Леонид Генрихович Зорин

Зеленые тетради. записные книжки 1950—1990-х

УДК 821.161.131

ББК 84(2Рос=Рус)644Зорин Л.Г.

З-86

Леонид Зорин

Зеленые тетради: записные книжки 1950—1990-х / Леонид Генрихович Зорин. – 2-е изд. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Критика и эссеистика»).

В книгу выдающегося драматурга и прозаика Леонида Зорина (1924–2020) вошли записи, охватывающие более чем полувековой период, начиная с 1950-х и по 1999 год. По словам автора, «Зеленые тетради» – это биография мысли: здесь собраны его размышления, наблюдения, юмористические пассажи и «словечки». Разбитые по десятилетиям, эти записи, в которые включены драматические вставки, представляют собой диалог Леонида Зорина с временем. Блестящий интеллект, независимость суждений, остроумие и эрудиция автора, внимательно вслушивающегося в разноголосицу эпохи, делают книгу не только уникальным комментарием к ней, но и литературным событием. Первое издание этой книги, выпущенной «Новым литературным обозрением» (1999), стало библиографической редкостью.

В оформлении обложки использована фотография Фёдора Савинцева.

ISBN 978-5-4448-2471-9

© Л. Зорин, наследники, 2024

© Ф. Савинцев, фото на обложке, 2016

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 1999; 2024

Сыну и другу – Андрею

Вместо введения

На протяжении десятилетий я регулярно вел дневники. Но – заполняя одновременно эти «Зеленые тетради» – основательные стопки бумаги, заключенные по моей просьбе в переплеты травянистого цвета. Если в дневниках я фиксировал то, что происходило за день, кого я увидел и услышал, то в «Тетрадях» записывал соображения, словечки, различные наблюдения, юмористические пассажи. Записи, – сделанные бескорыстно, вдруг оборачиваются заготовками. Что-то пошло в дальнейшем в дело, что-то, даст Бог, еще пригодится.

Помимо склонности к графоманству, возможно, тут был и страх перед временем, убывающим день за днем. Чудилось, что, когда я записываю, «вербализую» эти часы, я их спасаю от исчезновения. Конечно, читать потом дневники – занятие не для слабодушных. Сопоставляешь свои надежды с тем, что сбылось на самом деле, – почти непосильное испытание! С другой стороны – учишься трезвости.

Я был вознагражден за усердие – разумеется, без моей летописи я не смог бы осуществить главный замысел – написать «Авансцену», мемуарный роман, мою историю. Память наша несовершенна, избирательна, ей то и дело нужен толчок, чтоб она задышала.

Но и «Зеленые тетради», тоже по-своему дневники. Есть свой сюжет у биографии мысли. Ее эмоциональное происхождение отмечено многими ее служителями. Ницше сказал, что она – лишь тень ощущения, Вовенарг – что мысль зарождается в сердце.

Жизнь твоей мысли и есть твоя жизнь. Читая «Тетради» в их последовательности, это отчетливо понимаешь. Прежде всего, ты воскрешаешь свое душевное состояние. (Легко заметить, что многие записи, сделанные в пятидесятые годы, рождались под свежим впечатлением от правительственного разгрома пьесы «Гости», на длительный срок поставившего ее автора под прицельный огонь.) Направление твоих размышлений меняется меньше, чем их настроение. Тем более в первом своем приближении мысль, в сущности, лишь обещание мысли, ее предчувствие, первый вздох. Ее еще необходимо вывести на следующий виток спирали.

Когда я собирал эту книгу, меня смущали объем, хаотичность, разнокалиберность заметок. Но вышло так, что главной заботой стала для меня композиция. Было немалое искушение как-то организовать эти записи и расположить их по темам. В конце концов, я его преодолел – такое решение, вероятно, облегчило бы восприятие, однако дыхание стало б иным, рисунок превратился б в чертеж. В бессвязности есть некая правда. Не зря в наши утренние времена бессвязность бормотания Пифии (под действием сернистых паров) внушала особенное доверие. Впоследствии такое случалось и в философии, и в искусстве – возможно, и мне сегодня поможет ничем не стесненное движение книги. Я лишь разбил ее на десятилетия – нужны и верстовые столбы.

Точно так же внутри самих разделов необходимы свои привалы. Размышления порой слишком настойчиво втягивают в свое поле читателя. Очевидно возникает потребность в эмоциональной передышке. Я оставил в тексте такие вкрапления и озаглавил их «Интерлюдиями». Не очень-то точное словечко, однако другое на ум не приходит.

Была своя сложность и с теми записями, которые не слишком монтировались с общей тональностью этой книги. Пришлось их выделить в свой раздел – я окрестил его «Манежем». Что делать, натура драматурга должна была все-таки проявиться – в обилии голосов, диалогов, реплик и маленьких монологов. Само собою, они окрашены особым авторским отношением и полемически заострены. Но многое в самом деле услышано. Для этого гомона и понадобился некий специальный отсек в финале каждого десятилетия – своеобразный птичий базар, где все эти щелканья, клекоты, трели смогут свободно перекликаться, не ограниченные той последовательностью, которую предлагает пьеса. «Манеж» – название подходящее. В разноголосице характеров жизнь предстает нам как зрелище, как несмолкающий круговорот.

Встречаются и стихотворные записи. Это выглядит не вполне оправданным. Но я допускаю, что и они не случайно заняли свое место – в таком неожиданном обрамлении время иной раз выглядит выпуклей. Резонируя в стиховом пространстве, звук его слышится даже резче. То – в иронически приземленном, то – в драматическом регистре. Больше всего рифм в «Манеже», однако же и в основной текст они – неведомо как – просочились.

В «Зеленых тетрадях» почти неизбежны, почти закодированы повторы (в конце концов, они тоже рифмы), хотя я стремился их избежать – существуют навязчивые идеи. То сам невольно к ним возвращаешься, то сразу же радостно откликнешься, найдя нечто схожее и созвучное. Размышляя, постоянно отталкиваешься. От пережитого, от прочитанного, от увиденного и услышанного, от пропущенного сквозь твое естество. То идешь вперед, то уходишь в сторону, то оглядываешься на полузабытое. Сочинишь, разовьешь, поделишься тайной. Понимаешь, что собственное волнение может помешать объективности. Но что на этой земле объективно? Может быть, только музыка Баха – по утверждению Альберта Швейцера.

Мир и одаривает и воздействует – приключением, человеком, книгой. Читая, ты внедряешься в текст, вдумываешься, комментируешь. Чем значимей, чем важней для тебя зарница твоей ответной мысли – тем больше потребность ее удержать, а позже – возвратить обретенное. Любая книга тебя инспирирует. «Свеча возгорается от свечи», – сказал Потебня. Это бесспорно. Тем более для литературы.

Теперь я могу сказать, что чтение было одним из самых щедрых доставшихся от жизни даров – полки, заставленные томами и томиками, братски прижавшимися друг к другу, стали едва ли не главной частью моего повседневного пейзажа, умиротворяющей и вдохновительной.

Нодье говорил, что «библиотеки – это гарем для стариков». Ерунда. Сколько помню себя – читаю. Сейчас – даже значительно меньше. А в юности читал дни и ночи. Без разбора. Так же как и любил. Теперь, когда времени все меньше, приходится быть немного взыскательней. Грустно. Иной раз я бы не прочь прочесть какую-нибудь галиматью. Но надо уже беречь глаза.

Рано став членом Союза писателей (мне было всего семнадцать лет), я поздно сложился как литератор. Тут есть субъективная вина, есть не зависевшие от меня обстоятельства. Режим, при котором нам выпало жить, уже с малолетства вторгался в мой мир (так же как в мир моих сограждан). Он занял непомерное место и в работе – то я с ним спорил, то глупо пытался его улучшить, то с запальчивостью сводил с ним счеты, вместо того чтобы заниматься своим прямым писательским делом.

Легко заметить, что пятидесятые, шестидесятые, семидесятые представлены неизмеримо скупее, чем последующие десятилетия. То ли сперва я еще не привык к повседневному общению с мыслью, то ли уровень ее интенсивности был недостаточен – я полагаю, что неосознанно ее сдерживал, испытывал, как все соотечественники, опаску перед ее последствиями. И дело даже не только в угрозе, всегда исходившей от диктатуры, – не было настоящей готовности «дойти до сути», домыслить, додумать.

Конечно, «Зеленые тетради» будут продолжены, куда ж от них деться, но, видимо, надо передохнуть и разобраться в том, что записано. В молодости хочешь поспеть, в моем возрасте важнее успеть. Когда я задумался о публикации, я должен был провести черту меж теми записями, что сделаны, и теми, что еще будут сделаны. Мне жаль моих будущих заметок, обреченных остаться в очередных «Тетрадях», в могилах неизвестных солдат, но не успеешь остановиться, и время остановит тебя. Когда ты это делаешь сам, хоть сохраняешь иллюзию выбора. И пусть я признаю правоту тонкого замечания Манна «откладывать всегда хорошо», пусть неизменно им руководствовался, настал сезон, когда надо трезвее взвесить отпущенный тебе срок.

Поэтому напутствие сына «Больше откладывать нельзя» на сей раз прозвучало весомей, нежели пожелание классика.

Сыну я посвящаю книгу с благодарностью за многолетнюю дружбу.

Пятидесятые годы

Маленький человек: «Меня нельзя убивать!» Увы, доказано, что убивать его можно. Наверное, докажут и то, что нужно. Одно утешение: нельзя искоренить вовсе. (октябрь 1953 г.)

Как известно, автором проекта не только Спасской башни, но и ее знаменитых часов был шотландец Геллоуэй – механик и зодчий. Обидно для родины слонов.

Написать, написать о Петровском бульваре, где я ухитрился провести такую полнокровную молодость в такие жизнеопасные дни. (Комментарий, сделанный в 1990-х: «Покровские ворота» были написаны очень не скоро – двадцать лет спустя. Однако занятно, что так быстро, еще лишь в преддверии тридцатилетия, потянуло к воспоминаниям.)

1954. Право на гонение надо заслужить. Франс справедливо заметил, что «камнями бросают лишь в отягощенные плодами деревья».

L’education sentimentale. Страдание – мать народолюбия. Старая торная тропа интеллигентского «воспитания чувств».

Не уничтожишь в себе самосознание «рядового» – и не узнаешь, что есть жизнь. Дай бог, чтоб несчастными «Гостями» я обратил внимание на «хозяев».

О дурном художественном вкусе правителей можно писать, не уставая. Но не мешает иметь в виду, что это продуманная безвкусица.

Чем больше государственное сливается с иерархическим, тем меньше в нем остается творческого. Кому нужны генераторы идей? Требуются лишь исполнители.

Стоит истине победить, и она обнаруживает склонность ко лжи.

В творчестве может подвести умудренность и выручить – наивность. Начинаешь с жаром открывать открытое, и вдруг тебя выносит на необитаемый остров.

Люди стали говорить на особом языке – странная смесь газетного с необструганным. Слышишь клишированную фразу и рядом с ней – незаемное слово. Будто сигнал из древних времен, из доисторического периода.

Ночь из окна летящего поезда. В черной равнодушной пустыне рассыпана милостыня огоньков – богом забытый полустанок.

В галльской манере – прелесть необязательности. Читаешь у Дюамеля: «В молчании есть ядовитая доблесть опьянения». Неплохо. Однако можно и так: «В молчании есть ядовитое опьянение доблести». Щеголеватая вязь слов, свободная рокировка понятий. Глубокая убежденность в том, что литературу делают только стилисты.

Самое страшное сочетание – маленький человек и большой пост. Еще страшней – когда не бывает другого. Именно в нем – смысл системы.

Странную и печальную игру я выдумал: угадывать, как выглядели детьми помятые пожилые люди.

Уважаемое лицо Морковкина.

Писатель Бурлак-Молниеносный.

Решают не кадры, а отделы кадров.

Так она и не сумела понять, кем хочет быть для него – предметом роскоши или первой необходимости.

Вкус заменяет дар, а вкусы – убеждения. И насколько первые прочнее вторых!

Впечатление, что революционер по призванию подсознательно опасается полной победы революции. Его жизнь утрачивает смысл.

Любимое слово подонков – «нравственность».

Как весело, наверное, Эдмон Ростан встречал новый, 1898 год! Подумать, ему еще нет тридцати, всего три дня назад в Театре Порт Сен-Мартен состоялась премьера «Сирано де Бержерака». Все впереди, все так лучезарно! А были впереди лишь два десятилетия, отравленные болезнью и творческим закатом.

Настаивайте на своих недостатках и убедите, что это ваш стиль.

Не спешите считать мысль исчерпанной. Вскрывайте ее пласт за пластом. Геологи знают, сквозь сколько слоев нужно пройти, чтоб пробиться к девону.

Вы полагаете, ваша зрелость приходит тогда, когда откровения вдруг превращаются в трюизмы? Это всего только первый шаг. Важнейший вы делаете поздней, открывая в привычном нечто в нем спрятанное, ранее вами не обнаруженное. Это особенно проявляется, когда обращаешься к наследию давно прочитанного писателя. Творчество – это особый вид странного самовоспроизводства. Вы вчитываетесь в книгу покойника и видите: это – живой организм, подверженный закону развития. Уже завершенная работа как бы продолжает свой рост, соприкасаясь с иной эпохой. Время, похоже, не то привносит, не то сообщает новые качества, не говоря уж о новых смыслах. Не только эстетика – часть времени. Оно, в свою очередь, часть эстетики. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Много лет спустя дряхлеющий Шкловский сказал мне: «Я не умею создавать, но я умею находить».)

Чувствую – следовательно, существую. Иной раз мне кажется, все и вся сговорились, чтоб я уже ничего не чувствовал.

1955 г. Гуманитарная наука отнюдь не наука гуманизма. Во всяком случае, в нашу пору.

Задача любой администрации – утвердить и освятить положение вещей.

Всю свою жизнь несчастен тот, кто хочет каждодневного счастья. Но каждодневное несчастье делает твою жизнь бессмысленной.

Какая ледяная весна! Я – в этой подмосковной больнице. Отец – уже месяц, как зарыт в коричневой бакинской земле. Громадная страна между нами и лишь ночное черное небо сейчас и над ним и надо мной. (апрель 1955 г.)

Прощание – колыбель свободы. Но очень редко – для остающихся.

Писатели, собираясь вместе, дурно действуют друг на друга. И – чем выше число собравшихся, тем ниже уровень их общения.

Прокурорский пароксизм: ваши руки в крови до пят!

Его любовь была мягкой, вязкой, тягучей – подобие пластилина.

Простодушие как условие счастья. Если нет простодушия, любая удача тебя не спасет от меланхолии.

«Умею» – это лишь «знаю, как сделать». «Могу» означает «способен сделать». Разница, надо сказать, решающая.

Беда многих писателей в том, что их творчество становится аргументом в полемике – политической, нравственной, поколенческой. Понять же их истинное место можно будет только во время, свободное от идеологических войн. Бог весть, когда оно наступит, но тех, кого оно воскресит, будет немного, совсем немного.

Почти три тысячи языков, почти семь тысяч, считая с мертвыми. Сколько ж было сказано слов! Сколь мало тех, что имеют цену.

…И вот, разоруженный христианами и разгромленный варварами, ушел Рим с его наготой страсти и веселым распутством, с Катуллом и Лесбией. Уже не вакханки, а светлые девы – вдохновительницы поэтов. И вот, бескровная и бесплотная, любовь стала блекнуть и задыхаться от собственной девственной чистоты. И наконец, Донн взбунтовался: «Love’s not so pure and abstract as they use to say, which have no mistress but their Muse».

Народный артист – балетмейстер Захаров, величественный, монументальный мужчина, перед студенческими каникулами встречает студентика-казаха, робкого, маленького первокурсника. Задумчиво его оглядев, Захаров спрашивает: «Ты – казах?» – «Казах», – робко шелестит первокурсник, словно признаваясь в грехе. «Едешь домой?» – «Да… собираюсь». Захаров (торжественно и значительно): «Передавай привет народу».

В короткой реплике то преимущество, что можешь и не успеть сфальшивить.

Восхитительное общество, в котором сострадание называется абстрактным гуманизмом.

Похороны, панихида, поминки, девятины, сороковины – все это еще праздники горя. Дай бог вам выдержать будни горя, когда остаешься с ним наедине.

У взлетов души – земные причины. Ничто так надежно не приводит к терпимости, как тотальное разочарование.

Нет соблазна острее и сокрушительней, нежели соблазн бесконтрольности. Особенно неодолим он во власти.

Катастрофу надо еще заслужить.

«Молодые люди, мы, старики, знаем вас достаточно хорошо. Но когда появляется свежий поддержанный человек, ведите себя прилично».

Прочитав стихи Байрона «Кто входит гостем в дом тирана, Становится его рабом», Алексей Вульф в своих «Дневниках» меланхолично комментирует: «Это сказано в предостережение поэтам-лауреатам, которых Байрон очень не жалует». Предостережение, как видим мы, не сработало. Да и вся литература, даже если ее творили гении, никого не остерегла, не уберегла, не исправила. Воздействие слова измеряется той минутой, в которую ты его слышишь.

Владимир Саппак прочел мне стишки, которые ходят сейчас по Москве. Завершают их такие две строчки: «…И только зоринские «Гости», Как кости, тлеют на погосте». Поистине небольшая радость такою ценой попасть в фольклор.

Все, кто умер в моей палате, уходили на рассвете. Вчера еще делились надеждами, вчера еще готовились жить. Но все, что дарила им судьба, – еще одно свидание с солнцем. И вот он, последний восход и исход.

Смысл жизни ищут от страха смерти.

И у несчастий есть оправдание – они примиряют с неизбежным. (декабрь 1955 г.)

Надо сознаться, и у меня есть своя знаковая дата – 19 сентября. В сорок восьмом как раз в этот день (в дождливый вечер этого дня) я навсегда приехал в Москву. Никто не звал, и никто не ждал. До сей поры не могу понять, как я решился на этот прыжок.

Не пренебрегайте бездарной литературой. Она ярко отражает бездарную жизнь. (январь 1956 г.)

Истеблишмент – это форма сговора. Узаконенный заговор против населения.

Безмолвная магия аппарата. Коридоры, бесшумные ковры, мальчики среднего и почтенного возраста. Замысел Сталина был прост до гениальности – опереться на этих серых мышей и подкармливать их. Так была создана номенклатура, смекнувшая, что при другой системе серость не будет в такой цене.

Все хорошо в свое время на своем месте. Испытываешь страдание, встречая в тексте повторенное слово, но сколько бывает очарования в анафоре.

Уже не хаос, почти догадка, еще не формула – первый вздох мысли.

Сдержанность изложения воздействует лишь тогда, когда есть что сдерживать.

Похоже, что слово «разумеется» возникло так: собеседник кивал одобрительно, давая понять: «разум имеется». Потом два слова слились в одно.

Драматург Антонио Сильва был сожжен 19 октября 1739 года. В тот же вечер его пьеса (кажется, «Гибель Фаэтона») шла в театре. До подобной терпимости нам далеко. Даже если выругают в газете, и только, пьесу снимут и поминай как звали. Но все-таки не жгут на костре – бог с ней, с терпимостью инквизиции.

Старый ремесленник Иосиф Прут рассуждает о тайнах творчества. И ты, Прут?

Одна непосредственная девушка мне призналась: «Люблю Чайковского, а классическое не принимаю». Так вот вывела Петра Ильича эта пичужка из сонма классиков, можно сказать, ему повезло!

Был адски тощ, был прям на язык – этакая прямая кишка.

Интерлюдия

На исходе отрочества я захаживал на сборища бакинских поэтов (тогда я писал только стихи). Они собирались по вечерам, в одной из комнат газеты «Вышка». Я был непозволительно юн – больше присматривался и помалкивал. Поэты быстро обо мне забывали – они были заняты своими, весьма напряженными отношениями. Но один из них никогда не читал, подобно другим, своих творений. Щетинистый, вислощекий, всклокоченный, почти неподвижно сидел и слушал с полуопущенными веками. Веки были набрякшие, словно распухшие, казалось, что он устало дремлет. Но то было ложное впечатление. Нет-нет и он отпускал свою реплику. Произносил он ее очень вяло, что добавляло ей ядовитости.

Помню, как один стихотворец декламировал с лирическим жаром:

– Амур, Амур, суровая река, Твой сон хранит достоинство штыка.

Щетинистый человек спросил:

– Кто кого?

Поэт обиженно дернулся.

– Что значит – кто кого? Не пойму.

– И я не пойму. Кто кого хранит? Сон – достоинство или достоинство – сон?

Лирик настолько был растерян, что долго не мог продолжить чтение.

Другой поэт, маленький шатен с гордо посаженной головой, читал патетическое посвящение некоему политруку Клычкову. Стихи заканчивались на высокой ноте:

– И ты докажешь, если ты мне друг, На что способен красный политрук.

Чуть приподняв свои виевы веки, щетинистый слушатель коротко бросил:

– Самореклама.

Шатен зашелся:

– Как? Почему? Я себя рекламирую?

– А разве нет? «И ты докажешь, если ты мне друг». Цени, политруче. Это непросто, совсем непросто быть моим другом. Надо тянуться. Надо доказывать. А не докажешь – еще подумаю: держать тебя в друзьях или нет.

Шатен реагировал так неистово, что сердобольная поэтесса предложила ему стакан воды. Вечного критика все не терпели, мне даже казалось, что это чувство как-то сплачивает поэтов.

Однажды пришел седой человек, одет он был бедно, но очень опрятно, держался скованно, неуверенно, голос был глуховатый, невнятный. Мне тихо назвали его фамилию, объяснили, что он просидел два года, но вот выпущен, был, как видно, оболган.

Он тоже прочел свои стихи, и это были не просто созвучия. Двух строк хватило, чтоб это понять. Одно из них до сих пор вспоминаю. А называлось оно – «Ромашки». В нем возникало летнее поле под вольным небом и вольным ветром, ерошащим ладонью ромашки. Кончались стихи не то призывом, не то советом, не то мольбой:

– Носите, носите, носите, Носите ромашки в душе.

Поэты замялись. Небритый зоил встал, торжественно подошел к сильно смутившемуся чтецу и молча пожал, потряс его руку. Вслед за ним и остальные промямлили несколько одобрительных слов. Поэт окончательно растерялся и быстро ушел. А вскоре исчез. Говорили, что он куда-то уехал. Похоже, туда, где он уж провел недолгий по тому времени срок.

Старость. Первой капитулирует шевелюра, волосы никнут. Потом куда-то вдруг убегает, прячется верхняя губа. А там меняется и походка – осторожность, мелкий шажок, оглядка. И так же, неведомо куда, уходит крупный шаг твоей молодости, вся твоя творческая энергия. Закрома опустели, писать уж не о чем. Все это и мне предстоит.

Некогда Сатана состоял при Боге – ангелом для карательных операций. Это уж после он сумел сделать свою головокружительную карьеру – от чиновника по особым поручениям до вершителя судеб с другим знаком. Как видите, и здесь присутствовали варианты биографии – либо служба под щитом и сенью небесной канцелярии, либо триумф сепаратиста с полной сменой знамен и позиций. Как бы то ни было, сама возможность выбрать тот или иной вариант соблазнила смертных. Он подал пример.

«Ах, набрось потемнее накидку, кружева на головку надень». Тургеневский век! Не «сними», а «надень».

Весьма бурнопламенное собрание. Присутствует крупный функционер. Ораторы, как один, грохочут, аудитория негодует, упреки и аргументы вески, опровержения неопровержимы, кто-то бросает ему в лицо резкие и злые слова. Он бесстрастен. Не шевельнется и бровь. Лицо остается невозмутимым и точно намертво замуровано. Это и было лицо аппарата.

В пятидесятых годах все учились в вечерних университетах марксизма-ленинизма. Не исключая самых прославленных деятелей искусства и науки. Считалось, что и народный артист, руководитель известного театра Юрий Александрович Завадский проходит этот курс постижения марксистско-ленинского учения. Время от времени он появлялся в Центральном Доме работников искусств, где происходило приобщение к конечным выводам мудрости земной.

И вот настала пора экзаменов. Изрядно смущенный преподаватель решил не слишком уж донимать народного артиста Советского Союза, лауреата Сталинских премий, кавалера орденов, носителя регалий. Первый вопрос был не самым сложным.

– Не скажете ли, Юрий Александрович, когда состоялся Второй съезд партии?

Завадский слегка повел красивой, гордо посаженной головой, задумался, очень благожелательно посмотрел на экзаменатора и сказал:

– Так. Это я знаю. Перейдем к следующему вопросу.

Педагог залился густым румянцем и несмело прошелестел:

– Не назовете ли, Юрий Александрович, год, когда Владимир Ильич выступил с апрельскими тезисами?

Завадский задумался. Потом улыбнулся приветливо и чуть удивленно:

– И это знаю. Еще есть вопросы?

– Нет, нет, – заспешил экзаменатор. – Вполне достаточно. Благодарю вас.

Юрий Александрович получил свидетельство об успешном окончании вечернего университета. Впоследствии он замечал при случае:

– Учиться никогда не поздно.

Мало воспринимать и реагировать – надо свежо воспринимать и свежо реагировать. Так начинается художество.

Революционные вожди. Жертвы теории и палачи-практики одновременно.

Электричка отходит от Белорусского. Вот и станция «Театральная». Не сойти ли на станции «Театральная»? Очень заманчиво. Нет, не сойду. Однажды я это уже сделал.

Чехов был убежден, что драматург по призванию должен быть наделен долей пошлости. Замечание, сделанное в трудные дни его конфликта с публикой Александринки, бесспорно, имеет свои резоны, независимо от его раздражения.

В этом контексте речь идет об уступке не столько вкусу, сколько эмоциям аудитории, принятым правилам игры – страдание умеряешь сочувствием, зло – возмездием, страх – преодолением, горечь разлуки – победой любви. Успешный драматург остается в границах разумного мироустройства, но в них есть и пространство и место для пребывания таланта. В этом театре ни ужас, ни мука, ни отчаяние не посягают нарушить некий незыблемый закон. Аристотелевский катарсис из запредельности потрясения нас возвращает в пределы жизни – поэтому мы благодарно дивимся, с одной стороны, ее богатству, с другой – нашей собственной способности к соучастию и сопереживанию.

Тем не менее ни обида на зал, ни безусловный интерес к природе сценического успеха не помешали Антону Павловичу создать новаторскую драматургию, в которой отчетливо прослеживается связь с его прозой и с его перепиской. С последней, быть может, больше всего. Эта пронзительная эпистолярия, и проповедническая и исповедническая – оба начала сосуществуют на редкость естественно и органично – и подготовила, как мне кажется, перерастание чеховской реплики в прелестный «маленький монолог» – так окрестил я ее однажды.

Список действующих лиц: Дальнозоркий – сикофант.

Глухонемой – сплетник.

Писательская чета. Сильное впечатление производит супруга – тупость и чувственность изливались из глаз, губ, всех ее статей, всех дородных обильных телес. Рядом, поджав под скамейку ноги, сидел опрятный тощенький муж с тщательным боковым пробором на редковолосой головенке, сильно смахивавшей на луковицу.

Когда еще задумался Мирза Шафи: «Не приложу ума, что с миром стало. Благонадежных тьма, надежных мало».

Фадеев однажды усмехнулся: «Больше всего меня веселит, когда меня называют «трезвым реалистом». Имелись в виду фундаментальные запои. Добродетельный Маршак подтвердил, почти не скрывая восхищения: «Пить при вас водку, Саша, все равно, что при Паганини играть на скрипке». Смешная реплика Самуила Яковлевича должна бы вызвать ответный смешок или, по крайней мере, улыбку, но возникает, помимо воли, одна лишь горестная гримаса. Жизнь Фадеева была столь греховной, столь нечистой и вероломной, столь переполненной предательствами и ежедневными капитуляциями, что, если бы не последняя пуля, его патетическое пьянство осталось бы единственной краской, утепляющей Главного Писателя, без коей только бы и запомнился этот непроницаемый лед. (август 1956 г.)

Ницше говорил, что героизм – это добрая воля к абсолютной самопогибели; вполне гуманистический взгляд, не так уж далеко отстоящий от взгляда на этот предмет Беккариа. Пример незаслуженной репутации, заработанной бедным Фридрихом в процессе мучительных выяснений своих отношений с собственной личностью. Я уж не говорю о том, что его интеллектуальным наследием манипулировали негодяи. (Комментарий, сделанный в 1990-х: «Вспоминается болгарский сатирик: «Если мерзавцу по вкусу Бетховен, разве Бетховен в этом виновен?»)

Старая, всеми забытая дама, счастливая даже от стертого грошика притворного чужого внимания, бурно и жалко самоутверждается, старается «сохранить лицо»: «Могла бы замолвить за вас словечко этому монстру. Но нет… не стану. Еще зазнается. Много чести». Просто сердце щемит от жалости.

Интерлюдия

Драматург К. – полный, плотный, гололобый, с выпученными круглыми глазами. Переделывает вместе с двумя или тремя сподвижниками тексты старых оперетт. Простодушен, незлобив, приходится племянником артистке Малого театра Турчаниновой. Справедливо считает этот факт основным своим достоинством и то и дело напоминает о нем.

«Тетя – великая актриса, поэтому я и пришел в театр – уверен, тут сработали гены. Когда я изучаю жизнь, я мыслю сценическими образами. Недавно я ездил по Балтфлоту. Отличная поездка, отличные люди. Они, знаете, окрылили меня. Я очень быстро создал комедию. Музыку написал Терешин. Очень удачно, очень певуче. Довольно быстро пьесу поставил передвижной театр музыкальной комедии. И надо сказать, отлично поставил. Искренние, увлеченные люди, преданные своему делу – мой текст для них сразу же стал своим. Вообще говоря, эту комедию надо было сыграть в драматическом театре – она глубже, чем требуется оперетте, она проблемней, концептуальней. Но это уже другая епархия, нужно, стало быть, идти мне к чиновникам, чтобы ее рекомендовали. Согласитесь, в этом есть унизительное – художник не должен бить челом. Но, видимо, этого не избежать. Вот и Островский на это жаловался».

Даже Толстой с его бесстрашием не смог описать «арзамасскую ночь». В прошлом столетии был рубеж, перед которым перо останавливалось. В двадцатом перечитали Руссо и вспомнили: искренность – примета таланта. Однако откровенность не искренность. Искренность свободна от позы и, уж тем более, от расчета.

Критик (благодушно). Зачем так подробно, так обстоятельно? Пользуйтесь всегда синекдохой.

Покой неизменно эстетичен – как в жизни, так и в литературе.

Время – величина влиятельная. Террор Сталина дисциплинировал дух и заметно отрезвлял небожителей. Потусторонний Андрей Белый уж так был свободен в своем парении! Однако при всей своей астральности написал очень взвешенные мемуары – встал перед властью по стойке «смирно».

Уж этот пассионарный Брехт! «Для искусства «беспартийность» означает только принадлежность к правящей партии». Дай ему волю, он всех решительно заставил бы обличать, сокрушать, бороться, освобождать человечество. С каждым днем все больше я отдаляюсь от этих идейных гедонистов и сладострастных идеологов.

Маркс сказал, что «поэты нуждаются в большой ласке» и призвал пролетариев всех стран соединиться – построить общество, в котором, при случае, поэтов будут отстреливать. Гейне понял это мгновенно, но – по интеллигентской традиции – выразил готовность отдать страницы своих стихов под пакетики для обертки. Общепринятые правила хорошего тона подчиняют самые светлые головы.

Фразочка в духе литературных франтов: «На весь этот целокупный мир обрушился целодневный дождь».

Система выработала особый тип руководящего функционера. Считается, что все эти люди и день и ночь решают проблемы – экономики, обороны, промышленности, пропаганды – десятки разных проблем! Вздор. Все летит ко всем чертям. Проблема у них всегда одна – как-нибудь усидеть на месте. Ей они посвящают все силы, с утра до вечера, без выходных. Наоборот, по воскресеньям, выезжая компаниями на травку, встречаясь в баньках с себе подобными, намыливая бедра и ляжки, они делают главные шаги, запасаются связями и информацией. Боятся уезжать в отпуска, тут-то и могут выгнать в шею. Вот так и идет бессонная жизнь, в которой геракловыми усилиями решается эта всеобнимающая, эта Единственная Проблема.

Литераторская тяга к возвышенности: им мало того, что Парнас – гора, они и на нем возводят Олимп.

Незабываемый артист Николай Мариусович Радин начинал пить в полную силу на третий день своих возлияний. Однажды, в ночь на четвертое утро неутомимого застолья, он неожиданно громко вскрикнул, остановившимися глазами впился в испуганных собутыльников.

– Братцы, – крикнул он, – утром ко мне мать в гости придет. Слышите? Мать.

– Ну и что же? Придет и уйдет.

– Братцы, я вас Богом молю… Вы только молчите… дело нехитрое, молчите, и только, а я уж сам… Вы только молчите… Прошу вас… Можете вы для меня помолчать?

– Коля, ну что ты… Ну, помолчим. Эка трудность… Чего для друга не сделаешь…

– Ну, я вас прошу, я вас умоляю…

– Да что умолять-то? Сказал значит, все.

Но тем не менее несколько раз за эту ночь он нервно упрашивал:

– Ну, очень, ну, я вас очень прошу. Ну, помолчите вы ради Христа… Ради меня… Ну, помолчите… Всего и делов-то… Ну, если так надо…

– Да, Коля… да что с тобой… Да ради тебя… Да мы и не то… Не сомневайся.

– Братцы… дружочки… мама… Поймите.

– Да поняли. Чего ж не понять?

– Так поклянитесь.

– Коля, клянемся! Вот тебе крест! Ну, с Богом, поехали…

Все время Радин нервно прислушивался – идет ли? Вот наконец – шаги!

– Братцы! Она! Братцы, родные, я вас просил… Вы поклялись!

– Конечно. Клялись. Кто ж отрицает?

– Только молчите! И – все. Ни гугу!

Стук. В комнату входит очень опрятная, хрупкая, древняя старушка.

– Здравствуй, мамочка!

– Здравствуй, Коленька. Очень рада тебя увидеть. Да ты, мой друг, кажется, не один.

– Только что, мамочка, мы воротились с ночной репетиции. Вот и решили выпить по чашечке кофе. Устали.

– Рада, Коленька, видеть твоих товарищей. Очень устали?

– Устали, мамочка. Вот и решили – по чашечке кофе… В этом ведь, право, худого нет?

– Да, но уставшему человеку, может быть, и несколько вредно, несколько возбуждает нервы. Тебе бы не мешало соснуть.

– Так мы и сделаем… Всенепременно… мамочка, я так рад тебя видеть…

Артист Коновалов (лет через двадцать он прославится ролью Антона Ивановича в фильме «Антон Иванович сердится») внезапно бросился на колени, смачно причмокнул кончики пальцев и завопил простуженным басом:

– Мамуся!!

Радин – в полном отчаянье, горько, убито махнув рукой:

– Все пропало! К е…ной матери!

Заняв высокое положение, допущенный в круг вершителей судеб, он все улыбался, даже без повода – стало ясно, как неистребимо, как прочно он ощущает неполноценность.

Политику уподобляют шахматам. Но это весьма опасные шахматы с весьма своеобразными правилами. Можно увидеть занятную партию – фигуры играют игроками.

Эволюция образа любимой девушки в песне. Было: «Ты постой, постой, красавица моя, Дай мне наглядеться, радость, на тебя».

Стало: «Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет…»

В нашей исполинской империи вся метрополия с гулькин нос и называется – Старая площадь.

Характерные стихи Элизабет Дженнингс «Предостережение» в моем несовершенном переводе:

«Будь равнодушен к звонким фразам, Не дай им подписи своей. Пусть лозунг требует страстей —

К спокойствию взывает разум. За этой подписью – стремленье Не отвечать перед собой.

Ведь не разделишь ты с толпой Своей любви или смятенья». (Комментарий, сделанный в 1990-х: Занятно, что это «предостережение» было прочитано и переведено за несколько лет до потока писем, которые надлежало подписывать. Таким образом оно разделило судьбу остальных предостережений.)

Несчастный Эйзенштейн все объяснял, что «интерес к вопросам формы» не означает формализма, подобно тому как «человека, интересующегося проблемой сифилиса, не следует называть сифилитиком». Ничего он не объяснил, никто и не слушал его объяснений. Так и не оправдавшись, скончался.

Все же взбесившееся общество! Воспитание начиналось с детства, уже к юности человек готов для дурдома. «Политическая ошибка» – не существует ужасней клейма. Помню рыжего политрука Муратова, рассказывавшего о своих заботах. Куда ни ступи, не присмотришься загодя – и можешь запросто совершить поли-ти-чес-кую ошибку! На днях боец ему задал вопрос: «Что будет с нами, если вдруг товарищ Сталин умрет?» Эти слова своего подопечного он произнес свистящим шепотом, оглядываясь по сторонам. «Я ответил ему: товарищ Сталин жив и будет жить вечно. В тот же вечер я про этот вопрос доложил по начальству. Этого невыдержанного бойца судили, в трибунале дали ему восемь лет. И – с концами! Вот что такое политическая ошибка! Сейчас многие молодые бойцы пишут стихи. Это неплохо. Но – в стихах легко совершить политическую ошибку. Я их читаю, все время думаю: „А если здесь у них получилась политическая ошибка?”»

Я смотрел на него с тихим ужасом, понимая, что он далеко пойдет. Маленький, рыжий, конопатый, глаза пылают огнем безумия. Самое страшное – он был прав. В стихах и впрямь легко совершить политическую ошибку.

У торговцев рыбой слово «животрепещущая» имеет совсем другое значение, чем у ораторов и журналистов.

Смеялась загадочно, пела романсы, была знакома с каким-то актером, не женщина – мечта инженера.

Они сидели на подоконнике и молча смотрели в вышину. Над ними плыла ночная вселенная, осененная свечением звезд.

– Это она? – спросила женщина.

– Да, – ответил мужчина. – Это Земля. (декабрь 1957 г.)

Комедия из советской жизни, озаглавленная «Номерки». Все ее действие – в гардеробе. Люди, пришедшие в учреждение, сдают свою верхнюю одежду и получают номерки. Диалог дождевика с пальто, шубы – с овчинкой, не стоящей выделки. Вещи определяют людей, которые, в общем-то, номерки.

О, дивный язык профессионалов! Не устаешь им восхищаться. Однажды я стал невольным свидетелем беседы знаменитого клоуна (его называли «солнечным клоуном») с постоянным автором его реприз. Мастер манежа был недоволен: «Нет, малый, это не ливер. Надо иначе. Я канифолюсь, потом – сразу на фиц, вот тут и продажа. Будет полный ливеронс». Литератор веско кивает – все ясно. А я сижу за соседним столиком, сижу, точно якут в Индонезии – не понимаю ни единого слова.

Когда с человека совсем нечего взять, с него, как известно, берут пример. Но с человечества нельзя взять и примера.

Интерлюдия

В 1950-м году в Центральном театре Советской Армии ставили пьесу о мелиораторах. Драматург Барянов со сладким ужасом рассказывал мне о режиссере Канцеле: «Он прямо опасный вольнодумец, ходит по сцене и напевает: «жить невозможно без орошенья». Барянов не имел к этой пьесе никакого решительно отношения и дело не в самолюбии автора, которого шутка могла задеть. Но всюду тогда прорывали каналы, мелиорация была в моде – получалось, что Канцель сотрясает основы.

Проще всего объяснить подобное трусостью бедного драматурга. Если бы так! Анатолий Барянов был человеком безумной храбрости, равного ему я не видел, хотя знавал я не одного героя и среди них даже Покрышкина. Писавший о разведчиках пьесы, Барянов был сам разведчиком-асом, нелегалом, которому поручались почти невыполнимые миссии.

( Комментарий, сделанный в 1990-х: Всегда не устаешь удивляться несовпадению военной отваги и политического мужества. Но в анекдоте, мною рассказанном, не требовалось и подобия мужества. Жизнь в этом странном паноптикуме переворачивала мозги. Человек начинал походить на робота.

Поразительно, что при этом Барянов был несомненной индивидуальностью, своеобразнейшим экземпляром. Он чувствовал мой к нему интерес и иногда бывал откровенен. Частенько говорил о себе: «Я – человек казарменного воспитания». Всегда был готов к решительным действиям. За кордоном, на чужой территории, застрелил сбежавшего из Союза коллегу – выполнил боевое задание. Случалось ему, на всякий случай, избавляться от ненужных свидетелей. Однажды он с горечью мне сказал: «Рука, способная на такое, не напишет уже ничего высокого». О дамах говорил очень сдержанно, но порою бросал не без гусарства: «В мужчине женщина должна чувствовать острый запах судьбы». Сам он в личной жизни был неудачлив – из Германии под видом жены вывез молодую разведчицу, и этот фиктивный брак перерос мало-помалу в настоящий – юной немке некуда было деться. Но истинный союз не возник даже при схожести биографий – рядом жили два чужих существа.

В этом человеке без внешности (девять из десяти им встреченных на него бы не обратили внимания) тлела какая-то червоточина, размежевавшая его с сослуживцами, толкнувшая к письменному столу. Среди десятков картонных подделок из той же тематической рубрики пьесы Барянова выделялись – и ощущением достоверности, и необычной мужскою жесткостью, сквозила в них некая тайная боль. Жена его, как он мне сказал, «легче живет на этом свете», невзирая на свою чужеземность. Однажды он меня с ней познакомил – уютная пожилая немочка с круглым добродушным лицом, полненькая, с пышными формами, рассказывала о своих цветочках – благодаря ее стараниям в доме у них оранжерея, голос журчал, как ручеек. Впоследствии он обронил, что она даст ему сто очков вперед по беспощадности и по бесчувственности. В общем, таков и весь ее круг – когда друзья приходят к ней в гости, он никогда не остается. Странно, но ему тяжелы их разговоры, их стиль, их песни. В конце концов, он ушел из дома – и жил один, и пил в одиночестве. О смерти его соседи узнали случайно – уже на четвертый день.

В каком чаду я писал «Добряков»! Одиннадцать часов за столом – и так все шесть дней. Конечно, безумие, но какое счастливое и запредельное. Больше такого не испытать.

Драматург Ф. на съезде писателей. Президиум, «советуясь» с залом, решает кадровые проблемы.

– На пост председателя правления предлагаем товарища А.

Ф.: Отлично, превосходная мысль. Знаем его не первый год. Широкий и глубокий товарищ. Прекрасный писатель, общественный деятель.

– Его заместителями предлагаем товарищей Б., В. и Г.

Ф.: Что ж, лучшего и желать нельзя. Разумные, выдержанные, деловые.

– В ревизионную комиссию намечены товарищи – Д., Е. и Ж.

Ф.: Тоже бесспорное предложение. Все трое – очень надежные люди. Точный, безукоризненный выбор.

Это была не только истовость, даже не братание с властью и больше, чем очередная присяга, – некий вдохновенный оргазм. Меж тем не будь он так упоенно, так самозабвенно серьезен, Швейк позавидовал бы этому цирку.

– Мне не нужен порядочный человек, – сказала писательская дочь. – Мне нужен великосветский подонок, цинично относящийся к жизни.

Такое использование газетных клише тоже вполне в швейковском духе. Девушка была неглупа.

С древнейших времен до нынешних дней живем в рабовладельческом обществе.

Дама с трепещущим внутренним миром.

И Ходасевич, и Бабель, и Гроссман, и Мандельштам, и Пастернак, а эти несчастные семиты все чувствуют тайную вину за то, что смеют писать по-русски.

Он жил со своими чужими мыслями всю долгую деятельную жизнь.

Престарелый писатель со вздохом сообщает: «Пишу роман о нашей непутевой молодежи». Непутевая молодежь и не догадывается, что доживает последние спокойные дни.

Коридоры. Бесшумные ковры. Усредненные мальчики среднего возраста. Референты. Инструкторы. Консультанты. Темные люди из первых отделов. Черт бы их всех подрал. Ап-парат. (1958)

В этом безмолвном человеке была какая-то тревожная тайна. Только когда он раскрыл уста, все стало ясно – он был идиот.

Каков наш быт, таков наш Отелло: «Она меня за брюки полюбила».

Можно найти единомышленника, но не единочувственника.

Не убеждайте: бесполезно. Можно только уговорить.

В начале пятидесятых я был запальчив – и написал несчастных «Гостей». Теперь все чаще думаешь о том, как все завязывалось, все сильнее интерес к отрочеству, все гуще печаль. Хочется не напасть и все изменить, хочется отстоять свое и вместе с тем изменить себя. Вот и думаешь о «Друзьях и годах».

Правым быть невозможно. Дай бог быть правдивым.

Так хочется писать «Друзей», но как написать эту пьесу достойно? Неразрешимая задача – создать оптимистический реквием.

Интерлюдия (19 сентября 1958 г.)

Ах, мое бакинское детство! Студенты, домашние физкультурники, девушки с короткими стрижками, воскресные выезды на берег Каспия, вечерние танцы под патефон. Где они все? Разбрелись, разбежались – по нефтеперегонным заводам, архитектурным мастерским, по школам, районным поликлиникам, по градам и весям, кто был убит, кто навсегда исчез в лагерях, кто, как это ни странно, выжил. В первые весенние дни словно выползают на солнышко притихшие измятые люди. Десять лет я живу в Москве. Десять лет она меня завоевывает.

Интеллектуальную собственность писателя Н. составляли жалобы и заявления.

Кинодокументы двадцатилетней давности. Улыбчивый Сталин на трибуне поглаживает свой подбородок. Люди в зале исходят от обожания, от поклонения, от восторга. Топочут ногами, визжат, беснуются, вопят, выпрашивая себе смерть.

Нет, нипочем мне не позабыть эти рассветы в больничных палатах, эту предсмертную тоску.

Хорошо быть сапожником, сидеть в своем закутке, поколачивать молотком по гвоздочкам, дышать запахом кожи, пить водку, не читать ни газет, ни толстых журналов. Если, в отличие от одного коллеги, к тому же не произвести на свет талантливого Сосо Джугашвили, можно считать, что не принял участия в сем историческом процессе. Ты – сам по себе, а он – сам по себе, гремя железом и харкая кровью, проходит где-то в другом измерении.

Из многочисленных рассказов о некрасовских штудиях Чуковского, бесспорно, привлекают внимание самобытные речи Корнея Ивановича, в высшей степени эмоциональные, которые без особых усилий можно свести в такой монолог:

«И вот наступают дни Некрасова, и я хожу, хожу по школам, вхожу в классы, сидят за партами милые чудные малыши, уткнули свои кулачки в щечки, смотрят сияющими глазенками, потом, послушав меня, задумываются, сидят, притихшие, озабоченные, тронула их судьба поэта. А у столов стоят учительницы, молодые, бодрые, кровь с молоком. Казалось бы, что им судьба Некрасова? И время другое, и строй другой, свои дела, интересы, задачи. Но нет, нет, вон одна пригорюнилась, вон закручинилась другая, вот третья ладошкой смахнула слезу – нет, вижу, им дорог, дорог Некрасов. Да вот я и сам, хотя уж немолод, да что там – немолод, попросту стар, а вот, однако ж, не сдался годам, не полеживаю на своем диванчике, мол, все трын-трава, моя хата с краю… Нет! Все хожу, хожу по школам, бросаю доброе семя в почву и сколько хватит сил говорю об этом печальнике горя народного, этом высоком израненном сердце, этой святой страдальческой тени. И так светло, так светло на душе…

Но, конечно, что там скрывать, иногда, вдруг – и уколет недоумение: а почему я хожу по школам, зачем пытаюсь что-то внушить этим малолетним дебилам, недоноскам, потенциальным бандитам, что такое Некрасов? Очень им надо! Сидят, глядят тупыми гляделками и думают сейчас об одном, как бы стрельнуть в меня из рогатки. Рядом стоят их педагогини, злые, насупленные, все векши, ни одной не касалась рука человека, пахнут мочою и нафталином, много им дела до Некрасова, они уж за то его ненавидят, что он был в штанах, значит, классовый враг! И сам я тоже хорош, прохиндей, скоро пора протягивать ноги, восемь десятков – лежи на печи, старость должна быть благообразна! Так нет же, все бегаю, бегаю, бегаю, этакий мышиный жеребчик, жалкий хлопочущий старичишка, и все говорю, говорю, говорю об этом картежнике, об этом шулере, да! в карты играл нечисто! Нечисто! Присваивал чужие доходы, обманывал женщин, подло обманывал, лежал себе на медвежьей шкуре и фарисейски вопрошал: кому на Руси жить хорошо? Как будто кто-нибудь сомневался, что только ему одному-единственному и впрямь на Руси жить хорошо. Все это знали, что уж тут спрашивать?..

Ах, мерзко! Но взглянешь в глаза детей, чистые, светлые, как озера, и так становится хорошо…»

Далее все идет, как в начале, так сказать, по второму кругу.

Поэт Иван Марьин, автор сборника стихов «За все в ответе» и критик Семен Чекан, автор сборника статей «Да, ортодоксы!».

Едва взлетишь мыслью, упрешься в цензуру. Привстанешь с колен, упрешься в цензуру. Поднимешь голову, упрешься в цензуру. Лихтенберг заметил, что книга, которую следовало бы запретить самой первой, – это каталог запрещенных книг.

Однако и цензура, случается, способствует произрастанию семени. И у запрета, сколь это ни странно, есть эстетическое назначение – он силой уводит от публицистики. И все же вся радость такого открытия меркнет при мысли, что его навязали. Позвольте вступить на путь художества без ваших постоянных толчков.

Аргументация недоумков: «Интеллектуальная сытость не лучше душевной». Лучше, судари мои, лучше. Успокойтесь и насыщайтесь.

Больше всего Михаил Михайлович Зощенко ценил наблюдение одного англичанина: «Смысл жизни не в том, чтобы удовлетворять желания, а в том, чтобы их иметь». Эта антибуддистская мудрость так характерна для него! До конца своих многотрудных дней, растоптанный паровым катком Системы, полувменяемый, безнадежно больной, он все еще желал справедливости.

Лучшая дефиниция Немировича-Данченко: «неожиданная правда». Вот именно. И в себя достаточно заглянуть, чтобы застыть перед тем, что откроешь. Пройдите школу самопознания, это позволит вам безбоязненно разворошить чужой характер. Где не увидите – догадаетесь. И – когда догадка шокирует, не торопитесь ее отвергнуть – скорей всего, вы на верном пути. Но «неожиданная правда» относится не только к характеру, не только к пейзажу, среде, состоянию. Равным образом – и к их воплощению. Постигнутое должно быть выражено с необычной степенью убедительности – привычные ходы тут не помогут. Не делайте лишь нестандартность решения приемом – он будет быстро разгадан. Исчезнет все обаянье отваги.

В наше время сказать о человеке, что он нормален, – значит сделать ему комплимент. А уж сказать, что он порядочен – уподобить его герою.

Как молодость становится старостью, так и авангард – арьергардом. Беда его в том, что он обязан не выразить, не передать, не приобщить, не просветить, а удивить. А чем мы старше, тем скупее дивимся.

Чем крепче у писателя локти, тем слабее пальцы, что держат перо.

Если не стану писать прозу – грош цена и мне, и всем моим пьесам.

Девиз литератора: Readiness is all.

Нельзя преследовать писателей За то, что бешенство веков Из старых мальчиков-мечтателей Не в силах сделать стариков. Чей грех, что спины их не клонятся, Глаза, как в юности, остры? Чей грех, что, мучаясь бессонницей, Ночами жгут они костры?

Конец моим черным пятидесятым. Они и дубили меня, и тесали, со сладострастьем купали в помоях, заставили половину всей крови выхаркнуть из дырявых легких, лишили меня отца и Лобанова, и все-таки до конца не убили – как видно, решили, что дело сделано. Спасибо вам за вашу науку, но отложим разговор по душам.

Манеж

Инспектор. Счастлив, счастлив всех вас приветствовать. И вас, умудренных жизненным опытом, и вас, впервые пришедших в цирк. Все мы, и зрители, и артисты, самых разнообразных жанров. Пусть музыка играет нам весело и не останавливается манеж…

Блондинка. У меня какой-то особый дар слова. Меня зовут на все вечера.

Стилист. Если есть слово «лизоблюд» и если есть слово «блюдолиз» – это не прихоть языка. Меж ними обязано быть различие.

Тминов (долговяз, плечист, маленькая голова, тенор). Сундуков, третий день я с утра сам не свой.

Сундуков (коротышка, взрывчат, голос хриплый, прокуренный). Перестаньте, Тминов. Что за претензии…

Тминов. Но она ворвалась в мою жизнь, как комета.

Сундуков. Эка невидаль. Что такое комета? Только застывший аммиак.

Ветеран. Похожу, погляжу, да и напишу мемуары. Но уж всю правду. Всю до конца.

Дама с внутренним миром. Да, я несколько заболела вами. Но все это ничего не значит.

Совратитель. Я зол, я нагл, пожалуй, жесток. Зато я правдив. Это немало.

Патетический поэт. Душою, мыслями, словами, Сограждане, хочу быть с вами.

Оратор. Невозможно оставаться спокойным, когда так открыто посягают на суверенность свободолюбивых народов.

Хлебосол. Искусство вечно, но жизнь коротка. Друзья мои, берегите здоровье.

Фальцет. «Кто последний?» Но это же так очевидно!

Куртуазный поэт. Такая вся смуглая, арамейская… Как ваше имя? Признайтесь мне.

Брюнетка. Не надо вам знать его. Руфь – мое имя.

Дама с внутренним миром. Не кажется ли вам, что Шопена следует исполнять мужественней?

Евдоким (поэт-иронист, плотен и плотояден). Подмосковная природа. Деревянные дворцы. Чистокровная порода, Преуспевшие творцы.

Хлебосол. Какое счастье – жить в свое время!

Поэт из андерграунда. Скажу вам как маргинал маргиналу…

Фальцет. А я маргинал?

Поэт из андерграунда. Посмотрите в зеркало.

Блондинка. Где я, у хозяев нет забот. Что-то врожденное, не иначе. Я дитя коммунальной квартиры.

Дама аристократического происхождения. Просто не знаю, что и сказать. Властитель дум и такой мизерабль.

Совратитель. Я вероломен, пожалуй, циничен, но искренен, простодушен, доверчив. Меня можно взять голыми руками.

Непримиримая женщина. Окаянный. Проклятый человек…

Куртуазный поэт. О, Руфь моя, жена моя…

Стилист. Каждое слово имеет место. Место еще важнее слова.

Задумчивый человек (озабоченно). Итак, ты жил тогда в Одессе.

Фальцет. Сжальтесь!

Патетический поэт. И одна лишь мне награда – Незапятнанная честь. Партия сказала: Надо! И поэт ответил: Есть!

Шестидесятые годы

(Январь 1960 г.) Как хочется написать о тотальном одиночестве знаменитого старца! Мудрость не приносит смирения, все те же неутоленные страсти, та же потребность постичь загадку. (Комментарий, сделанный в 1990-х: «Коронация» написана спустя восемь лет.)

Варвары разбили Кая. Он укрывается у изгнанного им сатирика. Собирает войско, разбивает варваров. Но сатирик, давший ему приют, так и не смог стать фаворитом. Он пишет очередную сатиру, и Кай вновь отправляет его в изгнание. («Кай, ты поступаешь, как варвар».) Зато изменивший одописец Сервилий вновь приближен, снова обласкан. («Понимаешь, его измена была доказательством благонамеренности. Власть перешла в другие руки, а он служит власти – что ж было делать? Его предательство – залог его верности мне. Разумеется, покуда я цезарь».)

(Комментарий, сделанный в 1990-х: «Запись 1962-го (январь). «Римская комедия» написана через два с половиной года».)

1962 г. Серафим пишет письмо неведомой даме. Действительность под его пером преображается чудодейственно. Появляются и «добрый старик», и «бедная девушка», и «честное сердце», и «верный пес» – все не просто выдумано, а прямо противоположно тому, что есть и творится на самом деле. (Комментарий, сделанный в 1990-х: «Этот замысел тоже реализован. «Серафим» написан в 1965-м».)

Жертвуя ради людей человеком, не задумываются, чего он стоит и стоят ли люди этой жертвы.

Нынче вспомнил политрука Муратова с его истерической боязнью совершить политическую ошибку и – по странной ассоциации – юбилейный вечер Михаила Светлова. Председательствовал Ярослав Смеляков, худой, с лицом, словно изглоданным, с темными, острыми глазами, жутко мерцавшими в глубоких впадинах, трижды сидевший в лагерях, весь исполосованный жизнью. «Мы чествуем сегодня, – надсадно кричит он в виновато притихший зал, – поэта, ни раза, ни единого раза, не совершившего ошибки!»

В самом деле он был похож на Муратова – такой же тощий, такой же истовый, с таким же полубезумным взглядом.

Печальный, на сей раз не улыбающийся, не разжимающий уст Светлов, Шолом-Алейхем Союза советских писателей, безмолвно слушает эту речь. Невесело оказаться поэтом, за всю свою жизнь не совершившим ни единой, ни е-ди-ной ошибки.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Он был негромок и привлекателен. Всегдашней снисходительностью и доброжелательностью он как бы умело самортизировал свою недюжинную наблюдательность. Можно сказать, нашел нишу. Глаза лучились веселой печалью (сочетание в этом случае точное). В ту пору его жена Радам еще не ушла от него к Понтекорво (итальянскому физику, оказавшемуся в Москве по зову сердца и наших спецслужб). Однажды Светлова кто-то спросил: «Скажите, кто этот человек, беседующий с вашей женой?» Светлов сказал: «Понтекорво, физик. Он за нею ухаживает. И небезуспешно».

Да, он выгородил свое местечко – скупой лирический вздох режима, ностальгирующего о комсомольской юности. Его элегическая игра в умудренность, его всеприемлющее обаяние заставили даже закрыть глаза на его семитское происхождение. Оно стало сразу и содержательным и формообразующим качеством – Шолом-Алейхем, удостоенный Ленинской премии. Творчество его, видно, забудется, но личность и стиль, возможно, и вспомнятся.)

Наблюдая победу трагикомедии как жанра, востребованного эпохой, то и дело вспоминаю историю деловитого шоферюги Виктора, которую он мне рассказал. Не бабник, никогда им и не был. Но нужна была комната, свой потолок, общаги совсем его доконали. И главное, не будь холостым, комнату он мог получить – очень уж все удачно сошлось, ведомственный домина достраивался и был почти готов к заселению. Надо было скорее жениться. Но все кандидатки, увы, отпали по независящим причинам. Виктор взял отпуск, рванул в деревню – сроки отчаянно поджимали. Там вызвал он девичий переполох, ибо, страхуясь от неудачи, закидывал в разных местах свой крючок, не обходя ни одной вниманием. При этом ввиду нехватки времени с ходу форсировал события. Эта беспроигрышная стратегия не привела, однако, к успеху – местные парни его изметелили, да так, что он уже отходил. Полумертвый, был доставлен в больницу и здесь познакомился с медсестрой. Исцелился он быстро, нельзя было нежиться, можно было опоздать к заселению – мысль эта помогла организму. Когда он выписался, они зарегистрировались. И действие понеслось к хэппи-энду. Ему был выдан ордер на комнату. В ней он и зажил вместе с женой, с трудом привыкая к своей удаче. Что было основой его ликования – жилплощадь или семейная жизнь – мне не до конца прояснилось. Но, в сущности, это не так уж важно – я видел счастливого человека.

И сразу же понял: в моих руках трагикомический сюжет, настолько объемный, что он вмещает и любовную и социальную жизнь этих непостижимых лет. Все есть в нем – и наш повседневный быт, и мечта, граничащая со страстью, и новый герой, который готов на авантюру и на смерть, и любовь, и рифмующаяся с ней кровь и, наконец, счастливый конец, вознаграждающий за испытания.

Вот он, наш сегодняшний жанр, когда после тотальной войны, после безжалостного террора, после всего, что мы с вами пережили (многое переживаем и ныне – бедность, бездомность, зависимость, тупость, тусклую казенную жизнь), – нам нужно спастись и закрыться иронией.

Несчастные люди устали страдать, созрели для того, чтоб смеяться над самой драматической темой, над самым трагическим поворотом – будь то война, будь то разлука, будь то даже последний час. (Комментарий, сделанный в 1990-х: До сих пор не могу я себе простить, что так и не написал этой пьесы.)

Идеальную систему движения определяет закон приращения – маршрут включает в себя пройденный путь. Тем не менее главная часть человечества (и тут мы находимся в первых рядах) развивается по более соблазнительной версии – по закону опровержения. Любой предыдущий шаг нам в тягость. Не поднимаемся по ступеням, а радостно совершаем скачок. По обыкновению, в пропасть. Так распадается связь времен.

«Распалась связь времен…» Вечный вздох. Но в дело вступает закон ностальгии, и после очередного падения, смутно себе представляя будущее, мы вновь оглядываемся назад. Но реанимация на обломках происходит по привычной нам схеме, отрицающей созидательный выбор. Реанимация, заряженная разрушительной энергетикой: не изживаем ни фарисейства, ни постоянной потребности в идолах, ни исторической беспощадности – именно эти достойные качества приумножаем с особым рвением.

Еще о двух великих писателях (кроме Александра Сергеевича и Алексея Константиновича) безумно хочется написать. Стоит только вообразить, что вспомнил первый из них, умирая. Стоит лишь перелистать эту жизнь – неожиданный триумф «Бедных людей», Семеновский плац, эшафот, каторгу, отвесный путь от бездны к вершине. И унизительная зависимость от Аполлинарии Сусловой, от рулетки, от падучей, от бедности и зависимость от своей творческой силы. Победоносцев, колючая слава и, наконец, знаменитая речь на пушкинских празднествах, волей судьбы ставшая его завещанием, – в ней он хотел, возможно, насильственно привить к нашей почве, к ее ущемленности, к ее исторической обиде крепкий росток всемирной отзывчивости. Выдать желаемое за действительное, гипнотически уговорить Россию в том, что она готова упасть в распахнутые объятия мира – благая мечта миссионера. Нужды нет, что желания пасть в объятия не было, равно как желания принять в объятия блудную дочь.

Когда думаю о Михаиле Михайловиче, его судьба мне представляется будничней, ближе и постижимей, а оттого она больше воздействует – ком в горле, хочется разреветься.

Дело, естественно, в том, что Зощенко еще не успел стать безраздельной, полной собственностью госпожи Истории. Даже для моего поколения (не говоря уж о тех, кто старше) он еще свой, он еще наш. Для читателя двадцать первого века его биография, наверняка, будет не менее яркой и страстной, чем биография Достоевского. Первая мировая война, Георгиевский крест за отвагу, контузия, отравление газами, революция, морок войны гражданской, странствия по взбаламученной родине, голод в Питере, «Серапионовы братья». А дальше – открытие материка, того рядового человека, который выбран для экспериментов, открытие той статистической массы, той самой части нашей породы, столь точно названной населением, открытие ее языка. Известность, не знавшая себе равных, женские страсти, неврастения, вторая война, его обошедшая и пощадившая лишь для того, чтобы он попал по злобному сталинскому велению в хрустящие жернова державы.

Мука была еще и в том, что в его многолетнем изничтожении не было даже и масштаба, который присутствовал, например, в трагедии Осипа Мандельштама. Все расползлось в грязной возне, в тусклом булыжном канцелярите постановлений и резолюций, в сборищах членов Союза писателей, в жалком предательстве коллег, в бездарной повседневной лузге.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Я написал «Медную бабушку» – драму, посвященную Пушкину, и «Графа Алексея Константиновича» – об А.К. Толстом. О Достоевском и Зощенко – не написал. Что до первого, то это понятно – интерес к нему все же был головной, романа (по составу крови), надо признаться, не завязалось. Очень редко к нему обращался, перечитывать книги его не тянуло, хотя вполне сознавал их магию, их завораживающую напряженность. Много ближе он оказался в сатирической своей ипостаси – «Скверный анекдот» полюбил я отчаянно, заразил им Алова и Наумова, писал сценарий, в итоге они поставили лучшую из своих картин, фильм, конгениальный первоисточнику. Но великие романы Ф.М., сделавшие его Достоевским, не овладели моим существом. Исступленность, на сей раз не преображенная сатирическим зрением, отпугивала, в ней отчего-то мне все представала его физическая эпилепсия, язык казался неестественно вздыбленным, величие замысла было столь очевидно, что ослабляло его воздействие. Восприятие это интимно личностное, но для того, чтоб писать о великих, жизненно необходимо почувствовать, если так можно сказать, «звено родственности», чтобы за него ухватиться. Тогда и возникнет сердечная дрожь, рождающая братство с героем, которого пробуешь воскресить. Возможно, эта лестная общность – плод твоего воображения, пусть так, без нее работать бессмысленно. Но – Зощенко, Зощенко! Так он был близок. Своею тоской, своей меланхолией, невосприимчивостью к успехам (воистину – не в коня корм!), своей неизбывной неутоленностью, одиночеством, попыткой спастись призванным на подмогу юмором, попыткой более чем безнадежной. Еще никогда обостренный взгляд, способность увидеть смешную суть своего исторического окружения не дарили равновесием духа. Мало кого я так страстно любил, не только читательски – человечески. Казалось, вот-вот примусь за дело, однако этого не случилось. Чем объяснить? Либо тем, что история еще не успела отдалиться на необходимое расстояние, либо тем, что любовь была слишком нервной.)

Вспомнил пьесу, которую написал больше чем двадцать лет назад, названную «Оливковой ветвью». Франция, молодой человек, завоевывающий Париж, Наполеон и Талейран, интригующий с благородной целью – подписать Люневилльский мир. Все же история обладает счастливой способностью (и возможностью) представить кровавую эпоху декоративной и живописной. Поэты могут на это сказать, что ностальгия всегда избирательна, гуманисты – что примирение с прошлым разумней, чем его отрицание. Дело в готовности к забвению, в нашем спасительном эгоизме. Стоит отдалиться от времени на безопасное расстояние, и мы предпочтем эффектный плащ грязной сути, которую он прикрывает. Тут и выходят на авансцену драматурги с их тягой к пошлости, которую разглядел в них Чехов.

Чернышевский – из «священных коров», идеологи в постоянной растерянности. Невзирая на ленинское забрало (слова вождя о «любви тоскующей») не знают, что делать с определением Чернышевского соотечественников как «нации рабов». В самом деле, какая «тоскующая любовь», какая «взыскующая любовь»? Да тут клевета космополита! При этом сталинские «винтики» были встречены благоговейно-молитвенно, хотя «винтики» – это те же рабы. Все же пришлось «понять» Чернышевского и попытаться его слова как-то включить в свой арсенал. Ибо важно не то, что сказано, важно лишь то, кем это сказано. И все-таки что же с ним приключилось, когда он выдохнул эти слова, обессмысливающие его жизненный выбор? Озарение? Догадка? Признание? Или отчаяние безнадежности?

Ночью поэту пришли на ум стихи о его Прекрасной Даме. Он уже хотел записать эти лирические строфы, благо рядом на стуле лежал карандаш. Не было только листка бумаги. Правда, там было и направление на общий анализ мочи, но поэт не смог заставить себя писать на этом вульгарном документе. Потеря лица, стиля, кощунство! Утром стихи так и не вспомнились. Так бесславно погиб шедевр.

Лет двадцать пять тому назад, а может быть, и того больше, администрация актерского Дома в благословенном Комарове, что в сорока минутах езды от славного города Ленинграда, урожденного Санкт-Петербурга, затеяла Клуб интересных встреч. По замыслу оной администрации было положено приглашать разных прославившихся господ и этим украсить актерский досуг.

Для открытия клуба обратились к знаменитому композитору-песеннику. Помимо дани понятного уважения автору превосходных песен, вошедших в повседневность сограждан, тут был и некоторый расчет – композитор и сам жил в Комарове, от дачи его до актерской здравницы было просто рукой подать. Путь наименьшего сопротивления, бесспорно, просматривался в этом выборе, но кандидатура была поддержана – Василий Павлович был у всех на устах.

Однако кому же вести этот вечер? Тут не могло быть ни колебаний, ни сомнений, ибо в Доме жила Елизавета Ивановна Тиме. Народная артистка республики, жена академика Качалова, дочь николаевского генерала, в молодости предмет воздыханий Александра Федоровича Керенского – чистопородная петербуржка.

Когда делегация к ней обратилась с просьбой представить высокого гостя, Тиме пришла в большое волнение.

– Нет, нет, – воскликнула она, протестуя, – слишком ответственно, я на отдыхе. Это потребует напряжения всех моих сил… Нет, невозможно!

– Но, Боже мой, Елизавета Ивановна, кто, если не вы? Нет, только вы! Да и какое тут затруднение – просто представите композитора.

– Ах, Господи, все со мной можно сделать. Характер – воск, всегда для общественности готова, рассудку вопреки, не пожалеть себя хоть немножко. Ну, хорошо, ах, какие вы все же, но я-то, я-то… как легкомысленно! И все потому, что так нужно актерству.

– Ну вот и славно. Вы – наше солнышко.

Утром торжественного дня Тиме отправилась в Петербург к своей парикмахерше Луизе, которая сделала ей прическу, вернулась она с любимым платьем, платье отгладили, она тихо постанывала: «Будьте осторожны, гюпюр…»

В три часа она легла отдыхать, прося не тревожить ее до вечера, при этом бормотала чуть слышно: «Нелепый, невозможный характер… все – для общественности, ничего для себя…»

К восьми часам зал стал заполняться. В актерской среде всегда соблюдается, как ни в какой другой, иерархия: в первых рядах вальяжно сидели народные артисты Союза, поглаживая свои животики, чуть дальше – народные артисты республик, еще дальше – заслуженные и просто артисты, а в задних рядах теснились те, кто пребывал на договорах и вообще неизвестные люди. На сцену вышла встреченная плесканием рук Елизавета Ивановна Тиме – она была в гипюровом платье, в новой, весьма эффектной прическе. Почти благосклонно улыбаясь рукоплескавшим своим коллегам, величественно уселась за столик. Не было только героя встречи.

Василий Павлович имел обычай, которому неуклонно следовал, – каждый день в восемь вечера шел на станцию и там принимал свои триста грамм. Этот режим был освящен прочной традицией, и он, естественно, не видел причины его нарушить и в день открытия Клуба интересных встреч. Итак, в восемь часов он был, как всегда, в уютном пристанционном буфете, где в обществе двух весьма обаятельных, хотя и незнакомых людей, вкусил свою неизменную порцию.

Таким образом, отнюдь не в восемь часов, а с опозданием на три четверти часа Василий Павлович появился в зале. Директор был на пределе паники, Тиме нервно мяла батист в длинных аристократических пальцах, горько шепча: «Вот так всегда… исключительно по собственной слабости и неумению отказать…» Можно только себе представить, с какою радостью и облегчением встречен был долгожданный гость, взошедший по ступенькам на сцену.

Василий Павлович был хоть куда, держался уверенно и бодро, был, правда, несколько красен лицом, заметно побагровел затылок. Он сел рядом с Тиме и, чуть насупясь, стал смотреть на притихший зал, на народных-Союза и народных-республик, на заслуженных и просто артистов.

Тиме встала и мягко заговорила:

– Нет достаточно слов, чтоб воздать хвалу нашей разумной администрации, учредившей Клуб интересных встреч. Не секрет, что наша актерская жизнь протекает в стенах любимых театров и поэтому нам часто приходится вариться в собственном соку. В мучительном повседневном труде, ушедшие в творческий процесс с головой, мы порою обкрадываем себя, лишаясь общества значительных личностей, составляющих цвет и славу времени. И когда перед нами встал вопрос, кто же будет первым в ряду тех титанов, с которыми нам предстоит увидеться, здесь сразу же явился ответ: естественно, наш Василий Павлович! Само собой, он, и только он!

Василий Павлович! Мы пригласили вас не только как нашего выдающегося, а вернее, великого композитора, – не сомневаюсь, что потомки именно так вас и назовут, – не только как вдохновенного автора незабываемых мелодий, которые у всех на слуху. Вы не только певучий голос эпохи – вас призывая, мы звали сюда совесть отечественной интеллигенции, мощный сверкающий интеллект, не побоюсь этого слова – вы рафинированнейший художник, славящийся своей эрудицией, энциклопедическими познаниями. Что ж удивительного, что нам мечтается хоть слегка, хоть несколько причаститься к бессонной работе вашего духа – поведайте нам, Василий Павлович, все, что вы сочтете возможным, а мы в молитвенной тишине будем благоговейно внимать вам.

Елизавета Ивановна села под шумные аплодисменты. Василий Павлович привстал, аплодисменты еще больше усилились. Он подошел к краю эстрады. Все примолкли. Василий Павлович молча и грозно смотрел на зал.

Так в почтительной тишине прошли две или три минуты. Потом далеко, в глубине зала, раздался отчетливый смех договорников. Он оказался заразительным – весело смеялись артисты, им сдержанно вторили заслуженные, негромко посмеивались, покачивая сереброволосыми головами, народные артисты республик, а в первых рядах многозначительно чуть слышно похрюкивали и улыбались народные артисты Союза.

Василий Павлович сделал шаг вперед. Лик его стал еще более красен. Наконец он решительно произнес:

– Я вас сейчас всех обоссу!

Дамы взвизгнули. Тиме упала в обморок. Клуб интересных встреч закрылся. Как выяснилось потом – навсегда.

Все уже было! Ах, все уже было! В 1819-м в Петербурге состоялась премьера комедии Загоскина «Добрый малый». Герой – столичный авантюрист и мошенник по фамилии Вольский. Его обличает и разоблачает человек, приехавший из Рязани с добротной фамилией Стародубов. Все то же – развратная, вольнодумная, низкопоклонная столица и благонамеренная периферия, надежная, честная, домотканая.

Интерлюдия

Умер поэт Сесар Арконада, бежавший из франкистской Испании. В Союзе писателей, в душной комнате, отданной секции переводчиков, не то председатель, не то заместитель, изнемогая от жары, терпеливо-устало басит в трубку:

– Милая, я приеду попозже… Не знаю точно… В шесть или в семь. Тут Арконада умер, испанец, надо соорудить некроложец. Ну, жди меня… Нет, они не на даче… Так случилось… Не ворчи, моя прелесть, ты же знаешь мои обстоятельства.

…Так он и не вернулся на родину. Более чем за четверть века многое в памяти уже стерлось. Резче всего в ней отпечатались цветные картинки детской поры. Летняя предвечерняя улочка в маленьком андалузском городе. Гранатовый раскаленный закат. Соседки, перебивая друг друга, рассказывают разные разности. Выходит молодой человек – предмет мальчишеского поклонения. Набриолиненые волосы источают благоухание. Не замечая восторженных глаз вдруг замершего мальчугана, он взглядывает на циферблат, шумно здоровается с женщинами. Насвистывая сладкий мотивчик, быстро скрывается за углом.

Написать бы пьесу о бунте диктора – довели до взрыва все эти тексты, отдающие мертвечиной. И каждый день – все то же и то же.

Необходимо написать о своей младости на Петровском бульваре, в тесной запроходной комнатушке, снятой по приезде в Москву. Сначала я был нищ, почти наг (при этом не только по ночам), потом неожиданно разбогател – пошла «Молодость» в Малом театре. Весь доход я спустил в течение года, хотя он по тем временам был изрядным, благо было с кем – хоровод москвичек, помогавших мне в этом буйном транжирстве. И все это время, если подумать, я гарцевал на краешке бездны, в которую так легко мог рухнуть. Суров (был такой проходимец, впрочем, тогда весьма влиятельный) писал на меня донос за доносом, его подручные не отставали – все это выяснилось позднее. Вовсю громили космополитов, уже затевалось дело врачей, а я жил захватывающе бурно. Соседи были один к одному – первостепенные чудаки и колоритные персонажи. Без этой беспечности, без надежд, которых у меня было в избытке, без южной готовности к любви, вряд ли бы удалось уцелеть.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Сюжет – пляс над пропастью – тянет на драму, а я в 1974-м году написал элегическую комедию – не захотелось омрачать ретроиллюзий трагедийным звучанием. Спектакль играли десять сезонов, очень плавно он перетек в телеверсию и в этом качестве идет по сей день – у «Покровских ворот» судьба завидная. Всем свойственна острая потребность в просветленных воспоминаниях, и я неожиданно попал в сердцевинку. Еще одна весомая гирька для аргументов Антона Павловича. Впрочем, как знать – светлая память и «вечная память» ходят рядом. Недавно я проходил по Петровскому – в доме № 13 никто не живет, там не то институт, не то фирма. Мысленно я представил лестницу, по которой, колотя каблучками, летели ко мне на второй этаж разные юные существа – вряд ли она осталась такой же…)

Основа всякой общественной системы – декларировать то, что она отвергает ежедневно и ежечасно.

Одним из главных открытий Сталина было то, что он понял: фразеология обладает почти беспредельной, мистической, всеподчиняющей властью.

В самом деле, он говорил Бухарину, уже обреченному на смерть: «Кому ты возражаешь? Партии? Кому ты грозишь голодовкой? Партии?» – и тот сникал, не знал, что сказать. Он внушал всем этим жертвам процессов, что их страшные самооговоры – в интересах этой удивительной партии, и те послушно несли ахинею, обвиняли себя черт знает в чем. Власть общепринятой терминологии обладала парализующей мощью.

Кьеркегор говорил, что, когда умирает тиран, его власть кончается, а когда умирает мученик, его власть начинается. Он все же не принял во внимание нашей своеобразной природы – тиран, от которого отреклись, для многих изувеченных душ, для холопских умов, становится мучеником.

Идеи хоть как-то сосуществуют, идеологии – непримиримы.

Стоит нам приблизиться к идеалу, и идеал начинает вонять.

Довженко был очень эмоционален, реагировал бурно на все, что считал несоответствием эстетическим требованиям.

«Я говорю своему ассистенту: хлопче, приведи сюда деву. Мне нужно, чтобы образ красы внезапно воспарил над землей. Наутро он входит – довольный, улыбчивый, лик сияет, как медь на солнце: Олесь Петрович, привел красавицу.

Вводит ее – о, матерь Божья! Выпуклоглаза, крупнорота, крутовыйна, массивногруда, могучебедра, обильнозада, мощнолодыжна, толстопята. Дипломированный человек приводит эту кариатиду ко мне, ко мне – большому художнику! Я его спрашиваю: «За что? За что ты учинил над творцом такое безмерное поношение? За что я терплю подобный глум?» Но он мне ничего не ответил. Только посмеивался цинично, пока душа моя кровоточила».

Не только со своими сотрудниками – весьма своеобразно складывались и отношения Довженко с Иваном Григорьевичем Большаковым. Сей последний, работавший столько лет кормчим отечественного кинематографа, был человеком неговорливым. И государственная его служба, и граничившая со смертельным риском обязанность отвозить Сталину – на первый просмотр и монаршую визу – только что созданные картины – все это долгое канатоходство не побуждало к многоречивости. Поэтому были удивлены и режиссеры, и сценаристы, и прочие деятели экрана, когда на одном из совещаний он неожиданно произнес нечто среднее между спичем и тостом, в коем призывал их к сотрудничеству и даже, больше того, к содружеству.

– Почему бы нам с вами не отказаться от этой дистанции между нами? Вот, представьте, у кого-то из вас мелькнула мысль о новой картине. Вы с нею приходите ко мне, делитесь замыслом, мы его обсуждаем в чисто творческой атмосфере, вы все больше себе его проясняете и приступаете к воплощению. Не лучше ли вместе быть у истоков, чем видеть только итог работы? Возможно, всяческие сомнения потом у нас даже и не появятся, если мы будем тесно связаны с самого начала процесса?

Многоопытные кинематографисты улыбались, благодарили, но отнеслись к этой речи скептически. Лишь Александр Петрович Довженко, по свойственной ему темпераментности, воспринял ее с воодушевлением. Спустя недолгий срок после этого форума он вдруг позвонил Ивану Григорьевичу и сообщил, что хочет встретиться – побеседовать о будущем фильме.

Большаков сказал ему:

– Очень рад. Приходите, Александр Петрович. Сегодня и завтра у нас не получится, а вот в четверг буду вас ждать. В двенадцать, нет, лучше в тринадцать часов. Вас устраивает? Ну и отлично.

И вот в четверг, в начале второго (у Большакова с небольшим опозданием закончилось важное совещание) Довженко был приглашен в кабинет. В громадной комнате было много народа, все торопливо поднимались из-за длинного узкого стола, приставленного к столу председателя, отставляя стулья, переговариваясь, прощаясь, направлялись к дверям (их было две, разделенных тамбуром).

– Ох, надышали, – сказал Большаков. – Простите, Александр Петрович, заставили ждать вас. Что поделаешь? Очень каверзная попалась проблемка. Ну да ладно, садитесь поближе. Итак?

– Я пришел к вам нынче, – сказал Довженко, – рассказать вам о песне, которая зреет и которую мне хочется спеть. Даже чувствую я, как первый звук поднимается из тайных глубин и наружу просится, значит, время.

– Замечательно, – сказал Большаков. – Слушаю вас, Александр Петрович.

– Вижу я утро… – сказал Довженко.

– Одну секундочку, извините. Нина Семеновна, зайдите, пожалуйста. Нина Семеновна, я занят для всех. Вы меня поняли? Не соединяйте. Прошу прощения, Александр Петрович. Я не хочу, чтобы нам мешали. Слушаю вас со всем вниманием.

– Вижу я утро на берегу, – сказал Довженко, – на крутобоком. Точно навис он над старым Днепром, тихие ивы глядятся в воду и видят в ней свое отражение, и нравится им оно, тешит их. А по-над стремниной уже рыбаки закинули сети и ждут с терпеньем, что им подарит батько-Днипро.

Звонок.

– Секундочку, Александр Петрович. Нина Семеновна, я же просил. Ах, вот что… да… это другое дело. Слушаю, Сергей Капитонович. А мы это с вами предусмотрели. Да, уже выделены лимиты… Кинопрокат всегда страхуется… Хорошо, мы подготовим бумаги. Спасибо, спасибо, Сергей Капитонович, все так же. Да, в пятницу, до свиданья. Слушаю, Александр Петрович.

– А утро уже набирает цвет. И юный Сашко льняной головенкой тянется к солнцу, и кудельки падают на мальчишеский лоб, и он их не смахивает со лба, пусть треплет их ветер, пусть греет солнце – дитячей душою чует Сашко, что в этот миг единения с миром, с отчей землей, и солнце и ветер будто благословляют его на долгую многотрудную жизнь. А рыбаки всё тянут сети, всё тихо гадают – что ж будет в сетях?

Звонок.

– Виноват, Александр Петрович. Нина Семеновна… ах, вот оно что… Да, конечно. Приветствую, Василий Никифорович. Слушаю вас. Уже подписано. Я дал указание перечислить. Нет, никаких недоразумений, но требовалось заключение экспертов. Чтоб обойтись без рекламаций. Вот именно, не приведи Господь. Благодарю, Василий Никифорович. Вам – того же. Итак, Александр Петрович…

– И смотрит Сашко, и куда он ни кинет взгляд свой, просветленный любовью, неведомой, непонятной ему, вошедшей в него нежданно-негаданно, куда ни глянь – золотое жито, ненька его, его Украйна. Ой, Украйна, дом мой любый, матери наши в белых платах, смугляночки в росистых садах, и вы, черноусые козаки, и наши диды белоголовые – гляди, Сашко, ничего не забудь! А рыбаки всё тянут сети, и тихо шумит седой Днипро…

Звонок.

– Момент, Александр Петрович. Нина Семеновна… А, понимаю. Слушаю, Николай Антипович. В порядке. Нет, по другой статье – фонд капитального строительства. Ну, мало ли что они говорят, вы их пошлите куда подальше. Это ж за счет капиталовложений прошлого года. И Гарбузов в курсе. Не сомневайтесь. Сердечный привет. Прошу прощенья, Александр Петрович. Ну, так на чем мы остановились! Тянут сети? И что они вытянули?

– А ни хрена, – сказал Довженко. Встал и ушел, не попрощавшись.

Друзья, человечество обречено – втайне оно ненавидит разум.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Надо объяснить эту запись. Я бесконечно возвращался к этой патовой ситуации, когда готовился к «Медной бабушке». Пушкин с его ясным умом не мог не видеть, не сознавать, что, повинуясь своей природе, он за собой сжигает мосты. Год 1834-й не оставлял ему больше иллюзий – что из того? Он не мог измениться, равным образом – изменить свою жизнь. Натура была дионисийская, ее было сложно приспособить и к олимпийскому равновесию, и к олимпийскому самосознанию. «Куда же мне деться? Я сам не рад. Судьба такова, я должен ей следовать» – это и есть финальный текст, вложенный мною в его уста. Я много думал об абсентеизме. Через нелегких тринадцать лет, чтобы понять свои возможности войти в его спасительный мир, все-таки взялся за «Алексея». Видимо, понял только одно: спасает инстинкт, а не рассудок. Выстроить свою схему спасения – похоже, недостижимая цель.)

Проблема сюжета, его значения все еще вызывает дискуссии. Признаемся, что все мы ушиблены вердиктом Монтеня о том, что сюжет тем важней, чем у автора меньше таланта.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Нужны добавления и оговорки. Воздействие слов Монтеня ослабло вместе с закатом моралистов. Театр нравов теряет позиции. В девятнадцатом веке вовсю расцветают искусники и чародеи сюжета. И разумеется, прежде всего на родине самого мыслителя – нет пророков в своем отечестве. Скриб избирается в академию, входит в число «сорока бессмертных».

Однако все ближе двадцатый век с его социальными потрясениями. Монтеня, кажется, перечитывают. Сюжет становится цитаделью и легковесности и легкомыслия, почти приметой дурного тона. Тут Россия идет впереди прогресса. Если Чацкий для ленивого слуха мог прозвучать эхом Альцеста (что было, конечно же, натяжкой), то Гоголь уже говорит открыто о театре-кафедре, вместе с театром и проза стремительно превращается в скрижали новых вероучителей.

Как слабый сюжетчик я неизменно втайне завидовал мастерам. Писатель и его сочинение тоже часть общего пейзажа, а сюжет в конечном счете пейзаж, меняющийся по ходу поезда. Однообразие за окном закономерно наводит уныние.

Естественно, что каждый писатель по-своему воспринимает движение. Еще вернее сказать, что для каждого важно движение того космоса, который питает его перо. Бернарда Шоу влекло движение мысли, Чехова – движение судеб, Бунина – движение чувств, может быть, даже, – движение страсти. Классификация очень условна, как, впрочем, всякая классификация. Ее назначение только в том, чтоб обозначить предмет размышлений. Само собою и сам сюжет не исчерпывается движением действия. Точно так же, как и само движение не единственная форма движения. Недаром угроза сильней исполнения, высшая мощь таится в статике. В сущности, надо определить, какой путь для тебя естественней – от ситуации к явлению или, погружаясь в явление, вдруг с удивлением обнаружить высвечивающую его ситуацию.)

Энтузиаст отдал даже то, чего не имел.

Надо не совершенствовать себя, а обуздывать.

Обычно на рубеже столетий в томительно душной атмосфере ожидания перемен рождался какой-нибудь авангард, какой-нибудь очередной Sturm und Drang. То в романтическом плаще, то в призрачном символистском кружеве, Давид бросался на Голиафа.

При всех различиях этих одежд в новаторах было немало общего. Прежде всего их солипсизм, хотя все они были полны тревог за судьбы мира и человечества. Гегель проницательно связывал романтизм и символизм. Поиск, в сущности, шел в одном направлении – трещина мира, по яркому слову романтического поэта, обнаруживалась в его сердце. А через несколько десятилетий столь священная для символистов мировая душа соединялась и сливалась с душой искателя. Суждение это, скорее всего, нуждается в некоторых амортизаторах, но я не стану к ним прибегать. Ибо ничто так не уродует, не обесточивает мысли, как разного рода оговорки. Нет смысла ее вооружать против возможных нападений, не надо искать ей предохранителей. Пусть проиграет в универсальности, недостижимой, как рай на земле, зато она выиграет в определенности. Это значительно важней.

Пора и мне внести свой вклад в теорию. Требуется социалистический реализм? Извольте. Но в этом случае называйте социалистическим реализмом реалистический взгляд на социализм и реалистическое его отражение. Подумать только, десятки лет эта зловещая дефиниция подавляет своей непостижимостью.

Горький по своему характеру, да и по умонастроению – лидер за письменным столом. Не случайно то создавал издательство, то журнал, то газету, любил заседать, не случайно возглавил Союз писателей и, как сказал мне Оксман, хотел быть наркомом. Брюсов чем-то похож на него. Но, конечно, неизмеримо мельче. У этого хищного, властного купчика все начиналось и все кончалось неутолимым честолюбием.

Почаще бы вам, народоугодники, перечитывать на сон грядущий Ключевского – прежде всего, его рассуждения о правомерности благоговения перед народом. Очень полезно.

Наступил на горло собственной песне, и песня с превеликой готовностью, сразу же, радостно пискнув, издохла.

То, что стряпуху призвали руководить государством, – беда, но то, что она разучилась стряпать, – настоящая катастрофа.

Поведение Сталина в «грузинском инциденте», его антигрузинский пафос и нарочитый интернационализм в первую очередь объясняется его желанием отгородить себя от своего происхождения. Каждый шаг его был подчинен стремлению стать во главе непонятной страны, называвшейся тысячу лет Россией. За век до него властолюбивого Пестеля сходная томила забота: «Имя мое нерусское».

В феврале 1953-го в Театре имени Маяковского выпускалась моя комедия. Называлась она не слишком весело – «Откровенный разговор». При ее рождении я ей дал другое название, более яркое, а именно – «Фальшивомонетчики». Оно, конечно же, было обречено. Да и эстетика заголовка была вполне определенной, то была эпоха плаката. Дело, однако же, не в названии. Время выпуска было весьма рискованным – с каждым днем набирала силу антисемитская кампания, страна готовилась к процессу врачей, этих «убийц в белых халатах». Не лучшая пора для комедии, да еще с претензией на сатиру. Кроме того, я дерзко просунул крайне зловредную идейку – мой положительный герой изрекал, что его любимой песней является «Интернационал». Надо было очутиться в Москве в февральские дни 1953-го, чтобы понять всю неуместность, всю наглость подобного заявления.

Чиновник, принимавший спектакль, не то референт, не то инструктор, из партийного ареопага столицы, белесый, с бесцветными губами, с глазками водянистого цвета, с плоским носом – образцовая внешность, тихая радость отдела кадров, – впился в меня своими буравчиками, сразу учуял мою диверсию: «Что вы хотите этим сказать?»

Однако и я был не лыком шит, двадцать восемь лет советского общества – серьезная школа выживания. Я посмотрел на него внимательно, сказал: «Ведь это ж партийный гимн». Он ответил понимающим взглядом – как мы друг друга не переваривали! – и все-таки предпочел отступить. Видно, решил, что продолжение «откровенного разговора» небезопасно и для него.

Нет сомнения, лицедейство круто берет на излом характер. Возможно, по известному принципу сообщающихся сосудов столь востребованная на сцене искренность автоматически (и драматически) понижает ее уровень в жизни. Посещение репетиций моей пьесы в 1952–1953 годах, оценки актерами ситуаций, предложенных автором и, безусловно, достаточно знакомых им в жизни, а главное, их самоощущение, вызвало во мне, молодом человеке, в высшей степени странное чувство. Игра продолжалась, но эта игра, в отличие от игры на подмостках, была удручающе фальшивой.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: Пожалуй, я был излишне суров в своих претензиях – существовали и объективные обстоятельства. Не говорю уже о том, что надо бы принять во внимание ту истерическую обстановку, в которой шли репетиции моей пьесы – разворачивалось «дело врачей». Но оно стало пиком многолетних процессов. Рубеж этих двух десятилетий – зловещий финиш сороковых и старт пятидесятых годов, когда мне выпало дебютировать, – был временем общего помешательства. И даже ужас новых репрессий, жернова очередного террора так ему и не сумели придать монументального величия, как бы положенного трагедии. Ничто не могло заслонить торжествующего, переделавшего людей кретинизма. Он охватил не только начальство, но и, казалось, нормальных особей. Артисточка С. – в закулисной жизни барышня с перчиком – в моей пьесе исполняла роль девушки, соблазненной героем. Она с ужасом спрашивала меня, неужели ее светлая Женечка и впрямь могла жить с человеком женатым. Она была свято убеждена, что их отношения – вполне платонические. Я безжалостно (гордясь своей смелостью и бескомпромиссностью художника), жестко ответил, что да – жила. Многоопытные артисты, присутствовавшие при этой беседе, в тот миг испытали почти потрясение, а уважение к моей беспощадности, к моей реалистической кисти, скакнуло на десять ступенек вверх.)

Политическая мораль аморальна. В своем существе, по определению. Каждый начинает с того, что пожимает руку мерзавцу. Потом уже катится по наклонной.

Пьеса «Утешительный заезд». Соревнование неудачников. «Я наиболее удачлив среди аутсайдеров и проигравших».

«Und schlafen will ich, schlafen Bis meine Zeit herum!» Вечная мечта – переспать свое время и не увидеть его во сне.

«В Неаполе живет один драматург, главной задачей которого является – не сочинить пьесу».

Счастливый Дидро! Живет в Неаполе, пишет письма прелестной даме, любуется собственным бездельем, кокетничает равнодушием к театру. А ты сгибайся в Москве за столом, горби спину, извлекай из себя свои громоздкие диалоги.

На сцену вышла поэтесса в бархатном пиджаке и черных ботфортах и сказала, что слава – вздор.

Только если буду писать о Пушкине, буду счастлив. Иначе – ночь.

Ленин сказал Клер Шеридан: «Порок буржуазного искусства в том, что оно всегда приукрашивает». Подумать, что это сказал человек, создавший систему, при которой искусство не только лакировало жизнь, но прославилось беспардонным враньем. Самое занятное, что в этот момент он, скорее всего, говорил искренне. Думайте об этом, о, пишущие, когда творите своих персонажей.

Еще одна пьеса – «Телевизор». Ложь с экрана так затопляет жизнь, что жизнь становится сплошной ложью. В самой обыденной повседневности уже немыслимо правдивое слово.

Письмо с объяснением в любви, принятое на партийном собрании абсолютным большинством голосов.

Почетный титул – помощник партии. Писатели – помощники партии, ученые – помощники партии, молодые люди – помощники партии. Только она – никому не помощник.

Литература – страна, в которой исповедуют правду, живут мифами, гаснут от безразличия.

Много писателей были не прочь сказать властителю: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце», но мало кто мог остаться жить в бочке.

Шварца я видел всего один раз, в пятьдесят шестом году на «Ленфильме». Он вошел в кабинет Макогоненки, который служил там главным редактором, одутловатое лицо было нахмуренным и озабоченным. В комнате было довольно людно, но, кажется, он не поздоровался, похоже, что куда-то спешил. Был он в просторной меховой шубе, с палкой в руке, пышный и рыхлый, выглядел старше своих лет. Осанка была у него генеральская. Все смотрели на него с восхищением. И Макогоненко оживился, и было видно: ему приятна его душевная близость со Шварцем. Было видно и то, что Шварцу небезразлично наше внимание – он даже перестал торопиться, со вкусом рассказал о Толстом, авторитетно сказавшем Чехову о причинном месте: им пишем. Рассказывая, он обошелся без благопристойных эвфемизмов и тут же увидел пунцовую девушку – не то практикантку, не то стажерку.

– Ах, бедняжка, а я вас и не заметил!

Макогоненко его успокоил:

– Ничего, ничего, она филолог.

Шварц облегченно подхватил:

– Ну да, филолог, тогда все в порядке. Хорошее это слово – филолог.

Слава богу, Александр Сергеевич разрешил быть писателю деловым человеком, позволил «рукопись продать». Дело за малым – не зацикливаться на предшествующей строке.

Если вы слышите: «мое творчество», «я как художник», «созданный мною» – ставьте на собеседнике крест.

Поэт озабоченно бродил по улицам, гулял по скверам, останавливался на площадях – высматривал место для своего памятника.

Пиротехник выбирает иронию, а землекоп – глубину. Несомненно. И все же в литературе без юмора всегда ощущается нечто старческое.

Помогла тебе твоя наивная опытность?

Дискуссия завершилась концертом. Народная артистка республики исполнила «Молитву девы», а хор долгожителей – с огромным подъемом – «В крови горит огонь желанья».

Сколько миров в одном человеке! И как параллельно они существуют, почти не соприкасаясь друг с другом. Ведь это Чернышевский сказал: «Земля не место суда, а место жизни». И это он весь век выносил приговоры, он призывал к их исполнению, не слишком задумывался о праве жизни и даже собственной – не пощадил.

Бог может согрешить, святые – нипочем.

Жизнь не утешает, но обтесывает.

В доме кинематографистов в Болшеве режиссер В. и сценарист А. упоенно играют в шахматы. Сценарист имеет преимущество – у него лишние две ладьи, лишний конь, лишний слон и еще куча пешек. Режиссер с тремя-четырьмя фигурами против всей этой внушительной армии мужественно продолжает борьбу. Финал партии проходит своеобразно.

– Играй, играй, – кричит режиссер, – задумался тут, курва позорная. Ждать заставляешь, сучий потрох.

– Подожди, лапунечка, не торопи, – озабоченно шелестит сценарист, – ситуация не так уж проста.

– «Ситуация», – морщится режиссер, – какие знает слова, мудила… Играй в гроб, в крест, раз твоя очередь!

– Ход, лапунечка, будет сделан, – задумчиво говорит сценарист, – но нужно оценить обстановку, прежде чем избрать продолжение. Тут поспешишь – людей насмешишь.

– Мама твоя людей насмешила. Играй, засранец, кому говорят!

Сценарист делает ход, подставляет ладью.

– Так, – бормочет он, глядя ей вслед, – не скрою, сильное возражение. Но у меня еще есть шансы…

Это суждение справедливо, ибо у него остаются лишние ладья, слон и конь.

– Шансы… – режиссер негодует, – шансы ловит, баклан хреновый. Такие всегда только так и действуют, исподтишка, так перетак… Играй, говорят тебе, фраер долбаный, пока он все нервы не издергает, не успокоится, мухомор…

– Нечего делать, уж потерпи… Сейчас положение критическое… Семь раз отмерь, один отрежь…

– Семь тебе раз в хвост и в хрящ. «Один отрежь»… Я те отрежу… И не один… Играй, мудозвон. Не мучь порядочного человека.

Сценарист послушно делает ход и теряет красавца слона.

– Ах ты, боже, вот видишь, лапунечка… я тут сыграл не лучшим образом… Не рассчитал я всех последствий…

– Рассчитывай, подсчитывай, гад… Лабазная душа… счетовод… Играй, раздолбай, играй, пока жив…

Партия продолжается в том же регистре. В конце концов, сценарист делает пат и оба довольные ничейным исходом идут вкушать санаторный ужин.

Я говорю Юлию Райзману: «Вот так это происходило в семнадцатом… Двенадцать играют с беднягой Блоком… Но тогда о ничьей не могло быть и речи».

В пору борьбы с низкопоклонством «французскую булку» поименовали «городской», Петергоф назвали Петродворцом. В издательствах сразу же появились бдительные борцы с иностранщиной. Один такой лихач предложил переименовать «Дюймовочку». Было предложено и название: «Девочка длиной в два с половиной сантиметра».

Веревка и пуля – наши вечные спутники. Что касается первой, то она – почти мистически – возникает на всех трагических перекрестках. Всегда нужда в ней, всегда с ней заминка, всегда, однако, ее разыщут. В июле 1826-го казнь декабристов была задержана, требовалась веревка покрепче, впрочем, ее живо достали. Случалось, что ее не хватало для «столыпинских галстуков», но и тут выходили из положения. В октябре 1917-го замедлился штурм Зимнего дворца – ее искали, чтоб вздернуть фонарь на флагштоке – подать сигнал. И снова нашли!

В пору беды познаешь людей, друга познаешь в час удачи.

Интерлюдия (19 сентября 1968 г.)

И вот однажды, в февральскую ночь, на исходе влажной бакинской зимы, был зачат и, через положенный срок, вытолкнут в мир, где я должен жить и – что еще важней – уцелеть. Должно быть, мне выпало доказать, что южное пламя и меланхолия совсем не исключают друг друга. Так рано я стал обращаться к памяти – вдруг выхватишь какое-то звенышко, день или час, и тот и другой кажутся вовсе не примечательными. Вдруг вспомнилось лето сорокового. Едем с отцом на месяц в Москву. Поезд тащится ни шатко ни валко, идет неспешная купейная жизнь. В Мичуринске на перроне женщины торгуют пуховыми беретами, в Лозовой – изобилие жареных кур, в Прохладной – полно арбузов и яблок. Пассажиры, заспанные, размягченные, с красными полосами на щеках, небрежно, на скорую руку одетые, хозяйски разгуливают на платформе, как будто только что взяли станцию после внезапного налета.

Я все посматривал на циферблат – скоро ли тронемся? Нет терпения. Подумать, одна, нет, две еще ночи, и мы – в Москве. Есть ли большее счастье?!

…Двадцать лет я живу в своей Мекке. Вдоволь хлебнул московского счастья.

Вот что пишет Суворин о «Трех сестрах» обожаемого им Чехова.

«Скучно, кроме первого акта… Три сестры на сцене плачут, а публика нимало… Все какая-то дрянь на сцене. Живут, как миллионы живут у нас и везде». Последняя фраза весьма характерна. Обыденность воплощенной жизни, ее «знакомость» рождали раздражение. Зрителю (даже такому зрителю) хочется иных впечатлений, несхожего с его повседневностью. Впрочем, тут надо иметь в виду, что отношения Суворина с Чеховым переживали свое охлаждение в связи с их реакцией на дело Дрейфуса. Возможно, суворинское раздражение оказывало свое влияние на эстетическую оценку. И все же, все же…

Биография литератора – это его произведения. С ними связаны и от них зависят все сюжеты его личной судьбы.

Самые милые люди – эклектики. Даже незаурядные личности, однажды решившись служить догматам, мало-помалу превращаются в пародию на самих себя. Умы обуживаются, души мелеют. Читаешь последние откровения Немировича-Данченко и только вздыхаешь: где его вкус? Его критерии? Он, который один против всех когда-то отстаивал театр Чехова, теперь восхищается Корнейчуком. Умозаключения плоски, оценки искусства политизированы, напыщенный, непререкаемый тон – в духе и стиле тридцатых годов. Счастье, что на девятом десятке он бросился за спасением к Чехову. Не по известному изречению, на сей раз живой ухватился за мертвого, и мертвый помог – вдохнул в него жизнь.

Семен Межинский был одним из самых мощных талантов Малого театра. Нельзя сказать, что официальное признание соответствовало силе его дара. Возможно, в какой-то мере мешало и его семитское происхождение, не слишком уместное в Доме Островского. Он испытывал стойкий дискомфорт, но старался его не обнаруживать. Однажды встречает меня на Петровке, смотрит совиными глазами, в них вековечная печаль, житейский опыт, усталость, скука.

– Ну, напишите для нас пьесу. Послушайте старого актера. Малый театр – живой театр. Не верьте вы тем, кто его хоронит. Вы принесите, а мы сыграем. Вениамин Цыганков вас любит, поставит ее хорошо и быстро. Он – режиссер, а не балаболка. Как говорится, профессионал. Есть и артисты – не самые худшие. Хотя бы ваш покорный слуга. Сыграю, угожу, не обижу, будете старым актером довольны.

– Вот уж в чем я не сомневаюсь. Бог с ней, с пьесой. Как идет ваша жизнь?

Он грустно вздыхает, машет рукой:

– Идет, ползет. Передвигается. В театре – тоска, мертвечина, болото. Распределяют разные блага. Квартиры, звания и медали. О творчестве никто и не думает. Втянули тут меня в одну пьеску, какая-то пустопорожняя дичь. Но объясняют, что надо ставить. Автор все-таки из соцлагеря, в общем, народно-демократический. Ну и мыкаемся. Актеры – холопы.

– А кто ее ставит?

– Ну, кто у нас ставит? Венька Цыганков, разумеется. По Сеньке – Венька. О чем говорить? Мрак или морок, как вам угодно. Поверьте уж старому актеру.

Полдень. Теплынь. В коридоре санатория уборщица балуется с монтером.

– Засранец… – воркует она, исходя от нежности. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Занятно. Почти через двадцать лет из этой записи вырос рассказ «Процедура».)

Потерянное поколение кавычек и оговорок, навек изувеченное цитатами.

Вручая подарок (хмуро): На прощанье – шаль с каймою.

Какая чудесная подпись мудреца под автошаржем: «Я пришел в этот мир очень юным во времена очень древние».

Ум беседует с пространством, мудрость – со временем.

Что выше прощальной фразы Сократа в последнем слове его на суде? «Но уже пора идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это никому не ведомо, кроме Бога».

(31 декабря 1969 г. Ессентуки.) По странной прихоти обстоятельств оказался я в этом курортном городе с его опостылевшей водой в самый канун семидесятого. Бесснежно, не холодно, очень сыро, промозглая влажная погода. Как странно, что именно здесь я встречаю новое грозное десятилетие. Минувшее начиналось с надежд, тут же пресеченных Манежем, кончилось Прагой и усилиями (вполне откровенными) реанимировать Сталина. То, что настает, будет хуже – ожесточенней и лицемерней. Беззвездное минераловодское небо и на дворе почти никого. Из окна я вижу: по другой стороне темной, почти безлюдной улицы какая-то чета поспешает встретить наступающий год. Войдут сейчас они в чью-то квартиру, компания за столом оживится: вот и Никитины пришли. Потом потеснятся, Никитины сядут, наполнят рюмки, и все дерябнут – встретят еще один Новый год. С новым счастьем! Где оно, счастье?

Чего же я себе пожелаю? Одного – написать «Медную бабушку».

…А сильным не хватает силы, Всех безоружнее бойцы. И сходят в ранние могилы Неистовые мудрецы. Не теребят, не верховодят. Спаслись от славы и обид. Порою смертных смерть обходит. Зато бессмертных – не щадит.

Манеж

Инспектор (с хлыстом в руке). Поклон вам от всей души. Перед вами – честное зеркало манежа. Чувствуйте себя в цирке, как дома. Не знаю другого такого места, где так вольно дышит человек. Итак, ваши аплодисменты. Артисты на выходе. Музыка, марш.

Хлебосол. Чем-то повеяло! Вы не находите?

Задумчивый человек (озабоченно). Да, не могу не согласиться.

Ветеран. Вот-вот и сяду за мемуары. Попрыгаете вы у меня.

Непримиримая женщина. Я им всем такое сказала! Там была минута молчания.

Евдоким (жовиален, улыбчив, не изменился). Сколь благородное чело, В очах – усталость гения. Лицо давно приобрело Цвет солнца в час затмения.

Совратитель. Страсть гремела в глазах этой женщины. Душное пиренейское пламя. Казалось, оно выжигает дотла все окружающее ее пространство.

Брюнетка. Вы внесли в мою жизнь сверкание люстр.

Тминов. Я мою ноги пять раз в день.

Сундуков. Так чистоплотны?

Тминов. Дело не в этом. Снимаю нервное напряжение.

Сундуков. Бросьте. Откуда у вас напряжение?

Куртуазный поэт. О, жизнь моя, я данник твой. Ужель, не я избранник твой?

Фальцет. Дайте ей человеческое лицо!

Задумчивый человек. Чистому сердцу искренность в радость.

Фальцет. Клянусь вам! Я обожаю родину. Просто я – мыслящий тростник.

Дама с внутренним миром. Вы часто беседуете с Богом?

Стилист. Естественно. С кем же еще беседовать?

Радикальный лирик. Сегодня мне принадлежит планета. Зал ждет меня. Войдем в него вдвоем. Ты – чья краса спасает мир поэта И я – пророк в отечестве своем.

Хлебосол. Как я люблю, когда чем-то веет.

Народный артист. Концерт окончен и в конце Вас всех, собравшихся в дворце – ткачих, шахтеров, – Приветствует в моем лице Семья актеров.

Стилист. В отношениях мне присуща грация.

Евдоким. Как резвится в эти годы Наш домашний авангард. Скоропортящейся моды Долгопреющий бастард.

Хлебосол. Эта раскованность обнадеживает.

Брюнетка. Куда ты скачешь, гордый конь?

Совратитель. Меня призывают обязанности любовника.

Патетический поэт. Пусть партии служить – нелегкий труд, Я в бой вступал, не пробуя пригнуться. Но если б знал я, что пигмеи бьют Туда, куда им легче дотянуться…

Блондинка. Ах, несчастный, я вас поняла.

Народный артист. Все ближе ночь. Пора в кровать, Чтоб утром встать и чтоб опять Трудиться с хрустом, А мы вас будем вдохновлять Своим искусством.

Оратор. Вот заповедь нашего единства: шаг влево, шаг вправо – побег. Огонь!

Семидесятые годы

«Как же ты хочешь певцу запретить в удовольствие наше то воспевать, что в его пробуждается сердце?» Гомер. «Одиссея». Проблеме, таким образом, не меньше трех тысяч лет.

Герцен полагал, что «методы просвещений и освобождений, придуманных за спиною народа и втесняющих ему его неотъемлемые права и его благосостояние топором и кнутом, исчерпаны Петром Первым и французским террором». Каков исторический оптимизм! Все еще только начиналось.

То, что Анатоль Франс считал: «успех писателей всегда был политическим», это можно понять. Равно как и его утверждение, что «в литературных репутациях литература едва принимается в расчет».

Трудно понять, что эти слова не вздох сожаления, а ободрение, не ламентация, а призыв к подражанию. Трудно понять конечный вывод: «И это совсем не нелепо!»

Да, он не скупится на аргументы – далее следуют примеры политических подвигов писателей – от Софокла до Корнеля, от Аристофана до Вольтера, от Вергилия до Дидро. Имя за именем – Монтескье, Руссо, Виктор Гюго и Эмиль Золя. И Франс искренне убежден, что этот блестящий набор имен доказывает его правоту.

Он уверен, что Аристофан мне важен тем, что он сражался с Клеоном, а Виргилий тем, что пропагандировал Августа! Даже Вольтер, который от нас отделен вполне обозримым сроком, дорог не тем, что спасал Ла Барра. Надо набраться честного мужества и признаться, что если славу Золя составляет его защита Дрейфуса, то это значит, что он средний писатель и книги его почти обесценились. Грустно, горько, но это так.

Екатерина Андреевна Карамзина в письме к сыну Андрею называет только что опубликованный «Нос» «неописуемой нелепицей». Все современные абсурдисты вправе, само собой, утешаться: «неописуемой нелепицей» были слова Карамзиной. И все же будьте благоразумны: гоголевский абсурд полон жизни, он «дышит почвой», он вскормлен бытом, на диво воплощает характеры и только помогает увидеть, что нос значительней своего хозяина. Как только абсурдизм уходит в знаковый мир, в мерцание символов, в холод высокомерных абстракций, тут возникает пустота и соучастие невозможно.

Никто так не понял секрета воздействия, как Пушкин, давший коллегам совет: не настаивайте на излюбленной идее.

Двойственная судьба открытия, когда оно ставится на поток. В науке – начало его триумфа, в искусстве – начало его конца.

Идеальная модель лидера – Данко. Чтоб повести людей за собой, прежде всего необходимо вырвать из груди своей сердце.

Умножьте качество на количество, и вы получите новую величину. Гений – это талант, помноженный на графоманство. Он пишет, пишет, как одержимый, и вот получается то, что надо. У Блока случались такие периоды – он за день писал по двадцать стихов. Не все из них отвечают кондиции. Продуктивность, бесспорно, особая мета, известно, «гении – это волы». Правда, Пикассо однажды заметил: «искания в искусстве не имеют значения. Важны лишь находки». Спорить с ним трудно, но, коли не ищешь, редко находишь.

Афоризм одного остроумца из сопредельной, идеологически близкой страны: «Триумф общественной селекции – придворные сатирики». Это наше естественное состояние – все сатирики Варшавского Договора таковы по определению. Наш единственный сатирический журнал «Крокодил», как известно, выходит в издательстве «Правда». Афорист не может об этом не знать, недаром же он нам предлагает: «Давайте импровизировать точно по инструкции».

Какая печальная оговорка: Союз нерушимый республик голодных.

Этот цепной пес словесности находится, как памятник старины, под охраною государства.

Хотел, чтоб его считали пьющим.

Ах, Гоголь, ах, честолюбец-южанин, с ходу влюбившийся в Петербург, величественный и неприступный. Это была любовь-вражда, и восхищение, и отторжение, любовь воина к осажденной крепости, изнурительно страстная любовь завоевателя-провинциала. Она довела его до помешательства, до мессианства – оно ж, как ведомо, одна из тягчайших душевных болезней, способных погубить человека. С подобным юмором стать ее жертвой!

14.7.1970

Итак, наконец, решение принято – пишу об Алексее Толстом. Назову «Козьмою Великолепным». Тут будет уход вольнодумства в шутку, в мистификацию, затем – в сатиру. И в ней же – расчет с народолюбием («Поток-богатырь» – опережение общественной мысли почти на столетие. Да нет же, на полтора столетия! Иллюзия далеко не изжита.) Расчет с либералами в «Сне Попова», со всеми трюизмами, всем укладом сознания. Почему уже Николай Первый пришел в бешенство от невинной «Фантазии», водевильчика о пропавшей собачке, сыгранного на александринской сцене? Очень просто – почувствовал насмешку. И не только над столь любимым жанром – над общепринятым, над утвержденным. В короткий срок все было осмеяно, то, что не попало в пародию, то пародируется в быту (чего стоит постоянное приветствие министра одними и теми же словами: «министр финансов – пружина деятельности»? И наконец, этот «Проект о введении единомыслия в России» – в нем точно весь пафос самодержавия, проникший в головы, в души, в поры и переживший самодержавие. Что притягивает Толстого в истории? Фигура Грозного, время смуты! Теперь, когда я уже написал «Медную бабушку», срок настал. Я напишу, как сердце лирика, это печальное умное сердце, защищалось (и нападало!) смехом. Вечная гейневская тема, но на отечественной почве. И все же насколько он был мудрее! «Двух станов не боец» – он осмелился произнести это вслух в те годы, когда сказать о себе такое – значило себя заклеймить.

(Комментарий, сделанный в 1990-х: «Графа Алексея Константиновича» написал я спустя двадцать два года. Какое счастье, что удержался подступить к нему в эпоху незрелости. Я мог лишь восхититься строкой «двух станов не боец» – но и только! Так восхищаются недостижимым. Я весь был охвачен жаром полемики. «Что мне за охота и за интерес смеяться над тем, что не только осмеяно, но даже уничтожено законодательным распоряжением правительства…», – писал неукротимый Писарев. Вперед на все защищенное и огражденное!)

Интерлюдия

Юный скрипач без дарования, но наделенный «сметкой и хваткой» (как Кабачков в моих «Добряках»), явился к великому скрипачу, пианисту и композитору Жоржу Энеску, который тогда проживал в Париже. Молодой человек попросил Энеску проаккомпанировать ему на концерте, который сумел себе организовать этот незаурядный деляга. Скрипач полагал, что появление Энеску в качестве аккомпаниатора привлечет внимание к концертанту, будет ему наилучшей рекламой. Энеску, славившийся добротой, согласился. Вечером, выходя на эстраду, сопровождая героя вечера, он увидел в первом ряду Корто, популярного тогда пианиста, и попросил его сесть с ним рядом, чтобы переворачивать ноты. Корто, находившийся с Энеску в самых дружеских отношениях, естественно, не мог отказать. Наутро в газете, весьма влиятельной, появилась следующая рецензия: «Вчера побывали мы на концерте, в высшей степени удивительном. Тот, кто должен был играть на скрипке, почему-то играл на рояле. Тот, кто должен был играть на рояле, почему-то переворачивал ноты. Тот, кто должен был переворачивать ноты, почему-то играл на скрипке». Эта забавная история однажды едва не стала причиной серьезных для меня неприятностей. Я должен был отчего-то выступить, чего мне мучительно не хотелось, на собрании с очень важным президиумом. Взойдя на подмостки, я изложил ее, не предварив ни единым словом. Закончив, сразу же удалился, не добавив к сюжету хотя бы фразы. Мое выступление было воспринято как идеологическая диверсия. Но вот любопытное обстоятельство! Вместе со мною на этот форум пришла одна прелестная дама – сотрудник берлинского издательства. Она была в ужасе и потрясении от уровня нашего якобинства. «В Берлине подобное невозможно!» Впрочем, истовость первых учеников – это уже другая тема, предмет специального исследования.

В прошлом веке Жюль Верн заметил, что «Земле нужны не новые континенты, а новые люди». Вздох фантаста! Тысячелетия проходят в ожидании этих новых людей. Хотелось бы, однако, понять: будут ли новыми их родители?

История повторяется как фарс? История топчется как фарс.

Юмор – имитация молодости, почет – имитация любви. Единственные перила старости.

Уставшие от поношений писатели договариваются с властью как бы по формуле Эдлая Стивенсона: «Перестаньте лгать обо мне, и я прекращу говорить правду о вас». Достаточно жалкая капитуляция.

Малыш увидел на телеэкране лобзающихся при встрече политических бонз и радостно-удивленно воскликнул: «Они целуются, словно гол забили».

«Искусство для искусства» давно уже мишень издевательств и обличений, но слова Пушкина: «Цель поэзии – поэзия» такой реакции не вызывают. Есть хоть одно на свете имя, которое способно умерить страсть моей родины к идеологии.

Почти всеобъемлющий закон – от искусства до поведения: чем тише, тем действенней. Вас не слышно? Перейдите на шепот, и к вам прислушаются.

Писатель Б., похожий на тазобедренный треугольник.

Сцена из недавнего прошлого. Сижу у преклонного драматурга. За столом, кроме него и меня, еще один гость – молодой режиссер из периферийного театра, очевидно, желающий укрепиться с помощью маститого имени. Он ставит пьесу хозяина дома.

Старец счастлив, что он «еще – в рулетке», пылко ухаживает за гостем, смотрит умильно, почти заискивает:

– Вы знаете, с вашим поколением мне легче найти общий язык, чем с моими ровесниками, что делать? Они как-то разом все погасли. С такими вот, как вы, молодыми, у меня значительно больше общего.

Режиссерик ведет свою игру:

– Главный очень сильно мешает, и пьеса не та, и состав не тот, и делаем мы не то, что надо. Хочет отнять у меня постановку. Пугает, что мы непременно провалимся. Не принимает мой образный строй, «модернизм»… Для него это бранное слово.

Драматург кивает с печальной улыбкой:

– Ну да, ну вот видите, все они отжили, совершенно не чувствуют хода времени.

– Я уж стараюсь им втемяшить, – вздыхает драматически юноша, – что вас нельзя так музейно ставить, у вас поэтика современная. Но… если б я работал в Москве… Там очень уж косная обстановка.

– Да и в Москве не все понимают, – грустно машет рукой драматург. – Старчество – это общий недуг. Но, безусловно, здесь больший простор. Я постараюсь вам помочь. Мне легче и проще с молодыми.

Так, довольные друг другом, беседуют юный жулик и старый дурень.

Доведенный до Гималаев пафос воспринимается как юмор. Точно так же захлестывающий нас юмор вдруг начинает звучать патетически. Видимо, есть роковая точка неожиданного пересечения жанров – они переходят один в другой.

Уметь чтить своих идолов мы можем. Уметь с ними жить – нам не дано.

Последователи опасней врагов.

Нет, не хочу я прослыть сатириком. Дерзость мою назовут Narrenfrechheit, что в переводе – дерзость шута.

Естественности диалога можно добиться даже штрихом, лучше всего – смешным штрихом. Допустим, любовники играют в такую известную игру – называют прославленных деятелей, чьи фамилии начинаются на ту же букву. Вдруг возникает серьезный спор, нервный, страстный, бескомпромиссный. И в самом неподходящем месте он произносит: Карамзин. Она откликается: Ключевский. И продолжают выяснять отношения.

Читатель оценивает произведение, а критик – автора. Страшно стать знатоком – перестанешь испытывать удовольствие.

26 мая 1971 г. на «Антонии и Клеопатре». Тайна Шекспира в сопряжении полюсов.

Моим соотечественникам разрешено читать резолюции и писать доносы.

«Пред тобою мир необозримый. Мореходу не объехать свет. Но на всей земле неизмеримой Десяти счастливцам места нет». Родной мой Шиллер! Через два века ты словно окликаешь меня.

Лишь слепец не видит, что смех есть боль (– Вам бывает больно? – Когда я смеюсь, – ответил один старый семит.) Но не всякий зрячий видит, сколько боли в радости.

Главное – начать. Вот заповедь писателя. Заповедь всякого действующего лица. Антонио Мачадо однажды заметил: «Путник, нет никакого пути, путь возникает сам собой, когда идешь».

Словесность рождается тогда, когда пробиваешься к сути слова, когда удается ему вернуть его первородное значение. Литература докапывается и обнажает не только смыслы, но и звучания, она – сочетание лингвистики с музыкой.

Смотрел документальный фильм о свадьбе. Душераздирающее зрелище. Искусство возникает тогда, когда догадывается, что ничто не исполнено такой грусти, как час веселья. Высшей грусти, стоит добавить. Равным образом искусство являет, что только на самом дне страдания снова обретаешь надежду. Пусть – иллюзорную надежду.

Плакал не о себе, а о сыне. То были самые горькие его слезы.

Сон Раневской. В дачной местности под Ленинградом идет ей навстречу очень маленький, подвижный человек в сюртуке и цилиндре с громадной толстой тростью в руке. Какое знакомое лицо! Особенно эта стремительная линия долгого и плоского носа. Он! Смущенно с ним поздоровалась и еще более смущенно призналась: «Ох, Александр Сергеевич, а я думала – вы умерли…» Пушкин засмеялся и сказал: «Ну что вы?..»

Ничего прекрасней, чем этот сон, я не знаю. Но всего восхитительней вот это «ну что вы?» с его дробным смехом.

Зачем вам мировоззрение, если есть цитаты. Suum quique, что значит Jedem das Seine, как было начертано на вратах Бухенвальда.

(Позднейший комментарий: Ничто не проходит бесследно! «Цитата» написана в 1985-м.)

Гюго был бесстрашный гипнотизер. Он осмелился вознести декламацию до искусства и убедил весь мир, что это ему вполне удалось.

Олеша в своих заметках и записях так часто, с такой лошадиной дозой подсознательного самовнушения пишет про «советских людей», что ясно: эти «советские люди» так и остались для него экспонатами, к которым он сам мечтал приобщиться. Поэтому с таким упоением вспоминает о чувстве своей сопричастности к железнодорожникам, когда работал в «Гудке» и писал фельетоны под кличкой «Зубило». Не было никого несчастней интеллигентов, «принявших Октябрь». Все-то они пытались уверить Историю, Народ, Революцию, по крайней мере, знакомого дворника, что не окончательно безнадежны, что на них еще рано ставить крест.

Истинный автор знает свое место. Стефан Цвейг писал: «Плодотворно только чрезмерное, умеренное же – никогда». В этих словах такая тоска безукоризненного стилиста по вольной неряшливости богатыря.

Когда Честертон заметил, что «ложью можно послужить религии, но не Богу», он точно указал различие между ними. Право же, нет ничего скверней агрессивной религии, лицемерной религии, попустительствующей религии, то освящающей тиранию, то ксенофобию, то пролитие крови. Когда Вольтер призывал «раздавить гадину», он вовсе не посягал на Бога, он думал о тех, кто именем Бога творил и оправдывал зло на земле.

Великий пролетарский писатель Алексей Максимович Горький писал Гладкову о «кастовости пролетариата». Грех кажется относительно малым, но только на первый взгляд, ибо с кастовости начинается отторжение, деление мира на «первосортных» и «второсортных» – социальный расизм.

Линия наименьшего сопротивления, прагматический оппортунизм даны нам на уровне инстинкта. Не случайно Паскаль заметил: «Не смогли сделать так, чтобы справедливое было сильным, и сделали сильное справедливым».

Триумф писателя познал Томас Манн. Основываясь на его словах о немецком народе, вложенных Манном в уста Гете, обвинитель на Нюрнбергском процессе, сославшись на Гете, дал немцам нелестную характеристику. Когда потом обратились к Манну, он веско сказал: слова – мои, но Гете мог их произнести.

Паустовский вспоминает о Луговском так, что нельзя верить ни единому слову. Все персонажи разговаривают так выспренне, все – на котурнах, восхваляют поэтов, умиляются и благодарят друг друга, изъясняются, как «должны» изъясняться поэты. Все думаешь, какой сильной душой надо обладать, чтоб писать мемуары. Так, должно быть, и тянет создать литературную картинку вместо нагой неприбранной жизни – немногим дано избежать соблазна. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Спустя двадцать лет вышла в свет моя «Авансцена». Удалось ли не врать? Придирчиво перечитываю – нет, не сочиняю. Почти не прибегаю к прямой речи, которая постоянно подводит.)

Бойтесь убежденных людей, бегите от аскетов и праведников – они никогда вас не пожалеют. Как только встречаете человека, который сообщает, что органически не способен солгать, немедленно переходите на другую сторону улицы.

У Шеллинга интуиция – вершина интеллекта. У Бергсона – как раз наоборот. Вечный спор – мысль ли рождает прозрение или прозрение рождает мысль.

Мастер объединяет крайности. Комизм и трагедийность, реалии и мифы – все рядом и вместе в его стране. Истина, верная и в частностях. Вспомним призыв Анатоля Франса: «Сталкивайте эпитеты лбами!»

Чем больше мы знаем, тем меньше становимся.

Иногда кажется, что уж лучше Сталин, чем Суслов. Вот до какого умопомрачения может довести триумф бездарности.

Нет коварнее западни для писателя и – соответственно – большей драмы, чем официальное признание.

Лишь подумать, сколько лет распевают: «А паразиты – никогда», плодя иждивенцев и казнокрадов.

Грибоедов в советскую пору дважды был подвергнут цензуре. И оба раза за две строки: «Хоть у китайцев бы нам несколько занять Премудрого у них незнанья иноземцев». В 1949-м эти строчки вычеркивали, чтоб не обидеть китайцев. В 1969-м – вычеркивали, чтобы не похвалить.

П. рассказывал о своем дяде. Приезжая в Москву, почти на рассвете, он будил их звонком, входил в дом и спрашивал: «Объясните получше, где тут гостиница?» – «Что за глупость? Поставь чемоданы…» Дядя: «Ах, так? Ну, хорошо… Будь по-вашему…»

Какая женщина не мечтает вызвать в мужчине сильное чувство и какую женщину не тяготит это желанное сильное чувство? Маяковский – красавец, талант, победитель, но каждую встречу воспринимавший как драму, был изначально обречен.

Ни похвала, ни порицание ничего не меняют в произведении. Оно таково, каково оно есть.

Отборные крупнокалиберные болваны.

Неоднократно читал, что Ливанов был и умен и остроумен. Недаром же и Борис Пастернак находил безусловное удовольствие в обществе своего тезки. Разумеется, я знал его мало, мои впечатления поверхностны. Возможно, что мне не повезло. В подпитии он терял тормоза и что-то твердил, не умолкая, жарко прижимал меня к сердцу, требовал написать ему роль. В трезвом виде он поражал каким-то младенческим простодушием, хотел похвал, был крайне обидчив. Помню, однажды в Театре Вахтангова столкнулся со мной в антракте и – с ходу:

– Слава Богу, мы с вами встретились на этой нейтральной территории. В Художественный театр я не хожу. Отвратно видеть этих шакалов, всю эту ядовитую нечисть. Каждое слово – это ложь. Каждая улыбка – обман. А хуже всего – администрация. Директор – это же просто Лоуренс. Помните, Лоуренс Аравийский. Агент этой министерской шайки. Он надевает овечью шкуру, притворяется вашим благожелателем, на самом же деле плетет свою сеть! И не свою! Фурцевский прихвостень!

В ту пору руководителем МХАТа был назначен Олег Ефремов. Ливанов, естественно, претендовавший на это место, был оскорблен.

– И все проделано за спиной, по всем правилам низкопробной интриги. С отвратительными улыбочками, поцелуйчиками и приседаниями, с уверениями в любви и преданности. Акулы, кашалоты и спруты. При этом – с куриными мозгами. Не понимают, что не меня – себя раздели, себя унизили. Предстали теперь перед всем миром в своей омерзительной наготе! И если кто-то до сей поры думал – по наивности, – что перед ним люди, теперь и этот простак убедился: нет, не люди – грязные твари! Не люди, а человекоподобные! Гориллы, макаки и шимпанзе. Пусть они даже млекопитающие, на самом деле они пресмыкающиеся. Змеи, фаланги и скорпионы.

Зрители, проходившие мимо, слушали, с интересом поглядывали. Мое положение было нелегким, но Ливанов на этом не успокоился, почел своим долгом меня остеречь:

– Избави вас Боже им довериться. Они вас оближут, но в этом елее будет яд, и при этом – яд смертельный. Я вам дружески говорю: бегите, бегите от этой публики! Едва завидите их вдалеке, поворачивайтесь и тут же бегите! И упаси вас Бог обернуться. Бегите, бегите, не останавливаясь! Только так и спасете свою жизнь.

Чехову, оторванному от Книппер, от милой Москвы, от столичной жизни, которая кажется на расстоянии столь притягательно живописной, нравились такие стихи маленького поэта Федорова: «Шарманка за окном на улице поет. Мое окно открыто. Вечереет. Туман с полей мне в комнату плывет, Весны дыханье ласковое веет. Не знаю, почему дрожит моя рука, Не знаю, почему в слезах моя щека…» Господи, до чего жаль Чехова!

Скучно на вашем свете, товарищи!

«Remplir ma mesure du destin» – все же слишком по-галльски кокетливо, чтоб поверить в эту покорность судьбе.

В который раз возвращаюсь к словам Чернышевского: «Земля не место суда, а место жизни». Он это знал, вечный судья, вечный арбитр, вечный наставник! Должно быть, проговорился в тот миг, когда не охранял своей тайны. Эти несчастные доктринеры умели сами с собой расправиться, как не снилось ни одному их гонителю, ни самому злобному жандарму, ни самому злобному режиму! Вот и Герцен: «Мы – не врачи, мы – боль». Да оттого и писатель, что «боль». А все врачуют, врачуют, врачуют…

Интерлюдия

Как сокрушительно сильна не блекнущая с годами власть запахов! Помню, как радовал меня в детстве праздничный резкий запах мастики, будто обновлявшей полы, а в юности – запах кожи и дерна, запах футбола и стадиона. И эти сводящие с ума, ни с чем не сравнимые запахи лета – только что скошенной травы и хвои, сухой, прогретой солнцем.

Помню один летний денек. Девушка собирает вишню, вся красная от вишневого сока – и руки, и грудь, и смуглая шея. Великое множество перепелок с их криком «пить пора! пить пора!». Жарко горят желтые мальвы, так светятся, что и комната солнечней. Полевые цветы пахнут медом, трава уже поднялась по пояс и тоже пахнет – ветром и жаром.

Помню и летний киевский вечер после одной из моих премьер – Крещатик, исходящий от зноя, кипящий асфальт, гул голосов и сразу же – душный гостиничный номер. И это внезапное чувство сиротства, когда я остался в нем один. И все-таки не вполне один – так долог и стоек был запах духов. А молодая весна в Крыму! Вьются лепестки миндаля. На базаре гуляют запахи. Острый запах талой земли, острый запах свежего лука.

Помню и другую весну – неприветливую, суровую, северную. На сопках распустились подснежники. Пушистые, в серебристых шубках, словно скрывающих под собой темно-сиреневый колокольчик. Лес пахнет лиственницей и березой. Скоро уж брызнет березовый сок. Пахнет уже начавшимся таяньем.

И все же сильнее всего на свете меня волновал и дурманил запах сырого прибрежного песка, так напоминавший о море.

Надо ж было всю жизнь отдать этим пьесам, чтоб понять, что твое спасение в прозе!

Мережковский цитирует Никитенко: «Мы, кажется, не шутя вызываем тень Николая Павловича. …Правительство… принимая начало, не допускает последствий». «Но начало без последствий, – пишет Мережковский, – в этом вся сущность рабьей свободы: по усам текло – в рот не попало».

(Позднейший комментарий: Если в 1972-м эти слова так задели, когда «началом» вовсе не пахло, то как они жгут в 1998-м!)

И вновь Мережковский: «Кошачьи подарки, собачьи отнимки… в конце медового месяца – тещина рожа реакции. «Все это уж было когда-то». Было и есть. Есть и будет».

Да, темпераментный был господин. И весь темперамент ушел в перо. Для женщины ничего не осталось.

Это сакральное слово «семья» так часто стыкуется в твоей памяти с чем-то бесконечно унылым и бесконечно неэстетичным.

По пляжу шествует рыхлая дама лет сорока в черном купальнике. Рядом тащится дочь, лет примерно пятнадцати, с длинным вытянутым лицом, с глазами, похожими на оловянные пуговицы, с руками, повисшими, как ветви ивы. Дама громко и кокетливо-томно ее призывает: «Ну же, заяц, быстрей». Дочь не реагирует. Сзади трусит сухопарый лысый глава семейства в черных длинных трусах, с худыми ручонками, с венозными тощими ногами. Сколько таких же тоскливых картинок застряло в моей несчастной памяти.

Когда хочешь освободить человечество и тем более его осчастливить, вспомни, отправляясь в поход, слова Милля о «сплоченной посредственности». Conglomerated mediocrity – сила столь же невосприимчивая, сколь беспощадная и безжалостная.

Если человек – венец творения, то зачем ему личное спасение? Видимо, в этом и есть отличие иудаизма от христианства. Еврей всегда спасал человечество, вместо того чтобы спасать себя. Вот он и получил по заслугам.

Хасиды считают, что Бог всюду, куда мы сами впускаем его, цель и назначение – впустить Бога. Вот и толстовское «царство Божие внутри нас» привело графа, в конце концов, к отлучению. В первооснове – хасидская ересь.

Даже Лейкин, искренне расположенный к Чехову, Лейкин, издававший «Осколки», укорял Чехова за легкомыслие! И нашел он его в «Даме с собачкой». «Этот рассказ, по-моему, совсем слаб… Действие в Ялте… Пожилой москвич-ловелас захороводил молоденькую… только что вышедшую замуж женщину… Легкость ялтинских нравов он хотел показать, что ли?»

Бедный Чехов! Весь век одно и то же. Либо зависть врагов, либо тупость друзей.

Даже для маленького газетчика не существует произведения, не заключающего в себе необходимое моралите. В «Волжском слове» в 1911 году помещен такой отзыв о «Пиковой даме», исполненной некими гастролерами: «Опера замечательна тем, что два великих художника – А.С. Пушкин и П.И. Чайковский пришли к одной мысли – пригвоздить к позорному столбу нашу позорную приверженность к картам».

Мы серьезны, мы чрезвычайно серьезны. Недаром усвоили законы приличия и правила хорошего тона. Особенно неудобоваримы писатели-миссионеры. Еще бы! Наставляя людей, ты просто обязан смотреться мыслителем. И что за чтение, если оно не изнурительный каторжный труд?! Никогда я не мог читать Леонова. Неужели он заходился от радости, когда сидел за своим столом? Высокопарное чревовещание, перенесенное на бумагу. Всегда вспоминались слова Глазунова, сказанные одному композитору: «Мне кажется, вам предложили выбор – сочинять музыку или идти на виселицу».

Никто так не выразил драму старости, как Петр Вяземский одной лишь строкой: «Я жить устал, я прозябать хочу».

Сел читать пьесу N. Что за дьявольщина! Вот уже десять страниц пролетело – ничего в голове не остается, ничто не задерживает внимания. Какой-то бессмысленный галоп. Стал перечитывать и понял: каждая реплика – вне характера. Все лица сливаются в одно.

У скромного поэта Лисянского нашел я славное четверостишие, вполне способное вызвать отклик: «Отмечталось, отлюбилось, Отболело все давным-давно. Даже имя вроде позабылось. А ведь было музыкой оно».

Смотрю на наших ученых дам, на наших создательниц репутаций, штамповщиц вердиктов и тайно думаю: «Может быть, эта несчастная Гипатия из города Александрии была растерзана темной толпой в году 415-м не потому, что она увлекалась философией и астрономией, не потому, что она была сторонницей неоплатонизма и не потому, что преподавала в прославленном Александрийском музее… Что, если она допекла земляков своей гордыней, своим тщеславием, всегда демонстрируемым превосходством и нескрываемым самодовольством? Тем более было ей сорок пять, а эти свойства прощают лишь в двадцать…

В старости Олеша часто вздыхал: мы увидим небо в тех или иных алмазах. Постареть он так и не смог – южный неутоленный мальчик угадывался в каждом движении, в каждом слове и каждом жесте. И вся повадка была мальчишеской – вечно он куда-то спешил, не мог усидеть на одном месте. Старый, много видавший шарф, трехцветный, как французское знамя, бился под ветром на дряблой шее, точно плохо натянутый парус. Пальтишко расстегнуто, как и рубашка, – видна была грудь в седых волосках. И говорил он, как будто несся, слова наскакивали одно на другое.

Он смотрел на ее лицо в окне, едва его видел, не различал. «Почему так смутно?» – не понимал он и лишь потом догадался, вспомнил, что так и не снял темных очков.

Шоу был мастер обставлять свои дискуссии декоративно. Они неизменно происходят в самых немыслимых ситуациях между, казалось бы, самыми странными, несочетаемыми оппонентами. Это было его уступкой сцене и ее подростковым условностям, уступкой зрительской жажде игры – снисходительной уловкой мыслителя, отстаивающего право быть выслушанным.

Июнь 1973. Надо написать об Алексее Орлове – как глуп он был, отказавшись от Таракановой ради своей государевой службы. (Позднейший комментарий: «Царская охота» была написана год спустя.)

Издатель требовал от Брамса веселой музыки – только ее и хочет публика. Брамс сдался и принес ему ноты. «Вот то, что вам хотелось», – сказал он. Издатель с дрожью прочел заголовок: «Весело схожу я в могилу». Сразу же вспомнился Томас Манн, точно определивший гуманность поистине прелестной триадой: музыка, пессимизм, юмор.

Идее недостаточно быть великой, ей жизненно важно быть своевременной. В отличие от Аристарха Самосского Коперник дождался момента истины.

В редакции «Советского спорта» над входом в буфет с грязноватой стойкой (бутерброды с несвежей колбасой, соки, винегреты, салат), с четырьмя столиками и металлическими стульями висит вывеска «У трех репортеров». О, господи! Все как у людей.

Противоречие в искусстве наиболее плодотворное – между видимостью и сущностью. Недаром Толстой считал несимметричность одной из надежных примет достоверности.

Как умилительно, что столь скромно и целомудренно описанное «падение Анны» и Катков, да и сам бесстыдник-автор считали почти порнографической сценой!

Постулат монгольской философии «моргеш уло» (завтра утром, отложим) сходится – и почти дословно – с главным девизом Латинской Америки – «маньяна, маньяна», иногда даже – «аста маньяна». Первые – от степной созерцательности, от одиночества в пустыне, вторые – от странной южной мудрости, так контрастирующей с южной кровью, когда-то пришли к одному и тому же: «Не нужно спешить, дело рожденного: жить для жизни, а не для дела». Монголы знают: «Хома угей» – ладно, все равно, обойдется. Мне бы, южанину, причаститься к этому Главному Завету.

Смешно говорить о нескромности автора. Искусство нескромно по определению.

В коммунистической эгалитарности так много хамской самоуверенности, что это и сделало ее притягательной. Этот охлократический пафос и обусловил ее жизнестойкость. Любимец и друг Фиделя Кастро Габриэль Гарсиа Маркес назвал коммунизм «фашизмом бедных».

Жизнерадостный, жовиальный, румяноликий оптимист-прозаик. Глаза его так влажны и круглы, словно родился он не на берегу Клязьмы, а на бреге Евфрата. «Отлично сегодня опростался», – сообщает он, потирая руки. Это значит, что он изверг из себя еще несколько страниц своей повести.

Тщательно, объективно, объемно – в высшей степени пристальная работа.

Смотрим «Отелло». После каждой сцены О. наклоняется ко мне и озабоченно произносит: «События развиваются в стремительном темпе».

Пьеса моя «Римская комедия» рождалась на театре с премногими муками. Спектакль Товстоногова в Ленинграде, по общему единодушному слову, был его высшим достижением, но снят он был после первого же просмотра, сама же пьеса была изъята из журнального номера за десять дней до его выхода к читателю. Лишь великий артист и великий политик незабвенный Рубен Николаевич Симонов, многоопытный театральный кормчий, сумел добиться права играть эту пьесу только на вахтанговской сцене. Через полгода после питерского разгрома «Римская комедия», вся в купюрах, спешно переименованная в «Диона», все же начала свою жизнь.

Разнообразные неожиданности на зыбкой грани меж драмой и анекдотом продолжались в течение шести лет, пока пьеса удерживалась в репертуаре. Было что-то в ней роковое, фатальное. То и дело у властей возникала потребность вычеркнуть то одно, то другое. Эту задачу, дабы не общаться со скандальным опостылевшим автором, они возлагали на добрейшего измученного директора театра, здоровье коего не справлялось с обрушившимися на него перегрузками.

Самая первая после премьеры критическая ситуация возникла быстро, через три месяца с хвостиком. 10 февраля в театре был назначен дневной просмотр исключительно для писателей, заполнивших весь зал на Арбате, и по мистическому совпадению в этот же день, всего часом раньше, начался процесс Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Это обстоятельство внесло в спектакль да и в его аудиторию почти истерическую ноту; каждая реплика встречала нервный – повышенной горячности и напряженности – прием. И когда Дион – Ульянов воскликнул: «Домициан, перестань убивать, убивают книги, а потом – их создателей. Рим стал какой-то огромной бойней», в зале началось плескание рук, имевшее к древнеримской истории весьма относительное касательство.

На следующий день было передано, что ввиду деликатной ситуации, надо бы эту реплику снять.

Я сказал:

– И не подумаю. Я эту ситуацию не создавал и расплачиваться за нее не намерен.

И совсем, как Несчастливцев, добавил:

– Цензуровано!

Удрученный директор страдальчески посмотрел на Симонова.

У Рубена Николаевича был испытанный трюк – когда ему не хотелось сказать что-либо внятное, определенное, он многозначительно произносил либо некую нейтральную фразу, либо известную цитату. На сей раз, пожав плечами, он бросил: «Изрядная, скажу вам, поручик, фортеция». После чего сказал, что спешит. Тем дело благополучно и кончилось.

Прошло немногим более года, и на взрывоопасном Ближнем Востоке пронеслась шестидневная война. Израиль позволил себе ее выиграть, и, смертельно оскорбленное этим, наше правительство разорвало дипломатические отношения с ним. Между тем в злополучной «Римской комедии» был персонаж с характерным именем Бен-Захария – когда прокуратор Афраний, хвалясь Римом, втолковывал ему: «Ничего подобного ты в своей Иудее не видел», Бен-Захария весело соглашался: «Мы ведь бедная пастушеская страна».

Наш друг-директор вскоре нам передал авторитетное соображение: сегодня такая миролюбивая характеристика агрессора никак не уместна. Я заявил – не без напыщенности, – что не пишу на злобу дня, и вычеркнуть реплику отказался. Рубен Николаевич, помолчав, веско заметил: «Всяк солдат должен знать свой маневр», – было неясно, к кому отнести это напутствие – к Герою Советского Союза Насеру или, напротив, к Моше Даяну, но Симонов не стал уточнять и быстро ушел – дела, дела!..

Иудейская война тем не менее на этой битве не завершилась. Спустя девять месяцев в Польше начались студенческие волнения, и правители народной республики выпустили молодой пар через мгновенно организованную борьбу со зловредными сионистами – последовала массовая высылка евреев из братской народной демократии. Тут уж несвоевременным стал другой диалог в злосчастной пьесе:

«– Сильно увял Бен-Захария. Указали этим людям их место.

– Это как раз мудрая мера. Все римляне очень ею довольны».

Мне было разъяснено, что сей текст обиден для друзей по Варшавскому Договору. Я отвечал, что перебьются. Главный арбитр Рубен Николаевич, лишь самую малость перефразировав Пушкина, задумчиво проговорил: «Н-да, отец мой, полячка младая…»

К тому времени он уже поставил мою «Варшавскую мелодию», и фраза эта могла относиться скорее к Гелене, чем к Гомулке, но директор, на всякий случай, не стал уточнять – он заметно осунулся, стал задумчив.

Самые главные испытания были у него впереди. Прошло всего несколько месяцев, и 21 августа 1968-го года мы самоотверженно ринулись на помощь чехословацким братьям – наши победоносные танки вступили в Прагу, а все мы – в новую эру. Каждый день газеты печатали ту или иную информацию о нашей армии-освободительнице, напоминая, что в Чехословакию она вошла «временно, до нормализации положения».

А жизнь шла своим чередом, и первого сентября вахтанговцы открыли театральный сезон. Вскоре состоялся спектакль неунимавшегося «Диона», и в третьей картине зритель услышал следующий обмен репликами между поэтами Сервилием и заглавным героем.

«Дион. Значит, и варвары сюда идут?

Сервилий. Временно, до стабилизации положения. Кстати, об их вожде тебе тоже следует написать несколько теплых слов».

Реакция зала вряд ли нуждается в дополнительных комментариях – стоял какой-то шизофренический хохот. На друга-директора тяжко было смотреть. А сам он точно в воду глядел. На сей раз я лично был зван к начальству. Было сказано, что подобные реплики решительно подлежат исключению – автор должен проявить благоразумие.

Но тут я взвился по-настоящему: «Ну уж нет! Нет и нет! Надоело! Кажинный раз держава мне будет подкидывать новенькое, а я вычеркивай! За ней не угонишься. Снимайте спектакль».

Стало ясно, что нам не договориться. Закрыть же спектакль, идущий с успехом, означало самим создать нежелательную ситуацию, и власти вновь прибегли к посредничеству – мы снова встретились в том же составе.

Директор грустно смотрел на Симонова глазами подстреленной газели. Симонов пожевал губами и глубокомысленно заметил: «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» И тут же исчез – пора репетировать!

Знаменитая формула: «Временно, до стабилизации положения», столь благостная в устах руководства и столь крамольная – в моих, по-прежнему звучала в спектакле.

Но жить Симонову оставалось недолго. И спектакль пережил его лишь на два сезона.

Молодость была искалечена – ушла на горестные попытки как-то отстоять душу живу, не испохабиться, не оскотиниться, не стать абсолютным духовным кастратом. Литературные способности истрачены на эзопов язык, на игры с чиновниками всех рангов, на поиски боковых тропинок – только бы увернуться от пропасти, от лганья, от соблазна успеха (такого, по сути своей, естественного, но в предложенных условиях гибельного) – многим ли удалось сохраниться? Бедная, нелепая юность! С какой тоской ее озираешь. Все дело в том, что десятки лет все мы живем в сумасшедшем доме с его поразительным распорядком – ни о логике, ни о каком-то смысле нелепо даже и заикнуться. И, как Чацкий среди безумцев, каждый нормальный человек выглядит душевнобольным.

Тут по-своему замечательна почти искренняя убежденность державы, что человек, не разделяющий ее уставов и установок, есть человек, безусловно, ущербный. Чаадаев не был посажен в психушку – это начали делать через сто тридцать лет – но исходная посылка все та же: конечно, здоровый человек не может не думать официозно.

Подвижническая судьба писателей сплошь и рядом определялась не их натурами и решениями – лишь эпохой и масштабом таланта. Булгаков не был рожден для жизни мученика (боги, как тут не вспомнить Рильке: «Ты знаешь, Господи, нет у меня таланта к мученичеству». К несчастью, Россия всегда в изобилии имела этот Talent zum Martyrtum). Булгаков недаром любил подчеркивать, что он – мастер. Он и стремился жить жизнью мастера, профессионала, работника – делать свое любимое дело и получать от него удовольствие. У него был огромный вкус к быту, к повседневности с ее нехитрыми радостями, вкус к веселому, озорному творчеству. Он не был создан писать для потомков, он жаждал видеть плоды трудов воплощенными, реализованными. Как всякий мастер, он страстно хотел радовать всех своим мастерством. Ничего из этого не получилось. Его время и его дарование обрекли на иное, загнали в угол.

Народ – это закон больших чисел. Понятно, что человек – вне закона.

Не фетишизируйте определенности. Даже у десяти заповедей в книге «Исход» есть два варианта.

14 декабря 1975 года стайка в пятьдесят человек собралась в Питере на Сенатской площади отметить, как они объяснили, сто– пятидесятилетие восстания декабристов. Их прогнали, пятерых задержали. Видимо, снова были они страшно далеки от народа. Но ведь поистине круг замкнулся.

Когда начинается деление на коренных и некоренных – это значит провинция победила.

Если политика – искусство возможного, то жизнь – искусство невозможного.

Два футуролога на пенсии: «Помнишь, какое у нас было будущее?»

Сила слабых в динамике, сила сильных – в статике.

Голодный сытого не разумеет.

Пафос созидания мешает жить.

Фрэнсис Бэкон не жаловал нашего брата: «Сходство обезьяны с человеком, – сказал он, – делает ее отвратительной». Черт возьми, он имел основания!

Терпение – добродетель богатырей и олигофренов.

Можно притвориться спокойным, благожелательным, темпераментным – великим притвориться нельзя, присутствие исполина чувствуешь по ауре, внезапно возникшей. Вдруг обожжет холодок истории. Стендаль вспоминает, как в ложу театра вошел незнакомец и все вокруг почти магически изменилось. Кто-то рядом сказал: «Лорд Байрон!» У Бунина я однажды прочел, как час-полтора он следил за Чеховым, думавшим невеселую думу под солнышком на крымской скамье. Показалось, что это преувеличение. Можно ль смотреть полтора часа на то, как сидит на скамье твой знакомый?

Но однажды в августе 1957-го я приехал к Лобанову в Болшево. Мне сказали, что мой режиссер в лесочке, я пошел искать Андрея Михайловича. И почти сразу его увидел – он сидел на пеньке в белой рубашке, белой панамке, в полотняных брюках. Лицо его было хмуро, сумрачно и невыразимо печально. Я не решился его окликнуть, лишь смотрел на него и не думал о том, что это похоже на соглядатайство. Впрочем, этого не было и в помине – просто я не мог оторваться от прекрасного скорбного лица. День был теплый, но осень уже подкралась, листва отливала желтой подпалинкой. Было тихо и пахло хвоей. Когда я очнулся, то обнаружил, что прошло не менее получаса. Я понимал, что могу еще долго – и час, и два – смотреть на него, любуясь им и стараясь постичь и боль его и его тайну, мучаясь тем, что я бессилен ему помочь и его утешить. И, как всегда, в его присутствии ощущал прикосновение вечности.

Как часто мы бываем обязаны нашим счастьем своим ошибкам. В особенности если считать ошибкой свой отказ от борьбы за счастье. «The lovely toy, so fiercely sought, hath lost its charm by being caught».

Одиночество не такая пустыня, как думают простосердечные люди. Вдоволь мертвых душ и живых трупов.

В искусстве привычные установки то и дело переворачиваются. Настаивайте на своих недостатках, и они продолжатся как достоинства.

Истина хочет родиться в споре, но спор не считается с этим желанием. Дело кончается абортом.

Подлинное прозрение всегда эстетично.

Честолюбие, развитое за счет способностей.

Индивидуальное стремится раскрыться, личностное – потенциально. Первое – часто эксцентрично, добивается первенства и внимания, почему ограничено в возможностях. Второе – естественно, органично, не боится стать периферийным и оттого сохраняет свободу. Поэтому эксцентризм монотонен, а естественность творчески неисчерпаема. Индивидуальность может возбудить интерес, личность способна подарить потрясение. Индивидуальность – попытка реализоваться, личность – осуществление, она и есть – бог в нас.

Интерлюдия

1934-й или 1935-й? Во всяком случае, мне едва ли многим больше десяти лет, и совсем недавно местным издательством была выпущена моя детская книжечка.

Летний вечер в бакинской филармонии, в раковине под открытым небом. Небо как смоль, звезд почти нет, снизу невнятно доносится гул – в двух кварталах отсюда шумит Каспий. Сцена ярко освещена точно впаянными в подмостки – по всей их дуге – желтыми лампочками. Я их давно успел сосчитать – двадцать восемь золотых светляков. Пока что сцена еще пуста, пуст наполовину и зал, зрители ходят вдоль балюстрады также под распахнутой бездной. Я стою совсем близко от артистической. Мимо проходит группа людей, они оживленно переговариваются. Чуть поодаль – точно сам по себе – идет человек – невысок, коренаст, редковолос, на квадратный торс давит могучая голова. Крупный, каменный подбородок, вперед выпирающая грудь. Он – в черном костюме, в белой рубашке, без галстука, не то что другие.

Самед Вургун, упругий, счастливый молодостью, вошедшей в цвет и предчувствием близкой славы, весело окликает гостя.

– Егише, – говорит он ему, – погляди, вот наш юный поэт. – И с улыбкой подводит меня к нему. Незнакомец оглядывает меня, чуть прищурясь. Кладет ладонь на мои кудряшки. «Уже пишешь стихи? – рокочет он и качает громадной головой. – Рано начал. Сила нужна». Он проходит в комнату за сценой, а я иду в зал – третий звонок. Выступают армянские поэты. Я уж не помню их имен, кроме имени Наири Зарьяна, – что поделаешь, столько лет… Наконец на эстраду выходит он, мой новый знакомый. Егише Чаренц. Так же прищурясь, он смотрит на зал, будто хочет понять, кто мы, пришедшие. И медленно, словно перекатывая непокорные армянские камни, исторгает рокочущие слова. Я не понимаю их смысла, но чувствую силу каменотеса. Вот почему он сказал: нужна сила. Он хотел, чтоб я понял: мне рано писать, у меня нет силы и быть не может. Но нет – я вспоминаю прищур – похоже, что думал он о другом. О чем же? Да откуда ж мне знать? И лишь теперь, сорок лет спустя, сдается, я понял, о чем он думал. «Рано начал. Сила нужна». Рано вышел в путь, а он длинный и тяжкий, нужна сила, может и не хватить. Смотри же, мальчик. Не надорвись. Копи силу. Не растрать свою силу. Господи, как далек тот вечер. Нет Чаренца. Есть город Чаренцаван. Нет Чаренца. Есть арка Чаренца. Нет Чаренца. Мог ли я думать тогда, глядя на эту львиную голову, что не пройдет и нескольких лет, и он разобьет ее (не метафорически) о каменную тюремную стену?

Красный квадратный глаз транзистора то чуть мерцал, то загорался, и казалось, что это камин, в котором то ярче, то тусклее, потрескивая, горят дрова.

И странное дело! – уже давно она оставила этот город, уже и он забыл ее голос, стали все чаще гаснуть в памяти всякие милые подробности, даже черты ее лица становились все менее отчетливыми, и мысль о ней давалась легко и покидала его почти сразу, а вот доводилось случайно встретить упоминание о городе, увидеть его на фотографии или, того больше, на телеэкране, и словно вспыхивала душа. Это весьма его удивляло и только много позже он понял, что память стала дороже реалий. А в памяти жил не сам человек, но место, где случилась их встреча и где вдвоем они были счастливы.

(Позднейший комментарий: Это все подступы к будущему роману, к основной его части – рукописи Каплина. Медленно, не слишком уверенно, определяется интонация.)

Он не участвовал в разговоре, он только поддерживал его, обозначая свое присутствие. Изредка вставлял свои реплики: «это печалит», «это радует», «что вдохновляет», «стоит обдумать».

О, рассудительный человек, разумный центрист, вечный арбитр! – несбывшаяся мечта моей юности.

Всякое восстание беременно диктатурой. Сначала кровавый и раскаленный инкубационный период, потом – роды и ледяной душ.

Шоу говорил, что «убийство – это крайняя степень цензуры». Показательная ошибка автора из благополучной страны. Цензура – крайняя степень убийства!

И уже газеты «Утренний Гром» и «Вечерний Звон» обнародовали свое осуждение.

Суть классицизма: называть свое чувство, вместо того чтоб его испытывать.

Нет более распространенной ошибки, чем пытаться заранее ответить на возможную критику оппонентов, стараться как можно обстоятельней обосновать свою позицию. Так расточительно тратить время: вместо того чтоб писать – растолковывать!

Прощальные стихи Ушакова – горькое признание в капитуляции: «Все стороны, все государства Глядят ко мне в мое стекло… Не ограничено пространство, Но время… время истекло». Последний взгляд на Вселенную.

Известны три заповеди цинизма: мир ничем не удивишь, упущенные возможности вновь не представляются, себе все дозволено. Все три на поверку ложны. Мир удивляют и потрясают бессчетное количество раз. Упущенные возможности вновь возникают, если с первого раза им не удалось вас одурачить. Себе дозволено вовсе не все, а лишь столько, сколько вы можете выдержать.

Подвижный энергичный просветитель. Из тех, что «за все в ответе». Говорит: «Литературное дело».

Торжественность присяги, клятва Гиппократа, целование знамен, обряд посвящения, театральность обетов – вся эта эстетизация этики (в первую очередь государственной), чтобы легче было нести ее бремя.

Драматургия без мысли бездушна, а без души – бессмысленна.

Мать – колхозница, отец – ахалтекинец. Кентавр с безупречной анкетой.

Вкусил от чаши конформизма и был отравлен до конца своих сладких дней.

Старцы наперебой заискивали перед молодым жеребцом.

Старость хочет быть деятельной, а выглядит суетливой.

Эстонский писатель взахлеб рассказывал о своем невезучем брате-близнеце, все время повторяя: «Мы – из одной клетки». Все мы – из одной клетки, бедный прибалт, впрочем, дай тебе Бог – в этот миг я окончательно решил написать «Незнакомца».

Катаев заметил (делает ему честь), что у Чехова описание никогда не замедляет движения. Оно как бы находится в нем.

Каждый пишет в соответствии с уровнем темперамента. Если созерцатель Беккариа замечает: «Счастливо общество, не требующее героев», то неистовый Брехт переиначивает эти слова на свой лад: «Порочно общество, требующее героев».

На нового чемпиона надели лавровый венок, и я вздохнул про себя: «Вот и начался спуск».

Древнее наблюдение – по какому признаку мы выбираем друзей? Amore, more, ore, re – по любви, нраву, лицу, делам. Житейская мудрость через посредство лингвистического анализа.

Шекспир: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны». Убежденность поэта! Мы созданы из скверной ненадежной глины, а сны наши так на нас не похожи.

Героев великих авторов отличает мера слияния первых со вторыми. Злодеи, написанные классиками, мелкими людьми не бывают.

Так надоешь себе, что и смерть не страшна.

Повтор обладает истинной поэтической силой. Уверен, что рифма начиналась как анафора и, лишь пройдя долгий путь, повторила уже не смысл, а звук.

Плебейство, декретом возведенное в патрицианство, – это и есть Страна Советов.

Театрализация прозы дала нам и Гоголя, и Булгакова, и множество отличных писателей, имевших вкус к озорству, к игре, к гиперболе, к странности персонажей и, наконец, к тому сгустку иронии, с чьей помощью опережаешь свой век.

Конечно, индивидуальный террор бесплоден (в отличие от коллективного), но он дает возможность отвести душу и потому – неискореним.

Мудрость советского человека: «Если нельзя иметь того, что любишь, то надо любить то, что имеешь».

Не в силах читать без негодования жалобы этих драматургов, к услугам которых были издатели, сцены, дирекции, меценаты, которые, наконец, могли заложить штаны, призанять деньжат и издать за свой счет любимую вещь. Их публика не понимала? Вздор! Их критика не любила? Вздор! Эка важность, если ты поставлен и издан?! Придет однажды новая публика, и появится новая критика. Можно ль хоть в отдаленной мере сравнить их тяготы с болью автора, зависящего от расположения или трусости – не говорю сановника, а денщика, писца при сановнике! Да и в стол писать не каждый решится – обыщут, найдут, упекут на галеры! Пусти на волю хоть строчку, и тут же путь ее станет неуправляем, а сама она беззащитной. «Негодяи, – шепчу я бедным теням с зубовным скрежетом, – негодяи! Не смейте брюзжать, не смейте жаловаться! Пожили б с наше в двадцатом веке, в нашей России, в царстве свободы!»

Как много сказал моей душе восхитительный рисунок Эффеля: мышка в клетке, а хвостик – на воле. (Я получил этот подарок из рук художника в его квартире, когда впервые приехал в Париж.)

Эмоциональное отношение к прошлому обычно считается дурным тоном. Оно противоречит правилам фундаментального подхода к познанию. (Оправдали Петра, оправдали Павла, не за горами оправдание Сталина.) У науки об истории своя этика. В отличие от самой истории.

Этот фундаментальный подход всегда приводит к оптимистическим выводам. В этом нет ничего удивительного. Фундаментальные исследователи всегда разделяют государственный пафос. А государство оптимистично. И ценит оптимизм в художниках.

Цензура традиционно была, пожалуй, самым оптимистическим из всех политических институтов – всегда оберегала мажор и не поощряла грустных мотивов. Еще полтораста лет назад Леонтий Дубельт, будучи ее шефом, подробно изъяснял драматургам, что, кроме иноземных влияний, на сцене решительно недопустимо преобладание черной краски над белой. Тут снова приходит на ум дефиниция, принадлежащая Томасу Манну, определяющая гуманность как юмор, музыку, пессимизм. О пессимизме, понятно, нет речи, но и с юмором, сколь ни парадоксально, все обстоит не так уж просто – в составе державного оптимизма иной юмор – ингредиент чужеродный, во всяком случае, подозрительный. Что же до музыки, то, как известно, ее заказывает тот, кто платит. Таким образом, манновская триада придется ко двору не везде – у оптимистического государства с гуманностью сложные отношения. Кажется, во все времена инквизиторы пользовались особым успехом. Возможно, страх создает иллюзию равенства, сплоченного общества, во всяком случае, единой судьбы. Тем более, ко всему привыкаешь. И к постоянному путеводительству и к постоянному укороту. И разумеется – к терпеливости. Пожалуй, тут главная наша привычка. В прошлом веке маркиз де Кюстин все удивлялся этому свойству. Не зря с его книгой стали бороться, стоило только ей появиться. Борются вплоть до наших дней. Конечно, невесело читать, что мы потеряны для первобытности и непригодны для цивилизации, что в России быть несчастным позорно, что здесь «немыслимо счастье, ибо… человек не может быть счастлив без свободы». На все эти французские мысли царь отвечал штыковым ударом – объявил автора педерастом. Этот находчивый ответ был, видимо, принят на вооружение. Приблизительно через сто двадцать лет при высочайшем посещении выставки новых картин и скульптур в Манеже это же самое обвинение было предъявлено их создателям.

И все-таки Николаю Павловичу было бы небесполезно прислушаться к наблюдательному человеку. То же самое и позднейшим правителям. Куда там! Легче упрятать книгу от глаз людских в специальном хранилище. Напрасно втолковывал Жан Поль Рихтер: «Гибель государства несет дух эпохи, а не дух книг» – кто его слушал! Господ авторов просят не беспокоиться.

Что же она, эта тайна поэзии? Что побуждает, в конце концов, вполне нормального человека выразить мысль или чувство в строфе? Поиск ритма для мысли? Поиск созвучия чувству? Что составляет первооснову – эстетическая переполненность или стремление к дисциплине? Мандельштам однажды сказал, что «поэзия есть сознание своей правоты». Определение вполне мандель-штамовское – в нем так напористо отразились его неуступчивая натура и жизнь в постоянной полемике. И все-таки слово «правота» исполнено высокого смысла.

Заголовки в районной газете: «Старту – разгон!», «Лечить до конца». А вот – телепередача о Волге: «Там лоно девственной реки ревниво бдят речные перекаты». Однако ж почему Волга девственна? Фрейдистская проговорка дамы, дополняющей своим текстом картинку.

В пятидесятых – шестидесятых в Москве трудился пожилой журналист. Звали его Евгений Борисович, фамилия его была Герман. Он подписывался – Ев. Гер и был очень горд своим псевдонимом, он казался ему блестящей находкой. Был вальяжен, полон самоуважения, что называется, «нес себя».

Потом появился еще один малый по фамилии Герберштейн, бойкий, напористый корреспондент, работавший во многих изданиях. Я сказал ему как-то: «Вашей фамилии могло бы хватить на трех евреев».

Шутка эта, весьма незатейливая, была воспринята Гербер-штейном серьезно – он стал подписываться – Н. Гер.

Появление однофамильца (или, точней, однопсевдонимца) произвело на первого Гера сокрушительное впечатление.

– Такой проходимец, прохвост, палаточник! И смеет подписываться той же фамилией, что старый, заслуженный человек, не последний в своей профессии.

Знакомые его утешали:

– Бросьте! Мало ли Ивановых? И все пишут, все живы-здоровы. Даже Толстых – три человека.

Однако Гер был безутешен.

– Вы ничего не понимаете. Гер – это мое изобретение. Моя находка! Тут прямой плагиат. Пиратство! Нет, даже хуже пиратства. Вы только представьте, что вашу дочь лапает потными руками какой-то краснорожий насильник. Тогда вы поймете, что я испытываю.

Дернул же черт меня пошутить! Кто знал, что в тот миг зародилась трагедия?

Что старомодней на этом свете разговоров о современном искусстве?

Скоро, скоро присоединимся к абсолютному большинству человечества. Мы отдохнем, мы отдохнем.

Светлая, без окалины, грусть. Неужто, если моя печаль полна тобою, она светла? Только Пушкину это было доступно.

Женщина чаще идет вам навстречу от дурного настроения, чем от доброго чувства.

Столько витиеватых профетов и косноязычных мыслителей. Кажется, всякий раз перед тем, как записать свои откровения, они перечитывают для бодрости Моэма: «Всегда отыщутся дураки, которые найдут скрытый смысл».

Задумчиво-былинный зачин: «Дело было в степях Херсонщины».

Вариант названия старой пьесы: «Тридцать лет жизни игрока, или Персональный кий».

Обычная ситуация в необычной обстановке – первая заповедь кинематографиста.

Слова де Кюстина «в России несчастье позорит» все же не вполне справедливы. Восприятие беды как позора больше свойственно благополучным странам. Быть несчастным в России – почти традиция.

Стертая мысль? Свежая мысль? Оценка зависит только от времени, в которое они произносятся.

В 1839-м начальник Третьего отделения Дубельт обозначил круг понятий и лиц, табуированных для театра: «личность монарха, его приближенные, иноземные влияния, преобладание черной краски над белой». Наша формация унаследовала иерархический подход и подозрительность к загранице. Но все же налицо и прогресс – личность монарха и приближенные многажды воплощены на сцене, не говоря уже об экране.

Диалог. Беспардонный драмодел, бездарный, напористый хват, вручает взятку сотруднику министерства: «Нет, нет, то была ваша идея, ваш совет, ваша творческая находка, не входившие в ваши обязанности». Сотрудник (томно): «Не будем считаться». Автор: «А я считаюсь. Вы – человек занятой». Сотрудник (еще более томно): «Вы ставите меня в неудобное положение». Автор: «А вы – меня. В еще более неудобное. Уж извините, но брать чужое, это, знаете, не в моих правилах. Покойный отец так воспитал. Я тоже хочу умереть с чистой совестью». Сотрудник (качая головой и вздыхая): «Ей-богу, вы меня просто смущаете». Автор (с достоинством): «Ну и смущайтесь на здоровье, а я иждивенцем быть не хочу. И уж тем более – плагиатором. Что мое – то мое, что ваше – то ваше». Агрессия согнутой спины.

Проклятие несчастной планеты: эмоциональное меньшинство.

Ни единой извилиной не вооружен и очень, очень, очень опасен.

Когда вас поносят, пусть вас утешает, что вот и на дружеской улице праздник.

Бунин частенько повторял: «Ничто так не старит, как забота». Нет спора. Но еще справедливей: «Ничто так не заботит, как старость».

Мережковский (по свидетельству Г. Кузнецовой) считал Гоголя символистом. «Но не отдам ни одного его манекена за всего Толстого. А разве Гамлет – живое лицо?» Дискуссия о символизме Гоголя, признаться, не так уж меня захватывает. Необязательно соглашаться с тем, что герои его – манекены. Не нужно брать под защиту Толстого. Но заключительные слова «А разве Гамлет – живое лицо?» – один из самых блестящих вопросов.

Тут только необходимо условиться. По какой епархии ни числи автора – реалистической, романтической, будь он классицист, будь он мистик, но если он достигает вершины, его образы становятся символами. И в этом смысле все силачи, все великаны – так или иначе – символисты по определению. Воспринимался ли датский принц как живое лицо первым зрителем? Не знаю. Он ведь уже тогда был лицом из исторической хроники, а исторические персонажи уже не вполне живые люди. Но и герои великих книг, великих пьес в нашем сознании существуют как герои истории, даже если они не принцы. Есть парадоксальная реальность: чем гениальней исполнен образ, чем соответственно – он долговечней, тем он все меньше воспринимается как некое «живое лицо».

По лестнице Театра Вахтангова спускается элегантный, высокий, всегда подтянутый архитектор Сергей Евгеньевич Вахтангов. Он уже далеко не молод – отцу его и не снилось дожить до такого солидного возраста. Кто и что для него отец, давший некогда свое имя не только ему, Сергею, Сереже, но этому дому на Арбате? Смуглое, нервное лицо, быстрая, нетерпеливая пластика, рокот мягкого баритона или вот этот нарядный дом? Но именно этот яркий фантом, этот предмет театроведения, звук привычный, принадлежащий целому свету – всем и каждому, он-то любил его так безоглядно, так ненасытно его любил!

О, гостиничная тоска, пустыня комнаты с инвентаризованной мебелью, с телефоном, который можно разбить, но он все равно не издаст ни звука.

Нобелевскому лауреату Эудженио Монтале минуло семьдесят девять лет. За всю жизнь издал пять книг стихов, первую – полвека назад. Наверняка он привык к своей участи. Могла ли быть большая жестокость, чем эта награда на самом пороге?

Приятно видеть людей призвания. Мелькнуло знакомое лицо. Англизированный старик с соответствующей фамилией Томас. Всю жизнь дает старт бегунам. Поджарый, седоусый, бесстрастный, в жокейской шапочке, с поднятым пистолетом, полный сознания высшей ответственности, пуляет в безответное небо. Всяк молотит свою копну.

Гения нельзя разгадать – можно разве только почувствовать. В молодости гроссмейстер Таль всех подавлял непредсказуемостью, стремительно стал чемпионом мира. Потом он потерял свое звание, но был убежден, что стал играть лучше – глубже оценивать позицию и, как следствие, реже проигрывать. Возможно, что нечто он приобрел – не мне оспаривать его мнение. Но это говорит лишь о том, что гениальное не всегда самое верное, самое точное. И тем не менее стоит довериться тому, в ком вы ощутили гений. Ему дано особое зрение. Даже когда вы старше на век, не оглядывайтесь на него снисходительно, не уличайте его в ошибке. Не торопитесь. Он видит дальше. Сколько проклятий вызвали «Бесы»! Бойтесь пуще всего прогрессистов. Когда я писал «Медную бабушку», я так отчетливо ощущал сальеризм Петра Андреича Вяземского. Испытанный многолетний друг всегда бил поэта в больную точку. И вроде был прав – укорял в конформизме. Его сокрушительного ума не хватило, чтобы понять, что Пушкин был и выше и больше и конформизма и оппозиции. Он был Пушкин, и этим все сказано.

От врагов – огорчения, от друзей – горе.

Один из самых неоправданных культов – культ прогресса. Никогда не задумываемся – в какую сторону прогрессируем? М. Ген – был такой социолог – сказал, что все дело в «направлении» этого гордого понятия.

Никто, разумеется, не оспаривает превосходства качества над количеством, но не тогда, когда речь о деньгах.

Не просто решить, что занимательней – жизнь великого человека, рассказанная рядовым биографом, или жизнь рядового, рассказанная великим.

Какая все-таки это чушь! Сталкиваются идеи, а гибнут люди.

Написать о человеке, который получил все, что хотел, и ужаснулся нищете обретенного. (Подступался к этому в «Друзьях и годах», вышло ученически плоско. В «Царской охоте» – уже получше. И все же срок еще не пришел.)

Этот лирический толчок наступает в самый неожиданный миг, принимая самый неожиданный облик. Кто возьмется предугадать, что высечет искру в нужный срок в нужном месте? Секрет удачи, чтоб все сошлось – состояние духа, сердечный настрой, вдруг обострившееся зрение, а главное – совпадение вашей внутренней музыки с той, что разлита вокруг вас.

Вы идете по набережной, под дождем, будь он хоть немного сильней, все было бы безнадежно испорчено, но сейчас от него – одна только радость, запах свежести и утренней бодрости. Вы к тому же защищены, непромокаемый плащ и кепка, туфли тоже не внушают тревоги, можно спокойно шагать по лужам, да еще таким скромным, не лужам, а лужицам. И вдруг – равновесие нарушается. Одна из туфель, оказывается, прохудилась. Надо спасаться, пока не поздно. Вы ныряете в первую же стекляшку, сухо, тепло, вернулась надежность, за окном – дождь, и еще пронзительнее то мелькнувшее ощущение молодости, весны, студенчества.

Теперь-то понятно, как нелегки эти лучшие дни нашей жизни. Много надежд, но больше забот, неудачи неизбежны и часты. Несоответствие желаний реалиям слишком явственно и очевидно, но зато неисчерпаемый запас времени делает из нас ванек-встанек, время работает на нас. Безвестный молодой человек смотрит сквозь окно забегаловки, звук дождя еле слышен, но у него есть мелодия, еще одно маленькое усилие – и ее можно будет воспроизвести. Эта способность открылась в детстве, но до поры до времени ее заслоняли неотложные жизненные задачи – пробиться, созреть, сохранить себя. Тем не менее огонек оказался стоек, призвание определило судьбу.

Остановлюсь, ибо дальше придется пересказывать одно из наиболее важных для автора этих строк сочинений. Существенно подчеркнуть еще раз, что вся его проблематика осталась бы абстракцией, если бы не было запаха свежести, весеннего дождика и худых подошв.

Вот еще один побудительный мотив, исходно скорее противоположный, но в значительной степени он обусловил появление пьесы «Друзья и годы».

Чета стариков на маленькой станции, встречавшая и провожавшая поезд, остановила мое внимание, совсем еще юного провинциала, направлявшегося в Москву. В тот же вечер, под стук колес, сложился замысел будущей драмы, хотя для конечного ее воплощения потребовалось двенадцать лет. В пьесе, как вы уже догадались, не было никаких стариков, были три друга, три однокашника, их падения, их взлеты, их путь. Но сейчас для меня важнее сказать о том сокрушительном впечатлении, которое произвели те супруги. Спустя много лет после того, как пьеса была завершена и поставлена, я рассказал об этой встрече в своем романе «Старая рукопись». И – удивительное дело! – обоих я видел не больше минуты, понимаю, что их давно нет в живых, а между тем с такою ясностью до сих пор воскрешаю их старые лица, будто и трех часов не прошло – поезд летит, набирает скорость, сам я лежу на верхней полке, пытаясь хоть как-то придать порядок внезапно хлынувшим мыслям и образам.

Думаю, что подобных примеров много у каждого литератора – их роль в рождении произведения неприметна, но переоценить ее трудно. В начале – всегда движение сердца.

Но если без чувства пьеса бессмысленна, то без мысли она бесплодна. Из «музыкальной темы» должна обозначиться тема программная. Пришел ее час. Она и есть позвоночник пьесы.

И все же это еще полдела. Сколь интимно ни ощутили б вы тему (например, тему юности, вступающей в жизнь), она в своем изначальном виде все-таки общее достояние. К ней уже обращались до вас, будут и после вас обращаться. Вы должны продолжить свой личный взгляд, свой угол зрения, свою разработку. Говоря по-ученому, свою концепцию. Держит экзамен ваш интеллект.

И вот теперь, когда вашим раздумьям уже не угрожает бескровность, самое время в них углубиться. Упреки в «умствовании» никогда мне не казались слишком оправданными. Необходимы соображения.

Искусство воспроизводит жизнь, одновременно ее познавая. Не в том дело, чтоб называть чувства, задача в том, чтобы их осмыслять. (Как тут не вспомнить театр Шекспира? Он и горнило и академия.) Чем жарче страсти, тем интенсивнее должна быть сопутствующая им работа духа. Она как бы определяет их цену. Гамлет оставил поколениям не столько свою любовь к Офелии, сколько терзавшие его мысли.

Я должен вернуться к собственной практике – не в поучение, а в пояснение сказанного. Что, например, представляла б собою «Царская охота» без диалогов Екатерины с Орловыми, Дашковой и Фонвизиным? Без рассуждения Гоцци о доле писателя? Без беседы Фонвизина с иноземцем? Не однажды мне доводилось слышать от режиссеров и артистов, что эти сцены, по существу, вставные и потому тормозят действие. Такая опасность, бесспорно, есть, если к ним относиться формально.

Но чем бы стала без них моя пьеса? В лучшем случае мелодрамой о любви и коварстве, в которой история была бы красивенькой декорацией. И потому эти роли и сцены, без которых, казалось, я мог обойтись, решали судьбу моего труда. Только они сообщали действу ту ауру, в которой происходящее обнаруживало свой высший смысл.

В еще большей степени я столкнулся с этой проблемой в «Медной бабушке». История несостоявшейся отставки Пушкина полна безмерного драматизма, но тут нет столь зрелищно яркой интриги, как в похищении самозванки. Не обопрешься ни на хитроумный умысел, ни на женскую драму и поражение победителя. Перед нами жаркое петербургское лето, девяносто дней из жизни гения, когда он предпринял попытку спастись. Попытка эта не удалась, жизнь двинулась к роковой черте.

Но как выражается это в пьесе? Пушкин беседует с Соболевским, с Вяземским, с Карамзиной, с Фикельмон, старается навести порядок в расстроенном Болдине, продать статую, доставшуюся ему с приданым жены. Он бьется в паутине безденежья, крупных и мелких неудач, ясно ощущаемого недоброжелательства (не только недругов, но и близких людей), однако и в этих крутых обстоятельствах он прежде всего Александр Пушкин, и это ясно должно ощущаться в том, как он мыслит и что говорит. Если пьеса не отвечает этому первому условию, она не имеет права на жизнь.

Могут заметить, что, когда идет речь о Фонвизине или о Пушкине, подчеркнутый интеллектуализм оправдан. Но так ли уместен он, если герои – люди обычные, каких много, не склонные к длительным медитациям? Полагаю, что любые герои не могут быть избавлены от духовной деятельности.

Прежде всего не нужно обманываться. Герои пьесы (независимо от своих занятий) – это всегда люди отобранные. На сцену вы их привели не случайно. Они имеют на это право. На чем основываются в противном случае их претензии на внимание зрителя?

Много жестче Милля, сказавшего о «сплоченной посредственности», вынес свой вердикт Герберт Спенсер. Этот просто неумолим: «Лишен способностей – опускайся на дно». Враг один, но разное отношение. Первый втайне трепещет перед вражеской мощью, второй ощущает себя победителем, не знающим расслабляющей жалости.

Гармоническая натура – темперамент, уравновешенный трусостью.

Большой вольнодумец, близкий к начальству – либерально мыслящий карьерист. Социальный герой нашего времени. (Позднейший комментарий: Спустя два года Валетов в «Измене» произнесет такую реплику: «Один мой знакомый – большой вольнодумец, близкий к начальству, – мне авторитетно сказал…» Я не рассчитывал, что эта реплика проскочит цензуру, но она уцелела. Возможно, цензор не любил этой поросли. Пути Господни неисповедимы!

Надо признать, что мне не раз улыбалась в моих играх удача. В «Карнавале» Максим утешал Богдана: «Ничего, ничего… Иногда является эта тоска по приват-доцентам. Придет и уйдет». Богдан запальчиво отвечал: «А вот не уходит». Все это означало, что Богдан тоскует по дореволюционной жизни – именно в ней и только в ней существовали приват-доценты. И тем не менее осталось в тексте и даже произносилось со сцены. Думаю, цензор просто не знал, кто такие приват-доценты. Ставка на темноту, на невежество выручала меня не раз. Недаром тот же Богдан вздыхал: «Никто не знает слова «экуменический»… Не знали не только этого слова. Года через два в «Алексее» я, окончательно закусив удила, задумал коснуться совсем уж запретной и тайной темы осведомительства. Что ж, рисковать так рисковать! Я воспользовался непонятным словечком «сикофант» (не таким уже непонятным). Так и есть! Никто в нем не разобрался, и «Алексей» был обнародован. С этой повестью вообще случилось нечто до сих пор мне неясное – в ней было вполне прозрачно рассказано об арестованной диссидентке. Некоторая невнятность текста мне чудодейственно помогла.)

Только живописец смеет назвать себя художником, не опасаясь, что его упрекнут в отсутствии вкуса.

Старые газеты. Некролог Крупской. «Основным ее страданием являлся общий артериосклероз». «Обмен трупами с Японией» (13.8.37). Высокопоставленный сановник Эйдеман расточает похвалы Пастернаку: «Будучи за рубежом отказался даже от встречи с человеком, которого он любит». Так он интерпретировал несостоявшееся посещение Пастернаком родителей. Впрочем, подобная сознательность Эйдеману не помогла – всего через год он был расстрелян.

В «Известиях» за 22 июня 1941 г. в разделе «Происшествия» сообщено, что проводник имярек удержал гражданина Лордкипанидзе, едва не выпавшего (по причине нетрезвости) из вагона скорого поезда и тем спас ему жизнь. Бедный Лордкипанидзе! Он еще мог погибнуть по пьянке. В этот же день началась война.

Исповедальный градус диалога (и, прежде всего, монолога) в бытовой драме – громадное открытие Чехова.

Я однажды публично заметил, что Гете злило и возмущало, когда его называли «другом существующих порядков». «Ведь это почти всегда означает быть другом всего устаревшего и дурного!» «Помощники партии» возмутились еще больше, чем Гете. Мне дали отпор (как сказал секретарь райкома, «отлуп»).

Эволюция детектива. Когда-то его жадно читали, чтобы приперчить сонную жизнь чужими страхами и опасностями. Теперь читают, чтоб отдохнуть от собственных бед и передряг, уйти от повседневных безумств. В нем больше логики, чем в реальности.

Вошла в меховой шубе, в меховых сапогах. Он учтиво хотел помочь ей снять эти меховые вериги. Она с укором вздохнула: «Как вы спешите раздеть меня».

Томас Манн узнает о смерти Якоба Вассермана и пишет нацисту Эрнсту Бертраму (9.1.34): «Лес рубят – щепки летят. Так, кажется, Вы говорите?» Через три года эта нацистская шутка стала нашим национальным девизом.

Спустя два месяца он пишет Герману Гессе: «Вернуться в Германию… но как там жить и дышать?.. Я зачах бы в этой атмосфере лжи, шумихи, самовосхваления и утаенных преступлений».

Хотя он и замечает дальше, что «немецкая история всегда шла волнообразно», но нужна была наша, русская, татаро-монгольская, чтобы выработать достаточную степень приспособляемости и умения дышать сероводородом.

Вновь возвращаюсь к «открытию Чехова». Его современников всегда занимало, как это удалось ему выделиться из пролетариев пера – ведь только вчера был одним из них. Они проглядели ту часть пути, когда он нашел свою интонацию – она прозвучала непривычно для слуха, ее сутью, ее мелодией была особая доверительность. Монологизм его письма придал ему сразу всех растревожившую лирическую интимную ноту. Этот монологический принцип был развернут в полную силу, сколь это ни парадоксально звучит, в его диалогах, в драматургии.

Исповеднический строй его речи ощущался в самых неподходящих, неприспособленных для того ситуациях, в анекдотических положениях, у самых, казалось бы, несочетаемых с подобной серьезностью персонажах. Читателю стало трудней похохатывать, рядом стоял необычный автор. И это личностное начало сквозило во всем, что он написал.

В чем же все-таки был его секрет? В его гуманности и в его независимости. Гуманность, как ведомо, требует мужества, и этот печальный человек сполна обладал этим все понявшим, свободным от мифотворчества мужеством. Его человечность тем больше весила, чем меньше он в человеке обманывался. Что же до его независимости, она им была взращена и выпестована. Он дорожил ею больше всего. Она родилась из его неприязни, из стойкой нелюбви к общепринятому. В особенности к общепринятым мыслям. Однажды он написал Суворину: «Я свободен от постоя». Запомним. Для этих слов, подкрепленных жизнью, требовалась тогда отвага.

Ибо каждому интеллигенту в ту пору полагалось умиляться народностью, народным укладом и то и дело клясться в любви к меньшому брату. Но Чехов, простолюдин по рождению, не испытывал благоговения перед избой, перед лучиной, перед прочей сакральной атрибутикой. Народный быт предпочел бы он видеть иным.

Естественно, не обошлось без трений с народолюбивым общественным мнением. И радикальные господа даже считали его беспринципным. Вокруг кипели слова и страсти, с различных эстрад гремели стихи «Вперед, без страха и сомненья», ревнители прогресса, бурля, произносили речи и спичи – то было метой хорошего тона, но Чехов пошел против течения. Он чуял запашок девальвации высоких слов и высоких понятий, причем даже не умом, а инстинктом. Сам аскетизм его стиля – литературного и человеческого – исходил из боязни обесценить равным образом слово и чувство. Чем они выше, тем беззащитней перед угрозой дешевизны.

Когда-то Гете в своих стихах под веселым и озорным названием «Хорошие яйца – свежие яйца» предупреждал и остерегал: «Восторги – это не соления, Годами годные к употреблению».

Так родилось и отстоялось главное убеждение Чехова: жизнь человека выше абстракций, выше формул, а сам он выше толпы. Бог мой, сколько почтенных авторов клялись в своей любви к человечеству, и ни одна живая душа даже не вспомнит ни клятв, ни авторов. А он, кого так влекла и тревожила именно эта живая душа, всегда существующая наособицу, понят и принят на всем белом свете.

Скажи, чего стоят твои враги, и я скажу тебе твою цену.

Настоящая страсть побуждает к искренности даже не склонного к ней человека. Князь Талейран не был замечен в большой откровенности, но, когда он узнал, что назначен министром внешних сношений, просто не мог скрыть своих чувств. В необычайном возбуждении он то и дело повторял: «Теперь надо сделать состояние… надо сделать громадное состояние».

Желание точит, обладание связывает.

Интерлюдия

Однажды на «Варшавской мелодии» меня представили как автора пьесы плечистому плотному человеку в просторной куртке из бежевой замши и белом – под горло – свитерке. То был Георгий Константинович Жуков. Пока шел антракт, мы пили чай в кабинете Рубена Симонова, говорили об искусстве, о творчестве.

Тема застольного разговора навела меня на неуютные мысли. Глядя на маршала, я все думал, что он ведет нелегкую жизнь. Несколько десятилетий назад по слову этого человека двигались миллионы людей, рассекали фронты, занимали страны. Это и было его искусством, его творчеством, порой вдохновенья. И вот, в сущности, столько лет он не реализует себя! К восторгу и радости всех на земле ведет отставную мирную жизнь – ходит в театры, пишет мемории. В 1813-м Бертье бросился в ноги Наполеону: «Сир! Мы призываем пятнадцатилетних! Это – дети! Франция обескровлена. Сир! Враги согласны на то, чтоб наше отечество осталось в границах 1792-го! Подпишите мир, и вы заслужите благословение матерей!» Наполеон топнул ногой: «Встаньте с колен и замолчите! Вы ничего не понимаете! Я – солдат, мне нужна война». Предвидел он в этот миг Ватерлоо? Очень возможно. Но тут прогремел голос творческого человека. И заглушил голос рассудка. Нечто похожее невольно вырвалось у Уинстона Черчилля 9 мая 1945 года. Он сказал своему врачу Моренду: «Итак, Моренд, это действительно мир? Какою тоскливой станет жизнь!» Впрочем, у Черчилля было перо, столь искусное, что он получил Нобелевскую премию по литературе. Да и Наполеон не был лишен эстетического восприятия как мира, так и собственной личности, помещавшейся, как легко понять, в самом центре этого мира. Впрочем, он ведь и жил в ту пору, когда художественное начало в какой-то мере диктовало поступки, а яркое слово имело вес! Порой – и решающее значение. Взбешенный долгим сопротивлением наглухо осажденной Севильи, он посулил ее коменданту, что «сбреет город с лица земли». Но тот ответил: «Вы этого не сделаете. Вы не прибавите к своим титулам звание севильского цирюльника». И Наполеон снял осаду. Нам досталось иное время.

Марк Твен, шутя, говорил, что «незыблема только безвестность». Еще важней, что только она сохраняет все, что есть в тебе ценного.

Опасайтесь, друзья мои, человека с едва обозначенной верхней губой.

Вечерний город с вышины – покрыт белым облаком электричества, как будто снегом припорошен.

Леденящей силы лагерный фольклор: «Так здравствуй, поседевшая любовь моя, Пусть тихо падает снежок на берег Дона. На берег Дона, на ветку клена, На твой застиранный платок».

Гоголь – герой не для биографа или для литературоведа. Он – герой художественного произведения, которое еще не написано. Герой романа, поэмы, пьесы! Характер, в котором есть все решительно. Нет личности более непостижимой и внутренней жизни более страстной.

Надеяться обойтись без характеров – пустая затея и трата времени. Честолюбивые прожекты создать типы обречены на провал. Нельзя создать тип, минуя характер. Даже редкому таланту Леонида Андреева оказалась не по силам эта задача.

Характеры – это истина страстей и побудительных мотивов. Это – жизнь души, жизнь не на виду, а в глубинах, та, что мы не спешим обнародовать. Это – богатство наших натур с тем, что в них сильно и монолитно, и с тем, что слабо и уязвимо, с тем, что заслуживает восхищения, и с тем, что вызывает протест. Это – истоки любых отношений, со всеми их поворотами, порою непредсказуемыми. В характерах не бывает ничего сочиненного, им ничего нельзя придать, зато можно многое обнаружить. Они – и реальность и почва, лишь в них обретают плоть и подлинность символы.

Маленькое отступление. Вспомним роман Золя «Человек-зверь». На пространстве нескольких сот страниц мы следим за машинистом Жаком и кочегаром Пекэ, за тем, как крепнет взаимная антипатия, как переходит она в глухую, до поры до времени скрываемую ненависть.

Но вот в частную жизнь двух конкретных людей входит глобальная, почти мистическая стихия – война, роковая для Франции схватка, что завершилась катастрофой. И вовлеченные в эту стихию два железнодорожника, машинист с кочегаром, везут к границе, к полям будущих битв, состав, в котором едут солдаты, только что призванные в армию. Они молоды, веселы, что ждет их – не знают, во всю мочь горланят патриотические песни.

А на паровозе тем временем внезапно вспыхивает личная драма, и она становится для этих ненавидящих друг друга людей грозней и смертельней исторической драмы, участниками которой они оказались. Долго сдерживавшаяся вражда прорвалась – машинист пытается унять кочегара, который с мрачным остервенением все подбрасывает уголь в топку. Но остановить его невозможно, и вот уже Жак сцепился с Пекэ в яростном единоборстве, вот уже, потеряв равновесие, они летят под колеса, и вот на рельсах, на уклоне от Гарфиера до Сен-Ромена, остаются их изувеченные тела, замершие в страшном последнем объятии.

А поезд, которым уже никто не управляет, все мчится вперед. Он минует оцепеневшую от ужаса станцию в Руане. Из вагонов для скота, переполненных солдатами, несется мажорное воинственное пение, миг – и Руан уже позади.

Немедленно дается депеша в Соттевиль – там спешно освобождают дорогу, переводят товарный состав на запасной путь. И вот неуправляемый поезд с ходу проскакивает Соттевиль. «В Уассели он чуть не раздавил дежурный паровоз, навел ужас на Пон-де-л’Арш… исчезнув из виду, он мчался в непроглядном мраке вперед, все вперед».

И тут следует гениальный поворот рычага: «Что ему было до жертв, раздавленных на его пути!.. Он мчался во мраке, без водителя, словно ослепшее и оглохшее животное, которое погнали на смерть. Он мчался, нагруженный пушечным мясом, солдатами, которые, одурев от усталости и водки, орали во все горло патриотические песни».

Так неожиданно, почти без усилий, с покоряющей естественностью родился этот исполинский символ, неуправляемый поезд – сама Франция, в самоубийственной слепоте и глухоте, с веселым пением летящая к разгрому, к Седану.

Мощь этой метафоры, ее воздействие ощущаешь почти физически. Но нам не пришлось бы их испытать в полной мере, если б мы не были подготовлены знакомством с героями этой истории, с их психологическими портретами. Нас незаметно и ненавязчиво ведут к обобщению сначала Жак и Пекэ, их паровоз, потом весь поезд без машиниста и кочегара, потом пролетающие в ночном кошмаре Руан, Соттевиль и Уассель и теперь – естественно и неотразимо – уже не состав, несущийся в бездну, – сама обреченная страна. Лишь на реальной почве возникают символы, и только из характеров вырастают типы.

В бессонные ночи частенько думаешь: кто вышел на сцену, пусть не надеется, что сумеет остаться в тени. Сколько можно ходить по проволоке? Ремесло канатоходца опасно, не для пожилого человека. Драматурга всегда призывают к смелости, не слишком думая о последствиях. Лихтенберг меланхолично заметил: «Мы выведем настоящие немецкие характеры, а настоящие немецкие характеры засадят нас за это в тюрьму».

В существе театра есть нечто мистическое. Взрослые люди, познавшие мир, не склонные к особой чувствительности, тем более к игре и к условности, испытывают на себе его власть. Театру всегда предрекали конец – и оттого, что жизнь сложнее, и оттого, что книга питательней, и оттого, что кино достоверней, а телевидение – комфортней, оно приносит искусство на дом. Но, видимо, с античных времен театр могуч своей соборностью, которую ничто не заменит. Лишь он способен к взаимовлиянию – артист воздействует на зрителя, зритель воздействует на артиста, зрители заряжают друг друга, искры летят со сцены в зал и возвращаются на сцену. Вздох в комнате – это только вздох, но общий вздох – почти ураган.

Отношения литературы с театром – не одномерные отношения. «Театр не благоприятен для поэта и поэт не благоприятен для театра», – заметил Гейне, и слово «поэт» тут следует толковать расширительно. В театре есть некоторая грубоватость, от которой литература морщится. (Манн имел основания сказать о его «безотчетно примитивном» начале.) Те драматурги, чье наследие вошло в золотой фонд словесности, трудно находят общий язык с этим почти площадным искусством. Слово Гоголя настолько объемно, что до сих пор так и не прозвучало во всей своей полноте на подмостках. Самые яркие интерпретации высвечивают какие-то стороны, целое объять невозможно. Но Бог с ним, зато какую-то часть видно отчетливей, чем при чтении.

Не правда ли, даже те писатели, которые страдали от сцены, от ее фамильярности, бесцеремонности, от ее склонности к эффектам, кто пуще всего боялся, чтоб мысль не опустилась до звучной реплики, и те не спаслись от обольщения. Возможность мгновенного влияния на души и умы околдовывает, что перед ним похвала потомков? И потому эти суровые гранильщики слова вспоминают капитуляцию перед театром и неизбежную разочарованность не только с горечью и досадой, но – с удивляющей их благодарностью, но – с переполнившей их любовью.

В юности, когда я увлекался драматургией Шоу, я записал для себя, что «для него сюжет – оружие мыслителя в борьбе за право быть выслушанным. Сюжет для него, в сущности, обстановка темы». Формула эта по-юношески категорична и несколько цветиста, но суть ее представляется мне верной, и не только для Шоу, который тщательно продумывал достаточно экстравагантные условия для своих диспутов, – то была своеобразная уступка «законам сцены» того, кто так яростно ниспровергал их.

Суммируя эти соображения, я признаюсь, что жестокие слова Монтеня: «Чем у них меньше таланта, тем важнее для них сюжет» в своей основе кажутся мне справедливым. Изобретательность – счастливое свойство, но ничто не заменит личного опыта, работы души и усилий духа.

Однажды, много лет назад, раздумывая о своем ремесле, я написал стихотворение. Последние строчки звучали так: «Чужую жизнь я сделаю своею, // А собственная кажется чужой».

Теперь я скажу, что это так, да не так. Перевоплощение необходимо, и какое-то отчуждение от себя самого неизбежно – все верно. Но нужно немало пережить, чтоб хоть что-то придумать. События в бунинских рассказах – вымышленные, но за каждым из них стоит прочувствованное и постигнутое.

«Над вымыслом слезами обольюсь…» Над собственным – тем более. За ним – пережитое. И, возвращаясь к своей практике, скажу убежденно, что без личного опыта не было бы у меня не только современных, но и исторических пьес. Не только «Варшавской мелодии» и «Транзита», но и «Медной бабушки» и «Царской охоты». Можно придумать любую историю, нельзя обойтись без школы сердца, без тех состояний и постижений, что, переплавясь в чужой судьбе, сообщают произведению его достоверность и его особость. Простите некоторую высокопарность: без духовной биографии нет момента истины.

В этих словах легко усмотреть гипертрофию персонального знания. И если это не так уж существенно, когда исходит от нас, грешных, от скромных тружеников пера, то может стать взрывчато небезопасным при столкновении с титанами. Можно вспомнить и Гоголя и Толстого. Ведь они начинали с исповеди, но как скоро мало им стало того, что они могли воссоздать свой мир, и того, что могли воссоздать мир сущий, им нужно было пересоздать этот мир. То была исповедь, переросшая в проповедь, и сколь велико было их убеждение, что их знание должно быть учебником, божественной книгой, новым догматом.

Что тут скажешь? Творчество исполинов неизбежно противоречиво, ибо стремится в себя вобрать все «треклятые вопросы» и на все ответить. Оно и целостно, ибо попробуй, оторви художника от проповедника. Но предмет моих рассуждений уже, и я хотел бы остаться в их границах. Многолетние встречи со зрительным залом убедили меня, что чем доверительней вы делитесь своим сокровенным, тем быстрее рождается взаимосвязь с самой массовой аудиторией. Степень сопричастности зрителя происходящему на сцене почти всегда обусловлена мерой способности автора к самоотдаче. Только очень личное произведение может вызвать общий интерес и отклик.

И коль скоро мы уже потревожили великие тени, вспомним и Чехова, в пьесах которого исповедническая интонация едва ли не определяет весь строй. Совсем не случайно монологу отведено столь важное место. Можно сказать, что то и дело он прорастает сквозь диалог.

Думаю, что именно Чехов, апостол сдержанности и лапидарности, раскрыл потенции монолога в новой реалистической литературе, которая вызвала на авансцену людей, к монологам, казалось, не склонных, в чьих устах «быть или не быть?» и такого рода откровенные самораскрытия выглядели уже невозможными, принадлежащими совсем другой, пусть великой, но исторически изжитой эстетике.

Чехов почувствовал непреходящую ценность монологического принципа, заключенный в нем сплав мысли и чувства. Высокий градус исповедальности, по существу, стал основой стиля, который оттачивался в письмах и совершенствовался в прозе. (В сущности, граница меж его художественным и эпистолярным наследием неразличима. Сколько страниц «Скучной истории» звучат как чеховские послания. Целые куски могут быть безболезненно перенесены в то или иное письмо – например, в любое из писем к Суворину, – возьмите рассуждения профессора о театре, об отношениях женщин между собой – число примеров легко умножить.)

Вспомним только, с какой готовностью (и потребностью) говорят о себе, о том, что их мучает и волнует Нина Заречная, Треплев и Тригорин. Мне могут сказать, что Нина – актриса, что Треплев и Тригорин – писатели. А Иванов? Или Маша и Сорин? Лопахин? Чебутыкин? Андрей?

Вот Шабельский: «…я такой же мерзавец и свинья в ермолке, как и все. Моветон и старый башмак. Я всегда себя браню. Кто я? Что я? Был богат, свободен, немножко счастлив, а теперь… нахлебник, приживалка, обезличенный шут…» и т. д.

Но дело даже не в самом монологе, а в монологическом строе речи. И тогда, когда люди говорят охотно и много (как Тригорин), и тогда, когда они скупы в словах, эта потребность в самораскрытии, этот исповедальный тон так явственны, так хорошо слышны. Сплошь и рядом у чеховских персонажей даже реплика – маленький монолог.

Послушайте Лебедева: «Какое мое мировоззрение?.. Сижу и каждую минуту околеванца жду – вот мое мировоззрение. Нам, брат, не время с тобой о мировоззрении думать… Так-то (кричит) Гаврила!..»

Он же: «Впрочем, я баба, баба… Обабился я, как старый кринолин… Не слушай меня… Никого, себя только слушай…»

Вершинин: «…с Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там на пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе».

Как видите, даже бытовые подробности побуждают к самораскрытию.

Этот «маленький монолог» – назовем его так, – с моей точки зрения, подлинное открытие Чехова. Он создает особую ауру, при которой герои – при всей их суверенности – приближают к нам личность автора. Быть может, это в значительной мере и объясняет то волнение, которое рождается в зале. Не думая об этом, не сознавая того, мы испытываем благодарность к писателю за его доверие к нашей чуткости.

У Клемансо был трезвый ум. Именно он сказал, что у того, кто не был радикалом в юности, нет сердца, а у того, кто не стал консерватором в старости, нет головы. И вместе с тем этот политик по призванию знал истинную цену политике! Когда знаменитый пианист Падеревский стал премьером послевоенной Польши, Клемансо, повстречав его в Версале, на конференции, усмехнулся: «Как это вы пали так низко?» Право, какая-то тайна кроется в этом хождении во власть! Оксман рассказывал мне, что Горький хотел быть наркомом просвещения.

Герберт Уэллс однажды заметил: «Вы написали те страницы, которые хотели, ответили на письма, наступает час, когда вам становится скучно – это и есть время для любви». Литератор не станет его оспаривать, но те, кто знают его биографию, поразятся тому, как он часто скучал!

Комедийные обстоятельства требуют в изложении (и в исполнении) возможно большего покоя. Причем тем большего, чем удивительней кажется нам происходящее. (Так и в жизни – непостижимые порой события, с трудом поддающиеся логическому объяснению, разворачиваются в подчеркнуто будничной форме.) Будь вы самый благожелательный зритель, стоит автору или артисту «нажать», так сказать, «форсировать звук» – и у вас исчезнет какое бы то ни было желание не то что расхохотаться – улыбнуться хотя бы. И в самом деле, «Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?»

Вспомним, кстати, еще раз первый разговор Городничего с чиновниками. Вспомним «Женитьбу» – беседу женихов, ожидающих выхода Агафьи Тихоновны. Все естественно, рутинно, обычно, по гоголевскому слову – натурально. Нерядовая ситуация ни в коей мере не отражается на достоверности самих характеров, ни тем более на речах персонажей. Если Островский очень часто не прочь был добиться смеховой реакции забавным словечком, затейливой репликой, то Гоголь и к этому не прибегает – эксцентризм ситуации только подчеркивается сокрушительной узнаваемостью героев, в том числе узнаваемой привычной лексикой. То было одно из его «незаметных открытий». Речевой отбор, основанный на хорошо знакомых, часто употребляемых оборотах, обладает неизъяснимым комизмом. Здесь присутствует скрытая пародийность, тем верней достигающая своей цели, чем она невиннее выглядит. Теперь-то мы знаем, как бывают смешны умело поданные стереотипы, обильные примеры клишированной речи – и сегодняшней и вчерашней. (Булгаков необычайно действенно умел использовать архаизмы. Под его пером они вдруг обнаруживали истинно театральную яркость.)

Комическое экономнее и выразительнее, отказываясь от назидательности, высвечивает характеристические свойства человека или явления. Эта связь с характером (по мере возрастания от «чисто» юмористических до резких сатирических красок) сама по себе – залог художества. Нетрудно вообразить себе действие, посвященное сфере управления (та же среда, что в «Ревизоре»), написанное с самыми благородными намерениями и все же остающееся в пределах публицистики или, как теперь говорят, «социологической драмы». Но вот является комедиограф – и функции обретают характеры. Давно замечено: юмор часто восстанавливает то, что разрушил пафос.

Снова, хотя это очень трудно, я вынужден оговориться. (Для действенности мысли все оговорки так же опасны, как кавычки для слов, окрашенных иронией.) Само собой разумеется, внимание к характерам не является особенностью комедии. Драма нуждается в них не меньше. И все же, когда я сейчас говорю о реалистической природе комедийного театра (которую он лишь камуфлирует своей прославленной фантасмагоричностью), я имею в виду, что как в трагедии, обусловленная ее повышенной температурой, нам предстает в известной мере романтизированная жизнь, так и в «нормальной» бытовой драме сплошь и рядом герои выглядят более условно, нежели в реальности, быть может, именно потому, что претендуют на безусловность. В этом смысле самые «заостренные» персонажи комедии (если они хорошо написаны) кажутся мне более знакомыми и земными.

Тут я покаюсь как на духу, что романтическая «приподнятость», заслужившая прочные симпатии, внушает мне некоторые подозрения. Не слишком добросовестным людям она дает слишком большие возможности. Если реализм от прикосновения фальши сразу же испускает дух, то псевдоромантизм какой-то срок драпирует в свои декоративные ткани свою внебытийную пустопорожность и якобы максималистскую риторику.

Шекспир с его гениальной интуицией, пожалуй, первым стал дерзко смешивать элементы трагического и комического. Ныне трагикомедия едва ли не самый современный жанр. В ней мы услышали ту интонацию, которую с наибольшей готовностью воспринимает наш требовательный слух. (Интонация – слово весьма приблизительное, но от этого его значение не становится меньше. По всей видимости, оно выражает тот поистине решающий звук, не обозначаемый на нотной линейке, но составляющий душу мелодии. У каждого времени своя интонация. Борис Асафьев очень тонко заметил, что интонация была и есть для человека обнаружение в звуке музыкальном и словесной речи его идейного мира.) Можно сказать, что трагикомедия с наибольшей полнотой передает многозначность ХХ века. И разумеется, она не только защита усмешкой или улыбкой от потрясений и испытаний. Она еще мироощущение автора.

Поэтому скорее жанр находит своего драматурга, чем тот отыскивает свой жанр. Песня знает, где ей родиться. Драматург – это и восприятие жизни, и взгляд на жизнь, а в чем-то и образ жизни. В старину люди, писавшие пьесы, чаще всего были люди действия. Их отличал вкус к похождениям, неожиданным поворотам судьбы, в известном смысле и авантюрам, как несравненного Бомарше. О Лопе де Вега еще при жизни ходили всяческие легенды, а Сирано де Бержерак впоследствии сам стал героем пьесы. Занятной фигурой был и Конгрив, судя по всему, весьма энергичный и бедовый малый, человек жизнестойкий. Он был юристом, владельцем театра, постановщиком пьес, негоциантом. То вел полемику с проповедником, то добивался – и с успехом – акциза на продажу вина, то стал секретарем по делам Ямайки. Да и в личной жизни он был не промах: дочь всемогущей герцогини Мальборо возлюбила его с нездешней страстью. Когда смерть угомонила писателя, безутешная молодая дама заказала памятник – муляж покойного – и поместила его в собственной спальне.

Подобные драматурги, естественно, творили пьесы весьма вулканические, гремучую смесь огня и движения. Потом явились другие авторы, а с ними и другие произведения, трогательные и нежно-чувствительные, полные душевных метаний. Еще позже сцену заполнили диспуты – явились первые интеллектуалы. Понятно, что все эти перемены в драматической литературе отражали существенные процессы, происходившие во времени.

Эстетические разногласия сплошь и рядом предшествуют политическим и даже нравственным противоречиям. Само собой, в девятнадцатом веке, даже и на исходе его, это ощущалось отчетливей – для Леонтьева всякая эгалитарность была неправедна и несносна, поскольку он чуял ее враждебность истинной красоте и изяществу. Тут, понятно, перед нами предельная, если даже не запредельная, концентрация чувства прекрасного. Но безусловно характерно, что и в нашем благословенном столетии всех замечательных русских людей черносотенство, например, угнетало в первую очередь своей бездарностью. Русских гениев от него тошнило. В словах Ильи Репина очень явственно омерзение истинного художника, оскорбленного картиной уродства: «Эти отродья татарского холопства воображают, что они призваны хранить исконные русские идеи. Привитое России хамство они все еще мечтают удержать (для окончательной гибели русского народа) своей отсталой кучкой бездарностей, пережитком презренного рабства. Нет слов, чтоб достаточно заклеймить эту сволочь».

Карлейль был уверен, что «спасут этот мир люди, которые начнут думать». Начать думать люди способны, но, только начав, уже заканчивают. Их, как маломощных любовников, не хватает на длительность процесса. Вообще же ничто не спасет этот мир – ни красота, ни мысль, ни страсть. Может быть, только чувство страха.

Как глубоко провинциальна блестящая элита Европы. Как обошелся с собственной старостью вечно суетившийся Сартр! То он отказывается от премии, пока ее не получит Шолохов, то объявляет террористку Ульрику Майнхоф мученицей, почти святой. На совести этой интеллектуалки всего-то-навсего пять убийств.

В основе всей этой суеты, то уморительной, то кровавой, заигрывание с невежественным охлосом, вечные судороги вокруг непонятой идеи социальной эгалитарности.

Когда прочитаешь у Стендаля: «Нет более полезной идеи для тирана, чем идея Бога», вспомнишь и Леца: «Скатывалась ли когда-нибудь слеза из Всевидящего Ока?» В его истово религиозной Польше это был почти неприличный вопрос.

И Пушкин начал с народолюбия. Но Пушкин сказал в минуту прозрения: «Зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно…» Есть одна лишь великая мечта: «Отчета не давать…»

Общая судьба идеологов. Сначала обманывают других, потом обманывают себя.

Оптимисты – люди себе на уме. Разукрашивают общее завтра, чтоб обеспечить личную безопасность сегодня.

Три вещи помешали Роллану стать выдающимся писателем – напыщенность, галльски гипертрофированная забота об изяществе стиля и удручающая бесполость. Возможно, он это втайне чувствовал. Недаром Жан-Кристоф говорит: «Это не добродетель – это красноречие».

Женщина – это влага, не утоляющая жажды, но принимающая форму сосуда.

Какая талантливая книга «Мелкий бес»! Ах, если б не авторский комментарий, пышущий сдержанным негодованием и таким простодушным стремлением отмежеваться от персонажей, она бы, право же, предвосхитила абсурдистскую прозу.

Интерлюдия

Мы стояли, вытянувшись в цепочку, молча, предчувствуя грозу. По лицу тренера было видно: он – в бешенстве. Остановившись рядом с Арамом, он крикнул:

– Этот ублюдок курил!

Мы молчали. Он бил его по щекам тыльной стороной ладони. Я следил за его рукой, крепкой, бугристой, медного цвета.

Арам стоял, не шелохнулся. Глаза его безучастно смотрели на пустые скамейки стадиона. От поля, поросшего первой травой, терпко и сладко тянуло дерном.

– Я трачу на них свой пот, свою кровь, – сказал тренер и смачно сплюнул.

Мы молчали. Но в нашем молчании он без труда мог услышать присягу на вечную преданность – он был Бог, Беник Саркисов, мастер спорта. Он знал, что скажи он нам только слово, и мы пойдем за ним хоть куда.

Ничего не было лучше футбола в моей пропахшей солнцем и солью моря бакинской юности, ни-че-го! Ничего не узнал я полней и насыщенней тех минут, когда мы уходили с поля после удавшейся игры. Ни один ювелир или антиквар не нес алмазов в своем ларце с тем чувством, с каким я нес чемоданчик, в котором покоились мои бутсы. И уже никогда более в жизни, даже после всех театральных громов, всех театральных фейерверков, не пришлось испытать такого пьянящего, сумасшедшего ощущения избранности.

Писатель был горд, но законопослушен. (Позднейший комментарий: Фраза эта долго не давала мне покоя. Наконец в «Измене» я отдал ее Валетову и был доволен, что «устроил ее судьбу».)

Он писал лирические стихи с некоей философической дымкой. «Как хорошо уйти от мира В мистический уют сортира».

Коллективное существо, называемое в дальнейшем Страной, и Личность, называемая в дальнейшем Гражданином, подписывают сей общественный договор. (Следует текст.)

«К холоду нельзя привыкнуть», – говорил Амундсен. Мы привыкли. И сколь ни странно – живем.

Поэты в поисках утешения. «Лишь одиночество дает советы», – уговаривает себя Малларме. «Писатель должен подражать сам себе», – откликается Валери. И, чтобы утвердиться в этой мысли, записывает: «Только перечитав себя, мы понимаем, до чего себя не знали».

Какой литератор не знал минуты, когда он испытывал удивление: сколько можно сосать собственный палец и разглядывать собственное лицо? Тут всегда уместна крепкая доза ободряющего самовнушения.

Антиэстетический состав густо вошел в плоть и в кровь, сделал из нас каких-то монстров. Озеро запредельной красы, немыслимой, неправдоподобной, над ним почти нависают взгорья – в хвойном изумрудном лесу. Дух захватывает от этого зрелища. Навстречу – две лодки. С одной кричат: «Так ты думаешь, Гусаков потянет?» С другой отвечают: «Потянет. Чего ж? Парень крепкий, выдержанный». Первая лодка: «Все же, Печенкин будет надежней». Вторая: «Печенкин идет в райпотребсоюз. Уже в приказе». – «Ну, тогда – Гусаков». Вторая лодка: «Иван Карпыч, ты включил в резолюцию пункт о сети политобразования?» Первая: «Я Матюхину сказал, чтоб включил. Мы ее еще подработаем». Господи, ты от нас отвернулся, и чем мы стали? Всему конец.

Вам отпущено шесть десятков страниц, на которых предстоит показать и исследовать разнообразные судьбы. Можно ли в этих жестких границах легкомысленно тратить пространство и время, то раскачиваясь, то топчась на месте?

Вы не вправе позволить себе дежурные реплики, каждая должна так или иначе работать на характер, хотя бы немного что-то в нем прояснять и высвечивать. Это доступно в любой ситуации, самой пассивной и на первый взгляд никак этому не способствующей.

На сцене – неведомый человек. Он сидит и читает книгу. В дверь стучат. Он говорит: «Войдите».

Думаю, это уже промашка. Разумеется, он мог так сказать. Больше того, так отозвался бы каждый. Но именно это обстоятельство делает этот ответ безликим. Мне, автору, важно, чтобы мой персонаж откликнулся не как все, а так, как может лишь он и никто другой. С первой же реплики я хочу хоть в малой степени обозначить индивидуальность.

Итак, он может сказать: «Прошу». Или: «Рискните». Или: «Ну, кто там?» Или даже: «Благоволите войти». Как видите, я уже сделал заявку. Взгляните на зрителя – он прислушался.

Как рассеивается внимание? Когда скучнеет аудитория? Тогда, когда реплики лишены характеристических особенностей, когда они образуют, сливаясь, некий единый звуковой поток. Если вам удастся в процессе работы (или в процессе репетиций) передать реплику одного персонажа другому, причем передать безболезненно, не сомневайтесь – дело плохо.

Экономия средств имеет самое прямое отношение к делу, экономия сил – скорей прикладное. Но это лишь кажется – от нее зависит необходимая грация и изящество. Всегда видно, когда автор испытывал радость и душевный подъем и когда он писал, пыхтя от натуги, одолевая собственную тоску. Вспоминаются слова Глазунова, обращенные к одному из студентов: «Впечатление такое, что вам предложили выбор – сочинить симфонию или идти на виселицу».

Больше всего сил экономит нам вкус – он сразу отметает все недостойное. Он обеспечивает, во всяком случае, благородство и соразмерность. Существует, признаемся, опасность. Может выработаться привычка к гладкописи. И не только в области стиля. Возникает стремление обойти острый угол, отказаться от сложности вообще. Чувство меры переходит в умеренность, а последняя плодоносит скупо.

Известно, что гений выше вкуса. Он словно настаивает на своих недостатках, и его недостатки – начало достоинств. Он заставляет нас мириться с любою дерзостью в выборе средств, с неряшливостью и неуклюжестью, с невероятностью ситуаций, с самыми внезапными проявлениями характеров. Может ли на свежей могиле мужа безутешная вдова уступить убийце – уроду, злодею? Шекспир убеждает, что это возможно.

Но что говорить о таких великанах? Интенсивность их мысли, сила их страсти таковы, что тут не до хорошего тона, не до общепризнанных правил. Однако ж то, что позволено им, нам, грешным и смертным, обходится дорого. Трезвость в оценке своих возможностей входит в избранную профессию. И пусть говорят вам, что во вкусе изначально больше ума, чем таланта, – это не должно вас смущать. Тем более, умный человек – такая радость, такая редкость! С годами убеждаешься: значительно легче встретить талантливого, чем умного. Нет, вкусом не следует пренебрегать. Начинать надо с гигиены чтения. Хороший писатель почти инстинктивно – очень требовательный читатель. Принцип отбора при выборе книг весьма важен; сказывается это в работе над собственным произведением. Разрушительное действие дрянной словесности особенно отражается на читателе пишущем.

Я был бы нечестен перед собой и перед моим возможным читателем, если б не сделал одного признания. В житейском плане безупречный вкус – не всегда подспорье для его обладателя.

Во-первых, у некоторых натур, склонных к рефлексии больше, чем к действию, он развивает нерешительность. Требовательность к самому себе не столь помогает им раскрыть возможности, дарованные природой, сколь их ограничивает.

Во-вторых, и это еще серьезней, в театре сплошь и рядом неважный вкус – более ходовой товар. Подобно напористому лоточнику, он быстрее устанавливает контакт с потребителем. Он опирается на эффективные штампы, на проверенные приемы.

Были невеселые дни, когда я готов был принять как данность то, что автор, которому посчастливилось иметь дурной вкус, почти непременно будет за счет этого качества иметь в театре и все преимущества перед серьезным человеком. Вспоминались огорчения Гоголя, беды Чехова, догадка Томаса Манна о «безотчетно-примитивном» как о решающем «прежде всего в искусстве театра». Вспоминались непременные требования сценичности и слова одного брюзгливого, злого, но очень острого мыслителя: «Сценичность, как хотите, все-таки есть пошлость».

Тем не менее не нужно терять оптимизма. А пуще всего – терять лицо, подлаживаясь под чьи-то несовершенства. Рано или поздно истинные критерии пробивают себе дорогу. И если вы хотите им следовать, есть смысл оттачивать свой вкус ежедневно.

Борхес писал книги о книгах не потому, что книги о жизни не поддавались его перу. Все проще – он предпочел писать о том, что родственно, а не враждебно. Жизнь казалась ему уродливой, а половой акт омерзительным, ибо последний подобно зеркалу, «умножает число людей». При этом книга всегда запутана, ходы ее попросту непредсказуемы, вот почему выстроить книгу, – значит построить лабиринт. Но этот лабиринт увлекателен в отличие от лабиринта жизни, выход из которого ясен. Жизнь, по сути своей, догматична, а Борхес всегда выбирает ересь, и книга дает ему больше возможностей.

Маркес – сплав лирики и пародии. Он пародист в своих сюжетах, но поэт, когда пишет своих героев. Еще один облик parodia sacra.

Неразрешимая мука Герцена – всегда молодая вера в историю и вместе с тем зрелое понимание того, что история бессильна. Слишком знает ее, чтобы верить, слишком верит, чтобы смириться со знанием. Фридрих Шлегель недаром назвал историка «пророком, обращенным назад». Так говорят не о профессорах, так можно сказать лишь о поэтах.

Прошлое затопило нас всей накопившейся в нем логореей. Будущее исцелит афазией.

Всякое множество заставляет нас жить по своему уставу и кодексу. Торнтон Уайлдер утверждал, что «театральная публика – самое нравственное из сборищ… Двенадцать проституток, сидящих рядком в театре, целомудреннее любой весталки». Достаточно тонкое наблюдение, но театр вряд ли ему обрадуется. Он предстает в сомнительной роли – не столько воспитывает, сколько обезличивает.

Грех отменен, и грехопадение сразу же перестало быть праздником.

Для того чтобы сумасшедшему миру привить реалистический взгляд, нужно быть романтическим героем.

Вопрос всегда важнее ответа. Вопрос окрыляет, ответ обуздывает.

«От меня вечор Леила равнодушно уходила. Я сказал: постой, куда? А она мне возразила: Голова твоя седа!» Как весело писать эти строки, когда тебе девятнадцать лет, когда ты горяч и ненасытен.

Ваши беды не трогают никого? Это не худшее. Они могли радовать.

Дискутанты! Не упускайте из вида: спустя каких-нибудь десять лет ваши споры покажутся уморительными.

Ты подбираешь себе амплуа, чтоб увернуться от судьбы, а оказывается – ее ты и выбрал.

В жизни иной раз бывает полезным кое-что благополучно забыть, в нашем деле кто памятливей, тот и удачливей. У запасливого хозяина чего только нет в его кладовой! Сколько разных разностей, положенных впрок, терпеливо ждут, когда, наконец, они понадобятся хозяину и их извлекут на белый свет. Чего только нет в этой камере находок – со всего города снесли в нее забытые вещи, кем-то оставленные или потерянные. И вот по стечению обстоятельств они почему-то достались тебе. В сущности, мы вправе сказать, что литература – это память. И прежде всего – память души. «Ничего не было в интеллекте, чего вначале не было в чувствах» – даже несхожие меж собой мыслители – от Аристотеля до Уарте и Вовенарга – приходили к этому убеждению, выражая его каждый на свой лад.

Поэтому все мы зависим от памяти, хотя далеко не все в равной мере одарены этим сейсмографом, способным реагировать на самый легкий толчок. Я уж не говорю о том, что этот столь хрупкий инструмент горазд на досадные перебои, которые с годами все чаще.

Вот почему, пользуясь случаем, я хотел бы восславить записную книжку. Сколько бы их про запас ни скопилось, никогда не упущу я возможности приобрести еще одну. Маленький удобный ларец – всегда под рукой, всегда наготове, поможет, выручит, наведет на след. Его достаешь десять раз на дню – можно изложить во всех подробностях вдруг посетившее озарение, можно ограничиться двумя словами или поставить условный значок – только бы залучить птичку в клетку. Поленишься, отложишь на завтра, не сделаешь в тот же миг – упорхнет.

Но еще большую нежность питаешь к папкам. Какая радость в начале работы завести себе эту копилку. И день за днем ее нагружать, видеть, как она прибавляет в весе. Сегодня бросил в нее листок, завтра – два или три, послезавтра – вырезку, которая может тебе пригодиться. Однажды – словечко, однажды – фамилию, однажды – реплику, а в счастливое утро или, наоборот, в бессонницу – даже маленький диалог. День ото дня копилка полнится, и что в ней медяк, а что – целковый, выяснится значительно позже. Бывает, что самая лаконичная запись чревата революционным решением.

Не нужно бояться какое-то время остаться наедине с собой. Не нужно бояться и того, что вдруг «замолчишь», не представишь пьесы, что театры тебя забудут.

Однажды, лет двадцать пять назад, несколько москвичей-драматургов пригласили встретиться с Эдуардо де Филиппо. Эдуардо, пожилой человек, с высоким лбом, пегими волосами, с усами Дон-Кихота, худой, впалощекий, сидел меж нами с озабоченным видом, точно под тяжестью неотвязной мысли.

Он сказал, что не пишет уже два года, потому что не в силах найти той правды, которая была бы общей и для него, и для его публики. Его ответственность и его искренность вызвали симпатию и уважение, но уверенности в его правоте во мне и тогда уже не возникло. То была проблема человека театра.

Молчать следует по одной причине: если ты еще не созрел для работы. Не созрел, не пишется, нет ощущения необходимости сказать это слово.

Что же касается зависимости от зрителя, то в этом вопросе, как и во всем остальном, надо сохранять трезвую голову.

Зритель – понятие неоднородное (точно так же, как и читатель). И далеко не со всяким зрителем нужно искать «единую правду».

Но верится, что где-то отыщется близкая, родная душа. Даже и для нее одной стоит трудиться, себя не жалея. «Своих читателей автору нужно не подсчитывать, а взвешивать», – сказал Цицерон.

Позднейший комментарий: Эти соображения «пошли в дело», когда я писал статью «За кулисами пьесы».

Я мало знал драматурга Блинова, помню длинного нескладного парня, всегда озабоченного, шутившего нехотя и отделывавшегося от вопросов бессодержательными фразами. Пьесы его были с мрачной начинкой, за ними угадывалась трудная, смутная и, в общем, безрадостная жизнь. Сделаны они были топорно, но не равнодушной рукой. Режим был готов его обласкать, его и ставили и печатали, он был вполне социально близок и все-таки своим он не стал. Мешал его стойкий пессимизм. Однажды он бросился под поезд. Дома обнаружили пепел – он сжег и черновики, и рукописи, сжег издания опубликованных пьес. К своим кремированным сочинениям приложил он записку: «Прошу забыть меня. Считайте, что не было такого на свете». Что означала эта просьба и эта смерть? Зов или вызов? И что тут – смирение или проклятие? Все поахали, но желание выполнили. Через месяц уже никто не помнил о том, что он между нами жил.

И скверный день – день твоей жизни. Не следует этого забывать.

Вздохнул: О, Господи! обозначая сочувствие.

Речь свою завершил куртуазно: «Говорят, сколько голов – столько умов. Вообще – это грубое преувеличение, но сегодня количество умов совпало с количеством голов». На сей раз грубое преувеличение вызвало общее удовольствие.

Страдание непозволительно часто служит источником самодовольства.

Как только нищета принимает этакий эзотерический облик, она уже не вызывает участия.

«Scripsi» звучит скромнее, чем «Dixi».

Булвер-Литтон писал, что «дурень льстит самому себе, а мудрец льстит дурню». Жалкий мудрец, пошлая мудрость.

Китайское наблюдение: «Великий человек – это общественное бедствие», Томас Манн дополнил таким манером: «В особенности, если он – немец». Манн «порадел родному человечку». Все нации вправе соревноваться за это почетное определение. Значительно справедливей его похвала «дерзкому традиционализму».

Слепой Гомер сумел разглядеть: «Много ведь врут стихотворцы».

Стоит ли торопиться к бессмертию, если оно начинается смертью?

Салтыков-Щедрин различал «народ исторический» и «народ, представляющий собой идею демократизма». Первому за его многотерпение он сочувствовать не мог, второй же пользовался его симпатиями. Вот уж до слез знакомая песня! Но конкретен как раз «народ исторический», которому он воздает по заслугам, а «народ, представляющий идею», коему он клянется в любви, – абстракция чистейшей воды, Платонова «идея народа». С этой фикцией и имела дело гуманная русская словесность.

Мы должны ждать милостей у природы. Только не брать их у нее.

В «Царской охоте» я подсознательно, устами Фонвизина, выразил боязнь ортодоксального православия. И видимо, совсем не случайно. Оно ведь, по Розанову, метафизично и потому так связано со смертью, метафизичней которой нет ничего. «Католицизм хотя бы эффектней», – замечает мой персонаж.

Но и только. В нем то же приуготовление к последнему роковому шагу. Главное, что Розанов понял: нет христианства без тоски, без отчаянья, без ужаса гибели. Оно не признает счастливого человека. Я думаю, оттого так сложны его отношения с собственным клиром. Иереи, как всякая власть, видят в печали соблазн и угрозу, вера, как они полагают, должна быть источником оптимизма.

Розанов вместе с тем утверждал, что «нерешительность» официальной церкви, придает ей «кроткий и смиренный вид» – потому критиковать ее больно. Когда ж он увидел сей «кроткий, смиренный…» Когда церковь отлучала Толстого? Когда бушевал Илиодор? Не знаю. Смиренных, кротких священников, может быть, и очень немало, Синод же, олицетворявший Церковь, всегда был достаточно агрессивным.

В старину собирали узелок с вещами в ту, дальнюю, дорогу – «смертное». Похоже, сами того не ведая, всю свою жизнь мы выбираем – что положить нам в тот узелок. И в срок, когда нет уже времени выбрать, видим, что так и не знаем ответа.

Интерлюдия (19 сентября 1978 г.)

Вновь эта дата, это число. Минуло ровно тридцать лет – где-то далеко-далеко осталась моя южная жизнь и взял старт мой московский марафон. И вот – как занятно сошлись мои звезды – в этом-то «юбилейном» году, чуть больше двух месяцев назад, я снова оказался в Баку.

В июльский день я и мой двадцатидвухлетний сын стояли у здания моей школы перед мемориальной доской, в стайке старых, побитых жизнью людей.

Я привез Андрея в Баку, чтобы он, наконец, увидел город, улицу, двухэтажный дом, в котором родился его отец. Сентиментальное путешествие теперь привело нас в тихий квартал. Здесь, в давней, уже нереальной жизни, я когда-то приобщался к наукам, нельзя сказать, что с большим успехом. По случаю моего приезда собрались те, кто со мной учился – кто в одном классе, кто в одной школе. Доску установили недавно, на ней выбили имена и фамилии бывших школьников, павших в великой войне. Многих из них я отлично знал, с иными даже был некогда дружен. На доске под фамилиями были высечены четыре стихотворные строчки: «Прохожий, вспомни про солдата. Он молод был, имел мечты. Но он в бою погиб когда-то. Погиб, чтоб жил сегодня ты». Автор четверостишия, пожилой поэт, стоял тут же. Он подарил мне «на память» тоненькую книжку стихов, вышедшую в местном издательстве, первую и, должно быть, последнюю – ушло приблизительно десять лет, пока он дождался ее появления. В сторонке сутулилась старая женщина в неожиданно ярком зеленом платье – младшая сестра одного из тех, чье имя поблескивало на доске. Когда-то она сюда прибегала худенькой трогательной малышкой, конечно же, я ее не узнал. О себе говорить она не захотела – судьба не сложилась, живет одна.

Бакинское лето входило в зенит, день был прозрачен, в небе ни облачка, неподалеку, в пяти кварталах, грелось под солнцем Каспийское море. Я положил на плечо Андрея руку, боясь смутить его лаской. Давно я не чувствовал так отчетливо, как время подбивает итог.

Странно, что Катаев с Булгаковым, в сущности, жили почти бок о бок. Гибкий выигрывает жизнь, а прямолинейный – судьбу.

И вот уже на шестом десятке я сделал то, что должен был сделать двадцать лет, тридцать лет назад – кончил вздыхать, причитать, примериваться, не побоялся стать новичком, расстался с почтенной репутацией ветерана драматургии и вот, как тот бакинский мальчишка кинулся однажды в Москву – в воду, в воду, не зная броду, в море, не научившись плавать, начал, наконец, писать прозу. Что бы ни было, что там ни поджидает, но я впервые себя ощутил хозяином собственной судьбы.

…Но дерзости не надо, чтобы шагать в строю, Трудней оставить стадо, найти тропу свою. Трудней бежать из плена, чем биться на кресте. Трудней моя измена, чем верность слепоте.

Манеж

Инспектор. Цирк – это мир, а мир – это цирк. Неотторжимы, как лица и маски. Не отличить одни от других и не понять, что вечно, что временно. Но есть ли в этом необходимость? Жизнь коротка, искусство вечно. Ваши аплодисменты. Музыка!

Фальцет. Послушайте, если вы человек будущего, вы не можете так поступить.

Дама аристократического происхождения. Тяжко смотреть на нее – дура до задницы. Уж простите меня за слово «дура».

Тминов. Сундуков, ну, давайте обсудим проблему. Мы же с вами умные люди.

Сундуков. Это вы-то умны?! Люди, вы слышите? И откуда у вас такая гордыня?

Тминов. Ну, разумеется, один вы у нас умник.

Сундуков. Вы неумны безысходно, трагически. Конечно, и я не ума палата, если трачу на вас свое время. Свое единственное богатство!

Стилист. Хочу компетентности!

Задумчивый человек (учтиво). К вашим услугам.

Брюнетка. Буревестник мой! Явился, как смерч!

Ветеран. Я б написал. Да кто ж напечатает? Я ведь всю правду напишу.

Поэт из андерграунда. Жена – вдова, сиротки – дети. А я меж тем живу на свете.

Патетический поэт (пробуя патриотические ноты). А я смотрел на облачко И лежа на стогу, Ел наливное яблочко На заливном лугу.

Непримиримая женщина. Не сметь называть меня порочной!

Блондинка. Мой муж – блистательный полемист.

Брюнетка. Вениамин! Ты сокрушителен!

Хлебосол. Есть запах. Но этот запах стабилен.

Совратитель. Вы – девушка, я – первопроходец. Сама судьба нас нынче свела.

Куртуазный поэт. Пусть будет снисходительность жива. Великодушны будьте с укрощенным. Явитесь мне монархом просвещенным. И дайте хоть какие-то права,

Задумчивый человек (живо). К вашим услугам.

Дама с внутренним миром. Вы сказали мне «Здравствуйте. Добрый день». Зачем, зачем вы это сказали? Вы же не любите меня.

Фальцет. Послушайте, если мы исповедуем одни и те же ценности, зачем вы меня бьете головой об фонарный столб?

Дама с внутренним миром. «Здравствуйте. Добрый день». Зачем? Зачем вам нужно, чтобы я здравствовала? Разве вам важно, чтоб этот день стал для меня добрым днем?

Стилист. Я не хочу быть самим собой! Я человек с креативным умом.

Черноземный бас. У тебя, кума, лицо, чем садятся на крыльцо.

Оратор. Нас не трогай, мы не тронем.

Евдоким (слегка погрузнел, но не изменился). В роскошное лето застоя Я с Натой Назаровой жил. То грело нас солнце густое, То месяц наш сон сторожил. А утром, гордясь ее бюстом, Я с ней отправлялся на пляж. А после с возвышенным чувством Мы ели курортный гуляш. Лишь вспомню про это, про лето И снова я юн и крылат. А кто-то всю ночь до рассвета В то время читал самиздат. Но я не читал самиздата, Иным вдохновлялась душа, Поскольку Назарова Ната На диво была хороша.

Фальцет. Авось на этот раз пронесет.

Восьмидесятые годы

Время махонькой литературы великой земли и превеликой литературы Малой земли.

Напутствие молодым актерам: «Зритель хочет вами восхищаться, еще больше хочет – любить, но горячее всего мечтает уважать вас – дайте эту возможность».

Рождаются поэтами, умирают ораторами.

Если жизнь в самом деле сюжет, то тибетские мудрецы правы, воспринимая умирание как искусство.

Все-таки юмор – всему голова. Пристли сказал, что «англичанам повезло. Одним из родоначальников их словесности был Чосер – великий юморист». А Розанов очень точно заметил, что в основе гоголевских произведений – анекдот. И это естественно. Начинается с анекдота.

Народоугодливая липа из цикла «Мой друг – бакенщик». Стойкая и непреходящая интеллигентская ущербность и подобострастие перед бакенщиком.

Вот и поняли: главное – не напоминать о себе. Осталось понять: это мудрость независимости или мудрость страха?

В основе поэзии – тоска о несбыточном. Скорее всего, Байрон был прав и, если бы чаровница Лаура стала бы женою Петрарки, он не писал бы всю жизнь сонетов.

Как несчастен, наверное, был Розанов. С таким дьяволом в душе искать Бога!

Этот исповедальный нерв, который был величайшим открытием Чехова и в прозе и в драме, он оттачивал в своей несравненной эпистолярии. Граница между его перепиской и его литературой порою почти неразличима. Читаешь «Скучную историю» и видишь: громадные куски этой повести могут быть перенесены безболезненно в какое-нибудь его письмо. Возьмите, например, рассуждения его профессора о театре, об отношениях женщин между собою, да и не только – все это без всякой натяжки могло оказаться в письме к Суворину. Связь между его сочинениями и его письмами так тесна, что можно с уверенностью сказать: письма суть продолжение его творчества, а творчество – продолжение писем. Они, кажется, проросли друг в друге.

У настоящего автора есть главная мысль, главная на всю его жизнь, овладевающая им, как страсть, почти на уровне одержимости. Сюжеты не более чем разные платья – книга неизменно все та же. Пушкин назвал эту мысль «излюбленной», французы назвали ее «задушевной» – arriere pensеe – отличное определение. «Одна долгая, фанатичная мысль», – мимоходом признался Блок.

Невнятный хаос, принявший форму? Организованная стихия? Упорядоченное исступление? Так вот, значит, что такое искусство?

Плотность давления на строку! Она и определяет вес.

Слово и рисует и зачеркивает.

Подглядываешь за собой в замочную скважину. Подслушиваешь свои голоса. Поджариваешь на медленном пламени и подаешь себя на обед. Люди берут ножи и вилки, принюхиваются и говорят: «Сейчас мы тебя подегустируем. Попробуем, каков ты на вкус. Посмотрим, стоят ли эти консервы, чтоб их открывать, в чем твой секрет?»

Мало кто слышит крик, но все ловят шепот.

Законы жизни и творчества не всегда совпадают. Ни один судьбоносный поступок не был совершен по совету, но есть великие произведения, созданные по заказу.

Глупей всего искать мораль в моралисте. И вообще – меньше толкуйте о нравственности больших писателей. Сервантес жил в Вальядолиде на содержании своей внебрачной дочери, которую содержал, в свою очередь, богатый молодой дворянин. В доме возлюбленной тот был убит, и все его драгоценности сгинули. Хотя прямых улик не нашлось, однако же, судя по всему, убийцей был папа, который впоследствии написал «Дон-Кихота» и все свои прочие назидательные творения.

Ирония, не обеспеченная золотым запасом лирической силы, постоянно рискует стать плоской.

В жизни посредственности говорливы. Они смолкают перед белым листом.

Пламенная, исторически выстраданная мечта советского человека: «Умереть в своей собственной постели».

Мы прогрессируем – стремимся к прежнему.

Уверяют, что бедный Расин умер, когда король не ответил на его поклон. Жизнь гения и «смерть чиновника».

Слова и понятия ведут свою жизнь, порой независимую от того, чему обязаны своим рождением. Разве для вас иезуит – последователь Иисуса?

Гении в своих оценках, прежде всего, эмоциональны. Этого нельзя забывать, когда ты ищешь у них системы. Толстой у Гоголя предпочитает «Коляску»: «Это весело и без предвзятости». «Без предвзятости» – вот что ему было так любо! И говорит это человек, у которого Данте и Шекспир, как известно, не соответствовали требованиям того, «что есть искусство».

Зато это он объявил Тищенко «лучшим современным писателем». Прочли вы хотя бы одну строку этого бесподобного Тищенко?

Смешно ловить его на противоречиях или упрекать в непоследовательности. Он надо всем – над людьми и над странами. Равно – над жизнью и над историей. Вот он остановил свой взгляд на валахах и произносит с участием: «Судьба этого народа печальна и мила». Нежность отеческая и художественная! Все дело в этом последнем слове. У всех народов судьба печальна, но у этого – еще и мила. Ах, эта сила последней вспышки – как чувствовал он ее энергию. Кавелин «пылок, благороден, но туп». Любая оценка согрета чувством. Вот и эта достаточно многослойна. Она говорит о его объективности, но аналитического холодка нет и в помине – даже тогда, когда он стремится к спокойной трезвости. «Все славянофилы не понимают музыки» – ничего не сказано и сказано все! Я уже понимаю их кожей. Мысль его словно пульсирует – вспыхивает, негодует, сердится, нервничает, грустит, томится. Недаром, когда о нем пишет Манн, из всех рассуждений в конечном счете можно вычитать как главный итог, что Толстому было мало быть Богом, он рвался стать Духом – понятное дело! Бог недоступен таким страстям. Когда Леонтьев ему сказал: «Вы безнадежны», – Толстой возразил: «А вы надежны. Это выражает вполне наше отношение к вере».

Не удивительно ли? Надежность им поставлена под сомнение. Он ощущал в ней нечто застывшее, некое омертвение веры, невозможное для его непокоя. Богослов из Галле, определивший религию как «интерес и вкус к бесконечности» должен был быть ему много ближе. Бедный Леонтьев! С его эстетизмом заниматься духовным просвещением мира, что неизбежно и обязательно для духовного миссионера. Напутствовать, наставлять, спасать толпу, которая его раздражала своей бездарностью и уродством. Чтоб сохранить религиозное чувство, ему не оставалось иного, кроме как укрыться в монашестве. Насколько свободнее был Толстой! Знал, что всегда и во всем должно жить по своей, а не по чужой правде.

О, за гениями невозможно поспеть! Их мысли обгоняют друг друга и сталкиваются меж собой. Паскаль, который возвысил мысль, представив нас «мыслящим тростником», который нас звал «хорошо мыслить, ибо это принцип морали», воскликнул: «Но что такое эта мысль? Как она глупа!» Та же свобода, то же чувственное отношение к мышлению, та же эмоциональная ширь.

Вот и Толстой предпочел «Коляску». «Это весело и без предвзятости». Вот и Толстой укоряет Данте с Шекспиром за несоответствие требованиям того, «что есть искусство». Как будто он требованиям соответствовал! Пишет в «Хозяине и работнике»: «стукнула на стол» и сколько же лет все мы благоговейно вздрагиваем. И – не смущайтесь. Ему все можно – и «стукнуть на стол» и объявить лучшим писателем в мире Тищенко. Не будем, в отличие от него, настаивать на соблюдении правил и требовать от стихии системы.

Знаменитые люди сообщают, что быть знаменитым некрасиво, безвестные гордятся безвестностью. Без инъекции ханжества не обходимся.

Бедняга Диоген! Разумеется, приятно сказать властителю: «Отойди! Ты загораживаешь мне солнце». Но что дальше? Так и торчать в своей бочке? Что ни говори, а опасно поддаться первому побуждению. Нынешние это усвоили. Выбрали не бочку, а дачку.

Было б смешно, если б заслуживало смеха.

Мечты сбываются и – никакой радости. Лишь видишь, как они были мелки.

Крупные люди – плохие тактики. Чем больше характер, тем меньше ходов.

Принято думать (не без оснований), что ощущение собственной силы ограничивает твою человечность. Что это относится в равной степени и к личности и к государству. Черчилль заметил, что справедливыми хотят быть те нации, которые слабы. И сразу вспоминается притча из старой немецкой хрестоматии. «Некто сказал камням: «Будьте гуманны». Камни ответили, что для этого они недостаточно тверды».

Бронзовый лик юного Пушкина с улыбкой, которая его делает похожим на старого Вольтера.

Дамский любовный роман – страсти напрокат.

Убожество ищет себе опоры в дряхлых идеологических догмах. Герман Гессе давно заметил: «Никто, как известно, не пишет хуже, чем защитники стареющей идеологии, никто не проявляет меньше опрятности…»

Почти сакральный девиз этой публики таков: «Не боги горшки обжигают». О, да! У богов – другие дела.

Для начала не худо бы уразуметь, что идея – не эстафетная палочка и уж тем более не недвижимость. «Кто идет за идеями, не опередит их», – напомнил однажды Микеланджело.

Характернейшая черта ученого – вцепиться когтями в свою теорию и дрожать над ней, как скупец над сейфом. Кто посягнет на нее – тот враг! Вот так попадают в плен идей и изменяют ради оных всему человеческому в себе. Кажется, один только Тойнби дерзнул написать «Reconsiderations». Назвать свою книгу «Переосмысления», подвергнуть ревизии не предшественника, а себя самого – да это подвиг!

Были великие христологические споры, религиозные контроверзы, даже религиозные войны… Схватывались из-за какой-то йоты, святой Николай дал затрещину Арию, спорили о божьей единосущности и о его единоподобности, лилась живая алая кровь… Так мы ищем в себе след Бога.

Любимые формулы этого целителя: «Смертность стопроцентна» и «вскрытие покажет». Приятно обратиться за помощью.

Никто так не склонен к конформизму, как притомившиеся протестанты.

Когда наблюдаешь сыскной азарт филологов, понимаешь, что мудрей устанавливать не заимствования, а родственность.

Инакомыслие столь же зашорено и однобоко, как единомыслие. Лишь разномыслие плодотворно.

Невинный девичий колокольчик, хрупкая девичья беззащитность, и вдруг блеснули свинцовым холодом опытные глаза примадонны.

Рукописи горят, выцветают, стареют и угасают в ящиках. Они становятся гениальными от возможно более скорого соприкосновения с читателем. Произведения могут долго жить, но не умеют долго лежать. Им нужно дышать воздухом столетий, а не пылищей тайников.

Очаровательный монгол простился и отбыл домой, в залитый морем вечерних огней Улан-Батор.

Император Николай Павлович сказал шведскому посланнику, что «если бы была надобность, я бы приказал арестовать половину нации, чтоб другая половина осталась незараженной». Ленин к этому приступил, Сталин это сделал. Гитлер физически уничтожил в Освенциме, Треблинке, Майданеке половину одной ненавистной нации, вторую половину спасла его гибель. Мао Цзэдун был готов пережить исчезновение трехсот миллионов, чтоб оставшиеся жили в своих синих куртках с цитатниками в послушных руках при его прищурившемся коммунизме. И все они считали себя не палачами, но благодетелями.

В работе над своей «Старой рукописью» я понял (с немалым опозданием), что мистическое восприятие истории более толерантно и менее эмоционально, чем фундаментальное ее постижение.

Собака лает, а караван околевает.

Студент – комсомолец, отличник – оказался активным баптистом. Созвали собрание, ораторы негодуют. «Послушай! Ведь ты же получил пятерку за марксизм-ленинизм. Это ж двуличие!» Молодой человек: «Но почему же? Я пришел на экзамен. Меня спрашивают, что думает Маркс. Я ответил. Меня же никто не спрашивал, что думаю я». Эти слова возмутили аудиторию еще больше, чем баптистская сущность. Студент был исключен и изгнан.

Экуменизм уже давно превратился из теологической проблемы в проблему державно-политическую. (Позднейший комментарий: Увы, я был прав! На исходе века для нашей патриархии всего нетерпимей экуменизм – ее главная головная боль.)

«Порядок слов все решает, – повторял Маршак. – „Кровь с молоком”, но не „молоко с кровью”».

Драма автора. Когда он умом стал вровень с даром, сил уже не было.

Идея деструкции почти фатально торжествует над конструктивной идеей. Все, что по самой своей природе не созидательно, находит выход и оправдание в опровержении. Над интеллигенцией – тень обреченности со дня «пролетарской революции», но и энергия пролетариата слабеет перед стихией люмпенства. Изучая историю государств, видишь, какой могучей силой оказывалось всегда пораженчество. И как притягательно дезертирство! Что ж до искусства – любой авангард всегда вдохновляется деструкцией, в этом смысле он – дитя отрицания. Тут дело не в прокурорском пафосе: в разрушении тоже своя эстетика – темперамент, натиск на стереотип, Sturm und Drang. Недаром охотники уверяют: если вода течет – пить можно. Кстати, критики, то есть те же охотники, помнят об этом и не расслабляются, когда они, засучив рукава, готовятся выстрелить в репутацию.

Впрочем, и сами писатели любят поохотиться на своих предшественников. Поскольку исходно они лишены чувства цеховой солидарности, то как отказать себе в удовольствии!

Не только усталость от традиции – вполне человеческая страсть движет пером ниспровергателя. Добавьте к этому понимание, что, сокрушая чужую славу, одновременно творишь свою. Даже Набоков при всем своем даре не устоял перед соблазном. Клочья летели от Зигмунда Фрейда, от Гоголя, от Чернышевского, от Достоевского, от Пастернака (не пощадил и современника). Даже его похвала Мандельштаму двусмысленна («Безумие затмило его светоносный мозг»). Сперва содрогнешься, потом впечатляет. Ведь чем величественнее имя, тем – в результате – оно уязвимей. Кому не хочется взорвать памятник?

То же относится и к триумфу идеи. Стоит ей овладеть умами и, выждав приличествующий срок, за дело уверенно берется интеллектуальная герилья. В конце концов от почтенной твердыни остаются одни сизифовы камешки.

Новая профессия – речетолкатели. Надгробная речь на кладбище оплачивается по таксе. Плата, надо сказать, очень скромная. Что ж такого? В письменной литературе некролог – это традиционный жанр. Вот и в устном творчестве появились специалисты и мастера.

Сановник со вкусом рассказывал в обществе о чудесах и о всеведении Тибета. Почти неизбежная тяга к мистике, сопровождающая агонию. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Вот и А. Н. Яковлев пришел к буддизму.)

Даже те небольшие знания, которые мы приобрели, как правило, нас ни к чему не обязывают. В новых оценках мы исходим не из новых знаний, а из новых позиций.

Архиидейная орхидея – молодая пригожая функционерка.

Коллективистская суть религии. Она всегда в конфронтации с личностным началом. Вот почему в конце концов монопольная партия сочла возможным сотрудничество и даже союз с церковью.

Чем внимательнее читатель, тем сложней его отношения с автором. Сплошь и рядом автор пишет одно, читатель вычитывает другое. Авторская стилистика скрытого внушения сталкивается с читательской стилистикой декодирования.

Характер – это позвоночник таланта.

Ленин говорил, что «раб… который оправдывает и прикрашивает свое рабство… есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам». Стыдно быть рабами царизма, можно и лестно быть рабами партии. Естественно, его ленинской партии.

Унылый субъект – в глазах геморрой.

Опричник-отличник.

За плохой вкус власть предлагает хорошие деньги. Да и дешевый оптимизм дорого стоит.

Паскаль мог сказать: «Я ненавижу свое „я”». Люди, устроенные попроще, находят для ненависти иные объекты.

Как больно сегодня думать о том, что знаменитую строку «я тот, кого никто не любит» произнесли с одинаковым правом и Демон, и автор «Демона».

У каждого свой путь к освобождению. Исихаст уходит от мира, солипсист – от среды, народолюбец начала века искал свободы в причащении к массе, то есть отказе от тяготившей индивидуальности. Душа, отрекающаяся от себя самой, причем отрекающаяся с упоением. Сия коллективная модель свободы потом незаметно стала проверенной моделью личной безопасности – ведь репрессируют вышедшего из толпы, а не того, кто в ней укрылся.

Так нелегко умереть из-за женщины, когда с ней хочется жить.

Кокетке – независимо от ее пола: «Hubsch bist du nicht, aber – dumm!»

Ничто так не радует в художестве и не имеет такой цены, как догадка!

Эсхил был актером (корифеем из хора). И он, и Шекспир, и Мольер были, что называется, средние актеры. Естественно. Слишком много понимали и знали.

Сколько репутаций и мифов разрушила бы свобода творчества! (Комментарий, сделанный в 1990-х: Так и вышло. Когда это произошло, все эти голые короли завыли от ужаса, бешенства и злобы.)

Любовь – это единственная возможность забыть о себе.

Когда возникает это коварное ощущение завершенности, необходимо найти в себе силы сделать следующий шаг – тут-то и может дохнуть художеством.

Немецкий романтизм – полет в пределах. Парение в определенных границах.

Есть ли смысл в обличении власти, которой все про себя известно и про которую все известно?

Сальвадор де Мадарьяга приписывал полякам «хорошее чувство абсурдного», которое объяснял отсутствием фатализма. Чем дольше живешь, тем отчетливей видишь, что «чувство абсурдного» планетарно. Стоит разобраться и в том, насколько присутствие фатализма нивелирует нашу склонность к абсурду, – похоже, оно с ним примиряет.

Интерлюдия

Не так важна подлинная цена того или иного события – важно то, как ты его ощущаешь в тот миг, когда оно происходит. Помню раннюю осень 1961-го, перетекание сентября в октябрь, день был на удивление теплый, настоящее бабье лето. Вышел я из здания МХАТа, только что отдав свою пьесу «Друзья и годы» для постановки. И сразу столкнулся с актрисой Е. П., которая знала, чем был я тут занят. «А славно жить?» – спросила она. Что-то, видно, посверкивало в моих глазах. И МХАТ в ту пору уж был не тот, и пьеса была не бог весть что, а вот поди ж ты! – все это значило нечто существенное для меня. А Камергерский был голосист и, как нарочно, весь залит солнцем. «А славно жить…» Все так и было.

Кичиться бедностью – такая же пошлость, как чваниться своим богатством.

Академики Раушенбах и Волькенштейн выступили с заявлением, что призыв студентов с последующей двухгодичной службой отрицательно сказывается на их развитии и ограничивает в дальнейшем их интеллектуальную отдачу. Двое генералов выступили с возражением: ряд видных военных, и мы в том числе, сначала служили долгое время и лишь потом взялись за учебу – как видите, степеней достигли, что аттестует наш интеллект. Аргументация эта так трогательна, что в полном смысле обезоруживает.

Привлекательные идеи, как правило, самые опасные. Кровавая идея свободы. Безумная идея равенства.

Во время проповеди творит священник, во время исповеди – прихожанин. Я полагаю, что у второго больше шансов оказаться художником.

Патриотический обед на дворянских выборах в Туле. На обеде присутствует Толстой. Выступает главный оратор: «За веру мы готовы на костер, за отечество – на плаху, за царя – на смерть…» Толстой – хмуро: «А за гривенник – на все». Знал, как дешевы клятвы. Дешевле гривенника.

Сколь ни странно, именно нетерпимость придает мысли законченность.

Иногда расставаться со старым врагом еще грустней, чем со старым другом.

Взял слово и, подержав его, передал другому.

Множество русских писателей (и такие, как Блок) кажутся нынче столь недалекими рядом с Буниным и Булгаковым. Бесспорно, и тот и другой раньше прочих поняли всю самоубийственность воинствующего эгалитаризма, но прежде чем восхититься их зоркостью, вспомним еще об их брезгливости, об их врожденном антидемократизме. Иной раз общественные пристрастия почти заменяют силу прозрения.

Критик дал произведению «год жизни». Но дело ведь скорее не в том, забудут ли его через год. Важно, вспомнят ли через сорок лет.

Блок назвал Александра Бенуа, как известно, «жизнерадостным трупом». Бенуа, естественно, я не знал, но зато весь мой век в литературе (во всяком случае, до сих пор) благополучно прошел среди этой жизнеутверждающей мертвечины.

Тоска, должно быть, – служить оракулом!

Обольститель начинает письмо: «О, предмет моего домогательства!»

(Апрель 1982 г.) Главная мысль моего «Странника»: народная идея – величина капитальная, можно даже сказать – постоянная, ибо это идея не политическая. Национальная идея – подвижная, гибкая, неустойчивая, глубоко идеологизированная. И политическая по определению. Мораль ее всегда относительна. Народ тяготеет к приумножению, к вбиранию разнообразных этносов, нация хочет отсечь чужаков и оградить себя от мира. Обе идеи могут совпасть только в своей исходной точке. Развиваясь – расходятся и отдаляются. Как иначе, если в основе первой – всегда утверждение всеобщности, в основе же второй – исключительности. Первая – это здоровье духа, а вторая – его болезнь. В пору единой судьбы человечества это особенно очевидно. К несчастью, наш век – это век больной. Граждане мира в нем изгои. Так оно, впрочем, было и прежде. Вспомнилась карамзинская строчка: «Россия, торжествуй, – сказал я, – без меня». В самом деле нет места на этом празднике. Век за веком – а все слетают с губ странника фатальные слова: «без меня».

Предпочтительней быть предметом обличения, нежели предметом насмешки.

Политический роман? Но ведь где политика – там публицистика, там полемика. Толстой был уверен, что «политическое исключает художественное». Категорично, но надо иметь исполинскую силу, какою был одарен Достоевский, чтобы дерзнуть на такой роман без опасения стать резонером.

Отвык не только от выяснения всяких запутанных отношений, но и от самих отношений.

У писателя надпись на календаре: «Непременно поговорить о душе». Я взглянул на него с молитвенным трепетом. Оказалось, он хотел сообщить водопроводчику о неисправном душе.

Ностальгическая литература, воскрешающая детали и ауру промчавшихся лет, почти обречена на успех. Трогает, волнует, томит. Правда, случается, что и ранит, как неожиданно обнаруженное, забытое старое письмо. (Позднейший комментарий: Двадцатипятилетняя жизнь «Покровских ворот» подтверждает это соображение.)

Бугай с подозрением на инфантильность.

Термин «гипотеза» – дань этикету. Для того, кто предлагает теорию, она безусловна и бесспорна. Скрепя сердце он соблюдает корректность и называет гипотезой истину.

«Религиозные дамы мельчат религию», – так написал Чехов Суворину. Дело, конечно, не только в дамах. Адепты опасны для всякого дела – они нетерпимы, склонны к сектантству, узки, суетливо восторженны. Учитель очень часто и шире и гибче своих учеников.

Столь глубоко интимная сфера, как словесность, в контексте истории обнаруживает все свойства артельности. В каком-то смысле литература – семейная копилка, ларец, из которого родственники вынимают денежку в трудную для себя минуту. Можно ее уподобить и ярмарке, где ходкий товар никогда не залеживается. Обмен – процесс физиологический, можно сказать, вполне естественный, – то, что публично, то неизбежно становится общим достоянием.

Шекспировский сонет был открыт Сарри, введен в употребление Сиднеем. Анна Андреевна нашла облик строфы для «Поэмы без героя» в кузминской «Форели». О заглавиях нечего и говорить – есть повторяющие друг друга, есть несколько видоизмененные. «Герой нашего времени» вызывает в памяти карамзинского «Рыцаря нашего времени». Впрочем, все это в порядке вещей. Нужно искуснее оттолкнуться, чтоб прыгнуть выше – сюжет о Ромео и его Джульетте Шекспир взял готовым вплоть до сцены Джульетты у трупа Ромео, нежно целующей мертвые губы. Но то был Шекспир, кто написал бессмертную реплику: «Твои губы – теплые» («Romeo, your lips are warm»).

Писателей тянет писать о писателях. Достоевский за «вечными вопросами» не забывал и своих коллег. Фома Опискин и Кармазинов – его привет Гоголю и Тургеневу. Сам Гоголь сделал своим персонажем Фонвизина. Лажечников – Тредиаковского. В «Сен-Маре» Альфреда де Виньи возникают Мильтон и Корнель. У него же есть пьеса о Чаттертоне. Теккерей в своем «Эсмонде» выводил и Свифта и Стиля. Авторы неравнодушны друг к другу – то выясняют отношения, то сводят счеты, то клянутся в любви. Все всматриваются – один в другого – хотят понять главный секрет.

Счастье зависит от вашей натуры, а не от ваших обстоятельств. Жизнь может полюбить меланхолика, но он ей взаимностью не ответит.

Поэт: произошло вдохновение.

Лет двадцать с хвостиком назад, заседая в приемной комиссии Союза писателей, свел я знакомство с одним из ее членов – превосходным старцем, поэтом-переводчиком Сергеем Васильевичем Ш. Был он лыс, сед, но сухощав, динамичен и бодро носил на крепких ногах гибкое поджарое тулово. Эпизод, о коем веду я речь, случился с ним в его давней младости, не то в 1929-м, не то в 1930 году.

Жил он в одном из пречистенских переулков, в старой, весьма просторной квартире, счастливо избегнувшей уплотнений в революционные годы, у своего отца – знаменитого доктора Василия Дмитриевича, тот был долгожителем, но неутомимо практиковал. Василий Дмитриевич был известен и тем, что пользовал он еще Тургенева, о чем не без гордости вспоминал. Третьим в этой квартире был Франц – слуга, мажордом, домоправитель, столь же древний, как чеховский Фирс, и устоявший в этом качестве, невзирая на социалистический выбор, который сделала лет двенадцать назад страна в состоянии возбуждения.

Так они жили, трое мужчин, и каждый был занят своим делом. Сергей Васильевич писал стихи – для себя и для знакомых девиц, зарабатывал же на жизнь переводами и преподаванием элоквенции, то есть, по-нашему, красноречия. Василий Дмитриевич лечил страждущих, а Франц впускал и выпускал пациентов. Все трое нашли, каждый по-своему, экологическую нишу.

Однажды некий ленинградский поэт вполне петербуржского покроя, который купно с Сергеем Васильевичем переводил армянских поэтов, прибыв в Москву, явился к коллеге с тем, чтобы вдвоем сопоставить, а также расположить переводы в заказанной им книге армянской поэзии. Ленинградца встретил на пороге трясущийся Франц и, не пустив далее, вопросил: «Анализ мочи есть?»

– Нет, – признался петербургский поэт, несколько удивленный вопросом.

– Без анализа нельзя, – заявил Франц и захлопнул перед пришельцем дверь.

Вернувшись в гостиницу, поэт позвонил Сергею Васильевичу и сказал ему: «Сережа, я не был к вам допущен по причине отсутствия анализа мочи, но я сделаю оный за завтрашний день и послезавтра, его получив, к вам явлюсь». – «Ах, – сказал сильно расстроенный Сергей Васильевич, – Франц опять решил, что вы идете к отцу». – «Но почему же – опять?» – спросил петербуржец. «Потому что накануне по той же причине он не пустил ко мне любимую девушку, существо трепетное и лирическое. Я потерял ее навсегда».

Театр способен погубить самую твердую репутацию. Не только Чехова, но и Шекспира. Драматург, которому посчастливилось иметь дурной вкус, скорее всех прочих будет иметь успех у театра.

Театр склонен к адаптированной литературе, вообще – к адаптации – слова, мысли, даже чувства, если оно слишком для него многослойно.

Здесь истоки исторического конфликта Пушкина с Мельпоменой. Он ясно понимал, что «народная трагедия родилась на площади», видел, что она покинула площадь, переместившись в аристократический салон, его заветным стремлением было вернуть ее площади, но он ощущал иллюзорность этой мечты. «Народ, как дети, требует занимательности…» Для Пушкина с его культом мысли, которая «приводит в движение всю махину, все страсти, все пружины», довольствоваться событием, каким бы эффективным оно ни было, как сутью действия, да еще увенчивая его плоским моралите под занавес, было, конечно же, невозможно.

Достаточно расхожее наблюдение об успехе Пушкина в опере подтверждает это обстоятельство. Разумеется, великих композиторов привлекала музыка пушкинского стиха, но дело было и в узаконенном праве либретто так или иначе свести многослойность к сюжету, а философию – к достаточно четкому выводу. Событие, таким образом, должно нести в себе дидактический итог. «Позор, тоска, о жалкий жребий мой».

«И Фауста подстерегло оперное либретто», – сказал однажды Алданов. Оперное либретто и есть триумф адаптации, о которой я говорил выше, видимо, ее крайнее выражение. Но ведь, как правило, в подавляющем большинстве случаев драма пишется и существует в качестве расширенного и усложненного либретто. Ее формирует событие, ее движет интрига, а мысль присутствует в жалком качестве резюме.

Пушкин остро чувствовал драматизм взаимоотношений автора и аудитории. Он не случайно заметил, что Байрон «полюбил один токмо характер (свой)» и питал им одним всех действующих лиц своего творения. Пушкин с его неутомимым интересом к человеческим мирам не мог стать подобно английскому поэту единственным героем собственного творчества, что облегчало путь к аудитории, но его больно ранило ощущение, что он рискует быть единственным адресатом своей драматургии. Он убеждал себя: «в других землях писатели пишут или для толпы или для малого числа. У нас последнее невозможно, должно писать для самого себя». Но это самовнушение не приносило утешения.

Знаменитую ремарку «народ безмолвствует» нельзя понимать только как молчаливое осуждение народом происходящего. Она более объемна – народ внутренне отчужден от творящегося на его глазах исторического действа.

Известно, что существует точка зрения прямо противоположная, она вкладывает в эти два слова как бы недвусмысленный приговор совершившемуся, но мне трудно ее разделить. Что-то уж очень «не пушкинское», нечто оперно-театральное появляется в интерпретируемой таким образом немой сцене. В этом восприятии ее участники грозно взирают (именно взирают, а не смотрят) на драму истории. И глаза их – это очи истории. И их молчание – это молчание истории. (Русь, дай ответ. Не дает ответа.) Люди уже не просто молчат, они выносят свой исторический вердикт.

Нет, слишком живописно и многозначительно для этого жестокого точного пера. У пушкинских персонажей иное отношение к жизни. «Все плачут, заплачем, брат, и мы. – Я силюсь, брат, да не могу. – Я также. Нет ли луку? Потрем глаза. – Нет, я слюней помажу. Что там еще? – Да кто их разберет?»

Потерли глаза, помазали «слюней» и выразили этим доморощенным способом народную скорбь. Услышали про «мертвые трупы», испугались и замолчали «в ужасе». Таковы их естественные реакции. Что-то творится страшное и непонятное на державной сцене. «да кто их разберет?»

Пушкин был слишком внутренне независим для другого тона. Независимым было и его чувство к народу, быть может, даже точнее сказать, его чувство народа. Как не хотел он зависеть от «горделивого истукана», так и от народа не хотел он зависеть – «не все ли нам равно?»

«Как ветер, песнь его свободна… Какая польза нам от ней?» Вот упрек, который ощущал Пушкин в отношении к нему его аудитории – и той, что его окружала, и той, что, возможно, еще придет. Он не хотел быть предметом пользы, он был убежден в самоценности своей свободной, как ветер, песни. В отличие от многих звезд русской словесности, он не возносил народ на пьедестал, не сгибался под ношей своей вины перед ним, не навязывал ему мессианской роли.

В своей драматургии Пушкин как бы сплавлял два трагических театра – античный и шекспировский, и это взаимное прорастание одного в другом придавало этой драматургии новый объем и открывало новые горизонты.

Вчитываясь в нее, видишь, что, подобно своим Эсхиловым и Софокловым предтечам, герой не только оказывается лицом к лицу с судьбой и не только не уклоняется от этого противостояния, но сам торопит его, сам рвется ему навстречу, чем бы это ему ни грозило. Говоря современным языком, ради момента истины он, подобно Эдипу, скорее подвергнет опасности свое будущее, чем удовольствуется незаслуженным, не принадлежащим ему по праву счастьем. Он предпочтет роковую участь попытке избежать ее ценой измены своей личности.

– Я не Диего, я – Гуан, – объявляет Гуан донне Анне в тот миг, когда ее взаимность уже в его руках.

– Нет! Полно, – восклицает Самозванец, – я не хочу делиться с мертвецом.

Любовницей, ему принадлежащей.

Нет, полно мне притворствовать! Скажу

Всю истину: так знай же: твой Димитрий

Давно погиб, зарыт – и не воскреснет.

А хочешь ли ты знать, кто я таков?

Изволь, скажу: я бедный черноризец.

Пушкинский Гуан и пушкинский Отрепьев готовы лишиться любви, а возможно, и жизни, если любовь обращена не к ним, а к их псевдониму – тут явственно звучит трагический максимализм античного характера, в котором поклонение богам всегда соседствовало с вызовом богам. От отказа смириться перед роком до осознания собственной неповторимости – таков путь, который проходит этот характер в своем историческом и художественном развитии.

Но вместе с тем герой Пушкина всегда человек, томимый жаждой самопознания, присущей шекспировским мученикам духа, – он обращает свой взор не только ввысь, не только вовне, но, прежде всего, внутрь себя самого. «Воображение привыкает к убийствам и казням… – подчеркивал Пушкин, – изображение же страстей и излияний души человеческой для него всегда ново, всегда занимательно, велико и поучительно».

Поэтому так понятна стойкая приверженность Пушкина монологу. Монолог девальвировался, когда классицистская выспренность превратила его в декламацию, в имитацию страсти, но он способен был придать произведению особую глубину и масштабность, когда в нем полностью реализовывалась мысль, сливались сила проповеди и боль исповеди. Он становился мерой авторской высоты, Бомарше взлетел на нее именно в знаменитом монологе своего цирюльника, в этой декларации человеческих прав простолюдина. Монолог сокрушает сценическую условность. Можно сказать, что в нем литература штурмует и таранит театральную крепость. Духовный мир автора всегда субъективен, и тем более, чем больше сам автор, а мир драматического действа объективен, иначе не возникнут живые образы, в которых творец должен раствориться – здесь нет места ни для авторских отступлений, ни для авторских вторжений. И только исполину удается решить абсолютную задачу – наполнить объективированный образ субъективным богатством, сохраняя полнокровность и достоверность персонажа.

Вот почему монолог как познание истины, как сгусток высшей концентрации мысли сплошь и рядом противоречил условиям театральной игры.

Вспомним замечательный монолог – напутствие сыну, который в «Гамлете» произносит Полоний. В девяти театрах из десяти его безжалостно вымарывают. Тут надо сказать, что и Шекспиру и в дальнейшем Мольеру сильно повезло, что они имели свои театры, они создали и утвердили традицию исполнения своих пьес, они приучили к ним поколения актеров, и все же защитить свои открытия во всех звеньях не смогли и они. Места наибольшей концентрации оказываются наиболее уязвимыми, их чаще всего приносят в жертву.

Напутствие Полония Лаэрту чрезвычайно характерно для Шекспира. Мне кажется, что не случайно оно сразу же приходит на ум, когда в «Годунове» читаешь напутствие Бориса Федору. Вряд ли сам Пушкин, когда писал прощание русского царя с наследником, вспомнил о том, как прощался с сыном датский царедворец, – та сцена могла ожить разве только в его подсознании, но тем примечательней сопоставление обоих монологов.

– И в память запиши мои заветы, – начинает Полоний.

– Но бог велик! Он умудряет юность,

Он слабости дарует силу… слушай, – обращается к сыну Борис.

– Всем жалуй ухо, голос лишь немногим, – наставляет Полоний.

– Будь молчалив, – предупреждает Борис, – не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому.

– Мать почитай, но властвуй сам собою, – завещает Борис.

– Сбирай все мненья, но свое храни, – учит сына Полоний.

– Будь милостив, доступен к иноземцам, – говорит Борис.

– Будь прост с другими, – советует Полоний. – … в ссору

вступать остерегайся, но, вступив,

Так действуй, чтоб остерегался недруг, – внушает Полоний.

Посоветовав отменить опалу и казни, Борис, однако же, напоминает:

– Со временем и понемногу снова

Затягивай державные бразды.

Но монолог, требовавший, как уже было сказано, предельного напряжения духа, связанный с той экстремальной ситуацией, когда индивидуальное выражает всеобщее, когда личность выражает главную проблему своей генерации, или, во всяком случае, наиболее существенные ее заботы, монолог уходил из театра, подобно тому как он уходил из мелеющей эпохи.

Эпоха менялась, она становилась все более отрывистой, все больше тяготеющей к бытовому лаконизму. Эпоха менялась, менялась и театральная практика. Менялся зритель, менялся репертуар. Трагедия оказывалась не по росту, но до новой эстетики предстоял еще длинный путь.

Пушкин последовательно воплощал свои взгляды. «Смешение родов комического и трагического, напряжение, изысканность необходимых иногда простонародных выражений» – все это мы находим в пленительных «Сценах из рыцарских времен».

Замечательно определение Пушкиным «простонародных выражений». Не грубость «необходимых иногда» этих выражений, нет, именно, «изысканность»! И это было написано в двадцатых годах! Нужно было иметь особый слух драматурга, чтобы расслышать в ту жантильную пору изысканность грубого слова, нашедшего свое точное место в отобранной лексике пьесы.

То опережение в поэтике драматического произведения, о котором идет речь, наиболее явственно выразилось в пушкинском диалоге. Его непринужденность и естественность удивительны, особенно при сравнении с тяжеловесностью и натужностью лексического состава реплики у драматургов-современников.

Никакой приподнятости, вздернутости, взвинченности, никакой форсированности, ни одной искусственной ноты! «Восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного», – пишет Пушкин. Ведь это же прямой завет Чехову, так блистательно им воплощенный и не только в прозе, но, прежде всего, на сцене, которая, казалось бы, освящала своей изначальной условностью в какой-то мере условный текст. Здесь надо иметь в виду, что спокойствие – условие юмора, который, безусловно, входил у Пушкина в категорию прекрасного.

И в самом деле, какая живая, пронизанная юмором речь!

«Покойный отец дал мне два крейцера в руки и два пинка в гузно», – говорит Мартын, вспоминая о своем прощании с родителем, и элегически добавляет: «С той поры мы уж и не виделись».

Юмор – эта высшая ступень драмы – озаряет буквально каждую реплику, сколь бы грозным ни было ее содержание. Достаточно вспомнить диалог Розена и Маржерета в «Годунове», происходящий в самой экстремальной ситуации – сколько комизма, неожиданно создающего два совершенно различных, ярко заостренных и вместе с тем абсолютно достоверных характера.

Вернемся, однако, к «Сценам из рыцарских времен».

«Рыцари. Славная песня! Прекрасная песня – ай да минезингер!

Ротенфельд. А все-таки я тебя повешу.

Рыцари. Конечно – песня песнею, а веревка веревкой. Одно другому не мешает».

Здесь все восхитительно – и похвала песне, и рассудительно-будничное одобрение казни и – в особенности – это роскошное множественное число. Здесь, ранее и в дальнейшем, рыцари всегда говорят вместе – как бы хором. «Надобно его помиловать», «быть так» и т.п. Но именно этот отказ от индивидуальности помогает создать замечательный художественный образ, концентрирующий в себе и ужас и комизм стадности.

Вообще отношение к смерти, быть может, с наибольшей отчетливостью характеризует эстетическое прозрение Пушкина, столь явственно выражено в нем так ценимое поэтом «смешение родов комического и трагического».

Всего еще одна цитата из «Сцен». Разочаровавшийся в рыцарях Франц, одинокий, униженный, как Блудный Сын возвращается в родительский дом. «Как-то примет меня отец!»

Он стучится в родную дверь, из дома выходит новый хозяин, бывший подмастерье, он сообщает Францу, что тот опоздал – «отец твой с месяц как уж помер».

«Франц. Боже мой! Что ты говоришь?… Отец мой умер! – Невозможно!»

Следует характерный ответ Карла:

«Так-то возможно, что его и схоронили».

Франц безутешен.

«Бедный, бедный старик! И мне не дали знать, что он болен! Может быть, он умер с горести – он меня любил: он чувствовал сильно. Карл, и ты не мог послать за мною! Он меня бы благословил…»

Карл прерывает этот взрыв сыновнего чувства и рисует несколько иную картину отцовской кончины.

«Он умер, осердясь на приказчика и выпив сгоряча три бутылки пива. Оттого и умер».

Это «смешение родов комического и трагического» и было предвестием трагикомедии, этого главного жанра двадцатого века, а еще точнее – второй половины нашего своеобразного столетия, жанра, выразившего его наиболее полно.

Будет ли драматург Пушкин когда-либо прочтен на театре?

В полной мере, скорее всего – никогда. Задача театра, опутанного столькими природно присущими ему несвободами, – хотя бы несколько приблизиться к свободе Пушкина.

(Позднейший комментарий: Впоследствии эти соображения я развил в докладе, прочитанном 6 июня 1989 года на заседании Пушкинского Дома АН СССР, посвященного драматургии Пушкина.)

Die Oxen zittern. Пифагор принес сто быков в жертву богам, когда открыл свою теорему. И с той поры все скоты дрожат, когда открывается новая истина. Старая притча звучит надменно. За теорему, конечно, спасибо, но, видит Бог, так жалко быков!

Когда маленький поэт пишет о тщете славы, это почти не воздействует – что ему остается, кроме этого самоутешения? Но когда читаешь у Пушкина: «Быть может, он для блага мира иль хоть для славы был рожден», это пронзает, это звучит и воспринимается как откровение. О, это гениальное «хоть»! Сколько стихотворцев написали бы попросту: «Или для славы был рожден». Но не он! Никогда ничего не упустит! Как неприметно, невзначай, ненароком, он расширяет строку, как углубляет ее дно. «Иль хоть для славы был рожден». Еще одна мысль – и какая! – еще одна горькая усмешка. Одним словечком оценил побрякушку. Потом уже Ахматова скажет об «игрушке мира – славе». Но это будет столетье спустя. Да и слова эти – самозащита. она всегда была слишком женщиной, чтобы возвыситься над признанием – славы она жадно хотела. Очень занятен и «случай Тютчева». Вполне возможно, что и поныне ошеломляющее нас его подчеркнутое пренебрежение к своим творениям могло быть вызвано его оскорбленным самолюбием. Он знал себе цену, знал и то, что современники о ней не догадываются. Их равнодушие парировал собственным.

Когда Пушкин умер, Россия вскрикнула, словно раненое животное.

Художество – почти противоестественное сочетание объективности и темперамента. Последний должен лишь ощущаться. Фет говаривал: «Не художественно? Не спокойно? Дрянь». Простодушный был человек, а нутром чувствовал, что художество требует покоя.

Шекспир гениально ощутил, что Гамлет и не хочет иллюзий, и зависит от них. Жизнь кончилась, когда их совсем не осталось.

Свободомыслящая молодежь! Высокочтимые нонконформисты! Какие надсмотрщики из вас получатся! Даниэль Дефо полгода провел в тюрьме – с того и началось его сотрудничество с осведомительной «спецслужбой», которую он реорганизовал.

Серебряногривый старик с достоинством торговал ягодой на базаре в Алуште. Цены не сбавлял, стоял до последнего. «Ценский цену знает», – уважительно говорили между собой покупатели. Твердый характер исторического романиста.

Какой-то испорченный телевизор – нет изображения, работает лишь звук. Вот она – проза драматурга.

Композитор Веберн погиб в войну, в роковые минуты затемнения. Вышел на улицу, погруженную во мрак, автоматически закурил. Почти мгновенно его убили. Погасили огонек – навсегда.

Был так бездарен, что мог лишь стать вольнодумцем – жизнь не оставила выбора. Aus der Not eine Tugend – говорят немцы.

Лучше никогда, чем поздно.

Власть инстинкта все же сильней власти совести, и в том – родовое наше проклятье.

После опубликования цветаевской повести о Сонечке Голлидэй все московские дамы дружно поносили Завадского за то, что в свое время он не ублажил обеих подруг – автора повести и героиню. «Какой эгоист! Какой нарцисс! Холодная душа! Оттолкнуть таких женщин!» Занятно, что он и сам был смущен и, похоже, поверил в свою вину – уклонился от воинской обязанности.

Так гордо он нес свою порядочность, что все мечтали, чтоб он кого-нибудь предал.

Проза требует насыщенности физических действий и детализированного описания. Не должно быть ничего само собой разумеющегося. Опишите, прочувствуйте и осмысляйте. Самое главное – не спешите. Сперва – вы подробны, потом – интересны, а там уж читатель – ваш солдат.

Усовершенствование сплошь и рядом понимается как переименование. (Владимирка, по которой гнали каторжников, превратилась в шоссе Энтузиастов.)

Тех, кто чувствует себя униженным Фрейдом, выручит благородный Юнг. Насколько у него все возвышенней! Не темные сексуальные зовы, а бессознательные образы архетипов. Да еще передающиеся от поколения к поколению. Не тайная жизнь пола, а богатство подсознания, способствующее самоуважению.

Примечательная эволюция доказательства существования. Сначала картезианское: «Я мыслю, стало быть – существую». Потом – руссоистское: «Я чувствую, значит, я существую». В наши дни слово взял Герберт Маркузе: «Я танцую – ясно, что я существую». Какой путь мы прошли за каких-то три века. От мысли до пляски. Не лестно, но весело.

Синкретизм – исходно первобытен и свеж. Для того чтобы не на словах обладать нерасчлененностью сознания, все-таки нужно быть очень юным. Или, на худой конец, очень старым. С ней можно родиться, очень быстро утратить и прийти к ней – к итогу – перед уходом.

Интонация – это все. Музыковед Асафьев говорил, что через нее обнаруживается идейный мир автора. Во всяком случае – его ощущение мира.

Манн тонко заметил, что «искусство отягощает нас печалью». Он чувствовал решительно все, что имело отношение к искусству, но стихия чувств – не его стихия. Зато он умел осмыслить чувство, а это мало кому давалось. Так же скупо он занимался характерами. Герои – по уровню и характеру мышления, право, немногим отличны от автора. Все – аналитики, все – полемисты, купающиеся в духовных водах, как в ванной, – будь то студенческий кружок «Винфред», швейцар и постояльцы в отеле, библейские ли персонажи – это всегда несколько маннов с сильно развитым серым веществом, с существующей сепаратно от их воспитания, образования и общественного положения, постоянно пульсирующей мыслью – все образцовые логисты, но без намека на индивидуализацию. Впрочем, таков его манновский мир, он его создал и обжил, он, безусловно, победитель, а победителей не судят. Тем более было б ошибкой в нем видеть только генератор концепций. Энергия дара была столь значительной, что высекала ответную искру даже и при этих условиях предложенной им опасной игры. Мысль была настолько чувственной, что становилась эмоциональной. И мы с удивлением обнаруживаем, что это пиршество ума «отягощает нас печалью».

Проблема интерпретации классики, пожалуй, одна из самых сложных при кажущейся простоте. Суть в том, что явление – не беспредельно. Вот оттого-то оно – явление. У него свой вкус, свой запах, свой цвет. Его очерченность определяет, если можно так выразиться, его персональность. (Отсутствие таковых границ предполагает отсутствие индивидуальности.) Чем крупнее явление, индивидуальность отчетливей, а границы резче. Чеховский круг велик и широк, в него может войти множество версий, но берегитесь выйти из круга – останется только интерпретатор.

Бесплодная, грустная гонка за временем. Беспокойные старики в джинсах.

Для автора быт всегда оружие против невнятности, приблизительности. Мысль, опирающаяся на быт, не переходит в «голое» умствование. Чувство, когда оно в бытовой среде, – не бесплотное, не сочиненное чувство. Сюжет, удостоверенный бытом, не просто игра, а фрагмент действительности. Символ, выросший из бытовой почвы, обретает жизненную энергию, сохраняя поэзию метафоры, его воздействие тем эффективней, чем в нем отчетливей проступает его земное происхождение. И все-таки быт не панацея. Все решает способность духовного зрения видеть то, чего нет на поверхности.

Плюшевый мальчик с железной хваткой.

Секрет настоящей комедийной реплики – сочетание гиперболы и покоя (Гоголь). Сочетание подводной глубины и покоя (Чехов). Покой – примета чемпионского класса.

Островский терпеть не мог красивых мужчин. Всегда выводил их как бессердечных, не знающих жалости нарциссов. То это Дульчин, то Паратов, то Окаемов – последняя пьеса так и названа «Красавец-мужчина». Красавец! – ненавистное слово, а в этой драме так даже бранное. Возможно, это идет оттого, что сам он был рыхл, одутловат, грузен, весьма неказист собою. При всей своей славе не смог увлечь отвергнувшую его Никулину, которую он любил без памяти. Смазливый купеческий сын Соколов увел его радость, его судьбу. Осталось сводить с разлучником счеты – на бумаге. Что он и делал. И все ж сквозь досаду, боль и обиду, сквозь эту стойкую неприязнь чувствуешь его восхищение этими дерзкими счастливцами, их обликом, статью, победоносностью, их уверенностью в себе.

Только литературные люди судят не по делам – по словам. Все прочие – бихевиористы.

Аристотель говорил не об истине, всего – о «грубом наброске истины». Давно же он понял, что лишь о наброске только и можно говорить, когда берешься определить ее.

Пустота сохраняет надежду, но пустыня – безнадежна.

Контролируемый порыв – суровая творческая задача и вечная творческая мука.

Как мы беспечно пренебрегаем гигиеной нашей духовной жизни. Думаем не так, не о том. Мыслим неряшливо и невнятно. Даже книги читаем не те, что нужно.

Добрый враг лучше злого друга.

Знаменитая формула Шопенгауэра о том, что ясность изложения исходит из ясности мысли, так и осталась неуслышанной (хотя и никем не опровергнутой). Возможно, намеренно неуслышанной. Особенно к ней невосприимчива каждая новая генерация в период своего утверждения. Она в это время буквально исходит стремлением к эзотеричности и умилительной гордыней – «немногим дано меня понять!»

Между тем прагматическая эволюция общества, уставшего от лабиринтов духа, востребовала новых мыслителей, которые перевели философию с ее инфернального санскрита на точный и трезвый язык итогов. Вскоре выяснилось – Сальвадор де Мадарьяга, Ортега-и-Гасет, Сантаяна и, естественно, Сэмюэль Хантингтон отлично проделали эту работу.

«Нужно быть новым, не будучи странным», – писал Вольтер. Нужно быть Вольтером, чтоб так думать и чтобы так сказать. Столько молодых честолюбцев лишь усмехаются про себя: будешь выглядеть странным, будешь принят за нового.

Всякое мессианство комично и величественно одновременно. Важно, какое определение стоит первым – большой талант редко избегает соблазна вещать молитвенно внемлющим людям. Но Чехов от него уберегся, а это могло бы произойти, если бы южный темперамент воспринял северную величавость (именно так и случилось с Гоголем, когда его покорил Петербург). Чеховская стихия – лирическая. Недаром он не оставил романов, больших полотен и эпопей. Эпос – суд, изрекающий приговор, лирика – это почти всегда последнее слово подсудимого.

Очень возможно, что эвристика с ее сильным игровым элементом родилась в эмоциональном регистре от пресыщения научным анализом и раздражения на него. Своеобразный бунт интуиции, бунт наших творческих потенций против фундаментального академизма, при этом – на его территории и, больше того, в его одеждах.

Даровитые – трудятся, бездарные – борются.

Куда ни кинь, профетические наклонности таят в себе нечто демоническое. И столько демонов хотело быть пастырями. Гоголь, Достоевский, Леонтьев. Не говорю уж о христолюбивом Розанове. Сначала проповедь смирения, потом – великие инквизиторы.

В дни своей юности Тувим дал такое газетное объявление: «Могу давать уроки английского, французского и латыни. Методика проверенная. Но не хочу».

Данте на флорентийской фреске Джотто – сожженное временем лицо человека «на полпути земного бытия».

Один завел себе строгий фасад – вызывающая порядочность. Другой добавил легких грешков – для утепления своего образа. Бывают заплатки от неприхотливости, бывают заплатки для щегольства. У каждого свой гардероб для выхода на люди.

Литературно-цитатно взирал на алый луч пурпурного заката.

Неинтересно писать женщине о ее склонности к полиандрии (попросту говоря, многомужеству). Но начать письмо непостоянному гею словами: «Почтенный полиандр!» – в этом, бесспорно, что-то есть.

Урок Розанова – остаться художником, отказавшись от всякого беллетризма. Ренато Поджоли это назвал «эквивалентом художественной психологии».

Венгеров дотошно подсчитал, сколько дней Гоголь провел в русской провинции, и был потрясен – около пятидесяти. Что может сравниться с восприимчивостью гениального человека? Тут свой – стремительный – путь к познанию.

Все знают социалиста Августа Бебеля. Однако есть и другой – Жан Жак, добросовестный швейцарский ученый, который однажды подсчитал: за последние пять тысяч с половиною лет жили мы в мире не больше трехсот. Больше пятнадцати тысяч войн и половина из них – в Европе. Действительно, мера всех вещей – человек. Звучит он, как видите, достаточно гордо. Подумать, сколько вероучений было за пятьдесят пять веков, сколько религиозных сект и религиозных орденов. Все пытались своею истиной заслониться от неизбежности. Одни истово поклонялись огню, другие – тьме, индийские гимнософисты блуждали нагими, неподвижным взором уставясь на слепящее солнце. Все страстно боролись с собственной сутью. То, что мы делаем и сегодня. Поэтому – так от себя устаешь. Ты начинаешь с любви к себе, кончаешь плохо скрытой враждой. «Я – всегда ненавистно», – сказал Паскаль. Даже он изнемог в этой борьбе. Впрочем, так и должно было быть. Устоять способны только посредственности. Они спасаются самодовольством. Но если ты Паскаль и каждое утро – каждое утро! – должен, проснувшись, отвечать на неотступные вопросы, можно проклясть себя самого. Впрочем, это редкий пример. Человечество – всегда в оппозиции. К природе вещей. Просто к природе. К природе общественного порядка. Но почти никогда – к своей природе, к своему бесподобному естеству.

«Прикажут – завтра же буду акушером», – сказал вдохновенный Нестор Кукольник. Сия поэтическая готовность вдохновляла не одно поколение. «Когда страна быть прикажет акушером, то акушером становится любой». И в первую очередь – поэт.

«Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе» – каково было Монтеню в этом признаться! Пока ты жив, нечего мечтать о свободе, даже и мысль не свободна! (Январь 1983 г.)

Хотел получить бессмертие, как путевку в санаторий.

Экономим электричество – живем в свете решений.

Интерлюдия

Хорошо помню профессора Михаила Морозова, знаменитого серовского «Мику Морозова». Ах, vie chienne, что ты делаешь с нами?! Знал бы Серов, что из прелестного одухотворенного ребенка, которым и по сию пору мы любуемся в Третьяковке, выйдет такой опухший, обрюзгший, с растрепанными пепельно-сизыми клочьями на дынеобразной голове, шумный неопрятный старик. Случалось обедать с ним в Доме актера. Он вдохновенно лицедействовал, со вкусом играл в «большое дитя», в существо не от мира сего, в непосредственность. Был колоритен – в той запуганной, стремившейся быть безликой среде конца сороковых годов он, несомненно, выделялся.

К чему мы только ни привыкаем! Терпение превосходит возможности.

Чтобы быть творчески продуктивной, жизнь должна быть однообразной.

Можно произносить речи, писать статьи, принимать декларации о бесчеловечности термоядерной смерти, о близящейся мировой катастрофе, а можно сказать о ней, как Твардовский: «Нам-то она не гроза: пожили, водочки попили, Будет уже за глаза… Жаль, вроде песни той – деточек, Мальчиков наших да девочек, всей неоглядной красы… Ранних весенних веточек В капельках первой росы…»

Бороться за свободу – большая неволя. Не меньшая, чем сама свобода.

Смутный язык философии придает ей вес, так же как смутная речь поэзии добавляет ей магии. Читателю лишь остается внушить себе уважительное доверие к невразумительному.

Программа «Время». Выступает корреспондент ТВ в Испании. Выступает на фоне ветряных мельниц. «Здесь в Ламанче, на родине Дон-Кихота, крестьяне до сих пор неграмотны, как Санчо Панса. Поэтому все они голосуют за социалистов и коммунистов». (11.6.83)

Любое достоинство теряет прелесть, если природа отказала во вкусе.

Стоицизм – уже протест. Стоическое поведение – уже вызов.

Гете, в отличие от Шиллера, и в своей поэзии концептуален, рассудителен, аналитичен. Недаром он боялся печали, утверждал, что в ней есть зерно безумия – не посягнула б она на разум! Он запретил себе оплакать кончину единственного сына. Только на самом излете жизни он разрешил себе горький вздох: «Подожди немного, Отдохнешь и ты». И все-таки, если Гегель прав и ничто великое не свершилось без страсти, то нам остается лишь гадать, каких неимоверных усилий стоило веймарскому министру его неприступное олимпийство.

Важно только признание современников – так полагали древние римляне, так думают нынешние честолюбцы. Мысли о справедливых потомках – из тех же утешительных средств, что и мысли о суициде в бессонницу. Они снимают сверхнапряжение. В конце концов, что такое сон, если не маленькое самоубийство?

Старый смоленский поэт смотрит передачу о покойном Гагарине. «Эх, Юра, Юра, – вздыхает он шумно, – сколько стихов я тебе написал».

Когда отстаивают «авангардизм» или – в противовес ему – «простое ясное искусство», думают не о художественной истине, а единственно – о своем месте под солнцем.

Находишь свободную минуту, чтобы углубиться в себя, и будто входишь в запущенную квартиру, которую долгие-долгие годы не убирали и не проветривали. Откроешь окно, впустишь воздух, смахнешь накопившуюся пылищу и снова надо все запереть на замок до следующего раза, а когда-то он будет? И будет ли?

Этот призыв из низов во власть – не изобретение Сталина. Волей Петра возвысился Меншиков, волей Елизаветы – певчий Разумовский. Сын трактирщика Иоахим Мюрат стал при Наполеоне королем неаполитанским, сын бочара Мишель Ней – герцогом Эльхингемским и князем Московским. Но только сталинский новый класс так культивировал и оберегал свое первородное плебейство.

Разговор в парикмахерской: «Когда-то в Москве под горшок стригли. Наденут горшок на голову, что из-под него выбивается, то и долой! Все очень просто». В сущности, принцип Микеланджело: «Стесываю с глыбы все лишнее».

Что ни говорите, а на фамилии часто мерцает отсвет судьбы. Фамилия Карлейль не могла кануть в Лету, хотя бы один из ее носителей был обречен ее прославить.

Пожилая писательница грустно рассказывает: «Дочь моя меня ненавидит. Устала она от моих болезней. Уверена, что из-за меня не может устроить свою судьбу. Все встречи ни к чему не приводят, мужчины ее всегда бросают. Что мне с собой делать – неведомо. В сущности, только – в дом престарелых. Другого выхода я не вижу». Слушаешь и почему-то все думаешь, как, должно быть, была она счастлива, когда полстолетия назад напечатала своей первый рассказик.

«Я не предсказываю будущее, – писал Брэдбери, – я пытаюсь его предотвратить». Писатели все-таки неисправимы. Упрямо верят в свою влиятельность.

Приятно назвать свою зависимость от собственного опыта апперцепцией. По крайней мере, не так обидно.

Не осмеивай того, что не дано понять. Хоть не будешь выглядеть пошляком.

Пусть философы будут правыми, художникам достаточно быть правдивыми.

Столько веков и поколений романтизм, казалось бы, исходил из чувства неудовлетворенности сущим, и вот явился мажорный самодовольный романтизм советского общества. Похоже, в природе романтизма существует исходная опасность. Реализм трудно сделать официальным, как ты его ни называй – мистическим образом исчезает. Но официальный романтизм (он же социалистический реализм) с его идеализированным представлением о жизни и вздернуто-максималистскими требованиями как-то все-таки существует в своих возвышенно-идеальных одеждах. Можно его разглядеть и в прошлом.

Хочешь жить спокойно – будь умным. Хочешь жить весело – будь глупым.

Ласково, отечески: будь тщеславным, жизнь будет жаркая!

Конфуций говорил: «Меня не заботит, что люди меня не знают, меня заботит, что я не знаю людей». Благородно, но – узнавая людей, как раз и умножаешь заботы. Тем не менее в этом и было его отличие от прочих. Тех заботит, что их не знают.

Профессор величественно выматерился, сохраняя интеллигентный тембр голоса. Выматерился и доцент, но – искательно.

Всякое чувство – на грани мистики.

Решительно ни при каких обстоятельствах Антон Павлович не забывал о сокрушительности бытовой детали. Вот он пишет Книппер из Ялты: «Вчера была у нас высокая Ольга Михайловна. Говорила о любви, обещала прислать сельдей».

Молодая писательница – миловидность, трепет, порыв, прерывистость, одаренность, легкое возбуждение от четырех бокалов шампанского и ощущения своей особости – рассказывает, томясь и печалясь: «И вот, когда я была в чужеземстве, я сказала себе: нет, напишу ему, ведь я люблю его больше жизни и больше правил хорошего тона. И я сажусь и пишу письмо. Я думаю, что письмо останется, оно не канет бесследно в забвение, тем более я сохранила копию. И он ответил, что хочет увидеться, и я отправилась к нему в Швейцарию. Помню, в последний миг я убоялась и вдруг сказала: нет, я не поеду, но все настояли, и вот мы оказались в Монтрё. И мы вошли, я и мой муж, и в холле нещадно слепил свет, мой муж предложил опустить жалюзи, но жена его сказала: не надо. И свет сгустился, и он вошел, и свет стал нестерпимо синим, и я чувствовала, как я его люблю, и чувствовала, что он любит меня. Все хотят с ним общаться, эмигранты особенно, он им искренне сострадает, но видеться с ними он не может. Потому что им всем чего-то надо, только мне не нужно было от него ничего. И он сказал мне: «Я читал одну книгу одного вашего беллетриста, там была одна славная строка: «Еще не вечер». Что это такое?» Я ответила: «Это значит: есть время, посидим, можно не торопиться, время не вышло, все впереди». Он сказал: «Это очень музыкально. Как хорошо – «еще не вечер». А мой русский язык уже похож на замороженную землянику. Быть может, все стоило перетерпеть, но слушать зато живой язык». Я сказала: «О, нет, вы заблуждаетесь, тогда бы не было ваших книг». Он смотрел на меня, он был далеко, свет был синий, он сказал: «Неужели?» И я знала, сейчас мы любим друг друга. А потом в Москве один дурачок, есть такое советское слово: лабух, оно означает музыкант, вдруг сказал мне: «Вы знаете, он умер». Я вскричала: «Молчите! Как вы можете?» А потом оказалось – все правда, умер. Умер он, единственный близкий, единственный, кого я любила. И я пошла вместе с мужем в церковь, мы справили в тот день панихиду, и свечи горели синим светом. Но все было как-то нехорошо. Священник был жулик, я была суетна, только мой муж был добр и мудр. Вокруг летали желтые бабочки, и я поняла, что то был знак, он шлет мне привет, он меня видит. Потом был вечер в Союзе писателей. И все говорили о его славе. Я вышла на сцену строго одетая – в черный камзол, брючки в обтяжку, заправленные в сапоги с ботфортами. И я им сказала, что слава – вздор».

Ничто так не способствует бессмертию, как ранняя смерть. Бесконечно отсвечивающего старика хочется поскорее забыть.

Все, разумеется, относительно. Люди ходят по улице Иванова, живут на улице Иванова, назначают свидания на углу Иванова, сотни раз называют в своих разговорах эту улицу Иванова, но кто из них хотя бы разок задумывается об Иванове, а девять из десяти, безусловно, даже не знают, кто он такой.

Секрет устойчивости режима в том, что массы не могут долгое время жить в грязи и лжи и при этом считать свою среду обитания грязью и ложью. Вот они и придумывают обоснования ее нормальности и оправданности.

Маленький поэт С. Киссин в самом начале века писал: «Стихам Россию не спасти, Россия их спасет едва ли». Резонно. И красота не спасет мир, и мир не спасет красоту.

От позднейших правителей Петр Великий отличался великой прямотой: «За сочинение сатиры сочинитель ее будет подвергнут злейшим истязаниям». Коротко и ясно.

Всегда одно и то же. Брутально жизнелюбивый Кустодиев должен был передвигаться в кресле на колесах.

Сопротивляемость идей несомненна, тем не менее срок приходит. Сначала они переозвучиваются. Сперва возникает parodia sacra – то есть священная пародия – в ней, безусловно, еще сохраняется молитвенное отношение к мишени. Но однажды сатира встает с колен. Вспоминается наблюдение Гете: «Опыт… пародия на идею». Именно это и обнадеживает. Вырваться из-под власти идей! Даже опыт разума кажется ограниченным, когда его сравниваешь с душевным опытом.

Возрасты отличны друг от друга не столько уровнем знаний, сколько уровнем желаний.

Молодые требуют от жизни, старые просят у смерти.

В древности были твердо уверены, что неназванное не существует. Уверенность эта вошла в наши гены, ее жизнестойкость ошеломительна. Нельзя сказать, что наши предшественники не ощущали ее опасности. Арабские мудрецы внушали: «Если ты говоришь, твои слова обязаны быть лучше молчания». Кришнамурти шел еще дальше и глубже: «Люди, не думайте словами!» Этой науки мы не осилили.

Не только думы, не только мысли – самые сокровенные чувства были, в конце концов, поименованы, как будто, оставшись безымянными, они утрачивали свою полноценность. Радостно и безоглядно поверив во всемогущество вербализации, мы словно вошли в расколдованный лес.

Прожив в нем многие тысячелетия, мы можем, наконец, убедиться: слова создают параллельный мир, порой заменяющий нам действительность.

Иной раз кажется, что слова живут настолько отдельной жизнью от собственной сущности, что их фонетика определяет их судьбу гораздо надежней, чем их содержание. Это особенно ощутимо, когда мы пробуем на слух имена. Ясно, что заурядные люди вряд ли бы окружали Пушкина, но, Боже, как звучат их фамилии! Дельвиг, Вяземский, Веневитинов. А были еще Баратынский, Гнедич. Точно имена иноземцев. Ах, музыка непонятной речи, пленительный, сладкозвучный дурман! О, Форнарина, Фор-на-рина, возлюбленная Рафаэля! Кого же и любить Рафаэлю, как не красавицу с таким именем? Фор-на-рина… Многие и не догадываются, что Форнарина значит «дочь пекаря». Именно пекарь из Сиенны и был ее счастливым отцом.

Впрочем, и за пределами родины так же подвержены магии звука. Бальзак знал, что делал, когда добавил буковку «к» к имени предков. Убежден, тут была не только сословная, но и фонетическая претензия. И назначение псевдонимов – не столько укрыть тех, кто их взял, сколько, напротив, трубным звуком привлечь внимание аудитории.

Слово всегда имеет возможность себя приподнять или принизить. Назови эстетическое эстетским, и оно утрачивает свой уровень. Все же не надо спешить с приговором – иной раз эстетство остерегает. Конечно, самые темные пропасти и закоулки бытия являются предметом искусства, но есть сферы, где ему нечего делать. Стоит лишь вслух произнести «партком» или «резолюция пленума», и все прекрасное издыхает, как будто наполнило свои легкие аммиаком, сероводородом, азотом. Помню, как бедного Лобанова от этих слов регулярно поташнивало – в его эпоху вся эта лексика была просто плотью драматургии. (Лексику легче всего изнасиловать. Утрата совести сопровождается, как правило, гимнами в ее честь. Любимое слово подонков – нравственность. Слова умеют жить двойной жизнью.)

Но Лобанов был нехарактерной фигурой. Значительно более показательна эволюция Немировича-Данченко. Он, который один против всех когда-то отстаивал театр Чехова, почти восхищается Корнейчуком. Умозаключения плоски, оценки искусства политизированы, напыщенный, непререкаемый тон – в духе и стиле тридцатых годов.

И все булгаковские любимцы сопротивляются новым порядкам с их лексикой своим faсon de parler – «да-с, нет-с, нуте-с, милейший, любезный, А пусть войдет (в этом «А» все дело), и прочее в том же роде – понятно, что не только словарь – весь строй этой речи, ее звук, ее ритм и интонация, по крайней мере, на полстолетия отстояли от нагрянувшей жизни. Слова ведь и сами по себе весьма сословны, и несомненно, что есть слова-аристократы, слова-разночинцы, слова-пролетарии. Есть и подчеркнуто эзотерические – такие, как слово «предназначение».

Люди, связавшие жизнь со словом, с некоторой гордыней подчеркивают, что даже время над ним не властно. Это, пожалуй, так и не так. Время меняет природу слов. Оно их часто переосмысливает и – прежде всего – в ироническом плане. Я как-то спросил одного литератора: кто, по-вашему, написал эти строки – «отныне с рубежа на поприще гляжу и скромно кланяюсь прохожим»? Он сказал, не задумываясь: «Козьма Прутков». Двустишие принадлежит серьезнейшему, глубокомысленному Баратынскому, но понять моего собеседника можно: звучит действительно пародийно.

Вот, наудачу, еще пример. Когда Лариса в божественной «Бесприданнице» говорит: «Я сделалась очень чутка и впечатлительна», – при всем восхищении драматургом и симпатии к его героине внезапно рождается ощущение, что реплика написана с юмором. Островский в этом никак не повинен. Мы просто столкнулись с работой времени. Другой интонационный строй.

В этом строе – вся суть, главный секрет! Помню, что, приступив к «Медной бабушке», я должен был одолеть искушение архаизировать речь героев, что сразу отдалило бы их и отразилось бы на соучастии, но я попытался воссоздать интонацию. Достаточно произнести вслух «Пушкина письмо попало к царю», вместо «Письмо Пушкина попало к царю» и различие становится ясным. В музыке речи время живет долговечнее, чем в самой речи. Всем понятно желание литератора и уж тем более драматурга ввести в свой текст сегодняшний звон, передать языковой облик эпохи. К тому же владение сленгом издавна свидетельствует о знании жизни. Но литераторам стоит помнить, что жизнь жаргона весьма коротка, имеет очерченные границы. Увы, он выпадает в осадок, не удерживается ни в языке, ни в словесности. Жизнь его пролетает стремительно. Иной раз проходит всего ничего, а он уже совсем непонятен. Как иностранный. Нужен словарь. Поэт восемнадцатого столетия назвал «шпынством» ту болтовню, которую мы окрестили «трепом». Но если бы скороговорка века жила хоть век! Пробегает пять лет, и те же самые понятия находят себе других фаворитов. Вчера мы «уделывались» от восторга, сегодня «тащимся» от него, вчера мы предлагали: «оттянемся», сегодня мы зовем «оторваться». Завтра придут другие фишки, другие занятные этикетки. Можно ли довериться моде? Ничего нет более опрометчивого. С нею становишься старомодным гораздо быстрее, чем без нее. Замечательный лексикатор Чехов в общем-то был равнодушен к сленгу. Ни разу не написал «тараканиться» (тогда это сверхпопулярное слово соответствовало современному «трахаться» – без этого термина мы шагу не ступим). Предпочитал надежный словарь, не слишком подверженный переменам. Точность времени у него возникает не от той или другой этикетки, а от протяженности фразы, от мелодики, от очередности слов. Впрочем, еще Александр Сергеевич, как всегда, безошибочно чувствовал короткий век лихого словечка. «Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка», – так сказал он.

Наверное, всякий сленг возникает и от тоски по эгалитарности, и от желания приручить действительность, исходно таящую угрозу. Пилоты зовут самолет бортом. Прежде чем своенравная машина решит, приземляться ей или нет, они приземляют само понятие.

Но это опрощение речи решает локальную задачу – жизнь человеческого духа слишком сложна и многомерна. Словесность любит смешение красок. Желтый цвет, наложившись на синий, дает зеленый – такое открытие, каким бы маленьким оно ни было, поддерживает в тебе надежду прорваться, как говорят французы, «за оболочку языка». Кто обожжен санскритским напутствием «уметь видеть звук и слышать краски», тот будет всматриваться и вслушиваться, нащупывать связь смысла со звуком.

Телепередача «От всей души». Ведущая – женщина с правильными чертами лица, с приклеенной намертво улыбкой, исполненной всеведения и всепонимания, воздает должное труженикам деревни. Официозная фальшь в каждой нотке ее отлично артикулированного голоса. Фальшь нестерпимая, невыносимая – лишь собеседники ее не слышат.

В годы Сталина в покорности было нечто истовое, оттого она была эффективной. Покоренные испытывали удовлетворение.

Свадебный генерал компании – писатель. Нового человека предупреждают: приедет Иван Петрович, писатель. Когда он является, его встречают с почетом. Знает себе цену, солидно помалкивает. Что он написал – никому не ведомо. (Позднейший комментарий: Было же время! Людей этой странной, почти противоестественной профессии – уважали!)

Дураки всегда требуют, чтобы их воспринимали всерьез. Тем более этого требует мир. Недаром же Босуэлл сказал, что мир – это «один большой дурак».

Выходишь на улицу, дышишь студеным апокалиптическим воздухом. (Комментарий, сделанный в 1990-х: В который раз забегаю вперед и опережаю события.)

«Нет человека – нет проблемы», – говаривал Сталин. Он уже подходил к выношенной конечной формуле: «Нет человечества – нет проблем». Планетарная братская могила – это ведь и есть бесклассовое общество. Не повезло – ушел на пороге открытия.

Слабый делает то, что от него хотят. Сильный – то, чего от него ждут. Умный – то, что считает нужным. Мудрый – то, чего хочет он сам.

«Человек – ничто, труд – это все», – так уверял Флобер Жорж Санд. Впечатляющее напутствие. Особенно для страстотерпцев словесности. «Есть блуд труда, и он у нас в крови», – скажет почти через век Мандельштам. Но всякий литератор однажды вдруг спрашивает себя самого: «А реальна ли моя жизнь?» Однако уже ничто не меняется. Жернов по-прежнему перемалывает отпущенные часы и дни. Только с возрастом он ослабляет хватку. Талант начинается с продуктивности, утверждается – самоограничением. В молодости командует страсть, зрелость – это господство стиля. И в литературе и в жизни.

Стилисты везде элита цеха. Гранильщики и ювелиры – аристократия ремесленников, лекальщики – рабочая гвардия. Люди решающего штриха. То же относится и к писателю. «Писать умеют подмастерья, вычеркивают – мастера».

Однако тут есть своя опасность. Чем он уверенней в выборе средств, чем он изящней и экономней, чем он бестрепетнее вычеркивает (для этого нужно твердое сердце, тяжко расстаться с тем, что твое), тем сильней искушение умолчания. Ибо одно дело – не солгать, и совсем другое – сказать правду. Можно с грацией обойти углы, и все же надо идти на предмет. Это и есть конечная мудрость, которая редко в ладу с умом.

Что вовсе не должно удивлять. Ум подмечает ограниченность мудрости в пространстве, мудрость же понимает ограниченность ума во времени. Недаром талантливые люди так часто ведут себя неумно с точки зрения их современников. Не умеют овладеть повседневностью.

Кстати, Томас Манн убежден: «Кто живет трудно, должен жить хорошо». Это, можно сказать, вечный искус художника, вечный писательский конфликт. Как примирить и гармонизировать почти исключающие друг друга стремления – жить хорошо и писать хорошо?

«Кто живет трудно, должен жить хорошо» – эти слова Томас Манн вложил в уста фараону Эхнатону, но, быть может, sit venia verba, это было подсознательным оправданием своей надежной жизнеустроенности с юных лет, с первого дня своего во всех отношениях отменного брака. «Да, я благоденствую, но мои бдения за письменным столом, мои десять томов дают мне на это законное право». Когда его невезучий старший брат Генрих уехал в коммунистическую Германию, где ему предложили президентствовать в Академии наук, Томас был рад: «Он будет богат и почитаем». Эхнатон Эхнатоном, но это скорее немецкий, западный взгляд на вещи. Возможно, что он вполне разумен. Мы, однако ж, идем своим путем. На нашей всегда мятущейся родине даже материальный достаток не гарантировал писателю того, что он будет «жить хорошо». Алексей Константинович Толстой, богач и красавец, был несчастлив. Тоска точила сильнее болезни. И он ли один? История наша богата печальными биографиями. Отечественные паладины мысли обычно обрекали себя на страдальческий и недолгий век.

А вот французские интеллектуалы, как правило, стойкие долгожители. Алеви жил девяносто лет, Марсель Жуандо – около ста, Поль Леото – восемьдесят четыре. Слегка подкачал другой Поль – Валери. Он прожил на десять годков меньше. Хорошо заниматься игрой ума в комфортабельной обстановке.

Ах, эта больная, старая тема, словно преследующая меня! Прочел у хорошего писателя: «России повезло с Петром». Эгоистический взгляд потомков. Зато чарующий объективностью, свободный от моего «эмоционального взгляда на прошлое», о котором уже довелось поминать, которым я наградил своего историка в «Старой рукописи». Да, повезло! Уж такое везенье моей страны – шагу не сделаешь без героя. Само собой – вздернул на дыбы, окно прорубил и прочие подвиги. Никто и не вспомнит, что славный царь сам обезглавливал стрельцов, сына убил, смертей не считал. Читаешь черновики Толстого, то, что он пишет о славном царе, о том, что с него-то и «начинаются… ужасы русской истории», о том, как «беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей… распутничает, мужеложствует… сам, забавляясь, рубит головы, разоряет Россию, казнит сына… и не только не понимают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему», – читаешь и с содроганием думаешь: пройдет еще десять-двадцать лет, уйдем мы, все видевшие и помнившие, и высоколобые дегенераты, ублюдки, тоскующие по деспотии, начнут проявлять свою объективность, отменное «чувство историзма», безукоризненную способность «диалектически оценить ту или иную фигуру» и воздадут должное Сталину, рядом с которым Петр Первый – инок-послушник, Жан-Жак Руссо.

Когда позиция «над схваткой» диктуется не душевной потребностью, а некими соображениями, она столь же естественно сходит на нет, сколь искусственно была зачата.

Талант неожиданно взбунтовался: не пожелал быть братом краткости.

Да, дым отечества нам сладок и приятен, но на беду нет дыма без огня.

Есть мода на мысли, на образ мыслей, на образ жизни, на правила поведения и на условия игры, на темперамент, на хладнокровие, на стыдливость и на порочность – на весь скоропортящийся товар, однажды предложенный нашему брату.

Блажен не начавший дело, но кончивший его – «не начный, но скончавай».

…И тогда-то явился Швейк. Это был подлинный герой Сопротивления. Он выступил не против карателей, жандармов, насильников, цепных псов, которые в свой срок исчезают. Он выступил против иерархии, против незыблемого порядка, когда каждый стоящий ступенькой выше гнетет того, кто расположен на уровне его сапога. Он выступил в защиту бедняги, которого, не спросив о желании, вытолкнули на белый свет, заставив барахтаться и отбиваться. Со всех сторон пинали и щелкали, обзывая при каждом удобном случае, обывателем, маленьким человеком. Он, Швейк, немолодой ревматик, неспешно промышлявший щенками, бесстрашно встал против этой машины и победил, доведя до абсурда, ее порядки, обычаи, лозунги. Он принял условия игры и выиграл ее, показав, что она ведется краплеными картами. Он дал разглядеть и самих шулеров, и то, что блестящие их мундиры – только засаленные ливреи. И когда это стало предельно ясно, он повернулся к ним прочной задницей, выпил свою законную кружку и выплеснул опивки им в хари.

Когда я задумываюсь о Гашеке, создавшем этого молодца, я сразу же вспоминаю Зощенко. Так они сходны и так они розны! Обаяние зощенковской сатиры в сочувствии автора к своим мишеням (редкое качество для сатирика!). Для Гашека его «обыватель» по имени Швейк – предмет восхищения. Ведь Швейк обнаружил свое превосходство над всей системой, он – победитель. В смеховой стихии он субъект, не объект, в отличие от своих оппонентов. Герой Гашека – он и сам герой, хоть и без героических признаков – высмеял и раздел империю.

Герои Зощенко всюду жертвы, им увернуться бы от обстоятельств. Автор смеется, но как участлив, как сострадателен этот смех. Эти винтики, кое-как закрепленные в неумолимой державной машине, эти песчинки на ветру, обреченно пытающиеся удержаться, спастись от железного пылесоса, уже готового их заглотнуть и – неистребимое семя! – мечтающие на краешке пропасти урвать свою толику скромных радостей.

Один болгарский писатель резонно заметил, что малые страны – нормальные люди, поддающиеся правилам общежития, а великие страны – это безумцы. Подавленный смешок сателлита.

Интерлюдия

Был такой шахматный мастер Панов (брат стихотворца Николая Панова, теперь уже навсегда забытого). Седой неряшливый человек с водянистыми глазами, с заячьей губой, при этом живой, небесталанный. Эта некогда вспыхнувшая в нем божья искорка, в конце концов, его обрекла на постоянное беспокойство и плохо скрытую ущемленность. К исходу жизни он издал сборник партий «Сорок лет за шахматной доской», сопроводив ее своей биографией, перечислением своих достижений – упоминаниями о том, что он кончил вечерний университет марксизма-ленинизма, о том, что печатал в центральных газетах статьи, отчеты и фельетоны (приводятся некоторые фрагменты) – словом, все, что он мог занести в актив своей шестидесятилетней жизни. Вскоре после выхода книжки он умер.

Старые мальчики и старые девочки завершают эстрадную эпоху литературы, вызывая к себе острую жалость.

«Бог – сердцам зритель», – писал Грозному Курбский. Да, только зритель – в том и беда.

Вырваться из-под власти концепции еще похвальнее, чем создать ее.

Индуизм исходно объясняет медитацию как соединение творца с творением. Примечательна и оговорка, что она связана не с предметом раздумья, а с качеством мышления. Но мудрее всего главный завет: «Нельзя жить духовно по чужой указке». Как это совпадает с толстовским: нельзя жить по чужой правде! Однако именно эту указку следует безусловно принять, после чего – отвергнуть все прочие. Особенно веско напоминание о значении каждого слова, которое выпало произнести. Пафос напутствия, как я понимаю, в том, чтоб всемерно сократить расстояние между словом и мыслью. Как часто первое существует вполне сепаратно от второго! (Вновь вспоминается арабское: «Слова должны быть лучше молчания», уж если решился заговорить. Разные верования, эпохи, географические сферы, но умные люди всегда и всюду бьются в одну и ту же стену, в сходную болевую точку – «мысль изреченная есть ложь».)

Об изношенности идеологии мы впервые догадываемся, когда сталкиваемся с изношенностью ее стиля.

Наверняка академистам Герцен казался дилетантом, публицистом, автором прокламаций. Однако выжить в борьбе со временем удается лишь темпераментной мысли. Фригидная мысль обречена при любой оснащенности и при самых уважаемых рекомендациях. Надо сказать, что таланту Герцена помогали его нацеленность и влюбчивость («неуимчивый» – говорила о Пушкине няня Арина Родионовна). Они сообщали его перу и порох и особую прелесть.

Всегда тревожило ощущение, что Бог и Религия не взаимосвязаны. Да вот и буддизм – религия без Бога.

Разумный писатель понимает необходимость уединения, серьезный – обнаруживает к нему способность, настоящий – испытывает в нем потребность.

Как только не звали славянофилов! Герцен – «славянобесами», Белый – западниками в дурном смысле слова. Более всех отличился Белинский. Он обозвал их «славянопёрдами».

Герцен, однако же, сознавал, что и сам не свободен от сходных томлений. Где революционность, там зародыш этого чувства. В двадцатом веке, когда инстинкт был поставлен на службу политическим целям, все революционные партии неукоснительно прибегают к развязыванию национальной стихии. Без этой подпитки национализмом они, в конце концов, выдыхаются. Метаморфоза исходно заложена в идее равенства, не уживающейся с соседствующей идеей свободы, в своей основе индивидуалистической и, значит, не склонной к эгалитарности, в том числе по признаку общего этноса. Зато воинствующие социалисты почти закодированно приходят к национал-социализму. (Февраль 1983 г.)

Это был человек, который, поймав, почти вынудив, кислое одобрение, приходит в необычайный экстаз. Вспоминаешь гоголевские слова: «Уж он получает рысь и бодрится».

Не мог я полюбить вторую часть «Фауста» с ее плоским «прогрессивным» итогом, с этим гимном мелиорации. Вот когда Гете подвела его приверженность концептуальности.

История человечества – это история любви – миллиарды ночей, клятв и зачатий.

Важна исходная установка. Можно привыкнуть быть даже праведником. Рескин справедливо заметил, что «говорить правду – как хорошо писать. И то и другое приходит с практикой».

Его манера общения была в высшей степени странной – о чем бы ни говорил, все похохатывал. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Вспомнил об этом оригинале, когда смотрел телепередачи Радзинского. Его то и дело душит смех. Даже когда он излагает историю злодеяний Сталина.)

Сама Церковь и подняла авторитет Сатаны. Из пакостника и соблазнителя («бес попутал») он вырос в Князя Тьмы. Очевидно, то было необходимо во имя авторитета Господа – надо было оказаться могущественней не проходимца, а исполина.

Творчество – своеобразный экзорсизм: изгоняешь из себя дьявола, не дающего ни днем, ни ночью покоя. «И впускаешь в себя Бога», – добавил бы возвышенный автор, отягощенный самоуважением. (Сентенция из благоговейного цикла «Он разговаривает с Богом».)

Русский реакционный размах без американской деловитости.

День, в который я не пишу, кажется мне бессмысленным днем. Воспринимаешь его похищенным у отпущенного тебе срока. Но ведь это же почти сумасшествие!

Квиетизм не столько отношение к миру, сколько мечта об отношении к миру. Скорее всего, недостижимая для нашего суетного, беспокойного духа.

«Ecrasez l’infаme!» – призыв Вольтера «раздавить гадину» имел основания, особенно после процесса Калласа. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Нынче брезгливые интеллигенты открещиваются от этих слов. Поэтому мы и обошлись без своего «суда в Нюрнберге», поэтому нам еще предстоит пережить отечественный нацизм.)

Манн справедливо утверждал, что недостаточно буквально «перевести слова «демократия» двусмысленным словом «народовластие», которое может означать и власть черни, а это может означать и фашизм». Демократия по Манну – это общество, воодушевленное чувством и сознанием человеческого достоинства.

Профессия – представитель. Представляет что-то и кого-то, но ничего не представляет собой.

И длительный протяженный сюжет, сочиненный или досочиненный, и почти мгновенная ситуация, тесно связанная с жизнью, схожи тем, что способны задышать только через посредство характеров.

Посредственный драматург боится монолога, хороший – понимает его громадные возможности.

Сколь по-домашнему жила Европа еще в восемнадцатом столетии! История сестры Бомарше Лизетты, которую обманул испанский дворянин Хосе Клавихо, была достоянием всех столиц, а Гете даже написал драму «Клавихо», где вывел соблазнителя, сестру и брата – всех под их собственными именами и фамилиями. Международная коммуналка!

Завещание де Голля похоронить его: «Без фанфар. Без музыки. Без колокольного звона». «Sans fanfares, sans musique, sans sonnerie». Впечатляющие слова. По-видимому, он с юных лет исповедовал идею величия и искал ее всюду – в поступке, в слове, в судьбе собственного отечества. Идея так его подчинила, что он воплощал ее с одержимостью. Выручил незаурядный ум – он был монументален, не став монументом, не разрушив человеческой связи между собой и соплеменниками. Они хоть и звали его «Жанной д’Арк», но в этой шутке была и близость и гордость. Характерно, что именно он сказал: «с проблемами надо жить, а не решать их то и дело». Романтическая натура и ясная голова реалиста – просто завидное сочетание. Человек Осуществленного Замысла.

Сколько презрения мы вкладываем уже в одно это слово «гадюка»! Меж тем как честно и благородно гадюки оспаривают любовь избранницы. Самцы схватываются в поединке – один старается придавить другого. Побежденный послушно уползает. Ядовитый укус воспрещен. Просто, открыто, без вероломства.

Антиобщественная теория «направленной панспермии» Крика и Оргела соблазнительна своим совмещением фантастики и вполне научного объяснения тайны жизни. Занесли ее из Вселенной на нашу планеточку – и не над чем ломать свою голову.

Когда я смотрел эту холуйскую первую серию «Ивана Грозного», мог ли предвидеть, что за ней последует сокрушительная вторая? Только и думал, что, когда приспосабливается обладатель подобного дарования, его постигает такой провал, какой не бывает ни у одного ремесленника.

Но – талант сильней установки, и родилась вторая серия, приблизившая смерть ее автора.

Вновь возвращаюсь к старой мысли – моей неутихающей боли. Как смириться с «терпимостью» потомков?! Ходасевич слишком большой писатель, чтобы остаться только биографом, он выступает как аналитик и в этом качестве реабилитирует Павла. Бесспорно, царь был многослойной фигурой. И тем не менее его действия подтверждают: свидетельство современника (и какого – Карамзина!) «Павел лишил казнь стыда, а награду чести» было заслуженным. Легко быть мудрыми и толерантными по отношению к своим пращурам. Вот так и те, кто придут после нас, найдут достоинства в наших деспотах. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Мой оптимизм умилителен. Уже сегодня ходят с портретами Сталина, громогласно чествуют палача, вслух поносят жертв его тирании.)

Невысокое качество населения.

В два первых десятилетия века мерцал в Петербурге поэт Тиняков, носивший псевдоним Одинокий. То был наглец, приживал, алкоголик, антисемит и неврастеник. Все эти славные свойства взросли на непомерном честолюбии и болезненной жажде самоутверждения. В конце концов, ему осталось бравировать лишь доведенным до абсурда цинизмом и аморальностью, доведенной до вызова. Стихи он писал такого рода: «На все, что за телесной сферою Мне совершенно наплевать». Или: «Любо мне, плевку-плевочку, По каналу проплывать». Кончил тем, что просил на Невском милостыню. Однажды взял ее у Ахматовой. То был занятный, колючий выродок, приковывавший к себе внимание (между прочим, и Ходасевича). Он сгорел от собственной неутоленности – вся жизнь его была истерика. Могу лишь вообразить, как страшна была бессонница этого маргинала.

Чудное время на дворе – номенклатура жрет, литература врет.

Он охотно писал письма – это была возможность поговорить о себе.

И преходящее оставляет след.

Автор книги «Мечу бисер».

На сцене верно чувствовать – значит верно действовать. В жизни это не всегда совпадает.

Твардовский после очередного наезда на «Новый мир» обычно говорил: «Пережили лето горячее, переживем и дерьмо собачье».

Бедный поэт! Он понимал, что «береза несомненнее райисполкома» и вынужден был провести свою жизнь среди партийных иерархов. Не могло это кончиться добром. В чертах его большого лица было нечто общее с Шаляпиным. Кроме сходства – некий своеобразный простонародный аристократизм. Внутренний дар непонятным образом придал в этих обоих случаях грубоватой от рождения внешности какую-то странную утонченность. Он никогда не производил впечатление человека удачи, хотя судьба была поразительной. Его восхождение было замешено на слишком большой человеческой драме. «Овраг придорожный – мой дом родной», – писал процветающий стихотворец. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Стоит хотя бы сопоставить его феерическую биографию с биографией его брата Ивана. Вышли они из единого чрева и разошлись, как огни небесные. Один с юности взыскан и обласкан, лауреат, знаменитый поэт, другой – изгой с изувеченной молодостью, промыкавшийся всю свою жизнь. Однажды мне довелось прочесть воспоминания Ивана о брате, прославившем их род и фамилию. Каждая строчка полна до краев тяжелой неизбывной обидой, не утихающей, не прощающей, – не сладят с нею ни смерть, ни время.)

Почему так тягостно отрочество? Еще нет той ясности, которую дает выстраданное знание, и уже нет той, которую дарит неведенье.

Либо «пьянство жизни», о котором писал Толстой, либо поиски ее смысла. Но в обоих случаях ждет похмелье.

Дать и отдать – не одно и то же. Те, кто дают, нас умиляют. Те, кто отдают, – удивляют.

Путь литератора – от ювенилий до сенилий.

Печальный оптимизм Чехова с его точно понукаемой верой в некое прекрасное будущее и уютная меланхолия Тургенева – счастливые и плодоносные несовпадения натуры и дара. Разночинец знал, что возделывает почву для того, чтоб жили на ней, кто придет после, а помещик знал – со дня рождения – что сам будет жить на этой земле. Срубили вишневые сады, словесность учила нас жить для будущего – и столько обрушилось всяких бед на головы благородных читателей.

Ближневосточное лицо семита.

«Заряженный бытом как порохом», – писал Пастернак о гостиничном номере. В этой заряженности – неотразимость. Момент истины, минута прозрения.

Критика судит не о голосе, а об эхе, донесшемся до нее. Большинство об этом не думает. Те же, кто это понимает, делятся на неравные группы – добросовестных и самоуверенных. Первые честно предупреждают: так расслышали. Вторые упорствуют: слышим лишь то, что нужно услышать, и то, что можем услышать лишь мы.

Какая все-таки редкость – ум! Талант встречается много чаще.

Тот, кто мечтает дойти до счастья, не ведает, что оно возможно, только покуда он в дороге.

Интерлюдия

Гусеница похожа на маленького зверька, крохотного, лохматого, рыженького. Вблизи видно, что ее шерстка разделена проборчиком и в середке его – едва различимые голубенькие пуговички с серебристым отливом. Вырастет из нее бабочка «павлиний глаз» с красновато-рыжими, ярко-кирпичными крылышками, на которые, будто бы кистью, нанесены бирюзовые пятнышки. А чем хуже другая – крупная, коричневато-темного цвета (издали кажущаяся черной), с желто-голубым украинским крапом по краям трепещущих крылышек с дивным названием «траурная мантия»?

О, чертова литература! Почему не могу я самозабвенно наслаждаться этим парящим чудом, не подумав в тот же миг о Набокове? Все мы, извергатели слов, – увечные души, прости нас, Господи…

Герцен называл свой характер «суетливо-слабым». Так объяснял слишком взвинченную, нетерпеливую, слишком страстную жизнь своей души. Что ж, «Irrtum – Leben», – говорил сходный с ним Шиллер. Заблуждение – это жизнь.

Сколько поэтов было уверено, что, познавая себя, познают они мир. Все романтики озабочены судьбами мира, и все они, в сущности, солипсисты. Как прав был Гегель, когда он связывал романтизм и символизм. Искомая позднейшими символистами «мировая душа» – это, прежде всего, душа очередного искателя.

Юдофильство, чаще всего, головное – вот отчего в нем налет искусственности. Юдофобство, напротив, эмоционально, поэтому большей частью естественно.

О, кабы ближние были подальше!

Когда я писал «Римскую комедию», ежеминутно думал о том, как тесна история и на каком на диво насыщенном пространстве рождаются и проходят эпохи. Важнее всего мне было прочувствовать, что от первого фараона Нармера до отнюдь не последнего – Эхнатона – прошло больше времени, чем от Эхнатона до нас. Когда пишешь исторический опус, нужно помнить, как условен рубеж между сегодняшним и вчерашним. Пять, десять, двадцать веков назад – какая разница, все то же самое! Те же расчеты, те же страсти, те же люди, в конце концов. Причем история избирает с каким-то маниакальным упорством наиболее кровавый маршрут – неизменное противостояние как непременное состояние. Торжествует жизнепорядок множеств, свободное сердце обречено. Единственное завоевание (если речь идет о продвинутом обществе) – раньше особость каралась смертью, теперь пожизненным одиночеством, пусть так называемым публичным, не бросающимся в глаза. От этого оно вряд ли легче. «Лучшие люди проходят незаметно» – можем прочесть мы в «Раджа-йоге». Их-то, как правило, и забывают. Однако бывают титаны духа – тех не задушишь и одиночеством. «Ich bin auf der Welt zu allein und doch nicht allein genug», – писал Рильке. «Слишком одинок я на свете и все ж – недостаточно одинок!»

Статья о почтенном юбиляре. Подчеркивается его совестливость, глубокая нравственная чистота и абсолютная порядочность. Пишет статью человек растленный, известный тотальной аморальностью.

Кто их придумал, эти празднества? Когда я писал свою «Коронацию», я был еще сравнительно молод, только что стукнуло сорок три года. Но, со свойственным моей глупой натуре опережением событий, я вознамерился написать старца, достигшего восьмидесяти – все шумно справляют его юбилей, который всем почему-то важен, всем, кроме бедного юбиляра! У каждого тут свои интересы – от политических до политичных, разнообразные расчеты, всякие личные соображения, а он от этого все острей чувствует свою одинокость и думает, каково проснуться утром следующего дня. Вот и погасли зажженные люстры, унялся праздничный балаган, и вновь он один со своей тоской, с вечною думой о том пороге, который надо перешагнуть.

В сущности, каждый юбилей – это защита от действительности. И в жизни отдельного человека, и – еще более – в жизни общества. Уйдем от каждодневных забот, выпустим пары и забудемся, примем – в который раз – слово за дело.

Нерв настоящего произведения вовсе не зигзаги сюжета, а перепады состояний. Переживи, а потом осмысли.

Сказки для юных и старых детей.

«В любовь с первого взгляда трудно поверить. Но любовь с первого раза возможна», – говаривал старый удмурт Финкельштейн.

В сочувственном отношении к террору, в принципе, нет ничего нового. Тургенев сказал о бомбистке: «Святая». Поэтому смешно говорить о «понимании» террора как примете конца тысячелетия. Сто лет назад в его оправдании преобладали радикальные чувства, теперь же эмоции уступили место «аналитическому подходу». Итак, сначала интеллектуалы установят, что террор исходит из хэппенинга, затем обнаружат его театральность, потом дадут ему обоснование как сакрализации преступления, наконец, признают, что террор – образ жизни. В дальнейшем отдельных террористов канонизируют как мучеников, а тем, кто террор сделает массовым, воздвигнут памятники. Все уже было.

Утешительный, паточный перфекционизм – эти рождественские моралите, эти благостно-святочные колыбельные проповедников от философии.

Чтобы действительно воспринять новые идеи, необходимо сперва воспринять новый стиль жизни. Другая очередность бесплодна.

Наступила поганая пора – платят не за дар, не за дело, платят за возраст, за выслугу лет.

Горький верил, что жизнь меняется к лучшему. Чехов верил, что жизнь изменится к лучшему. Бунин верил в прекрасное мгновение. Селин уже ни во что не верил.

Все мы будем когда-нибудь предметами галактической криптозоологии.

Возможно Ермолова, была в самом деле могучей актрисой, но читаешь ее письма, и нападает уныние: «чудные воспоминания», «дивные наслаждения», «великий художник» – тоска, тоска!

У Достоевского прочная тяга к весьма своеобразной триаде – религии, истерике, уголовщине.

Художник хочет успеть, ремесленник – поспеть.

Плоские аллегории современного театра. Попытки выдать провинциальное за вселенское.

Театроведение спаяно с мифотворчеством. Знавал я некоторых актеров, о которых сегодня вещают с придыханием, видел спектакли, которые нынче аттестуют как эталоны. Вот так и о современных поделках будут писать как о вершинах через какие-нибудь полвека.

Воображение – это проклятье. Может довести до петли.

Надоела сложность этого мира, хочется, как черного хлеба, манихейской определенности.

Эстрадная певица, ярко вульгарная, неутомимая, напористая, изображающая то загадочность, то греховность, то яростный темперамент, то драматическую обреченность, – публика покорена таким женским богатством.

Возраст! Больше умеешь и меньше можешь. Жизнь с каждым днем леденеет.

Давно я не чувствовал такого подъема, как в апреле 1985 года. Наконец написал свою Главную драму. Именно о «Пропавшем сюжете» я мечтал, как о заветной пьесе. Возможно, в ней много несовершенств, но уж зато – никаких иллюзий.

Они были у моего героя. Он хотел бежать на остров Мадагаскар от окружающего безумия. Дело происходило в Одессе, в 1906-м. Послушал бы он сегодня, как я, речь посла Мадагаскара: «Наш великий вождь Дидье Рацирака, чьи бессмертные идеи открыли миру новые горизонты, сделал нашу страну счастливой, могучей и процветающей…» И на Мадагаскар не сбежишь. Чем глуше деревня, тем ярче платок.

Сделать идею своей жизнью – сделать свой выбор в пользу смерти. Известно, эти идейные люди ради идеи взорвут весь мир.

Вам повезло – посетила мысль? Только не вздумайте вооружать ее против возможных нападений. Чем она ярче, тем уязвимей, а оговорки ее изуродуют. Ничто так не обесточивает мысль, как кажущаяся неоспоримость.

– (патетически). Все продается.

– (с горьким вздохом). Не все покупается.

Какой идее выпала столь драматическая биография, какая выпала христианской идее? Возникла как обращение к нищим, к отверженным и обездоленным, и стала опорою иерархов – равно церковных и государственных. Хотя ей исходно не был присущ пафос какой-либо государственности, последняя даже была ей враждебна. Узаконенный, прирученный дух? Право же, есть над чем задуматься.

Чехов не любил проповедовать. Что из того – все равно он стал пастырем. В словесности все взаимосвязано. У Толстого – исповедь через проповедь, у Чехова – проповедь через исповедь. Когда проповедничество заряжено неукротимой самоотдачей, оно перерастает в пророчество и возвышается до искусства.

Люди, лишенные предрассудков, редко отмечены одаренностью. (В конце концов, сам талант – предрассудок, а в суеверности столько поэзии!)

В юности ощущение дара радует, в зрелости – озабочивает.

Что жаловаться на равнодушие неба, когда на земле к вам все равнодушны?

О, крепостное право теории! Концептуальная зависимость ужасна, как всякая зависимость.

Настоящее изнурительно, будущее опасно, прошлое грозит повторением. Поэтому с опаской оглядываемся, не любим видеть того, что рядом, и зажмуриваемся, когда смотрим вперед.

Большая удача – исчезнуть вовремя.

Однажды экс-чемпион мира по шахматам Таль сказал мне, что теперь он играет много лучше, чем в те годы, когда он был чемпионом. Возможно, что так. Но из этого следует лишь то, что лучшее – не всегда гениальное. Лучшее – это самое правильное. Гениальное – нечто иное, большее и неправильное чаще всего.

В зеркало смотришь, как под хмельком.

Какое испытываешь упоение, видя набоковскую мастеровитость, безупречность в отборе слова, ошеломительно неожиданную точность эпитета. Ars est alare arsem. Вдруг ощущаешь, что старая истина не бесспорна. Наслаждаешься именно тем, что Набоков не столько скрывает, сколько подчеркивает свое изысканное художество. В театре так работал Вахтангов.

Наше время поставило интерпретацию над первоисточником – взгляните: в искусстве публике исполнитель гораздо интереснее автора. Наука откликнулась на это явление герменевтикой, а идеология вполне подчинила себе философию. Однако находятся твердые души. Режиссерам не мешало бы помнить завет дирижера Тосканини: «Иметь мужество играть, как написано!»

Хорошо темперированное чувство.

Для Чехова монолог – не кульминация, как это было у его предшественников, а способ общения. В искусстве драмы это подлинное открытие, еще недостаточно оцененное. Оно неизмеримо повысило и эмоциональный градус и духовный уровень диалога.

Сладкая отрава обаяния.

Недостижимый с античных времен цицероновский идеал: «Скромный образ жизни и высокий образ мыслей». Этот «высокий образ мыслей» в подавляющем большинстве случаев – почти неприкрытое лицемерие, бытовую же скромность мы ненавидим, видя в ней унизительное свидетельство нашего полного поражения, не оправдавшей надежд судьбы. На протяжении столетий трибуны, философы и просветители упрямо не желают считаться с неизменностью нашей природы.

Мой сын, собираясь в санаторий, спрашивает в своем письме у проживающего там Чухонцева, есть ли в библиотеке Белинский, можно ль его не везти с собой. Чухонцев в ответ телеграфирует: «У чукчей нет Анакреона, к зырянам Тютчев не придет, в Пицунде нет Виссариона, хотя Рытхеу здесь живет. Грузите классика, привет живому Чухонцев».

Боги, как патетичен Гоголь! Постоянные «о!», «у!» и прочие гласные – даже в переписке с друзьями.

Сколь притягательна центральность. Середину мы зовем золотой. Считаем, что истина всегда в середке. Вот Гете – тот знал, что между крайностями – не столько истина, сколько проблема. Нас, грешных, постоянно дурманит эта несбыточная мечта о компромиссе, о примирении.

«Дни и годы Немировича-Данченко». Какая безжалостная книга! Год за годом и день за днем горячий, взволнованный человек превращается в плоского приспособленца, при этом сохраняя значительность и ощущая свое величие. Утрачивает и тонкость и вкус, несет какой-то напыщенный вздор об Афиногенове и Корнейчуке как о явлениях культуры. Вот он, гипнотизирующий яд этих безумных тридцатых годов. Только новое обращение к Чехову вырвало его почти перед смертью из ямы, из этого непотребства.

Писатель шествовал, будто готов опрокинуться спиной назад, но именно эта готовность и придавала его поступи нечто надменно-победоносное.

Национализм словно источает бездарность.

Попавший в отчаянное положение, пусть вспомнит маршала Фоша на Марне: «Наш левый фланг прорван, наш правый фланг смят, я перехожу в наступление».

Сталин велел Платонову покинуть Москву. Тот собрался переехать в Воронеж (мандельштамовская география), но кончилось тем, что писатель умер. Ввиду Верховного Распоряжения его боялись похоронить в Москве. Друзья-армяне в глубокой тайне погребли его на армянском кладбище. В этой ужасной, жестокой истории финал человечен и утешителен.

Всю жизнь он собирал книги. К несчастью, читать не было времени. «Не страшно, – утешал он себя, – состарюсь, буду только читать. Меня ждет божественная старость». Старость пришла, появилось время, но сил на чтение не осталось. После первых же строк клонило ко сну.

Паскаль усмотрел нашу трагедию в несоответствии могучего разума ничтожеству нашей бренной натуры. Обогащенный опытом трех столетий, Валери увидел причину драмы в бессилии самого разума. Итак, друзья мои, мы перед выбором: что хуже в нас, что мельче и площе – наш интеллект или наша природа?

Говорил с Граниным о его «Моцарте и Сальери» – исходная точка его рассуждения представляется мне ошибочной. Когда я говорю о сальеризме Вяземского, я имею на это основания – его с Пушкиным связывали тесные отношения. Но натянуть образ Сальери на Булгарина трудно уже потому, что они с Пушкиным жили в разных мирах. Вне дружеских связей (пусть даже внешних) темы Моцарта и Сальери нет. В высшей степени характерно, что Моцарт относится к Сальери как к равному. Неподдельные гении, как правило, не ощущают себя мессиями, не любят неравных отношений или же не вступают в них вовсе. Пушкин не признавал неравенства, иначе какая же дружба, которую он так искал весь свой век? Ему были одинаково тягостны «обиды вольный разговор» и «покровительства позор». С Булгариным же его связывала лишь стойкая жесткая конфронтация – и литературная и человеческая. Здесь все было открыто и ясно. Зато в отношениях с Петром Андреевичем он чувствовал эту тень неискренности.

Вот и еще весомый повод вспомнить суждение Паскаля. Грустно, что наше несовершенство особенно резко проступает в столь уязвимых творческих личностях. Сколько их, этих «божьих избранников», чье клокотавшее самолюбие буквально пожирало их дар! История пестрит именами и поучительными сюжетами. Старый художник Лука Карлеварис умер с горя, когда убедился, что молодой Каналетто его затмевает и своим мастерством и славой. «Не вынесла душа поэта…» Где ты, бессонница вдохновения? Трудно парить в горних высотах, когда твои страсти тянут вниз, на раскаленную сковородку.

Настоящий поэт всегда склонен к мистике. Не по складу ума – по складу души. Пушкин любил повторять слова Гете: «Суеверие – поэзия жизни». Он остро чувствовал эту поэзию как в суевериях, так и в вере, в старинных обычаях и обрядах, быстрее всех обнаруживал в явном скрытое. И религиозность его была его поэтическим отзвуком, и к повседневной жизни у Пушкина – к естественной бытовой жизни – было суеверное отношение.

Патетическое самоутешение Бетховена: «Через страдания – к радости». Мы, грешные, за всякую радость вскоре расплачиваемся страданием.

Ум влияет, чувство воздействует.

Не устаю восхищаться «Скучной историей». Суждения могут быть общеизвестными – магия этой предсмертной исповеди достигается напряженностью чувствования при внешней бесстрастности интонации. Лишь заключительный вздох: «Прощай, моя радость!» являет нам всю глубину бездны.

«Не напирайте, смертные, не напирайте», – приговаривал Бенкендорф. Как странно, что эта чиновничья мудрость перекликается с литераторской. «Господа, пожалуйста, как можно меньше рвения!» – напоминал Дружинин своим коллегам в статье, обнародованной в «Современнике». Еще ранее Пушкин призывал «не настаивать» на излюбленной идее.

Скромный автор стремится не солгать. Большой – ставит целью сказать правду.

Угол зрения, абсурд ситуации, гиперболизированный характер и абсолютный покой изложения – вот непременные условия, которые должен ты соблюдать, когда записываешь комедию. (Летом 1985 г. Работа над «Цитатой».)

«В заботах каждого дня Живу, а душа под спудом Каким-то пламенным чудом Живет помимо меня». Пастернак мечтал написать «восемь строк о свойствах страсти». Ходасевичу хватило четырех, чтоб выразить тайну жизни поэта.

Главное воспоминание о молодости – собственная доходящая до комизма глупость. Стоит вспомнить ту пору, и диву даешься.

«И в козиих мехах вино, отрада наша!» Повезло Гомеру, не жил он в дни «сухого закона».

Весь век решаешь один вопрос: принять или отвергнуть?

Не странно ли, что, полюбив, умники глупеют, а дурни умнеют?

Трудно складывались отношения с театром. Все не мог примириться с его потребностью в адаптации, вечно «перегружал». На каком-то перекрестке я понял: либо уходить из него, либо упорствовать, не бояться укоров в литературности, чего бы ни стоило – стоять на своем.

Ничто не доказало с такой очевидностью правоту шпенглеровского утверждения «Цивилизация – враг культуры», – как торжествующее телевидение.

Молодые поэты весьма комично блюдут в стихах свой сочиненный имидж. Юный Симонов в тридцатые годы все подчеркивал свою мужественную бывалость. «Учу, как чай в жестянке заваривать в пути…» Помню, я все спрашивал себя: «Чему тут учить?»

Древний завет: обучая – учатся. Столько веков произносили это достойное уважения смиренное «docendo – discitur». Но в жизни характерней иное, подсмотренное не единожды Чеховым: «Когда критикуешь чужое, чувствуешь себя генералом».

Зиновий Паперный звонит Лиле Брик в день ее рождения рано утром: „Лиля Юрьевна, я вас первый поздравил?” Брик: „Да, вы так милы, что сделали это первым”.

Воодушевленный Паперный: „Я счастлив, что, быть может, напомнил вам того старика, который встал с одра на рассвете, чтоб первым бросить в избирательную урну свой бюллетень”. – „Родной мой, – прерывает его Брик, – не надо сравнивать себя со сдвинутым стариком, а меня – с урной…”

«Поможем угнетенным эфиопам» – сентиментальный милитаризм империи.

Настал худший период жизни: неудачи еще огорчают, а успехи уже не радуют.

Была особенно опасна в период лактации.

Прогресс как всякое поступательное движение почти неизбежно чреват агрессией.

Дьявольская окрошка нацизма. Патетически утверждался культ смерти – в этом он не без основания видел свою эзотерическую притягательность – но от искусства, от идеологии, требовалось, в то же время, «здоровье». Насаждался мистический туман – щедро подкармливались астрологи, ясновидцы, шарлатаны и фокусники и вместе с этим решительно отвергалось все лишенное «четкости и определенности». Подчеркивал идею избранности и настаивал на «единстве», «общности», а также, само собою, «народности», отрицая все индивидуальное, личностное. С любовью к «народности» между тем не все обстояло так уж гладко. Самой народной частью нацизма была его самая невежественная, злобная и агрессивная часть – ремовские штурмовики. Они себя сами называли «пролетарскими элементами партии». Летом 1934-го года, в «ночь длинных ножей» Гитлер их вырезал.

Если уж решился идти – не опасайся зайти далеко. Если думаешь – не бойся додумать. Осторожные люди могут выиграть жизнь, но всегда проигрывают судьбу. Впрочем, чему отдать предпочтение – дело твоего личного выбора.

Штурмовал горы из страха перед равниной.

Писатель-почвенник любил приговаривать, что есть «русская литература» и «литература на русском языке». К несчастью, нельзя было уразуметь, на каком все-таки языке написана его «русская литература».

Один криминолог на дискуссии об уголовном беспределе сказал, что, если судить по статистике, убийц среди евреев немного. Кто-то со злобой отозвался: «Да, эти мараться не любят». И неучастие в преступлениях было поставлено в вину. Тут уж ничего не поделаешь. Разум безмолвствует, когда звучит чувство.

С современниками поэт разговаривал жестко: «На колени! Женщина идет». «Не дрожать! Запрещено эпохой». «Шапки прочь! Рождается поэзия». Только так – не давал им спуску.

Культ зрителя не безопасней других, но, сделав из публики дуру, не умничайте.

По-хорошему досадовал, по-белому завидовал, по-светлому скрежетал зубами.

Маленькие поэты любят писать о красоте скромности и безвкусице суеты.

Страсти позволено быть слепой, но любовь обязана быть зрячей.

«Ревизор» вызывал в зрительном зале лишь скуповатые смешки, реакция была достаточно сдержанной. По-настоящему расхохотались, когда подвыпивший Хлестаков едва не растянулся на полу. Реагировали на краски и красочки, на так называемую характерность, на говорок, на заикание. Неудивительно. Восхититься комизмом слова (именно слова, а не репризы) – это значит, прежде всего, расслышать таящуюся в нем пародийность, почувствовать, как оно выворачивает трюизм, лексическое клише, стереотип, общее место. Это не каждому дано.

Жизнь усиливает родительский инстинкт, но выхолащивает сыновний. «Любовь к отеческим гробам» лишь запоздалое покаяние, более рациональное, чем сердечное.

Настоящее снисходительно вышучивает прошлое, прошлое брюзгливо косится на настоящее, посматривает на него de haut en bas. В середине прошлого века Михаил Андреевич Дмитриев горько жаловался на то, как скудеют годы и люди. «Вот прежде в Обществе любителей Российской Словесности бывали Кокошкин, Прокопович, а теперь изволь заседать с каким-то Некрасовым».

Обычно почтенные литераторы весьма болезненно переживают утрату читательского интереса к своей работе – и тем острее, чем непонятнее безразличие. «Помилуйте, я стал зрелее, мудрее, я больше знаю и понимаю, лучше делаю свое дело, за что такая несправедливость?» Смешные жалобы! Устают от привычного. От дома, от круга, от отношений. И от известного человека – так же как от части пейзажа, который видишь каждое утро. Равнодушие – плата за популярность, плата за то, что вы примелькались. Так часто опасная неожиданность милей усыпительно прочной обыденности.

Пошлая литературная дама публикует пришедшие к ней хвалебные письма, столь же глупые, как ее проза. Печатать полученные вами отклики можно только, если они ругательные. Не из мазохизма, конечно, а для того чтобы показать те самые болевые точки затронутой тобою проблемы. Кроме того, такие письма могут помочь понять и постичь тех, кто их тебе написал, разобраться в сфере взаимоотношений автора и его читателя.

Поначалу эпистолярная брань, очень часто эмоциональная, ничем решительно не аргументированная, вызывает отталкивание, потом – недоумение (За что? В чем дело?), но после – глубокую жалость. Где-то в маленьком городе сидит человек, наделенный темпераментом и честолюбием, и всю жизнь – ничего, ни-че-го! Меж тем в этой ненавистной столице незаслуженно жируют счастливчики, которым неведомо почему улыбнулась лишенная вкуса судьба. Всегда мне хотелось их утешить, сказать им, чтобы они успокоились, не думали, что мне хорошо, но я понимал: они не поверят, а пуще всего их нельзя оскорбить подобным сочувствием и состраданием.

Интерлюдия

«Вальяжная фронда Любимца Литфонда» – всякий раз вспоминаю это двустишие, когда я думаю об Арбузове. К чести его он не обиделся, когда услышал в первый раз эти строчки. Лишь добродушно ухмыльнулся. Эту улыбку я видел часто, в эти минуты он был похож на пушистого большого кота, лениво нежащегося на солнышке.

Вообще он старательно подчеркивал свой гедонизм, свой вкус к жизни, ко всем ее незатейливым благам, свою простодушную буржуазность. Своеобразная оппозиция к тому аскетическому быту, который насаждался державой на протяжении десятилетий (разумеется, лишь для подданных). Так Булгаков употреблял в своей лексике «старорежимные» обороты как вызов победившей формации с ее казенным канцеляритом, с ее суконными сокращениями и ненавистными аббревиатурами.

Но, в отличие от него, Арбузов не переносил этих вольностей в творчество, в общем, вполне соцреалистическое. Во всяком случае, в дни нашего с ним знакомства, приятельства и соседства. Странное дело, как раз в тридцатых – в террористические годы – он попробовал по-своему дернуться. Я имею в виду его «Таню». В пору, когда главные жанры были донос и резолюция, а главным героем – чекист-расстрельщик, он написал вполне человеческую, особняком стоявшую пьесу, в ней люди любили, а не боролись. Затем эпоха вошла в берега, стала душной, вязкой, не столь кровавой, власть отбросила фарисейский пуризм, перестала прятать свой нуворишеский облик, и поведенческий стиль Арбузова стал столь же лояльным, как его пьесы. Он оказался вдруг ко двору – интеллигент, но благонамерен, привержен к комфорту (что даже неплохо – исключает активное диссидентство), пишет сказки из современной жизни и, конечно, абсолютно надежен.

В нем был артистизм, бесспорный шарм, мне он всегда внушал симпатию, но говорили мы с ним о футболе, о музыке, об окололитературной возне, обо всем, кроме литературы. Разумеется, это обстоятельство вносило в наши отношения фальшь, и это доставляло мне боль – человечески был он мне очень мил. Но что делать? Все его действа с их коммунистическими бригадами, с их положительными героями, с их сочиненными конфликтами были каким-то игрушечным миром – из папье-маше и картона. Всегда зависимость от аудитории, причем от не лучшей ее части, не говоря уже о властях. Год за годом он создавал на сцене плоский, вялый, безжизненный мир. И каждый раз, когда мы встречались, я старательно подыскивал темы, далекие от этого мира.

Его благополучный сюжет закончился трагедийным финалом – мучительно долгой и нестерпимой для его натуры эстета болезнью. И тут произошло неожиданное – жил он женственно, а умер так мужественно, многим можно у него поучиться. Чем больше проходит лет с той поры, с тем большей нежностью я о нем думаю.

Выясняется – ничто так не долговечно в своем воздействии, как неутоленная мысль. Что остается в конечном счете от Гамлета – любовь к Офелии или бессонница его разума? Точно так же и от произведения в наследство будущим поколениям переходят не страсти, а проблемы, те самые «вечные вопросы», поиск несуществующих ответов.

Хемингуэй в старости был так же беззащитен, как Фицджеральд в молодости. Все дело в отсрочке.

Общество, зациклившееся на прошлых победах, признается в том, что их нет в настоящем. Не столько любовь к родимой истории, сколько тоска по былому величию или по рухнувшему благополучию.

Информация в этом лавинообразном движении легко обессмысливает жизнь. От тиражирования до исчерпанности – расстояние меньше шага.

Дайте, дайте мне бочку меда, и я даже не замечу вашей ложки дегтя!

Человека, читавшего десятилетиями газету «Правда», ничем не проймешь.

Лет пятнадцать назад в одном театре я смотрел булгаковский «Бег». Спектакль поставлен был в славной традиции «юбилейного представления». Так ставили «Любовь Яровую», «Оптимистическую трагедию», были еще три-четыре пьесы, их вспоминали к октябрьским дням. Вот и «Бег» оказался в этом ряду, в самом деле, дивны дела твои, Господи! После спектакля – у режиссера. В соседнем кресле, словно воробышек, – опрятная, ветхая старушка. Мы с ней помалкиваем, говорит постановщик.

– Вы знаете, для меня эта пьеса вдруг оказалась безмерно личной. Знаете, захотелось выразить, насколько корни сильней соблазнов. Все мое счастье – только вокруг. Все для меня здесь свое, родное. Пусть даже это и против шерсти. Ну, вот приходят из Управления принять мой очередной спектакль, и что-то в нем их не устраивает. Случаются споры, иной раз и резкие, и все равно – это мое!

Старушка слушает очень почтительно, кротко, стеснительно улыбается. Хозяин кабинета спохватывается:

– Ах, Господи, я вас не познакомил! Любовь Евгеньевна Белозерская. Вдова Михаила Афанасьевича.

Я целую пергаментную руку, старушка медленно розовеет. Через минуту мы прощаемся. Когда мы остаемся одни, режиссер мягко разводит руками:

– Конечно, после Елены Сергеевны нельзя сказать так категорически, что вот перед нами – вдова Булгакова. Но так уж и быть, всё же вместе жили, и эта пьеса, в какой-то мере, вдохновлена ее судьбой. Она ведь и есть эта Серафима, тоже была в Константинополе, потом – в Париже, потом – в Берлине. Помоталась по свету, потом вернулась. И видите, благополучно здравствует.

Смотришь вперед, смотришь вокруг, смотришь вслед, смотришь назад, смотришь в зеркало – больше уж не на что.

Когда читаешь иных литераторов, так ясно видишь восторг простолюдина от приобщения к высшим сферам.

Любая борьба опустошает. Даже борьба с самим собой.

Это произведение напоминало доброкачественную опухоль.

Провел свою жизнь в рабстве у свободы.

Образованный Воровский интеллигентно вздохнул: «Нельзя руководить искусством, не умея поддаться его обаянию». Пример либерального большевизма. Что искусством руководить нельзя при любых условиях, он не мог и подумать. Тем не менее ему повезло – не убей его эмигрант в Швейцарии, был бы расстрелян как враг народа.

Идейность – первый шаг к фанатизму.

О, эти первые ученики, последователи, ассистенты, сподвижники! Как они высокомерно греются в лучах своего бесценного солнышка. Тысячу раз был прав Бальзак: «Лучше иметь дело с Богом, чем со святыми».

Но искренне преданные адепты еще опасней, чем своекорыстные. Некий восторженный аристократ под мощным влиянием Паскаля так разуверился в человеческом обществе, что твердо решил постричься в монахи. Родственники едва не убили его учителя-мизантропа.

По-видимому, сильное чувство для философа – слишком большая роскошь. Он недостаточно прост, чтоб с ним справиться. Недаром же все янсенисты были неисправимыми меланхоликами.

Михаил Чехов воспринимал мир как возникшую в беспредельности потенциальную катастрофу. Станиславский устроил для него консилиум из четырех знаменитых психиатров. Что бы он сказал на исходе века? Впрочем, нормальный человек в сумасшедшем доме неизменно выглядит помешавшимся.

Так или иначе, родные артиста наверняка отнеслись к Рудольфу Штейнеру не лучше, чем отнеслись к Паскалю родные будущего монаха.

Вне ритма проза не существует – сбоит, задыхается, превращается в кашу, затемняет, сводит на нет весь смысл. Что мне всего понятней в Белом – это страсть к ритмизованной прозе. Один лишний слог – и все предложение стремительно летит под откос.

Блок страстно мечтал быть национальным поэтом. «О, Русь моя! Жена моя!», «Россия, нищая Россия…» И «Двенадцать» не столько оправдание Революции, сколько желание слиться с народом. Вечная мечта интеллигентов-полукровок!

С младых ногтей чувство литературного одиночества. Никогда не ощущал себя частицей поколения.

Виктор Ногин отказался ликвидировать провокаторшу Серебрякову, ибо она была «дряхлой старухой». Делает ему честь, но занятно то, что «дряхлой старухе» было лишь пятьдесят. Впрочем, это уже двадцатый век. В девятнадцатом – у Тургенева «вошла старуха лет сорока». Человечество, стало быть, молодеет.

Какими бездарными догматиками выглядят те, кто в двадцатых годах поносил и преследовал «Дни Турбиных». И все же… Был ли я готов в 1946–1947 годах посмотреть пьесу о честном немецком солдате, о мечущихся офицерах вермахта? Слово «немец» было во всей стране только синонимом слова «нацист». Борьба и кровь искажают сознание и выпускают наружу инстинкты.

Всегда благодарно думаю об Олеге Ефремове. Он был равнодушен к моей драматургии, но как преданно за нее сражался. Одна «Медная бабушка» отняла у него более четырех лет жизни.

По Толстому, все, что продиктовано сознанием, – ложно, что непосредственно, то и правильно. Так ли? Мы ведь животные темные, бесконтрольные наши порывы опасны. Он же говорит, что дурной человек живет чужими мыслями и своими чувствами. Относительно своих чувств нет сомнения, но ведь и жить чужою мыслью – значит сделать ее своей. Без такой восприимчивости где бы мы были?

Точнее всего о нашем брате сказал непримиримый Паскаль – «ничто в сравнении со всем и все в сравнении с ничем». Воистину «слава и хлам вселенной». Эпитафия нашей гордыне. Недаром он охладел и к науке. Она ведь создана человеком и сохраняет в себе его свойства. Раньше других он ощутил ее этическую неполноценность и оставил физику и математику ради морали и самостроительства. Но, все понимая, он – лишь человек! И сам – со своим культом затворничества – вступил в изначально обреченную конфронтацию с иезуитами. Чем больше мысль, тем больше в ней страсти.

Белый называл идеологию славянофильства «вытяжкой из конкретно возникших западноевропейских идей – вытяжкой для России». Он полагал поэтому, что «славянофилы суть западники в дурном смысле слова». Более двух столетий тянется это выяснение отношений – изнурительно нервное, мучительное, разъединяющее семью и разоряющее дом.

Некогда шумный мир, ныне «песком пожираемый». Где ты, Ниневия?

Где монополия, там бесплодие. В искусстве, в хозяйстве, в земледелии. Монокультура иссушает почву, вызывает ее эрозию. Но монопольная идеология одновременно чревата насилием и неизбежно разрешается – в крови и муках – этим ублюдком.

Коммунизм подписал себе приговор, когда, не желая быть лишь Целью, он предложил себя в качестве Средства.

В магической атмосфере игры естественным образом осуществляется одна из заветных тайн художества – неожиданно сопрягаются полюсы и соединяются крайности. Бесспорно, немецкая литература стоит в нашем веке на трех китах, и все они – один к одному. Герман Гессе и Роберт Музиль не уступают Томасу Манну, а в основательности и капитальности, возможно, даже его превосходят. И все-таки Манн их переживет – в нем больше игры. Это решает.

Муссолини, который знал толк в фашизме, однажды сказал, что «большевизм переродился в славянский фашизм».

На этой непостижимой планете несопрягаемое сопрягается. Наше отечество особенно щедро на противоестественные сочетания. Взять хотя бы гуманистический шовинизм Достоевского.

Что-то непреходяще порочное есть в демократии, в самой идее разумности власти большинства. Когда ж большинство было разумно? И не сегодня все это понято. Когда еще Тит Ливий писал, что «большая часть берет верх над лучшей»? Страшней всего, что выхода нет. Стоит подумать, как хорошо иметь правителем Марка Аврелия, и сразу же приходит тиран. Тогда Калигула или Нерон, ныне – Сталин, Гитлер, Саддам Хусейн. И снова приходится бежать в панике, ужасе и унынии под сень избирательного права, сажать на шею себе прохвостов и неучей и утешаться стихами Бродского: «Ворюги милее, чем кровопийцы».

Когда дело касается эпитета, грубая зримая конкретика всегда выразительней настроения. Непривычные для слуха «длинные движения» настолько лучше «медлительных» или «неспешных».

Жена пишет своему благоверному: «Пьянчуга дней моих суровых».

Все решаем, от чего лучше погибнуть – от невежества или всеведения.

Чтобы воздушный замок парил, он должен казаться обитым железом. Миф и символ взрастают на твердой почве.

Почти ослепшему Александру Петровичу Мацкину предложили ради каких-то льгот вступить в общество слепых – он пришел на собрание, на котором должны были принять его в члены. В грязноватой комнате сидели слепые старцы. Председательствовала энергичная зрячая дама. Она произнесла речь о том, что до 917 года Мацкин стоял бы с протянутой рукой и просил бы милостыню Христа ради, теперь же его защищает общество. После чего она заключила: «Поздравляю вас со вступлением в Общество слепых».

Победа утверждает право силы. В поражении больше человечности.

Сей многоопытный бастард словесности не отпускал добычи легко. Найдя какую-нибудь мыслишку, он вцеплялся в нее всеми зубками и трепал он ее со всех сторон – вытягивал из нее все, что можно, пока не вычерпывал до самого донышка все ее скромные возможности.

Мы бы должны интересовать не столько психологов, сколько этологов.

Странно все же устроен наш брат! Можем даже вполне сознавать, кто перед нами, но если гений не подперт, не поддержан житейским успехом, да еще не умеет казаться величественным, то в наших беспощадных глазах он быстро теряет все обаяние. Цветаева выглядела вечной просительницей, истеричкой с невыносимым характером, даже средь тех, кто знал ей цену.

Литературные стаи и мафии – изобретение стародавнее. «Есть союзы, но нет дружбы», – писал жене Вяземский. Думал ли он при этом о том, как Пушкин тщетно искал его дружбы?

И у дна есть своя вершина.

Поэты видят меньше, но зорче. Это и протори и преимущества их избирательного зрения.

Способные люди – тактики жизни. Большие люди – стратеги судьбы.

Духовная дама – пышный букет, но перестоявший в воде.

Не успели и ахнуть, как обнаружили, что идейное противостояние перешло в уголовщину.

От общества требуются две вещи – дать члену общества реализовать себя и тут же оставить его в покое.

Так разобрались с пережитками прошлого, что завели пережитки будущего.

Страшно быть приговоренным к собственной молодости.

Бог любит праведников, а черт – ябедников. Есть в литераторах нечто такое, что вызывает симпатию Сатаны. Гете – министр, как известно, не пощадил согрешившую Гретхен, он предпочел написать «Фауста». Ибсен отказал в помощи Лауре Каллер, но, узнав у нее все подробности ее безвыходного положения, написал об этом свой «Кукольный дом», отдав все симпатии героине.

Живешь, пока чего-то желаешь. Недаром умница Баратынский определил хандру как «желание желаний».

Ни один портрет Александра Сергеевича не взволновал меня так, как написанный Чаусовским к столетию со дня гибели Пушкина. Сидит в кресле, тяжко задумался, руки его бессильно упали. Портрет вызвал резкое неприятие власти (так спустя полтора десятка лет, тоже в юбилейные дни, был сослан от глаз людских во двор и андреевский памятник Гоголю). Убежден, что в печальной судьбе Марка Чаусовского, погибшего в 42-м году, где-то поблизости от Воркуты, тот портрет сыграл роковую роль.

Жизнь всегда сюжет, писатели это чувствуют, вот и думают, как выстроить этот сюжет. Иные тратят на него больше сил, чем на сюжеты своих романов. Сколько страсти Ахматова отдала жизнетворчеству.

Развитие мысли – тоже сюжет, причем захватывающе увлекательный. Можно с немалым основанием представить себе, что монах Мерсенн с его позитивистскими мотивами в каком-то смысле – предтеча Огюста Конта.

Вызывающе хамское выступление литературного генерала было в печати названо «резким». Чудо словесного отбора. Помню, как меня, еще мальчика, поразила фраза из «Краткого курса» (знаменитейшего творения Сталина) о событиях 9 января: «Царь встретил народ недружелюбно. Он приказал открыть огонь». Этот недружелюбный расстрел на долгие годы запал мне в память. Тем более сам историк столь часто бывал недружелюбен к согражданам.

Замечательный сказочник Бажов и в быту находил подходящее слово. Свою вечную маету с кишечником определял как «непросёр».

Задача критика не из легких – почти невозможно одновременно быть объективным и заразительным.

Столько времени я не видел NN. Должно быть, исчез в Бермудском треугольнике.

Очень юные, очень здоровые люди, твердо знающие, что они бессмертны, запели, что колокол звонит и по ним.

Не скажу, что быт демократичен исходно, но он органически не выносит котурн и, даже размежевывая, уравнивает. В тридцатые годы много смеялись над анекдотическим объявлением, якобы вывешенном в закрытом распределителе политкаторжан: «Повидло только цареубийцам».

Быт – это действенное оружие против величия истории. И – что печальней – против ее поэзии. Прочтешь, как одна Прекрасная Дама (Л.А. Дельмас) встречает на базаре (!) другую Прекрасную Даму (Л.Д. Менделееву) и допрашивает ее с пристрастием, с какой это стати в их семье так укоренилась Книпович, и все обретает домашний облик.

К слову сказать, Е.Ф. Книпович («Шея. Агат. Духи» Е.К. – из блоковских записных книжек) я знал достаточно хорошо. Строгая пожилая дама, умела надменно себя нести, говорила скупо и многозначительно, бесспорно, в ней чувствовалась порода.

Но с этой аристократической статью она старательно обслуживала идеологическую сановную сволочь, выделяясь воинствующей ортодоксальностью.

В 1932-м в «Литературной энциклопедии» Мандельштам мог прочитать о себе, что он «выражает интересы крупной буржуазии». Энциклопедический донос весьма выразительно сочетался с тотальной нищетой Мандельштама.

Неизбывное чувство ущемленности! Оно преследует человека всю жизнь. Один замечательный писатель многие годы спустя публикует полный обиды рассказ о том, как в Доме творчества его поселили в комнате, примыкавшей к сортиру. Другой – в своем интервью горько сетует – его «не пускали в высшее общество».

«Ну и судьба у меня, – сказал Дюма-сын своему роскошному Дюма-отцу. – Разнашивать твои новые башмаки и донашивать твоих старых любовниц». Любой отец мог только мечтать о подобных отношениях с сыном. Особенно если метафорически перенести эти отношения в исконно ревнивую среду творчества. Какая преемственность возникает в поступательном литературном процессе! Новое поколение осваивает еще непривычную и неудобную для своих предшественников форму, к тому же наследуя все прекрасное, что вдохновляло уходящую генерацию. Великолепная идиллия!

Когда писатель (в особенности драматург) перестает чувствовать время, он ищет вневременных категорий. Но это опасное предприятие, доступное одному из тысячи. Тому, кто, утрачивая непосредственность, может выиграть в глубине. Другим остается уповать разве что на свою фантазию, которая с годами скудеет.

Даже в юности любой авангард наводил на меня тоску и уныние. Бог одарил меня косными вкусами. Это меня поначалу заботило. Я утешался словами Чехова: «Что художественно, то ново». Много созвучного находил в настроениях Бунина, и особую радость доставила мне поздняя мысль Бродского: «Будущее культуры – в ее арьергарде!»

Вечный литераторский вздох: о, если б сегодняшнюю руку и вчерашнюю работоспособность!

Интерлюдия (19 ноября 1988 г.)

Ночью, лежа без сна, я услышал какой-то тревожный прерывистый стон, два всхлипа, два вскрика, один за другим. После непродолжительной паузы они повторились, раз и другой. Скорее почувствовал, нежели понял, что этот высокий плачущий звук связан со мной, он – во мне, не вовне. И, встав с постели, услышал отчетливо, как звук обрывается и замирает. Я не решился лечь сызнова – странно… что же все это означало? И понял – меня предупреждала этим тревожным, чуть слышным стоном, зная, что будет, моя душа.

Полночи убил я на то, чтобы справиться с бессонницей – пустое занятие. Постель казалась жарко натопленной, я вышел на открытый балкончик. Стояла густая тишина. Окрестный пейзаж, давно надоевший, казалось, обрел незнакомый облик. В нем не было ничего привычного, почудилось – я в другой стране, в каком-то чужом, неизвестном веке. Одно окно в неподвижной громаде, высившейся напротив меня, робко, еле заметно, светилось – желтый мазок на черном холсте. Кому-то не спится, как мне в эту ночь. Проехала, прокатилась машина, сверху она показалась игрушечной.

Эти два вздоха унявшейся жизни – свет и звук, два оживших духа в ночной пустыне, еще отчетливей обозначили безмолвие улиц. За мгновение я словно проделал длинный путь во времени и пространстве. Было чувство одинокого зверя на уснувшей навек или, наоборот, еще не проснувшейся планете. Словно вернулся к себе самому из тысячелетнего путешествия – вот, наконец, оно завершилось.

…Сорок лет прошло с дождливого вечера, когда я ступил на московский асфальт.

Люди, прожившие долгую жизнь, меченную безмерными тяготами, обычно расходятся в разные стороны. Даже и те, что, словно обмякнув, преисполняются смирением, не торопятся к спутникам прежней жизни.

Нечего говорить о других – мощных, пассионарных натурах – они с годами все круче, все жестче, они предъявляют суровый счет к миру и ближним – живым и мертвым.

Лев Николаевич Гумилев, бесспорно, принадлежал ко вторым. И то сказать – судьба предоставила достаточно поводов ожесточиться. С юности он отведал вдоволь тюремной и лагерной похлебки, когда же вернулся из дальних странствий, узнал неприязнь мужей науки. И припозднившееся признание его теорий, заслуг, воззрений, скорей окончательно развело, чем примирило его с окружением.

Ахматова вызывала у сына самое острое раздражение. Его последние выступления на телевидении были резки – чувствовалось, что он озлился. Можно ль сказать, что Анна Андреевна была недостаточно нежной матерью? Однажды вытащила его из тюрьмы, когда же он был арестован вторично, стояла в очередях с передачами, писала, стучалась во многие двери, сложила (при ее-то гордыне) рептильные вирши в честь супостата, и все же творческое богатство вело ее собственной дорогой – человеческой, литературной, женской. С детских лет (он жил долго врозь с матерью) в Льве Николаевиче набухала тяжелая, прочная обида. Однажды, рассказывая историю своих заточений, небрежно бросил (на всю страну): «В тридцать шестом я вышел быстро. Мама успешно похлопотала. Дело в том, что вместе со мною зацапали ее тогдашнего хахаля. Заодно постаралась и за меня». «Хахаль», кстати, был Пуниным, ее мужем на протяжении многих лет.

В другой раз – уже в частной беседе – в ответ на слова его собеседника, что и Ахматовой крепко досталось от сверхдержавы, сказал снисходительно: «Да, разумеется… а все же – „вольняшка”…»

Так и стоит он перед глазами – плотный, коренастый, в ковбойке, широкоскулый, с уже поредевшими, полуседыми волосами, расчесанными на боковой пробор, насмешливые, немного прищуренные, жесткие евразийские очи с еле заметною косинкой. И пластика волка перед прыжком и его энергичная лексика свидетельствовали, что Лев Гумилев не расположен к политесам. (Комментарий, сделанный в 1990-х: В конце своей жизни он благосклонно и даже охотно принимал щедрую лесть националистов. Иные из них были готовы сделать его своей хоругвью и имели для того основания.)

Все можно, в сущности, перенести, но не сознание, что твоя смерть вызовет чувство облегчения. Дряхлый Евгений Габрилович уполз из дома, в котором прожил полжизни, от сына, от крохотного внука, в привилегированную богадельню. Там он и умер. Ему повезло – сын, которого он обожал, скончался всего только годом позже. Если б не смилостивилась судьба, отцу бы пришлось его хоронить.

…И утешал себя тем, что старость, настоящая, безысходная старость, в конце концов, длится лишь несколько лет.

За самым ничтожным исключением всякие честные мемуары причиняют предмету воспоминаний тот или иной ущерб.

О современном Казанове: с лозунгом «Идя навстречу желаниям…» перешел допустимую границу и попросил полового убежища.

Должно быть, Тургенев по сути своей был человеком незащищенным. Решительно все его коллеги – не без тайной отрады – его обижали.

«Мы, художники…» – ненавистное выражение.

Все чувствуют, но не понимают, что процесс жизни важней ее результата.

Творческий дуэт: композитор – инквизитор, автор текста – еретик. Общими усилиями создают серенаду: «Я весь в огне».

Люди – на уровне инстинкта – избегают высокой меры, называя ее высокомерием. Тут не случайное совпадение. Большие критерии воспринимаются как проявление гордыни. Они раздражают наш славный род – в искусстве точно так же, как в жизни.

Чехов пожаловался в письме к Григоровичу на «славянскую апатию». Повезло. Не пришлось сетовать, как впоследствии – Бунину, на славянскую агрессивность.

Реалисту – успех, безумцу – вершина. Что предпочтете, господа?

Где это я прочел дефиницию – «человечество – взбесившаяся эволюция»?

Начинаются времена обновления. Волосатого молодца с гитарой, в клоунской кофте, с перстнями на пальцах, пытает пламенная юная поросль: «Вы были нашей совестью, вы нас будили, почему вы этого больше не делаете?» Гитарист кокетливо отбивается, потом вступает его ансамбль, обрушивает то грохот, то скрежет. Гражданская боль аудитории постепенно переходит в восторг. Вот так-то! Не Зощенко, не Платонов, не Булгаков, не Гроссман были их совестью, не те, кто лбом колотился в стену, а этот в кофте, поющий о кошке, «по весне гулявшей с котом».

Патристическая философия, в сущности, некая ветвь богословия, которое хочет быть наукой, являясь по первородству поэзией.

Боги, как свободен Платонов! Эпитет, который все дешевит, был у него (как и у Некрасова) всегда эстетическим прозрением. У девочек «мужающие тела»! «Важная радость», «единогласная душа», «смуглое будущее»! Но разве дело только в эпитете? «Дыхание воздуха», «сел посидеть» – тут нужен не просто талант – и отвага! «Вместо ума он жил чувством доверчивого уважения». А вот – о загробной жизни: «Что-нибудь тесное». За это «тесное» можно отдать целый том. «Что-то тихое и грустное было в природе». Здесь-то вся суть! Из его ощущения одиночества на юру и появилась вся его музыка. И все герои его изумленно-печально разглядывают бесприютный, холодный, но завораживающий мир.

Всем, в общем-то, свойственно забывать не только условия игры, но и тот факт, что они играют. Но писатели и тут впереди – просто чемпионы забывчивости! Когда эти сталинские лауреаты (переименованные в «государственных») начинали свою сладкую жизнь временщиков и паразитов, открыто вступая в сделку с заказчиком, они принимали на себя определенные обязательства и вряд ли требовали от режима, чтоб он произвел их во «властители дум». Знали, что властители дум являются членами Политбюро. Но – удивительное дело! – эти регалии и награды так их подняли в собственных очах, что они всерьез отнеслись и к себе, и своей прижизненной канонизации. Кое-кто радостно облачился в прославленную толстовскую блузу и ждал, казалось, лишь красного лета, чтоб пошагать по земле босиком, гундося приличествующие своему положению все обязательные слова, как-то: богомыслие, совесть, целомудрие, судьбоносность, святость и, разумеется, добродетель. Они ощутили себя не только богоизбранными художниками, но и мыслителями и проповедниками, наставниками, духовными пастырями – с торжественным величавым достоинством несли на своих плечах эту миссию. И вдруг все рухнуло, все исчезло, сладкий дурман внезапно развеялся, миф с оглушительным треском лопнул. Выяснилось, что и впрямь существует настоящая мощная литература, не имеющая к ним отношения. И надо было стаскивать блузу и вновь надевать свои пиджаки, надо натягивать вновь носочки, втискивать старые ноги в обувку. Какое жестокое пробуждение! Теперь, когда они по привычке хотели не только официального, но и общественного признания, равнодушие стало непереносимым. И тут, совсем по-детски обидевшись, они завопили, заголосили. Всегда-то холодные кукловоды не думают, что и куклы страдают.

Нередки (и прежде всего в искусстве) такие сомнительные счастливцы, которым требуется умереть, чтоб наконец началась их жизнь.

Есть полемическая предопределенность в творчестве большого писателя. У Бунина упоение жизнью неизбежно разрешается драмой, но если он начинает с горечи, приходит к примирению с миром.

Профессор Амосов, костлявый, седой, с мальчишеским ежиком на голове, остроносый и впалощекий, с треугольным выбритым подбородком, стоит на сцене, чуть заметно раскачиваясь, то держась худыми сильными пальцами за лацканы синего пиджака, то запуская их в наружные карманы, рассказывает об эксперименте, который ставит над собственным организмом. Вечная фаустовская мечта остановить время, вернуть молодость, сжигает эту страстную душу.

Нет ничего важнее для прозы, чем заряженность фразы энергией. Она должна нестись, как снаряд, тараня, разламывая, взрывая сопротивляющуюся среду, сокрушая на своем пути все случайное.

Мощная реплика – Иван: Эх.

Слово в кавычках теряет всю силу. Юмор не терпит ни оговорки, ни тем более подсказки с нажимом.

Стереотипы совсем как родичи. Надоели, а расставаться жаль.

Нет ничего милее эклектики и обольстительней метафизики.

Нищенски бездарен. Ангел не уронил на него и перышка из своего крыла.

На пляже среди лежащих вповалку голых и полуголых тел сидит на пеньке одинокая девушка в наглухо застегнутом платье и читает «Стихотворения» Батюшкова. Невидимая машина времени вдруг спрессовала в единый миг случайную встречу начала столетия с его приближающимся концом.

Можно приветствовать перестраивающихся инженеров, но нет невыносимее зрелища, чем перестраивающиеся идеологи.

Когда-то Гете сказал: «Чтоб создать нацию, сперва надо создать театр». Слишком поздно он у нас появился. Слишком долго довольствовались скоморошеством. Даже пещное действо было сыграно поздно.

Так и умру, не поняв различия между демократией и охлократией.

Общество, где главный девиз «Будь как все!», неизлечимо и обречено.

Только настоящий мыслитель может позволить себе белый стих. Во всех других случаях отсутствие рифмы воспринимается как капитуляция.

Узаконенная формула обладает парализующей властью. «От имени народа, во имя народа» можно убить половину народа.

Притягивают характеры, а потрясают судьбы.

Диалог хана с евнухом. Хан (крутя пальцем у виска). У тебя не все дома. Евнух (горько). Не всё.

Однажды смотрел фильм, сделанный в Германской Демократической Республике. Благородная, сокрушенная горем мать вспоминает убитого бандитом первенца: «Он был заботливым сыном. Он оплатил мой отпуск». Случается, что бездарные авторы ухитряются, даже не подозревая об этом, столько сказать о национальном характере, сколько и не снится талантливым.

Мы охотно рассуждаем о том, как обесточивает творцов чужбина. Но сколько строк она вызвала к жизни! Перечитайте хоть эти – Набокова: «Благодарю тебя, отчизна, За все тебя благодарю, Тобой забыт, тобой не признан, Я сам с собою говорю. И тайный дух притихшей ночи Теперь едва ли разберет, Мое ль безумие бормочет, Твоя ли музыка растет».

Никогда не забуду, как в дни работы над «Варшавской мелодией» ходил по подвалам Массандры и Ливадии – вокруг стоял терпкий звучный запах.

(С подозрением). Послушай, а ты не плюралист?

Там, где движения слишком резки, там неизбежен термидор.

Если у автора существует отличительный недостаток – это уже почти достоинство. Нужно настаивать на нем, и однажды он превратится в признак таланта, в «личное клеймо». Долго пестовал это свое наблюдение и, спустя много лет, было так приятно прочесть в статье Ходасевича «Литература в изгнании» о том, что эмигрантская литература гибнет не оттого что она «эмигрантская», а оттого что недостаточно эмигрантская.

Он мыслит остро и своеобразно, но главным образом темпераментно. Его публицистика, безусловно, ветвь славной герценовской традиции. (Как и у Мережковского в его лучшие годы.) Возьмите прекрасное наблюдение в его статье «Кровавая пища» – в побивании пророков камнями есть нечто глубоко ритуальное. Сначала побивают пророков, потом – пророками – их потомков, предварительно канонизировав мертвых.

Все крепко связано в этом мире, точно так же, как в мире слов. Если исчезнет несовременное, явно зажившееся слово «муки», раздражающее своей манерностью, то с ним исчезнут и «муки слова» – пронзительно точная характеристика лучшего творческого состояния.

Как вяло звучит в стихах Ахматовой, посвященных Булгакову: «Ты как никто шутил». Бессильная странная похвала. В этом контексте слово «шутил» звучит школярски невыразительно.

Рассказ Липкина о знаменитом еврейском поэте Хаиме Нахмане Бялике. Он сидел в одном одесском доме, блондин с красным колбасным затылком, с маленькими острыми глазками. Собеседник в пылу спора воскликнул: «Но вы рассуждаете, как купец!» Бялик вспылил: «Вы – дурак! Поэт обязан быть купцом».

Бывают счастливые люди и среди писателей. Телешов, например, был счастлив. Похоже, что свои более чем скромные возможности оценивал трезво. Это не только достоинство, это еще и удача – не было бессмысленных переживаний. И – без особых оснований – всю жизнь промелькал на поверхности. Был дружен с Буниным, с Горьким, с Андреевым. Все они относились к нему по-доброму, без сложностей, не то что друг к другу. Взял он на себя функции «писателя-общественника», постоянно что-то организовывал – от своих знаменитых «Сред» до выступлений в санатории «Узкое». Чеховский Кулыгин из «Трех сестер» в нашей отечественной словесности. Очень блюл либеральную репутацию, понимал, что она-то и составляет главное его достояние. Прожил этаким моральным арбитром. Никто его не читал, но все уважали. Было принято его уважать. «Телешов будет председательствовать, предстательствовать, представительствовать». Жил безбедно до конца своих дней. При этом чувствовал вкус к жизни. Санаторный комфорт его умилял чуть не до слез – он не скрывал этого. Проникся должным самоуважением. Экзальтированно восклицал: «Нет счастья больше счастья быть русским писателем!» Чем-то (конечно, не донжуанской удалью) напоминает он мне Дружинина. Тот тоже искренне полагал, что судьба его одарила сверх меры и был ей всей душой благодарен. Богом взысканные натуры!

Интерлюдия

Июль. Отцветают кусты шиповника. Осыпаются его крупные белые и темно-розовые марганцевые лепестки. Бреду вдоль озера, в котором живет общий любимец лебедь Яша, куда-то неожиданно скрывшийся. – Яша, – зовет его грустный толстяк. – Яша! Но лебедя нет как нет. Девять часов вечера, а небо все солнечно, и полумесяц, уже обозначившийся, похож на легкое невесомое облачко. Он так хрупок, что сквозь него просвечивает странная в этот час, сияющая, почти полдневная синева. Идешь мимо беззащитных рябинок, мимо папоротника, распластавшего в воздухе горизонтально коричневой земле свои узорчатые листы, мимо уже входящего в силу, растущего вперемежку с крапивой малинника. Все уверенней набухают бело-желтые мохнатые ягодки.

– Яша! – доносится с озера протяжно и безнадежно. – Яша!

И ты, мой друг, с тою же безысходностью все окликаешь, как заклинаешь, так и не пойманную жар-птицу. Небо начинает темнеть. Кому повем печаль свою?

Сколько, однако, сломано копий вокруг Естественного Закона! Фома Аквинский его понимал как согласие между тем, кто правит, и теми, кем правят. Макиавелли был политическим реалистом, знал, что мораль умеет быть гибкой. Кальвин по-протестантски настаивал на том, чтобы духовная власть надзирала над властью гражданской, напротив, Гоббс начинал не с Бога, а с человека. Идет век за веком, а мы тем не менее живем по своему закону – Противоестественному Закону. И – прочно зависимые от безумцев, но вместе с тем солидарные с ними – рискуем завтра же быть уничтоженными или мучительно задохнуться по причине недостачи озона. По-видимому, прогресс означает исчерпанность нашей популяции, ее готовность к самоубийству.

Эволюция человечества. От зрителя – к читателю и от читателя к зрителю. Круг замкнулся. Мои поздравления.

Даже единомыслие не предполагает одномыслия.

Советские пьесы были напичканы всякой технической терминологией, что демонстрировало их близость к проблемам народного хозяйства и индустриального подъема. Мне с моим чистоплюйским эстетством пришлось туго. Не то что самому написать, но просто как зрителю слышать со сцены «гидролиз», «конденсатор», «эмульсия» было физически невыносимо.

Выставка Шагала. Как светится эта крылатая натура. Все земное, знакомое и такое стремление взлететь, воспарить – парят города, леса, поляны, парят животные. Все вздыблено, поднято, даже часы с синим крылом, похожим на рыбу. Женщины трогательно некрасивы и все же полны притягательной тайны. Под стеклом – его письма. Крик о родине. Пишет Александру Бенуа: «Вы – русский, я – тоже». Могу лишь представить, с каким скрежетом читают нацисты эти слова – любимый Витебск всегда отрекался от блудного сына.

Девиц он доводил до хруста – цитировал Рембо и Пруста. Речь, конечно, не о сегодняшних девах.

Есть раздражающие слова. Например, неприятно, когда футболиста или тем более шахматиста определяют словом «игрок». Не по себе, когда писателя, музыканта или актера увенчивают словом «художник». В первом случае оно дешевит (словно вдруг пропорхнула тень шулера), во втором – надувается от претензии. Сплошь и рядом амбициозно звучит такое слово, как «современное», характеризующее искусство или человеческую особь.

Пушкинисты почти полтора столетия ведут неутихающий спор: чьих ног касалось море в предгрозье? Раевской? Ризнич? Вяземской? Воронцовой? Четыре пары прелестных ног претендуют на эту высокую честь.

Земля парует – стало быть, отдыхает. То же самое и человек. Он трудится не меньше земли. Что же касается поэтов, то Ходасевич был убежден, что им попросту необходимы периоды «сладкого безделья». Но я графоман, а не поэт – мне не дано было их испытать.

Юбилеи, сплошь юбилеи. Один юбилей сменить другой спешит, не дав ни ночи, ни нам хотя бы некоторой передышки. Не жизнь, а торжественная комедия.

Дай Бог, утвердится в литературе на долгие годы нормальная жизнь. По-черному завидую юношам. Даже если последние годы я проживу и без цензуры – что из того? Не тот кураж. Все, что мне было отпущено Югом, ушло на атлантовы усилия хоть как-то отстоять душу живу, не испохабиться, не оскотиниться, не стать абсолютным духовным кастратом. Истратил на эзопов язык, на игры в сановных кабинетах, на поиски бытовых тропинок – только бы уйти от лганья, выскользнуть из опасных ловушек, справиться с любовью к успеху, только б спастись от регалий, от званий, от официальных похвал. Вся молодость была изувечена – цензурой, вечными унижениями и произволом чиновных придурков. Вся зрелость – отравлена невозможностью выплеснуть свою боль и мысль, гнетущей наукой выживания. От Богом проклятого поколения осталась лишь тощая кучка книг, способных робко поспорить с временем. Немного выручила война – хоть как-то легализовала страдание, дала пусть невнятно, пусть скороговоркой произнести нелживое слово. Бедная, нелепая жизнь! С тоскою видишь ее плоды. Все дело в том, что десятки лет мы жили в Большом Сумасшедшем Доме, – и всякий нормальный человек казался в нем душевнобольным.

Насколько легко разжались уста, настолько легко их снова замкнуть – уже известно, как это делается.

Академик Тахтаджян объясняет невероятный успех Лысенко тем, что в этом необразованном, ущемленном и потому агрессивном, ненавидящем весь мир человеке Сталин чувствовал родственную душу. Нет спора, что так оно и было. Насколько раздроблено, разобщено духовное патрицианство, всегда выясняющее отношения, настолько всегда сплочено плебейство. Едва ли не каждый день поминаешь conglomerated mediocrity Милля.

Отношения литераторов – какая болезненная тема! Эти странно устроенные люди живут словно без кожного панциря, словно – на пороге конфликта. Всегда общение их мучительно, исполнено тайного напряжения и – все равно – их влечет друг к другу. Те, кто прошел жестокую школу особого советского века, когда эти связи были отравлены не только завистливой неприязнью, не только кипением самолюбий, но еще и доносами, предательством, любят кивать на прежние нравы – насколько все было выше и чище! И все же дело не только в эпохе, в ее драматических обстоятельствах – дело в исходных несоответствиях. И в наш исторический период дружба Олейникова и Шварца долгое время казалась безоблачной и, более того, образцовой. Вот два блистательных остроумца, фонтанировавшие веселым даром, своими посланиями, посвящениями, неиссякаемыми ювенилиями. И как понимали один другого – с полуслова и полувзгляда! Два преданных неразлучных товарища, которых сам Бог назначил друг другу. Лишь нынче из шварцевских дневников вычитываешь, скольких черных часов и неподдельных душевных страданий ему стоила эта тесная связь.

Возможно, дворянское воспитание набрасывало на сходные драмы воздушное кружево внешних приличий – легче они не становились. Даже если в основе раздора обнаруживалось несовпадение принципов. Князь Вяземский вполне сальеристски укорял Пушкина в конформизме. (Пушкин умер, увидели и слепцы, насколько он и больше и выше и конформизма и прогрессизма. Вяземский стал важным сановником и – на самом закате – крупным поэтом. Он, разумеется, все понимал, с умом его трудно было тягаться – мешало глухое тайное чувство.)

И позже идиллией и не пахло, сколько б сегодняшнее остервенение не заставляло вздыхать о прошлом. Тургенев разругался с Толстым, порвал с Некрасовым, а Чернышевского даже назвал «клоповоняющим». Гончаров Тургенева обвинил в плагиате – в дело вмешался третейский суд. Достоевский и Гоголя и Тургенева высмеял, отхлестал пером, всласть над обоими наиздевался. Тургенев особенно всех раздражал (возможно, своим благополучием и простодушным эгоцентризмом). Помимо того, в нем, похоже, угадывалась почти провоцирующая уязвимость. Ему досталось от всех решительно. Кроме тех, кого я упомянул, приложили руку Добролюбов и Герцен. Помимо «идейных расхождений» тут, несомненно, существовала психофизическая закономерность. Что же до наших двух великанов – Достоевского и Толстого – они так и не вступили в знакомство, старательно избегали друг друга.

Все были нервны, самолюбивы, адски ревнивы к чужому успеху. Фет, если верить его рассказу, мучительно боролся со сном, когда Гончаров читал «Обломова». Не без лукавства сообщал, что не запомнил ни слова из этого чтения. Дело было тут не в одной сонливости. Но и Фету приходилось не сладко. Так он гордился дружбой с Толстым, а дружбы не было и в помине – Толстого он сильно раздражал многостраничными рассуждениями. Лев Николаевич однажды взорвался – попенял, что его корреспондент слишком много читает газет. Спустя век будто слышишь подавленный стон: избавьте же меня наконец от ваших школярских пересказов наспех проглоченных статей и непереваренного Шопенгауэра. Можно только вообразить, как был уязвлен несчастный Фет.

Девятнадцатый век катился к концу, все больше проявлялась в словесности грубоватая разночинная публика. Чехов, быть может, острее других ощущал недоброжелательство спутников. Их нервировала, лишала спокойствия не только его растущая слава, не только Мелихово – вся его личность. Даже выработанная им деликатность. Она оттеняла вульгарность многих. Выводили из равновесия его подчеркнутая независимость, его соблюдение дистанции. Все: Ясинский, Ежов, Леонтьев-Щеглов, впоследствии клявшийся его именем, да и немало других собратьев, никак не могли привести себя в чувство. Особенно суетился Ежов, к которому Чехов был так добр. В основе его неуемной злобы лежало искреннее недоумение. Когда-то они начинали вместе, сиживали вместе за пивом, вместе бегали по редакциям, думали, как раздобыть деньжат, совсем он был рядом, этот доступный, на диво легко пишущий малый и вдруг – будто бы в один день – оказался в какой-то другой стране, стал жить келейно, вдали от всех, особняком, отгородившись. Потом он умер, и все голосят: ушел от нас великий писатель! Ежов не мог ничего понять: кто же великий? Антон? Антоша? Да что они все, с ума посходили? Ну симпатичный, ну пусть даровитый, черт с вами, пусть даже талантливый – но великий?! Какая-то свистопляска! Опомнитесь, он один из нас! Какая безмерная несправедливость! Нет, невозможно молчать, невозможно! И вот, не в силах с собой совладать, он пишет, пишет свой мемуар, «облитый горечью, злостью», желчью, обрекая себя на позор и презрение.

То было уже в самом начале нашего славного столетия. Серебряный век не умерил страстей. Какое там! Только их обострил. Дружба поэтов была все так же призрачна, взрывчата, вероломна. Не обошлось и без тонких намеков касательно этнической чуждости. Изысканный Федор Сологуб назвал современника Блока «немцем» (впрочем, и Пушкина – «арапом, который кидался на русских женщин»). Белый вызвал Блока к барьеру, Волошин стрелялся с Гумилевым. Ахматова на всю жизнь сохранила неприязнь к маленькой хромоножке, привлекшей недолгое внимание под будоражащим псевдонимом Черубины де Габриак. Но что Черубина! Впоследствии так же не заладились ее отношения и с Мариной Ивановной Цветаевой. Да и с Борисом Леонидовичем, ее многолетним другом Борисом, были они совсем не простыми. (Комментарий, сделанный в 1990-х: С грустной растерянностью знакомишься с реакциями Анны Андреевны на знаменитую «нобелевскую неделю», когда Пастернака травили собаками и геронты из Политбюро, и так называемая общественность, и досточтимые коллеги. С ее стороны – ни грана сочувствия, одно нескрываемое раздражение, неодобрительные словечки, какое-то недовольство, брюзжание. Чем это можно объяснить, кроме как ревностью, кроме как смутой в этой ущемленной душе!)

Непримирима была она к Бунину – не простила несправедливых стихов. Тут можно понять: Иван Алексеевич был все-таки порядочным злюкой – он и Цветаеву не пощадил. Обе характеристики вздорны – женщины были вправе обидеться. Что тут скажешь? Скрытая смутная жизнь – не на уровне разума, а инстинктов, не подлежащая объяснению. Просто-напросто кожа не принимала – чем-то они его раздражали.

Впрочем, не его одного. Драма сдобрена анекдотом, который плетется в ее обозе с какой-то обрядовой неизменностью. В смешном и жестоком писательском мире каждый по-своему защищается от унизительной иерархии. Те, кто воинственней, честолюбивей, обычно сводят счеты с избранниками – не только живыми, но даже с мертвыми. У поэта Юрия Кузнецова также сложились свои отношения и с Ахматовой и Цветаевой. Чему нетрудно найти объяснение, если прочесть его стихи: «В это лоно я крикнул: люблю! „У-лю-лю!“ Я услышал оттуда». В самом деле ответ не из теплых.

Так «жили поэты, – и каждый встречал другого надменной улыбкой». Однако улыбок, даже надменных, с годами становилось все меньше.

И все-таки тяга всегда сильна! И все-таки друг без друга не могут! Разглядывают своих современников, точно хотят понять секрет, всматриваются в великих покойников – освобожденное от боли зрение зорче и объективней, а восхищение – непритворней.

Кончились жизни, остались судьбы, остались завещанные книги. Люди ушли – пришла благодарность.

– Как вы относитесь к критике?

– Я к ней – спокойно, она ко мне – совсем спокойно.

Герои писателя – читатели, герои критика – писатели.

«Перепер он нам Шекспира на язык родных осин». Какая сегодняшняя по звуку фраза! Н. поправил: «Еще полвека назад ее написал Зощенко». Нет! Еще полтора века назад ее написал Тургенев о Кетчере. Зощенко только ее использовал.

Классики – богатырские горы, но большинство из них мы переваливаем, чтобы оглядываться на них с теплыми просветленными чувствами. Однако есть и такие горы, которые все еще на горизонте. И поколения – одно за другим – идут к ним, и жизни им не хватает, чтобы добраться хоть до подножия.

Все-таки здорово мне повезло. В четыре года от роду я решил, что стану писателем, заявил об этом во всеуслышание, с тех пор ни о чем другом и не думал. Приспособлен я был лишь для этой деятельности, больше – ни для чего на свете. Даже учителем литературы не мог бы я стать, для меня это ясно. Если б моя судьба литератора не состоялась, я погиб бы физически, попросту скончался б от голода.

Плагиатор заботится о нас с вами: лучше чужое, да хорошее, чем свое, но плохое. Альтруистично.

Так что же требуется публицистике, чтобы возвыситься до искусства? Герценовский полет мысли, герценовское чувство слова, герценовский темперамент, при том, что даже его патетичность никогда не делает его площе и не лишает его глубины. Что еще? Герценовский лиризм. В общем, условий не так уж много.

Фантастический роман – это роман Печорина и княжны Мери. Она едва не упала в обморок, когда он едва коснулся губами ее щечки, – какая-то чужая планета, где живут неизвестные нам гуманоиды с непонятными, непостижимыми нравами.

Новая мысль – это следующий виток хорошо освоенной – спираль раскручивается.

Когда на Западе гранили камни, на Востоке их шлифовали.

Чувствительность зрителя не знает границ в прямом смысле этого слова. Показывали на телеэкране монакскую принцессу Стефанию. При этом добавили, что ее мать погибла в автокатастрофе. Телевидение завалено письмами (более всего из провинции) – предлагают удочерить сиротку.

Явилось первое поколение, которое уже не уверено, что детям их будет лучше, чем им. Совсем неуютной стала планета. Живем на юру, на сквозняке.

Древние различали шесть родов любви. Эрос и Людус, Сторге и Прагма, Мания и Агапе – всего-то! С вершины сегодняшнего многообразия смотришь с участием и сочувствием.

Интерлюдия

Леонард Бернстайн дирижирует, держась руками за пульт, – движением головы, ободряющей улыбкой, взмахом бровей. То закроет глаза, то откроет их вновь, лоб наморщит, выпятит губы, горделиво вздернет свой подбородок, потом призывно раздует ноздри мощного рулевидного носа. Всего этого совершенно достаточно, чтобы оркестр его понимал и шел туда, куда он ведет. А маленький снежно-волосатый уродец вдруг оказывается нездешне прекрасным.

«Заботься не о том, чем не владеешь, а от того, что есть, свободным стать», – наиболее высокое, что сказал Хайям, и наименее нами услышанное.

Духовность – это наполненность твоего одиночества.

Народный артист выступает по телевидению. Старательно внушает, что он скромен, демократичен, не переносит суеты. Все – фальшь, все расчет на простаков, отработанные улыбка и жест, отработанное почесывание носа, обозначающее усмешливость мудрости, с трудом подавляемое негодование: «в Каире роскошные господа выходят из ночных ресторанов, не замечая бездомных детей», – пауза, полная содрогания, дальше следует мужественное «н-да-а…» и еще более мужественный переход к новой теме.

«Ночь печальна, как мои мечты», – в юности я не умел понять этих щемящих бунинских слов, на которые Рахманинов написал музыку. «Зачем о печальном мечтать? Как странно… Мечтают о ярком, заманчивом, радостном…» Время настало, и вот я понял.

Принято думать, что разочарование помогает нашему брату прозреть. Бывает, что от него и слепнут. Мориак заметил: «Беда не в том, что атеисты отрицают Бога, а в том, что они отрицают Дьявола».

Смерть – это тот самый заговор большинства против меньшинства, который обречен на победу.

Кто сказал, что мы не знаем своего будущего? Мы не знаем только часа свидания.

Один из самых поразительных некрологов был опубликован газетой «Таймс оф Индиа». «Индийский народ скорбит вместе с Пакистаном о генерале Зия уль Хаке. Трагически погибший генерал обладал редким апломбом и коварством, демократию презирал, свободы подавлял, политических противников безжалостно уничтожил. Благодаря этим качествам ему часто удавалось брать верх».

Талант Томаса Манна был равен его самоупоению, а значит, он был великий писатель.

Есть нечто жестоко необоримое в отчуждении творчества от творца. Когда поминают Достоевского, кто думает о самом сонницей, о том, что было лишь человеке с его изнурительными страстями, болезнью, бес им самим и ничем иным? Нет, воскрешаем Ставрогина, Мышкина, Карамазовых, Грушеньку, Настасью Филипповну, великого инквизитора, шигалевщину – Федор Михайлович обозначает, по сути, лишь книги и их героев. Он растворен в них, он существует разве что для своих биографов. А в общей памяти отложились создания, а не их создатель. Может быть, это и хорошо.

Привыкли твердить с утра до вечера о гражданственной активности автора, о полемическом начале как о порохе творческого процесса. Стоит вспомнить свидетельство Манна – Гете вполне сходился с Кантом в том, что незаинтересованное созерцание и есть подлинно эстетическое состояние.

Предвестье охотничьей удачи – внезапное, необъяснимое чувство уверенности, что ты взял след. Сигнал приближающейся мысли – ждешь, как в засаде, боясь спугнуть.

Авангард служит времени, а не истине (речь – о художественной истине). Это текучее понятие, и его эстетическая локальность – его предопределенное свойство.

Четыре условия Камю, необходимые для счастья, – жить на природе, быть любимым, заниматься любым видом творчества и не иметь честолюбивых помыслов. Здесь все пленительно – и прямодушное исповедальное признание, что быть любимым важней, чем быть любящим, и жажда естественной среды, и ощущение первичности всякой животворящей энергии, и гордый отказ от честолюбия, почти непременный для нобелеата. Все вместе – трогательное сочетание столь рано обретенной им зрелости и все еще не унявшейся молодости. А смерть уже рядом, уже в дверях.

Частенько доводилось увидеть, что ненависть связывает людей гораздо прочнее, чем любовь.

Природное отношение к жизни – события, происходящие с миром и происходящие с тобой, воспринимаешь как явления природы.

Когда читаешь интервью и мемории многих прославленных людей, то и дело вспоминаешь слова Ахматовой о Любови Дмитриевне Менделеевой: «Чтоб остаться Прекрасной Дамой, ей требовалось лишь промолчать».

Юноша идет на войну, чтобы стать мужчиной. Мужчина уходит с войны, чтобы стать человеком.

Все мы хронофаги – пожиратели времени. Нет нам прощенья и оправданья.

Вы уже там, на самом дне? Слава Господу! Наконец-то у вас возникнет потребность подняться.

Раздавленная лепешка негритянского носа.

Эрве Базен в 75 лет родил ребенка. Этот мужской подвиг наполнил его клокочущей гордостью – сообщил об этом во всех интервью, но не унялся – написал роман об этом высшем своем достижении.

Опасное добродушие крупного хищника. Не раз и не два я его наблюдал в массивных кабинетах. Оно предшествовало прыжку.

Автору не стоит стесняться склонности к отвлеченному мышлению. Оно нужно не меньше, чем острое зрение.

Идея, порожденная мыслью, первым делом стремится ее ограничить и довести до фанатизма. Идея ослеплена честолюбием – каждая жаждет стать последней.

Семьдесят лет надсадного крика: все для человека! С этим паролем и озверели бесповоротно.

Вдруг наступает соблазн минимализма с его аскезой в сфере выразительных средств, с его подчеркнутыми повторами, с его торжеством ритмической схемы. Искусство эпохи пресыщения.

Поражение зла наступает тогда, когда оно от себя устает.

Два разных успеха – успех таланта и успех обучаемого человека.

Стоит вам перейти на мелкий шажок, и вы обречены на старение.

Литературный приживал, с достоинством охраняющий вход в святилище своего иерарха. Сколько их привелось мне увидеть, этих швейцаров от словесности.

Когда царский брат поэт К.Р. написал свою драму «Царь Иудейский», духовная цензура бестрепетно запретила исполнить ее на сцене, невзирая, на положение автора, на все его родственные связи. Слаб оказался царский брат против советских фаворитов.

Старая терминология и проще и зримей. Вяземский называл рифмы «двойчатками».

Не раз и не два писалось о том, как увлекалась интеллигенция Сталиным. Изысканный Юрий Энгельгардт писал, что в его лице «всемирно-исторический гений пересек нашу жизнь». Говорилось и о «всемирно-исторической энергии». Энергии у него и впрямь хватило, чтоб разобраться со своими поклонниками. Мой отец, скромный бакинский служащий, говорил мне, еще ребенку, о сталинском «косноязычии», об «убожестве» его мысли. В высоколобых интеллектуалах всегда живет подсознательное стремление к холопству и радостная готовность обосновать его теоретически. Прав Кассирер: охотней всего люди отрекаются от высшей своей привилегии – суверенности собственной личности.

Собеседник сказал, что, в конце концов, Булгаков прожил счастливую жизнь. Это утешительный вздор. Конечно, в ней было немало хорошего – упоение творчеством, любовь женщин, признание тех, кого он уважал. Но слишком много бед, катастроф, слишком много несбывшихся ожиданий. И жить день за днем во враждебной среде без всяких интеллигентских иллюзий, так выручавших его коллег! С утра до вечера быть погруженным в антиэстетический состав повседневности, в холод быта, лишенного тех традиций, без которых все, что было вокруг, для Булгакова мертвело и блекло. Даже смертельная уремия развилась под воздействием потрясений, тотального нервного истощения. В сущности, весь последний период он уже был душевно болен, боялся один ходить по улицам. Нет, грех говорить о счастливой жизни, да еще когда речь идет о человеке гедонистического склада, существовавшего в мире неорганично, в несоответствии с натурой. Бесспорно, ценой несчастной жизни он вырвал счастливую судьбу. Но это уже другая тема.

«За морем житье не худо» – лукавая проговорка Пушкина. Бедняжка! Несбыточная мечта. Хотел прибиться и к экспедиции Акима Бачурина (Иоакинфа), собиравшейся посетить Китай. Впрочем, не его одного томила эта тяга к «загранке», традиционная для наших писателей. Когда после проклятой дуэли Дантеса выслали за рубеж, Тютчев мечтательно произнес: «Пойду-ка да и убью Жуковского».

Меньше требований к жизни, и вы спасены.

Главное – найти формулу, а там – можете пускаться во все тяжкие. Франсуа Мориак был против объединения двух Германий. «Я так люблю Германию, – сказал он, – что хочу, чтоб Германий было возможно больше».

Функционер весьма своеобразно цитирует Гоголя: наша партия – вовсе не дама, приятная во всех положениях.

Демократические процедуры в тоталитарной среде как кислородная маска, продлевающая ей жизнь.

Читаешь воспоминания современников о Гейне и – в который раз! – убеждаешься: его иронический кураж был последней защитой беззащитной души.

Некоторый вкус, чувство ритма, относительная способность к анализу, азарт трудоголика – вот и все, что дала мне природа как литератору. Было, впрочем, еще немало южного, постепенно выцветшее на севере. Любовь к работе и одиночеству – единственное, что выручало.

Какое дрянное слово «бдительность»! Но, подсознательно сторонясь его, в двадцатом столетии проморгали Ленина, Сталина и многих других.

Человек с вызывающе интеллигентной внешностью внутреннего эмигранта.

Гете, демиург немецкого духа, сказал однажды Эккерману: «Какое своеобразное явление – национальная ненависть!» Очень, очень своеобразное.

Чем больше углубляешься в спиритуалистические дебри, тем большую цену имеют бытовые приметы. Они – опоры воздушного замка, причем придают ему не одну убедительность, но – что еще важней – обаяние.

Всю жизнь на меня кричали и топали ногами. Сначала власть имущие, теперь рокеры. Куда деться, Господи, куда податься?

Интерлюдия

Маленький Дима Проц прислал стихи: «Заглянул в палатку, а в палатке – никого». А вот и другие: «Упряжка оборвалась, собаки в лес убежали». Грустные начала недописанных строф. Но какая устойчивая мелодия! Не знаю почему, но сразу вспомнились стихи Бо Цзю И: «Скоро стемнеет, пора уходить, Я монастырь покидаю. До уходящей под горку тропы В путь провожает учитель. Мне уже семьдесят минуло лет, Учителю – за девяносто. Знаем мы оба: на этой земле Свидеться вновь не придется». Пронзительный китайский секрет: две-три малозначащие вроде подробности и внезапное, бьющее по сердцу озарение. Как смог ребенок понять этот секрет?

«И ночей наших пламенных чадом», – клянется Ахматова. От пламени остался лишь чад.

Вечное выяснение отношений с Западом: «У вас есть что, у нас есть нечто». Самоутверждение бедных родственников.

Точное слово на точном месте – весь секрет литературы. Есть и убеждение Нушича, что талант – в умении родиться вовремя, так сказать, точный дар в точное время. Не знаю. Когда ни родись – все не вовремя.

Попробуйте согласиться с важностью и необходимостью чиновничества, однажды прочитав Франца Кафку: «Оковы страждущего человечества сотканы из канцелярской бумаги».

Предвидение или прозрение – без мистики тут не обошлось. С титанами такое случается. На образ Чацкого Грибоедова, как ведомо, вдохновил Чаадаев. Прошло полтора десятка лет, давно уже погиб Грибоедов, а Чаадаев, подобно Чацкому, которого косвенно он породил, объявлен помешанным, сумасшедшим.

Не хочешь раззнакомиться с книгой – не надо знакомиться с ее автором.

Вера возникла из вдохновения, но люди ее заключили в религию, эту последнюю – в идеологию, и тут уж запылали костры.

«Устами праздными жевал он имя Бога». Нет, только Пушкин мог так сказать. Сколько ныне этих праздножующих! «Жевал он имя Бога» – божественно!

Прощаясь, люди все же добреют. Умер спортивный репортер, не пробившийся за всю свою жизнь даже на суконные полосы усыпительного «Советского спорта». В каких-то ведомственных изданиях печатал трехстрочные информации: «Эстафету выиграла команда общества „Трудовые резервы”» или «Со счетом 2:1 спартаковцы победили „Торпедо”».

И появляется некролог: «Всегда будем помнить его отточенные, яркие, живые статьи». Не знал я его, никогда не видел – сам не пойму, отчего так грустно. Мир твоему праху, бедняга. В конце концов, все едино, Цвейг с трепетом вспоминал Гуго фон Гофмансталя – вот кто был, по его убеждению, гений, а кто, кроме нескольких филологов, знает это чужое имя?

Когда государство слишком крепко обнимает писателя, он с изумлением вдруг открывает, как тяжелы эти каменные десница и шуйца – и испускает свой божий дух.

Свифт сам позаботился об эпитафии, начертанной ныне на его могиле. «Негодование больше не терзает его сердца». В этот миг покойник проговорился – должно быть, втайне мечтал о покое. Утомительно бичом Ювенала исправлять человеческое несовершенство.

В торжественном хоре могучих басов и драматических баритонов остерегающе прозвучал диссонирующий тенорок юмориста.

«Если зритель не идет, то его уже не остановишь», – говаривал старый импресарио.

Известный певец Иосиф Кобзон, собрав артисток-пенсионерок для благотворительной акции, обещает им щедрую поддержку руководимого им фонда и на прощание исполняет в высшей степени трогательную песнь, известную еще нашим прабабушкам: «Артистка сделалась больна… Подайте милостыню ей…» Гости растерянно переглядываются. «…Старушка нищая стоит… Подайте милостыню ей…» – проникновенно поет Кобзон. Ветеранши вежливо аплодируют.

Быть веселым – обязанность человека, быть смешным – судьба человечества.

Опасно так часто думать о смерти, но что тут поделаешь – крест профессии. Ян Парандовский точно заметил: «Смерть – огромное событие в жизни писателя».

Фонетическое звучание сплошь и рядом определяет судьбу понятия. Либерал – вполне благородное слово, а на слух и жирно и вызывающе, есть нечто комически пародийное.

Владимир Соллогуб назвал свои мемуары «старческими разговорами о том, что было, так как в будущем ничего предвидеться уже не может». Так это обычно бывает – вспоминают, когда ничего не ждут и ни на что уже не надеются.

Сколь ни странно, но у меня эта склонность оборачиваться, воскрешать «то, что было», обнаружилась еще в юные годы, когда я все связывал с завтрашним днем. Видимо, чувствуя неудобства от избирательности своей памяти, Соллогуб с сожалением отозвался о «рассыпчатости воспоминаний». Не ощущая ли эту опасность еще на подсознательном уровне, с молодости ведешь дневники?

И брел маргинал по своей обочине, уныло мечтая стать центром вселенной.

Итальянский писатель Джузеппе д’Агата сказал мне, что его привлекает мой «иронический склад ума». В этот миг я мысленно восхитился его подкупающим простодушием.

Побывал на «Вальпургиевой ночи». Никто не умеет так органично и так естественно сопрягать несочетаемые понятия, как умеет Венедикт Ерофеев. В особенности очаровательны романтизированные клише.

Политическая бюрократия всегда нуждается в «идейной» обслуге – интеллектуальные холуи могут спокойно планировать жизнь – они постоянно будут востребованы.

У советского way of life есть и бесспорное преимущество, придающее ему привлекательность: живем погано, но можно расслабиться.

Функционер высочайшего ранга обвинен в получении взятки. Он возмущенно восклицает: «Да это же парадокс! Парадокс!» Либо забыл слово «абсурд», либо счел, что «парадокс» будет крепче. Странная каста! За долгую жизнь так и не освоила значения слов, столь преувеличивая их значение, – они их всегда убежденно считали более важными, чем дела. Тут вам и парадокс и абсурд!

Приговор оглушителен в тишине – на гульбище он просто не слышен.

Пушкин сочувствовал Чаадаеву – у нас он лишь «офицер гусарский». Увидел бы нынешнюю казарму! Пожалуй, гусарские офицеры были тогда не худшей средой. Как выяснилось, и для самого Чаадаева. Он был не единственный там Периклес (тем более не единственный Брут). Не там оказалась его пустыня.

Оскал ненависти – первая улыбка свободы. Ты этого хотел, Жорж Данден?

Худ, ощерен, безапелляционный тон, ежеминутное самоутверждение, холит свое родословное древо, которое бережно содержит в старинном сафьяновом переплете. нервен до потери сознания – явные следы вырождения.

24 июня 1989 г. Передача «До и после полуночи». Ахматовский «Реквием» на музыку Дашкевича исполняет хор ансамбля Министерства внутренних дел. Круг замкнулся. Время трагикомедии. Освоенные мысли, присвоенные чувства.

Когда мысленно представляешь Рильке таким, как описал его Цвейг, – его изящество, его сдержанность, его неприятие всяких излишеств, всего, что шумно, звучно, настойчиво, переливается через край, когда читаешь о человеке, грустно мечтающем о тишине, почти отшельнической неприметности, всегда исповедующем культ дистанции и испытывающем детский ужас от внешнего проявления страсти, представляешь и то, в какое смятение, в какое отчаянье его приводили истерические письма Цветаевой. Не удивлюсь, если этот шквал ускорил его раннюю смерть.

Не торопись расстаться с работой – возьмут тебя голыми руками.

Весна – такой же обман и иллюзия, как всякая другая надежда.

23 марта 1989 г. наша безумная планета всего на шесть часов разошлась с астероидом. А мы, недоумки, все лицедействуем на этой приговоренной сцене. И некогда ни подумать, ни вспомнить, что некто – неведомый и невидимый – уже дописывает свою пьесу о провалившихся актерах. У мексиканцев в ходу поговорка: «Нет худшего глухого, чем слепой».

Отец Сергий Булгаков советовал «любить в своем народе, как и в себе самом, не себя, но свое призвание». Все перемешано и смещено. Призванье отдельного человека определяет смысл его жизни, дает ей и вдохновенье и цель. «Призванье» народа всегда ведет к национальному мессианству, к утверждению своей исключительной роли, особого своего назначения.

Политика упрекают в том, что он не выполнил обещаний. Ответ: «Да, я это обещал, но я не обещал это выполнить».

Диалог интеллектуалов.

– Что скажешь о такой парадигме?

– Всегда предпочитаю синагму.

Бедуина, попавшего в город, спросили: «Зачем ты поехал на красный свет?» Он объяснил: «Другого не было». Исчерпывающий ответ для всех – в сущности, никогда нет выбора.

Вдова Тарковского спросила Липкина, согласен он с тем, что покойный Арсений был подлинным великим поэтом? Помедлив, Липкин ответил вопросом: «Какой великий? Великий Пушкин? Великий Фет? Великий Анненский?» Тут уж задумалась вдова. «Великий Анненский», – таково решение. Липкин долго молчал, потом произнес: «Обдумаю». На этом простились.

«Все течет». Почему все же Гроссман увидел в византийстве аскетизм и чистоту?

Ярузельский. Темные очки, вздернутая голова, белый лоб, ломкие, зачесанные назад волосы, бледные губы, заостренный нос. Выражение лица трагедийно-торжественное. Кажется, он стоит у стены и готов с достоинством встретить пулю.

Премьера Японии Уно скинули за роман с гейшей. Претендента на пост президента Америки дезавуировали за связь с манекенщицей, кандидата на министерский пост Тауэра забаллотировали как бабника. На экранах мелькают смущенные старцы, которых непросто представить любовниками. Им бы радоваться, а не оправдываться. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Все это были детские шалости в сравнении с клинтоновской эпопеей, которой закончилось тысячелетие. Не было большего бесстыдства, чем этот поход за целомудрие на фоне всемирного борделя.)

Тертуллиан был лапидарен, категоричен, не признавал вариантов. Всего три слова: «Мысль есть зло». Господи, а если он прав? И столько лет мы напрасно терзали наши несовершенные головы? И даже мысль, что подданный выше империи, – такое же зло? Невероятно.

Когда притомившуюся элиту с ее рафинированной надбытностью влекла шершавая сила вождя, это было легко объяснить их полярностью. Но, случается, друг друга притягивают в чем-то родственные натуры. Любимая кинодокументалистка Гитлера Лени Рифеншталь умела быть независимой. Женщина эта еще жива. Ей минуло 87, она увлекается подводными съемками, подводным плаваньем, не расстается со сравнительно молодым возлюбленным. Недаром ее картина о фюрере носила название «Триумф воли». Нацизм ее никогда не прельщал, но воля была ее религией.

Сталин и Гитлер отлично поняли ошибочность установки Калигулы: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Страх должен сопровождаться любовью. Восторгами. Судорогами. Обожествлением. Тогда он действительно эффективен. Люблю и молюсь, оттого что боюсь. Только страх-обожание дает власти гарантию ее сакральности и незыблемости.

Суд вынес писателю Эмилю Золя, вступившемуся за капитана Дрейфуса, обвинительный приговор, и ликующая толпа ненавистников забрасывала его оскорблениями. Золя крикнул в ответ: «Каннибалы!» Чудится, что в это мгновение он знал: на пороге век людоедов. Через три с половиной десятка лет умирающий генерал Дрейфус сказал: «Итак, я страдал напрасно». Каннибалы торжествовали повсюду. Привольно им – и в конце столетия.

Карамзин говаривал, что три вещи может поставить себе в заслугу: не состоял в службе, не имел долгов, не отвечал на критику. Мистическое провидение наших анкет и наиболее достойных ответов. Правда, заслуги моего современника выглядели более скромно: не состоял в оппозиции, не имел взысканий, не отвечал взаимностью на любовь иностранки.

Возникнут ли снова в нашей жизни эти зловещие видения – особые отделы, первые отделы, отделы кадров, непроницаемые надсмотрщики с холодными белыми глазами, остановившимися, как у трупов, с полным отсутствием примет, с готовностью перемолоть человека…

Дистиллированная, отобранная, препарированная жизнь мемуариста.

Когда читаешь стихи Ахматовой о Валерии Сергеевне Срезневской, думаешь о высокой дружбе, пронесенной сквозь огромную жизнь. Когда читаешь воспоминания Лидии Корнеевны Чуковской, узнаешь, что Срезневская была психопаткой, к тому же еще самовлюбленной (цитаты из ее текстов свидетельствуют), узнаешь, что Ахматова тяготилась, страдала из-за ее визитов. Поэзия и Проза видят по-разному, пусть даже глядя в одном направлении.

Интерлюдия

А.Т. я помнил еще по Баку. Был он честолюбивым юношей. Вскорости после моего отъезда он тоже перебрался в столицу – тут я его потерял из виду. В драматургии не преуспел, писал очерки, защитил диссертацию, пробивался и выбивался, проделывал с немалым упорством весь крестный путь провинциала. Мы не встречались десятилетиями, хотя и жили, в сущности, рядом – под тем же самым московским небом. И вдруг однажды столкнулись на отдыхе. Я его не сразу узнал – он облысел и запылился, хотя, как прежде, был худ и юрок. Нет, ничего не напоминало ртутного южного молодца, готового взять приступом мир. Присели на скамью, и он бодро начал рассказывать о себе, все ладится, спорится – все о’кей.

Неожиданно для себя самого я спросил: «Что, Шура, быстро прошла наша жизнь?» И хотя я сказал это о себе, пожаловался на гонку времени тому, кто знал меня молодым, он вдруг оборвал себя, замолчал и безнадежно махнул рукой.

В любой биографии – много печали. И в человеческой биографии, когда проходишь вместе с героем путь от начала до конца, и в той же биографии мысли, когда прослеживаешь, как она блекнет и исчерпывает себя, и, тем более, в биографии чувства. Я говорю сейчас не о любви, которая обречена исходно, – всякому чувству грозит трансформация, к тому же когда оно держит экзамен на ледяном ветру истории.

Интеллигентскому «чувству вины» выпала странная судьба, в особенности в нашем отечестве. Какое высокое начало – боль за малых сих, за «меньшого брата», да еще исторгнутая из душ крепостничеством, какого нигде на свете не было, сострадание, человечность, участие – и мало-помалу, шажок за шажком, все эти превосходные качества приобретают черты агрессивности, потом – одержимости, исступления и дорастают до нечаевщины. В нашем столетии в трагическом образе все более явственно проступают комически фарсовые черты, не помешавшие тем не менее безумию гражданской войны, террору, духовному вырождению, которое было главным условием существования режима.

Не было желанней мишеней, чем те независимые умы, которые старались увидеть не только поверхностный пласт явления. То отворачивались от Гоголя, то отечески журили Толстого, клеймили Розанова, дружно высмеивали тех, кто «революционному действию» предпочитал «малую пользу».

Великолепный Серебряный век в этом смысле особенно характерен. Был он и недолгим и странным, столь же странным, как волшебное имя, которое ему дали впоследствии. Фон этой нервной и страстной жизни был, безусловно, живописен. И заграничные путешествия с почти непременной зимой в Италии – причащение к святыням искусства – и концерты, и философские диспуты, и вспышки мимолетных романов, и бурные ссоры вчерашних друзей – взрывчаты были идеи и страсти. Конечно же, поначалу тут было нечто и от прямой игры – даже в этой обостренной духовности. В сомнениях, в метаниях, в кризисах отсутствовали схима и тайна, от поисков Бога до любви – все шумно, громко, все становилось неким общественным достоянием. Казалось, что все вокруг ощущали стремительное убыванье озона, хотели им вдоволь, всласть надышаться. Но – что удивительнее всего! – сами же торопили конец.

Дайте им, дайте им атмосферы, «здоровой бури», «весны», революции! И как литературно, как книжно воспринималось ее пришествие! Можно ли было ясно увидеть ее первобытно пещерный оскал в этом потоке понятий и слов, которые на глазах девальвировались, стирались, превращались в труху? «Вечный Полет», «Снежная Вьюга», «Вселенский Мятеж», «Мировая Гроза» (все, разумеется, с большой буквы) – одна болтовня, ни капли рассудка. Какое-то торжество инфантильности. Мужчины еще слюнявее женщин. В этой восторженной логорее, в этой девической экзальтации не чувствуешь ничего мужского. Народолюбие стало радением. Какой уж там «аристократический пафос иронической дистанции», о котором писал впоследствии Томас Манн?! Все испытывают один жгучий стыд за эрудицию, за утонченность, за труд души и работу духа. Куда деваются ум и гордость Блока? Читаешь его переписку с Клюевым и чувствуешь, как ему неудобно за то, что он «барин», а тот «мужик». Все время отмечаешь с досадой подспудную искательность тона.

Что ж говорить о тех, кто помельче? О Городецком или об Ивневе? Все соревнуются между собой во вдохновенном уничижении, все мазохически ждут «возмездия». Даже братоубийственный ад четырехлетней гражданской бойни не отрезвил горячие головы – им истребление миллионов все еще чудилось выражением величия народного духа. Потеряли человеческий облик. Блок патетически призывал «увеличивать запасы жестокости», Маяковский сообщил о себе: «люблю смотреть, как умирают дети», неукротимый Мейерхольд стал «вождем Театрального Октября», облекся в кожаную комиссарскую куртку. Все были готовы черт знает на что, лишь бы снискать благосклонность массы! То было больше чем слепотой, то было трагической ошибкой. Видеть в народах оплоты морали, хранителей первозданных истин бессмысленно уже потому, что всякое множество беспощадно. В нашей народнической словесности с ее тайным и явным подобострастием, с ее почти паточной умиленностью перед страдальцем и богоносцем лишь Чехов и Бунин, отчасти и Горький (в годы прозрения и по причине своих сложных отношений с крестьянством) были способны на жесткую трезвость.

Позднее, в советские времена, эта прилипчивая болезнь, можно сказать, достигла пика, причем в уродливой острой форме. Говорю не об откровенном холуйстве, не о расчетливой толкотне за место в табеле о писательских рангах и борьбе за официальные лавры – тут в ход, разумеется, шли все средства – имею в виду все тот же недуг.

Неприятие всякой индивидуальности стало общественной шизофренией. В сладком чаду эгалитарности все с упоением подхватили бодрый пароль благонамеренности: «Я – как все и ничем не лучше». Лозунг Лебедева-Кумача «У нас героем становится любой» варьировался на все лады: «У нас примером становится любой», «У нас премьером становится любой».

На рубеже тридцатых годов талантливейший Юрий Олеша создал программную книгу эпохи, в которой он сделал свою безумную, самоубийственную попытку отречься от собственного таланта, от личности, от себя самого, естественно, я говорю о «Зависти». Впервые исследовалась не зависть унылой бездари к божьему дару, даже не зависть таланта к гению, однажды вдохновившая Пушкина, – все обстояло наоборот! С сочувствием и пониманием ее безусловной закономерности исследовалась неизбывная зависть мятущейся бессонной души к покою бездушия, к оптимизму среднестатистической единицы. Нет, то была вовсе не зависть героя повести Кавалерова – в этой невероятной исповеди речь шла о зависти Олеши или о зависти Маяковского. «Хочу быть как все! Хочу быть как вы!» Хочу вашей ясности, беспроблемности, подобно вам не иметь вопросов, жить уверенным в своей правоте. Похоже, Олеша не излечился – в последней книге «Ни дня без строчки» он вспоминает прекрасные дни работы в железнодорожной газете – он в ней трудился фельетонистом под хлестким псевдонимом «Зубило». Тогда он себя ощущал своим, законной частицей таинственной массы, почти недоступной в своей чистокровности. То же самое – бедный Маяковский. То он в интимном письме к любимой кается в том, что вспомнил о быте, о – страшно подумать! – налаженной жизни, то всенародно признается, как горд и как счастлив он «причаститься к великому чувству по имени класс». Чем кончили оба – всем известно. Речь, как видите, о настоящих авторах, а не о литературных ремесленниках и не об их холопской лузге вроде пьесы Сейфуллиной «Писатели» – ничего омерзительней я не читал. Однако что говорить об Олеше и Маяковском! Не так давно «Независимая газета» решилась на «маленькую сенсацию» – напечатала стихи Пастернака и Мандельштама во славу Сталина. Михаила Гаспарова и меня попросили сопроводить их этаким небольшим комментарием. В своей статейке я написал, что нельзя объяснить эти стихи одним лишь страхом перед репрессиями. «Культ одной личности парадоксально вырос из культа большинства». Этот культ, предположил я, был характерен для отечественной интеллигенции, которая «словно явилась на свет с почти генетическим чувством вины перед Меньшим Страдающим Братом. Чувство это ее привело к неизбежному ощущению своей социальной неполноценности». И далее: «Масса, класс – вот она, истина. Количество стало знаком качества. Меньшой Брат совершенно естественно преобразился в Старшего Брата». Я подчеркнул, что вождь ответил «…тайному восхищению мощью». Сам Мандельштам (есть об этом у Струве) сказал об этих одах: «… болезнь… помрачение совести и рассудка». Бедняга! Но важно установить первооснову этой болезни – мазохический стыд за свою породу, мазохическое «чувство вины».

Вопрос отношений художников с властью, всегда достаточно непростой, приобрел совершенно особую сложность в послеоктябрьскую эпоху, когда художники признали за властью ее «народное происхождение». А уж такая генеалогия требовала к себе почтения почти молитвенно-религиозного, в духе догматов этой среды с ее, как я написал в заметке, «умозрительной, но и какой-то женственной очарованностью плебейством». Пейзане, конечно, умеют чувствовать, но весь этот хоровод на лугу десятилетия спустя не мог не вызвать как отрезвления, так, в сущности, неизбежной отрыжки. Недаром у немцев появилось такое понятие – «Die volksmuden».

Мудрость Бунина и Булгакова была не столько в их дальновидности, в их понимании опасности эгалитаристской идеи, сколько в их пушкинской независимости «и от царя и от народа». Она была по плечу немногим. Борис Леонидович хоть и был горний дух и парил в эмпиреях, тоже был далеко не прост (и необычной формой сочувствия по поводу смерти Аллилуевой и телефонным разговором со Сталиным, в котором он изъявил желание поговорить «о жизни и смерти», он гениально уверил вождя в своей спиритуальной нездешности и, можно сказать, выиграл жизнь). Он понял отчетливей многих практиков, что «напрасно в дни великого совета» (Роберт Конквест назвал его Большим Террором) «оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста». Но Великий Совет не терпел пустот. Они зияли и выглядели подозрительно. Они-то и казались опасными. Кто прислушался к пастернаковской формуле? Формулу дал другой поэт – Василий Иванович Лебедев-Кумач. «У нас героем становится любой». Любой становится и поэтом. Вакансия замещалась мгновенно.

Большой Государственный Террор, естественно, заставляет думать о его предшественниках (подобно тому как нынче мы все чаще задумываемся о его последователях). Те одержимые одиночки, именами которых – по скудоумию – в дальнейшем мы называли улицы, привлекали своей готовностью к жертвенности и несомненной способностью к мученичеству. Забывалось, что в любой одержимости таится нечто внечеловеческое, забывалось предупреждение Гольбаха: «Дайте мученику власть, и мученик станет палачом». В начале восьмидесятых годов все чаще думалось и о тех, кто, как Рильке, «не имеет таланта к мученичеству» (Talent zum Martyrtum), и о тех, кто, подобно своей России, обладает таким талантом. Я знал уже, что готов написать очень важную для себя пьесу, где, наконец, учиню расчет с этими интеллигентскими комплексами, с этим собачьим «чувством вины». Однако, когда через несколько лет «Пропавший сюжет» был завершен, я с удивлением обнаружил, что даже теперь, в восьмидесятых, почти уже на излете истории, пьеса все еще опережает время. Даже всегдашние собеседники яростно брали под защиту большеглазую террористку, встретившуюся в начале века в весенней Одессе с юмористом. Каждый спешил вспомнить Тургенева, каждый произносил: «Святая!» (Позднейший комментарий: И даже в следующем десятилетии, когда спектакль с успехом был сыгран, уже не на родине, что-то понявшей, а в благополучном Париже, весьма даровитая француженка на репетициях пьесы спрашивала: «Но автор, конечно, не отрицает, что его Верочка – героиня?» Остался только шаг до «святой». В конце концов, что такое террор? Сакрализация преступления. Тем более если убийцу казнят. Эту кровавую мешанину из героической истерики и культа «обездоленных масс», из демонстративного опрощения, отказа от своей собственной сути, из темной духоты конспирации, презрения к жизни – своей и чужой, – все это пойло неполноценных, мы оставляем великодушно расхлебывать третьему тысячелетию. Не стоит рассчитывать на благодарность.)

Ничто так ярко не обнаруживает иллюзорный характер общественной жизни (и – сплошь и рядом – жизни духовной), как яростная потребность в мифах.

И чувства наши связаны с мифами. Утром тоскуем по Столыпину, вечером – по столыпинским галстукам. (Именно так назывались удавки на виселицах, возведенных премьером.)

Дятел живет всего два лета, долбит дерево, голова не выдерживает. Люди, работающие дятлами, отличаются все же большей устойчивостью. Хотя и им не сносить головы.

И все же не бойтесь повторения! Недаром дуальность в конечном счете не противоположность, а дополнительность. Тогда и сработает закон мгновенного действия – это давление в одной точке системы отдается на всей системе. Важно найти подходящую точку.

Истинно живая гармония не исходит из законов симметрии. Ибо в отличие от мертвого живое всегда дисимметрично. Должно быть, влечение к симметрии исходит из тайного страха жизни и неосознанной тяги к финишу, дарующему мир и покой, недостижимую упорядоченность.

«Я – писатель, и мой стиль – это все, что у меня есть», – говорил Набоков. Советские литературные маршалы получили, кажется, все, что есть, кроме стиля.

В 1928 году Горький сказал Платонову, что образец для советского писателя – Шехерезада. Каждую ночь своей сладкой сказкой она зарабатывает право прожить завтрашний день. Черт знает что! Сказано это в тот самый год, в котором он вернулся на родину, встречавшую своего Буревестника с почти истерической экзальтацией. Прекрасно понимал, куда едет.

Провидческие слова Бисмарка: «Хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко». Конечно, есть десятки причин, почему этот выбор пал на Россию. Но главная – в тех, кто в ней рожден.

Биография активиста столетия. Был делегатом Первого съезда Советов, услышал там, что есть такая партия. По легкомыслию не придал этому значения. В итоге – погиб на Колыме.

Для примитивных организмов трупный яд сладок.

Лучше можно, хуже нельзя.

Диалог.

– В чем ваша главенствующая идея?

– В том, что идея не может главенствовать.

– Вне идеи, значит, и вне закона.

– Черт бы побрал закон идеи.

Интерлюдия

В девятьсот пятьдесят шестом году в Театре имени Моссовета ставилась одна моя неудачная пьеса. Главная женская роль в этом действе была поручена Валентине Серовой. В ту пору она уже миновала зенит своей громкой экранной славы, но память о славе была свежа. Прелестная «девушка с характером», она, безусловно, воплощала советский образец красоты – белокурая, с милым круглым лицом, сословно родственная, ясноглазая, в меру наивная и без меры счастливая тем, что родилась в самой сильной, самой чистой и справедливой стране – признанная звезда тридцатых. Однако сквозь всю эту ясность и цельность, сквозь всю идейную привлекательность в ней угадывалась ее женская мощь и победоносная чувственность. В сочетании с ее положительностью эти бесспорные достоинства делали Серову неотразимой. Вся держава от Посьета до Кушки была безраздельно покорена. В кинотеатрах, в домах культуры, в стареньких городских клубах, замирая на вечерних сеансах, парни восхищенно сопели, а девушки затаенно вздыхали. Над танцплощадками, над садами, над тихими парковыми аллеями звенел ее обольстительный голос: «Ты со мною не шути…» Какие там шутки! Была вдовой героя сражений в небе Испании, известного летчика Серова, возлюбленной, а потом и женой популярнейшего в стране поэта. Именно к ней в начале войны устремлены были строки Симонова, которые звучали, как заповедь: «Жди меня, и я вернусь».

Все это было теперь позади, а год назад Симонов ее оставил. По странной случайности я был на спектакле «Сомов и другие» по горьковской пьесе, в котором Серова была занята. В антракте ко мне и моей спутнице вдруг подошел Константин Симонов. Обычно вальяжный, эффектный, уверенный, он выглядел на себя непохожим. Какая-то странная напряженность и нескрываемая растерянность были в повадке, пластике, в голосе. Что побудило его подойти, сказать несколько мало что значащих фраз, спросить о моей последней пьесе, сообщить, что он не досмотрит спектакля, должен идти – я не мог понять, мы были достаточно далеки. Стало быть, что-то происходило.

Уже потом я узнал – из театра он отправился прямиком на вокзал и отбыл на «Стреле» в Ленинград. Серова, придя со спектакля домой, нашла конверт с прощальным посланием. Драматический, чуть театральный финал их изнурительных отношений.

И вот, спустя полтора года после того рокового вечера, сидим мы с ней в зале для репетиций, прежде чем разойтись по домам. Она слегка раздалась, поблекла и все-таки мила до сих пор, все еще настоящая женщина.

Она жалуется на судьбу, на Симонова, не может ни понять, ни простить.

– Вот вы, писатель, хоть растолкуйте, чем же я все это заслужила? Кому же после этого верить? Всегда говорил: ты одна на свете…

Я слушаю ее с изумлением. Каждому хорошо известно, что Симонов имел основания для этого шага – ее похождения ни для кого не были тайной. Пестрая, бражная, грешная жизнь. Не щадила ни своей репутации, ни имени и сана супруга. Неужто она сейчас лукавит? Но нет – слеза догоняет слезу, я вижу, она и впрямь раздавлена, не может себе объяснить происшедшего.

– За что? – произносит она чуть слышно. – Можете вы мне сказать: за что?

Батюшки-светы, как «за что?». Но я молчу и вздыхаю сочувственно. Меж тем литератор во мне не дремлет, подсказывает, словно внушает:

– Ты видишь, она, безусловно, искренна. Она в самом деле не понимает, за что он так люто ее обидел. Мотай же это себе на ус. Нет человека на земле, который счел бы себя виноватым. Себе всегда найдешь оправдание. Не забывай, когда сядешь за стол.

Всхлипнув, она утирает слезы, обводит отсутствующим взглядом большую неуютную комнату, в которой только что репетировала. Мне чудится, что в ее сознании вспыхивают сейчас его строчки: «Я помню зал для репетиций // И свет, зажженный, как на грех, // И шепот твой, что не годится // Так делать на виду у всех». Кажется, вся страна следила за тем романом, таким эффектным, таким живописно декоративным.

Она медленно, чуть грузно встает.

– Ну что ж… Теперь у него все устроилось. Жена – доцентша… Очень учена. Дай Бог ему… Он большущий труженик и настоящий коммунист.

Я несколько индифферентно киваю – какие сомнения, это уж точно…

Она идет, я смотрю ей вслед – как будто бритвой ведешь себе по сердцу. Я знаю: у нее – не устроилось. И не устроится никогда.

Писателю следует пребывать в состоянии экскоммуникации. У аутсайдера больше шансов сделать в конце концов нечто стоящее.

Тот, кто хочет заниматься политикой, должен, конечно же, обладать особыми качествами и возможностями. Например, обнять Саддама Хусейна и жить дальше как ни в чем не бывало.

Наша индустриализация относилась более к идеологии, чем к экономике.

В подчеркнуто уважительном тоне больше иронии и желчи, чем в самой безжалостной остроте.

Что значит причина, когда есть следствие?

Пока молчаливые своды Темны и заря не зажглась, Присядем, как в прежние годы Наговоримся всласть. Спешить мы с тобою не будем, Оценим мой каждый шаг, Все взвесим и все обсудим, Что верно, а что не так. Есть некий изъян и уродство В той правде, что сын-старик Ни к собственному сиротству, Ни к старости не привык. Не ведая в мире мира, Он только одолевал Отборочные турниры, Чтоб выйти теперь в финал. И поздно просить совета И стоит умерить прыть. А песенка моя спета И не о чем говорить.

Манеж

Инспектор. Друзья мои, время перемещается, и мы – вместе с ним, и мы – заодно. Помню, помню, как был я трепетен, впервые выходя на манеж. Верил в себя, работал без лонжи, не знал, что однажды приду на копчик и перейду в разговорный жанр. Ну что же, я нашел свое место и, наконец, могу оценить очарование ветеранства. Музыка! Встречайте артистов.

Оратор. Я предлагаю вам труд во имя. Демократическую авторитарность. И реки, полные воды.

Радикальный лирик. Я с вами был в суровый час, как добрый гений. Я и теперь не брошу вас – в часы свершений.

Евдоким (осанист, уверен в себе, не стареет). Вновь он с нами! Нет резона нам утаивать восторг. Широтой диапазона Он из нас его исторг: То, как барс, он замер в стойке, То начальство он доит. То в прорабах перестройки Вдохновенно состоит.

Блондинка. Я – дитя коммунальной квартиры. Мне свойственны передовые взгляды.

Совратитель. Хочу надеяться, вы не в претензии, что я целую руку вашей жене?

Хлебосол. Ну что вы… Разумеется, нет. Мы современные светские люди.

Фальцет. Распните меня! Я хотел быть доверчивым.

Поэт из андерграунда. Сходили бы лучше в бюро находок. Там вас наверняка дожидаются ваши потерянные иллюзии.

Черноземный бас. Червяк должен нравиться не рыбаку, а рыбке.

Патриотический поэт (бывший патетический, с крепнущей народностью). Присяду пред разлукою, пред дальнею дорогою С моей пшеничнорукою, с моей молочноногою.

Тминов. Сундуков, вы взгляните! В этом доме сбиралось тайное общество декабристов.

Сундуков. Я, Тминов, об этом их не просил. Если бы они не сбирались…

Тминов. Сундуков! Они же тираноборцы! У истории не бывает сослагательного наклонения…

Сундуков. Слышал, слышал… Им это и скажите.

Непримиримая женщина. Сколько мне надо сублимироваться, столько и буду я сублимироваться!

Стилист. Поправьте меня, если я ошибся. Вы – человек из андерграунда, интеллектуальная лимита. Что же вы делаете на поверхности? Сменили бессмертие на долгожительство?

Поэт из андерграунда. Отнюдь. Теперь я – постмодернист.

Брюнетка. Студент без двух ног переплыл Онтарио. А что у вас за душой?

Совратитель. Две ноги.

Фальцет. Как, должно быть, вы знаете эти упорные несытые взгляды мужчин.

Дама с внутренним миром. Я три дня провела в монастыре. Всего лишь три дня. Это – грустная повесть. Монахи пожелали меня.

Хлебосол (потирая руки). Есть подвижки, бесспорно, есть!

Тминов (озабоченно). Так набожен стал, просто беда.

Совратитель. Секс не роскошь, а средство передвижения. Призвание означает труд.

Патриотический поэт. Неутолимы и бессонны, в ночи орудуют масоны. Зловеще сомкнуты уста, Пьют кровь, и нет на них креста.

Оратор. Разве же вы меня не узнали? Я – ваш харизматический лидер!

Евдоким. И вы не в броне, красавицы. И я – не хрустальный гусь. Я жил не тужил, но от зависти, Похоже, уберегусь. Неторопливостью радуя, Тайфуны пережидал. Никто, на меня поглядывая, Зубами не скрежетал. Вестей и речей не слушая, Чуждался вождей и масс. Не ведаю, спас ли душу я, Но жизнь свою я спас. Поскольку все это пойло И хлебово для людей И в малой мере не стоило Моих неприметных дней.

Девяностые годы

Чаще, чем надо бы, вдруг да и вспомнится песенка тридцатых годов. Были в ней такие слова: «И нам улыбается Сталин, советский простой человек». Было ему над чем улыбаться! Главное сталинское дело, пережившее его самого, – создание этого человека. Мы и по сей день ощущаем, как дышит нам в затылок безжалостный, налитый тысячетонной злобой этот советский простой человек. Кожей чувствуешь его ненависть к мысли, готовность к строю и вертухайству. Те, кто оказывались невосприимчивы ко всем этим сталинским дарам, оказывались одновременно и жертвами. Он знал, и что и кого он делает, – не так уж был прост этот Пигмалион.

Смотрел на голубом экранчике митинг общества «Патриоты». Вовсю звучат погромные речи. На помосте – среди помятых мужчин – женщина в лиловой косынке, патентовед по фамилии Злобина. По виду ей – около пятидесяти. Узкое кобылье лицо, птичий нос, затемненные стекла очков, сморщенная худая шея, плоская, еле видная грудь, которой – это сразу понятно – никогда не касалась рука человека. Одинокая, темная жизнь векши угадывается сразу, мгновенно. И ясно, что ненависть чисто этническая лишь малая часть той бессонной ненависти, которая неизбывно клокочет в ее обездоленной душе. И все эти речи пред зябнущей стайкой остервеневших стариков, ражих парней, золотушных девиц – то единственное, что есть у нее, что согревает ее пустыню.

Прочел в одном почвенническом издании, что коллективизация – это вина наркома земледелия Яковлева (подлинная фамилия – Эпштейн). Так и тянет написать диалог: Сталин валяется в его ногах, молит не загонять в колхозы ни в чем не повинных русских крестьян. Но разве уговоришь Эпштейна?! Одно утешение, что он был расстрелян.

Эпитет должен быть либо нежданным, оглушительным, либо, наоборот, вызывающе аскетическим. Но он почти всегда плеоназм и дешевит соседнее слово.

Фильм об Ахматовой – без единого звука. Милое дитя, прелестная девушка, прекрасная женщина, благородная дама, пухлощекая грузная старуха – узнать в ней Ахматову невозможно, даже дивная горбинка исчезла. И вот – в гробу: щеки втянулись, горбинка вновь волшебно возникла на заострившемся носу – смерть возвращает к самой себе.

Все же тяжко жить каждый день для истории. Все заложники этого выбора – каждый по-своему – ущербны.

Либо ты – мера всех вещей, либо – строительный материал. Страшней всего, когда человек – одновременно и то и другое.

Реакции старцев либо бесстрастны, либо преувеличенно пылки. Однажды сидел я за столом с девяностодвухлетним режиссером Каростиным. Он глубокомысленно заметил: «Н-да, нет мира под оливами». Я отозвался: «Нет и олив». Этот непритязательный отклик привел его в непонятный восторг. Он благодарно стонал от смеха.

Подобно тому как бывалый зритель ощущает эстетику монолога, и многоопытный духовник чувствует эстетику исповеди.

Маркиз де Кюстин скорбно предрек, что, когда в России будет «свобода речи», в ней начнутся немыслимые раздоры народов, которые наверняка превзойдут вавилонское столпотворение. Дело все-таки не в одной России. И англичане и французы праздновали свою свободу обезглавливанием вчерашних идолов. Людям стоит задуматься и понять и то, от чего они освобождаются, и то, что освобождают в себе.

Писатели так и не решат, что их больше страшит – отчужденность народа или его вовлеченность в историю. Сокрушаются, когда он «безмолвствует», и пугаются, когда он бунтует «бессмысленно и беспощадно».

Странное, заполошное время! Чего ни услышишь, кого ни увидишь! В телерубрике «Госпожа Удача» показывают победителей жизни, тех, кто схватил Бога за бороду. Вдруг возникает перед тобою неведомый параллельный мир с неведомыми именами.

Автор текстов эстрадных песен, плотный, ухоженный, с холеным лицом, лирически вспоминает о юности, когда он не был богат и славен, когда знаменитый «Вернисаж» и остальные его жемчужины еще не были созданы окрепшим гением. О, это было нелегкое время! «Если б я не потерял столько лет, сделал бы в десять раз больше. Но столько лет не хватало денег. Возьмите Пушкина, у него была база. Мог поехать в Михайловское, или там в Болдино. У меня таких возможностей не было».

Те, кто боится «охоты на ведьм», порой забывают, что и ведьмы охотятся.

И в сословной России способности были в цене – крестьянский внук Кривошеин стал ближайшим сотрудником Столыпина, а впоследствии – премьером у Врангеля. И не анкета ему помогла.

Смотрю вместе с милейшей дамой передачу по телевидению. Ведущая с приятной наружностью сообщает: «Когда я была маленькой девочкой, я была совершенно убеждена, что ночью игрушки оживают».

– Все врет, – комментирует дама.

Проще всего нанять палачей среди жертв.

Курта Воннегута спросили, что он думает о Солженицыне. «Я нахожу его забавным», – сказал Воннегут. Убежден, он лукавит. Возможно, Солженицын и следовал заратустровской формуле, призывавшей «жить опасно», – еще возможно, что тут и была игра с судьбой. Однако же не все игры забавны.

Беда не в том, что мы цепляемся за жизнь, а в том, что она цепляется за нас.

Сиюминутная победа всегда за тем, у кого нет тормозов.

Сколько уже десятилетий не оставляет меня уверенность: существенней и важнее всего – ощущение протяженности. Счастливый дар – безошибочно чувствовать, сколь долго тянется жизнь периода, в какой точке истончается нить, когда ей приходит срок оборваться, чтоб с наибольшей полнотой и действенностью продлиться в эхе. Блок понял главное: «Культура есть ритм».

Суетливые телодвижения духа.

Когда-то вера была сверхдержавой, и непокорные умы эмигрировали из нее в сомнение. Потом она стала интеллектуальным оазисом, в который наперегонки устремились растерявшиеся интеллигенты. Мало-помалу все возвращается на круги своя – цикл завершается. В наше время повального фарисейства нужно мужество, чтоб признаться в неверии. Напрочь забыто, что, слава Господу, мы – жители светского государства, что секуляризация в нем естественна. Все истерически торопятся смешаться с толпой лицемерных модников, крестящихся с постными физиономиями на отпеваниях и венчаниях. Стоит им ступить за порог осчастливленного ими собора, они органически и легко смешиваются с толпами грешников, непринужденно вступают в их круг, истерзанный суетой, страстями, склонный к предательству, лжи, вероломству, расизму, погромному мракобесию и политическому интриганству. Вся эта грязная возня, которой они каждодневно заняты, никак не мешает их кривлянию, и все они дружно входят в храмы, как ходят на разные презентации, премьеры и прочие шумные сборища – жалкая потребность «престижности» яростно требует их присутствия. Нет более пошлого притворства, нежели эти игры с Всевышним.

Дух, убегающий от церковников, дух, прибегающий к их защите, – какое-то замкнутое движение. Так скучно видеть эти конвульсии – то мода, то вызов, одно и то же! Очень характерные строки из старого дневника Чуковского в мае 25-го года: «Был на панихиде – душно и странно. Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась из протеста. Теперь она крестится – тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя, а не для протеста?»

А никогда. «Душно и странно». Душно – пожалуй, а что же – странного?

Равенства мы достигли при Сталине, несмотря на его страсть к иерархии. Все были равны в своей беззащитности.

Читатель, наглотавшийся вдоволь лака с мастикой, почти с удовольствием знакомится с черными безднами жизни. Иные авторы – кто по потребности, кто по расчету – ему потакают. Пишут ли о горестных чувствах, о страшных делах – все равно: развлечение, литературная игра. Может быть, это и хорошо? Литература-потрясение устала, выдохлась, изошла вместе с читателем, испытывавшим острую в ней необходимость. Теперь мы умеем только посмеиваться.

Возвеличить социальную группу – сегодня одну, завтра другую – так же просто, как неумно. Чехов справедливо писал, что верит в интеллигенцию, а не в интеллигентов, иными словами говоря, – в состояние духа, а не в сословие.

Юмористика – в сущности, энциклопедия подлинной бытовой жизни – дает не только увидеть фон, но ощутить, как бьется пульс того или иного периода. Школьникам тридцатых годов казалось, что в начале века все полтора десятка лет были сплошной каждодневной борьбой самодержавия с революцией, то подпольной, то вышедшей на баррикады. Именно Аркадий Аверченко заставил меня впервые задуматься, так ли уж была благодатна эта кровавая смена формации. Читая его, я узнавал, что люди не только бастовали, взрывали бомбы и шли на каторгу – они еще служили, влюблялись, путешествовали, плодили деток. Цвела полнокровная частная жизнь. Юмор был ее своеобразной летописью, лишь подчеркивал всякую несуразность, изначально ей присущий комизм, ее постоянное несоответствие – не идеалу, а здравому смыслу. Стало понятно, что обыватель не бранное, обидное слово, не враг мой, а брат мой, тот человек, который существует в истории, не думая, как ее изнасиловать.

Поскольку политика аморальна, остающийся в пределах морали бросает политический вызов.

Во время аудиенции у Папы Римского он думал лишь об одном – как удерживается маленькая белая шапочка на серебряной голове понтифика, почему она не падает на пол.

Вот уж несколько лет все мои собеседники, говоря «откровение», свято уверены, что слово это обозначает не озарение, не прозрение, а откровенность. За эти же годы весь наш лексический арсенал исчерпывается двумя словами: «электорат» и «однозначно».

Мы перечеркиваем историю? История перечеркнула нас. «The sun of Rome is set. Our day is gone».

Попав в высший круг, так лучился улыбкой, что стало ослепительно ясно, как силен в нем комплекс неполноценности.

Герменевтика – та сфера науки, где характер и умонастроение исследователя играют решающую роль.

Наша отечественная хворь – люди больны чужим здоровьем. Трудись в одиночестве – и спасешься.

Что лучше – уметь исправить ошибку или уметь ее не совершать? Тут не разница между умом и мудростью, как полагают остроумцы. Тут просто различие темпераментов.

Обильно подпертое цитатами несмелое соображение – маленькая энциклопедия тезиса.

Нищий пророк ищет последователей, которые и погубят все дело. Сначала займутся междоусобицей, потом установят иерархию, а там, преуспев и разбогатев, раздавят очередного пророка. Дело тут даже не в преднамеренности, не в своекорыстном расчете. Следуя, обречен отстать. «Кто идет за идеями, не опередит их», – заметил некогда Микеланджело.

Есть женщины, рожденные для вдовства. Вдова Малера стала женою Верфеля, потом она стала вдовою Верфеля.

Стоит подумать, что время, общество, читатели, знакомые люди тебе недодали, и ты – погиб. Смотрю на экране Александра Зиновьева – Боже, как грустно, как его жаль! Куда девалось его остроумие, блестящий сатирический ум, который так сверкал в его книгах? Напыщенность, неутоленность, желчь, с какой-то мазохической страстью «сжигает все, чему поклонялся, и поклоняется тому, что сжигал». Себя не видит, себя не слышит.

Цель должна быть выше твоих возможностей. И не достигнешь, а подпрыгнешь.

Борхес уверен, что «существует все, кроме забвения». И я уверен, что это была не догадка, а крик. В этот час его оставило мужество.

Когда я взглядываю на эстраду, корчащуюся под их копытами, под их истерическим воем и ревом, я вспоминаю князя Вяземского: «Ничего не имел бы против музыки будущего, если б не заставляли слушать ее в настоящем». Разумеется, он имел в виду социально-общественные мотивы, но слова эти вполне применимы и к той музыке, о которой речь, внедряемой в жизнь почти насильственно.

Чувство ужаса близко чувству восхищения. Когда плакальщики по сталинским дням говорят, что «нашей страной восхищались» (слова дипломата Бровикова), они не так далеки от истины. Вот так же восхищались и Гитлером, отдавая ему на растерзание беззащитные народы и страны, так же восхищались и Кобой, легко уступив ему пол-Европы. Сладкий оргиастический страх, смешанный с холуйским восторгом, как у отечественных эстетов.

Трогательный рассказ водителя: «Еду ночью, издаля замечаю, какой-то мужик стоит, голосует. Я – сердобольный, лады, подхвачу. Торможу и вижу: елки-метелки! Ленин на пьедестале стоит».

Чтобы творить популярные песенки, нужно иметь такое устройство. Не всякому дано написать: «Я выхожу одна на балкон, глубокой нежности полна».

Больших придурков и недоумков, чем европейские прогрессисты, трудно даже вообразить. Мои приятели были в Италии, как раз в эти дни бастовали студенты. Вечером советских гостей приводят в дом к старику-профессору, известному своими трудами. Он озабочен происходящим. «Молодые люди совсем не учатся, знания им совсем не нужны, они бастуют по каждому поводу». На обратном пути молодая дама, сопровождавшая моих друзей, обращается к ним с печальной усмешкой: «Ну? Увидали живого фашиста?»

В вечном споре традиции и авангарда неизменно побеждает традиция – ей важен предмет, а не амбиция. Авангард, возникавший во все времена, всегда угасал – нельзя постоянно пребывать в конвульсивном состоянии. (Кто помнит нынче про дадаистов?) В итоге роль его – вспомогательная. Всколыхнуть, освежить, растормошить – хорошо, если какое-то зернышко взойдет и останется в урожае. Вот так английские избиратели призывают порой лейбористов к рулю, чтобы те за отпущенные им годы скорректировали социальный баланс. Свершив свое дело, мавр уходит. Авангард самоутверждается, традиция исследует. Вот почему так прав был Бродский, когда он заметил, что «в культуре самое главное – всегда арьергард».

Не забывай: «Qui s’excuse, s’accuse» – кто оправдывается, тот себя обвиняет.

Надо отличать сердечную недостаточность от недостаточной сердечности. Трудно не вспомнить Альфреда Капюса: «Чем сердце суше, тем легче оно загорается».

Не мог бы художественно написать Сталина – не вижу в нем ничего человеческого.

В повествовании, как и в устной речи, неоценима роль аритмии. Ей свойствен равно эффект эстетический и эффект прямого воздействия. Поэтому опытный рассказчик точно так же, как опытный оратор, нипочем не забудет про «purple patch», этакий живописный лоскут, попросту «яркую заплату на ветхом рубище» своего текста.

Очень ясно представляю себе такой диалог недавних лет: «Что есть диссертация? Идея, разросшаяся до банкета». Оппонент: «Идейность, разросшаяся до банкета». Кадровик (с душевной улыбкой): «Анкета, разросшаяся до банкета».

Свобода относительна, братство сомнительно, равенство невозможно.

Глаза тяжелые, как камни.

Читая прозу ли, эссеистику ли, эпистолярию ли Пастернака, видишь все тот же маршрут его мысли: он объясняет любое явление (в том числе примитивное или враждебное) исходя из почти глобальных посылок, он наделяет его предназначенностью, закономерностью и неизбежностью, таящими в себе высший смысл, всегда поднимает его значение и словно срезает слой за слоем, добираясь до его сущностной тайны.

– Но ведь должна быть у человека надежда!

– Нет, где надежда, там и крах.

Этика как язык морали. Этика как платье морали.

Светскость в восемнадцатом веке называли людскостью – определения были и проще, и ближе к быту.

Какая нравственность может быть в политике, если геополитика – ее часть?

Эстетика начинается стилем и кончается стилем. Но наше общество на протяжении десятилетий создавало, чеканило и утверждало антиэстетический стиль.

Эксплуатация человека человеком – материнская ласка, если сравнить ее с эксплуатацией человека обществом. Вообще же надо перевести это слово. По-русски оно означает «использование». Один шаг до «востребованности». Кто ж о ней не мечтает? Всегда балансируем на грани между тем или иным понятием.

Нет наркотика беспощадней, чем чтение. От него и все радости и все беды.

Милиционер, мне сказавший однажды: «Нет зверя страшней человека», – не подозревал, что он перефразировал столь знаменитые слова Бэкона: «Сходство обезьяны с человеком делает ее отвратительной».

Советский Союз к своим сателлитам обращался, как оперная Кармен: «Меня не любишь, но люблю я, Так берегись любви моей». Тем более, что «законов всех она сильней».

Автор «Реализма без берегов» Роже Гароди принял мусульманство. Интеллектуализм без берегов.

Интерлюдия

Увижу ли я снова тебя, солнечное мое гнездо? Узнаю ль тебя, если увижу? Услышу ли вновь дорогие слова – «национальность – бакинец»?

Проклятый январь, чего не вместил он? Едва унялась, слепая от злобы, бессмысленная погромная сила, еще не высохла на мостовых пролитая армянская кровь, не улеглись каспийские волны под паромами с беглецами, а на несчастных бакинских улицах тяжко загрохотали танки. «Броня крепка» – спасти, утвердить готовые рухнуть структуры власти. И вновь валились замертво люди, теперь лилась азербайджанская кровь, смешиваясь с русской, с еврейской – взрыхляя землю бакинской кровью.

Котик Адамов был моим другом, вместе ходили в Дом пионеров заниматься шахматами – был такой год! Своею мягкостью и негромкостью он завоевывал сердца. То было пленительное создание – открытость, готовность подставить плечо, какое-то взрослое благородство. В последнем классе его захватило новое страстное увлечение – сцена, она и оказалась его призванием и судьбой. В Баку был театр с доброй славой. Служили в нем Жаров, Наум Соколов, Раневская, несколько позже – Бельский. Котик занял в нем достойное место – ему особенно удавались характерные, комедийные роли – его органика, душевная грация, его мягкость, делали юмор объемным, как бы одухотворяли его. Мало-помалу мой школьный товарищ стал неотъемлемой частью города, его любили и им гордились. Но неизменно, даже тогда, когда он стал уже Константином Гайковичем, народным артистом, лицом общественным, он все-таки оставался Котиком – даже для незнакомых людей. Можно сказать, он сросся с Баку и, когда однажды его убедили перевестись в Ереванский театр, его хватило едва на сезон – не мог он жить без бакинской бухты, без ветра, пахнущего волной, без бульвара, где прошло наше детство, без улиц, стремящихся в вышину, без родного Арменикенда – так назывался его район.

Мы переписывались регулярно, когда же он появлялся в Москве, встречались, всласть вспоминали былое. Здоровье его на глазах убывало, но он был мужественным человеком и стойко противостоял своей хвори. Только почти перестал играть, предпочитал ставить спектакли.

В последний раз он появился в Москве уже в феврале девяностого года, после кровавых январских дней. Он был растерян, раздавлен, смят. Два дня, пока бушевали погромы, старый приятель – азербайджанец – прятал Котика у себя, на третью ночь Котик ушел – скрывавший от толпы армянина рисковал своей жизнью и жизнью детей. Все бросив, не захватив и узла, на переполненном пароме, где сгрудились уцелевшие беженцы, он добрался до Красноводска. Оттуда уже прилетел в Москву. Он не мог понять ни того, что случилось, почему его город его исторг, ни того, что ему делать в мире. Я тоже не мог себе представить, как будет он жить, как будет дышать, выдернутый незрячим безумием из почвы, в которой укоренился. Нельзя было даже вообразить Котика без его Баку, точно так же, как Баку – без Котика. И в самом деле прошло три месяца, и Котик умер, еще одна жертва «национального возрождения» и человеческого вырождения.

Глупо воспринимать Апокалипсис как некое предостережение. В нем – постижение неизбежного.

Цыгане – непонятый народ с Агасферовой судьбой. Вот уж где был поиск не свободы, а воли. Свобода – понятие политическое, она – противостояние власти. Поэтому свобода и несвобода живут рядом, в определенном смысле – даже нуждаются друг в друге. Воля – она всегда – вне закона, воля всегда – уход, побег.

Выдумывал он себя со страстью, с тоской, с маниакальным упорством. В сочиненном образе было так неуютно, ходил в одежке не по размеру, она спадала, свисала с плеч, но он терпел этот дискомфорт – все с тем же отчаяньем, с одержимостью верил, что маска станет душой. Когда наконец это случилось, выяснилось, что жизнь прошла.

Черт возьми, что же все-таки делать с евреями, если им выпало услышать десять заповедей и увидеть крещение? Эрик Хоффер объяснял юдофобство тем, что правоверие – религия неудачников. Тут верно, по крайней мере, то, что ущемленность – мать всех пороков и вдохновительница злодейств. Нелишне вспомнить и Достоевского, считавшего, что при истинной вере имеешь право и на бесчестие.

Все эти поиски архетипов, в сущности, боль по утраченной целостности, по первоначальной тотальности – в надежде изжить противоречия. Ищем тот потерянный мир, в котором сознание оставалось нерасчлененным и примиренным. Это богатство казалось бедностью, и мысль потребовала дисгармонии – так мы вступили на путь прогресса. Теперь безнадежно раздробленный дух возжаждал вернуться к первооснове – вполне обреченное предприятие.

Не будем отказываться от надежды. Тем более давно установлено, что надежда умирает последней, предварительно похоронив надеявшихся. И все же не будем ее терять. Вспомним про то, как один аббат грустно спрашивал у другого: «Доживем ли мы до прекрасного дня, когда отменят обет целомудрия?» Второй аббат утешил приятеля: «Мы с тобой вряд ли доживем, но наши дети – наверняка».

Сограждане делятся на жалкую кучку, которая говорит: «Вы прАвы» и на неисчислимую массу, которая говорит: «Вы правЫ».

Пафос созидания убивает вкус к жизни.

И вкусил Адам от древа познания, и увидел Бог, что это хорошо.

Люмпены и маргиналы – отстегнутые люди.

Нет более горького и более сладкого чувства, нежели ностальгия. Нет взгляда более затуманенного и более острого, чем взгляд в прошлое. Фейербах называл его «уколом в сердце».

– Боитесь ночи, она вас гнетет? Перебирайтесь в Воркуту – там ночи нет, сплошной день все сутки.

Идешь неведомо куда и думаешь: это твоя жизнь. Приходишь и видишь, куда ты шел – это и есть твоя судьба.

Комедию определяет ее интонация. Свою я нащупывал сперва неосознанно. Пожалуй, в «Измене» и «Карнавале» я окончательно в ней утвердился. Она возникала из подчеркнуто книжного, литературного языка в самых обыденных обстоятельствах, казалось бы, его исключающих. Артисты всегда пожимали плечами: «Как люди странно у вас разговаривают…» – и на спектаклях они поначалу всегда удивлялись, что зал смеется. Потом уже разбирались в том, что все-то дело в этом отказе от привычной им бытовой речи в привычной бытовой ситуации. Срабатывал замаскированный, неочевидный эффект пародии.

Чаадаев не был посажен в психушку, это начали делать в наше время. Но исходная посылка все та же – всякий нормальный человек не может думать не официозно. Имперско-восточный взгляд на мир! Пушкин все чувствовал и предчувствовал: «Да вот беда: сойди с ума, И страшен будешь, как чума, Как раз тебя запрут, Посадят на цепь дурака И сквозь решетку как зверка Дразнить тебя придут».

Кто так горько писал о России, как в своих стихах – Хомяков? Истинная любовь не слепа. Наоборот, обостряет зоркость.

Превосходное (и лаконичное) определение трех ликов невежества: «Не знать ничего, знать плохо и знать не то, что надо».

Лакшин постоянно убеждает, что я не должен жалеть о годах, отданных мною драматургии. Я не жалею, но не могу не думать о том, что, займись я прозой с младых ногтей, она по-иному сформировала бы мою личность. Театр требует быстрого успеха, а зависимость от успеха, в свою очередь, рождает зависимость от артистов, от публики, от рецензентов. Да, я стал лучше чувствовать ритм, мне легче дается диалог, я обострил свое чувство «сейсмичности», но человечески я бы выиграл, если бы с юности привыкал к затворнической жизни прозаика.

Рождают поэта мать и отец, простите меня за это открытие. Но что-то должно же быть в его генах, в особой проницаемости кожи, какой-то особый род гемофилии, когда от каждого прикосновения «реального мира» он кровоточит. Меж тем так легко прозевать поэта! Столько выходит рифмованных строчек – проще простого затеряться в этом лесу созвучий и ритмов. Конечно, поэта творит судьба, но ведь и он творит судьбу. В тот миг, когда он осознает, что все происходящее с ним происходит с другими детьми человеческими, когда он, оставаясь собою, уподобляет себя остальным и вдруг ощущает себя их голосом, тогда его жизнь неожиданно перестает ему принадлежать и возвышается до судьбы. Стоило только Мандельштаму придумать единственную строку «мы живем, под собою не чуя страны», и он перестал распоряжаться течением своей собственной жизни. Он сразу стал человеком судьбы. Такому всегда «целый мир чужбина», и нет для него «исторической родины». Он обречен пребывать в диаспоре. «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды!»

Так как всякая революция рождается из ненависти, то наша ситуация, набухшая ненавистью, безусловно, революционна.

Водопроводчик (с горьким вздохом): Наши жизненные условия хуже, чем у Буденного в конюшне.

Нет более подстрекательских слов, чем «национальное самосознание».

Маркс считал, что «существует лишь одно средство… упростить агонию старого общества и кровавые муки родов нового – революционный терроризм». Прекрасен в своей «Военной переписке» и Ленин. Сплошная брань, любимое слово «расстрел» (даже за пять фунтов хлеба). Славные, теплые были ребята.

В чем различие меж НЭПом двадцатых годов и НЭПом нынешним? Тот был введен в быт общества после гражданской войны, а сегодняшний – предшествует ей.

Вечное заблуждение, что правда одна. Поиски духа в разное время, в разных условиях, у разных натур творят особую мозаику мира. Каждое наше постижение находит в ней свое оправдание. Кому не ведома буддистская истина – желания суть источники зла? Вот другая – жизненно важно не удовлетворять желания, но иметь их. Две правды – одна исключает другую – и обе по-своему справедливы.

Сколько борцов! И среди ущемленных, хранящих свои былые доспехи и среди новых радикалов. Кстати, меж ними не так уж редки те, кто без мучений сменил знамена. Эти ветераны борьбы почти искренни в своем новом рвении. Видимо, в этой тяге к ристалищу не только желание быть на плаву, но нечто даже физиологическое.

Нет ничего более избирательного и прихотливого, чем признание.

Жить в ледяном оцепенении – тяжкий, но верный способ выжить.

Злой, не имевший иллюзий Бунин так остро, так запредельно чувствовал! Независимый от чужих призывов, зависимый от своей отзывчивости.

Вот и настал исторический срок конвертируемой валюты и конвертируемых идей.

– Бываешь ли ты когда-нибудь неправ? – с запальчивостью спросил его собеседник.

Немного подумав, он ответил:

– Нет, не бываю. Я прав всегда. Может быть, чувство своей правоты – естественное первородное чувство, может быть, это мой тяжкий крест.

Фильм по моей «Царской охоте», сильно испортивший первоисточник, пользуется успехом у зрителя. В который раз мы с ним разошлись.

Благосклонное прикосновение моды почти равносильно удушению. В ее объятиях задохнулись и те, кто этого не заслуживал. Имею в виду не только поэтов, известных актеров и авторов книг. Взгляните на тех, кто ставит свечи и целуется с иерархами церкви. Любой проходимец, последний прохвост томно закатывает глаза и вздыхает: «Это не по-христиански». Можно с уверенностью предсказать пришествие новой волны безверия.

Большинство никогда не бывает правым – вот что делает уязвимым и свободные выборы, и саму демократию. Так что ж – диктатура? Тупик, господа.

Новый бестселлер для нашей публики – «Майн кампф». На каждом лотке можно увидеть библию двадцатого века.

Процесс известен: мысль заменяют идеей, идею – идеологией, идеологию – фразой. А с наступлением ее власти всякая нравственность иллюзорна. Нужно только найти подходящее слово. Замените «брезгливость» «чистоплюйством», и любое бесстыдство уже оправдано.

Покойный Алянский мне рассказывал о том, что последние дни Блока были к тому же омрачены открытой связью Любови Дмитриевны с клоуном из цирка Дельвари. Они часто появлялись втроем. Блок вел себя при этом стоически – ничем не выдавал своих чувств.

Союзы талантливых людей по большей части обречены. И чем одаренней люди, тем чаще рвутся самые прочные связи. Дружба Тургенева и Некрасова, близость Тургенева и Толстого – как это все печально кончилось! Чехов и Левитан, Блок и Белый, Горький и Леонид Андреев, Горький и Бунин – несть числа. Сначала – бурное увлечение вплоть до объяснений в любви (так было у Горького с Немировичем, у Немировича со Станиславским) и столь же пламенные разрывы. Тут даже не тайное соперничество, не «два медведя в одной берлоге» – тут два костра пожирают друг друга. Гореть надежней на расстоянии.

Скромное маленькое открытие – как выстраивается рассказ. Несколько различных сюжетов однажды сводятся воедино, и все они питают друг друга. Создавая некую новую целостность.

Нет, революция не была навязана народным массам несколькими сумасшедшими книжниками, как принято нынче себя успокаивать. Она была лишь катализирована. Жажда великого передела живет веками в душе народной как самая мощная ее страсть. С каким восторгом и исступлением «раскулачивали» своего соседа, горбатившегося с рассвета до ночи. Уносили все – до последней скатерти. Мстили жизни за собственное поражение. Оно ведь всегда несправедливо и, стало быть, это возмездие свято.

Насколько же слово «предназначенность» точнее слова «предназначение».

Молодые строят воздушные замки, зрелые рассчитывают на нормальный ход жизни, старики надеются на смерть без мучений.

Само собою, оксюморон обязан своим происхождением не изобретательности автора. Вся жизнь развивается как оксюморон. Но, встретясь с ним, в прозе или в поэзии, всегда дивишься, точно впервые, его притягательности и заразительности. В жизни, бытовой и общественной, а особливо – в душевной жизни противоречащие начала исходно заряжены отторжением. Однако художество с его склонностью к обострению, к тайной правде метафоры, обнаруживает незримую связь несочетаемых сочетаний и весь артистизм диалектики. Вот эту магию оксюморона, его эстетическую потенцию, похоже, имел в виду и Франс, когда советовал «сталкивать эпитеты лбами».

Вы устали от ежедневных забот? Вам захотелось повеселиться? Отлично. Есть веселящий газ.

Ухитрился испортить вступительным словом впечатление от своего творения. Bilde, Kunstler, rede nicht!

Он был так ласков со мной, даже нежен, так щедро источал похвалы – я понял, что он окончательно сдался обезоруживающему возрасту.

Если уж выбирать религию, то стоит предпочесть бахаизм, объединивший в себе все веры.

Интеллигентская среда – странная смесь апломба и стадности.

Он взошел на трибуну, начал речь, и сразу же стало очевидно, как душит его тяжелая злоба ко всем, кто чужд ему – независимой мыслью, образованием, составом крови, своим непохожим душевным строем. Из этого тщедушного тела извергалась настоящая страсть – темная, жгучая, ядовитая. Если бы только он мог поджечь это горючее существо, которое его пожирало, чтобы оно испепелило чужое ненавистное семя!

Багрицкий прогуливался с писателем по лианозовской платформе и – на пари, в полторы минуты – выдал о ней прелестный сонет. Приятель смотрел на него, как на мага. «Могу вот так по любому поводу, – сказал Багрицкий, – но не хочу». – «Не хочешь?!» – «Да. Не хочу. Противно».

«Для хорошей души весь мир – отечество», – внушал Демокрит своим согражданам, но эти души остались глухи. Сменяют друг друга тысячелетия – все то же безмолвие в ответ. И все-таки нет-нет и откликнется чья-то хорошая душа. Нобелеат Октавио Пас сказал, что «главная задача двадцать первого века – создание космополитического общества». Отзывается и Гасан Гусейнов: «Тот, в ком космополит победит патриота, уже никогда не превратится в зверя».

Когда Тютчева в возрасте Христа отозвали с дипломатической службы в Германии, он очень томился в любезном отечестве. Но под старость стал таким патриотом, что в одических барабанных стихах стал прославлять Муравьева-вешателя.

Оранжевый день, веранда, патио, витражи, мозаичный пол, плиты, нагретые щедрым солнцем, лавр, пинии, позолоченное лучами море – незабываемый образ Италии.

Самое занятное в том, что маркиз де Кюстин приехал в Россию не обличать самодержавие, но утвердиться в его разумности. Такое случается очень часто – книга пишет тебя, а не ты пишешь книгу.

Достоинства политика и достоинства человека не совмещаются по определению. Тойнби говорил, что, «вступая в мир политики, человек, наделенный благородством, рискует собой». Не «рискует собой» – от себя отрекается! Какое тут может быть благородство, если лобзаешься с изувером, чтобы его нейтрализовать или чтоб пользоваться его нефтью?

Для настоящего писателя падение литературы страшнее падения рубля, страшней нищеты и беззакония. Бунин, столкнувшись с бездарным текстом, записывает: «О Боже мой! Боже мой! За что же ты оставил Россию?»

Какие провидческие слова написал он о проходимцах, губящих прозу своим «ядреным и сочным» и роющихся в «областных словарях, составляя по ним какую-то похабнейшую в своем архируссизме смесь».

Характер побеждает в пространстве, интеллект – во времени. Jedem das Seine.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – неужто это призыв мелиоратора, которым в конечном счете стал Фауст? Это даже и не мольба любовника. Вскрик поэта, для которого каждый миг жизни – источник художества, воздух искусства.

Наследник выкреста и выкрест сам, еврей Мишель, сын Жака, Нострадам. Мистическая фигура этот Михаил Яковлевич.

Молодая угловатая литературоведка – вдохновенно: «Философов был педераст, Зинаида Гиппиус – гермафродит, Мережковский – импотент. Так они и жили втроем». Достойный финал серебряного века! Деморализованная аудитория завороженно слушает и шумно вздыхает.

К Буниным пристроился Зуров, к Мережковским прибился Злобин. На старости лет большие писатели шагу не ступят без прилипал, без литературных приживалов.

Он практически не курил, но когда хотел выглядеть поэффектней, закончив речь и принимая аплодисменты, неожиданно доставал сигарету. Ему это шло, и он это знал. Игралось некое отстранение, уход в себя, появлялась значительность.

Трагедия двадцатого века – перемещение маргиналов и маргинального сознания с обочины жизни в ее эпицентр. Когда на вопрос журналиста о том, что меня больше всего заботит, я ответил: «Качество населения», – я никого не хотел обидеть, таков исторический круговорот.

Жизнеспособность империи – в центростремительности, жизнеспособность культуры – наоборот – в центробежности.

Беспроигрышна одна лишь позиция – оппозиция. Все прочие – зыбки.

Ничто так не искажает личности, как многолетняя невостребованность. Не зря логорея – болезнь старости. Молчаливые старики – на вес золота. Такими были Алянский, Цявловская – ничего не доказывали, не суетились, не пытались то и дело напомнить: «Я еще жив, я что-то значу, не сбрасывайте меня со счетов». Трудно не вспомнить Лао-Цзы: «Знающие не говорят, говорящие не знают».

Воняет чванством и самодовольством.

Ночь Катулла и Лесбии – «Неужели мы можем умереть? Неужели когда-нибудь нас не станет? После нас, после этого, после того, что мы познали в объятьях друг друга, еще может быть какая-то жизнь?»

Он был не только отцом своих текстов, он был им заботливым отцом – неутомимо их тиражировал.

Защитники коммунизма твердят о его совпадении с христианством. По расчету или по недомыслию, не видят, стараются не видеть, что христианство есть цель, а коммунизм есть средство.

Задумчивые слова Петрарки в моем бесхитростном переводе: «Всегда искал я жизни одинокой – То знают берега, поля, леса – Чтобы уйти от черни недалекой, Утратившей дорогу в небеса».

С какой бессмысленной оголтелостью переходим мы в другую формацию! Разве что в сумасшедшем доме начинают мыть лестницу с нижней ступеньки.

Независимость – кислород сознания. Она неизменно враждебна силе и не одной полицейской силе, но, прежде всего, силе общих мест. Непросто обнародовать тайну – сказать, что голос не меньше хора, что он бывает и больше хора. Вот тут и обрекаешь себя дышать сознанием в безвоздушном пространстве.

Жизнь часто бывает беспамятной, но память не может быть безжизненной.

Пророк, изгоняемый отечеством, – точно такая же катастрофа, как оккупированная страна.

Сколько гнусностей сделано во имя долга! Пропуск в рай для надсмотрщиков и палачей.

Мудрость бессильна остеречь, но брезгливость порой спасает.

Ты виноват уж тем, что стар. Это вина неискупимая.

Должно быть, нет большего самогипноза, нет сладостнее самообмана, чем митинговое помешательство. Чудится, что становишься силой, способной сплющить и затоптать все, что окажется на пути. Забывается, что за пределами площади идет своя, неподвластная жизнь.

Освященный веками принцип дискуссии: «Аргументация – признак слабости».

Помню, прочел в одном мемуаре, как беседовал Леонид Андреев с маленьким осиротевшим сыном. Знал бы он, что все слезы детей – впереди! Что знал Данечка о своей судьбе? Что знал Вадим? Да и участь Саввы оказалась невесела.

Прелестный штрих, точно рисующий природу гея, – в двадцатых годах на совещании переводчиков Кузмин подошел к Щепкиной-Куперник и спросил ее: «Танечка, где тут сортир?» Спросить у мужчин он постеснялся.

Ленин всегда знал, «что делать», и всегда это знание разрушительно. Что делать? – «Ликвидировать третий период». Так это у него и осталось и перешло к ученикам – ликвидировать, расстрелять, выслать, конфисковать et cetera.

В начале века враги режима пребывали в постоянном разброде, не знали, как приложить свои силы. Нелегальное народничество считалось достойным, но ненаучным, бесперспективным. Легальный марксизм – слишком научным, пресным, неспособным увлечь, он отодвигал перспективу. Ленин ввел в обиход нелегальный марксизм, привлек молодежь и не только ее – объединил вокруг себя и «романтиков» и «реалистов». Знал человеческую природу – нельзя ограничиваться дискуссиями, но опасность не должна быть смертельной.

Массы твердят о народовластии, неосознанно желая диктатора.

Долгожданное очеловечивание – кто был ничем, тот стал никем.

Хороши лишь побежденные люди, но нас влечет к подлецам-победителям.

Станислав Ежи Лец однажды заметил: «И хеппи-энд – это тоже конец». Все так, но конец двадцатого века – это в любом случае – хеппи-энд.

Отец Сергий Булгаков, давно уже священник, писал, что «ежится от церковного холода».

В начале века бордели принято было называть лупанариями. Фонетически – омерзительно.

Никого из носителей истины не смущало, что таковых – легион. Мессианство – душевная болезнь.

Эстетическое начало исходно предполагает над-уровень и оттого сперва вызывает неочевидную враждебность и очевидное подозрение. Слово «эстетский» само по себе порождение этих недобрых чувств. Не зря эстетические разногласия часто ожесточенней идейных. Борьба за право стать предметом искусства ничуть не менее горяча, чем избирательное право.

Когда Каспаров занялся политикой, он стал проигрывать гораздо чаще. Либо ты король, либо демократ.

Как нам оценивать декабристов? Правота в своем времени и правота в истории почти никогда не совпадают.

Сталинская фаворитка, певица, обладающая абсолютным слухом, напрочь не слышит себя самой. С придыханием вспоминает: «Он со мной здоровался за руку».

Народная артистка Союза выступает по телевидению: «Мы относились к театру, как к храму. Теперь уже молодежь не та». Двести лет звучит эта фраза. Двести лет относятся к театру, как к храму. Двести лет молодежь не та.

Критик нетерпеливо лязгал своими желтыми клыками, как изголодавшийся чревоугодник в крестопоклонную неделю Великого поста.

Он озаглавил свою статью так: «Не застрять бы на обочине». Это название словно кряхтит.

Люди, делающие неверные ударения, наносят точнейшие удары.

Интерлюдия

Помню, лет с десяток назад раз или два меня навестила венгерская девушка Жужа Вереш, занимавшаяся переводами пьес. Была она простодушно открыта, сразу же сообщила, что в жизни есть у нее большие проблемы: у возлюбленного своя семья. Конечно, он хочет уйти, быть лишь с нею, но колеблется, не может решиться. Она возвращается в Будапешт и там поговорит с ним серьезно – в конце концов, пусть сделает выбор. Я от души пожелал ей счастья.

Спустя неделю она уехала в свой живописный и звонкий город, в котором когда-то я побывал. Хотя он и был столицей страны, входившей в Варшавский Договор, принадлежность к соцлагерю так и не стерла его жизнелюбия и своеобразия, в нем, несомненно, сохранялась завидная для москвича раскованность, дышалось свободнее и легче. Артисты водили меня по улицам, показывали с ребяческой гордостью различные памятные места. Однажды сводили в большой ресторан – взгляните-ка, вот за этим столиком Мольнар писал свои комедии. Я лишь вздохнул – как славно, должно быть, сидеть на своем привычном месте и тут же, при всех записывать реплики, нанизывать одну на другую, никто и ничто тебе не мешает, музыка тоже звучит под сурдинку, что ни мелодия, то подарок.

Я получил от Жужи Вереш два-три послания, прошло лет пять, и вот – письмецо от ее матери, оказывается, нашла мой адрес и сообщает, что Жужи нет – месяц, как она умерла.

Я сразу понял, как одинока исстрадавшаяся старая женщина в громозвучной будапештской пустыне и как томится ее душа, если пишет она о смерти дочери совсем незнакомому человеку. Ведь он вполне уже мог забыть, что несколько лет тому назад приходила молодая мадьярка. Но так захотелось покинутой матери крикнуть о том, что дочери нет, в мир, в никуда, в чужую страну, только бы пустота откликнулась. Я вызвал в памяти личико Жужи, вспомнил, как она торопилась – в Будапешт, раз навсегда объясниться! Ясно, что ничего не вышло – так оно чаще всего и бывает. Я написал несколько строк про то, как несправедлива смерть, и в самом деле я горевал, и снова думал, как легковерно и так по-детски мы ждем пощады.

Сколь рассудительны англичане: «Прошел целый день, осталась всего тысяча веков». Соотношение величин зависит единственно от угла зрения.

С каждым годом все больше праздничных дат, все больше пустых невеселых торжеств.

Какая непостижимая партия – все уничтожила, всех обездолила и все твердит о своих заслугах.

Было Слово в начале, вот оно и в конце. Великое множество накопленных слов точно слились в одно, немолчное. Вобрав в себя все остальные, оно потеряло свой вкус, свой цвет, весь свой объем, свой запах и звон, утратило свою власть над душой. Есть и у него край и дно. Сезон низких цен и распродажи. Тягостный душный воздух исхода.

Несколько раз на дню вспоминаешь, как прав был Пушкин, когда советовал не настаивать на любимой идее. Ты, Господи, веси, шепчу я ему. В безумные дни альбигойских войн папский легат Альмарик сказал: «Убивайте всех. Бог своих опознает». То же самое «Ты, Господи, веси», правда, уже по другому поводу. Даже в Гефсиманском саду, в минуту прозрения бедный Христос вряд ли был способен предвидеть, как разовьется, какого прогресса достигнет любимая идея.

В городе корчится история, по всей громадной стране несется стонущее перекати-поле неведомо куда и зачем, уже не надеясь укорениться, число злодеяний и преступлений превысило уровень восприятия, перестает на тебя воздействовать. И в эти-то дни я пишу комедию! Всего-то мне и нужно от жизни – поле, лесок, стопка бумаги. Составляешь слова и выживаешь.

Оглянувшись на славный путь человечества, здравомыслящий Роберт Сервис заметил: «Умереть легко, трудно остаться в живых». Одна из шокирующих истин, невыносимых во все времена для героических шизофреников и благородных идиотов.

Было и будет. Ныне и присно. Эпатаж создает репутацию. Читаешь Лоуренса и диву даешься: какая пошло морализаторская, провинциальная декламация, какая застенчивая эротика вчерашнего школьника-онаниста. Только в Англии двадцатых годов он ухитрился сойти за порнографа. Подумать, что лишь несколько лет его отделяли от Генри Миллера.

С таким пиететом произносил: «Леконт де Лиль», «Леконт де Лиль». И вдруг прочел у Анатоля Франса: «Леконт де Лиль – дурак». Черт возьми! Подвело фонетическое очарование. Еще одной иллюзией меньше.

Время скудости – сыты хлебом единым.

Счастье и проклятье воображения.

Исчерпанность «черной» литературы. Чтоб эстетически воспринимать ее ужасы, необходим хоть минимум благополучия. Но нет его – вот она и кончается. Первые признаки заката появились, когда ее назвали «чернухой». Стало ясно: она приручена. Затем обнаружилось, что она не столько восприятие мира, сколько сумма выработанных приемов. Однажды я прочитал, как студенты бегали к девушкам в туберкулезный санаторий. И высветилось, как это делается.

«Я помню чудное мгновенье». Напишите подобное в наши дни, и все снисходительно улыбнутся. Чудное, чистое, слезы, виденье… – помилуйте, просто набор штампов! А рифмы? «Вновь – любовь, вдохновенье – упоенье…» И сколь патетично, сколь торжественно – «передо мной явилась ты». Но до него так никто не писал. Вообще же классики прекрасны отвагой. В одном из лучших своих стихотворений Блок рифмует «речи мои» и «очи твои». Даже после такого примера ощущаешь и трусость и невозможность – не хватает необходимой решимости позволить себе подобную рифму.

Und schlafen mucht ich, schlafen bis meine Zeit herum. Милый Рильке! Всегда он вызывает родственное братское чувство. Кому не хотелось заспать свою боль, свою заботу, заспать свою жизнь.

Как легко заслониться народом от человека.

Телеинтервью с Собчаком. «Сам удивляюсь своей фантастической популярности». Плохо его дело, ох, плохо. Столь простодушное упоение своей личностью предвещает беду. (Позднейший комментарий: Так и вышло. Не надо было быть провидцем, чтоб предсказать его закат.)

Чем меньше цензуры, тем больше опасность превращения текста в прокламацию. Слишком много за эти десятилетия накопилось в душе восклицательных знаков. Эзопов язык в какой-то мере сохраняет художественное пространство. В «Алексее» моя игра с цензурой странным образом породила некий эстетический ряд. Впрочем, труженику словесности приходится тяжко при всех условиях.

Горестные опоры старцев – юмор, заменяющий юность, почет, заменяющий любовь.

Каждому из своих героев я отдал часть своей биографии, частицу своей душевной жизни, мысли, существенные для меня. Между Костиком «Покровских ворот» и мной вообще нет даже зазора. Спросить бы их: что они дали мне? Позднюю трезвость, чувство предела и невеселую самооценку. Скупые дары в обмен на молодость.

И думаем мы стереотипами, и разговариваем сходно. Семантический строй соответствует мышлению. Какое-то слово вдруг обретает непостижимую популярность, и все произносят его как пароль. Можете вы без содрогания слышать, например, слово «духовность»? Сейчас оно на устах у каждого и, стало быть, полностью утратило свое содержательное значение. Спасти его можно единственным способом – все разом должны его забыть, чтоб некий счастливец в грядущем веке вдруг вспомнил его и возродил.

Верная посылка о невозможности равенства и страшный вывод о праве превосходящего.

Ленин был достаточно откровенен. Был так уверен, так убежден в своем абсолютном превосходстве, что мог себе это позволить. («Надо все его наследие напечатать», – простодушно призывал Бонч-Бруевич.) Эта откровенность воздействовала. Он называл Нечаева «титаном революции», видел в нем «гениальность», писал, что «принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказаться от террора». 15 мая 1922 года (гражданская война уже позади) направляет письмо наркому юстиции (Д. Курскому): «По-моему, надо расширить применение расстрела». И там же: «добавить: расстрел за неразрешенное возвращение из-за границы». Знаменитое письмо о возможно большем уничтожении священников широко известно. Не стеснялся и других научил не стесняться. В этом и была его неотразимость. Легче сделать грех добродетелью, нежели от него отказаться, легче сделать убийство доблестью, чем объявить его вне закона.

Не только громокипящие лидеры – есть и писатели-харизматики. Ярчайший образец всем известен. В Достоевском, безусловно, кипит почти гипнотическая сила. Огненный магический дар, свойственный вождям и трибунам. Эта возникшая параллель меж политическими гипнотизерами и подлинным волшебником слова не столь кощунственна и запретна, как это может сперва показаться. Публичность призвания, мессианство, способность к исповеди на площади, к истерике, к прилюдной судороге – все это роднящие их черты. Тем более и в литературе – свои политические страсти, своя борьба, свои вожаки. Достоевский в России, Гюго во Франции сумели возвысить крик, заклинание до искусства, но, бесспорно, второй не идет ни в какое сравнение с первым. В Достоевском неизмеримо больше было самоотдачи и правды – тут на кону стояла жизнь. Гюго только играл в пророка, слишком был живописен для этой миссии, им восхищались, но им не болели. Достоевский заразил своей болью и современников и потомков.

Раскольников мучился из-за того, что стал убийцей старушки-процентщицы. Какой окрыляющий путь нами пройден после столь жалкого недоучки. Из этого сырья еще предстояло сделать нового человека – так производят цемент из мергеля.

Рядом со мною стоял китаец и читал на ходу листок с машинописью. Было странно мне видеть иероглифы в этом столь современном облике – им надлежало быть тщательно выведенными древней кисточкой, тушью, никак не иначе. И вообще – штучный товар, грубо поставленный на поток, вдруг теряет таинственность и единственность. Иероглифы и машинка? Нет, они так же не сопрягались, как утро этой земли с ее ночью.

На театральной афише «Летучей мыши» живой жук исполинских размеров накрыл собою изображение летучей мыши – какая-то мистика.

Теща режиссера о дочери и о своем прославленном зяте: «Надо знать Анну Васильевну Радугину и надо знать Константина Евгеньевича. Надо знать характер Анны Васильевны и характер Константина Евгеньевича. Константин Евгеньевич слишком мягок, безответен, интеллигентен, нездешен, поэтому Анна Васильевна Радугина делает с ним все, что угодно, все, что хочет и всегда добивается того, что она считает престижным». Долгое время я полагал, что тут случилось недоразумение – я слушаю мать Константина Евгеньевича, рассказывающую мне о невестке. Но нет – мать Анны Васильевны Радугиной так разъясняла мне суть ситуации.

Жизнь приносит любому из нас большие открытия о собственной личности.

Кратчайшее расстояние от существования до небытия – это сезонная популярность. В литературе лишь тот побеждает, кто, не прислушиваясь к реакциям, невзирая, несмотря, вопреки тянет свою особую ноту.

А: «Заставляет тебя желать лучшего». Б: «Оставляет желать лучшего». В этом нюансе и состояло отличие одного от другого.

Самое мерзкое утверждение гласит, что жалостью ты унижаешь ближнего.

Телепередача: «Спортивная семья Безруковых давно увлекается гандболом».

Люди – страусы по своей природе и безумцы по своей сути. Поэтому все вопли экологов обречены звучать в пустыне.

Интерлюдия

Вдруг донеслась, полоснула по сердцу горькая, запоздавшая весть о смерти композитора Певзнера, автора песен и оперетт. Мы с ним не виделись долгие годы, судьбы наши не перекрещивались, а ведь когда-то, давным-давно, в другой жизни, в другой стране, в каком-то другом летосчислении мы вместе учились в бакинской школе. Он был младше классом или двумя, однако всегда жил среди старших, был чрезвычайно популярен.

Он никогда не учился музыке, тем более было удивительно, как органично и как естественно он чувствовал себя за роялем, и можно было только дивиться, сколько толпилось в нем всяких мелодий.

Теперь мелодия не в почете – прочно сменена рваным ритмом, пение уступило место яростному надсадному крику, – видимо, он выражает время. Не мне оценивать преимущество такого развития вокала, могу лишь сказать: в наши школьные годы мелодия была королевой.

Она плыла над темными улицами южного портового города, струилась из распахнутых окон, летела над крутым тротуаром вниз, к берегу, к дегтярному морю, глухо урчавшему у бульвара. Она парила над танцплощадками, над нашими первыми прикосновениями, она подсказывала слова в минуты торопливых признаний, в ней будто клубилась поэзия юности, столь же непритязательно скромная, какою была тогдашняя жизнь.

Создать мелодию, да такую, которую хочется подхватить, в пору ее торжества и избытка было совсем не шуточным делом, но он их рождал, словно шутя, без напряжения, без натуги, походя, точно нашел на дороге, просто нагнулся и подобрал.

Мы написали с ним оперетту о нашем учителе математики – личности в городе легендарной. Естественно, вскоре довольные слушатели ее запели, спустя короткое время сам герой познакомился с нашим творением и, сколь ни странно, не был польщен – автору текста пришлось объясняться.

Печальный исход такого содружества забылся с окончанием школы, когда спустя несколько лет я сочинил для местного театра пьесу «Мы вернемся, Одесса!», я уговорил режиссера пригласить моего товарища написать музыку для спектакля.

Пьеса была запрещена, и постановка не осуществилась – так она оказалась первой в ряду моих пьес со сходной судьбой. Я плохо помню ее содержание – это понятно, прошло полвека, зато отлично помню ту песенку, которую пел главный герой:

– По Дерибасовской улице / Дождик весенний сечет, / Парень стоит и волнуется, / Час свою девушку ждет. / И стоит он, и белый свет / Проклинает и презирает. / А девушки нет, а девушки нет, / А парень страдает, а парень страдает…

И минуло несколько десятилетий, – ранней весной очутился я в Ялте – приехал потрудиться над пьесой. Однажды мой сосед по столу посоветовал мне сходить в маленький ресторанчик «Южный», где, по его словам, оркестранты играют всякие песенки с перчиком, таких больше нигде не услышишь, особым же успехом там пользуется их главный шлягер «По Дерибасовской».

Неужто та самая? Нет, невозможно. И все-таки я не удержался. Вечером примостился за столиком в крохотном и уютном зале. На небольшой полукруглой эстраде вовсю старались бывалые лабухи, изрядно потрепанные судьбой.

Как видно, я пропустил «Дерибасовскую», вечер уже катился к финишу, а песенка так и не прозвучала.

Я встал и направился к музыкантам.

– Отцы, сыграйте мне «Дерибасовскую».

Скрипач ухмыльнулся:

– Шикарная вещь. Этот заказ вам станет в копеечку.

– Ладно, – сказал я, – не нахваливайте. Я ее знаю, мои слова.

Скрипач еще более оживился:

– Тогда она вам обойдется втрое.

Я только покачал головой. Хороший урок – не надо хвастать.

– Валяйте. Где наша не пропадала!

И старый скрипач взмахнул смычком, облезлый певец подошел к микрофону, и музыка Котика Певзнера выпорхнула, и зазвучал нехитрый мой текст:

– По Дерибасовской улице / Дождик весенний сечет…

…Бог ты мой, будто я вновь на родине, под этим густым бакинским небом, у древнего мазутного Каспия.

– Парень стоит и волнуется, / Час свою девушку ждет…

…Где они, давние перекрестки, где мы томились и ждали счастья? Ждали и час, и год, и два, ждали его всю быструю жизнь, видно, уж нам его не дождаться.

– И стоит он, и белый свет / Проклинает и презирает, / А девушки нет, а девушки нет, / А парень страдает, страдает, страдает…

Репортер Н. Это подчеркивание мужественности, это чисто женственное томление от запаха кожи и кирзы, этот неврастенический культ силы – все неопровержимо свидетельствует о глубочайшей неполноценности.

Вы полагаете, страшней всего закон кулака, закон войны, закон джунглей, закон бесправия? Страшнее всего закон больших чисел. «Ну и наводнение в Бангладеш! Не то двести, не то триста тысяч погибших». В самом деле, какая разница – двести тысяч или триста тысяч! Мы уже не вдаемся в подробности. Сто тысяч надежд, двести тысяч судеб, триста тысяч миров – все нивелировано. Так будет вечно, пока закон о неприкосновенности человеческой жизни, ее значении и назначении, не станет нашим главным законом.

Переименование. Вместо «Старая площадь» – «Устаревшая площадь».

Человечество навеки отравлено дурманом и ядом иерархии. Поэтому гибель царской семьи – национальная трагедия, а гибель миллионов семей – национальная статистика.

Гуманистическая позиция не обязательно демократическая. Вторая часто враждебна первой.

Чуть прищурясь, она его изучала цепким взглядом провинциалки. Всем, кроме него, было видно: она здесь, чтоб не упустить своего и поскорей прихватить чужое. Но он лишь видел, теряя голову, как загадочно она улыбается, и слушал, как она бойко поет нежнейшие мелодичные песенки. А как она спрашивала: вы меня не боитесь? Сладкий омут! Не женщина, а сон технократа.

Когда-то Врубель определил счастливое состояние творчества как «натиск восторга». Еще более лично я воспринял слова Кокто. Никто не сумел так польстить, так ободрить, как он, да будет земля ему пухом! Вот что он обронил однажды: «Писательство – это любовный акт, и если это не так, то это лишь писанина». Всякий раз, испытывая за столом острое чувственное наслаждение, я утешаюсь сладкой надеждой, что это не просто писанина.

Самое верное название для книги, которую я пишу, не «Авансцена», не «Мемуарный роман» и не «Записки драматурга», самое точное – «Аз многогрешный». В таком сочетании – нужная трезвость. Обильно представленное «я» обилием грехов приземляется.

В литературе трудятся рядом землекопы и пиротехники.

Тема бесстыдства, вернее сказать, его правомерность и оправданность сильно занимала Ахматову – реакция ее темперамента на царскосельские табу. В юности – беспутство греха («Все мы грешники здесь, блудницы»), в зрелости – бесстыдство творчества. Она сказала однажды Лидии Гинзбург: «Стихи должны быть бесстыдными». Эта могучая мысль ее никогда не оставляла. Впоследствии появились строки: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Не ведая стыда – вот что важно! Важней даже, чем «из какого сора». Быть Ахматовой любое мгновенье с ее-то страстями – нелегкий труд! Мраморный лик, который скрывает «угрюмый, тусклый огнь желанья», видимо, давался непросто. Но, слава Богу, стихам дозволено то, что запрещено королеве.

Укрощение мысли посредством записи, поименование чувств, стремление ограничить пространство, попытка унять, придержать время и все трофеи – одни лишь догадки – вот оно, мое иллюзорное, мое безнадежное ремесло.

Спор двух писателей на больную тему. Один из них раздраженно вздыхает: «Неужели же мы не поймем друг друга? Ведь вы же русский человек!» Его собеседник грустно кивает: «Разумеется. Но вы подчеркиваете первое слово, я же, наоборот, второе».

Мне вспомнился сей диалог в наши дни, когда так горячо обсуждают письмо полтысячи математиков из Штатов, и не только из них, в котором они клеймят Шафаревича за зоологический пафос. Поистине ужасный финал когда-то столь ярко начавшейся жизни. Но стоит ли писать эти письма? Создатель жупела «малый народ» дожил до драматических дней – ибо как раз его соплеменники стали нынче этническим меньшинством. Ни злое дело, ни злое слово не остаются неотмщенными. Вот только возмездие не по адресу. В новых странах гонимы русские люди, а вовсе не их самозваный радетель. Именно они оказались по беспощадной воле истории тем самым злокозненным «малым народом», чье место было, казалось, навеки закреплено за другой диаспорой. И вот им приходится бежать с насиженных мест, из родных домов, бросая добро, в бездомную жизнь, спасаясь от нежданно-негаданно обрушившейся на них второсортности, от тех унижений, к которым привык столь ненавидимый их защитником, всегда виноватый малый народ. Во все времена несчастные люди платят за бред своих идеологов.

По какому сатанинскому замыслу и странному Божьему попустительству прилепилась к нам эта дурная болезнь, почему этот сифилис сознания поразил нашу бедную популяцию? Когда-то Владимир Иванович Даль, создатель нашего словаря, потомок датчанки, шведа, польки и француженки-гугенотки сказал: «Ни прозванье, ни вероисповеданье, ни самая кровь не делают человека принадлежащим той или иной народности… Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит». Адептам этнической чистоты читать такое, должно быть, обидно – слова эти постарались забыть.

Столь же легко забыли и то, что русская народная песня «Там, вдали за рекой» имеет автора – ее написал эстонец Кооль, подобно тому как «Лорелей», немецкая народная песня, была рождена евреем Гейне. В нашем веке ревнителей польского слова мучило, что Юлиан Тувим стал украшением польской поэзии. Сам Тувим так об этом сказал: «Кровь, что течет в моих жилах, – польская, кровь, что течет из жил, – еврейская».

Любителей «жилы отворить» было, как известно, немало. Герой романа Йозефа Геббельса, малый по имели Михаэль, заявил с подкупающей откровенностью: «Чуждый сброд должен оставить в покое немецкое искусство. Судьба германского искусства – это уж наша, истинных немцев, забота».

Сколь ни печально об этом думать, но в исторической перспективе у этой геббельсовской посылки шансов на успех много больше, чем у Даля, Гейне или Тувима. Тем более чем у Демокрита, который пытался нам объяснить, что «для хорошей души весь мир – отечество», нацизм вечен, ибо провинциален. Ибо он выражает стойкие свойства нашей несовершенной породы – ее ненависть к знанию и сомнению, ее потребность в сакральном идоле, ее незатейливый романтизм, пламенную приверженность к мифам. В сущности, ее ксенофобия – яростный протест мифологии против рационального сознания, протест отчуждения от реальности против возвращения к ней.

Но это все тонкие материи. Есть объяснения и попроще. Следует вспомнить про ущемленность, завистливость, предрасположенность к стадности, неприятие любой суверенности. Победивший фашизм, как и коммунизм, приходит с формулой: «Время личного счастья кончилось». Помню, найдя ее у Феста, я был сокрушен ее справедливостью. Личное счастье является вызовом тоталитарному режиму, фрондерством, недопустимой крамолой, можно сказать, подрывной деятельностью. Точно так же, как личные убеждения, в которых все эти «отдельные» люди тоже находят личное счастье. Что уж говорить о народе, охраняющем особый склад мышления? Немногие услышали Горького, назвавшего расовую вражду «вонючим чувством» и посоветовавшего, чтобы избавиться от нее, тщательней мыться, «с мылом, с мочалкой», – такое мыло не появилось.

Кто вспомнит книгу Леонида Андреева против антисемитской проказы, обнародованную в 1915-м, – речь о книге «Последняя ступень». Сдается, на этой последней ступени протопчемся мы до последнего дня нашей обреченной планеты. «Не свой рожден затравленным», – писала Цветаева. Невесело прожить чужаком.

Эволюция популярных жанров – постановление, резолюция, донос, сенсация, опровержение, эксклюзивное интервью.

Первым, кто счел возможным нас вывести из изоляции и принять постреволюционную Русь в лоно гостеприимной Европы, был Муссолини – он объявил, что «большевизм переродился в славянский фашизм».

Все-таки нет ничего омерзительней, нежели дикторские голоса из кинофильмов прошлых лет. Вся ложь, вся низость и грязь эпохи – в их барабанном оптимизме, в хорошо темперированном пафосе, в безукоризненной артикуляции.

Интерлюдия

По прихотливому выбору памяти со мной навсегда остался тот день – 13 июня 1941 года. Смуглый мальчишка на диване над чудом доставшимся комплектом аверченковского «Сатирикона» за 1917-й.

Шесть часов вечера. После оранжевого раскаленного бакинского дня зажегся томительный южный закат. Но в комнате было совсем светло, и я читал без всяких усилий. Фельетоны Аверченко были полны послефевральской эйфории, манифест Николая об отречении он сопроводил резолюцией: «Прочел с удовольствием», но от номера к номеру крепла антиплебейская нота. В особенности запомнилось мне его возмущенное обращение к какому-то горлопану на митинге: «Ты знаешь, в чем разница между нами? Я умнее тебя. Ничего больше. Но с этим тебе никогда не справиться».

Впрочем, предстоявший мне вечер мешал серьезно сосредоточиться на Аверченко, на его фельетонах, на его судьбе, мне уже известной, но неведомой ему самому в тот первый – пьянящий – год революции. Ничего он не знал о конце Петербурга, о побеге из любимого города сначала в хлебную Малороссию, а потом в Константинополь и Прагу. Разделяло нас двадцать четыре года.

Солнце заглядывало в нашу комнату, где стоял длинный стол под абажуром. Из соседнего дома мерно текла влажная патефонная музыка, в голове моей был сладкий сумбур, не под силу было в нем разобраться. Все, казалось, было смешано разом – и Аверченко, и бакинский закат, и свидание на Приморском бульваре, предстоявшее мне и – самое главное – то, чего я не мог бы определить, нет, не внятная мысль и не предчувствие, а какое-то смутное ощущение пограничья, рубежа, перекрестка – что-то кончилось, что-то ушло – и навек.

Но тревожного волнения не было. Нет, в душе моей, с детства нетерпеливой, неспокойной, желающей перемен, была странная, ей вовсе несвойственная, радостная умиротворенность. Я вдруг понял отчетливо: это число, этот день 13 июня я запомню на весь мне отпущенный срок. Ну а в том, что этот срок будет долгим, я ни мгновения не сомневался.

Европа была пленена и распята, в стране шла глухая темная жизнь, темный опасный коловорот – но все это было так далеко, вне меня, а реально существовали лишь бронзовый июньский закат, море в нескольких кварталах от дома, горластые улицы и мелодия, плывшая из соседних окон. Война началась декаду спустя.

Прошло уже больше чем полстолетия, и вновь этот день, но где он, тот мир, тот дом, тот предвечерний час? Девочка, встречи с которой я ждал, – в Австралии, надо ж куда занесло. Впрочем, жива ли она – неизвестно. Все, кого я знал и любил, умерли, растворились, растаяли, да я и сам на себя не похож – переменились и плоть и дух, stoff und Geist, как учили в школе, все вещество мое переменилось. Окрепла и оформилась правда, которая открылась Аверченке в далеком семнадцатом году, – то ощущение одинокости. Как воздух, как свет, прошла моя жизнь. Но этот день – почему он остался? Недаром же выбрала его память?

Отчего я начал с драматургии? Дело было и в темпераменте, и в жажде встречи с аудиторией, но, главным образом, в неприспособленности к повседневной регулярной работе, которой потребовала бы проза. Я часа не мог усидеть на месте. Как не склониться к драматургии? Она позволяет долгие месяцы вести относительно свободную жизнь. Прогуливаешься, смотришь на звезды и размышляешь в свое удовольствие. Время от времени что-то черкнешь. Безделье, освященное целью. Приходит, правда, и час родов – садишься за стол и за две недели, за месяц записываешь пьесу. С прозой такая игра невозможна. Тут каждый день бредешь на Голгофу.

Вот, наконец, и срок настал – явился мой граф Алексей Константинович.

Какое родное существо! – даже и самому удивительно.

Ничто так не отдаляет цели, как стремительность движения к ней.

Бедный Антонио Грамши говорил о пессимизме раздумий и оптимизме действий. Еще бы! Что ему еще оставалось? Надо слепо и безоглядно действовать, чтобы не думать о тех богах, которым он привык поклоняться. Его учитель Владимир Ильич выразил аналогичную мысль проще, но зато откровенней: ввяжемся в драку, а там посмотрим.

Нет более фанатичных догматиков, чем наши несчастные старики. Впрочем, их тоже можно понять. Знамя поднимают тогда, когда ничего больше не поднимается.

Надо хотеть. Qui veut – peut.

В Армении – Гарни и Гегарде, в Турции – в Эфесе, в Милете, в древнем «Одеоне» Приены видишь с такой жестокой ясностью, что жизнь твоя короче минуты. По счастью, твое прозрение длится тоже не дольше одной минуты.

Став феминисткой в преклонные годы, она то и дело повторяла, что женщина может решительно все, ну а мужчина – остальное.

С младых ногтей, со школьной скамьи все узнавал от ученых мужей, что Горький писал Самгина с осуждением. Что-то не верится, господа. Во-первых, нельзя провести часть жизни с героем, которого не выносишь, а во-вторых, отчетливо чувствую симпатию и участие автора. И что иное способна вызвать «исторически обреченная» личность? Уничтожение Самгина, уничтожение интеллигента, стремившегося сохранить независимость, уставшего от неистовства партий, течений, общественного террора – все это пропущено сквозь себя.

Нельзя забывать, что аристократия в переводе означает власть лучших.

Терминология римского права безжалостно определила изгнанников как тех, кто «лишен воды и огня» («Aquae et ignis interdictio»). Именно так! Не земли и воздуха – воды и огня лишался изгой. Двух из четырех элементов, что составляют мироздание.

Роман с собой вряд ли вас украшает, но вражда с собой – можете мне поверить – тоже не великая радость.

Сьюзен Ларсен, выступавшая в Беркли о «Союзе Одиноких Сердец», допытывалась у моего сына, почему же я так не люблю женщин. Андрей старался ее успокоить: «Уверяю вас, он очень их любит». – «Почему ж он тогда против феминизма?» «Объяснил бы ты ей, что как раз – поэтому», – сказал я ему, когда он вернулся.

Во время войны Аргентины и Англии мы в своем антинатов-ском раже держали руку Буэнос-Айреса (сиречь преступника Гальтиери) и называли Фолкленды Мальвинами. Аргентинец Борхес отнесся к конфликту спокойней, чем наши геополитики. Его комментарий был лаконичен: «Двое лысых дерутся из-за расчески».

Реплика для современной драмы в духе классицистского театра: «Смерть, выручи!»

Семантические богатства политической юриспруденции. «Считать эти договоры ничтожными». Глубоко ничтожными, безнадежно ничтожными, ничтожней не может быть ничего. «Властные структуры». Такие властные, очень властные, неукротимо, отчаянно властные. Новелла здесь новшество, новация или новое положение. Вот вам прелестная новелла, очень изящная новелла, просто лирическая новелла.

Есть прирожденные блюдолизы. В молодости – из страха смерти, в зрелости – из вкуса к жизни, в старости со злобой и вызовом – из ненависти к тем, кто не лижет, в дряхлости – по стойкой привычке. Мысленно видя их биографии, понимаешь, что тут не просто расчет. Если угодно, тут и призвание.

Любая идея дешевле жизни. Даже идея о ценности жизни.

Какой у нас все же богатый выбор! Человек человеку – друг, человек человеку – враг, человек человеку – брат, человек человеку – волк. Лучше, точнее всех сказал Ремизов: «Человек человеку – бревно».

«Псы-рыцари» – одна из не слишком смешных ошибок высокочтимых историков. Не разобрались в марксовой готической вязи и прочли вместо «Bunderitter» – «Hunderitter». С того все пошло – и военный пафос, и патриотический жар, и политическая концепция. Вот так и ленинское «искусство должно быть понято народом» перевели как «искусство должно быть понятно народу». Оба эти недоразумения имеют подтекст психологический – неистовость, прямолинейность вождей настраивала на такое прочтение.

Все поэты задавались вопросом: благо страны или честь страны? (О том, чтоб совместить, нет и речи.) «Бедная, несчастная родина! – пишет, сочувствуя, Генрих Гейне. – Какой позор тебе предстоит, если перенесешь поношение, и какие тебе предстоят страдания, если ты его не перенесешь!»

Зачем понадобилось Распутину подписывать это патетическое «Слово к народу»? Сколько времени прошло, а все не пойму. Напыщенное, велеречивое, с былинным всхлипом, с охотнорядческим вскриком. И как беспомощно оно слеплено! Какая-то пародийная смесь Фомы Опискина с гусляром. Больно за распутинский дар. Все вспоминается, с какой яростью я воевал за него в Софии в начале восьмидесятых годов с нашими посольскими олухами, ополчившимися на «Последний срок».

– Все-таки он слишком активен для пассивного гея! Уж как хотите!

Вечно правый Макиавелли: «Самое трудное – менять старое на новое». И «самое бесплодное», тянет добавить.

«Возлюби ближнего своего». Сложно. Едва ли не свыше возможностей.

«Не пожелай жены ближнего своего» – на этой заповеди мы окончательно разошлись со Вседержителем.

Как часто кому-то из нас выпадает ночью шепнуть самому себе: «Несчастный друг! Средь новых поколений Докучный гость, и лишний и чужой…»

В который уж раз возвращаешься к магии фонетического воздействия. В истории донжуанизма помянуты, как известно, два имени – Дон Жуан ди Тенорио и Дон Жуан ди Маранья. Странно, но их воспринимаешь как два противоположных характера. В Тенорио звучит нечто коварное, чуть женственное (недаром же теноры весьма опасные обольстители), а Маранья – настоящий мужчина, душа нараспашку, идет напролом, он простодушен, беспечен, легок, возможно даже – со склонностью к рифме (на дне подсознания – маранье бумаги). Ди Тенорио – потребность в победах, ди Маранья – потребность в любви.

Интеллигенты, стремившиеся к власти, сделали ставку на плебейство, и в 1917-м им казалось, что ставка эта беспроигрышна. Расчетливые народолюбцы не понимали, что сами себе вынесли смертный приговор.

Лихачев считает, что место России определяет не противостояние Запада и Востока, а противостояние Севера и Юга. Такой климатическо-географический взгляд на историю нашей страны, во всяком случае, более поэтичен, чем взгляд замешенного на мрачной мистике изоляционизма, взгляд исподлобья. Север и Юг – это не столько христианство с языческой первоосновой, насторожившееся перед исламом и исторически озабоченное украинской тягою к католичеству, сколько извечная борьба темпераментов, небезопасная, но естественная. Восток и Запад – это минувшее, отгораживающее себя от будущего, это борьба не стихий, но времен. Восток, отталкивающий Запад, – это попытка застыть в истории. Стало быть, тут нет перспективы.

В длинной очереди привлекали внимание две особи слабейшего пола. Девица такой лирической трепетности, что представить себе ее за обедом выглядело почти кощунством, и дама столь королевского облика, что было страшно ее спросить: вы последняя? Я – за вами?

Безошибочные приметы старости. Скрывается верхняя губа, точно медленно погружается в воду, точно всасывается болотом. И этот предательский мелкий шажок!

Люди – создания своеобразные. Чтоб заслужить их благосклонность, мало не делать их несчастными – нужно самому быть несчастным.

Несть числа комитетам, ассоциациям, фондам, советам, союзам, движениям, объединениям, организациям. Роятся бесчисленные институты – прогнозов, диагнозов и гипотез, макрополитики, стратегии, проблем переходного периода, без усилий я насчитал два десятка. Выяснилось, что демократия – это, прежде всего, писанина: бумаги, документы, инструкции, тысячи подзаконных актов. Ничуть не меньшая, если не более страстная, чем у повергнутой тирании, потребность в бюрократических формах. Откуда все же берутся средства на возведение этих твердынь при вечных жалобах на безденежье? Дайте ответ. Не дают ответа.

Помимо действительно выдающихся органов чувств – осязания, зрения, обоняния, слуха – Владимир Владимирович Набоков – пример великолепной дотошности. Он ничего не упускает. Осмысляет или поэтизирует едва ли не всякую частицу быта, попавшуюся ему на пути: пуговицу, карандаш, клопа. Расщепляет минуту на мгновения, пытаясь прожить любое из них. Называет каждое ощущение, самое смутное и расплывчатое. Под его пером все хаотическое ухитряется обрести свою форму. Непрерывная вербализация жизни, ее лирическая инвентаризация. Описывать – способ жить и дышать.

И какая энергия проникновения! «Смирным играм мы предпочитаем потные…» – слово «потные» в этом контексте вызывает у меня дрожь восторга.

Ученые тоже ведь экспонаты, ничуть не менее примечательные, чем те, которые они изучают. Вот вам еще одно чисто научное новооткрытое понятие – «непредумышленный геноцид». Самое жгучее слово века леденеет от первого же прикосновения академического эпитета.

В книге четырнадцатого столетия, написанной двумя инквизиторами, монахами Институторисом и Сарторисом, исследуется договор, заключенный Господом с Дьяволом. При определенных обстоятельствах он попустительствует Сатане. Размеры этого попустительства и устанавливаются в договоре. Понятно, что либерализм Бога вызван разумными соображениями, его неистовые ревнители – люди достаточно трезво мыслящие. Столь неестественное сочетание привычного «верую, ибо абсурдно» с верой, умеющей быть полезной, ясной, понятной и аргументированной, в сущности, лишний раз подчеркивает ее политическую наполненность. Только в политике абсурд органически совмещен с прагматизмом.

Устойчивость сталинского истеблишмента не нужно объяснять только страхом. Важнее понять и социальный и психологический феномен людей, находивших удовлетворение в ощущении себя частью режима. Чувствовать себя принадлежностью этой несокрушимой машины – тут было свое очарование. Ах, если бы не чрезмерность репрессий! Так они и не сумели понять, что эта чрезмерность была условием безотказного действия всей конструкции.

Японский премьер Кайфу – миниатюрный, хрупкий, с кукольным лицом фарфорового мальчика. На его фотографию смотришь, как на гравюру.

Поиски ритма им овладели точно мания, точно болезнь. Он искал его не только в строке, не только в расположении слов, он хотел его обнаружить в жизни, в клочках разговоров и восклицаний, в чередовании настроений, в страсти, даже в проявленьях стихий. Он словно хотел упорядочить хаос, который был в нем и вокруг него.

Стоит ли сетовать на судьбу? При всей своей неспособности к жизни я все еще дышу и пишу.

(С достоинством): «Мы – поддержанные люди, очень сдержанные люди».

В «Римской комедии» (сиречь в «Дионе») история была живописным плащом, драпирующим сегодняшний мир, но в «Декабристах» – наоборот, настоящее повернуто к прошлому.

Какая самостоятельная творческая сила в движении пишущей руки!

Чернышевский сидит в крепости, и в это же время, в марте 863-го, в «Современнике» печатается «Что делать?». Можно ли было вообразить что-нибудь сходное век спустя в России? (К вопросу о прогрессе.)

Телереклама. Юная дамочка смеется на фоне пирамиды. Голос диктора: «Пирамиды рушатся, государства уходят, но есть вечные ценности – Инкомбанк». Наконец-то с нами не шутят относительно вечных ценностей. (Позднейший комментарий: И эта пирамида обрушилась. Ушла последняя «вечная ценность».)

Время, когда каждая сволочь мелет о своем христианстве.

Белокурая депутатка с трибуны: «Наши матеря на нас смотрят!» Безграмотная белокурая бестия.

Об участнике августовского путча вице-президенте Янаеве написали, что в минуты ареста он был беспробудно, мертвецки пьян. Спал, и его пришлось растолкать. Журналист убежден, что эта деталь окончательно сокрушает образ, так сказать, добивает Янаева. А между тем в том репортаже она единственная способна вызвать некое смутное сочувствие. Самую острую антипатию Янаев внушал, когда был трезв. Самодовольный карьерист, выращенный в советском бульоне, в номенклатурном инкубаторе партии. Предложенный в вице-президенты, он на вопрос о своем здоровье, осклабившись, бросил: «Жена довольна», явно гордясь своими статями. Потом, собрав свои голоса, небрежно, из ложи, махнул рукой – был склонен к театральным эффектам.

Был он, как говорят, и пьяницей, но в тот раз, видимо, нахлестался отнюдь не из тяги своей к алкоголю. Он захотел заслониться хмелем, беспамятством, спасительным сном от приближающейся судьбы. Напился, поняв, что все пропало, напился от ужаса и отчаянья, от трезвого, ледяного сознания, что жизнь кончена, все позади.

Пять пьес способны создать театр. Больше для этого и не надо. Хотелось бы однажды поверить, из четырех своих десятков я выберу пять стоящих пьес. Сомнительно, однако возможно. Но Чехов пишет всего пять пьес, и вместе они создают нечто целостное, новую качественно величину, образуют, соединившись, театр. Общая мысль, общая страсть, единая тема, найденный звук. Наше дело – идти путем проб и ошибок, чтоб вычленить под конец нечто путное.

Ах, если б моему Алексею Константиновичу характер, хотя бы как у Дружинина, здоровье, хотя бы как у Григоровича – что за славная была бы судьба! Правда, тогда бы он был другим – не моим Алексеем Константиновичем!

Все были изрядно изумлены, некоторые даже шокированы тем, что в исторический август, когда пала Бастилия на Старой площади, Солженицын предпочел промолчать. Сбывается давняя мечта, достигнута цель его борьбы, а он не разомкнет своих уст. Непостижимо? Нет, все понятно. Человек этот не может петь в хоре, не может испытывать общий восторг, не может себе такое позволить, он должен один и в тишине произнести свое веское слово. Шекспир сказал о Кориолане: «…он любит свой народ, но спать в одной постели с ним не станет». Меж тем в откровенности этой манеры прорисовывалось и его простодушие. Странное дело, всегда мне казалось: простодушие – главное его качество. И убежденность в своем мессианстве, и уверенность в полководческом даре. Его «Бодался теленок с дубом», в сущности, апофеоз простодушия, в этом и обаяние книги. Образ теленка тут не случаен. Простодушно считал себя стратегом («… пора было отводить батальоны»). Господи! Какой он стратег? Он потому и победил, что не соразмерял своих сил. Стратеги выигрывают сражения, но ту войну одиночки с державой способен был выдержать и выиграть лишь человек прямого движения.

Старых людей то и дело спрашивают: ну как вы могли быть такими слепцами? Да очень просто, вам неизвестно, что яд коллективизма был сладок. Мы, мы! Мы вместе необоримы, все можем, лишь дайте нам «марш и лозунг»! На этой дряхлеющей земле мы самые сильные и молодые.

А ведь действительно были молоды, и было солнце, и красное лето, и ощущение: все впереди! – и все это органично вмещалось в общую радость нерасторжимости, в осуществившуюся мечту – думать и чувствовать одинаково. Никто не хотел быть отщепенцем.

Время не стояло на месте. В шестидесятые густо повеяло неуловимой либеральностью. В Академгородке, близ Новосибирска, было основано кафе под названием «Под интегралом». И это тоже кружило головы – сходятся молодые физики, беседуют о чем-то своем, не укладывающемся в утвержденный регламент. Этот вполне незначительный факт вдруг показался приметой нового, какой-то ласточкой свободомыслия. «Под интегралом» – в этом названии был европейский аромат, а главное – слово «интеллектуал» переставало быть ругательным словом. Нет ничего более жалкого и вместе с тем более трогательного, чем наивность несвободных людей.

Нет перекрасившегося ортодокса, нет инфантильного простака, который бы не заявлял сегодня, что «коммунизм – светское обличье христианства». Что это – зрячая спекуляция или врожденная слепота? Истинный христианин стремится усовершенствовать себя, а убежденный коммунист – окружающих. (Сам он, естественно, совершенен.) Если насилие – это и есть светское обличье смирения, то, разумеется, разницы нет.

Стиль мужской – почтительно грубоватый.

Французский актер Жерар Депардье с его лицом олигофрена. Оно странным образом одновременно и выдает примитивность натуры и создает его обаяние.

Превосходно объясняет Набоков, почему богатый словом и мыслью Чердынцев будет писать не стихи, а прозу – «Муза прелестна бедностью». В самом деле именно эта «бедность» и есть кратчайшее расстояние от сердца автора к сердцу читателя. Маршак прочел мне однажды Водсворта в своем переводе, всего строфу, и я это понял раз навсегда: «Не опечалит никого, Что Люси больше нет, Но Люси нет, и оттого Так изменился свет». Спустя долгие годы я прочитал у «непостижимого» Пастернака: «Но кто мы и откуда, Когда от всех тех лет Остались пересуды, А нас на свете нет». Или эти две тютчевские строки: «Час тоски невыразимой Все во мне и я во всем». Какая царски богатая бедность!

Всю суть пропаганды, и в особенности беззастенчивой пропаганды тоталитарных держав, Карел Чапек сумел вместить в одну фразу: «Противник предательски обстрелял наши самолеты, мирно бомбившие его города».

Жизнь подобна шахматной партии – драме упущенных возможностей. Точно так же мемуарист подобен гроссмейстеру, доказывающему в своих комментариях, что выигрыш был, все-таки был! Два-три верных хода, и чудо свершилось бы.

Не одно лишь соперничество, но и время разводило Каспарова и Карпова, и время когда-нибудь их примирит. Вспоминаю алехинские слова о Капабланке: «Такого гения больше мы уже не увидим». Объективность имеет свойство запаздывать.

Те, кто пишут «щекатурка» вместо «штукатурка», – подсознательные моралисты и цензоры. Лучше безграмотность, чем эротика, поскольку турецкая щека целомудреннее турецкой штуки.

Все мы – заложники своих образов, но от стольких лишь образы и остались.

– С чего начинается полет? – спросил Станиславский актера. Тот ответил:

– Птица расправляет крылья. Станиславский покачал головой:

– Сначала птица становится гордой.

Эти прекрасные слова имеют прямое отношение не только к актерскому мастерству (верное чувство – верное действие), но и к каждому из нас, неразумных: хочешь взлететь – поверь, что можешь.

Чуковский назвал голос Блока «матовым». Матовый голос, матовый лик и патовая ситуация – весна двадцать первого года.

«Марксизм не выносит пейзажа, – писал Федотов, – как ночные привидения – пения петухов». Вспомним, за сколько лет до него Леонтьев понял первостепенную важность, пожалуй, даже и первородство эстетического начала. Безобразное не может быть плодотворно.

«На всех московских есть особый отпечаток». На советских – тем более. Опознавательный знак людей, сложившихся при Иосифе Сталине, – инфантилизм и ограниченность. Драматург Александр Александрович Крон (впоследствии он стал писать прозу) был человеком очаровательным – воспитанным, глубоко порядочным, безукоризненно обязательным и обладавшим живым умом. И все-таки не могу забыть, как он сказал мне: «Навеки горжусь, что я в своей «Глубокой разведке» написал реплику: «победителей судят», – через несколько лет эти слова произнес в своей исторической речи Сталин». Точно так же уже двадцать лет спустя он говорил мне, как он горд, что поднял в романе «тему Ленина».

Во время «борьбы с космополитами» он горевал, что бьют слишком размашисто. «Исключаем, в сущности, простофиль, а вот авантюристку С-ову два года не можем из партии выгнать». Переживал, что люди, подобные этой нечистоплотной бабе, могут бросить тень на белые ризы, повредить репутации его партии. Не сознавал, что эта гиена как раз и состоит в своей партии, что в этой партии ей и место.

Писателям стоит не забывать, что Набокову пришлось написать «Лолиту», чтобы издатели и читатели обратили милостивое внимание на все его остальные книги.

Идеология возникает, когда идея исчерпывает себя, ограничивает, сжимает, сдается. Поэтому я и написал в «Злобе дня»: «Идеология – это капитуляция идеи».

Ну вот наконец-то власти постигли, что слово тогда-то им не опасно, когда оно – не запретное слово.

Сегодняшние идеологи вчерашних истин свое политическое благополучие связывают с людскими бедами. «Станет им невтерпеж, и придет наше времечко». Главное свойство народных радетелей – это цинизм без берегов.

Горький вздох человечества: contra spem spero. Тем и живем – без надежды надеемся.

«Я люблю тебя» больше, чем «я очень люблю тебя». Сила не в увеличении, а в сгущении. Это же относится к творчеству.

Творческое время неравновелико. Бывает счастливая минута особой насыщенности и плотности.

Неволе – терпение, свободе – терпимость.

Правда, которая выше нас, – сакральна. Которая вне нас – объективна. Которая в нас – непобедима.

Писательский поселок у Булгакова – Перелыгино. Гибрид Переделкина и Прощалыгина.

Поздняя осень 1991 г. В вестибюле Центрального Дома литераторов у телефонов-автоматов под их эффектными колпаками – два незнакомых служителя муз. Первый – маленький, коренастый, с красным обветренным лицом, хриплым, точно простуженным голосом вколачивает в трубку слова:

– Серега, ты? Это я, Николай. Скажи ему – пусть подает. Не будет осечки – в приемной все схвачено. Не печатался – так еще напечатается. Мы его на вырост берем.

И повторяет со вкусом:

– На вырост!

Рядом с ним с невидимой собеседницей объясняется пожилой господин. Пухлощек, благообразен, опрятен. Душевный замшевый баритон.

– Так вот, милая Ирина Сергеевна. Я сдал статью свою Вере Петровне, она сказала, что вам вручит. Называется «Мое покаяние». Нет, приблизительно пол-листа…

Дожили до веселых времен обнародованных тайн и сорванных покровов. Опубликовано письмо Фурманова Чапаеву – комиссар клеймит командира за «низость», «трусость» и подлые приставания к жене комиссара пулеметчице Анке (называет он ее уважительно Анной Никитичной). Кстати, ее я успел увидеть – была очень толста, очень невежественна, косноязычна, но добродушна.

Когда знаменитый певец Паваротти был еще мальчиком Лучано, он увидел, как один полемист в политическом споре убил оппонента. «Никакой политики никогда!» – сказал себе Лучано в тот день.

Люди дела пренебрегают патетической декламацией. Первые слова Талейрана, когда он узнал, что его назначили министром внешних сношений, бесспорно, весьма разочаровали любителей исторических фраз. Они бы хотели, чтоб он воскликнул: «Франция, ты обретаешь мир!» или: «Франция! Я вплету в твой герб оливковую ветвь!» Черта с два! В неописуемом возбуждении, почти в лихорадке он повторял: «Теперь надо сделать состояние… Огромное состояние… Гигантское состояние…» Ясная, четкая программа, причем без единого лживого слова.

«Нам ли стоять на месте? В своих дерзаниях всегда мы правы». Эти строки из «Марша энтузиастов», равно как и десятки других, таких же задорных и молодцеватых, несокрушимо оптимистических, написал сокрушенный болезнью Д’Актиль (каков псевдоним!), несчастный семит, один из блистательных остроумцев, доставшихся победившему обществу от серебряного века России. Был он мудр и грустен, был мастером рифмы, хлесткой, блестящей миниатюры. Устало мыкался по редакциям, гадал – арестуют или пронесет? Склонялся к тому, что арестуют. Кому он нужен был на свободе с его печальным всевидящим взглядом, с его меланхолическим юмором? Выручил его Дунаевский. Вот он и стал текстовиком: «Труд наш есть дело чести. Он дело доблести и дело славы. К столу ли мы склоняемся, В скалу ли мы врубаемся, Мечта прекрасная, еще неясная, Уже ведет нас за собой».

Подкупающая откровенность Дмитрия Галковского в «Независимой газете» – прямо взывает к «шестидесятникам»: да умрите вы уже, наконец! Будьте, в самом деле, людьми. Высоцкий умер в сорок два года. Вот это благородный поступок.

Когда-то Чехов через Тригорина мягко обратился к коллегам: «Зачем толкаться? Всем места хватит». Никто, однако, его не услышал. Места никогда не хватает. Старые люди воспринимаются всегда как балласт на корабле. Лишь настоящие мореходы знают по опыту, что кораблю необходима «балластная сила».

Интерлюдия

«Когда погребают эпоху, надгробный псалом не звучит…» Все отдаются во мне скорбным звоном эти ахматовские стихи.

К празднику семидесятилетия Театр Вахтангова решил возродить свой символ, вахтанговскую «Чайку», свою покровительницу «Турандот». Это само по себе понятно, но был еще и тонкий намек – виделась некая новая связь между обоими спектаклями – тем, давним, и нынешним, юбилейным. И правда, так ли уж мало общего? Вновь за стенами уютного зала со свистом, надсадно дышит Москва, гудит Арбат, притворяющийся Монмартром, вновь нищенство, сквозняк по стране, и горяча еще, не застыла, только что пролитая кровь.

И как же всем тем, кто сюда явился, не отозваться на первый же звук волшебной мелодии Сизова и не войти с превеликой охотой в изящный незатейливый вымысел, легкий, как кружевная накидка? Туда, где Калаф, рискуя всем, разгадывает загадки любимой?

Но эта напрашивающаяся параллель между обеими премьерами была не менее иллюзорной, чем миф о фаустовском преображеньи.

Прежде всего, иным был зал. Тот, семь десятилетий назад, в еще не перестроенном здании, заполнен был другими людьми. Они уцелели после двух войн, уже привыкли к пляске над бездной, привыкли и к своей нищете, несли ее на своих плечах, словно дырявый плащ поэта, с веселой гордостью, с неким вызовом. Бедность была свободой и равенством и, кроме этого, знаком надбытности. Люди эти в своем большинстве были молоды, жарки, хотели любить, хотели творить и добиваться. Воздух был напоен надеждой, а победившая революция – романтическим очарованием. Все начиналось, и все приблизилось – «иная жизнь и берег дальний».

Теперь, в ноябре 91-го, то был иной, непохожий зал. Что называется, «вся Москва» – то есть, наоборот, процеженный, устойчивый конгломерат людей, которые по нигде не записанному, но существующему распорядку, обычно представляют столицу в такие торжественные даты – вся функционерская рать, пресса – редакторы и журналисты, театрально-литературная публика, сходящаяся на трубный зов. В ложе сидел президент с семьей, как бы подчеркивая своим присутствием, что вахтанговский юбилей есть событие государственное, во всяком случае, официальное.

Четыре часа шло представление. Не мудрено – оба антракта заняли каждый по сорок минут. Но эти антракты и были тем зрелищем, тем пышным и подлинно важным действом, для которого сошлись эти люди – старая фьяба старого Гоцци вряд ли действительно их волновала.

Но пышность и важность были обманчивы, и это понимал каждый гость. Элита, собравшаяся в тот вечер, была сформирована канувшим временем и утратила свою элитарность. В министрах не осталось загадочности, в литераторах и журналистах – значительности, в артистах не было ни отстраненности, ни дерзкого обаянья богемы – семьдесят лет из них лепили исправных государственных служащих, и даже тот, кто сначала с усмешкой примеривал на себя этот образ, вошел в «предлагаемые обстоятельства» – в конце концов, маска и сущность срослись.

Чем дольше, тем ясней становилось, что между обоими спектаклями – старым и новым – был еще третий: спектакль прожитой нами жизни, и то ли она вместила эпоху, то ли эпоха вместила ее – обе они шли к завершению. И ощущение уцененности той и другой – их вершин и триумфов, призрачных побед и карьер – исподволь овладевало залом.

После того как артисты раскланялись, три четверти зрителей разошлись, оставшихся пригласили в фойе – послушать приветственные речи и выпить по фужеру шампанского. Ульянов – заботливый Вальсингам этого пира – дал первое слово сидевшему рядом с ним президенту.

В короткой здравице Горбачева была неожиданная тема, растрогавшая многих людей. Он выступил от шестидесятников, он выразил твердую убежденность, что порох в них есть, что они не иссякли.

Впервые руководящий деятель пометил и себя этим словом, смутным, неясным, неопределенным, означавшим не то генерацию, не то разношерстную среду, возникшую в оттепельном дурмане, словом, которое побывало надеждой, протестом и одной из иллюзий.

Глядя на него, я все думал, часто ли мысленно он воскрешает ту вдохновенную весну, отделенную чуть не семью годами? «Дней Михаиловых прекрасное начало» – рискую на миг заменить имя в незабываемой строке – сколько их было в русской истории, ошеломительных начал, рождавших восторг и благодарность. И никогда ни горький опыт, ни чтение Карамзина и Ключевского, ни изучение «Краткого курса» еще никого не остерегли. Вновь трепетали, вновь возносили, вновь низвергали недавних любимцев, точно они могли изменить нашу несчастную породу – темную, косную и слепую.

«О, если б тогда он был радикален!» Да кто ж бы позволил? Не только соратники – весь беспощадный левиафан, который зовут то страной, то народом, стерпевший паранойю тирана, тут встал бы в нерассуждающей ненависти, оберегая свой образ жизни. Истина, сколь это ни печально, в том, что решительны мы от отчаянья, но никогда – от оценки реальности и уж тем более – от предвиденья. Мы соглашаемся на прыжок, только когда перед нами – пропасть.

Он улыбался, но эта улыбка, вдруг приручившая иноземцев, сегодня уже не могла укрыть точившего его напряжения. Наутро ему предстояла попытка спасти хотя бы конфедерацию, которая столько лет нависала угрозой, жупелом, эшафотом и оказалась последней возможностью. Не столь это редкий поворот в почти мистическом ходе истории – то, что виделось поражением, оборачивается единственным шансом.

Он изредка смотрел на жену и, может быть, мне это только чудилось, но взгляд его был тревожно-грустен. Она казалась смертельно уставшей – так можно устать от вечной обязанности быть сдержанной, терпеливой, приветливой, от этой проклятой необходимости хранить подчеркнутое спокойствие, от всей ритуальной, расписанной жизни – однажды человек устает.

Меж тем друг друга сменяли ораторы, сквозь гул разговоров и звон посуды невнятно доносились слова, произнесенные многократно. Вечер стремительно угасал. Люди вокруг еще пытались насильственно в себе поддержать шипучее легкое возбуждение, но это худо им удавалось, оно уже выдохлось, как шампанское, перебродившее в их фужерах, и начисто утратило вкус. Зато отчетливей и ощутимей клубилась неясная тревога, будто на стенах, как встарь, проступали неумолимые письмена: взвешено, сочтено, измерено.

Но был еще объявлен капустник. В духе театральной традиции – сочная яркая точка празднества. Очень возможно, что он удался, мне не пришлось его увидеть, я уже шел по темным улицам бессонного, замершего города, готового к любому удару – в лоб или в спину, из-за угла…

О, разумеется, семьдесят лет плохо располагают к веселью, особенно если день юбилея вдруг совпадает с днем панихиды, с финишем, с погребеньем эпохи, с жалким концом сумасшедшего дома. О, разумеется, волей судьбы старость несчастного поколения осталась без последней защиты – без уважения тех, кто сменяет, они безжалостно осмеют эти декоративные мощи. Но где же та молодость, младость, юность, которая настолько мудрей, настолько трезвей нашей поздней зрелости? В Кремлевском Дворце, где Московская биржа справляет первую годовщину, где тысячи новых завоевателей празднуют за обильным столом укоренение нового идола и где «надгробный псалом не звучит»? В тех подворотнях, в тех подпольях, в тех «темных пропастях земли», где копится нацистская ярость? На каждодневных гремучих сборищах? В газетах, отстаивающих тираж апологией причинного места?

– Утешься, – так шептал я себе, – все это лучше, чем непонятная, необъяснимая ностальгия по времени твоего начала, по дням произвола и беспредела с их липким, с их удушливым страхом, с их лицемерием и бесстыдством, и ложью, ложью на каждом шагу. Пройдет еще несколько черных лет, и с новым веком, новым тысячелетием Россия войдет в свою колею. Пену сдует, и все обретет устойчивый бытовой уклад. И станут в ней жить по железным правилам цивилизованного мира – сытно, одиноко, разумно, без эгалитаристских иллюзий. Научатся уважать коммерсантов, научатся помнить, что время – деньги, писатели будут служить в конторах, а шлюхи создадут профсоюз. Там, где романтика, там и кровь, и пусть торжествует здравый смысл, который всегда сопровождался презрительным словцом «обывательский». Это презренье нам дорого стоило и многими судьбами обошлось. На все это в прошлом, и та пора, в которой ты жил и был молодым, ушла безвозвратно, и слава богу.

«…А после она выплывает, Как труп на весенней реке. Но матери сын не узнает, И внук отвернется в тоске». Утешься. Возделывай сад, как Кандид, хлебай чаек по совету Розанова. А наш спектакль? Ну что ж… он сыгран. Калаф не смог разгадать загадок.

В «Известиях» Бовин в своей статье пишет о сходности исторических миссий Петра Первого и Горбачева. Оба вздернули на дыбы Россию, но Петру удалось удержать поводья. Тут все же следовало бы добавить, что император без сна и отдыха рубил головы, и не только стрелецкие. Мог он и неугодного сына отправить без лишних слов на тот свет, как пелось в нашем партийном гимне, «своею собственной рукой». Был человек без предрассудков. Такие удерживают поводья.

Великий и вечно живой язык то и дело творит слова, вызывающие рвотный импульс. Этот «балдеж», эта «тусовка»… сразу же вспоминаешь Бунина: «Боже, зачем ты оставил Россию?»

Первый школьник: Шнурки в стакане?

Второй (с тяжелым вздохом): А где ж? (Это значит, что родители – дома.)

Н. (с возмущением): Сделали из него национального Шамиля.

«Друзья и годы» пользовались успехом (и пьеса, и фильм, снятый по пьесе), но расположенные ко мне люди считали Платова сочиненной фигурой. Я очень их хорошо понимал, но дело обстояло сложнее. Он был и впрямь сочиненной фигурой, но сочинило его наше общество, наше время, предвоенный мираж. Подобных Платовых с их простодушием, с их сокрушительной слепотой знал я немало – на нашу беду были они вполне бескорыстны, отличались завидною убежденностью и сделали все, чтоб укрепить и сцементировать систему. Те из них, кто ушел в мир иной еще до общего пробуждения, поистине счастливые люди. Те же, кто дожил до наших дней, – потенциальные самоубийцы. Я чувствовал этого простака. Не зря появилась скромная реплика, он говорит о своей жене: «Собрались как-то компанией – пела весь вечер… отлично время провели». Этот его счастливый вздох был для меня камертоном роли. «Отлично время провели…» Господи, что за собачья жизнь! Это застолье среди сослуживцев, доброе настроенье жены, ее оживленность и ее пение – всего этого ему хватило, чтоб вспоминать как о светлом празднике, поныне делающем счастливым. Когда человеку нужно так мало, взять от него так много – несложно.

Разных людей объединяет пафос деструкции и агрессии, а не создание морального климата. Тот из нас, кто способен жить наедине с самим собою, и тот, кто зависит от толпы (скажем легче, – зависим от общения), – это полярные натуры, их трудно представить в одном ряду, может быть, только под огнем. Вот почему настолько условна объединительная сила религии. С какой неохотой, с какой опаской принимают церковные иерархи экуменическую идею и с каким фанатическим рвением вдохновляют религиозные споры, даже религиозные войны.

Время компьютеризации чувств.

Возражение оппортуниста – такое нежное и осторожное, что больше смахивает на присягу, на объяснение в любви.

У Солженицына в его «Бодавшемся с дубом теленке» – свой явственно различимый звук. Он словно каждый миг огрызается. (А сами-то? А вы-то? А меня – можно?) Интонация, которая вдруг становится едва ли не главным элементом поэтики.

Президенты республик, советов, фондов, президенты ассоциаций – скоро в этой воспрявшей России президентов будет больше, чем граждан.

Очень редкое слово «окраить» ничем не хуже привычного «ограничить». Во всяком случае, звучит свежее.

Как драматически сложились мои отношения с режиссерами, которых я искренне любил! Лобанов поставил одну мою пьесу, потерял из-за нее театр и умер. Товстоногов тоже поставил одну – она была ему запрещена, меж тем это был его лучший спектакль. Смерть Рубена Симонова я сильно приблизил. Смерть Завадского – тоже, он изнемог, сражаясь за «Царскую охоту». Эфрос и Ефремов меня ставили дважды, первому обе работы закрыли, второй их выпустил с адскими муками – и тот и другой в глубине души не любили того, что я пишу. Только с двумя мне посчастливилось – оба живы и на меня не в обиде: Борис Львов-Анохин и Владимир Андреев.

Вечный спор между западниками и славянофилами был выигран в 1917-м западниками? Ошибаетесь, господа. Западники победили весной (февральско-мартовская революция), тогда и Ленин казался швейцарцем, но в ноябре того же года вновь взяли верх все те же адепты «особого пути России», сторонники общинных начал.

Кони писал о дисциплинированности ретроградов и разобщенности либералов. Но это ведь так легко объяснимо! Первые в большинстве безлики, собственная особость отсутствует, поэтому сбиваются в стаю и существуют по ее правилам. Вторые более индивидуальны, от этого каждый сам по себе. Зато от страстей своих крайне зависимы. Ничуть не меньше, чем ретрограды зависят от устава казармы.

Читатель бесстрастный, читатель пристрастный и читатель подобострастный. (Последний и создает репутацию.)

Любимое слово подонков – нравственность.

Осанист, народен, достойно глуп. Из тех, кто дает не отпор, а отлуп.

«Это чудесный дурак», – пишет Чуковский об Алексее Николаевиче Толстом. Не в первый раз я сталкиваюсь с такой характеристикой автора «Петра Первого». Талант и ум часто живут сепаратно. Их соединение – предвестие гениальности. Впрочем, Толстой так любил эту жизнь – чтобы сберечь ее, мог поактерствовать.

То была странная империя. Колонией была вся страна, а метрополией – Старая площадь.

В мае 1968-го славный Вахтанговский театр и примкнувший к нему автор сих строк пересекли государственную границу Союза Советских Социалистических Республик.

Начало, как видите, весьма торжественное. Дело в том, что художественный организм (сиречь вахтанговский коллектив) собрался в гастрольную поездку – показать свое признанное искусство в Австрии, Швейцарии, Франции.

Автор сих строк принимал участие в поездке в качестве автора пьесы. Гастрольная афиша театра, наряду с «Турандот» и «Живым трупом», включала «Варшавскую мелодию».

И вот, вахтанговцы, приручив венских зрителей, перебрались на землю Гельвеции, где уже более полувека никто не видел русских артистов, и пожали заслуженные лавры. Сперва – в Женеве, потом – в Лозанне и, наконец, под занавес – в Цюрихе.

Отсюда наш путь лежал в Париж – там в знаменитом «Одеоне» штурм Европы должен был завершиться.

Но мирным московским гистрионам было суждено очутиться на бурном перекрестке истории.

С конца мая город Париж лихорадило – сначала студенческая молодежь вознамерилась изменить лицо общества. Охваченное патетическим чувством неприятия сытого благоденствия, а также вольнолюбивым порывом (неясным, но достаточно страстным), возглавляемое рыжеволосым юношей по имени Даниэль Кон-Бендит, приехавшим из туманной Германии, младое поколение вышло на улицы. Вскоре к молодым протестантам примкнул боевой рабочий класс. 30 мая, за день до выезда в город Марата и Делеклюза, потрясенные актеры узнали, что театр «Одеон» оккупирован и превращен в штаб инсургентов. В последний день мая Москва предложила немедленно вернуться в отечество. Не слишком отчетливо проявляя классовую солидарность, театр, в траурном состоянии духа, отправился на родимый Арбат.

Впрочем, не одни лишь артисты реагировали подобным образом на революционный захват «Одеона». Примерно месяц спустя на спектакле я встретился с высокопоставленной дамой.

– Ну что же? – усмехнулась она. – До Парижа-то так вы и не доехали?

– Массы вышли на улицу, – сказал я лояльно.

Неожиданно она закручинилась, потом с чувством произнесла:

– Вот посмотришь на такие бесчинства и поймешь лишний раз, какой у нас с вами дисциплинированный народ.

Из этой фразы я уяснил, по крайней мере, два обстоятельства.

Первое. Все симпатии власти были никак не на стороне новых гаврошей. И второе – с женщиной иметь дело опасно. Вожди при ней пооткровенничали, а она распустила свой язычок.

Однако это еще не финал. Финал оказался весьма занятным.

В 89-м году, после премьеры, сидел я в гостях у руководителя Национального центра искусств «Люсернер» Кристиана Ле Гийоше и рассказывал ему, между прочим, о несостоявшейся гастроли.

– Но черт возьми! – сказал Кристиан. – Ведь это же я тогда вошел со студентами в «Одеон»!

– Ах, вот что? – Я ему поклонился. – Примите сердечную благодарность.

– Искуплю этот грех, – посулил Кристиан.

И действительно, год спустя, в 1990-м, в «Люсернере» Сильви Нордем и Венсан Солиньяк сыграли «Варшавскую мелодию». Спектакль, поставленный Танасом, имел нерядовой успех, удержался и в следующем сезоне.

– Я дважды был вашим должником, – галантно сказал Ле Гийоше. – Теперь вернул Парижу «Варшавскую мелодию», а вам – похищенный в то лето Париж.

Профессор Камшатов из моей «Коронации» мог бы, вернувшись с юбилейных торжеств, написать и о себе и о Каплине, герое моей же «Старой рукописи». Это была бы славная повесть. Жаль, что руки до нее не доходят.

Идея жизни или жизнь идеи? Если первая все-таки победит, не все потеряно, если вторая – оставь надежду, готовься к худшему.

Слонимский в своем мемуаре о Шварце глубокомысленно замечает: «Юмор очень помогает в работе». Сделать подобное открытие и столь деловито им поделиться можно только при полном отсутствии юмора.

Можно рассматривать тщеславие как недобежавшее честолюбие. Тщеславие поражает тех, кому честолюбие не по плечу. В старости оно так же комично, как запоздавшая детская хворь. Унизительно после шестидесяти болеть коклюшем или свинкой.

Стоит ли ворошить легенды? Так хорошо нам было читать о трогательном веселом товариществе, связывавшем Шварца с Олейниковым. И вот узнали: шумная дружба кончилась молчаливой враждой.

Поистине с беспримерным мужеством встречаем мы чужую беду. Даже и вечную разлуку. Вычеркиваем из телефонной книжки номер, который уже не понадобится и продолжаем свою круговерть.

Сэлинджер ушел в лес не от мира, а от себя, я в этом уверен. Не от несовершенства среды, а от зависимости от нее.

Бедный Пушкин! Если бы он предвидел, что вступит в личные отношения решительно со всею Россией! И каково ему было б узнать, что его семейная жизнь обсуждается с такою дотошностью. Вот и я, рассудительный господин, ловлю себя на печальной слабости – мне трудно возжечь в себе доброе чувство к прекрасной Натали Гончаровой. Все понимаю – тяжелое детство, беспутная, полубезумная мать, недееспособный отец, замуж вышла в осьмнадцать лет, чтобы сбежать из родного дома, спастись от этой постылой семьи, была Пушкину послушной женой, родила ему четырех детей. И сердце ее тоже не камень, не все же стихи великого мужа и вечные заботы по дому – встретила человека эффектного, свежего, с легким живым умом, баловня дам, популярного в свете, он ее тронул своим поклонением – в чем же и как ее можно винить, тем более, что, скорее всего, заставила себя устоять и сохранила верность супругу?! Все понимаю, а вот поди ж ты: испытываю к ней нечто темное.

Возможно тот, кто верует – глубже, но тот, кто не верует – отважней. Не ищет защиты, не ждет утешения.

Эротического эффекта достигает намек, а не откровенность, не нагота, а мгновенная встреча с кусочком приоткрывшейся плоти. Все прочее – дело воображения. Оно настолько чувственней зрения! То же самое и в словесности – не доводите ваш текст до упора. Оставьте читателю возможность немного и самому поработать. Этим и хорош эвфемизм – не называет, а только подсказывает. Меньше натиска, но больше изящества. Стало быть, и больше воздействия.

В беседе он был невыносим – не мог ни единой темы закончить, почти сразу переходил на другую, тут же забыв, о чем говорил. Казалось, он болен странной болезнью – либо недержанием слова, либо эпилепсией мысли.

Как она умела смотреть. Каждый взгляд как на острие ножа.

Был Иван Барков в восемнадцатом, был Веничка Ерофеев – в двадцатом. Время от времени появляются такие необходимые люди. Все чувствуют, что объелись веком – его средою, шкалою ценностей, его уставом и языком, его условиями поведения и его правилами игры. Вся эта протухшая система как бы изживает себя в этом отказе от этикеток, от быта, от общепринятых норм. Выдержав силовое давление, она разваливается от пародии.

Музыка теперь называется тяжелым металлом. Мои поздравления. О, эволюция – это ты.

Эстрадные черты лица.

Сильный ум – это ясный ум.

Современный финал мольеровского «Мизантропа»: «А мы употребим всю силу убеждений, чтоб отказался он от всяких убеждений».

Энергичный аудиовизуальный мужчина. Смышленая аудиовизуальная дама. Был век джаза, ныне век телевидения. Так век один другой сменяет, дав прежнему недолгий срок.

Можно сказать, что квиетизм – это пиетизм, уставший от чувств, а если быть точным до конца, он, в сущности, тот же фатализм, но постаревший и помудревший, освободившийся от подавленной страсти. Что ни говори, в фатализме ощущается скрытая энергия, без которой не может быть вызова, тем более вызова судьбе.

Искусство синкретично, как жизнь. Стоит лишь подчеркнуть или вычленить руководящие элементы, будь это жанровые признаки, стилевые особенности, содержательный базис, и сразу же безвозвратно уходит его естественное дыхание. (Отбор происходит не из элементов, но внутри каждого из них.)

Самое легкое и самое глупое – пренебрежение к ремеслу. И в творчестве есть свои ruses de guerre – необходимые военные хитрости.

В каждом веке – своя терминология для каждого дня, свои словечки. В двадцатом – трахаться, в девятнадцатом – тараканиться. Оба значат одно и то же. Чувствуется, что в прошлом столетии понятие грехопадения еще не изжито, глагол уклончив. Новейший от него отличается неизмеримо большей потенцией. Не мелко шкодливый, а почти патетический, сокрушающий все на своем пути. Но и этот достойный термин помрет, исчерпав свою половую энергию. Чехов, великий лексикатор, знал, что жизнь жаргона – недолгая жизнь, тесно привязанная ко времени, практически лишенная шансов продолжиться в следующих поколениях. Поэтому прибегал к нему редко.

Есть, впрочем, обратные примеры. Наш мирный сегодняшний велосипед в прошлом веке звучал куда динамичнее. Его называли «костотряс».

Все же – в детективном аспекте – в моей «Злобе дня» есть кое-что новое: и убитый и убийца, тот и другой, – жертвы эгалитаристской идеи.

Если что и вызовет социальный взрыв, то это телереклама банков. Когда она, вытесняя сюжет, нагло вторгается на экран, я и сам чувствую гнев санкюлота.

Женщина притягательная и загадочная – как радиодиктор.

Из католического катехизиса: «Каким я родился – это подарок Бога мне, каким умру – мой подарок Богу». Славно мы его отдарили!

Сколь емкое определение прочел я у Михника: «Национализм – последняя стадия коммунизма». Поскольку предшествующие стадии были террор и криминал, ясно, что национализмом коммунизм рассчитывает облагородиться. Расчет, достойный его убожества.

Большинство неправо почти всегда. Меньшинство иногда бывает право. Прозрение – высшая правота – бывает доступно лишь одиночке. Что же до основной посылки, уместно вспомнить: еще Тит Ливий заметил, что большая часть берет верх над лучшей.

Когда я определял этапы эволюции революционной словесности – прокламацию, донос, резолюцию – я упустил финальный: анкету.

И где же, оказывается, святое семейство нашло убежище? В вертепе. (Правда, вертеп тогда был пещерой.)

Историческая мечта соотечественников – умереть в своей собственной постели – с каждым днем все прекрасней и недостижимей. Либо смерть в карантине от СПИДа, либо – на улице от бандита, либо – под колесами транспорта, либо – от стихийного бедствия, либо – до слез родная и близкая – в тюрьме или в лагере. Есть варианты? Да, конечно – еще бездомность и голод.

Бессмысленно грозящий ужалить, зажившийся, как комар в октябре.

«На миру и смерть красна» – что, если это изречение и подсказало однажды художнику возможность создания трагикомедии?

Время частенько переиначивает и переосмысливает слова. Всегда – в ироническом ключе. Впрочем, тут нет ничего удивительного. Ирония – это служба разведки новой победоносной эпохи. Она обнаруживает в старой твердыне ее уязвимое местечко и тут же шлет сигнал авангарду, уже изготовившемуся к атаке.

Когда явные романы заканчиваются, начинается тайный роман со смертью.

А патриот все заливал, как на своем заливном лужке ел он свои наливные яблочки. На досуге допытывался с подозрением: «Вам захотелось Грунь и Фень, красавиц наших деревень?»

Непомерное тщеславие: хочу быть респондентом!

Всхлип, полный горечи и грусти: стать бы каким-нибудь перепончатокрылым, улететь куда-нибудь к чертовой бабушке!

Безумный Гельдерлин, мрачный Шопенгауэр, убежденный в своем мессианстве Вагнер – все вместе они создали Ницше.

Всю молодость Розанова вдохновляло и в какой-то мере обязывало, что он имел общую с Достоевским женщину.

Гении никогда не бывают рабами пристрастий, самых заветных. Такой «национальный человек», как Вагнер, высказал убеждение, что «патриотическая иллюзия гарантирует существование государства, но ее недостаточно для гарантии высшей культуры. Она разделяет человечество, покровительствует жестокости, ненависти и узости мысли».

Ницше больше всего, как все люди духа, боялся стать «стадным человеком». Страх был на уровне инстинкта. Мой Бог, как роднит его и Леонтьева их антиэгалитаристский эстетизм.

Принципиальное различие между политикой и жизнью в том, что политика – искусство возможного, а жизнь – искусство невозможного.

Лицо его было столь вдохновенным, что не оставляло сомнений: оно принадлежит идиоту.

Sub specie ревнителя порядка: «Каждый должен занимать свое место!» Сколь ни странно, тут есть своя правда: выйдя из бойлерной, наш протестант утратил всю свою притягательность. Тесные рамки паракультуры оказались для него шире вольницы.

Характер – это еще не тип, но тип – прежде всего – характер. Стремление Леонида Андреева (и многих честолюбивых писателей) создать тип, минуя характер, было его роковой ошибкой.

Его орловская, провинциальная любовь к космизму помогла ему в молодости завоевать обе столицы, но она же его и подвела – он надорвался и обессилел. Даже его редкий талант не вынес тяжести этой претензии.

Когда я размышляю о нем, всякий раз сжимается мое сердце. В детстве отец мне рассказал, что своим именем я обязан Андрееву. И вот – всю жизнь я ощущаю какую-то несомненную связь с этим выпавшим из среды человеком, с его неприкаянной душой – связь непонятную и болезненную.

Август Бебель назвал антисемитизм «социализмом дураков». Да, безусловно, но сколько мерзавцев манипулируют дураками.

Женское честолюбие почище мужского. Одна журналистка едет в Чечню, где ее за малым не изнасиловали. Этот благополучный исход ее, по-видимому, не устроил, во всяком случае, разочаровал. Она отправляется в Карабах, где, наконец, ее изнасиловали (если этот глагол здесь уместен). О чем она с торжеством сообщила в корреспонденции из «горячей точки». И впрямь ей было там горячо.

«Медленно мелят господни мельницы». Возможно, но только не мою жизнь.

Исламистская экстрема объясняет успехи террористов «презрением к смерти»: «мы радостно ждем встречи с аллахом». Скорее тут презрение к жизни, которую утратить не страшно – оно и лежит в первооснове любой героической модели – потому-то она бесчеловечна и способна перерасти в преступление. Есть древняя болгарская заповедь: «Живые закрывают очи мертвым, мертвые открывают очи живым». С каждым годом все меньше веришь этой оптимистической мудрости – если поверить, что наши предки и проявили о нас заботу, то что же мы, наконец, узрели раскрытыми очами слепцов? Единственное, что мы сохранили, – это традицию утешительства. Да и оно весьма относительно: «Все великое, земное, Разлетается, как дым. Нынче жребий выпал Трое, Завтра выпадет другим».

Не аплодируйте – аплодисменты мешают думать.

Худшее, что есть в этом мире, – толпа.

Суть Торы в принципе неотличима от евангельского установления. «Относись к другим, как к себе самому», – мягко внушает раби Хилель.

В ранней юности я узнал о наблюдении Пифагора: «В жизни, как в зрелище, дурные люди занимают наилучшие места». Оно тогда же запало мне в душу. И с той поры, посещая театр, всегда с подозрением и опаской слежу за публикой первых рядов.

Никогда не спешил осуждать конформизм. И когда в «Карнавале» устами Клецкина советовал главному герою пьесы: «А в самом деле, ступай в конформисты, люди знающие говорят, что это необыкновенно приятно», – я говорил это с полной искренностью. Недаром всегда восхищался Швейком. Тот знал, что бороться с тупостью власти можно тотальной и всеобессмысливающей готовностью подчиниться абсурду. Главное же, с младых ногтей испытывал глухую враждебность к призывам отдать свою жалкую жизнь во имя счастья завтрашних масс. Никто не спрашивает человека о его согласии родиться на свет, родив же, швыряют его в котел, где трудно не захлебнуться кровью, не потерять себя от страданий и неизбежных унижений. И если бедняга вовсю барахтается в этом содоме, чтоб как-нибудь выжить, его же обливают презрением. Кажинный день громовые витии его приглашают вступить в борьбу и, как следствие, угодить в загон, в какой-нибудь душный барак с парашей, в этап и в зону, в режимный ад. И все это, чтоб на костях идиота возникло какое-то новое свинство. Но вот что забавно – все понимая, я продолжал усердно писать свои комедии и свои драмы, и каждая из них для державы оказывалась не в цвет и не в масть, и каждая мне выходила боком – ударят кувалдой, придушат запретом. Так и не вырос до квиетизма, который, в сущности, так отвечал моему абсентеистскому пафосу, который в минуты счастливой трезвости продиктовал мне «Алексея», а вслед за ним «Пропавший сюжет». Моменты истины были недолгими. Проклятая южная пассионарность все продолжала увечить жизнь.

Высокомерие может внушить парадокс, но с истиной у него отношения сложные. Сальвадор Дали заметил, что «художник не тот, кто вдохновляется, но тот, кто вдохновляет». Скорее всего, я не художник. Не знаю, вдохновил ли кого-либо, но то, что меня могла вдохновить самая скромная деталь пейзажа, донесшийся обрывок мелодии, случайное слово, – это я знаю. И насколько же мне было важней это доставшееся мне вдруг, как неожиданный подарок, состояние собственной вдохновленности, чем влиятельность своего изделия.

– «Чем вы заняты, дорогой мэтр?» – «Графоманствую себе потихоньку».

Там, где недостаток ума, там переизбыток запала.

Туркменский писатель Ширали Нурмурадов заточен в лагерь из-за стишков сатирического характера по адресу тамошнего царька. Трижды наш ПЕН-центр взывает к «мировой общественности» – что из того? Бедный сатирик по-прежнему в лагере, а двадцать первый век на пороге.

– Ах, сударь мой, нонче для девушки иметь девичью честь означает быстрее избавиться от девичьей чести.

– Диалектика, милостивый государь, исторический материализм. Что бабушке честь, то внучке бесчестие.

– Что бы мы делали, господа, без поступательного движения времени. Выпьем за него по ковшу!

Русь моя, как ты обильна телом, раскинулась на своих просторах, ровно на необъятном ложе. Вот депутат в усах и бородке с улыбкой отъевшегося кота, этакий смазливый приказчик, сладкоречиво тебя уговаривает. Надеется с помощью пышной хозяйки всенепременно выйти в купцы.

Иск обиженного юриста:

– Он клялся жене моей в вечной любви. Я застал его in flagrante. То есть на месте преступления. Пусть же он действует, как поклялся. Защищаю оскорбленную женщину и незыблемую святость присяги.

Юмор – сам себе голова. Вполне способен быть самоцелью. «Я вас заставлю расхохотаться!» – почти узаконенная агрессия. Ирония – средство вспомогательное. Помогает мыслителю не быть скучным, лирику – сладким, рассказчику – плоским, спасает роман от назидательности, эпопею – от фундаментальной напыщенности (вспомним «Иосиф и его братья»). Юмору разрешена грубоватость, ирония не существует вне грации, в ней ненавязчиво присутствует изящество некоторой игры. Есть, к сожалению, и опасности: определенная однозвучность счастливо найденной интонации, и – главная – грация и изящество ограничивают напор энергии.

Будьте бдительны, избирая эпитет – всегда стучится самый привычный. Сразу же лезет расхожая девка, которая сразу же дешевит все то, к чему она прикасается. Если нельзя обойтись без эпитета, будьте любезны найти такой, который взорвет стереотип. Он должен быть током – тогда он оправдан.

Острая душа. Можно порезаться.

Тургенев, живший большей частью на Западе, сильно любил русскую жизнь. Так же сильно, как Чехов, живший в России, русскую жизнь не любил.

Трудно забыть документальные кинокадры вручения Брежневу Ленинской премии за достижения в литературе. Сияющий Марков, рукоплещущий Бондарев, надутый новый лауреат с отсутствующим бессмысленным взглядом.

Люди, ушибленные идеей, все-таки удручающе плоски. Даже лучшие – Добролюбов, Писарев. Что ж говорить о тех, кто помельче?

Бернард Шоу, столь себя почитавший, уверенный в том, что он зорче, умнее и дальновиднее всех на свете, писал в 931-м году, вернувшись из поездки в Москву: «Из земли надежды я вернулся в мир безнадежности».

Увлеченный экзальтированный лектор: «Страсть Натальи Александровны к Гервегу заставила Герцена пережить духовную драму. То было насыщенное время!»

Спросите меня, что важнее всего для литератора: «Воображение? Дар? Зоркость? Способность к сопереживанию?» Скажу, не колеблясь: сильная воля.

Удача была в отсутствии зависти. Вот уж действительно повезло! Столько я видел несчастных людей, которых этот бесовский огонь превратил в обугленные головешки.

Присяжный рецензент хвалит актера: «Богдан Ступка настаивает на том, что Тевье-молочник – человек по-своему благородный». Что значит «по-своему»? Почему на этом надо «настаивать»? Скучно жить среди пошляков и придурков с их запуганными увечными душами.

Неистовые ортодоксы-хасиды недаром не признают Израиля. Само это слово в переводе значит «богоборец». Красноречиво.

Великие русские цари жили своеобразной жизнью. Петр, как известно, сына убил, первую жену Евдокию бил безжалостно батогами за то, что после двадцати лет заточения она приблизила к себе Глебова. Самого же Глебова посадил на кол – несчастный любовник умирал сутки. Свою возлюбленную Лидию Гамильтон за связь с Петром Орловым казнил – в день казни она была в белом шелковом платье, которое всегда ему нравилось. «Прими казнь, – сказал он ей, – и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих». Отрубленную голову поцеловал в губы. Брата Анны Монс, которую он обожал, Виллима, он также казнил за его связь с императрицей. Голову жертвы заспиртовал и отослал Екатерине, приказав выставить сей «сувенир» в ее покое. Екатерина смотрела на голову и заставляла себя улыбаться. Она была баба не промах. Полтора года ее правления после смерти Петра были, можно сказать, сезоном прощального распутства. Чуть не каждую ночь у ее постели дежурил очередной фаворит. На звание государственного любовника нужно было сдать специальный экзамен – его проводили «пробир-дамы», весьма искушенные в этой науке.

Интерлюдия

Самоубийство как ultima ratio – последний довод в споре с судьбой. Юлия Друнина, поэтесса, села в своем гараже в машину, закрылась, не заглушила мотор и отравилась выхлопными газами. Оставила на столе листок с классической – непременной – фразой: «В смерти моей никого не винить». Была насыщенная биография – фронт с семнадцати лет, жизнь в поэзии, были и внешние успехи – лауреатство и секретарство, депутатство в Верховном Совете, была, наконец, личная жизнь – двое или трое мужей, последним был Алексей Каплер, любимый некогда дочерью Сталина. И вот каков оказался итог – ненужность, пустота, одиночество, все, что она писала, печатала и декларировала – стало звучать пародийно, осмеяно, уценено, отвергнуто, самой ей в новой жизни нет места, остались лишь выхлопные газы. Я все стараюсь себе представить, какими были ее последние дни, так и вижу, как костяными пальцами, с жесткой усмешкой на белых губах, беззвучно проклиная планету, время, забывших ее людей, пишет она свою записку: «В смерти моей никого не винить».

Есть науки, зависимые от исследуемого, и науки, зависимые от исследователя, от характера его личности. Под герменевтикой подразумевали обычно истолкование текста, чей первоначальный смысл неясен. Теперь все сводится к интерпретации.

«„Сыны отечества” и „Вестники Европы” пригодны для ума, но более для жопы», – констатировал Александр Сергеевич. Настало время убрать кавычки – и те и другие уже не журналы, а наши достойные сограждане.

Начало письма: «Как человек, смею думать, умный, я давно понял ваше коварство».

И наше унылое Азовское море называлось когда-то Меотидой!

Стоит подумать о том, как религия влияет на этнический тип. С одной стороны, ислам, с другой – православие, трансформировали не только характер и нравы, не только понятия и ментальность, но и облик – вот и еще один довод в пользу первичности сознания.

Наша новейшая драматургия выстроила свое направление – постсоветский гиперреализм. Коллекция ужасов входит в систему. Работают сериями, блоками, как Шенберг – в своей атональной музыке.

Сколько человечности в синтоизме! Начать с того, что он утверждает не единого Бога, а многобожие, обещает счастье не в загробной, а в этой жизни, в чем больше ответственности.

Религиозная гастроль. В Москву приехал сапожник Джорджио Бонджовани, носящий на руках и ногах вызывающе кровавые стигматы. Пятна эти обозначают Христовы раны. Мадонна, явившаяся ему, оставила их на тех местах, где гвозди вошли в Христову плоть. Раны эти сочатся кровью и причиняют ему три года неописуемые страдания. «Вот вам доказательство, что это кровь Христа, – говорит он, – будь это не она, я бы уже давно скончался». В этом виде и состоянии он разъезжает по градам и весям. Конец века, как всегда, пробуждает ощущение конца света. Мистика, трясение почвы, угрозы комет – разнообразные апокалиптические видения.

В семнадцатом веке сестре Лючии в португальском местечке Фатиме являлась Мадонна (сиречь дева Мария) и сообщила ей три секрета. Третий открылся только сейчас – земле грозит пришествие Армагеддона, спасти этот мир от общей скверны, естественно, может лишь Россия. Историческое проклятие – всегда спасать мир, никогда – себя.

Какое, однако, слово придумано, чтоб пометить советского человека! «Совок». В сознании возникает нечто копающееся, скребущее, грызущее, как серая мышь, зарывающееся в песок, облепленное грязью и пылью. Унизительно, тошнотворно, мерзко. Так и живем в отдельно взятом за свою задницу государстве.

Нейдет с ума фраза из старого учебника: «Этого потрясения Римская империя не выдержала. Она впала в агонию и через двести лет погибла под ударами варваров». В нашем веке все же больше стремительности – хватило трех четвертей столетия, чтоб империя рухнула от разгула варваров.

Одна из жемчужин Сергея Довлатова: «Поэт Богатыреев. Затянувшаяся фамилия, очки, безумный хохот». Портрет на диво, а за эту «затянувшуюся фамилию» – все отдай и все мало!

– Как вы, неверующий, относитесь к религии? – Как к одной из основ культуры, как к утешению, как к школе морали. Стало быть, с бережным уважением. Кроме того, моей душе с ее склонностью к мистике она отвечает своей инфернальностью и тайной. Но игры с религией оскорбительны, стоит ей стать предметом бонтона, и все, что есть в ней глубокого и вдохновенного, становится и пошлым и плоским. Кроме того, она часто входит в расчеты политиков, стратегов и тактиков – тогда начинается фарисейство, почти откровенно манипулирующее именем нищего проповедника или любого другого пророка. Порой удручает священноначалие – такая вдруг исходит агрессия, такая нетерпимость и злость, такое отсутствие смирения, что худо верится в их право на истину.

Теологический спор в ресторане.

«Вы не веруете. Непостижимо». – «Не говорите, я сам расстроен. Но заповеди меня доконали. Запреты, запреты, одни запреты. Не говорю уж о жене ближнего, которая наглухо табуирована. С горя кинулся к Ганди. Сатьяграха понравилась – твердость правды, действия ненасильственные, но брахмахарья нас развела – извольте жить с женой, как с сестрой. Что ни говорите, буддист. „От желаний все зло“. Объясни это женщине! Сложное дело. Ваше здоровье!»

Игра нюансов и оттенков – сближение далековатостей. Ненавязчивый аромат утонченности.

– Primum non nocere, – говорил врач, бархатно касаясь руками. – Прежде всего – не навреди. Вот почему я пришел к эвтаназии. Она действительно помогает.

Думать о своей пользе естественно, а стало быть, вполне человечно. Но человечность всегда наказуема. Сидней Хук трактовал прагматизм как гуманистическую философию с безусловно трагической основой – выбираем один вариант и отказываемся от всех других.

Очень эффектное наблюдение, но так как этот один вариант мы выбираем как самый полезный, то вывод напрашивается сам собой: всякая польза относительна, а выгода мнима, чревата драмой.

Краткость – сестра не таланта, а сострадания.

Этот семит так сильно окал – не снилось никакому волжанину. Он казался Б-ву циничным врагом, воюющим на его территории. В ответ оставалось только картавить.

«Любит человек падение праведника», – горестно вздыхал Достоевский. Чему тут дивиться? Падение праведника – его возвращение. «Здравствуй! Ты вновь среди нас и с нами».

Поучительно наблюдать депутатов! Как оживляются они при скандале и как тускнеют и обесцвечиваются, когда приходится обсуждать положение гибнущего Севера. Непереносимая скука, как северным ветром, сдула из зала всех этих начальников горя народного.

Дама (недовольно): Слишком много почтительности, мой дорогой! Вы прикасаетесь ко мне, точно я водосвятная чаша.

Актер, игравший чеховского Иванова, так проникся внушением режиссера, что он – тип, действующий среди характеров, так сказать, исторический персонаж в сугубо бытовом окружении, что начал смотреть на своих коллег с плохо скрытым пренебрежением и в каждый – самый будничный – жест вкладывал такое величие, будто он подписывает отречение, а не закуривает папиросу.

Чрезмерная близость ведет к презрительности. Дистанция неизменно – во благо. Но как непросто она дается! Она начинается с тишины, противоестественной в диалоге. Боишься либо обидеть молчанием, либо испытать неуверенность. То не хватает самоуважения, то убежденности в том, что ты можешь себе его позволить, не заглушив к себе интереса. Умение молчать – это дар. Рильке однажды нас просветил: «Возникла длительность, полная успокоения вещей, которым некуда спешить». Вот что такое ощущение своей независимости – это «длительность, полная успокоения…» Наконец-то пришедшее понимание, что тебе «некуда спешить».

Все-таки своеобразное время. Эстрадная певица Р. рассказывает по телевидению: «Позвонил великий поэт Д., сказал: приезжайте ко мне на дачу. Я приехала. Он предложил мне тексты, но, хотя они были, как всегда, гениальны, я чувствовала, что они – не мои. И лишь потом, когда этот гений узнал меня близко, в порыве страсти он написал то, что я хотела».

Да, так и о Блоке не говорили. И хоть бы я знал, кто такой этот Д.? Прожил достаточно длинную жизнь и даже не слыхал его имени.

Другой эстрадник, поэт-текстовик, с усталой улыбкой «хвалу приемлет». Жалуется, что у него не было, как у Пушкина, «базы», «какого-нибудь Болдина или Михайловского», тогда бы его всесветная слава пришла к нему значительно раньше. Этот триумф голоногих певичек и малограмотных рифмоплетов, уровень их самооценки, ощущение, что они хозяева жизни, – все это, в сущности, закономерно. Все сместилось, восприятие мира искажено, как будто мы смотрим в чудовищное кривое зеркало, измывающееся над нами. Дайте этому хвату Болдино, и он вам покажет, смешные люди, что Пушкин в подметки ему не годится!

Забытый теперь драматург Вишневский был родовит, из дворянской семьи, но всю жизнь изображал простолюдина. Ему это удавалось недурно – помогала и плебейская внешность, и верноподданническое холуйство, которое он в себе культивировал. И все-таки все это было игрой, иной раз маска словно сползала. Однажды он был в командировке. То было излюбленное мероприятие: встречи писателя с рабочим классом. В поездке с ним была его мать, надменная древняя старуха. Вишневский выступал на заводах, истошно кричал, рвал с треском пуговицы, пересыпая страстную речь простонародными оборотами и даже солеными словечками. Короче, полное, почти генетическое, слияние писателя с массой. Единая кровь, единая плоть. В одной из таких душевных встреч он так увлекся, что забыл о времени. Меж тем его мать сидела в машине, не понимая, куда он делся. Наконец усталый трибун появился. Старуха сказала ему с укором: «Vsevolуde, ou etes vous donc? Je vous attends…» – «Maman, je parle avec mon peuple»[1], – раздраженно растолковал ей сын.

Один итальянский писатель заметил, как кажется, не без почтительности: «Русские – трагическая версия итальянцев». Можно назвать любой народ – мы будем его трагической версией.

Преуспевающий интеллектуал. Не пронизан, а оторочен духовностью.

Закончил очередную главу «Авансцены». Очень устал. Мы оба устали – я от книги и она от меня. Я устал исповедоваться, она – принимать в себя эти признания и выбросы памяти.

Воспоминание – это не только протяженность переживания, это и оценка его.

Старая истина о том, что путь к поражению начинается в час триумфа никогда не была столь справедливой, как 9 мая 1945-го.

Диалог на матримониальную тему.

– Встретишь однажды свою жену, узнаешь, что такое настоящее счастье.

– Дай-то Бог!

– Но уже будет поздно. И придется тебе терпеть.

Рядом с ним возлежало тело, молодое, прохладное, пахнущее свежестью – еще неведомое Приморье. Как в песне, он должен был пройти по его долинам и взгорьям, взять его с боем и победить.

Вздох Иосифа Бродского: «То, что считается свежей кровью, всегда оказывается в итоге обычной старой мочой».

Молодость выносит приговоры, но приводит их в исполнение старость.

Возмущение Валерии Новодворской: «Власти дошли до того, что не арестовывают. Можешь говорить что угодно – им хоть бы что». Как грустно вздыхает один поэт: «Раньше я интересовал хоть Комитет госбезопасности». Дивно устроен венец природы – хоть в клетку, хоть на Лобное место, только бы обратили внимание! Вынести ненависть нетрудно, много труднее снести презрение, но тягостней всего – безразличие.

Пожилой учтивый господин: Смею ли вас спросить, вы с ней близки?

Юный дебил: О, фулл контакт!

Так галлицизм прошлого века встретился с американизмом нынешнего. Один диалог вместил два столетия, две чужие языковые стихии на нашем отзывчивом черноземе.

Розанов был совершенно уверен, что «социализм пройдет, как всякая дисгармония». Каков исторический оптимизм? Древняя вера, что торжествует то, что естественно и гармонично. Почему дисгармония должна пройти? Она доказала свое бессмертие на протяжении всей истории. Как раз гармония нам является только на миг, исчезая бесследно. Сказать, что пройдет социализм, все равно что сказать, что пройдет зависть. Он был уверен, что «в революции нет радости». Как посмотреть – разрушают с радостью, с восторгом, с чувственным упоением.

Надпись на книге, подаренной старцу в день его неожиданной свадьбы: «И пусть на ваш закат оригинальный Блеснет любовь улыбкой сексуальной».

«Смерть, помоги!» – классицистский лед. «На помощь, смерть!» – романтический флер, однако значительно теплее. «Смертушка, выручи» – этому веришь.

Между писателем и читателем – отношения требовательные и нервные, как между молодыми супругами.

От желания говорить безошибочно он говорил одни банальности. Как человек небезнадежный, он это чувствовал и добавлял: «Не хочу выглядеть претенциозным».

Пусть каждый существует, как хочет, как может, наконец, как умеет. Бог с ним, с добром, – не делайте зла.

Жажда общественного признания – карикатура на честолюбие. Истинно честолюбивые люди мечтают хотя бы один раз в жизни крикнуть наедине с собою: «Ай да сукин сын! Молодец!»

Горький пошел с большевиками, а не с эсерами, например, ибо всегда ненавидел крестьянство.

Сальвадор Дали оберегал и отстаивал «право на собственное безумие», ибо отчетливо понимал, что в бытовом «нормальном» мире он обречен с первого шага. Гениальность, как правило, жизнеопасна, но случается, что она оказывается единственной возможностью выжить.

Самое страшное преступление советской власти, советской эпохи – это создание человека, не видящего ее преступлений.

Литература, прежде всего, – это память, и уж потом – словесность. Вот почему серьезные авторы так быстро утрачивают способность к земному, естественному бытию. Мало того, что отлично помнят, не забывают – живут в мире памяти, а это опасная среда обитания. «Помнить – стареть», – сказала Цветаева.

Ницше умел говорить правду – и сказал нам, что для творцов искусства необходима «воля ко лжи».

Лишняя буква очень часто меняет дыхание строки. Одно дело – «уж», другое – «уже». Первое надбытно, второе буднично. «Уже небо осенью дышало» – совсем не то, и совсем не только по причине засбоившего ритма.

Как театральна церковная жизнь! Я говорю не только о службах. Сама проповедь – монолог артиста. Иные чувствуют это действо и отдаются ему душой, другие – видят и холодеют. Быть неверующим не стыдно. Стыдно притворяться, что веруешь.

Один из аргументов против демократии привел Ганс Заль – напомнив, что она диалог, посетовал, что все «друг на друга орут». О, если б она была диалогом! Но это розовая мечта. Плохо поставленная массовка, обозначающая хулу, прославление, присягу на верность, свержение идола, вопль о спасении.

Кто выдумал, что на миру смерть красна? Смерть изначально индивидуальна и от присутствия свидетелей своей отдельности не утрачивает. Я убежден, что нигде никогда не чувствуешь так своего одиночества, как стоя в толпе перед общей могилой за мгновение до последнего залпа.

Одна из самых тяжких дискуссий – о правомерности смертной казни. Сам черт ногу сломит во всех этих дебрях. Прежде всего нельзя обращаться с таким вопросом ко мне или к вам – в этот же миг мы ставим себя на место жертвы, либо родителей жертвы. Скажите, как не понять человека, который хочет смерти убийцы его обожаемого ребенка? Стало быть, такие вопросы следует задавать государству.

Аргументы противников смертной казни начинаются с одного и того же – может быть совершена ошибка. Довод, конечно же, некорректный. Казнить не того человека – нельзя. А казнить того человека – можно? Проблема возникает тогда, когда вина абсолютно доказана и об ошибке не может быть речи.

Я убежден, что ответа нет, вернее, единственного ответа. Известны случаи (не единичные), когда убийцы, выходя на свободу, снова кого-нибудь убивают. Мне, например, был знаком прелестный и безобидный человек, погибший всего лишь по той причине, что подвернулся рецидивисту, только что вышедшему из заключения. Значит, пятнадцать лет назад, когда киллера приговорили к отсидке, одновременно приговорили и моего знакомого – к смерти. С отсрочкой исполнения приговора. Могут сказать, что за убийство необходимо приговаривать только к пожизненному заключению. Возможно. И все же я не уверен, что сей приговор гуманнее смертного. Недаром же пишется столько просьб и молений об избавительной пуле.

Как мне кажется, в подобной коллизии не работает бесстрастная формула: «Перед законом все равны». Не равны – и поэтому приговор должен быть строго индивидуальным. Поскольку сходные преступления могут содеять несходные люди. В одном случае упоминание заповеди выглядит фарисейским ханжеством, в другом случае оно может быть понято.

Трудно распутать этот клубок. Особенно – sub speciae aeternitatis. Заметьте, почти никогда не судят тех респектабельных господ, которые начинают войны или этнические чистки. Одна часть страны желает быть федеративной единицей, другая уверена, что первой вполне достаточно быть автономией. Из-за этого спора ложится в землю несколько сот тысяч людей. А идеологи и вдохновители этой плодотворной полемики не садятся ни на скамью подсудимых, ни тем более на электрический стул. Чаще всего они садятся за стол писать свои мемуары – дело духовное и доходное.

Сколь убедительно ограничение! Владимир Соловьев обронил, что назначение правительства не создать рай, а не допустить ада. Только когда не увеличиваешь, а занижаешь задачу власти, можно найти с нею общий язык.

Недобрый и хитрый Образцов весь век свой изображал чувствительного, простосердечного филантропа. Игра поистине изнурительная. Я знал немало подобных пасторов, особенно среди драматургов – закомплексованные, ревнивые, отравленные своими страстями, усердно играли в гуманистов. Кому эта роль удавалась лучше, кому хуже, но до поры до времени. К старости они уставали от постоянного притворства, тем более в эту грустную пору они с отчаяньем обнаруживали, что практически никому не нужны – ни публике, ни ближним, ни близким. Их благостный облик вдруг исчезал, будто его никогда и не было, и оставались лишь злоба и ярость.

Заповедь сановного чванства – «let the visitors trip» – пусть посетители спотыкаются.

Когда не хватает творческой силы, прячутся обычно за метод, когда нет и его, зовут на выручку некоторую сумму приемов. Еще хорошо, если все эти хитрости прочитываются не с первого взгляда.

В коммунистической эгалитарности так много хамской самоуверенности, что она не может быть не притягательна и кровнородственна для толпы. Бесспорно, охлократический пафос и обусловил ее жизнестойкость. Любимец и друг Фиделя Кастро Габриэль Гарсиа Маркес назвал коммунизм «фашизмом бедных».

Когда говорят о мужестве юмора, должно быть, имеют в виду Galgenhumor – юмор висельника, как шутят немцы. Именно из этого юмора и родилась трагикомедия – жанр отважных и несдающихся.

Лет тридцать назад, а возможно, и больше, я видел один итальянский фильм. Демобилизованный солдат, добираясь домой, то и дело влетает в разнообразные переделки, каждый раз становясь очевидцем убийства. Первый труп повергал зрителей в ужас, шестой – вызывал гомерический хохот. В любом повторении есть нечто комическое. «Вы будете смеяться, – говорит герой анекдота, – но и третья моя жена умерла».

Сделать свою фамилию словом – сладостный произвол мечты.

При смене исторических циклов усомниться в Божественном требует смелости. Это почти жизнеопасно. За Рушди гоняются исламисты, его переводчиков убивают. Завтра сожгут «Гавриилиаду». Сразу забыто, что склонность к сомнению – свойство не самых глупых людей. А уж сомнения по поводу Промысла высказывали Вольтер, и Ницше, и Фрейд, и Фромм, и Камю, и Сартр.

Цензура способствовала изобретению безошибочно действующего средства – этакому постулированию истины. Начнешь крамольную мысль словами «как известно», и малограмотные контролеры, поддавшись магии этой преамбулы, с ходу пропускали последующее. Надо сказать, что в научной полемике этот метод давно уже был опробован. Гипноз неведомого прецедента.

В книге «Смотрите, кто пришел», книге удивительно точной, Сарнов пишет, что Зощенко испытывает к одному из героев «Возвращенной молодости», а именно к Кашкину, «чувство гадливости». Пожалуй, единственное местечко, вызвавшее мое сомнение. Автор, действительно, не скупится на соответственные характеристики – Кашкин у него и бревно, и проходимец, и негодяй. Но Зощенко – особый писатель, словам его не всегда можно верить. Сколько раз в подобных – вполне лояльных – поношениях и декларациях сквозила отнюдь не общепринятая точка зрения на предмет. Разумеется, вышеназванный Кашкин не образец для подражания, что тут скажешь, но неуловимая нота, странная нота, звучит между строк. Не то невольное восхищение этой могучей полноценностью, не то приглушенное одобрение его позицией неучастия (Кашкин сказал, что он готов приветствовать любое правительство), и, уж бесспорно, тайная зависть. Вспомнить хоть финал этой повести. Красавица идет искупнуться, Кашкин поспешает за ней, глядя на ее пышные плечи, хлопая прутиком себя по икрам.

Каким печальным затуманенным взглядом автор провожает героя, медля поставить прощальную точку. Бедный неврастенический дух, взирающий на торжество плоти. Бедный Зощенко! Сердце рвется от жалости.

На протяжении всей истории Россия совершает свой путь из Савла в Павла, из Павла в Савла. То, что она никогда не вмещается ни в одну социальную теорию, – это, естественно, обнадеживает, но вместе с тем ни в одну моральную и ни в одну экономическую – тут уж не хочешь, а призадумаешься.

Особый пафос Достоевского – гуманистический шовинизм. Россия и в литературе, как в жизни, умела сопрячь несопрягаемое.

Разговор с женой о моем фактическом переходе к прозе в столь зрелые годы. Я объяснил это усилием воли, она же – способностью к развитию. Объяснение, лестное для меня, но обидное для драматургии.

Коль скоро человечество так и не смогло выработать позитивной программы, оно не вправе требовать жертв за очередное свое увлечение (или – за очередную болезнь).

Из учебника «История страны очередей»: «И был их первый вопрос – кто последний?»

Мало того, что Парнас – гора, на нем еще воздвигают Олимп. Возвышенные поэты испытывают неодолимую тягу к возвышенностям.

Коль скоро излюбленным литературным жанром в советском обществе была резолюция, то был в особой чести приговор как резолюция на ее заключительной стадии. Что касается заключительной стадии самого советского общества и – соответственно – его главной витрины, тут возник не менее оригинальный жанр – назовем его «эпический анекдот».

Есть люди, неспособные жить вне полемики, есть и искусство такого рода – поэтому андерграунд проигрывает, когда он выходит на поверхность.

В Словакии, решившей отделиться от Чехии, литературное чиновничество ввело новый руководящий термин – «национальный реализм». Мои поздравления. Братский привет от социалистического реализма.

Мемуары как объяснительная записка, как оправдательный документ, справка об алиби и невиновности. Последнее слово на Страшном Суде новых безжалостных поколений.

Когда же мы, наконец, пресытимся этой острой политической кухней, когда, наконец, у нас наступит столь благородный период отрыжки?

Каждый режим себе находит музыкально одаренных семитов, умеющих придать его рыку, лязгу и зубовному скрежету звучный, мелодичный фасад – Оффенбаха, Кальмана, Дунаевского.

Народ – это закон больших чисел. Отдельный человек – вне закона. Но стоит в поисках твердой почвы пойти на подмену народа нацией – перестаешь быть человеком.

Мессианство созревает в молчании и расцветает в логорее.

Ничто на свете так не мешает жить, как этот пафос созидания.

У вечности не бывает любимчиков.

Учтивость на грани иррациональности.

Широкая известность в кругу семьи.

Когда девятнадцатое столетие набрало силу, в России зажглись четыре равновеликих ума – Грибоедов, Чаадаев, Вяземский, Пушкин. Все четверо удивительно думали. Но никто не чувствовал так, как чувствовал Пушкин, ничья мысль не была столь трепещущей, столь доверительной, в то же мгновение оказывающейся твоей собственной мыслью, ни в ком другом не звучала такая музыка.

Интерлюдия

Открытие Олимпиады. Как сообщают газеты – «парад молодости и красоты». Каждую делегацию возглавляет растянувшаяся на несколько рядов группа тучных, лысых, подержанных людей. Это идут функционеры – они всегда и везде впереди. Больше всего они впечатляли, когда появлялись делегации скромных малочисленных стран. На каждого спортсмена – несколько деятелей. Венцом всему было редкое зрелище – одинокого юнца с каких-то островов выводили пятеро руководителей – все в одинаковых костюмах: синие блайзеры с алыми шевронами, ослепительными золотыми пуговицами. Точно так же был одет и атлет. Понуро замыкал он цепочку бодро вышагивавших толстяков. То был олимпийский триумф чиновничества.

Партикулярный человек, что же дальше?

Маркс определил человека как «совокупность общественных отношений». Черт побери! «Человек-совокупность…» Нет, человек так не мог сказать. Какая-то иная особь.

Патологическая ненависть к коммунизму? Что за вздор! Патологической может быть лишь любовь к коммунизму. Впрочем, что говорить о дряхлых любовниках коммунистической доктрины? Все это люди моей генерации, а долго ли ей «штурмовать небеса»? Нильс Бор заметил, что идеи сами по себе не умирают, но вымирают их сторонники.

То было время, когда Таллин еще имел два «л» и лишь одно «н».

Помню, как в простодушные годы моей провинциальной юности смуглые дамочки, сильно издерганные своей семьей, коммунальным житьем и невыразительной половой жизнью, взахлеб читали «Вражду» Олдингтона (так был озаглавлен тот перевод «All men are enemies») и пребывали в оргиастическом исступлении. Эти события, эта среда, эта страсть – все это так отличалось от их повседневного круговорота. Какое-то время Олдингтон был властителем этих грешных дум. Впрочем, успех его был недолог. Еще одна не слишком удавшаяся литературная судьба.

При относительно развитом зрении можно воспроизвести на бумаге умиротворенный пейзаж, человека, сидящего на скамье, ночь, опустившуюся на землю, – словом, статическое состояние. Все наши сложности начинаются, когда мы сталкиваемся с движением – ни глаз, ни перо не поспевают, теряешь энергию и убедительность. Пристли когда-то тонко подметил, что, право же, «нет ничего труднее, чем описывать пулю в полете».

Смерть – заразная болезнь.

Юноше бледному со взором горящим мог бы дать следующие советы: первый совет: живи одиноко, не разглашая того, что пишешь. Второй: когда пишешь, не думай о том, что из этого воспоследует. Третий совет: живи настоящим, не жди от будущего признания. «Движение – все, а цель – ничто». В политике этот девиз сомнителен, но литератору подходит.

Диалог. Она. А что мне снилось! Он (с опаской): Ну, что тебе снилось? Она. Снился мне сад в подвенечном уборе. Он (недовольно). Ты опять о своем.

Из речи об особом пути России: «Ну и ступайте в свою типографию, а мы отправимся в словолитню».

Югославская трагедия. Больше года взбесившиеся балканские этносы истребляют друг друга вместо того, чтобы сразу же пристрелить своих лидеров.

Ход времени отчетливо виден и в угасании отдельных слов. Иногда они исчезают вовсе, иногда становятся бедней, усыхают, теряют одно из своих значений. Еще ухаживают за больными, но уже не ухаживают за дамами.

Никогда не сочувствовал эгалитаризму, понимал, что смерть Пушкина больней отзывается, чем смерть Дельвига, и уж тем более, чем смерть безвестного Иванова, но в истерике вокруг «убиенного императора» есть нечто неистребимо лакейское.

Нет нужды доказывать, что в Екатеринбурге свершилось кровавое преступление, бессудная, грязная расправа. Но сколько погибло в те черные годы высоких натур, могучих умов, распято удивительных женщин? Никто не прольет о них и слезинки, никто не вспомнит об их страданиях, причиной которых – в немалой мере – был и этот несчастный царь. И только один – со всех сторон – слышится безутешный плач над титулованными мощами. При всем уважении к покаянию никак не могу поверить в искренность сей сословно-иерархической скорби.

Страна не перестает восхищать. На третье место в списке забот поставлена судьба Марианны из телевизионной «мыльной оперы». Сразу же вспомнилось, как встрепенулись отзывчивые советские люди, узнав, что монакская принцесса похоронила почившую мать – поток писем от великодушных семей, готовых удочерить сиротку. Тысячи беженцев, инвалидов, тысячи бездомных детей – им уже ничего не досталось. Все самые высокие чувства отданы мексиканской диве и развращенной богатством девчонке. Истерическая, рожденная завистью холопская любовь к знаменитостям, жалкая тайная мечта хоть ноготком прикоснуться к сказке.

Годами проверенная традиция бывалых авторов детективов. Обаятельные преступники гибнут, чтобы избавить правосудие от необходимости угробить этих симпатичных людей.

В его нескрываемом стремлении понравиться народным избранникам была неуверенность интеллигента, удрученного своей чужеродностью.

Право, нет ничего безнадежней и бессмысленней манихейских суждений, когда двойственность и в нас и вне нас. Двойственность видений и снов, двойственность чувств, понятий и слов, обозначающих эти понятия. Двойственность величин и явлений, двойственность идолов и идей. Вспомнился старый афоризм: «Святость есть преображенная энергия зла». Достала чертова диалектика.

В предвестии Главного Откровения – торжественная мелодия старости. Каждая мысль словно отсвечивает «благодатным святогробным огнем». Но эта умиротворенность и благость сопутствуют лишь ее началу, когда открываешь ее достоинства и несомненные преимущества. И только позже становится ясно: беда не в том, что она приходит, беда ее в том, что она затягивается. Успеваешь понять ее безысходность.

И вдохновение стадиально. Тревожит, горячит, созревает, уже способно себя контролировать. Тогда и записывай то, что слышится. Не грозно и не звонко, не громы сотворя, «а в духе хлада тонка», библейски говоря.

Мы потеряли свою волю, когда дали волю своей зависти. Мы потеряли целый век, когда захотели все получить всего за один октябрьский вечер. Как говорится, suum cuique.

Покойный Плятт был истинным интеллигентом – строгим к себе, терпимым к другим.

Песня была мольбой, была воем, плачем, исповедью, прощанием, была веселой, праздничной, всякой. Но советская песня была всегда верным орудием пропаганды. И – не в пример передовицам – справилась с порученным делом, сумела хорошо оболванить.

Жизни – сила, искусству – страсть.

Вечер, посвященный Ильинскому. Выступают воспоминатели. До Ильинского всем мало дела – каждый хочет напомнить о себе. Чуть ли не ползком выходит на сцену дряхлый, еле живой артист. Ни этот почти запредельный возраст, казалось бы, раскрепощающий душу, ни близость неизбежного шага через порог небытия не изменили в нем даже малости. Все так же лжив, бесстыден, безвкусен, так же неутомимо кривляется. Ни единого искреннего словечка, мука слушать и мука смотреть.

Комфортные ласки с восточным оттенком – на фоне журчащего фонтана.

Карабчиевский покончил с собой в пору успеха и признания, которых он ждал так долго, так жарко. Казалось, что худшее для него – позади. Никто не знает, когда в писателя вдруг входит последняя тоска.

Этакий неукротимый белудж.

Ницшевская «любовь к дальнему» выросла из нелюбви его к ближнему.

Казачье укрепление «Погромзастава».

Северянин и впрямь был эгофутурист. Вот кусочек из его письмеца, надо сказать, вполне бытового. «Сегодня я плакал. Хотелось сирени». А вот и стихи: «И ясно мне, что эти краски Банальны, как стереотип И ясно мне, какой окраски Употребляющий их тип». Наивны и беззащитны рифмы, наивна и беззащитна душа. Сначала его воспринимаешь как некую странную пародию. Потом видишь, как он в себе неуверен, как неприспособлен он к миру, в котором он ни к селу ни к городу. В сущности, вечный провинциал, лишенный хватки провинциала. Провинциальный урбанизм, провинциальная бравада. Его взгляд сверху вниз, если присмотришься, взгляд снизу вверх, в нем та же растерянность. Мандельштамовски задранный ввысь подбородок, но это все, что роднит его с Мандельштамом. Слава Богу, он был недостаточно крупен, чтобы возвыситься до трагедии, остался лицом бытовой драмы, сумел умереть в своей постели. Но сколько жалости и сострадания внушает мне каждое его слово.

Алексей Николаевич Толстой (в отличие от Алексея Константиновича Толстого) был, по отзывам многих, человеком неумным. Меж тем талант у Толстого сочился из пор. Это не единственный случай, не вероломная шутка природы, вдруг испугавшейся собственной щедрости. Сплошь и рядом, талантливый человек не паскалевский «мыслящий тростник», а странный, еще не названный орган, на диво чувствующий и чующий. В общем, не столько мозг, сколько нос.

«Стяжевая» бессмертие – какая тяжелая поступь! Должно быть, Гомер так вступал в историю.

Большой писатель шире своего направления. Своей школы, своих последователей. Он изначально экуменичен.

Интеллектуал и интеллигент могут быть и полярными характеристиками. Ульрику Майнхоф и ее Баадера интеллигентами не назовешь. Люди все же штучный товар!

Живые храма не имут.

Хаос – это и есть наш порядок. Не сомневаюсь, немецкий Ordnung внушил бы нам эсхатологический ужас. Восприняли бы как конец света.

Есть в истории демократия, которая проклята человечеством. Это Веймарская демократия, расчистившая дорогу Гитлеру. Все чаще рождается ощущение, что наш отечественный недоносок уже готов разделить ее участь.

Сближение несопоставимых понятий, характерное для набоковской прозы и пастернаковской поэзии.

Есть абсолютное искусство. Оно и надмирно и всеохватно, сразу в тебе и над тобой – не терпит ни толков, ни обсуждений, оно верховно, как купол храма. Альберт Швейцер когда-то назвал музыку Баха объективной. Однако случаются минуты, когда незатейливая мелодия переворачивает твою душу.

Старый удмурт Финкельштейн, любящий поучительные истории, рассказал, как девушка, выйдя замуж, обнаружила, что от новой жизни не испытывает никаких удовольствий. «Наследственность», – горько вздохнула мать.

Исповедь глубоко оскорбленного, потрясенного несовершенством мира, действительно очень большого актера. Воспользовавшись отъездом супруги, он пригласил четырех девиц – душа просила отдохновения. И – как в самом дрянном анекдоте – жена неожиданно появилась. Решила сделать приятный сюрприз. «Стоило мне ее увидеть, я сразу понял: добром не кончится. Сразу же крикнула: негодяй! Я едва успел предупредить ее: «Если ты испортишь мне этот вечер, я никогда тебе не прощу!» Но это на нее не подействовало. Я видел ее, но не узнавал. Какой-то дьявол в нее вселился. Ломала и била все что ни попадя. Все, что я нажил тяжким трудом и честным служением искусству. Била фарфор, била хрусталь, ломала стулья, разбила все зеркала. Потом схватилась за телевизор. Я крикнул: «Телевизор оставь!» Лучше б я этого не говорил. Она ничего не пощадила. И я даже не берусь повторить, как она охарактеризовала девушек».

Бразилия, штат Пернамбуку. Чье сердце не дрогнет?

Пауза, точно сыгранная актером, вспахивает и углубляет текст. Так и в прозе необходимы лакуны, в которых накапливается энергия.

Есть «охота на ведьм» и «охота ведьм» – вот чего не хотят различать. Те ведьмы, на которых охотились, были ни в чем не повинные женщины – их обвиняли в ведьмовстве придурки с хитрой подачи отцов-инквизиторов. В двадцатом столетии сплошь и рядом речь идет о действительных ведьмах (чаще всего мужского пола) – охотятся не на них, а они, но современные гуманисты, слегка повредившиеся в уме, трогательно их защищают («я готов отдать свою жизнь за ваше право…» и далее по известной схеме). Жизнь и впрямь придется отдать. Об этом полезно будет подумать на досуге, перед газовой камерой.

Гелертерская критика. Неторопливые прогулки в лабиринтах терминологии.

«Они жили долго и счастливо» – почти бессмысленно. Либо счастливо, либо долго. Жизнь не может считаться удавшейся, если она слишком затягивается. В особенности опасно задерживаться человеку с воображением.

На дискуссии об эстетике понял, что мир убьет красота.

В конце концов, идеология и есть навязчивая идея. Та же idee fixe, овладевшая на сей раз не человеком, а массой.

Одна из волнующих загадок: как это Владимир Набоков вдруг сочинил свою «Лолиту»? Все исходные обстоятельства препятствовали такой авантюре – родовитость, воспитание, стиль, ученость, профессорство, Вера Слоним. Всех противопоказаний не счесть. Что тут было? Коммерческий расчет? Желание славы, пусть даже скандальной, подогретое обидой и злостью на затянувшееся безразличие? Изнурительные темные страсти, вроде подавленной педофилии? Ночная неутоленная жизнь? А может быть, творческая задача – могу и это, могу и так? Я выбираю последний ответ.

Никогда не следует забывать о непосредственной причине славной Февральской революции (в наших учебниках она представлена как «буржуазно-демократическая») – двухдневные перебои с хлебом. Конечно, мы избалованы меньше – семидесятилетняя школа жизни в бараках и очередях, войны, голодомор, террор, пустые магазинные полки, почти эпическая нищета – и все же вспоминайте почаще, вы, оказавшиеся у кормила, с чего начинался новый век.

Можно покончить с любой войной, но только не с той, что идет за первенство.

Почему сходят с круга старые литературные кони? Все трудней сообщать энергию слову.

…В старину о лесах говорили так: «В лиственном – веселиться, в сосновом – молиться, в еловом – удавиться». Урок стихотворцам! Как органично, как естественно тут уживаются и поэтическое и функциональное восприятие мира.

Однако поэты не любят учиться, хотя в поэзию идут косяком, она ведь до смешного доступна. Дело за малым – блюди размер и правильно подбирай созвучия. В этом цехе сложней всего протолкнуться из-за обилия версификаторов. Некоторым удалось довести версификацию до искусства, но редко – до настоящей поэзии. Я говорю не о ремесленниках, нет, нет – о признанных мастерах.

Читаешь любовную лирику Брюсова или Бальмонта и диву даешься – как это можно спустя столько лет после Пушкина писать так школярски, так водянисто, так неталантливо? («И в чарующей истоме…», «Ищу в себе томительную дрожь…» или «Целую ландыши, в мечту влюбленный», «Люблю я жгучий зной сменить прохладой».)

И они, и их спутники по генерации безмерно увлекались эпитетами. Каких они только не напридумывали! И «светозарный», и «огнезарный», и «сребролилейный» – несть конца. Почти всегда – пустая порода. Спустя несколько десятилетий поняли, что эпитет за малым исключением почти форсированно дешевит и обесточивает строку. Чем он менее «поэтичен», тем действенней. Чем неэффектней, тем эффективней. Он выигрывает от протокольной конкретности.

Ахматова сказала о Брюсове: «Знал секреты, но не знал тайны». Тайна, по-видимому, заключена в обнаружении поэзии в «непоэтическом» предмете. Это и был пушкинский принцип: «какое дело поэзии до порока и добродетели…» Следуя Пушкину, Анна Андреевна открыла – для себя и для нас: «Когда б вы знали, из какого сора, Растут стихи, не ведая стыда…»

Все, все от него родилось, вышло, оттолкнулось и зажило! «Быть может, он для блага мира иль хоть для славы был рожден». Нет, только он мог так сказать. Я выделил краткое слово «хоть» – оно здесь поистине гениально. Четыре буковки, определившие и меру ценностей, и их место.

Всех раньше он понял, что ирония как бы легализует банальность и придает ей обаяние. Надо лишь дать сигнал читателю: банальность ты видишь и с ним – заодно. Пушкин всегда предупреждал такое возможное отторжение с редким изяществом и озорством. («Читатель ждет уж рифмы розы, на, вот, возьми ее скорей!», «Мечты, мечты, где ваша сладость, Где вечная к ней рифма младость?») Вот так легко и непринужденно решал отношения с традицией, однажды обернувшейся штампом. Посмеивается, но не отказывается! Как море вбирает в себя все истоки, реки, речушки и ручейки. И – что, возможно, самое важное – как бы резвяся и играя.

И так же шутит он с табуированными по сей день для рифмовки «измами». «Таков мой организм. Простите мне невольный прозаизм». Первым понял, какие таят возможности эти «невольные прозаизмы». Державин об этом только догадывался.

Понадобится почти столетие, чтобы поэты перестали просить у читателя прощения. Сперва Пастернак – легким касанием – открыл поэтическое воздействие приметы быта, а уж потом сия «прозаическая бедность» стала принципиальной аскезой, то был намеренный отказ от «красот» во имя обнажения смыслов.

Еще полвека спустя Бродский возвел дом, дворец, почти мироздание – свою поэтику прозаизма. С каким счастьем, тоской, восторгом читаешь: «Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, У вас отнимает будущее, стоя в одних трусах». Различие двух больших натур – Анны Ахматовой и Иосифа Бродского – еще и различие их генераций, их education sentimentale. Любопытно читать, как та и другой оценивают величие замысла. Ахматова, дочь ушедшего века, со всею свойственной ей классичностью и даже известной «классицистичностью», считала, что «величие замысла» характеризует масштаб писателя. (Так, верно, полагал и Херасков, когда затевал свою «Россиаду».) Бродский – сын своего времени – был жестче и в чем-то прагматичней. Он говорил, что «величие замысла может выручить» – важное уточнение! Величие самого Бродского, пожалуй, в том, что он храбро принял эстетический вызов своей эпохи, антиэстетичной и сутью и обликом. Он принял условия этой игры, он принял бой на ее территории, взял ее лексику, ее прозу (не извиняясь за нее), взял ее семантический ряд, всю житейскую заземленность ее оборотов и переваливающийся, петляющий ритм ее документов. И – вопреки рассудку, законам, возможностям этой антиэстетики – сделал ее высочайшей поэзией. Это был истинный переворот, реформа на уровне революции, выход в иной, параллельный мир.

Что за чудо перекличка поэтов через хребты десятилетий! Читаешь с волнением у Бродского: «Звезда глядела через порог./ Единственным среди них, кто мог/ Знать, что взгляд ее означал,/ был младенец; но он молчал.»

И, неведомо почему, вспоминаешь усеченную строчку Рильке: «Тебя здесь видно отовсюду». А каким образом, какой магией один поэт призывает другого, причем именно этого – непостижно.

Атеисты не так уж безжалостны к Богу. Они снимают с него ответственность за нашу породу и нашу Голгофу.

Неправдоподобно ранняя зрелость Чехова имела своей горькой основой его изувеченную юность. Когда, в сущности, молодой человек, не достигший еще сорока лет, печатает «Скучную историю», можно только вообразить тайную жизнь его души.

Англичанин называет соседа man next door. Психология островитянина, терминология вековой сепаратности. Сосед не ближний, тем более не близкий, всего только следующая дверь. Но, что еще характерней, это определение могло явиться у людей, привыкших жить изолированно, не знавших общих удобств и кухонь.

Знаменитый спортивный комментатор весьма щедро оценил меня в своей телепередаче не только как автора, но и как спортсмена. Первую похвалу я пропустил мимо ушей, но вторая долго грела мне душу.

Неизбежное в нашем представлении – это всегда беда, но не радость.

Занятно, что побудило Галковского так злобно назвать Окуджаву клоуном? То, что стихи свои он поет? Но в этом нет ничего постыдного. Бесспорно, существует поэзия, испытывающая корневую потребность быть донесенной с помощью пения. В древности пели все аэды. Очень возможно, что у Гомера был завораживающий тенор. Пел свои стихи Роберт Бернс, наверняка – Франсуа Вийон. Пел Беранже, а в нашем веке – Михаил Кузмин, Федерико Лорка. Впрочем, смешно приводить примеры, когда слово берет идиосинкразия.

Нельзя приручить литературу. В один непредсказуемый день пес становится выжлецом и бросается на своего хозяина.

Он дрожал от благородного страха получить государственное признание.

Бог есть твое предназначение. Он глубоко индивидуален. В сущности, ипостась вдохновения, которое тебе помогает преодолеть закон тяготения.

Депутаты в беспримерной наивности требовали телетрансляции, не понимая, что эти лица и эти речи нужно скрывать.

Рылся в своих старых бумагах. Мне не исполнилось и четырнадцати, когда я писал такие стишки, не ощущая их уморительности: «Кто вошел? От стены отделяется тень. Мой привет, господин Мишель до Монтень. Улыбаетесь вы, но улыбка горька. Поглядите на вашего ученика…» Хорош ученик, ничего не скажешь… Понятно, что из такого мальчика ничего путного не могло выйти. Оставалось только марать бумагу.

Что же такое эта земля? Никогда не становится садом, всегда оказывается полигоном.

Политическая, но, главным образом, человеческая трагедия Горбачева в том, что виртуоз маневрирования вынужден был принимать решения.

Конец еще одной бурной жизни. В Италии тихо и мирно скончался старый немец Алоис Брюннер, погубивший сто тридцать тысяч евреев.

Когда человек изначально порочен, одаренность творит из него злодея. Я осторожно пишу «человек», чтобы не написать «человечество». Что можно сказать о популяции, которая из сорока тысяч лет лишь 215 лет жила в мире – таков был предел ее терпимости и всех ее пацифистских возможностей.

В «Карнавале», в «Измене», в «Покровских воротах», в «Союзе одиноких сердец» достигал я комического эффекта сочетанием патетической лексики с бытовой интонацией. В «Цитате» я сделал еще один шаг: бытовой лексике, замешенной на канцелярите, придал патетическую интонацию. Сей патетический канцелярит определил успех спектакля. Зритель, воспитанный на нем, почувствовал весь его абсурд. Достаточно было повысить градус.

Насколько мы тоньше, когда помалкиваем. Театр грубее литературы, ибо произнесенный текст грубее прочитанного текста. Читают молча, и этим все сказано.

Даже и пафос, столь опасный, можно поставить на службу художеству. Главное, необходимо придерживать, лишь изредка отпуская, узду. В конце концов, он элемент монолога, как правило, связанный с кульминацией. Но, разумеется, только связанный, а не заменяющий ее.

Стихи пишут не от тяги к созвучию, стихи пишут, чтобы найти тот ритм, в котором испытываешь потребность – всегда неожиданный, непостоянный, похожий на переменный ток. Стихи пишут, чтобы ввести душу в русло. Извлечь из звука мелодию сегодняшней истины.

В дни разгула борьбы с космополитизмом не был изгнан и вообще уцелел некий молодой человек по фамилии Рабинович. Эта фамилия звучала так вызывающе беззащитно, что у самых безжалостных костоломов опускались руки и щемило сердце.

Все больше залитых кровью трофеев национального самосознания, будь оно четырежды проклято. Михник заметил, что национализм – последняя стадия коммунизма. Пожалуй, но, если взглянуть на него чуть менее политизированно, то можно его определить как последнюю стадию неполноценности.

Со снисходительными улыбками смотрим мы, нормальные люди, на ушибленных природой безумцев. Но вот вам повод для размышления. Телевидение показало дурдом в Осетии, попавший в зону военных действий меж ингушами и осетинами. Душевнобольные – они представляют обе воюющие нации – трогательно заботятся друг о друге, достают пропитание друг другу, ухаживают один за другим. Потом, обнявшись, позируют перед оператором. Скажите мне, кто здоров, кто болен? И где же дурдом – в больничных стенах или же вне этих стен, среди нас? Скажите мне: чтобы стать нормальным, нужно сначала сойти с ума?

Deja vue – не вспышка, а постижение. Не озарение, а осознание.

В замысле до поры до времени дремлют события и страсти, как в вереске дремлют пиво и мед.

У каждого – своя бессонница.

Отсутствие тех или иных качеств не менее важно, чем их наличие.

У ипохондрика одна радость – нет истерической жажды жизни.

Демократия беззащитна – защищает права своих палачей.

Кто догадается спросить: зачем убивать приговоренных? Я говорю о нас с вами, друзья мои.

Уайльд считал, что оптимист – трус, он боится увидеть будущее. Но есть ведь и трусы поневоле. Те, которые увидели будущее.

Профессия публична, а чувство интимно. Лишь у безумцев, пошедших в политику, их профессиональные чувства требуют публики и подмостков.

В день серебряной свадьбы его чествовали как ветерана семейной войны и героя супружеского ложа.

Тост, услышанный мною в Тбилиси. «Ваше здоровье, дорогой Ладо. Грузинская общественность хорошо знает и высоко ценит ваши брошюрки».

Киносюжет о композиторе А. Подмосковье. Снег. Композитор гуляет. Звучит его музыка. Он ее комментирует. Одно за другим слетают слова о времени, о божьем творении, созерцании, духе, встающем из праха. Снег ослепителен, Подмосковье прекрасно, музыка, бесспорно, питательна. Однако все убито шаманством, этим дешевым чревовещанием, расхожими старыми словами, обесцвеченными до полной стертости.

Любовь к демонстрациям, манифестациям – стойкий синдром конференсиазиса, поразивший наш мир в двадцатом веке.

Эжен Ионеско назвал политиков «умными кретинами» – ему повезло. Не жил он среди глупых кретинов.

Наш дом был построен на карстовых пустотах, тех самых, когда земля вдруг расходится и здание сразу же рассыпается.

Фюрерство требует отсутствия вкуса. Безвкусный Гитлер, безвкусный Сталин, даже пародирующий их Жириновский – все они возможны единственно при соблюдении такого условия. Там, где вкус, там отталкивание от толпы, сразу становишься ей чужим.

Нескромное обаяние плебейства.

Великое множество литераторов просто создано для мафиозной жизни. Сбиться в кучу, в стадо – почти рефлекс. Все та же миллевская conglomerated mediocrity. Не просто посредственность – сплоченная. Понятие вызывает к жизни свое естественное определение.

Веселыми мыслями поделись, грустные – держи в себе. Правило для бытового общения, для словесности оно не подходит. И рад бы, да так они тяжелы, что не хватает сил удержать.

Так часто в этом мире терпимость похожа на глухоту души и помрачение ума.

Анатолий Лукьянов дает интервью, он вспоминает советский век: «При другом строе такому парню, как я, ничего не светило. Уж поверьте». Как не поверить? При другом строе ничего не светило такому парню, как Брежнев, как Кириленко, таким, как Подгорный и Черненко. При Хрущеве вторым человеком какой-то период был Кириченко, который своей темнотой и дикостью, своим неумением обойтись хотя бы минуту без матерщины шокировал даже секретарей обкомов, которые не были камер-фрейлинами. Таким парням просто несть числа. При этом, а не при другом строе они получили свой рай на земле и свою власть над миллионами. Такие парни знали, когда и где им светит.

Метаморфозы и парадоксы – оскалившиеся колеса истории. Едет, едет эта славная дама да и выкинет вдруг коленце для оживления пейзажа.

Терпи, терпение. Нет предела.

Меж сокровенным и прикровенным – дистанция большого размера. Первое означает сокрытое, недоступное и неприступное. Второе означает прикрытое, при всем своем колокольном звоне – достаточно будничный эпитет. Чем хороши и притягательны эти старинные слова? Хотя у них своя иерархия, звучат одинаково торжественно.

Мои поздравления. Наука считает установленным, что любовь и влюбленность суть появление определенных химических элементов – амфетамина, эндорфина и окситоцина. «О, будь благословенна та долина, Где испытал я жар амфетамина, Где встретил я Лауру в звездный час, когда окситоцин вселился в нас» (новейший сонет Петрарки).

Даже совсем молодые люди не застрахованы от ошибок.

Объявление: «Взаимодавец – взаимность взаймы».

Нет смысла, нет никакого резона быть в орбите общественного внимания. Доходы – умеренные, налоги – чудовищные.

Разборчивость в людях? В выборе средств? Хоть относительное приличие? В который раз возвращаешься к старой записи: «Достаточно заменить слово «брезгливость» решительным словом «чистоплюйство», и вы созрели для геополитики».

4 июня 1967-го я записал в своем дневнике: «В Михайловское на пушкинские праздники прибыл правнук великого русского поэта И.Е. Гибшман». По странному совпадению в тот же день на Земле Обетованной началась шестидневная война.

А.М. Панченко, говоря о Блоке, подчеркивает, что путь символиста был прогрессивен, но и ущербен, поскольку это был путь одиночки. Естественно, нужен был коллектив.

Изнурительная работа над «Авансценой». Добротно упаковать события и утрамбовать соображения – экзамен на самоограничение.

Дон-Иван – честный труженик дефлорации. Количество початых им дев перешло угрожающую отметку.

Толерантная телеведущая, работающая в сдержанном стиле осенней усталости и всепонимания.

Все положительные герои родной советской драматургии, исключая неизвестных солдат, либо безвольные соглашатели, либо восторженные простаки, либо циничные негодяи.

Памятуя, что Восток – дело тонкое, он грубо намекнул депутатам, что их ждут безусловные блага в случае мудрого поведения. От этих слов депутаты пришли в нескрываемое возбуждение и сказали, что речи гостя сладки, как халва и шербет, но только дела имеют цену.

Всегда одураченное Добро; Всевышний – любитель черного юмора.

Сумей рассмешить несколько раз, а там уж работает репутация. Помню себя малым ребенком в обществе почтенных людей. Один из них, признанный острослов, должен был уезжать в тот вечер, к немалой досаде всей компании. Уже на пороге он обернулся, развел руками и произнес: «Прошу извинить. Поезд ждать не будет». Вслед грянул истерический хохот.

Слесарю – слесарево.

Подарок старости – боязнь ненужных слов.

С угрюмым и неприступным видом он героически мастурбировал неподдающийся интеллект.

Был слишком брезглив, чтобы быть терпимым.

Не спеши на подмостки – будет больно.

Новый антиамериканский лозунг: «The only future for the young people is Europe». Блестящий реванш Старого Света.

Национал-социализм Гитлера и криминал-социализм Сталина – практический вклад двадцатого века в теорию общественной мысли.

Видел недобрые узкие глазки, и было совершенно не важно, какие слова он говорит.

Стихотворец-богоборец: «Быть может, Бог нас и простит, но мы простим ли Бога?»

Рисунок Ю. Аненкова «Блок в гробу». Бесщекое лицо, громадный горбатый нос.

Что толку в надбытной судейской мантии при этом советском пиджачном заквасе? Нам ли мечтать о Нюрнберге?

Руководящий закон истории – это теория относительности. С течением времени любой ее шаг может претерпеть трансформацию и подлежать переоценке. Варварская акция Ленина, изгнавшего, можно сказать, цвет нации на «философском пароходе», оказалась благодеянием, спасением российской культуры. Всех пассажиров корабля уничтожили бы через несколько лет.

Этот холуйский махорочный дух псевдопатриотической прозы. Ни вкуса, ни свежего дыхания. В осадке одно натужное харканье и слизистая слюна отрыжки.

Вновь и вновь убеждаюсь – никто не сказал о последней разлуке мужественней, чем Лао-Цзы: «Мне уже семьдесят минуло лет, Учителю – за девяносто. Оба мы знаем: на этой земле Свидеться вновь не придется».

Гейне однажды сказал, что народ хочет получить историю не из рук профессора, а из рук поэта. Разные бывают поэты. Такие, как он, в своей правдивости много бесстрашней профессоров, но мы получали свою историю из рук поэта Лебедева-Кумача.

Помню, как двенадцатилетний Андрей, когда я прочел ему свои стихи: «А сильным не хватает силы», сказал мне: «Я прочел у одного мыслителя: „Любимцы богов умирают молодыми”». Помню, как сердце мое содрогнулось.

Кто не может возвыситься над собой, не станет настоящим поэтом.

Амбициозность, раздутое самолюбие, зависимость от чужого мнения, от злобы дня – нет, не писатель.

Чем раньше встретишься с формулой жизни, которая тебя обожжет, тем она длительнее и действенней. Мне не было и пятнадцати лет, когда я прочел у Дени Дидро такие слова Рене Декарта: «В жизни выигрывает тот, кто хорошо укроется», – вот она, все озарившая молния истины! Жить в согласии с ней я не сумел, но знал хотя бы, к чему стремиться.

Столько нынче людей с нескрываемой радостью читают вагнеровские слова о том, что он «надевал перчатки при исполнении Мендельсона».

Когда нет аргументов, их сочиняют.

Серотонин – гормон вождизма. Ешьте бананы, господа политики.

Высокомерный, но мудрый завет Дизраэли: «Never complain and never explain».

Кухня сегодняшнего бытописателя: и переперчивает, и пересаливает, и жарит на медленном огне – до хруста, до черноты, до золы; этакая дьяволизация жизни.

Был так напыщен и многозначителен, что не спасал и шутливый тон. В ответ на почтительный стук в дверь робкого юного поэта басил торжественно: «Входи бестрепетно! Нынче ты неофит, а завтра – профет».

Когда у вас слово «аристократ» вызывает отталкивание и раздражение, вспомните, что оно происходит от древнего «aristos», что значит «лучший». Соответственно аристократия – власть лучших. Что, разумеется, сомнительно – лучшие избегают власти. (Поэтому лучших и недолюбливают – население втайне любит начальство.)

Выбор писателя невелик: стихия чувства, прозрение мысли, магия стиля. Есть и четвертый вариант: попробуйте сплавить все воедино.

Девиз мечтателя: I hope and believe. Девиз деятеля: Now and here.

Скворцы не хотят лететь в Россию, так и остались в Нидерландах. Пернатые себе на уме, но голландцы впали в отчаянье.

Недостаточно хотеть счастья, нужно еще не бояться его.

Перуанский писатель Марио Варгас Льоса, певец плоти, сумевший работу кишечника воспеть как триумф жизни и силы, вдруг пожелал стать президентом. Какая муха его укусила? Сразу вспомнилось, как Жорж Клемансо сказал пианисту Падеревскому: «Как? Вы стали премьер-министром? С такой высоты и пасть так низко!» Бедный читатель! Кому довериться?

Верный признак значительного человека – он не задумывается о впечатлении, которое производит на прочих.

Когда Гете заканчивал своего «Фауста», он явно оказался во власти психологического стереотипа. Завершая труд жизни, завершая жизнь, великий старец просто обязан оставить свой завет человечеству. Конечный вывод мудрости земной. И он, само собой, должен звучать мажорно, уверенно, наступательно. Поэтому высокоумный Фауст, осушив наконец свое болото, оставил духовное завещание, которым так внятно обозначил превращение мыслителя в энтузиаста. И это напутствие поколениям оказалось столь прогрессивно плоским! Вперед, к успешной трудовой деятельности, готовности к ежедневным сражениям! Под занавес был исполнен марш.

Никто теперь не скажет: «Чу!» Грустно, но ничего не поделаешь.

Твердят о командах, союзах, мафиях. Все это до поры до времени. Кто же способен так враждовать, как бывшие друзья и союзники. Томас Гоббс это выразил в «Левиафане» с неподдельной емкостью: «Война всех против всех».

Авангард (и в искусстве и в жизни) – тот мавр, который делает свое дело, а там уже может уходить.

Никто не забыт и ничто не забыто? Забыты все и всё.

Дом Павлова в Сталинграде. Павлов жив, но дом он нашел другой. Теперь его имя – отец Кирилл.

9 мая 1993-го. Праздник победы над фашизмом. Сорокатысячное шествие с расистскими лозунгами и фашистскими свастиками. История вновь перевернулась.

Доживать жизнь – значит дожевать свою жизнь.

Главный мотив в нашем искусстве такой же, как в нашей жизни, – бурлацкий. Тяни свою лямку, авось и вытянешь.

Кокетливый аскет с презрительной и одновременно заискивающей улыбкой.

Карамзин пишет И.И. Дмитриеву: «Надо жить без страха и надежд». Прекрасные мужественные слова щедро взысканного жизнью избранника.

«Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя, здесь были бабы, слобожане, Учащиеся, слесаря». Так он с надеждой стучался в дверь: «Всмотритесь! Признайте меня! Я – свой!» Прошло не так уж много времени, и боготворимые слобожане ему объяснили, кто – свой, кто – чужой.

Красавец-литвин помахал мне ручкой и отбыл в свою суверенную Жмудь.

Желание, привычка, благодарность – три цвета любви.

Как пуста деятельная жизнь!

Национализм, прежде всего, провинциализм. Что и обеспечивает ему успех.

Интерлюдия

Вскоре после августовского путча хитроумные либералы нашли узбекского писателя П. и посадили его – как нейтральную фигуру – в писательскую ассоциацию. Полагали, что это умно, политично, теперь же буквально воют от ужаса – ханство и хамство, краснобайство и байство. Вините только себя самих! Референты, машинистки, все служащие, подчиненные этому человеку, равно как те, кто приходит к нему на прием, отчего-то никак не уразумеют, что для него это в порядке вещей. Я-то, проживший в Баку столько лет, знаю, что на Востоке начальник – Бог, громовержец, учитель, хозяин, старший всегда, везде и во всем.

Когда в 1961-м году мы приехали с Николаем Чуковским в Таджикистан, я почувствовал, что вернулся на родину. Турсун-заде и его заместитель Фаттых Ниязи были по-южному гостеприимны, они возили нас по республике, показывая ее красоты. Однажды Турсун-заде возлежал, а Ниязи легко и бережно обвевал лик принципала веером. Николай Корнеевич был потрясен такими писательскими отношениями, а я вспоминал свой Азербайджан.

Этот же П. противопоставляет в каждой статье ислам с православием католицизму и иудаизму. Достаточно грубая игра, в которой все шито белыми нитками. Католицизм Иоанна XXIII – это не католицизм Александра Борджиа, и он вряд ли хуже ислама аятоллы Рухуллы Хомейни. Истинно верующий человек экуменичен по определению.

Шопен после взятия Варшавы назвал Бога москалем. Те, кто отказываются от него в пользу более славянского Перуна, называют Бога жидом. Религиозность слабей ксенофобии. Не оттого ли так часто сливается с нею, будто черпая от нее силу?

Снова мысленно возвращаюсь к Шопену. Не он первый, не он последний корил Всевышнего за попустительство.

Святой Александр Невский был верным вассалом Орды, служил ей не за живот, а за совесть, призвал ее на собственных братьев, сам был непомерно жесток, хитер, вероломен, всех непослушных истреблял, предавал огню и мечу. Все это князю сошло с рук, не помешало его канонизации – не только простили, но и восславили за то, что побил ненавистный Запад. И через семьсот лет он явился в облике Николая Черкасова в фильме Сергея Эйзенштейна под музыку Сергея Прокофьева. Три замечательных таланта выполнили социальный заказ – напомнили нам, что враг – Европа, что нам и впредь смотреть на Восток.

Вот и Анну Вырубову объявили и образцом самоотверженности и образцом редкой чистоты.

Простодушный Шиллер брал в руку перо и становился сердцеведом.

Иной раз подумаешь: есть нечто бессмысленное в самом этом термине «демократия». Сам демос ее не переносит, защитников ее презирает.

Возможно, только одна идея заслуживает уважения – антифашистская идея.

Споры о новых назначениях. Вот так же спорили век назад – назначат Абазу или Витте, что затевает Победоносцев, большие ли шансы у Дурново. Называется это общественной жизнью. А колесо знай себе крутится.

Не написать ли трагикомедию о некоем тихом господине – в момент общественного подъема он тут же достает чемодан.

Купол, похожий на свернутое крыло. Гляжу на него, не отрываясь: какая метафора нынешней жизни!

Ежедневная пресса – это медуза, жрет планктон, которым питаются рыбы.

Вся магия Черубины де Габриак была в анонимности, в загадке, в галльском очаровании имени. Но женщины не способны хранить ни чужие, ни личные секреты. Бедную хромоножку Дмитриеву обуяла страсть к румяному немчику, толкавшемуся в литературной среде, и, чтоб возжечь его прохладную кровь, рассчитывая на lion hunting – болезнь, распространенную в обществе, открыла ему, что она и есть непостижимая Черубина. И сразу же ее звезда закатилась.

«Пади, пади! раздался крик». И она пала.

«Тебе нужна огранка». – «Нет, мне нужна загранка». (Из современных диалогов)

Тартюф и фарисей дает интервью под заголовком: «Жить не по лжи».

NN (с утомленной улыбкой наставника): А вы хотели бы, чтобы ваш сын женился на Марине Цветаевой?

Дух захватывает, едва лишь подумаешь, какую великую литературу могли бы образовать наши замыслы. Руссо заметил, что «намерения никогда не промахиваются».

На всякой вершине есть свое дно, у всякой победы есть свои бездны.

Над хребтами столетий, под звездами вечности так патетически и торжественно обмениваются рукопожатиями дураки истории и современности.

Робкая розовая надежда: вдруг повезет нам и в день икс коммунофашистской пугачевщины на помощь придет плохая погода. В конце концов, не всегда же стоит «над Испанией безоблачное небо». Вспомним, сторонники Робеспьера, самые ярые жакобены, не пошли вызволять его из Консьержери, ибо в ночь десятого термидора шел дождь, – утром Франция вздохнула спокойно.

Он вспомнил его по знакомому жесту, как вспоминают забытый сюжет, перечитав начальные строки.

– Как вам получше о нем рассказать? Не знаю… ну, представьте себе – эрудированный, с незаурядным шармом… с сильно развитым интеллектом… несомненный дегенерат.

Почему так мечтают о долголетии? Неужто все еще недостаточно скопившегося за жизнь дерьма?

Казачья песня Александра Розенбаума.

Мысль в диалоге должна быть нервной.

Он (мрачно, обиженным голосом): Не друг – богатство, а богатство – друг.

Возможно, не место красит человека, но именно место красит слова. Уже Гораций знал, что «расстановка и связь» могут придать «великую силу и важность» даже «скромному слову».

Нет предмета более интересного для бесед и менее интересного для размышлений, чем собственная персона.

В клетку с людьми вхожу безбоязненно.

Какой, в сущности, набор слов эта знаменитая триада «Egalitе, fraternitе, libertе». Свобода открывает путь к неравенству, равенство ущемляет свободу. Что же до братства, то оно началось с Каина, Авеля и сыновей Иакова, бросивших бедняжку Иосифа. Суть в том, что свобода индивидуальна, а равенство – понятие коллективное, навязчивая идея массового сознания. Поэтому толпа выбирает равенство, а человек выбирает свободу.

Мой лучший враг. Я дорожу им.

На Западе желаний побаиваются – если ты их не реализуешь, они могут исказить твою личность. На неспешном Востоке убеждены, что невоплощенные желания только накапливают силы. На Севере действуют, а не желают, на Юге желания утоляют.

Звезда влюбленных Венера была звездой Гитлера. Недаром связывают ее свет с сакрализацией сатанизма. Тут есть бесспорная закономерность. Самые превосходные качества и поэтические понятия, пересаженные на почву фашизма, обретают полярное значение, не говоря уже о последствиях. Честь эсэсовца, кодекс арийца или просто отвага Отто Скорцени становились лишь кровавой пародией, какой-то уродливой маской доблести. Даже мистика с ее глубиной, требующая особого строя души, взятая напрокат нацистами, обращалась лишь к человеческим безднам, освещая их своим сатанинским мерцанием, подобно тому как сам сатанизм был освещен светом Венеры. Все древнеримские акты мужества стали у этой публики выглядеть лишь омерзительной злобной гримасой – и Хаусхоффер, профессор-мистик, учитель и вдохновитель Гитлера, убивший свою жену, и Геббельс со своею истерической Магдой, сумевшие перед самоубийством собственноручно казнить своих детей, – они и в смерти остались нелюдями. (Точно так же гибнут и трансформируются все безусловные добродетели, соприкасаясь с коммунизмом, – этот яд обрекает их на мутацию.)

Законы жизни и литературы скорее совпадают, чем разнятся. Как завершенный сюжет романа не допускает оттяжки финала, так завершенный сюжет биографии требует своевременной точки. Любое искусственное продление способно перечеркнуть весь смысл того и другого произведения, оно превращает удачу в провал.

Бессмыслица в том, что государство должно вести себя как работник, ведет же оно себя как хозяин. Беда наша в том, что его природа вступает в конфликт с его назначением. Теоретическая схема не имеет отношения к жизни, в которой обладание властью является самодовлеющей силой. Цель власти – власть, это следует помнить, не обманываясь ее декламацией.

Я назвал свой роман «Злобой дня», и неточно! Суть его полнее и лучше выражает название «День Злобы». Редко когда я так объемно, так чувственно осязал героя, как осязал своего Каршеева. Подумать, что четырнадцатилетний мальчик, сын медицинской сестры из «Транзита», лишь помянутый, не появившийся в пьесе, сделает такую карьеру, развернет биографию Аллы из «Палубы», продолженную в том же «Транзите». Занятно, что фраза, ему предназначенная, которая мгновенно наполнила кровью и плотью воображение, так и не перешла в его текст, так и осталась в моих заготовках: «Навязали русскому человеку своего обрезанного Христа и тем сковали всю его силу».

И юный мудрец Лермонтов, и не столь юный мудрец Вовенарг – оба они ведут к одному: в основе идеи лежит страсть. Идеи в конце своего развития становятся идеологией. Догматом. Интеллектуальным ошейником. Уходит страсть, с которой они начинались. В начале идеи социалистической стонала и скрежетала зависть.

Наиболее ненавистные мне понятия – национальная идея, коллективистское сознание, геополитика и мессианство.

Есть ремесло, вознесенное до искусства, и искусство, низведенное до ремесла.

Способность к самооценке в молодости означает недюжинность ума и вялость чувств.

Талант и метод соотносятся так же, как организм и механизм. Свобода мысли не только выше, но и важней свободы слова, которую часто воспринимают единственно как свободу брани, причем в самом буквальном смысле. Впрочем, в наши дни лалокоприя в словесности уже демонстрирует не эпатаж, не постмодерн, не демократизм, а трезвый коммерческий расчет.

Помню, старого ортодокса Гуса коллеги-критики не избрали в свое партийное бюро. Он смертельно обиделся и сказал: «Отхожу от политической деятельности». Слова эти, сами по себе уморительные, звучали особенно комично в стране, в которой политической деятельностью занимались максимум пять человек, состоявших в Политбюро.

Атака на художественную традицию не только юный протест против старых догм. Войдите в нелегкое положение генерации, приходящей в искусство, – она обязана удивить. Авангард и новаторство в первую очередь борьба за внимание аудитории и лишь во вторую – борьба с академиками. В былые века об этом догадывались. В те поры появившийся автор должен был себя показать в каноническом общеизвестном сюжете, дать собственную незаемную версию какого-нибудь знаменитого мифа.

Александр Зиновьев горько сетует: ему пришлось написать на Западе «тридцать замечательных книг», чтобы выжить. Этому профессиональному логику не приходит на ум, что нормальный человек должен радоваться, что сумел написать и издать столько «замечательных книг» – все остальное не так уж важно. Жалобы его, в общем, понятны, но это не жалобы писателя. Несколько здравых соображений тонут в потоке райкомовских лозунгов – Сталин велик, Брежнев дал благоденствие, сладко жить, когда доброе государство тебя обеспечивает пайком. Забыт произвол коллективизации, голодомор, террор, Колыма, Катынь, повальное воровство, уничтожение цвета нации, расстрел рабочих в Новочеркасске, Венгрия, Прага, Афганистан, опустошение поколений, мерзость социальной селекции, выбрасывавшей на поверхность жизни самых больших тупиц и мерзавцев, забыто все, о чем он писал, расшатыванию чего так способствовал. Вот уж поистине – дар напрасный!

Сегодняшние герои – завтрашние злодеи.

Привычка – замена любви в той же степени, в которой мера – замена таланта. Самоограничение эстетично. Не больше того. Но и не меньше.

Цветаевские анжанбеманы удивительно соответствуют автору. Толчок, отрыв, перелет, сухость в горле, скупость жеста, все лишнее – прочь. Непримиримость, непримиренность. Диалог с жизнью – на языке ультиматума. Или – или. Без компромиссов.

Знаменитое открытие Пушкина «Прошла любовь – явилась муза», слава Богу, не всеобъемлюще. Когда хорошо любится – хорошо пишется.

Советский классик: признан, увенчан, благополучен, нерукопожатен.

Радек мог стать при Сталине Геббельсом. Много сходного – внешняя неказистость, одаренность, темперамент, цинизм. Не повезло. В отличие от Гитлера Сталин не прощал своим сотрудникам яркости.

Как говорят об иудео-христианской цивилизации, так можно сказать и об иудео-христианском религиозном родстве. В конце концов, Ветхий и Новый Заветы нерасторжимы и Сын Человеческий в то же время и Сын Иудейский. Мысль Распутина о подспудном соперничестве потому и не бесталанна, что в ней есть намек на семейный спор – слишком уж крепко связаны вздорящие, чтоб разойтись в разные стороны.

Тема, болезненная с давних пор для отечественной словесности. У Розанова – и вовсе мучительное, похожее на самоистязание чувство, нечто среднее между тягой и ненавистью. Что удивительного, что оно вошло и в генетический код читателя?

Существует закон природы – побеждают не первые, а вторые.

Саша Володин так настаивал – и в жизни и в творчестве – что человек уже по определению счастлив, что было понятно: жить ему тяжко.

Однако вернемся к нашим баронам. Вернемся, вернемся к нашим баронам!

Чем дальше, тем отчетливей видим на обескураженных ликах сограждан: свобода выбора – это неволя. Так хочется снова вдохнуть полной грудью клейкий запах поры гниения.

Когда говорят о несовместимости политики с нравственностью, оппоненты немедленно вспоминают о Сахарове. Очень смешно. Ибо именно Сахаров и подтверждает эту истину. Вот уж кто вовсе не был политиком.

Чем дольше тружусь в драматургии, тем вижу ясней: бытовая речь безжалостно оскопляет мысль. Нужно искать особый звук, равно удаленный от быта и книжности.

Его гордо вздернутый подбородок вызвал в памяти не Мандельштама, а лошадь, взнузданную до упора.

Еще раз о булгаковской лексике. Дореволюционный словарь воссоздавал и ритм и воздух милой ему ушедшей жизни. Только кажущаяся ирония щитом укрывала эту «диверсию». Разумеется, картонным щитом.

Большинство заповедей покоятся на трезвом негативном подходе к несовершенному человечеству. «Не…», «не…», «не…». Этот подход в двадцатом веке был воскрешен и развит анкетой. «Не участвовал», «не состоял» – идеальная самохарактеристика.

Помню, как на кремации Швейцера подвели меня к его ослепшей вдове. Я поцеловал ее руку. И я и она хорошо понимали – встретились мы в последний раз. Вокруг суетились такие же ветхие, потусторонние старухи, чудом добравшиеся до крематория. И я, пока еще остававшийся на солнечной стороне времени, испытывал мистический трепет. Глядя на них, я смотрел им вслед. Смотрел на лица, но видел спины.

Мир движется неблагодарностью. В нем отторгаются от предшествовавших и перешагивают через умерших.

Распространенные обороты «этот плотник – истинный интеллигент», «можно быть неграмотным дворником, но настоящим интеллигентом», сколь ни печально, неправомерны. Помянутые плотник и дворник наверняка превосходные люди, но понятие интеллигентности включает в себя наряду с совестливостью, терпимостью, благородством души и непременную образованность.

Что уж вздыхать о тех временах, когда чтение было первейшей отрадой – тогда не господствовал ни телевизор, ни тем более персональный компьютер; как далеко мы ушли (куда?) от тех допотопных наивных дней!

В нашу эпоху инфляция слова превосходит даже инфляцию мысли.

Чем больше можем, тем больше глупеем. В упоении от своих возможностей спешим к коллективному суициду.

Ни в чем так отчетливо не проявляется готовность к вырождению, как в самодовольстве. «И если взор мой вдруг сверкает, То потому, что слезы в нем», – однажды догадался Нерваль.

Если зависишь от своей независимости, то независимость уже не твоя.

История великих людей – это история их легенд.

Кроме объективного смысла есть субъективное самочувствие. Когда упускаешь это из виду, вступаешь в милый сад мифотворчества. Весьма примечательно и поучительно отношение Пастернака к Нейгаузу. Долго жил, ощущая вину перед ним, – все же увел от него жену; и вот почти тридцать лет спустя выясняется, что все эти годы копил в своей душе раздражение и даже больше того – враждебность. В письмах все это прорвалось. Похоже, он рад, что может не сдерживаться, сказать, наконец, до чего неприятен, несносен, невыносим старый друг.

Менялось и отношенье к себе. После того как Живаго закончен, его подчеркнутое уничижение, его тщательно пестуемая скромность уступают место иному самосознанию. Характерно письмо к поэту Ватагину. Общий мотив достаточно ясен – да оставьте вы меня с вашими виршами! Что такое все стишки рядом с прозой? (Ясно прочитывается – с такой прозой.)

В письме к Чиковани того же периода он практически по своему адресу употребляет слово «бессмертно». Конечно же, тут сквозит потребность опереться на убеждение, что годы, отданные роману, отданы были ему не зря. Так уговаривают себя, когда глубоко, на самом донышке, тлеет тревожащая опаска. Поэтому и творишь свой миф.

Все тщимся внушить себе, что способны рассуждать sine ira et studio. Нет уж, без гнева и пристрастия мы не способны ступить и шага. И боги на Олимпийской горке не обошлись без этих страстей. Споры, свары, метание громов…

Нужно было красавице Вере Фигнер провести четверть века в каменной клетке, чтобы на исходе тысячелетия все либералы на все лады славили автора «столыпинских галстуков»?!

Всякое лидерство основано на длительном массовом помрачении.

Избранническая надменность ПЕН-центра. Членство, питающее самоуважение. Люди с достоинством «носят себя». Теперь я без труда различаю в самом застегнутом старике ничуть не повзрослевшего мальчика.

Надо сказать, громоносная формула «кто был ничем, тот станет всем» имела такой тотальный успех не только потому, что открыла путь к социальному реваншу. Она ощущалась народным сознанием как нечто естественное, укорененное. С одной стороны, Иван-дурак всегда получал царскую дочь, с другой стороны, почти все фавориты либо взмывали из ничтожества (как Меншиков), либо были ничтожествами, «жадной толпой стояли у трона». Это основа любой карьеры – «из грязи в князи», и грязь была или сословной, или духовной. Это почти освященное свыше условие всякого восхождения осталось в генетической памяти, передавалось от предков к потомкам, стало казаться почти обязательным. «Быть ничем» – это уже «быть чем-то». Демократический нахрап объяснялся исчерпанностью аристократии.

Быстро старея, медленно глупеть – это еще большая удача.

Эзотерическая гордыня геев прежде всего протест и вызов. В тоталитарном обществе – почти оппозиция. С отменой цензуры они расковались и радостно воплотили в искусстве свою сексуальную революцию. В этом смысле особенно примечателен интерес знаменитого режиссера, волновавшего Москву, к содомии.

Жизнь духа лишь ей известным путем умеет пройти мимо жизни души и оказаться вполне сепаратной. Взаимовлияние их ничтожно. Чем проще душа, тем больше в ней цельности, но целостность духа нам раскрывается лишь в постижении его сложности. Недаром в отличие от души он то и дело сторонится прямолинейности морали. Пожалуй, резче других провел разделяющую черту Жан Поль Рихтер. «Прекрасный дух, – пишет он честно, – редко бывает прекрасной душой».

В самом начале двадцатых годов у Сталина помимо его кабинета была в Кремле маленькая укромная комната, в которой он часто уединялся, обдумывая свои ходы. Интрига рождается и пестуется не в залах, не на площадях, а в кельях.

«Душа моя, как дорогой рояль…» – говорит Ирина в «Трех сестрах». Все же завидное самоуважение. Да еще у столь юного существа.

Сартр был незаурядным мыслителем, настоящим писателем, но именно ему выпало собственным примером доказать, сколь пагубно для творческой личности увлечение политической деятельностью. Она лишила его покоя, необходимого для философа. Непозволительно суетился. Считал, что юность всегда права уже потому, что она юность. (Не знаю, что он должен был чувствовать в бессмысленные майские дни парижских молодежных волнений.) Отказался от Нобелевской премии, требуя, чтоб ее дали Шолохову, как раз в ту пору, когда тот сокрушался, что с диссидентами слишком мягки – не рубят им головы, не ставят к стенке, как в славные дни гражданской войны. С апломбом судил о советских делах, имея о них в высшей степени смутное и идеализированное представление. Он умирал со смятенной душой, чувствуя себя одиноким.

Когда мораль солидарна с силой, она обнаруживает слабость.

Гроб повапленый, крашеный гроб, – неожиданный символ вполне богоборческого, атеистического режима.

Всегда и захватывающе интересно, и поучительно следить, как Марина Цветаева стремится вычерпать ресурсы каждого отдельного слова во всех его фонетических связях с другими родственными словами. Затем следует максимально скупая (чем скупей, тем точней) фиксация состояния – психологического либо физического.

Старость совсем не всегда прославляет и тем более не всегда примиряет. Определение Грибоедова «старух зловещих, стариков», увы, достаточно справедливо, еще справедливее – в наше время, в котором чем человек дольше прожил, тем больше успел он скопить агрессии. Эта воинственная озлобленность делает старость небезопасной при всей неизбежной ее обреченности.

Богомольный Галилей двадцатого века: «Пока земля еще вертится, Господи, твоя власть…»

Была интеллигенция «солью земли», стала миноритарной частью электората. Впрочем, на что могла рассчитывать щепотка соли в общем котле.

Вольтеру принадлежат две знаменитые декларации: «Раздавите гадину» и «ваше мнение мне чуждо, но я готов отдать свою жизнь за ваше право его высказывать». Как видно, они совмещаются в устах одного человека, надо лишь своевременно их произносить. Подобно тому как призыв «раздавить гадину» сомнителен в философском споре, так и призыв «отдать свою жизнь за чуждое мнение» звучит насмешкой, когда перед вами фашистский оскал.

Снова смотрю «Кабаре» Боба Фосса. Германия, Берлин 1931-го. Да ведь это сегодняшняя Москва! Судорожные попытки заработка, инфляция, ущербность, непрочность, горячка распутства, расслоение общества, унижение, ощущение краха. И эта дебильная жажда стаи, это стремление к униформе, этот ежедневный восторг от созерцания негодяя, который сплотил, посулил, повел. Все театрально, искусственно, нервно, простое желание человека шагать не в строю запретно, отвергнуто – не отличаться, не выделяться, встать по команде, выбросить руку, слиться в хоре, не рассуждать!

В день печати газета «Правда» публикует статью об убийстве иноков в затерянном монастыре. По сведениям правдивого органа, оно, само собой, ритуально – еврейское жертвоприношение посредством убийства иноверцев. Кажется, через две недели после этой взволнованной публикации истинный убийца был схвачен. Верная боевой традиции «Правда», однако, не повинилась – обнародовала размышления Власова (в прошлом чемпиона-штангиста) о «ритуальном убийстве России». Вес снаряда был многократно повышен.

Он был из тех вещателей истины, кому собственный голос мешает думать.

Теофиль Готье однажды заметил: «Чем дольше вы живете на свете, тем больше вами овладевает смертельная тоска, и вот тут-то вы начинаете писать комедии». Возможно, это и справедливо, но у самых успешных моих комедий биография совершенно иная – «Добряков» я писал, когда не был стар и ощущал душевный подъем, а «Цитату» – в дни медового месяца, когда, несмотря на возраст, был счастлив. В который раз я убеждался – хорошо пишется, когда хорошо любится!

Куда деваться с этой подводной лодки? Изощренная пытка долголетием все равно что тяжелое обязательство прочесть пухлый классицистский роман, назидательный, скучный, перенаселенный такими же скучными персонажами. Ранняя смерть – литота жизни, минимизация сюжета, вполне художественное решение – выразительность, экономия средств, законченность.

Генри Миллер говорил, что «художник должен грызть свои внутренности», при этом «стоя на возвышении». В этом случае возвышение не Олимп, а эстрада. Дело за малым – сделать поедание своих органов увлекательным и чарующим зрелищем.

Таяние сил в зиму жизни, как таяние снегов весной, подсказывает, что настает срок новых судеб и биографий.

Глуповатость дается легко, но глупость – это уже страсть. Она требует патетической ноты.

Наиболее изнурительный вид честолюбия – стремление угодить себе. Недостижимая мечта, если ты не утрачиваешь трезвости.

Исторгая позавчерашние лозунги, размахивали вместо флагов подонками.

Младенец с взрослым лицом, сулившим грешную жизнь.

Отрепетированная скромность завоевателя.

Интерлюдия

«Лихорадка, родственная чуду. Так и не постигнешь никогда, Как она приходит ниоткуда, Как она уходит в никуда». Наспех записанные стишки – вечная глупая надежда, что рифма привяжет к бумаге облако, когда капитулирует проза. Нет, как и прежде, так и сегодня, не уловить, не поймать мгновения, когда зарождается горячка, и ты уже словно перемещен в неведомое тебе измерение. Смута в душе и смута в мыслях, отчетлив лишь этот тревожный жар, который пульсирует в висках и что-то сулит, а что – Бог знает… В юности я мечтал научиться вызывать в себе эту странную дрожь, предшествующую рабочей страде. Как многих, меня раздражало и злило знакомое высокопарное слово, когда-то придуманное поэтами. Нет вдохновения, есть мой труд. Оно его часть, мгновение старта, продленное непонятным образом, чтобы вместить в себя всю дистанцию. Я приручу его, научусь. Позже, однако, пришлось согласиться: «Как оно приходит ниоткуда, Так оно уходит в никуда».

То, что мы с вами приобрели за это столетие, даже страшней, чем то, что мы за этот срок потеряли.

Когда читаешь интерпретаторов, дивишься интеллекту писателя, его стратегическому мышлению – как мудро он сумел подчинить единой концепции все свое творчество!

Но наше почтительное удивление не выдержало бы никакого сравнения с удивлением самого писателя, прочти покойник такие исследования.

Должно быть, он испытал бы стыд, вспомнив, как весело и свободно, повинуясь какой-то неведомой силе, Бог знает зачем в нем поселившейся, исписывал он гору бумаги. Помнится, это Гете заметил, что «принципы вредны для гениев». И добавил: «вреднее дурных примеров».

Толстой знал, что жить надо не по «чужой» – придуманной совести, а по своей, по той, которая тебе посильна. Говорят о его нечеловеческой требовательности, но ни один гуманист на свете не понял, что ноша должна быть посильной.

Бессмертный язык советской эпохи вошел и в кровь и в плоть соотечественников. Нет, больше – он их переиначил. Вот рассказ одного милиционера: «Я сказал этим двум товарищам, чтоб они вышли из машины, дал предупредительный выстрел, потом поставил их к ней лицом, сказал положить на капот руки. Вдруг кто-то бьет меня по голове заточкой. Я падаю, а эти два товарища меня начинают избивать».

С каким восторгом, должно быть, наши чиновники прочитали бы то местечко у Маркса, где он называет государство «частной собственностью бюрократии».

Прежде чем говорить о нравственности, о демократии, об ответственности, вспомним, что редко моем руки, никак не наладим канализацию, что нужники с очком до сих пор большая часть отхожих мест.

Есть лишь тебе принадлежащая тайна – любовь к земле, на которой родился, и есть площадной патриотизм голосовых связок и маршей – между ними нет ничего общего.

Диалог: «Как мне жаль, что вы похоронили своего отца». – «Что ж мне было делать? Он умер».

Страшная пьеса не трагедия, не драма, даже не трагифарс с элементами триллера. Какое-то макабрическое действо – к антракту в зале никого не осталось.

Спор Книппер-Чеховой и Пастернака о том, как следует перевести гетевское «Als ich noch selbst in Werden war». Пастернак перевел: «Когда все было впереди». Книппер справедливо возражала. Возможно, «Когда я сам еще взрастал» было бы точней.

Интеллектуал отзывается мыслью, интеллигент – своей душой. Это, однако, не означает, что второй вовсе не должен задумываться, равно как первый – нечто испытывать.

И с каждым днем все больше было у него сомнений, что и пейзане чувствовать умеют.

Все то же самое, будь ты неладно! Гете писал, что «пробудившиеся таланты – отщепенцы эпохи застойного … искусства».

Когда отчетливо понимаешь, что минет всего несколько лет и все, что я написал, умрет, я утешаюсь его словами: «Звуки отмирают, но гармония остается». Какой-то мотив, какая-то нотка…

Две несхожие меж собою подруги. Одна – милая, благородная дама с внутренней жизнью и диатезом. Другая – резкая, непреклонная, с вердиктами без права кассации – не женщина, а гражданин мира.

Читая Гумилева, все помнишь, что однажды его бросят в подвал и расстреляют без сожаления, читаешь о молодых поэтессах, о рафинированных эрудитах и знаешь, что участь их, в общем, сходна, что их растопчет палаческий век, – на ум являются слова Манна о «связи эстетизма с варварством». Ясно, что речь он ведет о другом, но ведь у каждого своя жизнь, а значит, свои ассоциации, свой собственный драматический отклик, нежданный порой для тебя самого.

Он завершил образование на слове «антиномия». «Апперцепция» осталась неодолимой твердыней.

После двух войн двадцатого века торжествовала трагикомедия, а на исходе его пришел и утвердился постмодерн – жизнь отразилась, как балаган. Иначе и быть не могло. Исход трагического – надежда, основа иронии – безнадежность.

Человеку с живым воображением противопоказано заживаться.

Можно сказать, что бифуркация – это детерминанта времени. Можно доходчивей: спасайся, кто может!

Она охотно (и часто) писала о том, как неистова в любви, как адски счастлив ее избранник. Захотелось взглянуть на эту вакханку. Боже, какое разочарование!

Глупые хохочут, умные смеются, мудрые улыбаются.

Наиглавнейшая заповедь старости: «Не говорите, пока вас не спрашивают».

С этой прославленной актрисой, славой и гордостью Дома Островского, я познакомился после того, как моя пьеса «Молодость» была там поставлена. Произошло это в 49-м. Однако увидел ее я впервые лет за пятнадцать до знакомства – в мае 34-го года, когда меня привезли в Москву, – вскоре после выхода в свет моей тощенькой книжечки стихотворений, мне было девять с половиной годков, и предстояла мне встреча с Горьким.

В Москве мне дали возможность увидеть два наиболее громких спектакля. Первый – «Воскресение» во МХАТе с Качаловым, читавшим авторский текст, и с Еланской – Катюшей Масловой. Второй – в Малом театре – «Стакан воды», где Радин, упоительный Радин, виртуозно играл роль Болинброка, она же – роль герцогини Марльборо. От спектакля осталось ощущение праздника – каскада, фейерверка, сверкания. Радин представал во всем блеске своего отточенного таланта, партнерша его была так хороша, так неотразимо прекрасна, что тут уж некогда было думать о том, как дивно плетет она кружева. Не только все мужчины в театре, но и я, девятилетний птенец, был покорен такой совершенной, такой триумфальной красотой.

Спустя год после премьеры «Молодости» мы оказались в одном санатории – в то лето в нем проводили досуг многие артисты из Малого, среди них Шатрова, вдова Радина, с ее тогдашним мужем – гигантом, ответственным министерским работником, старик Владиславский с молодой женой, артисткой Полиной Богатыренко, и кто-то еще, уже не помню. Несмотря на солидную разницу в возрасте – было мне двадцать пять, ей – вдвое больше, мы часто прогуливались, а дважды сходили на Большое Седло, ходоком она была первоклассным.

Однажды я обратил внимание на то, что курортная расслабленность словно покинула мою спутницу, на прекрасном лице обнаружилось строгое, почти торжественное выражение.

– Директором театра назначен Михаил Иванович Царев, – сообщила она. – Это радостный день.

И объяснила, что выбор правительством такой фигуры на этот пост означает особое доверие власти первым артистам Малого театра и имеет значение политическое.

Это ощущение собственной личности важной частью импер-ского механизма было свойственно всем главным артистам славного театра – исключение составляла, кажется, одна Турчанинова. Даже Вениамин Цыганков с его ироническим складом ума нет-нет да и говорил с абсолютной серьезностью: «Как человек государственно мыслящий, я отчетливо понимаю необходимость этой акции» или, наоборот: «Как человек государственно мыслящий, я против импульсивных поступков». И из его смеющихся глаз вдруг исчезала вся игра, всякое подобие жизни, они странным образом каменели, благо что это длилось недолго.

Спустя неделю она собралась в Москву, не использовав своего отпуска.

– Нет, разлеживаться не время, – сказала она, – пора возвращаться. Нужно помочь Михаилу Ивановичу.

И тень глубокой державной заботы словно ненароком упала на ее алебастровое чело.

Во все последующие годы мы не виделись – нашим жизням, в общем-то, негде было пересечься, были две-три случайные встречи – поздоровались и разошлись. Я почти не бывал в Малом театре и не видел ее на сцене. Знал, что она теперь выступает скорей как общественница, чем актриса, – возглавляет какую-то комиссию.

И вдруг однажды, году в 1975-м, а может быть в 1976-м, она пригласила меня к себе. Это было изрядным сюрпризом, и я пришел к ней заинтригованный.

Она сказала: напишите мне пьесу.

Я растерялся, что тут ответишь? После паузы сказал: я подумаю. Нужно понять, о чем она будет.

Она улыбнулась:

– Сюжет уже есть. Вам надо только его развить.

– Какой же сюжет?

– Очень хороший. Представьте себе семью московскую. Советскую трудовую семью. Мать, отец и сын – даровитый ученый. Он – химик, а может быть, и физик. На ответственной секретной работе. Отец – рабочий человек, золотые руки, честное сердце. Мать тоже прежде была работницей, всю жизнь трудилась, теперь – на пенсии, но продолжает участвовать в общественной жизни.

– Что же дальше?

– Самое интересное. Дело в том, что был еще один сын. Но на войне он пропал без вести. Его уже не ждут, прошло много времени, но мать его ждет вопреки рассудку – незаживающая рана. И вот однажды он появляется. Он был перемещенным лицом, ему очень долго мешали вернуться, но все же он вырвался и приехал.

– Могу представить, как она счастлива.

– Да, разумеется. Но не спешите! Сердце матери очень чутко. Она все время чувствует фальшь. В особенности ее тревожит какой-то сомнительный интерес старшего сына к работе младшего.

– Как? Неужели?

– Именно так. Мать не обманешь. Она присматривается, и вскоре ей становится ясно, что первенец завербован спецслужбами и прибыл сюда со шпионским заданием.

– Вот это да.

– Теперь подумайте – какая трагическая коллизия. С одной стороны – любимый сын, отсутствовавший десятилетия, плоть и кровь, она глаза о нем выплакала, с другой стороны – враг ее родины. Что ей делать? Как поступить?

Я признался:

– Не приложу ума.

Моя собеседница сделала паузу, прекрасное лицо потемнело:

– После ужасной бессонной ночи она пишет заявление в органы. Она не могла поступить иначе! Вот, дорогой мой, такой сюжет. Это может быть великолепная роль. Страдания матери отступают перед ее гражданским долгом.

Помолчав, я осторожно сказал:

– Милый мой, дорогой человек. Мне не хотелось бы вас огорчить, но зритель такого сюжета не примет.

– Что значит – не примет? С какой это стати?

Она смотрела на меня своими громадными, бездонными, все еще сказочными очами, я в них видел не только недоумение – какую-то горькую обиду.

Я сказал со всею возможной мягкостью:

– Поверьте мне, времена изменились. Нет смысла томить себя больными вопросами, просто следует принять эту данность. Публика уже не полюбит вашу героиню – напротив. Думаю, что ее осудят.

– Осудят? За что? За чувство долга?

Я помолчал, лишь развел руками. Она вздохнула, потом спросила:

– Вы уверены в том, что не ошибаетесь?

– Уверен. Вы знаете, как я люблю вас, и мне не хотелось бы, чтобы зритель перенес на вас недобрые чувства, которые вызовет эта мать. А это может произойти.

Она была глубоко подавлена. С горькой усмешкой махнула рукой:

– Трудно мне понять, что творится. Видно, зажилась на земле.

Однако же это было не так. В Малый театр пришел Львов-Анохин и поставил один за другим спектакли, она в них сыграла свои лучшие роли – был шумный успех, статьи, признание. Неожиданно она стала звездой и московской достопримечательностью. В 90 лет, перед своим юбилеем, она вышла из партии, чем основательно разволновала друзей-ветеранов.

Однажды, придя на премьеру Львова – давали «Орленка», я ее встретил. В этой пьесе семьдесят лет назад ослепительной, солнечной дебютанткой она сыграла заглавную роль. Она величественно сидела в ложе, все еще неправдоподобно красивая. И столько вспомнилось, всколыхнулось. Я с чувством поцеловал ее руку.

Предложение графика: «Дайте мне вашу конкретную руку. Позвольте почтительно поцеловать вашу очерченную ладонь и припасть к вашей продолговатой ноге».

Умели объясняться в любви! Признания Вяземского Мусиной-Пушкиной – сама музыка. Будь я Эмилией Карловной, нипочем бы не устоял.

Боги, как много неповторимых!

Если представить жизнь как центр созданной человеком вселенной, то наша направленность центробежна. И каждым шагом, каждым усилием мы разрушаем свою вселенную. Однажды разрозненные движения стягиваются в один пучок – тут и приходит конец света.

Там, где подполье, там конспирация. Где конспирация, там раздвоенность. Где раздвоенность, там искажение личности, отречение от своей первосути, приоритет целесообразности и, стало быть, неразборчивость в средствах.

«Мой хладнокровный, мой неистовый Вольноотпущенник, прости!» «Вы, столь забывчивый, сколь незабвенный…» Бедная Марина Ивановна! Все ее мужчины уходят, беспамятны, неспособны к отклику. И не думаю, что их можно винить.

Завоеванья советской жизни – портяночные лица, мысли, язык.

Иной законник напоминает того немецкого полицейского, который, преследуя убийцу, остановился перед газоном. Топтать его было запрещено.

Встреча удава с анималистом кончилась не в пользу последнего.

Диктатор в парламенте – это больной булимией в осажденной крепости без продовольствия.

– Признаюсь вам как либерал либералу: инакомыслие гориллы не вызывает во мне умиления.

Не правда ли, слово «терракотовый» имеет какой-то зловещий оттенок! Фонетическая близость с «терактом» и образная – с темною кровью.

– Подумаешь, человек в пути, man of the road, первопроходец! А я не люблю огня костров, романтики гор и ветра странствий. Не надо мне ваших торжественных встреч, ваших букетов и ваших бляшек!

Наша фирма застрахует вашу жизнь на сумму, в пять раз превышающую ее ценность.

У постмодерна не может быть будущего, ибо искусство всегда отбор, и все отмененные границы не могут этого отменить.

Энергия должна быть направлена не вовне, а внутрь себя.

Отчет геометра: «Параллельно выступил Прохорчук. Перпендикулярно ему Петров».

– Сидишь у них, вроде бы, милые люди, поят чаем, беседуют о литературе, но все время отчетливо помнишь, что под ковром – спрятанный труп.

В железном советском ритуале на первом месте была минута молчания, это обрядовое безмолвие, затягивавшееся на всю твою жизнь.

Набоков не забывал никогда придать неодушевленному жизнь, что сообщало предмету внимания особую нервную выразительность. Разве не будят воображения его «похохатывающие ноги»?

Цитата из статьи Каменного, опубликованной в газете «Завтра» (№ 14, 1994): «…стройные ряды бараков Освенцима. Признаться, вечером, при свете горящего газа, смотрелись куда лучше, чем днем». Без комментариев.

Да, сегодня эти старухи – безумные, грудастые фурии, широкозадые, коротконогие, приземистые с седыми клочьями сильно редеющих волос, злобно выкрикивающие проклятья. Тогда, на совсем других демонстрациях, под молодым первомайским солнышком шли загорелые физкультурницы, парашютистки, медицинские сестры, готовые броситься в жерло войны с той же радостью, что в объятья любимых.

Прежде чем обрушить свое аподиктическое суждение, он оценивал собеседника холодным немигающим зраком.

У графомана вроде меня всегда остается шанс уцелеть.

После недолгой эйфории объединенная Германия вновь расколота на Восток и Запад. Обе стороны, теперь пребывающие в идейном конфликте, парадоксально обосновывают свое превосходство. «Весси» (западные) делают это так: у вас был Хоннекер. Вы жили в казарме. Вы страдали. В это самое время мы жили как свободные люди. Дышали полной грудью, росли и умножали свое богатство. «Осси» (восточные) отвечают: у нас был Хоннекер. Мы жили в казарме. Мы страдали. Страдание нас возвышало. Как люди духовного сопротивления, мы были двигателями истории. А в это время вы только и делали, что умножали и стерегли свое мещанское благополучие.

Истина строго рациональна, а правда – понятие темпераментное, поэтому может быть личной, отдельной. Недаром же те, кто подвержен страстям, предпочитают истине правду с ее индивидуальной мелодией. Но эмоциональная страна Россия ухитряется искать – на протяжении столетий – некую соборную правду.

Человек в толпе, человек во множестве – в драке, в реве Варфоломеевской ночи, на Ходынке, на похоронах Сталина, на митинге, юбилее, застолье – всегда отрекается от себя. Бесчеловечный общественный гуманоид.

Да здравствует выстраданное народами, наконец обретенное право выбора! Гитлер, взраставший в урнах для мусора, взлетел из избирательных урн. Как относиться к демократии, когда большинство по определению не может быть правым и справедливым? Что сказать об избирательном праве, расчищающем дорогу крикливым и нечистоплотным нарциссам? Среди избранников мало избранных. Разумеется, сразу напомнят Черчилля, его слова, что лучшего не придумано, но горько принять наш жребий в мире – вечно мечтать о меньшем зле…

Жизнеопасная афродизия власти.

Автор, описывающий рынок, и автор, вписывающийся в рынок.

На строгом лике ученой дамы застыла мечта о партеногенезе.

В нем было нечто призрачно-дымчатое. Не мужчина, а блоковская Незнакомка.

Японский автомобиль с раскосыми фарами – национальная идея на экспорт.

Дурной человек с хорошим характером предпочтительнее, чем хороший – с дурным.

– У меня было тяжелое детство. Мать – уборщица, отец – ахалтекинец.

– Виноват. Ахалтекинец – конь.

– Ну да. Я это и говорю.

Родительский упрек.

Отец: Сын кретина! О чем ты думаешь?

– Почему вы все же так много пьете?

– Саботирую собственную судьбу.

Все так запутано, господа. Если считаться нонконформистом – хороший тон, то быть конформистом – вызов общественному мнению, почти протест, почти диссидентство, конформизм как нонконформизм.

Данин с искренним увлечением рассказывал о «попытке науки», которую он назвал «кентавристикой». В основе остроумная мысль о том, что двойственность может быть созидательной. Для литератора двойничество – почти естественное состояние. «Я пишущий» и «я контролирующий», как мне кажется, разные существа. Задача первого – погрузиться возможно глубже в изваянный мир, задача второго – над ним подняться. При этом необходимо помнить, что убедительна пассионарная мысль. Герценовская правота замешена на его способности чувствовать страстно и заразительно. Это душе его раньше, чем разуму, открылось во всей своей безысходности «клиническое безумие человечества».

Слова делают карьеру не хуже людей. В Древней Греции педагогом называли раба, сопровождавшего ученика в гимназию.

Знаменитый шекспировский треугольник – отец Гамлета, Гертруда и Клавдий – был описан значительно раньше: супруга Ирода Иродиада принадлежала некогда брату Ирода. Человечество обреченно мечется в кругу одних и тех же сюжетов.

И вдруг понял, что у него всего одна жизнь.

Все деспоты страдают безвкусицей. Только послушайте Адольфа Гитлера: «Кулак судьбы открыл мне глаза». Ну и чушь! Кулаком глаза можно лишь вышибить.

Газета, расчистившая путь к власти нацистам, подобно прохановской, называлась «День». История любит такие дубли.

Обращаясь к политике, Маркс утрачивал свою громадную одаренность.

Ты все еще веришь, милая девушка, что в ночь Ивана Купалы зацветет папоротник?

Из школьного сочинения: «После встречи с Наташей Ростовой князь Андрей разочаровался в Сперанском». Почему-то приводится как курьез. По-моему, написано здраво. Какой еще, к дьяволу, Сперанский после встречи с Наташей Ростовой?

Неужто ничего, кроме собственности и заключенного в ней «чувства наследования», не способно хоть несколько изменить наше сознание временщиков, заставить поверить в «мир без меня»?

Все же сумел, сумел я найти название для мемуарного романа! «Авансцена». Какое объемное слово!

Я бы хотел полюбить начальство, но оно решительно не способно предоставить мне такую возможность. (Бедный Пушкин! Как он себя уговаривал, что искренне увлечен Николаем. Эта порфироносная льдина сделала все, чтобы он замерз.)

Важный нюанс характеристики. Не гениальный человек, но гениальная индивидуальность. Потенция, но не реализация.

Газета дьявольски духовной оппозиции.

«Собрание избранных сочинений» – перетягивание каната между селекцией и солипсизмом.

Отдавая дань парадоксу, помните: он умеет сделать черное белым.

Любая записанная беда становится менее жизнеопасной.

Волшба и магия терминологии. Стоит назвать переливание из пустого в порожнее флуктуацией, и оно уже обретает смысл.

События детства происходили, кажется, в другом измерении – и все же до сих пор обжигают. Тут можно вспомнить слова Набокова: «Рана продленного впечатления».

Выучились обращаться с историей без пиетета, запанибрата. Не первый год ее приручаем. Чтобы однажды из вольного зверя стала она домашним животным. Напрасно Гегель нас заклинает: «Никакой Бог не может сделать несовершившимся того, что уже совершилось». Бог не может, а нам по плечу.

Мечта российского интеллигента: самодержавная десница убежденного либерала.

Один парикмахер сказал клиенту: «Берусь вам сделать красивую голову. Умную голову – не берусь». Тьма политических цирюльников берется сделать России умную голову, не умея сделать ее хоть красивой.

Интерлюдия

Картинка четвертьвековой давности. Венгрия. Вечер в городе Печ. Из оконца гостиничного номера я вижу контору в доме напротив – за столом черноволосая женщина. Все остальные столы покинуты, она работает в одиночестве. Восемь часов. Девять часов. В начале десятого она встает, прячет бумаги, тушит свет.

Мысленно я ее провожаю, прослеживаю ее путь домой. Ждет ее кто-нибудь или она одна на свете, пламенной труженице просто не хочется уходить, идти в пустоту ночи и дома? Иной раз сердишься на себя – зачем мне нужна всеядная память, которая ничего не отцеживает?

Набоков расщепляет явление на детали, и чем мельче деталь, тем отчетливей микрокосм явления. Зрение кинематографиста. И этот упрямый антропоморфизм всегда очеловечит предмет. Поэтому их трудно забыть – то вспомнится карандаш-альбинос, то концертное пианино с фалдами. Стоит прочесть, и сразу видишь не пианино, а пианиста.

«Единица – вздор, единица – ноль», – уговаривал себя Маяковский. Причастился к чувству по имени класс и выстрелил. И попал без промаха в это несчастное зеро.

Учительство, сменившее творчество, – судорожная пролонгация жизни.

Иной раз решишь, что вкус и талант с трудом уживаются друг с другом. Первый более тяготеет к норме, второй нарушает ее тем чаще, чем он сильнее и самобытней. Дали однажды даже сказал, что хороший вкус погубил французов.

Учебная реплика на тему «современность осваивает классику»: «Скажу вам как лимитчик лимитчику, в дороге я несколько поиздержался».

Мысль, соскочившая с рельс, мысль, вырвавшаяся из загона, похожая на застоявшегося, неуправляемого рысака, живущая сама по себе, вне направления и без цели – интеллектуальная экзальтация.

В нынешних эстрадных ансамблях есть такое понятие – бек-вокал. То есть певцы, стоящие сзади, подпевающие солисту. Это больше чем термин – это метафора! Солист надрывается, голосит, многомиллионный бек-вокал подпевает. Концерт идет с неизменным успехом.

Универсальные возможности скромности – и подчеркивает одаренность и припрятывает посредственность.

Мир, разумеется, театр, но люди – такие плохие актеры…

Когда Чехов в «Вишневом саде» написал Яшу, он предвосхитил новый исторический тип независимого лакея.

Выношенный совет коллеге: «Люби в этой жизни, а не за столом. Живи за столом, а не этой жизнью».

Какой восхитительный олигофрен – сколько в нем бодрости и оптимизма!

Не предпринимайте чрезмерных усилий, они никогда не оправдаются.

Любимый глагол Владимира Ленина – «расстрелять». Этим глаголом и жег он дотла сердца людей.

Липкин спросил у Мандельштама: «Почему вы рифмуете «обуян – Франсуа», а не «обуян – Антуан»? – «Надя! – закричал Мандельштам. – Ты слышишь? У него совершенно нет слуха!» Слух у Липкина был отменный, но Мандельштам слышал по-своему, другим не дано этого услышать.

Он мечтал, чтобы «прекрасные флорины гуманизма» однажды стали «ходячей монетой». «Ходячей монетой», вполне возможно, когда-нибудь станут эти слова, но «флорины гуманизма» – нет!

Я готов уважать каждого, пока он не докажет, что это глупо.

Грешно творить кумира из человека, смешно творить кумира из массы.

Германии инфляция подарила Гитлера, нам – Жириновского. Не тот калибр. Но потерпите. Еще не вечер.

Уайльда спросили: как прошла премьера? – Спектакль прошел с большим успехом, но публика полностью провалилась.

Сколько драматургов на свете возьмут этот отзыв на вооружение, при этом – абсолютно серьезно.

Как Гитлер мечтал «освободить марксизм от абсурда привязки к демократическому строю»! По всем параметрам марксизм ему подходил за исключением фарисейской одежки. Сталину не хватило последней всеразрешающей беззастенчивости, чтобы от нее отказаться. Верней, не хватило нескольких лет.

На Филиппинах в маленькой церкви молились верующие люди, в подавляющем большинстве женщины, дети и старики. В церковь эту ударила молния, большое число богомольцев погибло. В чем были смысл и суть Божьей кары, смысл и суть сего испытания – этого я не смог постичь. Пути Господни и впрямь неисповедимы!

В дневнике Корнея Чуковского об умершем Вышинском – сочувственный вздох: «Человек явно сгорел на работе». Зачем? Кончается 1954-й! Он, Чуковский, уже проскочил через кровавое кольцо. Тут даже не страх, тут уже действует разрушительная бацилла. Нужно несколько поколений, чтобы изжить советскую одурь, не оплакивать смерть цепного пса. Впрочем, и сорок лет спустя видишь, что запоздавший процесс идеологической дефлорации родины идет с такой натугой и мукой!

Легитимный произвол большинства.

Всякий роман поэта с властью кончается плохо, и в особенности когда он кончается хорошо.

Дар не стареет, просто он с возрастом становится менее разговорчивым.

По сути своей, любая мемория – последнее слово перед судом. «Виновен, но прошу снисхождения».

Нет ничего более разочаровывающего, чем победившая оппозиция. Les institutions perissent par leurs victoires. Победа так связана с агрессией, что полностью искажает цель, во имя которой была достигнута. Вспомнить хоть о трагедии церкви. Розанов объяснял победу религии над философией тем, что «боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни». И вот, победив, одолев, первым делом церковь в лице священноначалия словно утратила эту боль, зато приобрела интересы.

Май—июнь 1940 г. Решается жизнь и смерть belle France. Во французской ставке в Бриаре лишь один телефон и тот бездействует с двенадцати до двух часов дня – телефонистка уходит обедать. Страна, превратившая принятие пищи в священнодействие, вправе надеяться на восхищение, но не на победу.

Жизнь человека обычно проходит в нетерпеливом ожидании, когда он сможет отпустить тормоза и стать наконец самим собой.

«Но, переписанные начисто, Лишась мгновенно волшебства, Бессильно друг за друга прячутся Отяжелевшие слова». И это писал такой шлифовальщик, такой гранильщик слов, как Набоков! Хотел бы я знать, сколько раз перебеливал, переписывал начисто он эти строчки, сколько раз обтачивал эти слова, чтоб на ходу не тяжелея, но так легко и непринужденно они выстраивались в строфу, впархивали в нее, взявшись за руки?

Все уже было. Вот что прочел я: «„Что? Автономная Украина?” – кричал Розанов на девицу, набожно глядевшую ему в рот: – „Вот вам автономия!”, и кукиш взлетел к носу девицы…» И как свободно имперское чувство сочеталось с ненавистью к бюрократии, которая позвоночник империи.

В моей «Коронации» есть реплика, чудом пробившаяся сквозь цензуру: «Кто враг идей, тот – друг людей». Все несчастье, что в начале пути и у большевизма и у нацизма были не одни карьеристы, были люди идеи, черт бы их взял!

«Он двух теток убил, он отца отравил… И присяжные входят с довольным лицом: «Хоть убил, говорят, не виновен ни в чем». Эти присяжные, Бог им судья, и есть цвет русской литературы.

Разница между человеком неверующим и атеистом – весьма существенная. Атеизм настойчив так же, как вера. Да он и сам – вера в неверие. Неверующий и рад бы верить, но чего не дано, того не дано.

Шиллер сетовал, что «греческий дух» Гете был «ввергнут в этот северный мир» и заменил интуицию понятием. Но Гете не мог быть просто поэтом. Бог дал ему интеллект мыслителя. Возможно, Германия и потеряла, ибо родине было важнее чувство, но человечество приобрело – поэзия все же непереводима, а мысль – общее достояние.

Вот, кстати, один любопытный штрих. Когда Наполеон беседовал с Гете, он не проявил интереса к року, который волновал собеседника. «Рок, – сказал Бонапарт, – это политика». Всякий стратегический взгляд чужд поэтической предпосылке. И он естественно игнорирует ту малозначимую деталь, что понятие рока дышит поэзией.

Женщина-радиодиктор для зрячего что любая женщина для слепого.

Старость. Пришло благополучие. В каждой комнате у него по телефонному аппарату, и ни один из них не звонит.

Пусть Чернышевский печатал «Что делать?», сидя в крепости, в дни Александра Второго – все ж либеральная эпоха! Но и Вильгельм Кюхельбекер, сидя в Свеаборгской темнице, даже при Николае Палкине напечатал мистерию «Ижорский», хотя, разумеется, под псевдонимом. Синявскому такое не снилось!

– Подозрительный все же народ эфиопы. Вот у Пушкина дядя – Павел Исаакович.

– А я ехала в метро до Театральной. На Тверской входит негр. Я посмотрела, голову на отсеченье – еврей!

«Ум ищет божества, а сердце не находит». Именно так, а не наоборот! Уже в восемнадцать лет Пушкин понял то, чего не понять другим даже и на исходе жизни.

Годы обостряют пороки и заметно притупляют достоинства.

– Я вам сознаюсь как поэт: глаза поседели от испытаний.

Убийц царя клеймят справедливо. Но Витте, пользующийся сейчас благосклонностью либеральных умов, внушал Лопухину, чтобы тот склонил через своих провокаторов террористов к цареубийству. Тогда Николая сменил бы на троне Михаил, находившийся под влиянием Витте. (Об этом пишет Борис Николаевский в своей заслужившей признание книге.) В политике не спасут вас от варварства ни образованность, ни прогрессивность.

Покойный Каверин любил напомнить, что пользовался вниманием дам. «Ну, Ходасевич, – рассказывал он, – был человек довольно потешный. Берберова сидит у меня, а он ждет ее, мерзнет в саду на скамейке».

Гоголевскую фразу о половом, который был так вертляв, что его лица нельзя было и разглядеть, Мейерхольд (по свидетельству Александра Гладкова) считал впечатляющим примером выразительных возможностей реализма.

Бедный Мейерхольд! Он и в творчестве должен был искать себе покровителей, и в жизни – дружил с партийными боссами, всегда сторонился оппозиционеров. Гладков пишет об этом с глубокой симпатией, подчеркивая его чистоту и неизменную благонамеренность, «оберегает репутацию», замаранную клеветниками.

Но ничего не помогло. Ни Гоголь в искусстве, ни начальники – в жизни. И творчество его было отвергнуто, и жизнь была у него отнята.

Гладкова я знал совсем неплохо. Помню и первую его жену – ермоловку Тормохову, и вторую – товстоноговку Эмму Попову. Он странным образом сочетал в себе доброжелательность, простодушие и сумасшедшую обидчивость. Видимо, вперехлеб настрадался. Как литератор мог сделать больше, его сломали достаточно быстро, перешибли ему становой хребет.

Девушка тяжелая, как шапка Мономаха.

Телеопрос москвичей – «Кто такие Минин и Пожарский?» Не знает никто.

Большие писатели к концу жизни становятся безразличны к режимам, если они им обеспечивают необходимое благополучие и относительную возможность творчества. И Горький, после всех колебаний, принял приглашение Сталина, отправился в золотую клетку, Генрих Манн поехал к Пику и Ульбрихту.

Знакомясь с новой работой авангардиста, я – зритель, я – слушатель, я – читатель, кто угодно, но не соучастник. Худо дело.

Источники не должны вас связывать – Шекспир опирался на хроники Голиншеда, что не мешало его свободе.

О главном православном отечества Владимире Вольфовиче Жириновском точнее всех сказал Достоевский: «За невозможностью стать русским стал славянофилом».

9 мая 1995 г. Все забыты и все забыто.

Воспоминания ветерана: я пришел мальцом, стал орденоносцем, стал беззаветно преданным.

Еще о политическом театре.

Шнайдер называл анархистов инсталляторами за то, что для них в низвержении социальных институтов была своя притягательная эстетика. Такие же инсталляторы и постмодернисты: для них разрушение – факт искусства ничуть не меньший, чем созидание. Можно поэтому и анархизм назвать политическим постмодерном.

На каждого матроса Железняка найдется своя утонченная Люба Альтшуль, верящая, что с нею караул не устанет.

Ни тебе динариев, ни ефимков, ни талеров… Так вздыхал господин изрядного вежества.

Непоследовательность в крови человечества, но для титанов она почти обязательна. В своей «Исповеди» Толстой высмеивал «сумасшедшую уверенность» писателей в своем праве учить людей и отрекался от нее. Но – каждодневно учил человечество.

В той же «Исповеди» он укоряет себя в писательстве, ибо оно средство получить «рукоплескания и громадные деньги за ничтожный труд». Неужто он в самом деле считал «Войну и мир» «ничтожным трудом»? Софья Андреевна утверждала, что тщеславие – главная черта ее мужа. Возможно, что в этом он был с ней согласен и подобным уничижением пытался изжить ненавистный грех? (Впрочем, такое не раз бывало. В Петрарке естественно совмещались его безумное славолюбие и призывы к покорности и смирению.)

Ощущение собственного гения как вины, навязчивое стремление (сходное с idеe fixe) уравнять себя с множеством. И сам же опровергает себя, когда откровенно говорит о своем «живом воображении». В нем-то и состоит все дело. Люди с «живым воображением» не смогут при всем своем желании думать и чувствовать так, как люди, которые его лишены, – они и мыслят и ощущают с утроенной силой и энергией.

Характерно место, где он говорит о нетерпимости православия, о его неспособности к экуменичности. Так оно было, так оно есть.

Жизнь – это маленькие победы и окончательное поражение.

Аксенов с годами стал простодушней. Рассказывает на телевидении, что «стал теперь интеллектуалом. В России писатель и интеллектуал – это разные, разные понятия. Я прочитал Бахтина и Данте». Очень трогательно сообщает, что «Московскую сагу» называют «Войной и миром» двадцатого века».

Во все времена – и в давно прошедшие, и в недавние, и нынче, и завтра – диссиденты – благородные люди. Во всяком случае, в большинстве. Многие отличались умом. Трезвых не было никогда. Всего их незаурядного мужества не хватило им для трезвого взгляда на тех, за кого они шли на муку.

Какая счастливая находка выражение «аз многогрешный». Тут и смирение, и самодовольство, и уверенность, что Господь простит, и убежденность, что если одним грехом будет больше, этот мир не обвалится, не рухнет, как-нибудь перебьется.

Интерлюдия

В этих записях я себе не отказал в простосердечном удовольствии заметить, что в «Пропавшем сюжете» был и диагноз и прогноз. Трудно забыть, в каком чаду писал я в Ялте в дождливом марте восемьдесят пятого года эту свою заветную пьесу. В Москве доживал свой век Черненко, шла суетная и лживая жизнь, не только каждое печатное слово – лживым был воздух, которым дышали. Бесплодная мертвая фразеология лезла с экранов, из радиоточек, с газетных полос – из всех щелей. И этот трупный яд назывался заботой об общественном благе.

Стало окончательно ясно, что ложь доктрины смешала в своем котле и фарисействующих шутов, и героические натуры в один исторический абсурд. Стоит лишь предать свое дело, призвание, семью и любовь, чтоб осчастливить род человеческий, – и жизнь становится сочиненной, сразу и навсегда утрачивает и суть свою, и естественный облик. Ты больше себе не принадлежишь, отныне ты всего лишь частица трагического маскарада. Я вспоминал слова Сантаяны: «Наибольшую пользу приносим мы людям, отстаивая личные цели, ни в коем случае не общественные».

Работалось славно, весело, молодо, я с грустью вставал из-за стола. Вечером я гулял вдоль моря, оно уже терпко пахло весной.

Роман Мукомолов. Автор книги «Мечу бисер».

Сидит порочная яркая дрянь, в густо накрашенных губах – сигарета, медленно цедит: не терплю лжи…

И Пушкин и Гоголь – комические фамилии, а как величественно звучат!

Гоголь в Петербурге в 1831-м. Мал, худ, сероглаз, кривоватый нос, напоминающий птичий клюв. Губы тонкие, на голове хохолок. («Гоголек», – называл его Жуковский.)

Непознаваемый, непознанный Гоголь. Редкий случай, когда талант такой мощи был в то же время таким талантливым организатором успеха. Как он отчетливо понимал значение атмосферы таинственности вокруг тревожащего имени автора (уже живучи в Москве еще с месяц помечал свои письма Триестом и Веной), как отчетливо понимал гипнотизм безмерной уверенности в себе, умел позаботиться и о витрине, давал Погодину указания, в каких интригующих выражениях предварить выход в свет его «Арабесок». Непостижимое сочетание иронии, гордыни, комизма, честолюбия (стойкое южное пламя!), экзальтированности, распахнутости и тут же – безусловной напыщенности. Бурная веселость соседствует с частой мрачностью, непонятной в молодости, тем более столь успешной и яркой. Трезвость и беспощадность ума рядом с полнейшим неумением хоть как-то упорядочить жизнь. Сколько, однако, всего намешано в этом молодом человеке! Посетив обиталище Вольтера в Фернее, нацарапал свое имя русскими буквами – красноречивая деталь!

В Третье отделение «Ревизор» попал 27 февраля и 2 марта (через три дня!) был там разрешен к постановке. Цензор Евгений Ольдекоп горячо расхвалил комедию, не нашел «ничего предосудительного». Дело, разумеется, в том, что император читал ее в рукописи. Как и Мольеру, помог монарх. Булгаков почти до конца своих дней верил, что и в его судьбе произойдет такое же чудо.

Гоголю (как впоследствии и Чехову) желудок сумел отравить весь век. Унизил юность, испортил зрелость, угнетал эстетическое чувство – вечные запоры, поносы лишали равновесия духа.

Жаждал признания, но понимал: «Современная слава не стоит ни копейки». Славил «необгонимую птицу-тройку» и сурово укорял англичан за то, что «родину свою выше всего ставят». «Нация – подлец», – говорил он.

Невероятно был восприимчив. Жил в русской провинции меньше двух месяцев. Хватило пятидесяти дней, чтоб потом написать «Мертвые души».

Как прихотлив был его язык, насколько стремительнее сегодняшнего при всей нашей страсти к сокращениям. «Меня гнетет в Рим», – пишет Гоголь. Гнетет в Рим – какой роскошный глагол! Насколько же он ярче, чем «тянет». Любил итальянскую весну, любил лето – «ненатопленное тепло».

Ксендзы Кайсевич и Семененко его искушали, как век спустя ксендзы в ильфо-петровском романе блазнили душу Адама Козлевича. Потом они писали реляции Богдану Яньскому о ходе их миссии.

Несостыкованность действий и выводов давно замечена, и тем не менее и тут он парадоксальнее всех. Никто не сделал больше него для отечественного свободомыслия, и меж тем, трудясь над «Мертвыми душами», с необычайным раздражением реагирует на вольнодумство французов.

Вечный страх перед собственной мыслью! Она может увлечь так далеко, что возвращение станет недостижимым. Уже будет нельзя привычно чувствовать, то есть – привычно существовать.

Нельзя отрицать, Достоевский был зорок. Не мог же он читать его писем. Меж тем вот фрагменты: «О, лелейте меня!», «Обратись мыслию ко мне и ты просветлишься непременно», «Слушай меня и исполни все, не прекословя», «Эту жертву вы обязаны принести для меня». И впрямь вещает Фома Опискин!

В своем карандашном наброске Мамонов и уловил и подчеркнул глуповатость Константина Аксакова.

Век – многопетельная сеть.

«Пускаюсь в Чечню… – писал Грибоедов Бегичеву, – борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещеньем…» Без малого минуло два столетия, чеченская свобода сомнительна, религиозная неволя ничуть не лучше любой другой, что же до России, то в ней «барабанное просвещение» на время унялось и сменилось телевизионной зачисткой мозгов.

Толстой очень ценил мысль Герцена: «Нельзя освободить людей внешне более, чем они свободны изнутри». Грустно, но даже древние старцы, которым так немного осталось, даже и они несвободны. Зависимость – в нашем генетическом коде.

И все-таки что же в конце концов для нас и влиятельно и веско? Александр Сергеевич полагал, что «верят люди только славе». Вот вам и заплата на рубище!

Настоящий историк не только страстен, но привносит в свой труд и много личностного. Когда Эйдельман писал о Ермолове, что «генерал мечтает о пере пламенном и вместе с тем правдивом», он не мог не думать и о себе. Так живо помню его постоянное: «Надо пламенеть».

Глагол как действие больше всего со временем изменяет значение. Уже не напишешь «меня гнетет в Рим», как некогда писал Гоголь. С недоумением вчитываешься в Лорера: «Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных» – Боже правый, какая извращенная страсть и что за fanfaronade du vice! Не торопитесь судить декабриста. Это значит лишь: «Мне всегда везло на симпатичных людей» – вот и все.

Снова сталкивают в печати «московскую шушеру» и «лучших из лучших» – честных «рабоче-крестьянских детей». Старая знакомая песня. Больше семидесяти лет хлебаешь эту гнилую похлебку, сваренную в густой крови трижды преступной гражданской войны. А высоколобые холуи все еще не могут уняться, все еще по инерции лижут шершавую задницу гегемона.

Горько подумать, что минет век – на Сталина будут взирать бесстрастно, зачеркивать его злодеяния тем, что он умножал империю. Будут прощать, как мы – Петру, патологическую жестокость. Но Петр, при всей своей кровожадности, рубил окно, а не опускал занавес. С ним была связана надежда – не беспросветное отчаянье, внушенное этим рябым уголовником.

Не уверен, что человек звучит гордо.

Лермонтов писал о «ребяческом разврате предков». Уже смотрел на их «роскошные забавы» с высоты подвигов его поколения, воспетых в «Юнкерских поэмах». Но это была тайная жизнь, тот самый «ребяческий разврат». А в явной жизни его княжна Мери едва не потеряла сознание, когда Печорин поцеловал ее щечку. До сексуальной революции было еще полтора века. Но какое роковое предвиденье подсказало этому мрачному мальчику: «Земля до молодых объятий Охотница…»

«Поэты русские свершают жребий свой, Не кончив песни лебединой…» Не кончив песни лебединой – чудо! Сознаемся, лебединая песня казалась нам отзвучавшей, спетой. Спетой до своего конца и до конца самого певца. Но нет… и ее не дали допеть. И кто ж это понял? Ростопчина.

Немолодая поэтесса. Пришла забрать свои стихи, в публикации коих ей отказано. В ожидании секретаря редакции читает эти вирши кассиру, выплачивающей гонорары авторам. Тоска и жалость рвут мою душу.

Что испытал бы пылкий Петрарка, который с пафосом просветителя столь пламенно обличал астрологов, если бы его воскресили и показали бы их триумф? «Назад, в кватроченто!» – вскричал бы бедняга.

Подлинное имя Фьяметты, музы Боккаччо, – Мария, дочь графа Аквино. На самом же деле она была побочной дочерью неаполитанского короля. Муж ее не оставил истории имени. Был Боккаччо высокого роста, пожалуй, красив, но полноват.

Все же как выиграли читатели, что ни Лаура, ни Фьяметта не стали писательскими женами. Недостижимость их украшала, а горечь художественнее радости. Сонеты Петрарки на смерть Лауры неизмеримо прекраснее тех, которые он посвящал живой, столь поразившей его Лауре. Примечательно, что оба поэта (один из них, как известно, был еще и автором «Декамерона») стали в свои поздние годы убежденными женоненавистниками.

В конечном счете высота личности – высота ее одиночества. Можно очаровывать общество, но все решает, каков ты есть наедине с самим собой.

И бурное и «домашнее» время! По поручению флорентийцев Боккаччо отвозил дочери Данте десять золотых гульденов в монастырь Святого Стефана – именно в нем она жила. Покаяние за изгнанье отца! В это же время его друг Пино де Росси тоже был изгнан, и Боккаччо писал ему, что для мудреца весь мир – отечество. Чем не божественная комедия?

Знаменитейший адвокат Федор Никифорович Плевако был внебрачным сыном ссыльного поляка и юной казашки Катерины. Я смотрю на его портрет. Волосы падают назад, усат, бородат, разрез глаз азиатский. Называл себя «тринадцатым присяжным». Не обходился и без елея при всей присущей ему иронии. «Судите не с ненавистью, а с любовью, только тогда достучитесь до истины». Судебная реформа шестидесятых сделала из сутяг героев. С непостижимой быстротой десятки напористых разночинцев нашли и утвердили себя на этом захватывающем ристалище состязательного суда. Для полного торжества оставалось сделать лишь шаг от уголовного до политического процесса. Когда Петр Акимович Александров своей речью добился оправдания стрелявшей в Трепова Веры Засулич, адвокаты, подобно великим актерам, стали властителями дум. Аплодируя пламенным златоустам, общество благословило террор. Тяга к зрелищу перевесила даже инстинкт самосохранения.

Любой комод одушевленней, чем О.

– Везет лишь дуракам.

– Хочу быть дураком.

В сегодняшней Франции расист Ле Пен со своим «национальным фронтом» стал, по существу, выразителем политических симпатий рабочего класса. Что и требовалось доказать.

Пока отечество будет испытывать тайную склонность, род недуга, к лидерам, делающим неверные ударения, не приходится ждать просвета.

Александр Первый знал предостаточно о заговоре будущих декабристов от Ивана Васильевича Шервуда и ровным счетом ничего не предпринял. То была странная, не очень понятая, неординарная натура, что бы ни писал о нем Пушкин. Сам Шервуд, получивший от Николая добавку к своей фамилии – Верный и сделав карьеру в охранной деятельности, в конце концов, так переусердствовал в своих политических провокациях, что угодил в Шлиссельбургскую крепость – доносчики все же плохо кончают.

Победители не из максималистов. У них – железная установка: быть вовремя, быть в том самом месте, быть тем, кого ждут, а не тем, кто выше, одним словом, не лучшим, а востребованным. Ибо уже давно замечено: предпочтительней быть коровой в Индии, нежели быком в Испании.

В жизни уметь не слишком задумываться – бесспорно, удача, но есть в ней опасность – мозг может полностью выйти из строя.

Наше тинэйджерство установило: мир – шар, а солнце – фонарь. Вот и все.

Прочел – от начала до конца – обнародованные дневники Нагибина. Грустно. Несчастный человек. Главная мука этой души – ощущение собственной недостаточности, само по себе весьма похвальное. Но это достоинство здесь обрело такое странное преломление, что стало глубочайшей ущербностью. Жить мог он лишь сегодняшней жизнью, решать – лишь сегодняшние задачи, приходил в отчаянье от пустяков («не пустили в Данию», «сорвали Голландию», «Тянут с фильмом. Да за что ж эти беды? Эти гонения? Эти страдания?»). Между тем он мечтал остаться в будущем, продолжать свою жизнь и после кончины. И поэтому, строя свой основательный, великолепно налаженный быт с его комфортом и благополучием, выпуская картины, меняя женщин, юношески любуясь собой («увел даму, побил ее мужа, съел бифштекс»), он в то же время сходил с ума от духовной неполноценности. Презирал расистов, но не мог скрыть удовольствия от лестного факта: он введен в редколлегию «Нашего современника».

Между тем уже подступала старость, времени становилось все меньше, и он все отчетливей понимал, как расточительно, ухарски, детски обошелся он с собственным дарованием – в самом деле не скупо отпущенным. Поняв не только умом, но и кожей, что срок на исходе, скоро конец, он сделал безумную, почти истерическую попытку пробиться в завтрашний день путем вызывающей откровенности. Старая мысль – чем выше талант, тем он искренней – показалась спасением. Последние повести – о мнимом еврействе, о связи с тещей – густо напичканы самыми тайными подробностями, обильным извержением спермы, ворохом самых интимных деталей. И вот наконец его дневники показывают эту решимость, как говорится, идти до конца, но доказать, что он может подняться над предрассудками внешних приличий, что талант ему это разрешает.

Это был радостный и вместе с тем расчетливый эксгибиционизм, но этот расчет оказался ошибочен. Его личность, сковывавшая его дар на протяжении десятилетий, пусть этот дар и не был чрезмерен, слишком уж с ним не совпадала – безумием было ее обнажить с такой неоправданной беспощадностью. Без всяких одежек она предстала значительно мельче, чем даже казалась. Но, видно, ослепнув еще при жизни, он рвался опубликовать дневники. Он умер – по милости небес! – раньше, чем они вышли в свет.

Я знал его, хотя и не близко. И мне он был всегда симпатичен. Была в нем своеобразная удаль, и выглядел он, во всяком случае, хозяином собственной судьбы. Что называется, крепко сшит, приятная внешность, складен и ладен, в общении он был обаятелен, к тому же в нем без труда угадывалось весьма привлекательное простодушие. Теперь-то мне ясно – его ущербность навязывала ему с малолетства роль гусара, амплуа победителя. Все вместе это никак не могло пройти бесследно и безнаказанно. Еще один из тех, кто сломался в отеческих объятьях режима. Достали его не кнутом, а пряником.

(Добавление, сделанное летом 1998):

Эксгибиционизм – природное свойство, которое «мыслящий тростник» стремился спрятать и осудить. Но эксгибиоционистская словесность имеет серьезные достижения. Если церковь почувствовала действенность исповеди, то Руссо обнаружил ее эстетику. Наше время подвело свой фундамент под эту тягу к самораздеванию. Мало-помалу человечество открыло терпкую прелесть публичности, а телевидение сполна удовлетворило эту потребность выворачивать себя наизнанку. Девицы, мышиные жеребчики, старые бабы полезли в натурщики, чтобы хоть на часок оказаться в орбите общественного внимания. Ясно, что оно ощущается как признание собственной незаурядности. Эта публика, Бог знает почему, рукоплещущая каждому слову, эти герои на полчаса, аплодирующие и тем, кто их оскорбляет, эти ведущие, демонстрирующие с невероятной очевидностью уровень происходящего действа – наконец-то мы стали сами собою!

Что и говорить, наши классики, не говоря уж о тех, кто стоял у самых истоков родной словесности, в общем-то, оказались счастливцами – они попали в эпоху чтения. Эта эпоха сейчас умирает в громе аудиовизуальной империи, задыхается в сетях Интернета. Эфир – на службе российской чувственности! Всякий, кто больше заголится, ныне срывает аплодисменты. То, что в тридцатые годы у Миллера выглядело почти открытием, ныне поставлено на поток. Бедный Нагибин хотел утвердить себя, руководствуясь этим телевизионным законом в предсмертной истерической прозе. Но в одну телегу впрячь не можно… Из этого ничего не вышло, кроме личностного жестокого краха. Не так давно случилось прочесть книгу критика Соловьева, эмигрировавшего лет пятнадцать назад: ущемленность, болезненная сексуальность, матерщина, терзания от невостребованности и, что удивительнее всего, у сравнительно молодого автора та же безумная страсть к стриптизу, что у преклонного Нагибина. Но здесь расчет еще откровенней, он и литераторский, и литературоведческий (убежденность, что будущее за заголением), и – это трудно упрятать – коммерческий.

Такие примеры нетрудно множить. В декадентскую пору тьма литераторов с завидной уверенностью полагают, что открыли секрет и нашли рецепт. Они возмещают скромность масштаба масштабом нескромности, искусственно взвинченной до мастурбированного пароксизма. Они «расковываются и распахиваются» – матерятся, расстегивают ширинки, спускают брюки и испражняются (имею в виду не только мужчин). И – неизбежный итог маршрута от первооткрывателя к профессионалу: искренность как литературный прием.

Исходя из кантовского императива различие между святым человеком и просто нравственным человеком в том, что второй, исполняя долг, может не чувствовать удовольствия. Святому же долг исполнить – в радость. Канту не посчастливилось знать советского сталинского человека. Он с радостью исполнял «свой долг», что вряд ли свидетельствовало о святости.

«Не свобода, а воля», – вздыхал Протасов. И в самом деле что за свобода, если она ограничена кодексом? На нашей почве всегда мечтали соединить одну с другой. Вот и Владимир Соловьев пишет об этой «свободной воле» как о «самозаконной». Но – не беззаконной.

Тайна театра заключена в Аристотелевом парадоксе – зритель испытывает наслаждение от созерцания трагедии. Можно не сомневаться в том, что удовольствие доставляет не только участие в игре, но и высвобождение инстинкта, к тому же в условиях безопасности.

Жил в Шотландии в восемнадцатом веке не слишком известный поэт Джозеф Уортон. Умница, слишком умен для поэта. Однако достаточно поэт, чтобы заметить, что ум не чувствует удовольствия, когда его учат одному и тому же, а сердце счастливо вновь испытать знакомое чувство.

Каждый автор, садясь за письменный стол, должен мысленно повторить эту истину. Это и есть закон художества. Чувство смещает действительность, и запись этого смещения и есть искусство – такова (если сжать ее) была мысль Пастернака. В конечном счете все упирается в сердечный ум и умное сердце.

Замечено, что «дикий кабан» звучит благороднее, чем кабан. Редкий случай, когда эпитет удорожает, а не дешевит. Первобытность выглядит привлекательней своей цивилизованной версии.

Меж Замыслом и его Воплощением – поля, степи и лесостепи, тайга и тундра. Не добредешь.

Леонтьев хотел, чтобы Достоевский сочетал большее «мистическое чувство» с «реальным изображением». Предлагал – на сегодняшнем языке – этакий «мистический реализм». Какое пронзительное предвидение литературного процесса, эволюции прозы от бытописательства к игре, к догадке, к фантазии, к мифу, причем не бесплотным, не взятым из воздуха, а исходящим из твердой почвы.

Интерлюдия

Летом 1904-го, в деревне, ненароком, случайно, Бунин узнал о смерти Чехова и ощутил, почти задохнувшись, сильную режущую боль. Чехов был одним из немногих людей, которых позволяла любить его болезненная гордыня.

Их разделяло десять лет – это немало, и тем не менее они были писатели одной генерации – так и взошли на страницы учебников. Весь день он был подавлен и черен – было жаль Чехова, жаль себя, еще больше почувствовал одинокость, но, главное, с такой ясностью понял, как просто может кончиться жизнь – умер, в сущности, молодой человек.

Но день был жарок, и небо лазорево, и поле дышало умиротворяюще. Жизнь была безгранично прекрасна, а жить ему предстояло долго – без малого еще полстолетия. И столько всего его ожидало – встреча с Муромцевой, известность, признание, ранг академика, эмиграция, Константинополь, потом Париж, безумная любовь к Кузнецовой, «Жизнь Арсеньева», Нобелевская премия, всемирная слава, война, оккупация, Грас, вновь Париж, бедность, болезнь, конец.

Страстная, яростная судьба, такая же, как его натура. Легко сказать, что он был недобр, легко, но несправедливо и плоско. Все дело было в его самолюбии, помноженном на бессонницу сердца. И чем он острее и глубже чувствовал, тем был раздражительней и нетерпимей к ближним, свободным от этого дара, сделавшего его тем, кем он был, и заставившего так много страдать.

В искусстве, в художестве, в футболе – импровизация тогда эффективна, когда мастерство почти безошибочно.

Помнить санскритский завет: «Слышать краски и видеть звук». Дело за малым – либо развить в себе такое зрение и такой слух, либо получить их в подарок.

Сатира пародийно отражает жизнь, пародия сатирически отражает искусство. В обоих случаях бал правит гипербола.

Пушкин называл поэзию глуповатой. Леонтьев называл сценичность пошлостью. Оба по-своему были правы, но авторы не должны смущаться – путь к адресату связан с маневром. На войне, в конце концов, как на войне. А война за внимание, за право быть выслушанным ведется до последнего залпа, и тут – победа или позор.

Уайльд одним своим замечанием, что любить искусство рационально – один из двух способов не любить его (первый способ – просто его не любить), изящно поставил под сомнение всю эстетическую науку.

Исходный плацдарм борьбы с традицией – нельзя вливать новое вино в старые мехи. Шатобриан шел еще дальше – утверждал, что обновление идей требует обновления стиля. Первооснова такой позиции – в сложившемся восприятии жизни (иной раз даже и неосознанном), укладывающемся в три слова: стиль – это всё. И человек, и политика, и быт, и искусство. Лихачев отмечал, что Иван Грозный писал так, как вел себя, – его поведение было, таким образом, его стилем, отразившемся в эпистолярном творчестве. Но известна и обратная связь. Стиль Хемингуэя, как мне представляется, сильно повлиял на его поведение. Возможно даже определил его. Кончилось это трагическим выстрелом. Он стал заложником своего стиля, продиктовавшего этот финал. (Порой чудится – финальная пуля была героической попыткой спасти этот стиль от его превращения в автопародию, черты которой он не мог не почувствовать и в «Островах в океане» и в «За рекой в тени деревьев».)

И все-таки согласиться с тем, что всевластие стиля безусловно, – это значит безмерно преувеличить эстетический потенциал человечества. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Шатобриановская убежденность выглядит определенной лестью. Наше художественное чувство не столь разборчиво и придирчиво. И обновившиеся идеи сплошь и рядом выражены традиционно – мессии заботятся о доходчивости, и новизна одежд то и дело прикрывает все те же привычные истины.

Приверженность к бытовой речи, в особенности к жаргону, как правило, делает самого автора не просто дотошным выразителем, но и частицей временного периода, очень недолгого, скоротечного. Возникают новые обороты, новые слова и словечки, угнаться за ними – напрасный труд.

Булгаков потому устоял, что с вызовом прибегал к архаике в своем лексическом отборе (впрочем, литературная речь всегда представляется архаичной). Конечно, в том был и его протест, его утверждение языка, как бы отмененного, смытого революционной стихией, но в результате он одержал чисто писательскую победу. Шекспир – драматург на все времена. И тут имеет свое значение независимость его словаря от публики, приходившей в «Глобус». Лавина подлинных мыслей и чувств требует слов, а не словечек. Не скоропортящийся сленг современника, а звон металла – язык времен.

Старый функционер Замятин сказал вчера в радиоинтервью, что реформа готовилась три десятка лет, все началось с реформы Косыгина – Лившица. Долго думал над тем, что сей сон значит, как сочетаются нынешний Лившиц и уж давно почивший Косыгин? Потом понял, что это была оговорка. Замятин имел в виду Либермана. Но кто же помнит теперь Либермана, а Лившиц – сегодняшняя телезвезда. Один семит сменить другого спешит… у каждой эпохи – свой.

Враги повязаны меж собою гораздо теснее, чем друзья. Тем более враги исторические. Кто помнит друзей Наполеона (да и были ли у него друзья?). Помнят герцога Веллингтона, Меттерниха, не говоря о Кутузове.

Книга Псалмов (или псалтырь) в переводе Наума Гребнева. Вот уж поистине дух иудейский – угрозы, проклятия, непокорство. Воинственно даже и благочестие.

Поиски грантов для эмигрантов.

Своеобразная красавица Васильева.

Железные люди для железных леди.

Стены пирамиды Хеопса консервировали звуки. Их удалось расшифровать. Разговор двух жрецов на хамитском наречии. Один спрашивает другого, куда ему положить украшения? Этот вполне бытовой вопрос, оттого что задан он так давно, двадцать шесть столетий назад, волнует больше, чем «быть иль не быть?». Дыхание времени, почти запредельного, как космос, как вечность – и трогает, и сообщает величие сказанным мимоходом словам.

Никто не думал, что Акакий Акакиевич в другое время, в другой стране вдруг окажется Шикльгрубером и придется платить ему страшную цену за украденную шинель. Чертов маленький человек! Когда же поймут, как он может быть страшен?!

Только очень большой талант имеет право на грубый вкус.

Сальери был могучий атлет. Кроме того, изобрел камертон. Да и музыку писал очень неплохо. Легко мог стать любимцем фортуны. Надо ж было ему столкнуться с Моцартом! Так и останется отравителем, завистником, ничтожной душой, хотя он и вряд ли в чем провинился. Человечество оберегает легенды гораздо самозабвенней, чем факты, тем более, когда эти легенды стали сюжетами произведений.

«Ecrasez l’infame!» – сейчас стало модно бранить Вольтера за эти слова. Забывают, сколько невинных людей подверглись мученьям и приняли смерть от невежественного, злобного клира.

Надо понять раз навсегда, что политики – особые люди. Одна лишь способность сжимать в объятиях прохвостов, деспотов и палачей требует определенных характеров и некоторых исходных качеств.

Главный закон сюжетостроения лучше всех сформулировали авиаторы: «Летит мотор, а все прочее ему мешает».

Эксперты и аналитики – люди, дающие за хорошие деньги плохие и вредные советы.

Есть утешительная притча для беспросветно скорбного часа. «Господи, – сказал Человек, – всегда идешь ты рядом со мною, я вижу твои следы на песке рядом с собственными следами. Но почему же во дни моих бед ты меня оставляешь, Господи, и вижу я только свои следы?» – «Нет, – отвечает Господь Человеку, – следы, что ты видишь – мои следы. В те дни я ношу тебя на руках».

При этих интимных отношениях, возникающих между героем и автором, симпатии автора столь же естественны, сколь неизбежны – вполне очевидно, что Гоголь симпатизирует Чичикову, а также Ноздреву и Собакевичу. А Хлестакова он просто любит – одаривает его всем чем может. Удачей, деньгами, общим восторгом. Сам ведь недавно был в его коже – молод, унижен, честолюбив, беден, как церковная мышь.

Великие люди приятны слабостями. Пирсон пишет, что Диккенс пришел на банкет, одетый с присущим ему щегольством – в атласной рубашке, расшитой узорами, в необычайно цветастом жилете. Тут Теккерей, его не любивший, смилостивился и сказал соседу: «Да, негодяй прекрасен, как бабочка. Особенно в районе манишки». Сам Теккерей любил подчеркивать, что он джентльмен и аристократ.

В политике побеждают клоуны. Клоун – широкое понятие (есть и трагические клоуны), но все же достаточно определенное. Гитлер был выдающийся клоун. И Муссолини – блестящий клоун. Есть и отечественные примеры.

Каверин был, в общем, одним из многих очень достойных средних писателей. Я написал «одним из многих», но, если подумать, их тоже немного в сравнении с попросту недостойными.

Жалуются на ущербность школы. Пока учитель не станет выглядеть в глазах ученика победителем, удачником, завоевателем жизни – не сомневайтесь, толку не будет.

Кованость и строгость классичности придают ей неотразимость подлинности.

Сколько, однако, увяло писателей, страстно мечтавших писать, как Платонов, и страстно желавших жить, как Софронов.

– Входите, друг мой. Вы для меня все равно как паломник для монаха – единственный ларец с информацией.

– Некоторая порция злости не повредит вам – она очерчивает, приперчивает и динамизирует.

По воле трагических обстоятельств Власов стал противником Сталина, так же как Сталин – борцом с фашизмом. Наступили на горло собственной песне.

Гордиться Шиллером, Шелли, Пушкиным могут единственно их родители. Другие могут лишь обожать, восхищаться, испытывать уважение – в зависимости от своего темперамента. Заслуги же, объясняющей гордость, своей заслуги, за ними не числится.

Не надоело себя уговаривать, что ты не один на этой земле? Нужно ль писать, если мир превосходно обходится без твоей писанины? Что делать? Ребенка не держат в пузе.

Обнаружение фонетической и даже этимологической близости помимо эстетической радости приносит и новую содержательность. Вдруг проявляется закономерность (даже и в понятийном смысле). «Ты спросишь, кто велит, Чтоб август был велик?»

Бедный Горби! Рассчитывал на благодарность. Инфантильная дань своим тайным снам. Подумать, что они ему снились после десятилетий общения с деревянными партийными бонзами!

Насколько великие покойники укореняются в почве истории, настолько же они отделяются от своей собственной биографии, от самых неоспоримых свидетельств когдатошнего существования. Им даже приписывают слова и поступки, не сказанные и не совершенные. Вот примечательный пример – выступление на Нюрнбергском процессе британского прокурора Шоукросса. Он в своей обвинительной речи цитировал слова Гете о немцах, написанные Томасом Манном и только вложенные последним в сакральные уста патриарха.

Старый, почти забытый поэт скрашивает одиночество виршами: «Человек ты или ангел, Или нильский крокодил, Мне плевать, в каком ты ранге, Лишь бы в гости не ходил». Неискренне, но прелестно и трогательно. Наступательная самозащита. Раневская однажды сказала: «Детей надо учить одиночеству».

Объявление 1995 г. «Меняю лицо кавказской национальности на жидовскую морду».

Власть имущие и власти предержащие – один черт!

Говорить то, что думаешь, – нелегко, но еще трудней говорить то, что чувствуешь. Даже мимолетное чувство интимнее воплощенной мысли.

Чтоб понять преимущества уединения, достаточно быть разумным писателем. Чтобы испытывать в нем потребность, нужно быть настоящим писателем.

Александр Исаевич Солженицын мог бы успешней распорядиться своим немалым авторитетом. Вот его речь по «прямой линии», организованной «Комсомольской правдой»: «Они нахлынули к нам, не только азербайджанцы, есть и другие кавказцы, есть и среднеазиаты… У нас малейшая защита русских интересов считалась возмутительным поступком… Конечно, мы, русские, сами во многом виноваты, потому что мы друг друга не поддерживаем, у нас нет такой спайки».

Ну вот, как говорится, приехали. Бранит Россию как раз за то, в чем заключалось ее величие, повторяет набившие оскомину вскрики: «У них спайка. Они друг друга поддерживают…» Тоска. Что за странная эволюция… В публикациях нет покоя, естественности, соответствия самому себе. Воспоминания о Можаеве – тут, напротив, нечто торжественно-трубное, по тону смахивающее на проповедь, нарочитая вязь старинных речений. Словарь Даля, который читают с амвона.

В советскую пору за рубежом ты почти сразу же обнаруживал: «идеологические противники» встречают лояльно, порой – и с симпатией, зато друзья из соцлагеря почти не скрывают своей неприязни, даже враждебности.

У каждого времени – свой мощный дуэт. Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин, Проктор и Гембл.

В 1982-м году нечего было и мечтать о том, чтобы написать хоть слово, хотя бы букву об осведомительстве. Это означало посягнуть на святое. Все-таки мне это удалось. Расчет был на цензорскую дремучесть. Вместо слова «осведомитель» я бестрепетно написал «сикофант». Этого слова никто не знал, и «Алексей» был напечатан.

Старообрядец мысли, двоеперстец идеи.

Мы, смертные, вступаем с титанами в свои особые отношения. И понимаешь, что перед Пушкиным «благоговею богомольно», восхищаюсь Гоголем, люблю Чехова, а нежное чувство родственной близости возникает к Алексею Константиновичу Толстому.

«…Почему ты так думаешь?» – «Я не думаю, а знаю». – «А откуда ты знаешь?» – «Тебе сколько лет?» – «Семь». – «ёА мне уже девять. Понятно теперь?»

Слушал этот диалог поколений, понял, что именно этот текст сопровождает меня всю жизнь. «Я не думаю, а знаю». Величественно. Столько раз заявляла это держава теми или иными устами.

Так и мечемся между обожествлением личности и обожествлением массы. Сегодня – туда, завтра – сюда. Гонка по замкнутому кругу. Недаром Адорно говорил о «коллективном солипсизме».

На Триумфальной на книжном лотке – том профессора Ричарда Косолапова, озаглавленный «Слово товарищу Сталину». Как часто маразм – кратчайшая линия от одной точки подлости до другой.

В конце концов, всякая ксенофобия, прежде всего, самореклама. Но в отечественной даже нет притягательности. Глупо, но звание патриотов вручили людям, способным представить Россию каким-то ощеренным волчьим логовом, оскалившимся на все человечество.

Ничто не делает человека таким уязвимым, таким беззащитным, как гипертрофированное самолюбие. Ничто не делает его столь смешным, как усилия казаться и значить. Ничто не приносит таких терзаний, как завышенная самооценка.

Был я тогда молодым киром, кипящим прежде, чем стать асфальтом.

Изгнанный из Большого театра, литовец Гедиминас Таранда создал Русский Имперский балет. Что за империю имел он в виду? Неизжитая безответная страсть бывшей колонии к метрополии. Бывают и такие недуги.

Мы – мастера сорить могилами.

Лучшие стихи к седьмому ноября написал, разумеется, Пушкин. «Бесконечны, безобразны, В мутной месяце игре Закружились бесы разны, будто листья в ноябре».

Перечитываю книжку Араповой (дочери Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской). Все в ней – и дочерняя преданность, и религиозная экзальтация – явственно отдает фарисейством.

Изменилось не только восприятие лексики, не только лексического строя, но и восприятие содержания. «Уверен, что тебе не трудно будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены». Слова эти принадлежат Пушкину, и, хоть досадуешь на себя, все же отчетливо сознаешь: нынче так напишет лишь муж-юморист. Не только язык, интонация, звук – сменился характер отношений.

Не слишком доверяйте поэтам. И в стихах и в прозе они неизменно люди настроения. «Москва, как много в этом звуке…» – пишет Александр Сергеевич. И он же: «Останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу…»

И паранойя и метанойя – всего лишь разные формы безумия. Сначала бьемся в конвульсиях ненависти, а после – в судорогах покаяния.

Перевод имен – поучительная забава. Самые звонкие, фонетически обольстительные звучат по-домашнему и не слишком эффектно. Джиакомо Казанова – Яков Новодомов. Хосе Капабланка – Осип Белошапка. Такие примеры легко умножить – нездешнее кажется почти сказкой. Надо было попасть в Перу – увидеть грязищу и нищету, горькую скученность сельских улиц, чтоб справиться с детским головокружением.

Опыт – не знания, а ошибки, которые, как известно, не учат. Нет оснований кичиться опытом.

Выборы – портрет избирателя в большей степени, чем портрет избранника. Избранник может быть случайным лицом, население быть случайным не может.

Радуга, похожая на витраж.

Вчера, сегодня и завтра – всегда предисловие. Сначала – предисловие к старости. Старость – предисловие к смерти. Смерть – предисловие к забвению.

Познать самого себя – это значит утратить последнюю надежду. (Впрочем, Бог с ней! У Чичибабина есть поистине гениальная строка: «Печаль надеждой осквернив».)

Все же бывают и трезвые люди. Не только неистовые герои, готовые «умереть за идею». Роджерс напоминал, что «герой – самая короткая профессия на свете», а Льюис спрашивал: «Почему бы не дать идее умереть вместо вас?» Беккариа еще в XVIII веке говорил о том, как счастливо общество, не нуждающееся в героях.

Какой провидческий ум был у Вяземского! Положим, «Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной иной» мог сказать и другой и третий, в первую очередь, мой обожаемый Алексей Константинович Толстой, но «рабы свободного труда» – нечто из ряда вон выходящее! Так заглянуть в двадцатый век, так разглядеть в нем советский завод и тем более советский колхоз, который запретно было оставить – это надо было уметь!

За всю ее долгую историю России так и не представили возможность выбрать меж Злом и Добром, только – меж большим и меньшим злом.

Всякому режиссеру лестно себя показать – чему тут дивиться? По-человечески – так понятно. Но истинно большой режиссер озабочен лишь тем, чтобы вскрыть текст. Он бурит породу, идет все глубже, снимая пласт за пластом – в девон. Все прочее для него вторично. Самая яркая мизансцена служит одной-единственной цели: узнать секрет, явить потаенное. Так работал Лобанов, за ним – Товстоногов. Кому-то их установка казалась непритязательно-аскетичной, потом прояснилось, сколько в ней мудрости.

Среди известных мастеров детектива самый скучный – Жорж Сименон. Тоска берет от его морализаторства с демократической начинкой.

Маленький принц Гаутама стал Буддой. Какой принц из сказки с ним может сравниться?

Музыкант рассказывает, как въехал в квартиру высокопоставленного чекиста, предварительно ее освятив. Телевидение на сей раз представило гармоническую душу художника. Как в ней божественно сосуществуют богобоязненность и христолюбие с тягой к начальственным апартаментам.

Родился мал, вырос – пьян, помер – не стар, жизни – не видал.

Вот и мыслитель Леопольд Сенгор, став президентом Сенегала, сообщил, что будущее за «негритюдом». Никто так не расположен к расизму, как люди, прошедшие дискриминацию.

Всякая вербализация личности связана с двоякой возможностью – либо запечатлеть пером, либо стереть эту личность ластиком. Всего лишь несколько общих слов – и вы ее стерли, она истаяла. Все много раз бывшее в употреблении, приложимое и к одному, и к другому, и к прочим достойным именам сразу же делает человека неким условным обозначением, условным носителем добродетели. Стоит Виленкину написать о Булгакове: «воплощенная совесть», «неподкупная честь» – и вот уже Булгакова нет, пусть даже эти слова справедливы. Какая-то каша на постном масле.

Люди нормы живут для жизни, люди вне нормы – для судьбы.

Объявлен конкурс: «Мы ищем таланты». Всего-то несколько лет назад такой призыв мог прозвучать как неприкрытая провокация, как «приглашение на казнь». Спрос был исключительно на бездарность. Ибо в отличие от таланта бездарь готова пойти на все.

Когда Суслов сказал Василию Гроссману, что роман его будет напечатан лет через двести, сей ортодокс пошел на идейную капитуляцию – признал, таким образом, что в светлом будущем антикоммунистическая книга, естественно, займет свое место.

Всякое насилие душит то, что пытается отстоять.

Эрнст Неизвестный резким движением подтягивает щеки к подглазьям – это обозначает улыбку. Сообщает с трибуны аудитории: «Женщины, с которыми я спал, рассказывали, что во сне я лежал с крепко сжатыми кулаками».

В конце концов, что такое комета? Всего лишь застывший аммиак.

Не следует спешить с приговором, как и со всяким скорым решением. В жизни компульсия приводит к самым непредсказуемым действиям – от клептомании до войны, но застоявшаяся мысль нуждается в этаком адреналине, в некоем иррациональном смещении – может быть, оно сдвинет полог.

Черчилля однажды спросили, как он сумел при своих обязанностях достигнуть столь преклонного возраста. Он ответил: «Никогда не стоял, когда можно было сидеть, никогда не сидел, когда можно было лежать». Я отношусь вполне серьезно к словам покойного премьер-министра.

«Безобразнейшее произведение искусства», – сказала Софья Андреевна Толстая о памятнике Пирогову. Как может эпитет «безобразнейшее» относиться к «произведениям искусства»?

Еще одно печальное сказанье, Еще один безрадостный сюжет. Такая жизнь дается в наказанье. Но все проходит – вот ее и нет.

«Согражданин я каждого, кто мыслит», – сообщает Ламартин. Достойно по намерению, высокомерно по сути, пародийно по звучанию, безопасно по последствиям.

Старый Шодерло де Лакло в Милане, в ложе театра «Ла Скала», встретился с молодым Стендалем. Встреча по-своему символическая, ибо автор «Опасных связей» увидел будущего автора книги «О любви». Восемнадцатый век передал девятнадцатому свой опыт для нового постижения все той же «науки страсти нежной». Опыт, которым никто не воспользовался и который еще никому не помог. Тем более, что в минувшем столетии эта наука была сродни блестящему озорному искусству, напоминая эффектный театр, а новый век подошел к ней со скальпелем, надеясь найти закономерности и безошибочные решения. Нет, не случайно «Опасные связи» поныне источают энергию, в то время как руководство Стендаля задыхается от собственной немощи. Первую книгу писал победитель, вторую – хронический неудачник.

И в той же ложе тот же Стендаль однажды увидел еще молодого, неведомого ему человека. Еще не зная, кто был вошедший, он сразу же испытал ощущение необычности происходящего. Все вокруг чудодейственно изменилось. Кто-то негромко сказал: лорд Байрон…

Все условно. Чем так плох конец века? Тем, что все-таки завершает сто лет одиночества? Непонятно. Разве хуже был финал девятнадцатого начала двадцатого? Вовсе нет. Нынче думаешь со страхом и с ужасом о пришествии двадцать первого века.

Ни с одной обязанностью не расстаются с такой готовностью и удовольствием, как с обязанностью думать.

Точно так же, как необъяснимо письмо, у которого нет адресата, бессмысленно и бесплодно творчество, не находящее ответа. Боги! Как страшно сознавать, что я бы писал и один, на острове, отрезанный от остального мира. Неисцелимое помешательство.

Шкловский говорил мне, что Пушкин женился на Натали Гончаровой, оттого что она была похожа на Ризнич. Если это так, а сдается, что так, то как не вспомнить свой давний вздох: все достается вторым, а не первым. Копии, а не оригиналу.

«Миг блаженства век лови» – Гете хотел остановить мгновенье, Пушкин – поймать, но оба мечтают о том же самом – сделать миг веком.

Есть в русском языке одно слово, которое ни на какой другой не переводится, – слово «тоска».

Скандальный репортер о себе: «Разве можно приручить уссурийского тигра?»

Модельер З. (беседа на телеэкране): «Это плата за мой огромный талант», «душа моя – светла», «моя мощь – от Бога». Эфир окончательно обнажил и сам обезумевший балаган и помешавшихся скоморохов.

Был странный ежегодный обряд – первомайские лозунги партии и комментарии средств информации. «С огромным подъемом встретили шахтеры Мосбасса призывы Центрального Комитета». Не было худших пропагандистов, чем те, кто служил этой системе. Стоит только себе представить, как выглядит этот «огромный подъем». Вот встречают друг друга шахтеры на улице. «Ну что, Колян, слышал призывы?» – «Слышал, Серега, душа поет». – «Дай поцелуемся на радостях…» – «Давай, чертушка, и меня пробрало…» Все радостно поздравляют друг друга, лобзаются, кто-то уж очень чувствительный смахивает мужскую слезу. То же – и деятели искусств. Счастливый сияющий Шостакович душит в объятиях Хачатуряна.

«Я помню чудное мгновенье». И у самой Анны Петровны «чудный» – любимейший эпитет. Словарь ее вообще занятен, полон нездешнего очарования. «Барон Дельвиг, – пишет она, – лечился от воображаемых болезней у всяких эмпириков». Восхитительно.

Бюджет в России меньше, чем бюджет. Разменная монета политики. При этом – фальшивая монета.

Фраза из возможной рецензии: «Сводный хор сексуальных меньшинств с чувством спел баркаролу Глинки „Уснули голубые сегодня, как вчера”».

Едва различимые следы от пестрого хоровода женщин.

Сегодняшние охотнорядцы со сладострастием напускают туман вокруг Николая Мартынова, убившего Лермонтова: «Ну, еще бы… Соломонович… чего и ждать от такого?» Нужды нет, что Мартынов – майор, дворянин. Впрочем, ресурсы еще не исчерпаны. Был Евгений Абрамович Баратынский, а уж троюродный дядя Пушкина и вовсе был Яковом Исааковичем.

Всякая истина только версия.

Действующее лицо комедии – Прототип.

«Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы. Решенья глупости лукавой, И шепот зависти и легкой суеты Укор веселый и кровавый». Какие сопоставления! «Лукавая глупость». А этот укор «веселый и кровавый»! Точно предвиденье знаменитого пасквиля, приведшего к крови.

Петр Первый лично казнил пятерых. Как не назвать его великим?

«Сладость неудачи», – пишет Иннокентий Анненский. Бесплодная попытка утешиться, заговорить постылую боль. Его эта сладость свела в могилу.

Каким восторгом светились лица в марте семнадцатого, в августе девяносто первого и как быстро они погасли, вылиняли. Коротко утро эйфории, и так бесконечна ночь отрезвления.

Удивительная позиция неокоммунистов: «Октябрьскую революцию совершили жидомасоны, но ее завоеваний мы не отдадим никому».

Все было. До уровня сексуальной свободы Римской империи еще надо добраться.

Весьма популярный певец Серов, признанный кумир молодежи, выступает по московскому радио в передаче, посвященной любви. Голос низкий, резкий, немного лающий, отвечает стремительно, энергично, с чувством громадного самоуважения. То и дело сбивается на монолог.

«Вы спрашиваете о любви. Знаете, я скажу откровенно: тут имеет большое значение то, что я пою не попсу, а серьезку. Я не скрываю – таков мой профиль. Что же касается вашей догадки, что я, должно быть, любвеобилен, то я могу парировать вам: жена у меня одна шесть лет. Конечно, женщины из-за меня с ума сходили, я не скрываю. На стадионах, когда я пел, просто рвали на мне рубашку. Но вот я однажды увидел Лену, и это был потрясающий шок. Я не скрываю – полный атас! Дело не в том, что у нее длинные ноги, что она эффектна, хотя, конечно, это меня сразу пробило. На ней было потрясающее платье, я, безусловно, испытывал нежность, этого я не хочу скрывать. Мне хотелось создать ей полный сервис. Но главное – заглянуть ей внутрь. Как личность она была никакая, мне понадобилось с ней провести огромную педагогическую работу. Но теперь я ею удовлетворен. Какие должны быть отношения между женщиной и мужчиной? Острота моего ума мне помогала. Я объяснил ей, что я презираю категорически эту попсу, железно исполняю серьезку. Поэтому мой идеал Фрэнк Синатра. Я ей сказал, что люблю ответственно. Это ей показало сразу, кто я, на какой я вершине. Я ей объяснил, что дело не в том, что у нее – потрясающие ноги. Женщина должна быть порядочной – такова моя философия. Конечно, семейные дрязги бывают. Что я делаю в тех печальных случаях, когда любовь моя ущемлена? Я беру саксофон и на нем играю какую-нибудь рок-композицию. Потом я сажусь в свой „мерседес“, врубаю немыслимую скорость и, таким образом, развеиваюсь. Вы видите, в этих отношениях много тонкостей, иначе быть не может. Мы, художники, – это особый мир. Я этого не буду скрывать. Рядом со мной находится дача знаменитого вокалиста, мы довольно часто беседуем. У него тоже бывают разнообразные проблемы. Я говорю своей жене: я люблю, когда ты мила и кротка. И это возлагает ответственность. В первую очередь – на тебя. Такова моя философия. Как видите, я ничего не скрываю».

После этого монолога на радиостанцию косяком идут звонки благодарных слушателей.

– Поздравляем вас с такой прекрасной женой. Спасибо вам за то, что вы показали пример настоящей большой любви. Желаем вашей замечательной семье счастья.

Серов (с достоинством): «Благодарю вас, всем спасибо. Для меня любовь это ответственность. Я говорю все откровенно».

Брак – это странный институт. Всю жизнь она провела в соперничестве, тайном и явном, с талантливым мужем. И вот его нет. Вдовство. Тоска. Однако ж, когда им восхищаются, сразу мрачнеет, сжимает губы, потом сдержанно произносит: да, он обладал обаянием.

Авторы делятся на тех, кто пишет и кто рожает. И со вторыми невозможно ни ужиться, ни договориться.

Когда метафизическое мироощущение опирается на бытовую почву, оно способно подняться до гениальности. Вот строфа из «Тритона» Бродского, написанного в 94-ом (смерть была уже неподалеку): «Сворачивая шапито, Грустно думать о том, Что бывшее, скажем, мной, Воздух хватая ртом, Превратившись в ничто, не сделается волной».

Он сделался не просто волной – Великим Тихим океаном.

Бессмысленная борьба с Чечней. Можно ли победить народ, который хранит про себя свою тайну?

Империя пала не от измены, не от расстроенных финансов и не от глупости вождей. Империю развалила гласность. Существование всех империй возможно лишь при сжатых устах.

О миролюбии ислама столько сказано аятоллой Хомейни и вслед за ним – его последователями. Но для жертв уже не хватает кладбищ.

Жил со светлой мечтой о суициде.

Интерлюдия

Она сухощава, узколица, узкие розовые губы, белые волосы альбиноски, в пластике – нервность и напряженность, но речь ее звучит непосредственно, пауз почти не признает: «Моя фамилия – Долгорукова, но дед и бабка не эмигрировали, поэтому я родилась в Москве. Однако от судьбы не уйдешь, в конце концов, стала женой дипломата и шестнадцать лет провела в посольствах. Знаете, в них тяжелая жизнь. Я так и не смогла к ней привыкнуть. Однажды муж меня познакомил с одним американским профессором по имени Джошуа. Вспыхнуло чувство. Он математик и астрофизик. Он мне сказал, что нам надо быть вместе. Я сообщила об этом мужу. Не стала молчать, я лгать не могла. Муж сказал, что сотрет меня в порошок. Появились какие-то странные люди, они преследовали меня. Предложили сниматься в порнофильме, за два дня съемок сулили несколько тысяч. Я знала, таких цен не бывает. Я поняла, что меня завлекают, чтобы потом начать шантажировать. И, поразмыслив, я отказалась. В общем, не буду вас утомлять. В конце концов, я все-таки вырвалась и поселилась в Филадельфии. И узнала, что такое любовь. В сущности, я и не подозревала. Выяснилось, что у меня и не было полноценных интимных отношений. Муж постоянно разъезжал, возвращался усталый и озабоченный. Но я думала, что так полагается и все у нас обстоит хорошо. Но Джошуа раскрыл мне глаза. Он очень тонкий, он эпилептик, и его чувства обострены. Не думайте, у него нет припадков, но он всегда принимает таблетки. Я поступила в университет. На отделение драматургии. Читает у нас один теоретик. Сам пьес не писал, но тем не менее он очень увлекает студентов. Однако сюжеты студентов простые – все кончается какой-нибудь смертью. Так они понимают действие. Поэтому то, что я пишу, имеет у них большой успех. Конечно, я увлекаюсь сюром. Когда-то я писала стихи. Я даже хотела их вам принести. Сейчас я пишу свою биографию – выйдет захватывающий роман. Муж первый исчез с моего горизонта. По-моему, он решил голубеть. Какой-то там появился шатен. Мне объяснили, что жизнь в посольствах сильно способствует гомосексуальности. Не знаю, не хочу обобщать. Боюсь, что я вас уже утомила. Я и не думала так открываться. И не думала, что вы согласитесь встретиться со мною и выслушать. Поэтому я так откровенна. Наш теоретик, учитель драмы, говорит, что одна страница – минута. Значит, в пьесе должно быть страниц девяносто. А сколько страниц в „Варшавской мелодии“? Сорок семь? Никогда бы я не поверила, если бы мне сказал другой. Но вы – автор, ваше слово священно. Сорок семь! Я просто не знаю, как вместить в такой объем мою пьесу. Как мне было приятно. Я так вам обязана. Я испытываю сейчас волнение».

Не только преступника тянет на место преступления, но и жертву влечет на место мучений.

Сколь ни прекрасна неожиданность, ничто не дает произведению такой впечатляющей силы, как целостность.

Wishful thinking – основа воображения. Сначала мы выдаем желаемое за действительное, потом – парим.

Когда мы советуем собеседнику, мы в чем-то раскрываем себя.

Гордиевы узлы нашей жизни не распутываются руками, не разрубаются мечом – вервии попросту истлевают.

Американский идеал – мужчина, всегда скупой на слово, с выдвинутым вперед подбородком – вызвал к жизни весьма обильную, весьма плодоносную ветвь прозы – от Хемингуэя до Хэммета. Understatement – недосказанность, преуменьшение. Оно было действенно в описании, неотразимо в диалоге – любой герой обретал значительность, казалось, что за его недомолвками скрывается богатейший мир. Но все не раз и не два повторенное, ставшее общим достоянием однажды становится самопародией. Бедный Папа! Его последние опусы я уж не мог читать без улыбки.

Народ, вполне себя понимающий, не слишком любящий сам себя, не понимает народолюбцев.

Загадочна Русь – Новочеркасск, где коммунисты стреляли в рабочих, на выборах голосует за первых.

В обществе, где правота за агрессией, где аргументы под подозрением, а оправдание почти улика, не следует добиваться истины. Qui s’excuse, s’accuse, – говорят французы.

Диалог в день президентских выборов. Во дворике за дощатым столом выпивают четверо работяг. «За кого голосовал-то?» – «За Ельцина». – «А почему не за Зюганова?» – «Чтобы опять на весь район одна пивная бочка? Маком».

Мера влияния литературы в конечном счете невысока. Известны слова молодого Ульянова о том, что, когда он кончил читать «Палату №6», вся Россия ему показалась этой палатой. Такое юношеское впечатление не помешало впоследствии, в зрелости, сделать Россию Лобным местом.

В «Старой рукописи» лет двадцать назад писал я о профессоре Каплине, который сводил счеты с историей, ибо не находил в ней разумности. Эмоциональная потребность в рациональной первооснове! Все полагаем, что в тупики мы попадаем по несчастливому, злому стечению обстоятельств. Барт справедливо напоминает: «Это не лабиринт, это – дом».

Дружба народов – это понятие не менее искусственное, чем вражда народов. Навязываются и та и другая. Дружить или враждовать могут люди, а не сообщества или этносы. Оставили бы, наконец, их в покое.

В «Новом времени» – забавная фраза о греческой политической жизни. «Ожесточенные распри в ПАСОК. Секретарем движения, скорее всего, станет К. Скандалидис».

Он рассказывает на ТВ о смуте. Работает, как крепкий актер. То подвывает, то грозно шепчет, то сардонически смеется, то неожиданно скорбно смолкает. Все это словно растворено в монархическо-религиозном тумане. Полный набор аптекарских слов: «очищение», «омовение» и, конечно, на каждом шагу – «покаяние».

Как пресно и буднично настоящее, как роскошно и богато минувшее. Как прельстительно будущее в юности, как страшно выглядит оно в старости!

Хочу сообщить тебе мой ветхий завет. Очень ветхий. Можно сказать, прохудившийся: «Пройдет!»

Четвертая симфония Шостаковича, написанная в 936-м, четверть века ждала своего исполнения, лежала, запертая в столе. Он жил, навсегда придавленный страхом, подписывая всякую официальную пакость, был, казалось, непоправимо разрушен. Но с какою непостижимой силой сжатой пружины он распрямлялся, когда начинал записывать музыку, звучавшую в его существе. Маленький, худенький, с птичьим личиком, смешно нахохлившийся воробышек, с неповинующимися руками, он обожал спортивные игры, был сумасшедшим футбольным фанатиком (в юности написал балет о футболистах – своих кумирах). Все, чем болел, все, что любил, все, что его душило и мучило, – все было воплощено и рассказано.

Террор, СПИД, потопы, трясение почвы – эффектно кончается тысячелетие.

Страстная философия заразительней взвешенной.

Жестокий жизнерадостный отрок.

Разве мы себе принадлежим? Вагнер однажды провозгласил: «Политический человек противен», но стал тем не менее политическим символом.

Все песенки мира лишь об одном, все то же чередование слов – Je t’aime, Ich liebe, I love you, люблю…

Писатель граф Соллогуб от дряхлости «ополоумел», как свидетельствует Анатолий Кони. Был угнетен великой миссией, порученной ему Господом Богом, – «оплодотворить девиц всей планеты». Дело немыслимое! Он жаловался: «Меня и на пол-Европы не хватит». Никто не догадался сказать ему, что иногда и Господь пошучивает. В минуты хорошего настроения творит божественную комедию.

Помню, когда писал я «Странника», уже не мысль, а страсть мной владела – вбить в головы, в души, простую истину: стоит только надеть на художника идеологический хомут, и он обречен пойти ко дну. Не зря же мой Денис утонул.

Дождливый июль. Смотрю в окно, и сразу же вспоминается Бродский: «Конец июля прячется в дожди, как собеседник в собственные мысли». Одна-единственная строка, ни одного притянутого слова, а дна не достать – такая тоска, такая приговоренность лета, такая унылая невозможность вырваться из своего одиночества.

Мужайтесь. Пяти лет не пройдет, и все сегодняшние заботы покажутся вам столь же смешными, как ваши сегодняшние обольстители, сегодняшние персонажи арены. В начале первой мировой войны Томас Манн считал, что это война культуры (Германия) против цивилизации (Франция и Великобритания). Впоследствии его брат Генрих Манн писал о подобных шовинистах: «Они сделали выбор между мгновением и историей». Не спешите остановить мгновение – еще придется его стыдиться.

Слоновая кожа человечества выдержит любую прививку. Даже такую, как Освенцим. Немного выждать, перетерпеть исторический миг и – можете действовать! Трупный яд заново обретает прельстительно сладкий аромат.

Поистине святой человек – делал из своей жизни пытку.

Мужское тщеславие рядом с женским не более чем скифский курган, поставленный рядом с Эверестом.

Известное определение «социалист чувства» подразумевало, что этот социалист хочет заняться экспроприацией, не изучив предварительно Маркса.

Должно быть, можно обосновать математически эту теорию прилива и отлива идей. Или – псевдоидей, не имеет значения.

«Точно знаешь, чем пахнет национал-социализм, – потными ногами в высокой степени». Так и вижу лицо Томаса Манна, когда он записывает эту реплику, альпийски бесстрастный лик мыслителя, вдруг исказившийся от рвотной судороги.

С каким пониманием и состраданием он писал о Гансе Фалладе, который лепечет в своем предисловии о «крови и почве» с единственной целью – как-нибудь напечатать роман. «Бедный немецкий писатель! Непременно должен быть нынче из деревни…»

«Иосиф и его братья», слава Богу, творение художника par exellence. В «Лотте в Веймаре» мыслитель теснит художника. Все действующие лица – Томасы Манны в большей мере или в меньшей мере.

Старею. Днем не хватает сил, чтоб воплотить ночные призраки.

«Доброе утро». – «Привет, харизматик». – «Не плюй в харизму – пригодится…»

Этакий великолепный курорт. Этакий шоколадный грум распахивает перед тобой дверь отеля. Войдешь, и навстречу тебе идет этакий лорд Чарльз Эпштейн.

Бедные дикие племена! Ни света, ни зрелищ, ни парламент-ской жизни. Случаются и стихийные бедствия. Всего и осталось, что делать детей.

Как донести до читателя ауру? Прежде всего – не вносить в декларацию.

Интерлюдия

Подозреваемая в меланхолии ностальгия – чувство оптимистическое. Она окрашивает минувшее в самые розовые тона.

Когда я смотрю на стариков, уродливых от кипящей в них ненависти, с их перекошенными лицами, с портретами Сталина в руках, я вдруг, неведомо почему, вспоминаю, как летом сорокового, пятнадцатилетним, приехал в Москву. Шел поздним вечером, сбился с пути. На перекрестке с ноги на ногу переминался молодой человек, высокий, мощный, широкоплечий, в костюме, несмотря на жару, старше меня лет на десять-двенадцать. Он нервно посматривал на часы – когда я спросил, как лучше пройти на Зубовскую, не сразу ответил, мысли его далеко порхали. Потом, получив все разъяснения, я медленно шел к месту ночлега, думал о том, что сейчас к нему, стуча каблучками, примчится девушка, и тихо завидовал – вот счастливец!

Вечер был ласков, воздух прозрачен, Москва несла меня, как река, теплая, праздничная, в огнях, грустно, что скоро мне уезжать.

Если, Бог дал, он прошел войну, если, дай Бог, он еще жив, то, верно, сейчас он среди этих старцев. Что ему Сталин? Все дело в том, что в то кровавое лихолетье, перечеркнутое злодейством и ложью, он стоял на перекрестке, ждал девушку, а она спешила к нему, топ-топ, стук ее каблучков все ближе. Был же, был этот перекресток, этот июньский вечерний час! Как же отдать его, как отречься от этого вечера, этого часа?

Гуманистическая словесность (да еще ренессансного толка) была изначально чужда Востоку. «Мифопоэтическая» традиция, столь характерная для него, имеет источником почти кармическое предназначение человека быть частицей тысячеликой общности. В сущности, гуманистический принцип исходит из номеналистской посылки, уравнивающей единичное с множественным, но отдающей главенство первому, – это уже европейский ветер. Историческое место России между миром восточным и миром западным отразилось в ее литературе, в этих неразрешимых метаниях от соборности – общины, артели – до пронизывающего ее сочувствия и сострадания к одиночке.

Основоположник научного расизма Гобино получил следующий отзыв Токвилля: «Ваша теория, возможно, ошибочна и безусловно пагубна». Ни то ни другое не помешали этой теории перерасти в кровавую практику. Токвиль знал правду, Гобино – людей. Мы не выносим безошибочности и инстинктивно тянемся к пагубе. Впрочем, причины бывают всякие. Узнал я, что старенький литератор печатается в расистской газетке, что зван туда на роль патриарха. Сколько страстей в изношенном теле! Конечно же, он будет ссылаться на овладевшую им идею, но это версия для простаков. На самом же деле здесь, прежде всего, желание о себе напомнить, отчаянье от своей невостребованности. Понятно, что о нем говорят, но мне его почему-то жаль. Суетная, нечистая старость! Правда, ему всегда было трудно. По натуре был ущербен и зол, а вслух читал елейные проповеди – от этого пасторства веяло фальшью. Сложно прожить добрую жизнь, не будучи себе адекватным. Изнурительное несоответствие внешнего образа внутренней сути весь век его разрывало надвое.

Возможно, влиятельность и авторитетность столь скучного романа «Что делать?» в первую очередь заключались в том, что автор сидит в Петропавловской крепости.

Диалог. Почитатель: Осмелюсь я задать вопрос поэту, Куда влечет вас ваш мятежный дух?

Поэт (скорбно): Одно из двух – Иль в летопись, иль в Лету.

Станиславский повторял то и дело: «Надо дотрудиться». Он прав.

– (Важно): Sit venia verbo, по теченью только мусор плывет.

«Гражданственности, служению родине, патриотическому долгу была посвящена состоявшаяся в Воронеже встреча поэтов Черноземья. Встреча прошла под девизом „Поэтом можешь ты не быть”».

Миллионер, владелец аптек, коллекционирует унитазы. Чисто фрейдистский подсказ низа.

«Не суетись, – говорят китайцы, – лучше сиди на берегу и жди, пока мимо тебя проплывут трупы твоих врагов». Поучительно. Оказывается, есть и такая отрешенность от мира и его суеты.

Затягивающаяся жизнь утрачивает форму, в ней нет и подобия изящества.

Афоризм примиряет нас с правдой, даже делает ее живописной – он упаковывает ее в очень нарядную фольгу.

Если б я выстроил свои стишки в хронологической последовательности, я бы придал тем самым ритм поступи своей биографии. Их можно было бы так озаглавить: «Бег на длинную дистанцию».

До шестидесяти поздравляют с улыбкой, после шестидесяти – с усмешкой, после семидесяти – с ухмылкой.

Театральное начало в натуре: потребность поставить себя в центр картинки, которую видишь со стороны.

Одни хотят произвести впечатление, другие производят его, третьи определяют различие между первыми и вторыми.

Какое горькое ощущение от мемуаров советских артистов. Очень многих из них я знал. Они комфортно расположились в нашем свинюшнике, охотно играли предписанную макулатуру, «создавали образы положительных героев» и получали за это регалии. Вспоминают об этом со вкусом, с сознанием своей элитарности. Все смещено, искажено, все воспринято с дикарским восторгом. Вот, например, совсем неглупая, незаурядная Пыжова, которую так любил Качалов, пишет в своей книге «Призвание»: «Мое сопротивление внутренней позиции Михаила Чехова заставило меня страстно мечтать о современных ролях, пробудило общественный темперамент, вызвало стремление заняться политическим образованием, а когда в Театре Революции меня выбрали председателем местного комитета, я занялась этой работой с большим энтузиазмом. Среди дорогих моему сердцу памятных вещей хранится выданный мне пропуск на завод „Электросвет”».

Обрываю цитату, сил не хватает.

Мистическое скрещение судеб! Юный поэт Мопассан спасет незнакомого тонущего англичанина. То был Суинберн. Утешительная история. Гораздо чаще один поэт топит другого.

У каждого – свой взгляд на талант. Мне ближе всего толкование Бюффона: «Талант – это долгое терпение».

Интеллигент – это чувствующий интеллектуал. Кто говорит о неинтеллектуальных интеллигентах, тот фальшивит. Либо – по благородной дурости, либо – по популистскому умыслу.

Сколь часто воскресает история! В мае 1870 года во Франции провели плебисцит. Провинция дружно проголосовала за Наполеона III, вольнодумный Париж, естественно, против. Вечный раскол меж вольной столицей и заскорузлой периферией. До Седана осталось четыре месяца.

Сначала осязаешь героев и окружающую среду. Потом ты даешь им срок опериться. Потом начинаешь записывать текст. Потом пытаешься обогатить его – лексику, характеры, замысел. Пытаешься расширить пространство и углубиться в его подполье. Потом перебеливаешь – раз за разом – свою исчерканную писанину. В конце концов, мало что остается от первых проб – интонация, звук.

Немирович-Данченко запрограммировал провал своей мемуарной книги, когда он начал ее словами «мои биографы». Этого ему показалось недостаточно – через несколько строк он повторил любимое слово. «Мой биограф Юрий Соболев…» и так далее. Что делает старость! Бесспорно значительный человек начинает, напыжившись, уговаривать в своей значительности себя самого и гипотетических читателей.

У жизни в запасе всего три радости – любовь, природа, творческий жар. Немного. Однако не так уж мало.

Еще одна сенсация в духе сегодняшнего безумия. Слух, что вдруг нашлись документы: Богдан Хмельницкий – сын мясника-еврея. Недурно. Стало быть, присоединение Украины к России – еврейские интриги. Что же до еврейских погромов, которыми гетман так прославился, то надо же было ему доказать свою чистоту и незапятнанность. Словом, quod erat demonstrandum.

Так соблазнительно поверить тому, что Мопассан был сыном Флобера. При том, что есть еще оба Дюма, братья Эдмон и Жюль Гонкуры, французская литература выглядела бы семейным делом.

А жил Мопассан рядом с Гуно – работая, слышал его мелодии, доносившиеся из соседской квартиры. Я уж не говорю о том, что с вдовою Жоржа Бизе, Женевьевой, он тоже был близок – этой судьбе выпало вдоволь всяческой музыки. Как подумаешь, завидно все складывалось – среда на диво, работа в радость, утоленная любовь к путешествиям, обожание женщин, верность читателей. Какая могла быть славная жизнь, если б не этот проклятый сифилис!

Впрочем, я уж не раз замечал, что и долголетие – не подарок. Другая возлюбленная Мопассана, обольстительная графиня Потоцкая, признанная королева Парижа, умерла в плебейском квартале Пасси во время немецкой оккупации. Труп ее был обглодан крысами. (Трудно не вспомнить Дуню Эфрос, невесту Чехова, – она из Парижа была немцами увезена в Маутхаузен, где и встретила свой конец.) Но и самая обычная старость тоже богата дурными финалами. Чтоб завершить музыкальную тему, возникшую в связи с Мопассаном, вспомним и старика Массне. Играл на балу у Мопассана и зарабатывал этим на хлеб. Стояло блюдо, в него швыряли деньги для нищего пианиста. Хозяин был много щедрей, чем гости.

В лесу к грибам подходить опасно. Уж так живописны мухоморы – такой густой терракотовый цвет, так по-кондитерски присыпаны белой глазурью – тянет сорвать! Просто распахнутые зонты над столиками летних кафе. Сколько лежит таких мухоморов на книжных лотках и как зазывают – форматом, названием, цветом обложки!

Халдеи в Ираке к Христу обращаются на его родном языке, то есть на арамейском.

Насколько лучше сказать «подколодная», чем «подспудная», – никакого сравнения» Подколодная тоска – это поэзия, а от подспудной тоски и впрямь лишь тоска. Каждое слово имеет место. Скромный человек – превосходно. Но – скромный писатель? Примите сочувствие. Скромное искусство, скромная наука – спаси нас, Боже, от этой скромности.

Сегодня вновь перечитывал Бунина. Что за зрение было ему дано! Чего стоит «блеск выспавшихся глаз»?! А этот «золотистый цвет луковой шелухи»? Просто чудо. Но – слишком сильная индивидуальность. Не растворяется в своих персонажах. Как правило, все его герои разговаривают не хуже него. Совсем еще юноша в «Натали» сыплет периодами, отточенными, отграненными, даже блестящими, на уровне первоклассной прозы. Его собеседница – кузина, старше его годом-двумя, даст сто очков любой стилистке. И Бог с ним! Так хорошо говорят, что уж не думаешь об их возрасте.

Сила его в мгновенной реакции, в непостижимом чувстве подробности. Нет просто «сада» – три взмаха кисти, и перед нами вся его флора, мы обоняем все его запахи. Стоит ему написать слово «воздух», и он расскажет, чем воздух дышит. Нет просто пробежавшей собаки, просто блеснувшего фонаря. Он не боится быть расточительным – слишком богат! – не экономит, деталей всегда у него в избытке, он расщепляет любой предмет, любое явление, а если захочет, то раздробит минуту на миги – и сделал это гораздо раньше, чем зарождавшийся кинематограф. Но свой – хозяйский! – отсчет времени. Его ощущение движения свободно от страха утратить темп, сбиться с него, засбоить, отстать. Столь высоко ценимой сжатости всегда предпочтет густоту, достоверность и соучастие читателя в каждой прочитанной строке.

Неожиданное влияние неожиданного сочетания. «Солнечный вечер». Что тут особенного? Солнце поздно заходит, все очень просто. А вот поди ж ты… сильно воздействует. Это вам не «солнечный день».

Яхонт пленительней, чем рубин, смарагд притягательней изумруда – меж тем они значат одно и то же. Восприятие придает нечто новое даже устойчивому содержанию. Влияние может быть радикальным. «Яхонтовые звезды Кремля» – да это же почти революция!

Мой Ромин меня не отпускает. Начал набрасывать «Тень слова».

Покойный Н. Харджиев определил воспоминания как «подлый жанр» (свидетельство В. Козового). Какой манихейский радикализм! Одни относятся к «подлому жанру», другие – к самому упоительному. Счастье, что Герцен так не думал.

Прекрасно сказал Осоргин о Зайцеве – «всегда чувство, но в его страсть не верится». Паустовский был тоже бесполым писателем. Что ж, и в кружевной акварели много лишь ей присущей прелести.

Вот уж кого разрывали страсти – в жизни не меньше, чем на бумаге, – Бунина! Как в нем легко совмещаются столь глубоко христианское верование и чисто языческое мирочувствие.

28.8. День Успенья. Все же «Гавриилиада» – исторический подступ к этой теме.

Во всем человечестве, на всем белом свете любил меня абсолютной любовью только отец. И этой любви хватило, чтоб согреть мою жизнь на все эти сорок лет без него.

Интерлюдия

Так и не вбили в мою глупую голову рассудительные японцы, что прошлого уже нет, а будущего может не быть. Все, к чему привыкаешь, не дает радости. Только на то и способен, что думать: через три месяца – семьдесят два. Всего каких-нибудь семь-восемь лет, если Зиждитель мне их пошлет в своей неизреченной милости, и я буду с печальным восторгом вспоминать, что в свои семьдесят два исправно трудился, не имел седины, был способен на длинные маршруты, мог носить немалые тяжести и подниматься с ними в гору. Слышал все же достаточно сносно, читал запоем, любил любовь, а вся семья моя была рядом. Что ждал я выхода «Авансцены», задумывал свои новые вещи, что репетировалась в Театре Пушкина моя «Варшавская мелодия» спустя тридцать лет после того, как я записал ее в Ялте в апреле. Что шла двадцатый сезон подряд на сцене «Царская охота», порою вспыхивая на экране, а еще три пьесы шли у ермоловцев – словом, имел я все основания не жаловаться на свою судьбу. А думал я между тем об одном – мне семьдесят два и жизнь прожита.

Революция, как давно известно, предпочитает есть за обедом своих сыновей и дочерей. «Реакционеры», «академисты», «буржуи», «социально далекие» Станиславский и Немирович, как бы «принявшие» новый режим, были увенчаны его регалиями и вознесены на вершины, а «вождь театрального Октября» Мейерхольд был гоним, а там и расстрелян.

О самих «деятелях революции» нечего даже и говорить. Наиболее жестокие из победителей, стремясь скорей обрести респектабельность, уничтожают их как свидетелей совершенного на пути восхождения.

Суть в том, что творцы справедливого общества чувствуют свою криминальность.

Этакое деловое колибри.

В старости ошибаешься реже. Еще бы! Ошибки – это жизнь.

Раневская сказала Михоэлсу: «В вас живет Бог». Михоэлс усмехнулся: «Если он живет во мне, значит, он в меня сослан».

8-го августа, за несколько дней до пятидесятилетнего юбилея постановления о журнале «Звезда», памятник главному герою незабываемого документа Михаилу Михайловичу Зощенко, установленный в Сестрорецке, был обезглавлен – с ним до сих пор не свели счеты, его жизнь деятельно продолжается. Как сказал Франс о Золя: «Не будем его оплакивать, будем ему завидовать».

Надпись на книге, подаренной жене: «Святой Тате от святотатца».

Все чаще является старый сон, старая жгучая мечта: мне еще нет тридцати пяти, я живу в южном городе, в одиночестве, в окно струится желтый утренний свет, на дощатом столе – стопка бумаги. Уже знаю, как обманчив театр, и понимаю, как надежна проза, втихомолку готовлю новый роман. Все впереди, и столько сил, что сам не перестаешь удивляться.

Перекличка – через столетие – Вольтера и Чехова. Вольтер: «Надо быть новым, не будучи странным». Чехов с улыбкой ему кивает: «Что художественно, то ново». За самым небольшим исключением у авангарда хватает сил на странное, но не на новое.

«Живой классик» звучит как «живой труп».

Все больше погружаюсь в «Тень слова». Главная беда моей родины в этой непомерной дистанции между истинно интеллигентской средой и остальным ее населением. Дистанция, может быть, неизбежная, но неестествен ее размер, мало сравнимый с другими странами. Эта тоненькая щепотка аттической соли, в сущности, не имеет веса.

Для нас Бодлер – мятущийся дух, талант, новатор, срыватель масок. А те, кто хорошо его знал, пишут лишь о «лице безумца», о неприятном голосе, «остром, как лезвие».

Насколько все же богоборческая литература темпераментнее церковной.

Гонкуры, в особенности Эдмон, были людьми достаточно суетными. Жили с мучительным ощущением, что современники им недодали – признание скупо, не по заслугам, громкая слава их обошла. Мечтали о театральном триумфе с его сиюминутной отдачей, все доказывали (больше сами себе) свой несомненный приоритет («Мы об этом уже написали», «Постойте, постойте а «Жермини Лассерте»?!»). Обиженно надували губы, утешали себя своими записями о «грязи и пошлости успеха» (как не вспомнить нашего Иннокентия Анненского с его «сладостью неудачи» и полной зависимостью от удачи?). Как все увлеченные профессионалы, подспудно считали, что есть секрет гениальности, и предложили свой рецепт (по-своему, надо признать, плодотворный): «Гений – это записная книжка!» Дарования были незаурядные, к несчастью, заурядны характеры. Впрочем, обязан повторить: Жюль умер сравнительно молодым и не успел до конца раскрыться.

«У вас есть среда?» – «Мои книжные полки!»

Qualis artifex pereo! Сколько людей могли произнести эту реплику с большим правом, чем император Нерон.

Искусство приручает стихии и сводит полюсы.

Журналист сервирует нам аномалию, писатель вспарывает для нас повседневность – у каждого свой маршрут к читателю.

Когда Давид Бен-Гурион говорит, что «в конфликте важно быть не правым, а умным», легко угадываешь в «отце нации» старого опытного еврея.

Полина Виардо отказалась навестить Тургенева в Буживале после мучительной операции: «За свою жизнь я видела слишком много стариков, слишком много покойников. Нет». Поздно она к нему снизошла и загодя, с легкостью с ним простилась. Закономерная награда за сочиненную любовь.

Конец очередной Тетради. Пять с половиной лет ушло, чтоб заполнить ее до последнего листика. Следующая не будет исписана. Ну что же, «быть так!» – сказал некогда Пушкин, прощаясь с Дельвигом навсегда. Слишком много ни в чем не повинной бумаги извел я за свою длинную жизнь. Слишком рано, в четыре года от роду, начал я это опасное дело.

(1.10.96) Мысль в первом своем приближении, в сущности, лишь обещание мысли. Ее еще необходимо вывести на следующий виток спирали.

Одно из принципиальных различий – различие меж словами и словом. По сути дела, два разных понятия. Множественное сильнее в давлении, единичное весомее в значимости.

Гейне писал, что «француз требует не равенства прав, но равенства удовольствий». Справедливо не для одних французов. Массовый инстинкт позволяет обойтись без одинаковых прав, но требует одинаковых благ.

Проклятые западники настаивали, чтоб туалеты были в квартирах, но настоящие патриоты знали, что у России свой путь – место нужника во дворе.

Отношение автора к явлению зависит от уровня его бесстрашия. Для Манна безразличие природы – уродство, подчеркивающее ее демонизм. Для Пушкина равнодушие природы, это и мета ее высшей мудрости, и сияние ее вечной красы.

Бедный Аркадий Белинков. Какая насыщенная судьба вместилась в эту короткую жизнь. Никто не умел так сократить расстояние между мыслью и словом, между сутью и страстью – каждая фраза свинец, порох, расплавленное олово. И какое направленное пламя!

Нынче с тоской и умилением я снова вспоминаю его. Кто-то назвал его шестидесятником. Что за расхожая этикетка! Двадцатый век еще больше предшествовавших склонен к упрямому мифотворчеству, особенно чтимому на Руси. Нашли либеральный оазис эпохи! Начались эти годы с разгрома художников, выставивших картины в Манеже, с новочеркасского расстрела, потом были процессы Даниэля – Синявского, Галанскова, охота за диссидентами, беззастенчивый антисемитский шабаш после «шестидневной войны», наконец, распятие Чехословакии.

Трагедийная судьба Белинкова, начавшаяся в сороковых годах, когда он был взят и отправлен в лагерь за его юношеский роман, связана с этим «шестидесятничеством» разве верой в общественное мнение и во всемогущество слова. Помню, как в 1966-м я уехал подальше от Москвы писать «Варшавскую мелодию», будущее которой, естественно, мне представлялось вполне безнадежным. О чем я и написал Белинкову. В ответном письме он ободрял меня тем, что я, безусловно, найду если не зрителя, то читателя. «Автор, как известно, – писал он, – погибает не от пули иль яда и не от удара стилета, он гибнет от отсутствия воздуха. Сейчас же все-таки образовался „второй воздух“. Не сомневаюсь, что этот аэродинамический феномен и есть ваша главная надежда». Но сам он, однако, не мог допустить, чтоб его «Олеша» остался в рукописи и тешил одних московских фрондеров. За публикацию он сражался до беспамятства именно потому, что верил, как я уже сказал, в особые возможности слова. Он был убежден, что оно способно поставить на колени режим. Не раз и не два он повторял широко известное изречение о том, что Французская революция была предопределена появлением комедии «Свадьба Фигаро». Он и сам, когда писал «Олешу», ощущал себя таким Бомарше, обрекшим Бастилию на гибель. (Нельзя сказать, что он заблуждался. Абсолютистские государства и впрямь не выносят вольного слова и терпят, сражаясь с ним, поражение. Бороться со словом успешно можно, лишь не прислушиваясь к нему.)

Нет, одного «второго воздуха» ему было мало, аудитория требовалась ему всесветная. То был радищевский темперамент – лишь он определял его выбор. Недаром Аркадий всегда подчеркивал, что был арестован не вследствие дикости, не из-за царившей в те дни паранойи, нет, за дело! – «я написал в сорок третьем действительно антисоветский роман». Так казалось ему – «Черновик чувств» был просто не советским романом. Этого, впрочем, с лихвой хватило.

Темпераментных людей было много, поэтому главным достоинством творчества считалась его декларативность, которая называлась гражданственностью. Должно быть поэтому литераторы и, прежде всего, те стихотворцы, что оккупировали эстраду, выступали как публицисты. Тогда и родилось оправдание – «поэт в России больше, чем поэт». Можно было, правда, сказать, что «поэт в России меньше, чем поэт». Иной раз мне приходило в голову, что свирепствующая цензура бессознательно, не желая того, побуждает и к большему художеству, что в намеке значительно больше воздуха, больше пространства, больше поля для соучастия аудитории – литота действеннее гиперболы.

Правомерность этого ощущения была в те годы подкреплена судьбою моей «Римской комедии», переименованной властью в «Диона», – Белинков теплей всего относился к этой пьесе, хотя с не меньшей готовностью стал научным консультантом спектакля по моим «Декабристам» в «Современнике».

Однако самому Белинкову парадоксальная подмога государевых стражей была не нужна – его талант отлично справлялся с вулканом, бурлившим в его душе, талант умел направлять извержение и придавать ему точную форму. Это был Пьетро Аретино нашего времени – он возвел инвективу на уровень искусства, но дар его был многосторонней, он даже научное исследование сделал художественным произведением. И все это в пору, когда от эстетики остались, в общем, рожки да ножки, даже способность к ее восприятию стирал партийный канцелярит.

Да, его счастье как писателя было в этом счастливом умении обуздывать бешеный темперамент, поставить его на службу художеству. Но укрепляла его и вела радищевско-герценовская вера в слово – его нельзя было арестовать в ящике письменного стола, оно – достояние человечества.

Теперь это кажется простодушным, но без простодушия нет поступка, а это был человек действия. Помню, как летом в дачной местности он с помощью своего отца, обожавшего своего сына, делал все новые вклейки и вставки в густо исчерканную верстку третьего издания «Тынянова». («„Тынянов” – это мой журнал, – говорил он, – я в нем печатаю то, что не в силах обнародовать в каком-либо органе».) Издание было уже на сносях, но он не мог, не стал его ждать, не стал ждать и очередного номера «Байкала» с фрагментами из «Олеши». Взяв с собой рукопись своей книги, свою Песнь песней, он отправился в Югославию с тем, чтоб оттуда бежать на Запад. Думаю, что он сознавал и опасность своей сердечной болезни, и то, что нелегко будет выдержать такой крутой поворот судьбы, но он принес себя, свою жизнь в жертву своей Главной Книге. Ее полное название «Юрий Олеша. Сдача и гибель русского интеллигента». Белинков был готов к гибели, но сдача была не для него.

Это был сложный человек со сложным, очень нелегким характером. Но люди такого дарования редко бывают легки в повседневности, тем более, когда столько лет их перемалывала советская власть. В этом хрупком, почти невесомом теле билось не только сердце борца, в нем клокотала гениальность. Случается, что борцы устают, случается, что идеалы изнашиваются, идеи гаснут, теряют свою притягательность и происходит смена вех. Но гениальные характеры не устают и не сдаются. Они исполняют свое поручение – свершают свой крестный путь до конца.

Поразительно было не то, сколь всевластными себя считали коммунистический режим и официальная идеология, поразительно было, какими затравленными они постоянно себя ощущали. И психология и поведение людей, находящихся в вечной осаде, всегда под угрозой смертельной опасности – каждое следующее мгновенье чревато бедой и катастрофой. «Стой! Кто идет? Ни шагу! Стреляю!» Стоило желторотому птенчику надеть узкие брюки, и было ясно – враг на пороге, сомкнуть ряды! Стоило юному живописцу набросить на холст прихотливый пучок ломаных линий, смешать цвета, и тут же созываются пленумы и издаются постановления, даже бульдозерные атаки обрушивались на нечестивцев. Стоило наградить Пастернака премией Нобеля за роман, который не был известен на родине, и власть буквально забилась в истерике, проклятия следовали за проклятиями. Нечего говорить о том, что сталось с рабочими в Новочеркасске, когда они выразили несогласие с условиями своего труда – мятеж! Орудия к бою! Огонь! – одних расстреляли, других репрессировали. Любая малость, укус комара ввергали ядерного гиганта в состояние старушечьей паники, неконтролируемого страха, неуправляемого безумия. Стало понятно, что этот колосс боится и легкого щелчка – смешно принимать за львиный рык вопль загнанного оленя.

Заводишь друзей – плодишь врагов.

– Нет, господа пуантилисты! Здесь требуется топор дровосека.

У неофитов самый высокий градус и уровень исступленности. Они идут в палачи и жертвы с большей готовностью, чем ветераны. Знаем свирепых истовых выкрестов, знаем между тем и испанца Лопе де Вера Алкарона, принявшего иудейскую веру и вызывающее имя Иуды Верного, – он был сожжен инквизицией в Вальядолиде в 1644-м. На костре он пел тридцать первый псалом: «Тебе, Господи, предаю душу свою…» Всегда для меня было загадкой: зачем это люди тысячи лет спорят о национальности Бога, зачем Господу – пятая графа?

Впрочем, бывают исключения и среди новообращенных. Папа Александр Шестой был из евреев, изгнанных из Испании. Он почти не скрывал своего безбожия.

Сколько лет я краснел, что в «Московском времени» был у меня «идейный» спор между партийными функционерами Лариным и Калмыковым. И вот однажды я перечитал забытый рассказ Солженицына «Для пользы дела». Схватываются сталинист секретарь обкома Кнорозов и прогрессист секретарь горкома с демократической фамилией Грачиков. Ах, эти хитрости, эти попытки сделать партию твоею трибуной! Но он имеет право на то, что мне запрещено безусловно.

Публицисты Вайль и Генис назвали книгу «Бодался теленок с дубом» «автогиографией», т.е. «житием святого, составленным самим святым». Неплохо. Но книга все равно замечательна. Страсть, неуступчивость, характер – и этот сплав удивительным образом рождает искусство, а не полемику. Право, не стоит ждать биографа, когда обладаешь таким пером.

Чем больше натура, тем меньше тактики. Удивительно даже, что Солженицын так гордился тактическими способностями. И странно, что он ими обладал.

Горбачев готовил к изданию книгу своих воспоминаний. Согласившись с издателем, сократил ее, отказался от полутора тысяч страниц. Но уж потом уперся рогами: «Все! Дальше идет содержание».

Думая о его драме, я всегда вспоминаю слова Токвиля: «Для дурного правительства опасность наступает тогда, когда оно решает исправиться».

Есть знание высшего порядка – знание, неприменимое к жизни.

На премьере своей комедии – плоского, грубого балагана, столь же бессмысленного, сколь безвкусного, – автор показывает мне на гогочущий зал и умиляется: «Видите, они все понимают!» Хотел бы и я уразуметь, что здесь требуется понять?

Различие между саддукеями и фарисеями более чем относительно. Спор о месте, а не о смысле религии.

Скучно тебе с самим собой? Бедняга, ты недорого стоишь.

Помню, как меня поражали мексиканские фрески с их вызовом смерти, которой показывают язык, из этого культа презрения к гибели естественно возник их «мачизм».

И вот на Нижегородчине, в деревне Шутилово, Дмитрий Покровский снял и записал погребенье – праздник. Причитания, вдохновенные плакальщицы, вот и последняя надрывная песнь: «Тебя мы больше не увидим на этом жизненном пути». И начинается веселье: песни, пляски, забавы – игрища.

На разных широтах один и тот же наивный языческий резистанс: «Проклятая! Мы тебя не боимся. Ты видишь, мы над тобой смеемся».

Карабчиевский пишет о том, что Маяковскому враги были просто необходимы. Если это действительно так, он и впрямь голос советского общества, которое было нежизнеспособно, не ощущая себя окруженным снаружи и подтачиваемым изнутри.

Есть судьба, есть мистические перекрестки, на которых поджидает удача, но они обнаруживают свою действенность лишь в том случае, если сам включаешь всю дарованную тебе энергетику.

Интерлюдия

Профессор Змановский вел на телевидении просветительскую передачу «Если хочешь быть здоров» – обучал человечество, как понадежнее сберечь свою силу и свою бодрость. Мне он тоже постоянно внушал: «Каждое утро – контрастный душ! Кон-траст-ный! И горя не будете знать!»

Он был привлекателен, простодушен, неистощимо доброжелателен, младше меня семью годами. Не хочется показаться нескромным, но чем-то я был ему любезен, и он не скрывал своей симпатии. «Контрастный душ!» – повторял он страстно, и в голосе его и во взгляде была неподдельная забота.

Я с удовольствием смотрел на экран, когда он учил науке здоровья и вообще смотреть на него было приятно – красивый мужчина! В свои пятьдесят молодой, подтянутый, женщины на него заглядывались.

Он вскоре умер, до сей поры мне нелегко в это поверить. Я принимаю контрастный душ и каждое утро его вспоминаю. Надо стараться сберечь свои силы, раз уж он так меня уговаривал.

Был мне знаком и другой профессор. Он говорил почти по-черчиллевски: не переоценивайте пользы движения, так сказать, здорового образа жизни. Нужно похварывать и полеживать, глядишь – проскрипите отпущенный срок.

Так жгли глаголом – остались одни головешки.

Он мрачно воззрился на меня своими бараньими глазами, даже не пытаясь врубиться в смысл того, что я говорил. Только усиленно помаргивал. Все удручающие призраки вполне геморройного сознания отпечатались на опухшем лице.

Агорафобия – скорее брезгливость, чем настоящая болезнь. Забиться подальше в темный угол, чтоб никого, ничего не видеть.

Формула Чехова «Что художественно, то и ново» мне всегда представлялась исчерпывающей, однако при этом сам Чехов – новатор. Предвосхитил и англосаксонский почерк (вспомним хотя бы Олдингтона, в известной мере и Хемингуэя), и абсурдистский диалог не слушающих друг друга людей («А я говорю: чехартма – это баранина». – «А вам я говорю: черемша – это лук». Через сколько десятилетий возникла «Лысая певица»). Но то, что у него было ново, было художественно – обратная связь! – а сколь часто новое – вне искусства!

На юбилее клоуна Никулина высокопоставленный чиновник, приплясывая, поет известную песенку: «А нам все равно». Голодает страна, забастовки, врачи и библиотекари не получают жалкой зарплаты, а он пляшет, и радостное телевидение тиражирует этот пляс над бездной. «А нам все равно» – пароль эпохи.

Банальность можно повторить за другими, а можно – выстрадать самому. И этой уже другая цена. Не имеет ничего общего с первой.

Борис Абрамович Березовский посулил казакам, что он возглавит казачий бунт. Казаки преданно кричали: «Любо!»

Помню однажды покойный Урбанский сказал мне о покойном Леонове: «Недобрый клоун». Был ли он прав? Леонов играл лишь добрых и чутких, всепонимающих людей. (Роль Креонта – единственное исключение.) Во всяком случае, его роли вросли в него, стали его существом. Евений Павлович ушел из жизни со славой (наверняка заслуженной) одного из самых великодушных и небезразличных людей.

Чем наделила Адама Мицкевича его странная иудейская мать? Мистикой сектантов, из коих вышла?

Телеинтервью композитора и его преданной супруги. Он сообщает, что в нем – «Божий дух», она – что могла стать женой только гения. Господи, велик твой зверинец!

Другая добыча интервьюера. Весьма популярная певица. Тяжелый, трагический взгляд с поволокой. Низкий голос. Насыщенные паузы, свидетельствующие о работе души: «Я – из эвкалиптовой рощи и украинских степей. Я – цельная. Очень порядочная. Но – ранимая. Люди меня не волнуют, но ранят». Трудно женщине среди людей.

И вновь – улыбка телеэкрана. Сценаристка и актриса Литвинова (запредельно стильная и утонченная – утром только кофе с лимоном) сознается: «Единственный мой недостаток – слишком умна». О, нет, Рената, вы человек без недостатков.

Спрос порождает предложение? Бродский заметил, что – не в искусстве. «Не было никакого спроса на „Божественную комедию”». Он полагает, что в искусстве как раз «предложение рождает спрос». Сколь ни грустно, и в этом нет уверенности.

У нас и демос недемократичен.

Непросто верить нашим наставникам! Обычно живут не так, как учат. Спиноза так высоко ценил способность смертного наслаждаться и прожил жизнь так аскетично, в сущности, не узнав любви.

«Три истории» Киры Муратовой. Казалось бы, все располагало к приятию. Она – мизантроп, и я – мизантроп. Она – одаренный режиссер, я – зритель, видящий ее одаренность. Чувствуем сходно, думаем – сходно. А смотреть это – не по моим силам. Не хочется. Да и немногим захочется, что бы ни утверждали кликуши. Перейден некий важный барьер. Реакция режиссера известна: «Ну и не надо». Понять ее можно. Но сфера творчества, ею избранная, не дает возможности трудиться лишь для себя и двух-трех критикесс с их эзотерическим шаманством. (Раневская таковых называла, как помнится, «амазонками в климаксе».) Ставить кино для пяти человек не столько даже неблагодарное, сколько бессмысленное занятие. Какое счастье, что литератору нужны только перо и бумага.

В нашей породе есть своя цельность. Дурни, оставшиеся в истории, и дурни, украсившие современность, протягивают друг другу руки. И умники, впрочем, немногим лучше. Все мы – провинциалы Вселенной.

Культ прецедента – из самых опасных. Было, значит, можно и впредь.

Воспоминания Чуковской об Анне Ахматовой. Странное дело! Она, бесспорно, была влюблена в свою героиню, фанатичка, служила ей верой и правдой. Ради нее она не считается ни с собственным зрением, почти отсутствующим, ни с больными опухшими ногами. По первому зову она готова бросить свой дом, дела, работу, даже безмерно ее захватившую – ранним ли утром, глубокой ли ночью, кинуться к своей повелительнице – читать ли верстку, статью, две-три строчки, только что нежданно рожденные, или пришедшую телеграмму. Ловлю себя на том, что меня буквально преследуют эти сгорающие, эти слепнущие глаза, эти отказывающиеся служить бедные опухшие ноги. Эпическая, античная преданность! Но что ж возникает из этих трех книг, из этого мемуарного подвига, какая Ахматова предстает? Умная, властная, славолюбивая, недобрая, никого не любящая, думающая лишь о месте в истории и ревнующая историю к Пастернаку, к Цветаевой, к Заболоцкому, к Блоку, к каждому самобытному голосу. Даже больного несчастного Зощенку, которому жить осталось полгода, она добивает своим рассказом. Всякая ее похвала (самая пышная и щедрая) сопровождается тонкой добавкой, этакой ядовитой специей, в сущности, сводящей на нет все лестное, сказанное в начале. В зловещую нобелевскую неделю, когда на Пастернака обрушились со всех сторон – и сановная сволочь, и доброжелатели-коллеги, она не находит ни слова сочувствия для старого друга – одно раздражение, странная, желчная реакция. Солипсизм, доведенный до абсолюта, до религии, ни больше ни меньше! («Трагический случай нарциссизма», – писала английская журналистка.)

Неужто же Лидия Корнеевна не понимала, не разглядела, что вышло из-под ее пера? Признанный мэтр редактуры, опытный, сильный литератор? Не верится. Так что же тут было? Реванш (возможно, и подсознательный) за эти годы духовного рабства, почти мазохического самоотречения, за все ташкентские унижения? Ответа мы никогда не узнаем.

Вместе с тем мемуары великолепны – своей беспощадностью, прежде всего. Но чем они выше, тем горше думаешь – и об Ахматовой и о Чуковской, обо всем нашем несовершенном роде. А главный итог размышлений не нов – чем одареннее произведение, тем оно свободней от автора, тем меньше оно от него зависит.

Впередсмотрящий идиот.

Хвалился точечным сознанием и творческим камланием.

Со дна памяти вдруг всплыли строки Симона Чиковани шестидесятилетней давности: «Эти строки пришли в своевольном огне, Прежде, чем отойти мне ко сну. Я читаю написанное жене, Завтра я их совсем зачеркну. Искаженная мысль уйдет без следа, Про нее не узнает никто. Так проклятая рифма толкает всегда Говорить совершенно не то».

Ах, не одна лишь рифма виной! Есть нечто ранящее и волнующее в том, что строки эти явились в 1937-м!

Возвращение с похорон долгожителя. Умер прелестнейший человек, и так ужасно, что его смерть вызывает у близких (прелестных людей) непроизвольный вздох облегчения.

Какой нелепой жизнью я жил! Почувствовать первую дрожь замысла, в сущности, означало услышать еще дальний, но близящийся посвист беды.

Передача о пожилом обольстителе режиссере Роже Вадиме, бывшем супруге всех кинозвезд. Внешность его – странный гибрид Пастернака и Таривердиева.

Жизнь зеленого листа определена двумя ингредиентами – цитокцуином, обрывающим его старение, дарящим ему молодой цвет, и этиленом, завершающим его жизнь. Осенью бредешь по тропинкам, топчешь ржавую лиственную жесть и произносишь с лирическим вздохом: «Все. Этилен возобладал».

По-видимому, сходный процесс происходит – увы! – и с листом бумаги, усеянным твоими каракулями.

Ритм определяет все – и поступь твоего дня, и поступь каждой твоей строки. Ритм – ее сердцебиение. Слово, выпавшее из ритма, утрачивает свою энергию, а стало быть, свое место в периоде, точно так же, как человек.

Через год или два после войны Надежда Сергеевна Надеждина организовала ансамбль «Березка». Победившая фашизм держава парадоксально, но необратимо вступила на путь национализма, близилось время идейной борьбы с «безродными космополитами», и хваткая, жесткая, энергичная Надежда Сергеевна Надеждина, как говорится, попала в яблочко. Стройные девушки в сарафанах, стройные и одновременно вальяжные, румяные и вместе с тем белолицые, пшеничноволосые, все красивые, плавно плывущие по сцене царственной лебединой стаей, олицетворяли Великую Русь. Однако обласканную властью, высокую, крупную, крепкотелую, всегда уверенную на вид Надежду Сергеевну Надеждину одолевала своя забота. Мать ее была старой еврейкой – довольно известной в тот период деятельницей детского театра, автором популярных пьес Александрой Яковлевной Бруштейн. Это родство и удручало и, безусловно, компрометировало Надежду Сергеевну Надеждину, она его всячески скрывала, запрещала матери появляться в ее обществе и даже рассказывать, кто такая ее высоко взлетевшая дщерь. Скрыть, разумеется, было трудно. Помню, знакомая мне девица, танцевавшая в этом славном ансамбле, весьма непосредственное существо, непонимающе восклицала: «Какое странное отношение! Такою матерью можно гордиться!» Все обстояло наоборот. Гордилась своею дочкой старуха, фанатически ее обожавшая. Она пробиралась тайком на концерты – ждала, когда наконец, уступив шумным вызовам избранной публики, на сцене появится ее дочь, Надежда Сергеевна Надеждина.

Постмодерн способен быть собутыльником, но не наперсником в горький час. Главная же беда его в том, что он со своим анархическим пафосом семантической эгалитарности обречен не только из-за того, что позвоночник искусства – отбор, но уже потому, что идея равенства обнаружила на исходе века свою тотальную несостоятельность.

Посредственный автор, пока он жив, способствует жизни своих вещей, настоящий – помогает их жизни, как правило, тем, что сам умирает.

Бриджит Бардо с галльским изяществом оправдывает все свои связи: «Уж лучше дарить себя на время, чем одалживать навсегда». Какая поистине королевская апология промискуитета!

Смотришь на поздние портреты грузной рыхлой Анны Андреевны и только с горечью вспоминаешь, что все, кто знал ее в юные годы, первым делом говорили о редкой, почти пугающей худобе, называли Ахматову «ивовым прутиком». Что ты делаешь с нами, чертова жизнь?

Некогда Эллиот заметил, что «мудрец живет лишь до тех пор, пока его жизнь имеет большую цену, чем смерть». Года три назад в какой-то беседе Булат сказал, что выполнил свое дело. Да, он выполнил свое дело, и скучно стало ему на земле. Кому посчастливилось умереть так вовремя, как Окуджаве?

Взглянешь на тощих и слабосильных, словно изжеванных эрудитов и вспомнишь, что в древности интеллект был достоянием богатырей. Хитроумный Одиссей был атлетом, Пифагор – олимпийским чемпионом, да и Катулл был хоть куда. То ли античная гармония, то ли античная селекция.

В любом человеке сосуществуют, казалось бы, свойства несопрягаемые. Что же до творческой особи, они заложены в ее сути с поистине шекспировской щедростью. Человек, подчиненный воображению, ошеломительно непредсказуем. Отчего знаменитый японский писатель, кандидат в нобелеаты Мисима должен был сделать себе харакири? Да еще из какого-то протеста, смысл которого все забыли?

Когда Цветаева буквально забрасывала больного Рильке исступленными письмами, каждое толщиной с тетрадь, он, верно, вспомнил свои же стихи: «Слишком одинок я на свете и все ж недостаточно одинок».

Критик-почвенник вышел, как волк на ловитву.

Мистический недруг – нигде и всюду.

Они находились так близко друг к другу, что казались почти одним существом – сливались, словно на фотофинише.

Драма писателя точно такая же, как у любого человека, – переоценка своих возможностей. Но профессия ее обостряет.

«На муромской дороге стояли три сосны. Прощался со мной милый до будущей весны». Что делает эти нехитрые строчки произведением искусства? Точное обозначение места – на муромской, именно на муромской, не просто на какой-то дороге. И точно сосчитанные и точно названные деревья, стоящие на этой дороге – три придорожные сосны. Что остается в таком пространстве, пронзенном поэзией и грустью? Только и проститься с любовью – не то до весны, не то навсегда.

Есть некая усмешка истории в том, что исламу в христианстве ближе всех остальных ветвей должны быть армяне-монофиситы, подчеркивающие единосущность бога. В исламе главное положение – тавкид – со своей стороны утверждает единство и единственность бога. Как в жизни – кто ближе, те и несносней. И все же почти невозможно понять – единый и единственный Бог, которого все религии делят.

Главная примета достоинства – оно не подчеркнуто, но ощутимо. Это относится к аутсайдеру еще больше, чем к признанному авторитету. Такая органика редко встречается. Чаще всего приходилось видеть, как кичливо выпячивают аутсайдерство, это свидетельствовало лишь об одном – на самом деле им тяготятся. Возможно, это в порядке вещей, но наш андерграунд, некогда выглядевший как автономия маргиналов и тем внушавший к себе уважение, сразу утратил свое значение, когда, вскарабкавшись на поверхность, стал торговать своими лохмотьями. Мало-помалу он превратился в очередное, весьма доходное и респектабельное предприятие.

Дело философа – не объяснить мир, тем более – не переделать его, дело философа – оценить.

Иван Карамазов – жертва мысли в той же мере, в какой его брат – жертва страсти. И в том и в другом вполне отчетливо их поэтическое начало. В таком восприятии нет натяжки. Эмоциональные рационалисты – такие ж поэты в своем естестве, как ниспровергатели всякой рассудочности, – Ницше отличный тому пример. И всех поэтов – явных и скрытых – роднит их потребность дойти до конца. Вот почему им не удается ни овладеть своей судьбой, ни стать господами положения. Они «отбрасывают тень» обреченности, как Мандельштам, когда он записывает всего только первую строку стоивших ему жизни стихов: «Мы живем, под собою не чуя страны». Цветаева однажды сказала с какою-то провидческой ясностью: «Поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь».

В конце концов, истинному литератору требуется не так уж много – масштабность замысла и решимость начать. Начните – дальше само пойдет.

Вот argumentum a contrario – кто пишет, несмотря ни на что, не считаясь с житейскими обстоятельствами и подозрением в графоманстве, тот – несомненный литератор.

Большие поэты почти неизбежно являют трагическое несоответствие своего назначения и своих коллизий. Вот Пушкин – миссионер гармонии, истерзанный непреходящей заботой.

Титаны рискуют – они раздражают. Их отторжение другой генерацией не столько естественно, сколько протестно. Она желает освободиться от их влияния и воздействия.

Интерлюдия

Легкий зигзаг воображения, едва ощутимый толчок подсознания – и уже видишь себя участником иной, давно исчезнувшей жизни. Это то самое deja vue, таинственные перекрестки духа, совпадение времени и пространства, соединяющие с минувшим. «Бывают странные сближенья». Мне помнится некое виденье, я затрудняюсь назвать его сном, оно посетило меня наяву. Вот я вхожу в книжную лавку, видимо, в лавку Смирдина, странно одетая компания, в самом центре ее – худенький, низенький, в длинном, почти шутовском цилиндре, с баками неопределенного цвета, с живыми выпуклыми глазенками, с плоским носом, говорит что-то быстро и неразборчиво, но все его слушают и реагируют дружным смехом. Я вглядываюсь в него, и неожиданно меня обжигает озарение: Боже мой, да ведь это Пушкин!

Рой Фишер справедливо заметил, что писатель «платит высокую цену за свое спокойствие». Слишком высокую. Сколько эмигрантов вздыхают: «На родине хоть госбезопасность испытывала ко мне интерес!»

За день, за час, за миг на природе этому вонючему миру все-таки многое можно простить.

Что унизительнее и бессмысленнее, чем героическая борьба за лишний год существования?

Что вы подумаете о человеке, который с чувством исполненного долга и скромным достоинством сообщает, что он «не зарыл таланта в землю»?

Если подходишь к жизни творчески, то о стыдливости лучше забыть. Тем более если согласиться, что «цель творчества – самоотдача». Как всякое самовыражение, самоотдача, возможно, нескромна не меньше «шумихи» и «успеха».

Зрение истинного писателя – по определению метафизическое.

Сколько поэзии скрыто в тайне! «Звезда глядела через порог. Единственный, кто сказать бы мог Людям, что Взгляд ее означал, Был младенец, но он молчал».

Но Бродский на этом не остановился. Не дрогнув, он прояснил смутное, озвучил молчание и при этом не только не утратил поэзии, она оказалась еще заразительней.

Не просто мне общаться с людьми. За то, что весь век писал диалоги, я заплатил дорогую цену – в том, что и как говорит собеседник, отчетливо слышу его усилия.

В юности мечтаешь о женщине, как о путешествии на Огненную Землю. Его не связываешь с туризмом.

В который раз, содрогаясь, тоскуя, читал дневники Афиногенова. С такой легкостью сотворила эпоха из нервного, думающего юноши, из самоеда, индивидуальности какой-то настенный радиорупор. Какие записи! На каждом шагу «коммунистическое строительство, работница передовая, он – уклонист, она – ударница». «Индивидуалист попадает в коллектив прекрасных ребят». «Парень едет с нами – лицо умное, открытое, чемоданчик в чехле, читает газету. Может быть – коммунист?» Это из дневника путешествия по Италии. Понятное дело – если у аборигена лицо открытое, умное, он, скорее всего, член коммунистической партии. Такие дорожные впечатления. Вот сердца горестная замета: «И вот она умирает (Маргарита Готье), а разлагающийся капитализм продолжает жить…» Вот наблюдение ума: «Интересное недоразумение.. в пьесе все люди хорошие, а пьеса плохая…» В самом деле, интригующая загадка! Sancta simplicitas. Бедный малый. Действительно сделали из человека «интересное недоразумение».

Надеются всему вопреки. Записи тридцать седьмого года в афиногеновских дневниках – сплошные клятвы в верности партии. Когда арестуют, обыщут, найдут, прочтут и с восторгом убедятся, что чист, что надежен, что – большевик…

Смешная игра, детские хитрости. Как будто этим бравым чекистам, в любви к которым он распинается, хоть чуточку важно, что он там пишет. Уж если придут – пиши пропало. Но он, несчастный, строчит и строчит о «великом милосердии нашей революции».

Сколько французов в начале пути весьма восхищались Парижской коммуной и под конец многоопытной жизни мысленно благословляли версальцев.

Секрет комедии – в несоответствии. В несоответствии противоестественной ситуации обиходу и в несоответствии серьезного тона (серьезной лексики, серьезного отношения) противоестественной ситуации. Вполне нормальное восприятие того, что находится вне нормы. Абсурд обсуждается и оценивается как нечто естественное и рутинное. Покой. Покой сумасшедшего дома.

Как приятно было найти у Бродского (в его суждениях о Цветаевой) столь выстраданное мной убеждение, что к реализму неприменимо какое-либо прилагательное. Со скольких трибун я нес крамолу, что нет «критического реализма», существует реализм, и только. Понимали, что я имею в виду «социалистический реализм», и багровели от негодования.

А в наше время неутомимо изобретают то «прогрессивный», то «просвещенный» национализм. Пусть по другой причине – не требуется и в этом случае никаких прилагательных. Самое пышное из них никак не способно облагородить это вонючее смрадное слово.

Он не веселый, но счастливый.

За Курослеповых, Диких, Аховых купечество очень своеобразно отомстило Александру Островскому. Купеческий сын увел ту женщину, которой он отдал всю свою душу. Потом он женился, плодил детей, свил свое щелыковское гнездо, трудился, не давал себе роздыха – больше не полюбил никого.

Несколько столетий назад поэт Harrik дал нам такое напутствие: «Trust to the verses then, They only will espire, When pyramids as men will be lost in the funeral fire». Я наткнулся на них случайно, мне было тогда чуть больше пятнадцати, и я с усердием подростка перелопатил их на русский, впрочем, относительно точно: «Стихам доверьтесь – без обиды, Что только рифмы устоят, Когда, как люди, пирамиды В пожаре вечности сгорят». Во все времена все поэты были охочи до таких заклинаний и успокаивали себя тем, что их рифмы сумеют их пережить. Но, сколь ни странно, английский поэт все-таки оказался прав, и даже в далеком южном городе, в чужой земле, через столько веков, какой-то черноволосый мальчишка пыхтел, переводя эти строки.

Не только писатель проходит круги в поисках своего языка – язык, в свою очередь, ищет писателя, способного ему соответствовать – явить его порох или соль. Быть может, иронию, быть может, взволнованность. Порой – особое напряжение, порою – тихость, умиротворенность. Потребность то в намеке, в догадке, то в открытом трагическом темпераменте. Это такое великое счастье, когда они находят друг друга. Вот так, как язык нашел Платонова и как Платонов обрел язык.

Можно ли говорить о морали, когда существуют интересы?

В наши дни экзальтированной религиозности время от времени стоит напомнить, что и конфессия атеистов имеет право на уважение.

Бернард Шоу однажды заметил, что «банальность – это уставшая правда». Неплохо. А парадокс – это свежесть, кураж, обаяние шутовства? Тем более, когда он не просто изящная фраза, но и поступок? В год своего семидесятипятилетия Шоу отправился в Москву. Вернувшись в старую добрую Англию, он издает печальный вздох: «Из земли надежды я вернулся в мир безнадежности». Банальностью здесь, конечно, не пахло. Не было и правды. Даже уставшей. Была молодая, свежая ложь, которой, как малые дети, поверили могучие интеллекты Европы.

Когда говорят о беспределе, о черносотенстве, о дедовщине, криминализирующей армию, принято со снисходительным видом ссылаться на гениальную формулу, сумевшую оправдать бездействие: «Искоренять нужно причины того или иного явления». Это хороший тон наших умников – напоминать о тщете усилий. «Пробьешь лбом стену и попадешь в соседнюю камеру – вот и все». «Ищешь выход – укажут на дверь». Всегда, везде, по каждому поводу: «Искорените сначала причину». Ах, господа! А может быть, все же когда-нибудь возьмемся за следствия? Поскольку причины неискоренимы.

С этой проклятой геополитикой легко потерять человеческий облик.

Утверждали, что Брежнев был добродушен, Громыко – всегда профессионален, Андропов – лиричен, писал стихи. Один добродушно послал в Прагу танки, другой профессионально оправдал вторжение в Афганистан, третий с поэтическим жаром лишал свободы инакомыслящих. Единственное, что они не вытаптывали, а насаждали – и очень успешно – это пещерную ксенофобию.

С каким восхитительным постоянством, с какой беспощадной необратимостью время делает из гонимых – гонителей. С каким восторгом уже в третьем веке христианский писатель Лактанций пишет книгу «О Божьем гневе», о страшной смерти всех недругов христиан.

Из советской песенки: «Толпа испытанных друзей». Дружба этой толпы известна. В особенности когда эта толпа единогласно голосовала за осуждение своего друга. Но что за вздор – «толпа друзей»! Если тебе дарованы трое, ты вправе считать себя богачом.

Принято думать, что одиночка всегда обладает фасеточным зрением и, разумеется, только масса видит явление в его целокупности. Все обстоит наоборот. Однажды приходит слепой Гомер и сводит фрагменты в «Илиаду», хотя он наверняка начинал с кадрированной картины мифа.

И все-таки большие писатели не только качество, но и количество. Они оставляют библиотеки.

Алжирские фанатики веры за два дня уничтожили, не считая, полтысячи невинных людей. Беременным женщинам методично эти религиозные люди с моленьями вспарывали животы. «Мы поразительно умеем ненавидеть во славу Господню», – некогда сказал Стивенсон.

Популярный артист Р. с его разорванными, как у каторжника Хлопуши, ноздрями.

Народ, в коем столько всего понамешано, исходно склонен к приращению, а нация с ее моноэтничностью нацелена на обособление. Осознав это, я взялся за «Странника».

Знаю, и вовсе не понаслышке, что такое писательский постриг, но стоит подумать про постриг монашеский, представить себе последнюю ночь перед постригом – становится холодно.

Жил он в трудниках в монастыре на конюшне, вроде послушника, но без подрясника. Потом соскучился – ушел в мир.

Пастернак, по-детски обиженный, что не попал в число награжденных, пишет партийному функционеру Александру Щербакову письмо, наполненное туманными формулами: «По своим нравственным правилам я не мог извлекать выгод из своих былых успехов… Я поглощен содержанием виденного и испытанного, историческим содержанием часа, содержанием замыслов… Я ничего не прошу, но ведь жить я буду не до бесконечности…»

Ничего не понявший Щербаков начертал следующую резолюцию: «Тов. Александров! Выясните, что Пастернак хочет. Конкретно. А. Щербаков».

(Уж не из этой ли давней обиды потом родились протестные строки: «Цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех».)

Письмо Сталину Пастернак заканчивает такой фигурой: «Именем этой таинственности горячо любящий и преданный вам Пастернак». Гениально!! Даже этого подозрительного маньяка все-таки сумел убедить, что он, Пастернак, не от мира сего. Спас свою жизнь нам на радость.

Сенсация – Бомбей переименован в Мумбай. Волнения в среде географов.

О, телевидение, волшебный ящик, о, поэтический мир рекламы! Тургеневская девушка в длинном платье, сама чистота, сияние глаз, свет девятнадцатого века, трепетно жалуется на запоры и предлагает лекарство форлакс. Соломинка, тростинка, цветок!

Умберто Эко состоит в переписке с кардиналом Мартини. Он пишет ему, что вера в громадной мере основана на том, что неверующий в час смерти должен испытывать отчаяние. Стало быть, существует у верующего, пусть даже и не вполне осознанно, и прагматическое стремление избегнуть отчаянья в смертный час, то есть в вере есть нечто эгоистическое.

Не вижу здесь большого открытия. Церковь постоянно внушает: поверь и спасешься! То есть взывала к эгоистическому началу, даже к инстинкту самосохранения.

Воспоминания часто пишутся с особой значительностью интонации. Она придает любой банальности почти эпохальное звучание. «Утром я постучался к нему. Он открыл дверь и удивился: «Я думал, это стучит почтальон». В этой реакции был весь Иванов».

В статейке о нем я написал: «Драма Ефремова еще не кончена». Многие тогда удивились – какая драма, когда речь идет о человеке осуществившемся. Он создал себя, создал театр, жил он среди единомышленников. Но удивительного тут нет. Единомыслия можно достигнуть. Когда Козьма Прутков был озабочен введением единомыслия, он будто предвидел столь триумфальную реализацию своего проекта в близящемся двадцатом веке. В России к единомыслию склонны и втайне даже жаждут его. Если уж ты родился лидером, единомышленники найдутся. Но не избавят от одиночества. Олег Ефремов всегда окружен и в этом кольце всегда один. Так было всегда, так и теперь – поэтому драма его не кончена. Может быть, даже и обострилась. Театры – и его «Современник», и теперь тоже его Художественный – живут своей неподвластной жизнью. Душа его, вечно неутоленная, пожирающая саму себя, всегда металась в людской пустыне, не находила заветной рифмы, да, в сущности, и не искала ее. Одиночество было не только мукой, но и единственным спасением. И расплатой и привилегией лидерства. Я мысленно вижу, как он приходит в свое пустое жилье из театра, там ждет его пустынная ночь. Драма Ефремова продолжается. Что же ему остается? Чехов? Снова «неси свой крест и веруй». Так оно все и есть. Держись. Мы не увидим неба в алмазах, но – мы отдохнем. Мы отдохнем.

Вот основа тайской ментальности: «Вьетнамцы сеют рис, а мы слушаем, как он растет». Народ-деятель век за веком сеет, а у него под боком живет совсем иной народ-созерцатель, всегда готовый вздохнуть и вспомнить: «Придем туда, откуда вышли». Пока не ушел ты с этой земли, слушай, как растет на ней рис.

Читаешь черновики Толстого, то, что пишет он о Петре Великом, о том, что с него-то и «начинаются… ужасы русской истории», о том, как «беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей… распутничает, мужеложествует… сам забавляясь рубит головы, разоряет Россию, казнит сына… и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему», – читаешь и с содроганием думаешь: пройдет еще десять-двадцать лет, уйдем мы, все видевшие и помнившие, и высоколобые дегенераты, затосковавшие по империи, вкупе с нечистыми политиканами, начнут проявлять свою «объективность», отменное «чувство историзма», безукоризненную способность «диалектически оценить ту или иную фигуру» и воздадут должное Сталину, рядом с которым Петр Первый – инок-послушник, Жан Жак Руссо.

«Труд – наша молитва», – сказал Герцен. «Есть блуд труда, и он у нас в крови», – вслед за Герценом добавил почти через век Мандельштам. Каждый из них сумел оценить «высокую болезнь» по-своему – по чувству, по норову, по натуре, но оба – гордясь своей одержимостью. Один молился, другой блудил – писатель волен назвать работу, как хочет, – и тот и другой нас одарили.

Черт побери, невесело думать, что Чаадаев назвал твою родину «какой-то прорехой на человечестве». Становится как-то не по себе. Когда же она его опровергнет?

Талейран полагал, что меланхолия сможет его примирить со смертью. Должно быть, надеялся, что он снова все же сумел отыскать выход в этой безвыходной ситуации, что и в последний свой час спасется. Не думаю, что у него это вышло. Прежде всего, его меланхолия не отвечала его натуре – приличествовала его уму, видевшему несовершенство мира и населивших его существ, но не могла подчинить его сердца, которое было слишком страстно, слишком жадно и жизнелюбиво. И – что важнее и необоримей – даже если сам примиришься, душа твоя за тобой не последует.

Новый коммунистический лидер посещает художественную выставку. Через тридцать пять лет после Хрущева, после его визита в Манеж – все то же: «торжество реализма», «обреченность космополитического авангардизма». Все то же – ни одной новой мысли, ни одного свежего слова, разве что без площадной брани. Вся историческая бездарность коммунистической идеологии высветилась с ослепительной яркостью в этой встрече партии и искусства. Первое же, что она сделала, убийство русского языка, замена его терминологией и серым казенным канцеляритом. И ничего не изменилось! И сегодня все тот же «пленум ЦК», «постановление», «резолюция». Как может нормальный человек добросовестно читать этот текст и не повеситься от тоски?

Если всего один грамм антракса может убить десять миллионов, стереть Москву с лица земли, а его накопили десятки тонн, в том числе и восточные деспоты, стоящие сегодня у власти, то какое же будущее у этой планеты?

Вот-вот и появится диссертация: «К вопросу о естественном развитии искусственной души».

Чтобы понять, как влиятельна форма, а значит, как она содержательна, исследуйте воздействие лексики на содержание нашей жизни. Только произнесите вслух: «Я имел сладостную печаль принять его последний вздох» – и вы уже другой человек.

Никто в России так много не сделал для уважения к литературе и к тем, кто творит ее, как Карамзин. Кем был до него на Руси писатель? Сочинителем, почти скоморохом. После него вся сановная чернь впервые зашевелилась, задумалась, какова же и впрямь эта табель о рангах.

Можно только вообразить, как непросто было общаться Чехову со своими коллегами-литераторами. Еще вчера он был в этой толпе, ходил по редакциям, сиживал в портерной, и вот, за какие-то несколько лет, вдруг оказался в другом измерении. Каждая его публикация почти обессмысливала всю их деятельность, одно лишь его существование было мучительно для самолюбия. Нужен был весь его мудрый такт, чувство формы, душевное изящество, его умение ставить себя в тот же ряд, на одну с ними доску, чтоб хоть несколько сдерживать их страсти, то тлеющие, то вспыхивающие.

Сигурд Оттович Шмидт очарователен; каждый жест его, каждое слово, улыбка, прелестный шелест голоса – все заключает в себе преемственность. Он одинок, живет среди книг, живет, естественно, на Арбате. Когда-то авторитетным отзывом он спас мою «Царскую охоту» от цензорско-министерской удавки. Именно он установил: роковое слово «интеллигенция» первым употребил Жуковский в статье о петербургском пожаре. Кстати, Толстой в «Войне и мире» писал, что на балу в дни пожара собралась «вся петербургская интеллигенция», – видно, читал статью Жуковского. Боборыкин, которого считают автором этого славного термина, ввел его в обиход значительно позже.

В декабре 1997 года бывший председатель КГБ Семичастный рассказывает, как снимали Хрущева. В преемнике не было сомнений – Брежнев. «Гигантский опыт партийной работы, добродушен, общителен, симпатичен». Еще через несколько фраз сообщает: так как Брежнев «несмелого был десятка», он высказывался за «физическое устранение Хрущева». Элементарный вывод, что человек, высказавшийся за «физическое устранение» многократно обцелованного им патрона, не столько добродушен и мил, сколько преступен и криминален, рассказчик, естественно, не сделал, да он и не пришел ему в голову. Не отреагировал и интервьюер. Узнаю тебя, родная страна.

«Автобиография» Агаты Кристи. Какая великолепно ухоженная, на диво удавшаяся жизнь. В этой удаче громадную роль сыграло присущее рассказчице врожденное чувство соразмерности и воспитанное в себе убеждение, что «люди без смирения гибнут». Однако же и она, дописывая в свои семьдесят пять лет книгу жизни, больше всего боялась того, что проживет еще лет восемнадцать и окажется всем решительно в тягость, в особенности себе самой. Соображений в книге немного, о творческой кухне почти ни слова, но ей сообщают и энергетику и обаяние настроение, аура викторианского духа, задержавшиеся на три четверти века после конца викторианской эпохи.

Антропоморфическое письмо Набокова всегда достигает своей цели. «Мост, вдруг разговорившийся под копытами». Чудо! Он добивался «порабощения слов». Его не устраивало, что они «еще пытаются голосовать».

Бездарность почти всегда аморальна, а морализирование бездарно.

Была весенняя, была летняя, осенняя, зимняя Москва, был Петровский бульвар, и там кружился грешный хоровод моей молодости. Но однажды, четверть века спустя, неожиданно мой Петровский бульвар превратился в Покровские ворота, я стал Костиком Роминым, тех, кто там жил, нынче уж нет на этом свете, все минуло, жизнь стала сюжетом.

Христианнейший Николай Второй, будущий мученик и кандидат в святые (канонизация не за горами), помиловал всех, кто был осужден за участие в еврейских погромах. Он был глубоко удручен, узнав, что «Протоколы сионских мудрецов» – фальшивка. «Чистое дело, – наложил он с великой печалью резолюцию, – нужно делать чистыми средствами». «Чистое дело», как можно понять, – это расовая дискриминация.

Мозг – та надменная часть нашей плоти, которая ей не подчиняется, стесняется своего родства и тяготится своей зависимостью.

Как я устал от разоблачений! Вот прочел, что «благородный Миклухо-Маклай был чистейшим педофилом». Нужно же было узнать о «чистейшем»! Ну что за несчастная популяция! (Впрочем, поэт Вишневский заметил, что различие между педофилами и педагогами в том, что первые в самом деле любят детей. Единственное утешение.)

Читая о настоящем писателе, невольно ищешь, где чувствуешь сходно. С удовольствием прочел у Набокова про «великое братство троечников – костяк нации…» – даже вздрогнул от радости. Но скоро наткнулся на несовпадение. Он сказал: «Не люблю тихую музычку». Я-то громкую с трудом выношу. Прости мне, Боже, мою гордыню и вместе с нею эту заносчивую, но, в общем, невинную игру.

Вот как я перевел Гете: «Отважно пишут подмастерья, вычеркивают – мастера». «Отважно» – все-таки моя вольность. Очень возможно, что точнее: «Писать умеют подмастерья, вычеркивать – лишь мастера». Однако и тут я не убежден. Впрочем, дело не в точности перевода, дело в точности оригинала. Никогда себя так не уважаешь и никогда так не дивишься собственному беспримерному мужеству, как в минуту решения расстаться с написанным.

Эпитет, который дешевит любое слово своим прикосновением, может быть благосклонно допущен в избранный лексический круг, только когда он непредсказуем.

Счастливая жизнь старого человека – цепь частных удач на фоне трагедии.

В словесности свежее направление начинает с идейного манифеста, а после пестует и эксплуатирует свой фирменный формальный прием. Футуристы варьируют свои гиперболы, свою претензию, свой эпатаж, экспрессионисты – свою судорогу. Современные натуралисты накладывают один антиэстетический слой на другой, одной шокирующей деталью цепляют такую же соседнюю. Вдруг вспомнишь ахматовские слова, сказанные ею о Брюсове: «Знал секреты, но не знал тайны».

Радость виртуоза пера – игра ритмом, как на клавиатуре.

Эстет-славянин: «Что за слово „пожарный”? Насколько возвышенней – огнеборец! Хочу в словолитню из типографии!»

Нет более сложных и многослойных отношений, чем между Богом и Церковью, или – чтоб быть предельно точным – между Богом и Священноначалием. В особенности на родимой почве, где долгая связь с рябым Сатаной, естественно, не прошла бесследно. Наша Церковь, безусловно, партийна, она агрессивно идеологична. На Бога, само собою, ссылается, но не растворяется в нем. Не так уж трудно понять деистов, однажды уставших от посредников.

Для наших церковных ортодоксов нет более грешного, бранного слова, нежели слово «экуменизм». Это само по себе примечательно, подобно тому как религиозные войны противоречили религиозной идее. Церковь, воюющая против экуменизма, разъединяющая, а не объединяющая, – это либо бессмыслица, либо исчерпанность. Экуменизм – миссия веры. Отрицать примирение, соединение, всечеловеческое объятие и считать себя хранительницей Божественной Истины? Гете некогда написал: «Не хожу в церковь, ибо недостаточно лжив».

«Русских по духу меньшинство», – заявил Шафаревич. Еще один шаг, и он объявит их «малым народом».

Суворин в своих дневниках пишет о куртуазном путешествии Григоровича с С.А. Миллер (тогда еще Миллер, а не Толстой), об этих почти нимфоманских страстях, о любовном квартете (была еще пара). Как я все угадал в своей пьесе, когда писал о трагическом несовпадении Алексея Константиновича с его Обожаемой.

На премьере генделевской оратории зал был пуст. Друзья автора сокрушались. «Ну, что вы, – успокоил их Гендель, – вы только послушайте, как хорошо звучит музыка в пустом зале». Каждое утро, восстав от сна, драматурги должны вспоминать эту фразу и воспитывать свой суетный дух. (Насколько она выше уайльдовской: «Спектакль прошел с большим успехом, но публика полностью провалилась».)

Вновь человечество разделилось. Одни оживились, возликовали – надежда на бессмертие, теломераза! Другие смертельно испугались. «Клонирование! Остановитесь! Под угрозой – моя неповторимость!» Не стоит тревожиться – ваша бессонница не повторится ни у кого. И разве же нам внове клонирование? Нас более чем семьдесят лет клишировали до неразличимости.

Влюбчивость Герцена сообщила его перу и порох и прелесть.

Я знаю, что он знает, что я знаю, мы знаем, что они знают… – так и живем.

Это все Тютчев сбил нас с толку. И стать особенная, и умом не понять… Вот и маемся – все не как у людей.

Когда речь идет о сложных материях (в первую очередь о науках), право на собственную интуицию имеет только профессионал.

«Там жили поэты, – и каждый встречал другого надменной улыбкой». И не упускал при любой возможности бросить презрительный намек касательно этнической чуждости. Столь тонко чувствовавший Федор Соллогуб звал Блока «немцем» и даже Пушкина – «арапом, который кидался на русских женщин».

Ахматова терпеть не могла двух самых дорогих мне писателей – Алексея Константиновича и Антона Павловича. «Гавриилиада» была ей мерзка. Не сошлись мы во вкусах с Анной Андреевной.

Обаятелен и нерукопожатен.

Два страстных еврея – Михоэлс и Шагал. Первый – выпирающая вперед губа и убегающий назад лоб. Постоянное преодоление внешнего уродства мощным напором ума и дара. Второй – любовь в облаках, музыка на крыше. Вечная мечта воспарить над землей, над этой планетой по имени Витебск, оставшейся с ним до последнего дня.

Насколько характерна для нашего тайного презрения к жизни романтизация Че Гевары, для которого жизнь так мало значила. Говорим о жизнелюбии, жизнеутверждении, но почти стыдимся и того и другого как чего-то плебейского и антидуховного. Стадная тяга к придуманным ценностям и пренебрежение к подлинным.

Эзотерическое заключение Пруста: «Факты не проникают в мир, где живут наши верования». Тертуллианов взгляд на факты – веруем, потому что абсурдно. Естественно, спрашиваешь себя: что связывает абсурдность с верованиями? И отчего ж это факт оказывается негодным строительным материалом? Лишь потому, что абсурд безначален, а факт конечен? Один неизбывен, другой безысходен? И наконец, первый крылат, склонен к пленительной поэзии мистики, второй же значит лишь то, что он значит, – в нем не зарождается миф и, стало быть, он не жизнеспособен? Возможно, все так оно и есть. Но остается последний вопрос: что требует от нас большей отваги?

Могу допустить, что наши дни не более жестоки, чем прежние, но жестокость нынешних лучше оснащена.

Чего не отнимешь у Щедрина – способности предвидеть последствия. «Что-то много заговорили о патриотизме. Как бы не провороваться».

Когда мечты сбываются, вы содрогаетесь.

Сначала жизнь подсказала спорту, теперь спорт просвещает жизнь: «Нужно предельно повысить нагрузку». Болезненный и тщедушный Ницше чувствовал это интуитивно: «Что не убивает меня, то меня укрепляет». Но он – надорвался. Не смог однажды остановиться.

Господа литераторы, ваше право работать в расчете лишь на себя как на полноценного адресата. Но уж тогда – никаких претензий к непросвещенному человечеству! И тем не менее парадокс творчества: даже ничем не стесненная исповедь, несомненно, заряжена целенаправленной энергетикой – ищет ухо.

Иной раз включить телевизор полезно, делаешь некоторые наблюдения. Поэт-песенник Илья Резник спрашивает тренера Тарасову: «Читали вы, Таня, мои стихи, которые я вам посвятил? Они начинаются такой строкой: „Учеников у Тарасовой масса”». Сей лирик никогда не поймет, что самый завалящий поэт не написал бы подобной строчки.

Если Джойс нипочем не мог понять, почему он должен умереть за Ирландию, а не Ирландия – за него, то Дюрренматт предложил свою формулу: «Когда государство велит проливать за себя кровь, оно себя называет Родиной».

Есть люди, которые кажутся вечными. Таким, например, был Павел Марков. Сменялись эпохи, а он все жил. Раневская однажды заметила: «Серафима Бирман и та умерла, а уж от нее этого я никак не ожидала». Когда ей самой исполнилось восемьдесят восемь, она вздохнула: «Я не помню своих воспоминаний».

На каком-то этапе мысль доходит до крайней точки и переходит в новое, иной раз даже полярное, качество. Как отрицание отрицания. То же самое происходит и с врожденным инстинктом – живешь годами с агорафобией, с танатофобией, и вдруг появляется фобофобия – страх страха, отныне боишься бояться. От власти естества устаешь не меньше, чем от господства мысли, пусть это даже любимая мысль.

Интерлюдия

Ранним утром, проснувшись в чужом городе, далеко от отечества, подходишь к окну, глядишь на чужую, совсем незнакомую пробуждающуюся улицу. Странное дело, столько лет, с отрочества, произносил про себя имя этого города с трепетом, звучание слова меня завораживало, а город был из страны чудес. Бесспорно, в нем особая жизнь, внебытовая, даже надбытная, похожая на живописную притчу.

Я смотрю на старуху, бедно одетую, на голоногого бродяжку, на служаку со сросшимися бровями, шагающего в свою контору, на усатого лавочника, который, позевывая, не торопясь, открывает лабаз. У всех на лицах – своя забота, привычное, медленное вхождение в этот еще один день своей жизни. У всех свой вечный коловорот. Будни. Всегда и всюду будни. Вот и дочитана детская сказка.

Солнечный день античной Эллады. Ученики вокруг Эпикура благоговейно перешептываются: «Аутос эфа» – сам сказал. Проходят столетия и эпохи, один за другим сменяются деспоты и деспотические харизматики, жестокие вершители судеб, тупицы не чета Эпикуру. А подданные или последователи все так же молитвенно переглядываются: «Аутос эфа» – сам сказал.

Оруэлловский принцип названия – этикетка прямо полярна подлинности. Совсем как наша газета «Правда».

Праздник старости – способность печалиться, когда для этого нет оснований, и полная неспособность радоваться, когда для этого они есть. Сперва кажется, что ликовать – неприлично, потом – что комично. И это – конец.

«Сир! К вам гонец из Пизы». Банально. «Сир! К вам гонец из Пензы». Свежо.

Неприбранная жизнь политика.

Самый известный режиссер и самый известный шоумен, встречающие в аэропорту криминального авторитета, выпущенного из американской тюрьмы и лобызающие его – и образ, и метафора времени.

«Молитесь на ночь, чтобы вам вдруг не проснуться знаменитым», «Отдай другим игрушку мира – славу», – пишет Анна Андреевна Ахматова. «Быть знаменитым некрасиво…» – уверяет, почти заклинает Борис Леонидович Пастернак. Они напутствуют нас? О, если бы!.. Эти прекрасные честолюбцы все занимались самовнушением, все уговаривали себя. В старости припоздавшая слава все-таки грянула наконец, и как по-детски они ей радовались!

Хотеть любить, хотеть работать и – прежде всего – хотеть хотеть. Тогда лишь и будешь хотеть жить.

Человечество сочинило себе много красивых и звучных паролей, много духоподъемных девизов – на все времена, для всех и каждого. Забудь их все, но помни один: глаза боятся, а руки делают.

Художественный процесс не только разрыв и разлука, но и возвращение. То с шумом затворяется дверь за младшим сыном, ушедшим в неведомое, то тихо распахивается перед старшим, вернувшимся в отчий дом из странствий.

Для писателя отрицательный опыт – наиболее положительный.

Есть мысли, которые не дают передышки, – мысли о ненаписанных книгах. И мысли, которые добивают, – о так и не прочитанных книгах.

Талант – понятие столь многослойное, что может вполне отвечать морали. Но бесовское начало сильнее, ибо талант отвергает норму, которая есть среда морали.

То был тощий сатир с лирической плешью, скромно плодивший свои сатиры, но грянули новые времена, и вместе с прочими козлоногими он стал резвиться на пестром лугу и встретил там свою клоунессу, грузно отплясывавшую под бубен. И то была не греховная связь, скорее метафора постмодерна.

И нес потоп незнамо куда наш утлый челн, наш странный ковчег – три собаки, не считая меня.

Блуждаешь один, живешь в меньшинстве и, лишь испустив последний вздох, вступаешь, наконец, в большинство. Вот и вышла в свет моя «Авансцена» – теперь будет легче отдать концы.

Де Кюстин писал в своей книге: «Когда в России будет свобода речи, в ней начнутся немыслимые раздоры народов». Наш исторический жребий – помалкивать.

Уж одно великодушное дело Ульянов-Ленин все-таки совершил. Оно ему, безусловно, зачтется. Само собой, имею в виду тот «философский пароход», на котором он выслал из России ученых. Благодеяния большевизма имели своеобразный облик.

«…Что действительно тревожит, что плачевно выше всякого выражения, – писал Тютчев вновь назначенному министру иностранных дел Горчакову, – это глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство…» Тревога Тютчева, может быть, и понятна, но непонятен ни пафос его, ни явственно слышное потрясение. Среда, окружающая правительство, трущаяся в его приемных, исходно нравственно развращена, оттого она окружает и трется. Мысль, изреченная Тютчевым, вовсе не ложь, но, sit venia verbo, была справедливой за век до него, за десять веков и даже за двадцать. Она останется справедливой и ныне и присно – пора уж постигнуть и «население» и homo sapiens’а.

Интеллигентный артист Б., эталон актерского благородства и совестливости, снялся в фильме уже «перестроечной» эпохи, где очень старательно изображает гуманизм советского чекиста. Актеры все же особый народ.

Высказывайте вслух ваше личное мнение, но не ждите, что за ваше право его высказать я отдам свою жизнь. Даже в том случае, если мне оно враждебно и чуждо.

Дама в возрасте постижения истинных ценностей этой жизни.

Триумф поступательного движения: цель творчества – мифотворчество. Любимый жанр – рекламный клип. Образ жизни – эксгибиционизм. Всечеловеческая идея – ксенофобия. СПИД – эффективней чумы. Озоновый покров – истончается. Ценности – цены не имеют. Великий выбор – суицид или геноцид.

Отпадение человека от Божественного начала – отторжение мужчины от женщины.

Перечитывая свои заметки, видишь: хоть и нашли в них свой выход те свойства, которые побуждали писать юмористику и комедии, но общий тон, безусловно, невесел. Но не хочу быть несправедливым и жаловаться на склонность к печали – я чувствовал себя с нею богаче.

Идеи почти всегда агрессивны, ибо навязывают себя. Каждая из них аттестует свое благородство, кротость, терпимость. Христианство – смирение и любовь, ислам – миролюбие, коммунизм – братство, демократия – равенство перед законом, либерализм – свободу личности. Теперь рискните бестрепетно вспомнить историю жизни этих идей.

Масленоглазый интеллектуал с вкрадчивым бархатистым голосом плетет свое словесное кружево, не вкладывая в него ни души, ни даже простой заинтересованности.

Все, что творилось и что творится вокруг погребения царских останков, воскрешает предсказанье Федотова: «Кладбища превратятся в гульбища».

Разочаровываемся в жанрах, как в людях. Как в обожаемых некогда женщинах. В древности почитали трагедию. И пафос тогда был речью богов, и люди, такие, как Прометей, владели той речью, общаясь с богами. Язык судьбы – язык пророков, трибунов, героев и жертв страстей. Язык Медеи, язык Эдипа. Ныне трагедии избегают, регистр сменен, пафос комичен, кто теперь его не пинает? Естественно, «то, что он разрушил, то выручит юмор» – но погодите! Однажды пресытимся мы и юмором. Иной раз истина усмехается, иной раз ей нужен трубный глас – все зависит от настроения времени.

Очень возможно, важнее всего ощущение протяженности. Счастливый дар – безошибочно чувствовать, сколь долго тянется жизнь периода, в какой точке истончается нить, когда ей приходит срок оборваться, чтоб с наибольшей полнотой и действенностью продлиться в эхе.

Заслуженный сотрудник Лубянки называет осведомителей «доброжелателями». Находчиво. «Доброжелательная девушка» – не правда ли, хорошо звучит?

Время, безусловно, не прочь востребовать нужного человека, но, может быть, с еще большей готовностью востребует миф о таком человеке. Чем чаще листаешь страницы истории, тем четче видишь, кто замещал предложенные ею вакансии.

Лет тридцать назад я навещал некоего достойного старца. Прощаясь, я про себя вздыхал: «Бедняга! Вот я сейчас ухожу в кипучую интересную жизнь, а он остается в постылых стенах». Теперь, провожая визитера, как говорится, в расцвете сил, сочувственно думаю: «Бедняга! Я остаюсь в любимом кресле, а он куда-то должен идти, опять отправляться в этот дурдом».

Взаимодействие климата и опыта.

Начиная от Шпенглера культуру противопоставляют цивилизации. Но люди, провоцирующие конфликт культур, бесспорно, олицетворяют свой хантингтоновский «конфликт цивилизаций».

В коммунистическую эпоху литература уже исходила от запаха лака и мастики. Разумеется, когда цензура сдалась, полузадохшейся словесности срочно потребовалась инъекция черного гиперреализма, причем в лошадиной дозировке. Теперь, наконец, настает пора естественной литературной жизни без наркотического елея и без отрезвляющей блевотины. Для литераторов наступает, как принято говорить, момент истины. Выясняется, кто на что горазд.

Уже модернизм – может быть, неосознанно – хотел изжить полновесное слово. Постмодерн объявил это своей миссией.

Монах отец Герасим вещает: «Монах происходит от слово «моно», обозначающего один. Монах должен быть готов к одиночеству». Но – одиночество в монастыре? Всегда на виду, работаешь, ешь, молишься в тесной толпе все тех же не оставляющих тебя братьев. Быть может, Герасим имеет в виду тайное одиночество духа, печальную одинокость души? Такое признание звучит еретически. Неужто же он на него отважился?

Видеть в народах хранителей истин, оплот морали, источник добра ошибочно уже потому, что всякое множество беспощадно. В нашей народнической словесности с ее скрытым и явным подобострастием, с ее обязательным «чувством вины», с ее почти паточной умиленностью только Чехов и Бунин, да и Горький в его лучшие годы были способны на трезвый взгляд и не испытывали иллюзий.

На Руси состояние раскола – религиозного, политического, эстетического, общественного – ее перманентное состояние, больше того, оно природно. И Русь существует в нем то клокоча, то застывая на краткий срок и уходя в анабиоз, то вновь пробуждаясь и полыхая. В пространстве истории нам словно выпало жгучее взрывчатое место. Поэтому так всегда не дается объединительная идея. Ей требуется потоп, катастрофа, прямая угроза существованию, чтобы оказаться востребованной. Стоит лишь выдержать и устоять – и вновь она превращается в лозунг, который может быть назван, задан и утвержден администрацией, но через весьма короткий срок утрачивает любую влиятельность и превращается в этикетку.

Одиночество по сути своей всегда экзамен на самодостаточность, который сдаешь почти весь век. Выдержать его можно в том случае, если не ставишь себе это целью. Нельзя притвориться, что любишь пустыню, нужно испытывать в ней потребность.

В жизни приходит урочный срок – не отличаешь ножа от репы.

Адорно писал, что «после Освенцима поэзия не имеет права существовать», – понять его можно. Однако поэзия существовала в самом Освенциме, во всех Освенцимах. Она неуместна, она бесправна и в самом благополучном мирке.

Хомейнисты гоняются за Салманом Рушди, христиане в Москве проклинают Скорсезе. Когда-то отлучали Толстого, скоро сожгут «Гавриилиаду». Когда победит галахический взгляд, литература может закрыться.

То, как мы обращаемся со временем, конечно же, есть проявление странного и необузданного оптимизма. Мы не дрожим над нашим богатством, не пересчитываем монетки, не видим, как они быстро тают, как мало их у нас остается. Казалось бы, стоит замедлить ход, подумать, как ими распорядиться. Куда там! Я так редко встречал тех, кто хотел бы свести и собрать в единый пучок, в единый сгусток разнонаправленные частицы, тех, кто стремится материализовать стремительно текущий меж пальцами неосязаемый поток. С улыбкой всеведенья я говорил себе, что, в сущности, главная наша задача – достичь концентрации движения, всей силой отпущенной Господом воли добиться организации хаоса, в котором оно себя пожирает. Это похвальное стремление испытывал римлянин Сенека, и перс Хайям, и китаец Конфуций, и столь разумный голландец Деккер. Этот разноплеменный квартет, перекликаясь через столетия, советовал, наставлял, уговаривал: «Не трать же время на пустяки!» Сейчас, когда оно истекает, я только и спрашиваю себя: а не свалял ли я дурака, поверив этим достойным людям?

Рынок доходов, рынок идей, рынок чувств – рынок жизни. И в этот рынок ты, несчастный, надеешься встроиться?

Сначала живем, потом объясняем – эпоху в себе и себя в эпохе. При этом еще глухо оправдываемся. Кому это важно, кто нас услышит? И все же я внутренне распрямился в тот день, когда дописал «Авансцену».

Нелегко было с этими столь одаренными, столь поэтическими женщинами. Цветаева пытала письмами Рильке, Зинаида Гиппиус – Акима Волынского, предлагала ему «любовь-труд» к «вашей, совсем вашей Зине». Уставал от потока эпистолярии уже тяжело больной Райнер, не знал, что ему, в конце концов, делать, плотный, земной Флексер-Волынский. Ни та ни другая не понимали, что эта любовь на котурнах – не в радость.

Вновь и вновь, нарушая свой же запрет, болезненно возвращаешься мыслью к чувствам, овладевшим Ахматовой в страшную «нобелевскую неделю», пережитую Пастернаком. Со всех сторон поносят и травят – и геронты в Политбюро, и досточтимые коллеги, и так называемая общественность; с ее же губ то и дело слетают неодобрительные слова, в которых нет ни тени сочувствия. Чем это можно объяснить? Лишь смутой в ущемленной душе. И повторяешь: «Так жили поэты…»

Масса – это гремучая смесь демократического облика и тоталитарного естества.

Вот уже столько лет человечество дрожит в предчувствии последнего грома, и с каждым годом надежда на Ноев ковчег все эфемернее и беспочвенней. Когда экологи удивляются нашим действиям, приближающим ад, они не понимают, что люди устали жить в ожидании финиша.

Занятно, что в голубой античности, «на рассвете», именно поиск идеи сформировал эстетический взгляд. Когда Платон поставил ее перед явлением, перед предметом, он, в сущности, подарил поэту возможность уйти от власти предмета. Теперь мы вернулись на круги своя. Видя художника, извлекающего метафизическую абстракцию из вещной, зримой первоосновы, признаем за ним «философский ум».

У Феокрита в его идиллиях, у Лукиана описаны споры между тем, кто отстаивает любовь к женщине, и сторонником однополой любви. В полемике побеждает гей, пленивший аудиторию жаром, который усилил его аргументы. Черт побери, у этой дискуссии – тысячелетняя история, и предки, похоже, не знали, что выбрать.

Жил дионисийски, судил олимпийски.

Один прозаик сказал мне: хотите откровение? Я удивился и ответил: еще бы! Он тоже немало был удивлен моей готовностью и, смутившись, пробормотал: вы – нетерпеливый. Чему же оба мы удивились? И почему мы удивились? Все дело в том, что откровение мы оба понимали по-разному. Для меня откровение – это прозрение, озарение, обретение истины, место ему – в устах пророка. Поэтому я и удивился. Не каждый день посулят такое. Похоже, я встретил не просто знакомого – человека с профетическим даром. Но для него откровение лишь откровенность. И если я удивился его посулу, то он удивился моей реакции, проявленному мной интересу. Ведь люди обычно не склонны выслушивать откровенные о себе суждения.

К несчастью, у нас говорят все неграмотней, искажают не только сами слова, но искажают и их значение, вкладывают в них то и дело самое плоское содержание. Это движение к упрощению закономерно, но так печально!

Поэты, в особенности в начале века, безмерно увлекались эпитетами. Каких они только не напридумывали! И «светозарный», и «огнезарный», и «солнцеликий», и «сребролилейный»! Спустя несколько десятилетий поняли, что эпитет за малым исключением обесточивает строку.

Бесплодие рождает мировоззрение гораздо активнее, чем талант. Тот может без него обойтись.

Бальзаку казалось, что вольность нравов – компенсация за несвободу мысли. Ошибка, которая объясняется вечными поисками равновесия, не существующего в природе. Еще никогда так не блудили, как в пору, когда цензура сдохла. Вольность идет широким фронтом – от мысли до языка и нравов.

Интерлюдия

Сильнейшее впечатление детства. Баку, 1930. При самом выходе из овального садика, называвшегося «Парапетом», там, где он упирался в Армянскую улицу (позже названную улицей Горького, нынешнее ее название мне уже неизвестно), по проезжей части движутся легким неспешным шагом четверо вооруженных всадников. Двое – впереди, двое – сзади. Посередке, окруженный конями, идет широкоплечий русак, выше среднего роста, лет сорока, лицо мужицкое, каменноскулое, в сивой бороде и усах, волосы, стриженные под скобку, лежат над крепким медным затылком. В крестьянской одежде – в серой поддевке, в холщовых штанах – они заправлены в длинные теплые носки, в красной натруженной ладони держит сиротский узелок. Смотрит прямо перед собой, взгляд, заряженный волей и силой, этакий Кудеяр из былины. Прохожие, замерев на месте, не комментируют ни словечком, ни междометием эту сцену, наблюдают в молчании, почти торжественно.

Кони постукивают копытами по раскаленному асфальту, июльское солнце в самом зените. Четыре всадника держат дистанцию. Я, человек пяти лет отроду, не в силах оторвать своих глазок от неподвижного лица – мне жутко, на миг я прикоснулся к опасно захватывающей жизни. Южное небо дышит покоем, с моря, которое в трех кварталах, к нам долетает терпкий, хрустящий, пахнущий солью ветерок.

Кто-то рядом, очнувшись от оцепенения, выдыхает:

– Особо важный бандит…

Другой добавляет:

– Из кулачья…

Литературные биографии складываются весьма причудливо. Кто мог предвидеть, что хлыщеватый, легковесно циничный Георгий Иванов сложится если не в крупную личность, то в крупного, истинного поэта? К тому же этот подлинный лирик с его настрадавшейся душой был еще зоркого ума, точен и остер на язык («А судорога идиота, Природой созданная зря, – «Урра!» из пасти патриота, «Долой!» из глотки бунтаря»).

Ахматова, возмущенная Маяковским, спрашивала: «Можно ли себе представить, что Тютчев написал: „Моя полиция меня бережет”»? Можно. В финале его жизни. Писал внуку Суворова, укоряющие стихи, в них прославлял Муравьева-вешателя, славил «русского людоеда… Европы не спросясь». На пороге встречи с Богом его вдруг прошила патриотическая «судорога идиота». Есть у Есенина хитрая строчка: «Ах, люблю я поэтов… забавный народ…»

Розово-голубой период советского либерализма. В 1921 поэт Николай Гумилев был расстрелян, но спустя несколько месяцев книга его «Огненный столп» была напечатана, вышла в свет. Похоже на широту инквизиции – драматурга Антонио де Сильву в восемнадцатом веке сожгли в Лиссабоне, однако в тот же вечер в театре состоялась премьера его пьесы. Впрочем, советская власть очень быстро отказалась от подобных забав. В современное аутодафе включались и автор, и пьесы, и книги.

Внуки охотней смыкаются с дедами, чем с отцами. Это понятно – с дедами не пришлось воевать. Новая постановка «Грозы»: «Домострой» – книга жизни. Кабаниха – совесть России. Катерина – проститутка, гулящая. Самоубийство – закономерное наказание за преступление. Ставил пьесу не радикальный почвенник, а прогрессивная семитка. Очень бывает занятно следить за этими круговыми циклами, кои проделывает история.

Все ищут и ночью и днем с огнем где-то запрятавшуюся в укрывище национальную идею. Меж тем чем яснее и безысходней наша планетарная связь, тем очевидней, что надо искать гуманистическую идею, которую образует триада – взаимовыручка, человечность, терпимость.

Мне уже приходилось заметить, что жуткое слово «геополитика» скреплено, как наручниками, со словом «безнравственность».

(Июнь 1998 г.) Вот и объявлено о кончине великого мистика. Нет Кастанеды. Таинственно жил, таинственно умер. Путешествие с индийским магом Хуаном закончено. Изредка появляются люди, ощущающие, что их личность – их сокровенное богатство, врученное им непонятной силой. Богатство, которое так легко растрачивается в каждодневном общении, в исходно неравном взаимообмене. Они ощущают и своей кожей, и всею своей незащищенностью, как ранят соприкосновенья с миром и как мелеет от них душа, как выцветает и блекнет дух, теряя единственность и несмешиваемость.

Ну что же, он сделал все, как хотел. Жизнь укрыла его надежно. На смерть рассчитывать не приходится – она раскроет его секреты.

Когда вы не можете отыскать запропастившийся предмет – ключ, очечник, носок, чулок или перчатку с левой руки, не гневайтесь, нормальное дело. Вещи прячутся от хозяев, им тоже надо от нас отдохнуть. Это война за независимость.

Несчастье и проклятье постсоветского избирателя. Голосует по принципу: «Он такой, как мы». Выбирать нужно «не такого, как мы».

Одержимому перу Достоевского юмор был жизненно необходим – он сообщал темпераменту мудрость и создавал упоительный сплав пульсирующей мефистофельской мысли с очарованием игры – новый своеобразный жанр, на сей раз не сатирический эпос вроде щедринского «Города Глупова», а сатирическую притчу, развернутую до фантасмагории. Что до меня, то я убежден, что его подлинные вершины не романы, принесшие ему славу, а эти повести, в первую очередь «Скверный анекдот» и «Степанчиково». Булгаков, считавший учителем Гоголя, мог с еще большим основанием назвать Достоевского-сатирика. Так очевидны и так отчетливы его родительское присутствие, его влияние, кровная связь! «Скверный анекдот» и «Собачье сердце» словно вышли из единого чрева. Тот же расчет с обожествлением «меньшого брата», та же горькая страстность. Всякий раз испытываю волнение при мысли, что все-таки убедил, уговорил Алова и Наумова экранизировать «Анекдот». Время работы над сценарием вспоминаю как одно из счастливейших, а фильм моих друзей рискую назвать их лучшим, непревзойденным, конгениальным первоисточнику.

Успех у современников свидетельствует о способности писателя предложить ответ, успех у потомков – о его способности задать вопрос.

Бойся остановить мгновенье – оно перестанет быть прекрасным.

Нет более надежного средства вызвать сугубую антипатию, чем вдруг заняться морализированием. Пустая, бездарная трата времени. Люди скроены по собственным меркам – сильно меняться не расположены. Декларации о спортивной этике – одно из таких дежурных блюд, которые не имеют спроса.

Меж тем мораль все неохотней уживается с профессиональным спортом, тем более со Спортом Больших Достижений. Состязание и само по себе вырабатывает особые качества, а когда оно связано с Большими Деньгами, это «воспитание чувств» значительно ускоряет процесс. И все же, понимая бессмысленность таких причитаний, пишу эти строки – необходимо выпустить пар. Сподвигло меня футбольное первенство, которое только что завершилось. Стихают восторги, смиряются страсти, почти полтора миллиарда зрителей, не отходивших от телевизоров, медленно возвращаются к будням – можно задуматься и о том, что эти дни, приведшие к жертвам, осиротившие многие семьи, все еще называют праздником. Стоит, как видите, поразмыслить. Все эти сумасшедшие «фаны» уже не спутники, не ракушки, прилипшие к борту корабля. Эта толпа – одна из несущих, одна из составляющих сил. Почти не оглядываясь на потери, мы пробегаем минное поле, высвобождающее агрессию. Мы забываем, что этот демон не порождение наших дней, лишь давших насилию идеологию, – на территории нынешней Мексики уже поигрывали в ножной мяч, с великим азартом пиная головы поверженных ранее противников.

Двадцатый век завершил картину, эскиз которой топорной кистью набрасывали наши предшественники, – среди трофеев цивилизации есть и сожженный турецкий город, и даже «футбольная война» меж Сальвадором и Гондурасом, и регулярные набеги безумных размалеванных орд.

Фаны, сбивающиеся в кучу, своей потребностью в объединении выражают не только криминализацию, но и фашизацию спорта (увы, деление здесь условно). Необходимо трезво взглянуть на это понятие «коллектив» – начинается с нивелировки личности, кончается формированием стада, готового на поджог и убийство. Под клич «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» была развязана, как всем известно, война гражданская в одной отдельно взятой стране. Любая команда начинается с благородно-рыцарственного team spirit и кончается режимом казармы. Фаны вокруг футбольного клуба – всегда предвестие организаций вроде «Русского витязя» на Ставропольщине и нацистской стаи в Терлецком лесу. Нацизм всегда использует спорт – «мы победим, мы лучше других, мы лучше всех», отсюда полшага до национальной исключительности, кажется, и общедоступной, и сравнительно легко достижимой. Гитлер отлично знал, что делал, когда проводил Олимпиаду в 1936 году. И каждый фашиствующий диктатор понимал: нивелирование – обязательная, но лишь предварительная ступень, далее следует героизация. Лебедев-Кумач дал Иосифу Сталину искомую необходимую формулу: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Спорт и армия, казалось, давали восхитительную возможность сразу шагнуть из «любого» в «герои». Поэтому всякий праздник десантников, кончавшийся жертвами и разрушениями, скорее приветствовался, чем осуждался. Поэтому всячески оберегался «демократический» облик спорта. Злобный неуч со склонностью к уголовщине не мог представить себя Эйнштейном, но представить себя Майком Тайсоном – мог. Впрочем, советская система корректировала подобный размах. Без звезд, разумеется, невозможно, но наши звезды никак не должны «много об себе понимать». Звезда должна выглядеть «близкой», «народной», подняться до этого уровня можно – у нас звездою становится любой.

Еще раз: никто так чутко не чувствовал, какие возможности предоставляют олимпиады и спартакиады, как тоталитарные вожди. Громадные исступленные массы, ревущие вокруг своих кумиров, монументальные стадионы, которые строятся к этим празднествам – Гитлер нутром ощущал потенцию, таящуюся в этих махинах, в этих могучих изваяниях, рядом с которыми человек кажется сам себе песчинкой. Лишь окруженный миллионами таких же песчинок, он себе возвращает чувство собственной ценности и значительности. Каждый должен прочесть мемуары Шпеера – любимого архитектора фюрера. Едва ли не всякий день Адольф Гитлер обсуждает с ним сооруженье гигантов. То было высшим его наслаждением и задачей первостепенной важности.

Новую качественную ступень идея соединения множеств, рационального использования муравьев, их сплочения в муравейники обрела, когда, наконец, стало ясно, какие немыслимые доходы она приносит при воплощении. Альберт Шпеер не дожил до той поры, когда все его замыслы, все до единого, были претворены в жизнь. Массы начали перемещаться от ристалища до ристалища – чем современнее они были, тем древнее и обнаженней оказывались их языческие инстинкты. Наконец-то я понял, зачем в античности строили каменные театры (столь смахивавшие на стадионы), на двадцать, на тридцать тысяч зрителей, способных однажды убить драматурга, заставившего их прослезиться (так оно и случилось с Фринихом). Все легенды, призванные облагородить торжища пробужденных страстей, – о мире в период олимпиад, о дружбе, дарованной единением, – отступают перед нагой реальностью. О нынешних нечего и говорить – вспомните хотя бы о Мюнхенской, когда террористы перестреляли команду неугодной страны. «О, спорт, ты – мир!» – восклицают поэты, разумно нанятые магнатами новой спортивной индустрии, но рев побоищ уже заглушает эти восторженные заклинания. «Our fair play» – такой же миф, как «my fair lady», такая же сказка, но только менее мелодичная. Деньги требуют привлечения толп, а толпы живут по своим законам, отлично воспринятым спортсменами.

Прошло и то время, когда друг против друга садились два великих маэстро оспаривать шахматную корону. На этом дуэте денег не сделаешь, чемпионство поставлено на поток! В нищей, разоренной Калмыкии появляется молодой человек, не обремененный предрассудками. Посулами добыв президентство, развлекается, как король из легенды (вдруг вспомнилось «Le roi s’amuse» – прославленная драма Гюго). Покупает футбольную команду, за удачный удар раздает бриллианты, прибирает шахматную федерацию, строит шахматный город, добывая средства самыми разнообразными способами. Когда находится журналистка, которая пишет о новом хане, она подписывает себе приговор – сначала закрывают газету, потом обнаруживают ее труп. А что же сами рыцари спорта – кудесники кожаного мяча и шестидесяти четырех клеток? Они (за ничтожным исключением) заявляют, что их никак не волнует происхождение их гонораров, они в восторге от мецената!

Меньше всего мне б хотелось обидеть спортсменов и тем более спорт, который принес мне немало радостей. Я засвидетельствовал свои чувства и устно, и письменно, и своей биографией. И если я сегодня записываю эти печальные размышления, то только для того, чтоб напомнить: спорт не дает гарантии чести, как это тщатся изобразить. Игра развязывает инстинкты с какой-то дьявольской неотвратимостью, тем более, когда попадает в нечистую сферу геополитики.

Суть здесь не в племенной специфике, даже и не в жестокости века, хотя прогресс поработал на славу, освободил нас от сантиментов. Тайна сия велика, разумеется, и заключена в нас самих. Давайте же наберемся мужества и признаемся в очевидной истине, что человек не звучит гордо. Люди – беспощадный народ, и вера в торжество добродетели не беспредельна, как всякая вера. Мы ведь все время хотим улучшить, усовершенствовать наших богов. Но отчего-то эти попытки приводят к обратному результату. И сколь ни смешны теперь моралисты – я с этого начал – однажды ты видишь, что от осмеянной морали остались обглоданные косточки, и страшно становится жить на свете.

Разноплеменным атеистам, как выяснилось, легче сойтись, нежели разноплеменным верующим. Религии разлучают смертных.

Самоутверждение так самоутверждение! Молодой писатель Тибо своим псевдонимом избирает – ни больше ни меньше – имя отечества. Читатель вздрогнул, но восхитился. Вскорости Анатоль Франс был у всех на устах. Оказался прав.

Достоевский писал о Сусловой: «ума она среднего… но все заливал стиль». То же можно было сказать и о Брик – Аполлинарии Маяковского. Бывает и разрушительный стиль.

Бог – это единственный пример Соответствия Воплощения Замыслу. Подобно тому как Человек, должно быть, идеальный пример несоответствия Замысла Воплощению.

Трагедия стала планетарной, и ирония стала провинциальной.

Трудно представить себе президентом человека с интеллигентной внешностью. Недаром написал я в «Лузгане»: «Стране нужна родная будка».

Диалог уралочки с литератором. «Уралочка: Она говорит мне: девушка, стойте. Я: Стою. Что скажете? Она: Я вас знаю. Вы – Алевтина. Я: Да. Алевтина. Что дальше? Она: Дальше то, Алевтина, что у нас с вами есть кое-что общее. Я: Вот так новость. Уже интересно. Она: Дальше будет еще интересней. У этого «кое-что» есть имя. Я: Какое же имя? Она: Вова Марченко. Я: Вы не Света Губанова? Она: Света. Он рассказывал обо мне? Я: Рассказывал. Значит, я была после. Она: Но он и про вас рассказывал. Значит, я была до и после вас. Я: Привет. Значит, я была в промежутке? Она: Выходит, что в промежутке. Ничего удивительного. В его духе». Такой замечательный разговор. Между прочим, симпатичная девушка. Мы обменялись с ней телефонами.

Литератор: Ваш рассказ мне чрезвычайно понравился. Просто художественное произведение.

Уралочка: Да что вы? Никогда б не подумала.

Литератор: Во-первых, энергия, лапидарность, чисто художническое стремление к минимизации всяких связок. Никаких «я сказала, она сказала» – просто и коротко: «я, она». Но это относится к форме, к стилю. Художественна и суть диалога, его содержательный элемент. В нем есть терпимость, есть широта, непосредственное приятие жизни с ее несомненными противоречиями, воплощенными в образе Вовы Марченко. Нет их опрощения, есть лишь одно гуманистическое примирение со всеми житейскими несообразностями. Такая естественная человечность, лежащая в диалоге двух девушек, делает его безусловным произведением искусства.

Уралочка: Надо же! Кто другой бы сказал, я бы ни за что не поверила. Прямо тащусь от ваших слов».

Современный писательский диалог. «Рад за вас: за один год – две книги. – Да. Меня хорошо раскрутили». 1998-й на дворе!

И сквозь магический кристалл еще неясно различимое обозначилось колдовское слово «проект».

Какие-то выжившие из ума монархисты уже поносят несчастного Р., столько возделывавшего роялистскую ниву, зовут его чуть ли не цареубийцей. Бедный Йорик! Вот чем оборачивается это вращение под прожекторами, неодолимая страсть к пиротехнике, вначале невинная и простодушная. Кой черт понес его на эти галеры, зачем ему этот danse macabre? Вместо восторгов и благодарности – оскал фанатизма, вражды, ксенофобии. Когда вокруг могил затевается бездарный политический цирк, надо бы соблюдать дистанцию. Погребение – это акт примирения? Не могут и не хотят понять, что этот пепел огнеопасен, что здесь, на этой безумной земле, потребность в войне всегда неизбывней, всегда неотступней потребности в мире.

В жизни каждого человека, но в особенности в литературной жизни немалую роль, иной раз – особую, играет вовремя пришедшая формула.

Помню, в моей повседневной работе такое значение обрело и много решений определило прекрасное напутствие Манна: «Откладывать всегда хорошо». Я даже не понял, а ощутил, как это важно – не торопиться начать и кончить произведение, которое ты однажды задумал. Чем больше ты с ним проводишь времени, тем больше оно обогащается.

И вот – с поразительной уместностью – явилось новое поучение. Слетело с уст моего Андрея, когда мы беседовали о «Зеленых nетрадях». Со всею возможной деликатностью он сказал мне: «Откладывать нельзя», – и эти два слова меня пронзили? я сразу признал их правоту. Отпущенный срок имеет пределы. Прямо на следующий же день приступил к этой неподъемной работе – сложить из разрозненных записей книгу.

Талант не более, чем возможность. Творчество – территория воли. Что бы ни утверждала легенда, однажды Сизиф втащил свой камешек, и этот камешек стал его памятником.

Интерлюдия (19 сентября 1998 г.)

Вот так с непостижимой стремительностью промчалось, пронеслось, просверкнуло полвека, половина столетия – и какого! едва ли не самого страшного. Полвека с того дождливого вечера, когда скорый поезд из Баку, тащившийся долгих трое суток, устало замер на Курском вокзале великой неприступной столицы. И был среди пассажиров я – хотя неужели это был я? – не просто молодой человек, а громко стучащий частый пульс, одно сплошное сердцебиение. И столько надежд вместе со мною шагнуло на привокзальную площадь, словно отсвечивая огоньками в каждой лужице, в каждой щербинке. Столько тревоги и столько страсти, вечная заряженность провинции, порох Юга в составе крови.

И где тот город, где все началось, где завязался мой узелок, город, в котором остался отец под розовой вылинявшей плитой на той кладбищенской горке над бухтой? Город с тех пор сделал карьеру, стал тоже столицей теперь суверенного, отторгнутого от Москвы государства – отец покоится за границей. Все точно затянувшийся сон, чья-то придуманная история, сюжет, рожденный чужой фантазией и оживленный моею болью.

Полвека ежедневной осады – жизни, судьбы, литературы – штурма за письменным столом странной твердыни со свойствами гидры. Только вскарабкаешься на стену, она немедля возводит новую. И с каждым днем все дальше, все дальше, все недоступней тот первый час в дождливой исполинской Москве.

E pur si muove! Да, да, она вертится, но отчего все лихорадочней?

Я спросил его, где он живет. Весело осклабившись, он испустил странное сочетание звуков. Я с усилием уловил «аста», хотя не мог бы в том присягнуть. Наконец после нескольких мгновений моих лингвистических колебаний я выяснил, что живет он в Бостоне (Бастн). Потом я спросил его о профессии. Он снова радостно ухмыльнулся и выпустил еще одну очередь – вновь смутно обозначилось «аста». После новой исследовательской работы я узнал, что мой собеседник – пастор (паста). На этом наш диалог финишировал.

Говори, да не заговаривайся. Автор обязан соблюдать дистанцию между собою и читателем.

Николай Второй критически относился к Петру. По свидетельству Мосолова, «не одобрял увлечения Петра Западом». Самодержцы понимали, что с «увлечения Западом» начались гибельные для них испытания. Вот и отечественный коммунизм со своими самодержавными лидерами чувствовал, что западный ветер жизнеопасен для диктатуры.

В день погребения царской семьи смотрел я на высоких гостей и на прочих гостей, на тех, кто теснится среди прощающихся особ, уныло повторяя двустишие, которое родилось своевольно, не испросив моего согласия: «Наши сочувствие и сострадание Иерархичны, как наше сознание».

Если решат канонизировать за мученичество, а не за святость, то очередь в нашей стране растянется на многие десятилетия. Такова уж наша история! Сразу же вспомнишь слова Кьеркегора о том, кем становится мученик, обретающий власть.

Фраза из телерепортажа: «На фоне оживленного кладбища эта разрушенная церковь выглядела особенно одиноко».

Разница меж двумя застольями – на именинах и на поминках – примерно такая, как меж карнавалом и балаганом. Один веселится, забыв о времени, другой – бодрится изо всех силенок, оценивая и провожая – личность, иллюзию, стиль, эпоху.

У литературы бывают периоды, когда она удивительно смахивает на постаревшую красавицу – гордость и недоступность минули, пришли суетливость, озабоченность, бегающий, завистливый взгляд.

И снился ему чудесный сон: вот и попал он в нездешнее царство ненаказуемой инициативы.

Когда ежечасно нас призывают к поискам национальной идеи, я вспоминаю, что Рудольф Гесс говорил, что «подъем без нее невозможен», имея в виду подъем гитлеризма. С новым вас веком, со старой трухой!

Писатели так занятно устроены, что их проповедническое творчество и их исповедальное творчество в равной степени теократичны. Божественное назначение автора прорывается в каждом слове.

Вершина пьесы – исповедь мысли.

Юрий Болдырев меня навестил буквально за день до внезапной смерти. О чем мы только не говорили! Между прочим, он рассказал мне о том, как в саратовской молодости он раздобыл на день или два машинопись моей «Римской комедии» и переписал ее от руки. То, что он сделал для памяти Слуцкого, можно сказать, неоценимо. В сущности, он открыл поэта, которого все мы недооценивали. Закроешь глаза, и так отчетливо видишь Болдырева за столом нашей кухоньки – тихий, полугорбатый гном, словно озаренный неяркой, невидимой внутренней подсветкой.

Илюмжинов объявил себя ханом. Дочь казахского президента выходит замуж за сына киргизского – первый династический брак. Население воодушевлено. Восток, разумеется, тут в авангарде, но и вся эта смешная планета неисцелимо поражена прилипчивым вирусом сословности.

Движение «Патриоты России». Все равно что движение «Красавцы России».

Писатель, сталкиваясь с несправедливостью критика, не может взять в толк, что для современника он не столько книга, сколько знакомый. Книгой становится он для потомка, не испытывающего к нему личных чувств.

Когда остаешься лицом к лицу с замыслом, первое, что ты должен сделать, – определить решающее звено. Возможно, крепче за него ухватиться. Долгое время я не верил, что напишу продолжение «Варшавской мелодии». Но стоило только мне ощутить, что запальная сила этой пьесы – историческая обида России на Запад, и сразу же все мне стало ясно – я понял, что ее напишу.

Моя героиня, моя Гелена, постаревшая и помудревшая, произносит в финале пьесы: «Боюсь, что нам придется ответить за то, что мы жили в этом столетии. Наша беда и наша вина. Мы оставляем тем, кто приходит, взбесившийся непотребный мир». Грустно, что довелось заканчивать с таким настроением пьесу и век.

Фейерверочный громкий успех «Перекрестка», моей второй «Варшавской мелодии», – прощальная улыбка Фортуны.

Люди, пекущиеся о всечеловеческом благе, не приучены замечать тех, кто рядом, чье назначение на земле, по убеждению этих атлантов, лишь облегчать великую жизнь. Маркс считал справедливым то, что верный соратник его субсидирует, почти содержит. Когда же его друг-благодетель потерял свою любимую женщину, великолепный атлет интеллекта не мог придумать двух теплых слов, чтоб выразить хоть крупицу сочувствия. Впрочем, кто ж мог ему благодетельствовать? – служить ему было счастьем и милостью, неоценимым подарком судьбы! О Ленине я и не говорю – этот не понимал вообще такой «категории», как сострадание. Допущенные пред светлые очи имели одно лишь великое право – молитвенно, благоговейно внимать.

Проходил мимо аккуратного домика с келейкой-мансардой на втором этаже и подумал: чего бы я не отдал, чтобы быть нынче в тридцатилетнем возрасте, сидеть за столом в этом укрытии и писать, писать, писать до безумия! Подумать только: тебе лишь тридцать и впереди, по крайней мере, еще сорок лет бесцензурного творчества!

Известная формула Шопенгауэра о том, что ясность изложения обеспечивается ясностью мысли, так и осталась неуслышанной (хотя и никем не опровергнутой). Возможно, намеренно неуслышанной. Особенно к ней невосприимчива каждая новая генерация в период своего утверждения. Она в это время буквально исходит стремлением к эзотеричности и умилительной гордыней: «Немногим дано меня понять!»

Кто не прошел опьянения юностью? Все мы знали, что такое бессмертие, знали, что никогда не умрем.

С дней молодости, а теперь и подавно, каждая прожитая минута, в которую я не извлек из себя новых строчек, кажется мне преступной.

Сделал немало, смог немного.

«Баста, иду доживать свой век». Сколько раз начинал я свой новый день с этого мудрого заклинания. А доживать не хватает духа. Все мало мне изведенной бумаги.

Станиславский повторял то и дело: «Надо дотрудиться». Да, надо. Есть мужицкий наказ: «Помирать собрался, а рожь сей». По течению только мусор плывет.

(26 октября 1998 г.) Был нынче на празднике столетия МХАТа и сразу же вспомнил, как в ноябре девятьсот девяносто первого года побывал на юбилее вахтанговцев. Все, что испытывал я тогда, вновь испытал сегодня вечером. Какое зеркальное повторение еще одного печального пира во время еще одной чумы. Вновь – погребение эпохи. Тогда хоронили советско-партийную, теперь отмечают конец либеральной. Но та длилась дольше, чем семьдесят лет, а этому чахлому уродцу, приговоренному с первого шага, с избытком хватило всего семи.

Вокруг все те же знакомые лица «всей Москвы» – toute la Moscou – министры, депутаты, приспешники, взмыленные фавориты режима, испускающего свой дух на глазах, отыгранные, ненужные карты изжитой бомондианской колоды. Озираются нервные литераторы, толпятся критики и критикессы – увядшие старики и старухи, которых когда-то я знал молодыми. Идет фантомное торжество несуществующего театра.

Спустя два часа я вышел на улицу, на свежевымощенный Камергерский, остановился у памятника, открытого утром. Спустя девяносто четыре года после кончины в Баденвейлере Антон Павлович вернулся в Москву. В Москву, в которую он так рвался… Долго же пришлось ему ждать!

Писатель может лишь умереть, читатель – что много страшнее – вымереть. Жаль все же, что в двадцать первом столетии книги перестанут читать.

Интерлюдия

В Коста-Рике я видел тсан-тса – сушеную голову человека. Была с кулачок, черты резкие, четкие – женщина, юная индианка. Казалось, она готова ожить, рассказать, как жила эту тысячу лет. Я всматривался, не мог отойти, было не по себе, страшновато. Попробовал заслониться абстракцией: вот так же когда-нибудь наша словесность, высушенная движением времени, воззрится печальными очами на разглядывающего потомка, мечтая ожить и заговорить. Потом подумалось проще и жестче: такой может быть моя голова, высохшая, вся с кулачок, горько хранящая свою тайну, молящая правнука не отвернуться, выпустить ее слово наружу.

Что человечество не умнеет, как говорится, еще полбеды…

Однажды приходит скверный сезон, когда успехи уже не радуют, а неудачи еще огорчают. Доброе слово, которое слышишь, подсказано щедрому человеку не твоею заслугой, а твоей выслугой. Тут велика цена достоинства. Стоит им хоть разок поступиться – сразу начнутся тяжкие дни.

Метелили всласть, хвалили сквозь зубы.

Не знаю, удалась ли мне жизнь, но образ жизни, пожалуй, удался.

Итак, несгибаемый графоман, ты все ж решил писать «Невидимок» и начал свою сорок пятую пьесу?

Конец света втягивает в единое поле взгляды, культуры и мирочувствия. То же можно сказать о конце человека. Если вполне по-европейски относишься к жизни как к сюжету, то восприятие мудрецами Тибета умирания как искусства так естественно и закономерно. В этой точке Восток и Запад сошлись.

Десяток коротких дней декабря остались девяносто восьмому. Вступаю в 1999-й, год двух невеселых юбилеев. Второго мая будет полвека со дня моего дебюта в столице. Помню премьеру в Малом театре моей наивной студенческой пьесы, помню, как шел после нее по улицам первомайской Москвы, еще не веря тому, что случилось. По-южному жаркая весна, ночь праздника, я молод и счастлив, всего лишь двадцать четыре года, и все впереди, громадная жизнь. Подумать, что нынче четыре месяца меня отделяют от этой даты – полвека на московской афише. После этого весеннего дня так же стремительно пронесется еще полгода и мне исполнится (если ничего не случится) три четверти века – страшно представить! Неужто были Баку, парапет, бульвар, Каспийское море, солнце, которое с апшеронским неистовством жгло мою неспокойную кровь? Неужто были рядом родители и еще не было сестры? Не верится. Лучше об этом не думать.

При полном отсутствии житейской хватки прожить столько лет и среди них столько дней, о которых можно вспомнить с приятностью – нельзя пожаловаться на судьбу! Тем более, что, хотя умом я понимал резон конформизма, помнил, что нет такой идеи, которая стоила бы твоей жизни, мой норов, который и был начинкой отпущенных мне скромных способностей, так и не пришел в соответствие с программой моего жизнетворчества. Мне фантастически повезло. Я был нацелен на катастрофу.

Все-таки Парандовский был прав: «Смерть – огромное событие в жизни писателя».

Эпитафия Свифта исполнена мудрости и покоя: «Негодование уже не терзает его сердца». Усмешка вслед жизни с ее страстями.

Уэллс не смирился в свой смертный час – из горла вырвался гневный клекот: «Будьте вы прокляты! Я предупреждал вас».

В старину собирали узелок с вещами в ту, дальнюю дорогу – «смертное». Вот так, даже сами того не ведая, всю свою жизнь мы выбираем – что положить нам в тот узелок. И в срок, когда нет уже времени выбрать, видим, что так и не знаем ответа.

Глубинная суть духовных усилий в том, чтоб постичь природу движения, частица которого есть твоя жизнь, тайну и смысл его неизбежности. В конечном счете процесс познания – это познание процесса.

Память может и подвести, зато забвение – безотказно.

Скоро и мой телефонный номер будут вычеркивать за ненадобностью из всяческих записных книжек.

Чем звонче начало, тем глуше конец. Рождаешься, гуляешь по свету, быстро становишься новопреставленным, потом – приснопамятным (ой ли? так ли?), затем – своей тенью, а там и плита густо зарастает травой.

И стойкий мужественный Паскаль тоже не удержался от вздоха: «Пусть сама по себе пьеса и хороша, но последний акт кровав: две-три горсти земли на голову – и конец. Навсегда».

Уже внесен в пределы Трои Дареный конь, И что цвело при прежнем строе Летит в огонь. И женщина, трофей осады, Вступает в круг Усталых воинов Эллады, Где ждет супруг. Бойцы прошли сквозь кровь и беды, Свершили месть. Они дождались Дня Победы, Вернули честь. Кто выжил в драке и в атаке, Тем сносу нет. Но Одиссею до Итаки Плыть столько лет. Но не войдет в свое поместье, Кто пал в бою. И многих ждут дурные вести В родном краю. А ты, свободная от плена, От всех вериг. О чем ты думаешь, Елена, В счастливый миг? Чей голос вспомнишь ты сегодня, Чьих рук кольцо? Чьи губы жгут все безысходней Твое лицо? Никто не ведает про это И от души Пируют греки до рассвета, Стучат ковши.

Прошло уже много тысяч лет с тех пор, как мы любили друг друга. Сменилось множество поколений, сменились пейзажи, сменились одежды, даже язык стал неузнаваем – ничто не напоминает ту землю, которая была нашим домом. Нет нашего мира, нет больше и нас. А я все ищу тебя, все ищу, и только одна у меня забота – узнать тебя, когда я найду.

Манеж

Инспектор. Какие мечты томят артистов? Парадоксально, господа! Бродячий цирк возжаждал стабильности. Наше кочевое искусство потянулось к академизму. Однако стабильности нет как нет, академизмом даже не пахнет. По-прежнему в пестром хороводе кружится и несется манеж. Наши неутомимые клоуны, неугомонные клоунессы, а если попросту – как на Руси – шуты и шутихи, не любят пауз. Музыка! Ваши аплодисменты.

Тминов. Сундуков! Вы обратили внимание, сколько на улице путан?

Сундуков. Сдались они мне, ваши путаны! Чем я их хуже, чтоб мне им платить?

Постмодернист (некогда поэт из андерграунда). Сколько я времени потерял!

Дама с невостребованным внутренним миром. Вы так усердно меня избегаете. В это зеркало вы боитесь смотреть.

Непримиримая женщина. Феминизм не только ум, честь и совесть. Он – ваша последняя надежда!

Куртуазный поэт. Устрашусь ли бури я, Если рядом гурия?

Любознательный из глубинки. Господин прохожий, где здесь мавзолей?

Блондинка. Я никогда не протестую, когда мой муж смотрит эротику. Я даже подчеркиваю в телепрограмме, когда он может ее посмотреть.

Девушка (представляя пожилого лысоватого радикального лирика). Познакомьтесь с моим бойфрендом.

Радикальный лирик. Нет молодости, но есть возбудимость.

Евдоким. Где вы, ратники-соратники, Где сегодня ваш парад, Удальцы-шестидесятники, Покорители эстрад? Пуст и тих Политехнический, Не звенит в урочный срок Агрессивно-профетический, Прогрессивный тенорок.

Черноземный бас. По дерьму и черенок.

Стилист. Какой вы неистовый жакобен!

Патриотический поэт. Душою, мыслями, словами, Соотчичи, хочу быть с вами!

Постмодернист. Сколько я времени потерял!

Совратитель. Я всегда говорю своим студентам – лишь в сексе практически воплотилась теоретическая идея свободы.

Брюнетка. Это звучит слишком профессорски.

Совратитель. Честному труженику дефлорации хочется обобщить свой опыт и передать его новому веку.

Дама с невостребованным внутренним миром. Хочу покаяния! Меня сгибают мои нераскаянные грехи.

Девушка. Перуанец Хасинто в день своего столетия женился на семнадцатилетней!

Радикальный лирик (вздыхая). Но он жует листья кокоса!

Оратор. За мной, отморозки! В завтрашний день!

Евдоким. А вот и вождь! Его харизма Вернет вам дни энтузиазма, Чтоб вы прошли без пессимизма Путь от маразма до оргазма.

Инспектор. Вода под килем пенится, Куда кораблик денется И выплывет – куда? Еще один миллениум Выходит на просцениум, Резвитесь, господа.

Тминов. Сундуков! Все потеряно, кроме чести.

Сундуков. На что мне честь, если все потеряно?

Хлебосол. Какая историческая жалость! Благородные, одаренные люди, и все, как один, проворовались!

Непримиримая женщина. Оставьте меня! Вы все – инкубы!

Стилист. Узнаю тебя, жизнь. Не принимаю.

Патриотический поэт. Ах, вот вы как? Знакомый слог. Да речь чужая – не взыщите. Вы говорите на иврите. Здесь невозможен диалог.

Распорядитель. Товарищи господа, куда вы?

Брюнетка. Я была его прощальной любовью!

Фальцет. Я его ближайший друг. Пропустите.

Куртуазный поэт. Нет, я ближайший друг. Отойдите.

Постмодернист. Идите вы оба к японской бабушке. Ближайший – я!

Распорядитель. Не толпитесь у гроба…

Оратор. Вы плюнули не в лицо мне, не в душу, вы плюнули в мой электорат!

Инспектор. А кружение все убыстряется, убыстряется, чтобы вдруг задохнуться. Дамы и господа, это кружится наше родимое столетие, наша единственная жизнь…

Фальцет. Не пронесет, не пронесет…

Черноземный бас. И ископытим и отметелим. Мало никому не покажется.

Негромкий голос. Умывшись трупной кровью, Глуша нас трубной медью, Оставив горе вдовье, Кончается столетье. Его не обесточишь, Его не обхохочешь, В нем было все что хочешь, И все, чего не хочешь. В нем навсегда сомкнутся Лирические вздохи. И книжное распутство Серебряной эпохи. И вешние надежды И бешенство свободы. Безлобые невежды, Безлюбые уроды. Подполье без озона, Бесстыжий лай эфира, Неправый суд и зона Под дулом конвоира. Все было в эти лета, Все было в этом веке. Жандармы и поэты. Герои и калеки. И нищета прозренья. И вся тщета презренья И тот песок сыпучий Над ямой неминучей.

Инспектор. Музыка играет так весело, и кажется, скоро, совсем скоро… Дамы и господа, представление кончено.

(Люстры тухнут. Тьма.)

22.12.98

Примечания

1

«Всеволод, где же вы? Я вас жду». – «Мама, я говорю со своим народом» (фр.).

Content

Леонид Генрихович Зорин
Зеленые тетради. записные книжки 1950—1990-х

Вместо введения

Пятидесятые годы

Шестидесятые годы

Семидесятые годы

Восьмидесятые годы

Девяностые годы

Примечания