Надежда Фещенко

Трясина

© Фещенко Н. Е., 2024

© Богмир Ю., иллюстрации, 2024

© Копченов П. Н., карта на форзаце, 2024

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Глава первая, в которой друзья рассказывают страшные истории

– Бежим через подпол!

Тоха на правах хозяина поднял дверцу подпола на кухне, и мальчишки спустились в темноту. Федя опустил дверцу над головой и, нечаянно задев густую паутину, вскрикнул.

– Тише ты! – шикнул Тоха откуда-то сбоку. – Иди сюда! Тут есть дверь, через которую я мешки картошки в подпол по осени таскаю.

Федя удивлённо спросил:

– Ты чего сорвался так резко?

– Да мать в окно увидел. Она ругается, не разрешает никого в гости приводить. Говорит, приберись сначала, а потом и води кого хочешь. А я что? Мне вечно не до этого, и ей – с работой-то в школе – тем более.

– А сейчас нам куда?

– Видишь полоску света? Где-то там…

И Тоха с Федей двинулись к стене. Наверху раздался голос:

– Антон! Ты где? Надо воды наносить в баню!

Тишина. Снова шаги, скрип половиц. Забрякала посуда.

Тоха наконец нащупал проём, отодвинул засов, тихонько приоткрыл дверь – не заскрипит ли?

Скрипнула. Тогда Тоха стал открывать медленно, по миллиметру.

– Что это? – послышался голос Тохиной матери. – Опять домовой балует под полом? Говорила я, что у нас кто-то живёт, – никто не верит, ещё и коллеги стыдят, что учительница, а суеверная.

Низкая дверь впустила немного света. Тоха приложил палец к губам и махнул Феде рукой: мол, пошли. Он переступил через высокий порог одной ногой, другой. Подождал, пока выберется Федя, медленно затворил дверь, закрыл снаружи на массивную вертушку.

Мальчишки, согнувшись в три погибели, прошмыгнули в дымчато-зелёные кусты живой изгороди, из кустов – на дорогу, и бежать.

– Куда теперь-то? – немного задыхаясь, спросил Федя.

– Давай на нашу базу на дереве! – предложил Тоха.

Они добежали до небольшого пруда в конце улицы, дальше пошли пешком.

А вот и роща, ещё по-майски прозрачная, с набрызганными светло-зелёной краской листьями и яркими жёлтыми островками мать-и-мачехи. В стороне от тропинки, на одной из старых берёз на высоте метров пяти построена база из старых досок, которые разрешил взять Федин отец, местный деревенский священник. Он с семьёй приехал в село Бурундуки, где жил Тоха, семь лет назад по распределению. Тогда общими силами здесь была построена небольшая церковь. Мужики помогли отстроиться и батюшке, отцу Николаю.

Вот тогда-то соорудили и Федя с Тохой своё собственное стратегическое жилище на дереве. Правда, теперь оно стало мальчишкам уже маловато, но там всё ещё хранились бинокль, старая карта, жестяная банка с монетами, крючками, пуговицами и даже обломком ножа.

В домик можно было забраться только по сучьям. Но хоть и болталось на ветках какое-то подобие верёвочной лестницы, была она скорее для антуража.

Одним словом, девчонкам в это убежище вход был заказан: ни одна из них наверняка не смогла бы залезть в святая святых, даже если бы обнаружила это жилище.

Тоха с Федей привычными ловкими прыжками забрались наверх и расположились на полу: Тоха у двери, Федя – у маленького окна с противоположной стороны.

– Тебе не влетит от матери? – спросил Федя.

– Не-а, – ответил Тоха. – Вечером воды в бочку принесу, и порядок. Что ей за меня переживать? Она вон за своих двоечников переживает – ей хватает. А иногда и за отличников. А я что? Думаю, она рукой на меня махнула…

Федя покачал головой, достал из кармана свёрток и положил на полку со словами:

– Вот, НЗ принёс. «Неприкосновенный запас» значит: свечу, спички и сухари. Пригодятся!

Он двинул неосторожно локтем и столкнул жестянку с сокровищами с полки. Жестянка грохнулась, всё рассыпалось.

– Посвети мне! – попросил Федя.

Тоха достал телефон из кармана, включил фонарик, наклонился, подсвечивая тёмный угол. И, пока Федя ползал на коленках, собирая мелкие железяки, спросил ехидно:

– Что, для тебя это до сих пор сокровища? Давай выкинем эту банку! Какой раз падает. Мы уже не малыши, чтоб дорожить всякой дребеденью.

– Нет, – возразил Федя, – это из нашего детства. Представь, будет тебе тридцать лет, откроешь ты эту банку и скажешь: «Эх!» – и пойдёшь совершать подвиги. Например, деньги зарабатывать. Или дом строить. Проснётся в тебе азарт…

– Ха-ха, – перебил его Тоха, – ну ты сочинитель!

– Да ты знаешь, сколько у моего отца таких артефактов?! – не сдавался Федя. Он стал перечислять: – Кораблик деревянный с парусом, самодельный; старинное серебряное кольцо с всадником, распиленное с одной стороны, – так что даже на мой палец как раз будет; АКМ – как настоящий, с прикладом, даже щёлкает!

– «Калаш» – то у него откуда? – удивился Тоха.

– Я допытывался. Говорит, купил, мол, это просто модель… – ответил Федя.

– Всё равно круто. У священника – и кольцо древнее с всадником, и модель АКМ хранится… А ты посмотри, что у нас: монетки какие-то, гайки, крючочки…

– Не какие-то, а старинные. Может, они даже ценные, – возразил Федя.

– Вот у твоего отца сразу понятно, что были приключения и жизнь интересная. А у нас… Скукота! У моего бати ничего из детства не сохранилось – всё сгорело ещё до моего рождения. А теперь у меня и отца-то нет…

– Извини, – тихо сказал Федя.

– Да что, что он дал-то мне? – вздохнул Тоха. – Он не пил только когда я маленьким был. Я даже помню, как он любил меня носить на плечах. Когда в лес ходили или в деревню к бабушке. Помню, страшно было – потому что высоко. А за волосы или за уши папкины ухватишься – здорово! Дух захватывало! Страшно, но ещё хотелось. Я себя супергероем считал, властелином мира!

– Ну ты даёшь! – улыбнулся Федя. – А потом что?

– А потом они с матерью ругаться часто стали. Мне всё время хотелось спрятаться или вообще сбежать куда-нибудь, чтоб ничего не слышать. А потом… отец пить начал. С мамкой они почти не разговаривали уже. Или только переругивались – и отец снова уходил, чтоб новую порцию добавить. Так-то один раз ушёл, а зима была, мороз градусов тридцать. Да и нашли его наутро в сугробе, метрах в ста от дома. То ли домой идти не захотел, то ли не смог уже. Вот и замёрз насмерть, – сказал Тоха.

Мальчишки помолчали. Сокровища были собраны, фонарик на Тохином телефоне ещё горел.

– Зато отец тебе смотри какую фамилию дал! Ка-за-ков, – вдруг сказал Федя. – Благородная фамилия, героическая. Может, твои дальние предки из казаков были. И вообще, если бы не отец, тебя и на свете-то не было бы!

– Да уж! – усмехнулся Тоха.

– Только не фамилия делает человека, а человек фамилию. Это мне отец говорил. Да ты фонарик-то выключи! – вдруг спохватился Федя. – А то нам зарядки на игру не хватит.

– И правда! Что это я? – Тоха быстро выключил фонарик на телефоне.

Сгущались сумерки, в домик через окно проникало всё меньше света.

– Эх, жаль, что мать так рано домой пришла! – вздохнул Тоха. – Уроки не успели сделать. Может, тогда с утра, перед школой сделаем? Если встанем, – усмехнулся Тоха. – Пошли играть!

– Давай!

Мальчишки достали телефоны.

– Сегодня связь хорошая, – отметил Тоха.

– Вообще мы везунчики, – подтвердил Федя. – Ну у кого ещё есть база на дереве, да ещё и на возвышенности? Интернет только тут, наверное, и ловит.

– Угу, – подтвердил Тоха, уткнувшись в телефон. – Слушай, тут новая версия «Страйка» вышла. Только там не боевики, а нечисть всякая – рогатые да хвостатые, оборотни разномастные, лешие…

– Огонь! Давай потестим! – обрадовался Федя.

– Ты за кого будешь? – спросил Тоха.

– Конечно, против нечисти.

– Я тогда тоже.

– Смотри, их даже М-16 не берёт!

– Чёрт, я ранен!

– Уходим! Вон в тот бункер слева!

– А-а-а… – прорычал Тоха. – Их в бункере ещё больше, чем снаружи!

– Тра-та-та! На тебе, на! А, без толку!

– Вот засада! Всё, я убит.

– И я…

Мальчишки хотели сыграть по новой, но тут Тохин телефон, печально моргнув и жалобно пискнув, умер.

– Всё, зарядка закончилась, – констатировал Тоха и спрятал телефон в карман.

– Эх, это всё из-за фонарика, он много жрёт. – Федя тоже спрятал телефон. – Что будем делать? Домой?

– Да неохота, рано ещё. А давай… – начал было Тоха.

– Страшные истории рассказывать! – подхватил Федя.

– Точно!

Мальчишки даже рассмеялись, оттого что подумали об одном.

– Про нечисть! – предложил Федя. – Ты что-нибудь знаешь?

– А как же! – ответил Тоха. – Вот, например, мне двоюродный брат прошлым летом рассказывал.

Тоха смешно насупил брови, сделал страшные глаза и начал рассказывать жутким голосом:

– В одном большом городе жила-была маленькая девочка. Ну, как маленькая – училась в третьем классе. Она добиралась из школы одна на троллейбусе. Ей надо было проехать всего три остановки. И вот однажды зимой их задержали в школе – то ли класс украшать к Новому году, то ли ещё что. И когда она вышла на остановку, было уже темно. На остановке не было ни одного человека! Стоит она, стоит, мёрзнет уже, а троллейбус не идёт! И вообще – ни автобусов, ничего, только машины – жих! – туда-сюда. А телефонов тогда ещё не было, чтоб маме позвонить.

И вдруг едет троллейбус. Как раз нужный номер. Странный такой – чёрного цвета, и в окнах темно. И людей не видно в троллейбусе. Даже водителя она рассмотреть никак не могла! «Ну, – думает, – это из-за того, что окна тёмные. Вот и не видно никого. Лучше всё равно сяду, чем на остановке замерзать». И села. Еле-еле забралась по высоким ступеням со своим тяжеленным рюкзаком. Села, оглянулась – а и в самом деле троллейбус-то пустой! Она подумала: «Может, выскочить?» Но тут двери заскрипели-заскрипели – и захлопнулись.

Поехал троллейбус, а на других остановках не останавливается! Вот и нужную проехали. Девочка – к дверям, барабанила-барабанила, а троллейбус всё едет! Кое-как прошла она вперёд, к водителю – а водителя-то и нет! Пусто за рулём! Девочка как закричит от ужаса, а троллейбус всё едет и едет. Вот за город выехал, там и троллейбусных проводов-то нет. А троллейбус всё едет и едет.

Видит девочка: к кладбищу подъехали. Двери заскрипели-заскрипели – и открылись. А девочка и не знает, что страшнее: то ли в чёрном троллейбусе без водителя оставаться, то ли на кладбище выходить.

– Ну как, вышла она? – спросил Федя.

– Не знаю, – ответил Тоха. – Только эту девочку с тех пор никто не видел – ни мама, ни папа, и в школе она не появлялась больше. С полицией искали – не нашли. А нашли, говорят, потом весной, когда снег таять начал. Около кладбища.

– Уф, хоть и знаю, что сказочки это, а всё равно теперь стану бояться мимо нашего сельского кладбища ходить.

– А я уже боюсь, – усмехнулся Тоха. – Да всё равно хожу, приходится – живём-то рядом.

– И как там Саввиха в самом крайнем доме живёт? Вот уж ей, наверное, страшно.

– Да что страшно! Говорят, она с нечистой силой дружит, чего ей бояться?

– Да ладно! С чего это ты взял? Вроде бабка как бабка. Ну старенькая, ну сгорбленная. Так это же возраст. А что в церковь не ходит, так воспитание, может, такое. Вон, твоя мать тоже не ходит.

– Да про Саввиху всякое говорят… – неуверенно сказал Тоха. – Я точно-то не знаю…

– А что говорят? – выпытывал Федя.

– Что её травки да ворожба от нечистого. Говорят, умеет она видеть, чего другие не видят. Не бывает это так просто. Так мать рассказывала. А больше я ничего не знаю.

– А хочешь, я тебе правдивую историю расскажу? – вдруг спросил Федя. – Я её от отца слышал. Правда бывает в тысячу раз страшнее сказок, даже самых кровожадных.

– Сам-то не струсишь? – усмехнулся Тоха. – Ну давай, люблю я такое: чтоб внутри всё обрывалось.

– Мне батя рассказывал, – начал Федя. – Ему лет восемь тогда было. Все его по-простому Колькой звали. Однажды послал отец его в лес бересту драть с маленьким топориком. Роща недалеко была – всего километра два до неё. Туда-сюда сходить да бересты надрать – не больше, чем на полдня. А был как раз Духов день, большой праздник. Вот идёт отец-то мой, к роще уж берёзовой подходит, видит: старичок сидит с длинной бородой. Но что-то странное в нём, а что – понять не может. Старичок спрашивает так запросто:

– Хочешь, Коля, новые кроссовки?

А батя думает: «Ничего себе, кроссовки уж в лесу предлагают!» А самому-то хочется, он и говорит:

– Хочу, дедушка! А что за них возьмёте?

– Да ничего ценного, – говорит. – А только приходи сюда, вот к этой берёзе, каждый день, как темнеть начнёт. Зарубку тут сделай, словно сок хочешь взять. Вот тебе берестяной туесок-непроливайка для сока. Да смотри, не пропускай ни одного дня, месяц ходи. Пропустишь – худо будет. И не говори никому об этом! А кроссовки на – прямо сейчас бери. Что увидишь – не удивляйся. И каждый день на коре этой берёзы новую зарубку делай, как бы отмечайся.

Лохматый старик достал из мешочка кроссовки – белые с красным, совсем новые, неношеные, с надписью «Адидас» – мечта любого мальчишки! Они ж тогда редкостью были. Впору пришлись!

Батя ботинки старые тут же под берёзой скинул, кроссы надел, зарубку первую сделал, туесок под неё подставил. Пока бересту драл – старичок исчез, а береста в тот раз хорошо сходила со ствола – ровно, крупными кусками.

Вот вернулся он домой, его похвалили за хорошую работу, спрашивают, откуда обувка такая модная. А батя мой и отвечает:

– Да в лесу на ветке висели. Ничейные, значит.

– Нехорошее это дело, – говорит его отец, – не для тебя они висели. Отнеси завтра на место.

Но батя заартачился, говорит:

– И ботинки свои уж наверняка не найду, да и вон какие хорошие кроссовки.

Ну отец его и сдался – разрешил оставить.

На следующий день ближе к вечеру батя собирается снова в рощу.

– Зачем? – спрашивает отец.

– Да я зарубку сделал, может, сок натечёт. Витамины всё же.

– Какой сок? Июнь месяц на дворе, сок-то ранней весной собирают!

А всё равно батя пришёл и трёхлитровую банку принёс.

Дома стали пить этот сок – и отец вообще перестал не то что ругать Колю, а даже замечания делать. И мать во всём с ним соглашается. Ну, батя-то и стал этим пользоваться – всё с друзьями в футбол гоняет, по дому дел не делает, книги все в туалет отнёс – и ничего ему за это нет от родителей. Только видит батя: мать что-то смеяться перестала, сама как кукла механическая – ходит по дому, делает что-то, а ни поговорить с ней по душам, ни слова ласкового не услышать. Отец спать почти перестал – сидит до полночи, потом ляжет, а всё ему не спится. За месяц так усох – аж скулы торчат, кожа серая, взгляд тусклый.

Видит батя: что-то неладное творится. И сам он злой какой-то стал, на родителей даже огрызаться начал. С друзьями перессорился. А ничего поделать с собой не может. «Ну, – думает, – что-то неладное с этими кроссовками. Не пойду-ка в рощу сегодня». Взял да и не пошёл. Но темнеть стало – и ноги сами туда потянули. Голоса страшные в голове слышались: «Иди, не то худо будет! Обещание держи, а то накажем! Кроссовки взял – расплачивайся». Так боролся батя несколько дней, но всё равно ходил к берёзе – принуждали. Только сок стал выливать в поле.

Отец его через несколько дней спать по одному-два часа начал. Тогда батя однажды пошёл, снял кроссовки, связал их шнурками и закинул на ветку берёзы. А сам ботинки свои искать стал. Искал-искал, нашёл в траве, уж жуки-червяки в них поселились. Выкинул он их всех, надел на ноги свои старые ботинки: «Что моё – то моё! А чужого мне и даром не надо!»

Откуда ни возьмись, старичок опять перед ним. Говорит:

– Носил? Носил! Теперь три срока, что носил, расплачиваться будешь. Проценты за отказ большие! Тебе безопаснее было бы обратно их взять.

Батя вдруг понял, что было странного в этом старичке – глаза зелёные-зелёные, как ряска в пруду, у людей таких не бывает. И прямо в глаза не смотрит. Испугался мальчишка ещё больше, перекрестился, да и дёру из леса! А позади – смех громогласный:

– Ха-ха-ха! У-х а-ха-ха!

И правда, ещё несколько месяцев промучились они все из-за этих кроссовок. А бате всё голоса слышались: «Возьми верёвку да ступай к берёзе. Там знаешь, что делать». Или ещё: «Не спи, не спи, а то придём за тобой, земля под берёзой твоим домом станет». Батя говорит, ой что они тогда пережили.

А спасла его знахарка. Отпоила зверобоем, полынью да ещё какой-то травой.

– Что за трава? – спросил Тоха.

– Да я названия не помню. А знахарка говорила, что такая напасть случилась, потому что мальчишку в великий праздник работать отправили.

Когда отец с матерью стали снова воспитывать батю – иногда и ругать да наказывать, если по делу, – ему счастьем это было! Ну и ласка, конечно, появилась в доме. Тепло стало снова, по-человечески. Вот из-за этого всего батя-то мой и стал священником, когда вырос.

– А что, он ведь мог, наверное, у старичка того что-нибудь и ещё попросить, кроме кроссовок? Что кроссовки? Тьфу, ерунда! Вот если бы я повстречал такого волшебника, я бы уж не прогадал! Я бы поторговался с ним!

– Да как ты не понимаешь, что это никакой не волшебник был?! – возмутился Федя.

– А кто же, если волшебство творит?

– Может, леший это был, может, ещё кто. Нечистая сила, в общем. Они все ловят человеческие души на приманку!

– Я бы много отдал, чтобы мать на меня не кричала! – размечтался вдруг Тоха. – Уж я бы не прогадал…

– Дурак ты, Тоха!

– Сам дурак. Ничего ты не понимаешь! Я домой, – Тоха резко встал.

Они молча выбрались из убежища на дереве, молча пошли по тропке в село, держась в отдалении друг от друга. Спорить о жизни больше не хотелось. Каждый, не прощаясь, направился к своему дому.

Тоха зашёл в избу. Мать сидела в стареньком кресле без накидки и перечитывала Толстого. У Тамары Георгиевны – так звали его мать – в этом учебном году были старшие классы, с восьмого по одиннадцатый. И мало того, что в ближайшем будущем им предстояло сдавать выпускные экзамены по русскому, так две девочки выбрали ещё и экзамен по литературе.

– Мам, а что поесть? – спросил Тоха, поднимая крышки пустых кастрюль на плите.

– Картошка вчерашняя в холодильнике, – отозвалась мать. – А если не хочешь, то лапшу себе завари.

Тохе картошка уже надоела. Он включил чайник, пока вода закипала, разломал лапшу в глубокую миску, добавил масло и специи из пакетиков. Залил кипятком.

Через пять минут ужин был готов. Вооружившись ложкой и вилкой для воды и для густой лапши, – Тоха любил именно так – он принялся поглощать свою нехитрую еду. Тепло разлилось по телу, мальчишка улыбнулся, серое облако недавней ссоры с другом рассеялось. Тоха с удовольствием пошёл носить воду в баню.

– Ты сделал уроки? – крикнула ему вслед мать.

– Сделал! – без зазрения совести соврал Тоха.

«Эх, как сейчас с уроками быть? – с сожалением подумал Тоха. – Восьмой класс, задают всё больше и больше. Вдвоём-то легче учиться». У друзей было своеобразное разделение труда: Тоха делал точные предметы и английский, а Федя – остальные. А потом они друг у друга переписывали, немного изменяя домашку для вида. Процесс учёбы был отлажен, чтобы она занимала минимум времени. А теперь из-за этой дурацкой ссоры всё рушилось.

«Ладно, чего там, помиримся, – решил Тоха, – ну подумаешь, не сошлись в чём-то, удобство в учёбе важнее». И он подошёл к колодцу. «Жаль, что отец не успел сделать водопровод», – подумал Тоха.

Громыхая вёдрами, иногда по пути расплёскивая воду, Тоха постепенно заполнил бачок для горячей воды в бане, потом две ванночки. Заодно наносил дров, чтоб завтра этим не заниматься. А в голове у него роились мысли – и все вокруг истории, рассказанной Федей.

«А ведь если всё это правда, – думал он, – от скольких проблем можно было бы сразу избавиться! А что если пойти к Саввихе? Разговорить её, повыспрашивать. Может, она что-нибудь сделает?»

Глава вторая, в которой Тоха понимает, что Федя ему не друг, а соперник

В понедельник вся маленькая сельская школа гудела, как улей. И совсем не из-за предстоящих экзаменов. Все обсуждали только одну новость.

– В нашей-то деревне – да вышку ставят! – не переставали удивляться старшеклассники.

– Вот наиграемся теперь! – Даже началка готовилась нырнуть в глубины Интернета и застрять там как можно дольше.

– Круть, Интернет будет! Заживём! – Ученики все как один ёрзали, подпрыгивали и вертелись на уроках, обсуждая потрясающую новость и норовя выглянуть в окно – посмотреть, что там делают мастера-монтажники.

Замер и осмотр местности провели ещё в конце осени.

– Вишь, карусель какую для ентой нечисти-то делают. И всю местность им теперича как на ладони видать будет, – говорила ещё тогда в магазине бабка Анисья, которой было сто лет в обед.

И действительно, рабочие в синих фирменных куртках с блестящей надписью на спине «Одолень-Сети» не обманули. Через полгода, плюс один месяц – на задержку, а как же иначе! – вышку уже монтировали. Рядом с водонапорной башней, похожей на огромное ржавое опрокинутое ведро, за один день вырос тонкий серебристый металлический столб, середина и верх которого были увешаны какими-то цилиндрами, коробами, антеннами.

«Теперь играть можно будет даже дома! – радовался Тоха. – Ну не одной же учёбой, в самом деле, заниматься!»

Интернет в селе Бурундуки был и до вышки, но только на почте и в кабинете директора школы – с никакой скоростью и с миллионом фильтров – об этом знали даже младшие. Поэтому директора подкупить на ночное сидение в Интернете никто не покушался, да и доисторический комп на почте был никому не нужен. Все, кому надо было, лазили по деревьям и по крышам с телефонами, правда, это было не очень удобно.

На первом уроке математики Тоха обдумывал план действий, пытаясь найти повод заглянуть в дом к Саввихе, и ни на какие разговоры не обращал внимания. На втором уроке литературы он вместе со всеми сдал тетрадь по развитию речи. Но там не было сочинения, он не силён был их писать в одиночку.

Вместо сочинения Тоха начеркал в тетради: «Уважаемая Тамара Георгиевна! Простите, я не смог написать сочинение. Умные мысли так и не пришли».

Да-да, «Тамара Георгиевна»! Мать Тохи строго разделяла школу и дом и не позволяла сыну называть её мамой в школе. Только официальное обращение! Никаких поблажек в оценках. Поэтому по русскому и литературе у Тохи были оценки хуже, чем по другим предметам.

Тоха сел, как обычно, за первую парту. Это самое спокойное место. Только сегодня один – Федя был за последней. И на литературе к нему подсела Яна!

Тоха ревниво покосился на них.

Яна, как всегда, весело щебетала, Федя ей улыбался и что-то рассказывал с умным видом.

В восьмом классе было двенадцать человек, и не заметить этой болтовни Тамара Георгиевна никак не могла. Но она не сделала ни одного замечания! «Почему?» – недоумевал Тоха.

Вместо этого она задавала вопросы классу, игнорируя последнюю парту у окна. Тоха отвечал невпопад и в результате получил трояк.

На большой перемене Федя подошёл к Тохе:

– Ты чего такой хмурый? Ну поссорились, с кем не бывает. Если хочешь, приходи сегодня.

А Тоха и сам не мог понять, что с ним. Янка, что ли, добила его? То она Тохе улыбается, то с Федей сидит за одной партой и мило с ним болтает.

– У меня другие планы на сегодня, – сдержанно ответил Тоха.

– Ну как знаешь, – как ни в чём не бывало махнул рукой Федя. – Ты сочинение-то сдал?

– Сдал, конечно, – ответил Тоха. – Что уж я, сочинение сам не напишу? – Ну не говорить же, в самом деле, что он написал в тетради только просьбу о помиловании?

– Отлично! – обрадовался Федя. – А Яна попросила объяснить ей, как тезисы по истории писать. Она в шесть придёт. Если передумаешь, и ты давай.

«Тоже мне, благотворительный фонд нашёлся», – подумал Тоха, неопределённо покачав головой, и отошёл к окну.

На стекле были видны чьи-то грязные отпечатки пальцев, след от чёрного маркера. Тоха дохнул на стекло – в этом месте вдруг проявился полукруг, начерченный пальцем. Дохнул ещё и ещё раз рядом – и проявилось сердечко. А за окном пробивалась из земли и на деревьях нежная зелень, появлялись тут и там первые одуванчики. Даже небо было особенное – голубое-голубое, мечтательное-мечтательное, с белыми барашками.

«У них будет почти свидание, – думал Тоха, – а я что, стану торчать на своей веранде? Ведь ещё не факт, что Янка Федю выберет, ещё можно побороться!»

Яна была красавицей. Не сказать, что с идеальной внешностью – лицо длинноватое, но при её высоком росте это не бросалось в глаза. Тёмные густые каштановые волосы по пояс, которые она любила носить распущенными, были её главным украшением. Хотя учителя регулярно делали ей за это замечания. Но она отвечала: «У меня от любых причёсок болит голова!» – и продолжала сражать наповал мужскую половину школы.

А глаза! Она умело пользовалась подводкой и густо красила ресницы. И ещё с шестого класса в них появился какой-то притягательный дерзкий блеск и неизменная насмешка, но она умела так опускать глаза, что Тоха отчаялся разгадать её. Каждый взгляд Яны, брошенный в его сторону, повергал его в смятение, радость и будил неведомые и неопределённые надежды.

В прошлом году Федя из угловатого, нескладного мальчишки вдруг превратился в рослого красавца с тёмными вьющимися волосами. Яна явно им заинтересовалась, и с тех пор Тоха никак не мог понять, есть у него шансы или нет.

Кто-то ткнул Тоху в бок, и он очнулся, снова оказавшись среди обычного шума перемены. Он оглянулся. Янка!

– А что, Тоха, делать уроки вместе – это интересно! – подмигнула она и хохотнула. – Приходи! – И Яна, не дожидаясь ответа, взмахнув волосами, быстрым шагом удалилась по коридору.

«Что Федя ей сказал? Почему она меня позвала?» – недоумевал Тоха. Но настроение у него поднялось. Он отвернулся от окна, встал лицом к то и дело пробегающей мимо малышне.

Ему пришла в голову гениальная мысль: «Если Федя всегда улыбчивый, радостный, у меня пусть будет, наоборот, таинственный и загадочный вид, бледное лицо, задумчивый взгляд и… синяки под глазами. – Тоха даже улыбнулся от своей придумки. – Посмотрим ещё, по кому станет сохнуть Янка, по мне или Феде».

Дело портило одно: Янка любила красиво одеваться и уж точно не была скромной простушкой, которую деньги не интересуют. Федина семья жила небогато, но в достатке, и дом у них был новый, а вот Тоха… Зарплата у Тохиной матери была небольшая, денег ни на что не хватало. Из приличной одежды у Тохи было две рубашки и одни брюки, которые стирались в выходные. А Тохина мать уже третий год ходила в школу в трёх платьях по очереди. Но ей, казалось, было всё равно. Дома тоже постоянно что-то выходило из строя и требовало денег: то раковина треснула – пришлось купить простую алюминиевую, то зеркало, что висело на стене, разбилось – купили обычное настольное, то ещё что.

«Как же осточертело жить в нищете! – Тоха даже стукнул кулаком по подоконнику. – А у меня пока ни образования, ни профессии. Хотя… Ведь можно же что-то придумать. Не все же разбогатели благодаря профессии».

На остальных уроках Тоха сидел, рисуя на листке в клетку вензели, круги и закорючки. Он думал. После уроков он сам подошёл к Феде. Предложил ему:

– Пойдём посмотрим, как вышку делают.

– Отличная идея! Заодно спросим, когда её запустят в работу.

– И можно будет резаться в игры даже дома, – довольно сказал Тоха и в шутку толкнул Федю плечом. Тот раскрыл ладонь, и они скрепили примирение звучным хлопком.

Когда Тоха вернулся домой, мать сидела в кресле и проверяла тетради. Иногда она что-то бормотала под нос, комментируя написанное или читая вслух. Только-только Тоха, даже не переодевшись в домашнее, взялся за разогретые рожки с яйцом – она открыла его тетрадь по развитию речи.

– Это что такое? – поднялась мать с кресла с раскрытой тетрадью в руке. – Это что такое? Ты думаешь, если мать учительница, то можно и не учиться, что ли? Просто так тебе всё нарисует?!

Тоха даже попятился от матери с тарелкой в руках. В таком гневе он её давно не видел.

– Мам, ты что? Я же пошутил. Я напишу, просто именно в тот день я правда не смог.

Но мать не оценила шутки.

– Шутка – это то, что делается или говорится не всерьёз, а ради развлечения и веселья, – процитировала она толковый словарь. – А у тебя это – издевательство, лень и неумение взять себя в руки и усадить за стол! – Она продолжала наступать, размахивая перед Тохой его тетрадью. – Вырос дылдой, а ума не видно! – Мать замахнулась тетрадкой. – Позор на мою голову! Да у тебя все оценки, наверное, липовые!

Тоха попятился ещё, наступил на что-то, чуть не упал, но вот тарелка с рожками всё-таки выпала из рук, противно брякнув.

Мать как-то сразу вдруг успокоилась, тихим, но твёрдым голосом сказала:

– Бери веник и тряпку. Уберёшь – сразу садишься за сочинение. При мне. И пока не напишешь – никаких дел, друзей, погулять и прочего. Всё ясно?

– Ясно, – пробурчал Тоха.

У него на глаза навернулись слёзы, и он ничего не мог с этим поделать. Тоха подметал, сгребая рожки в совок, вытирал пол, наклонившись как можно ниже. Уф, отпустило. Он исподлобья взглянул на мать, она на него даже не смотрела.

Вздохнув, Тоха вымыл руки и сел за стол – писать это разнесчастное сочинение. Какие там темы? Тоха выбрал одну из трёх. Он сидел, покусывал кончик ручки. Слова не шли. Минут через пять мучений Тоха только-только начал писать первые два слова, как мать хлопнула ладонью по столешнице:

– План! Где план?

«Да зачем этот план?» – подумал Тоха, но возмутиться вслух не рискнул. Он послушно написал в черновике цифры: 1, 2, 3.

Мать закатила глаза:

– Один, два, три – это план для второго класса, ну максимум для пятого! Ты – в восьмом, понимаешь? В восьмом! И план у тебя должен быть сложный!

«Да он и так для меня чересчур сложный. Я не знаю, что писать ни в сочинении, ни в плане», – подумал Тоха и перечеркнул написанные цифры.

– Так, спокойно, – скомандовала себе Тамара Георгиевна, уже принимая роль учительницы, а не матери. Она несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула, взяла ручку с красной пастой и принялась объяснять, задавать вопросы, подводить к мыслям сына, как самого последнего двоечника.

Тоха сначала ничего не понимал – между ним и матерью как будто стояла стена, через которую не могло пробиться ни одно объяснение. Но постепенно, видя, что мать на него больше не кричит, Тоха успокоился, и стена пропала, дело пошло.

– Не надо писать техническими словами. Пиши человеческим языком, – то и дело напоминала ему мать, поглядывая на то, что он пишет.

Через два часа черновик был готов. Тоха взглянул на часы. Было полседьмого.

– Чёрт! Чёрт! – Тоха выскочил из-за стола. – Мам, мы должны были с Федей встретиться. Мам, можно я пойду?

– Вот твоя благодарность! – проворчала мать. – Я из-за тебя тетради недопроверила, к урокам не подготовилась, а ты… Ладно уж, иди, придёшь – перепишешь на чистовик. Сегодня же! – на всякий случай уточнила она.

– Хорошо! – И Тоха выскочил из избы, на ходу просовывая руку в рукав куртки. Он сообразил, что в спешке забыл тетрадь по истории – ведь они собирались конспектировать что-то. «А, ладно, поздно возвращаться», – подумал он. Но тут ему в голову пришла другая, более страшная мысль: «А вдруг они там уже целуются? У Феди же есть своя комната!» Тоху даже прошиб холодный пот. Он вдруг остановился. «И зачем я туда пойду?»

«Да нет! У батюшки в доме – да целуются? Не может такого быть, – успокоился тут же Тоха. – Тем более Янка сама меня позвала». И Тоха всё-таки пошёл к Фединому дому. «Я даже не посмотрел, как выгляжу», – новая мысль засверлила мозг перед самым домом. Он обеими руками пригладил свои тонкие непослушные белокурые волосы, темнеющие к затылку и вискам, поправил рубашку, которую ещё не переодел со школы. «Надо было зубы почистить ещё раз и носки сменить, – подумал Тоха. – Придётся поменьше открывать рот и сидеть, стараясь не двигать ногами».

Он зашёл в сени, отметил, что Янкины лакированные ботинки тут, и робко постучал. Дверь открыла матушка Ольга с малышкой на руках.

– Проходи в комнату, – пригласила матушка, – они там. Но скоро мы укладываемся спать, поэтому ненадолго, не больше часа, хорошо?

– Хорошо, – кивнул Тоха.

Яна в чёрной мини-юбке, в леггинсах и свит-шоте сидела с ногами на заправленной кровати и вообще держалась совершенно по-свойски, как будто бывала тут миллион раз. Федя склонился над письменным столом и что-то подчёркивал карандашом. Видимо, те самые тезисы.

– Смотри, нужно выбирать только самое главное. И стараться записывать коротко, может быть, даже схематично. О, Тоха, привет! – Федя увидел друга и встал из-за стола.

– Привет-привет! – пропела Яна. – Что, всё-таки пришёл?

– Как видишь, – ответил Тоха. – Только вот мать задержала немного. Надо было по дому помочь, – зачем-то соврал он и присел на краешек кровати.

– А мы тут почти заканчиваем, – сказал Федя, разворачиваясь на стуле лицом к гостям. – Осталось переписать. Держи, Яна, – и он передал ей учебник по истории.

Яна открыла тетрадь и, улёгшись на живот и болтая ногами, начала переписывать подчёркнутое Федей.

– Сейчас математику сделаем, и всё. Помогай, а то я долго по математике соображаю.

Трудновато было делать математику. Смысл задачи всё время ускользал от Тохи, а взгляд то и дело останавливался на юбке и укороченных светлых носках Яны, обнажавших лодыжки. И носки, и лодыжки были безупречными. Каждый игривый взмах ноги заставлял задачу плыть бессмысленной вереницей букв перед глазами Тохи. Он сжал виски пальцами, прикрыл глаза, чтоб не видеть лишнего вокруг себя.

«Два компьютера… работают совместно… По отдельности один из них сделал бы работу на 4 часа быстрее другого… А, тут же обычное уравнение! – наконец понял он. – Так, ещё немного. От того, решишь ли ты задачу, зависит мнение Яны о тебе». В словах задачи появилась логика, в цифрах – стройность. Тоха быстро набросал на листе схему задачи, произвёл несколько расчётов.

– Есть! – Он протянул листок Феде.

– Ух ты! – восхитился тот.

Яна посмотрела на Тоху с уважением. Он перехватил этот взгляд, и у него всё заплясало внутри.

– Нам пора, – вздохнул Федя. – Из-за малышки мама не разрешает надолго. Пойдём, Яна, мы тебя проводим, – предложил он.

По дороге до Янкиного дома Федя с Яной всё болтали, шутили, смеялись. А Тоха шёл чуть позади, смотрел на Янкины ноги и слушал с горечью её заливистый смех. В разговорах и шутках ему было бесполезно соревноваться с Федей. Ладно, он возьмёт другим.

«Пора действовать, – решил Тоха. – Завтра вечером точно пойду к Саввихе. Если она знахарка, наверняка у неё есть средства на все случаи жизни».

Глава третья, в которой Тоха идёт к Саввихе за советом

Саввиху звали так по имени давно умершего мужа – Саввы, а по документам она была Маргаритой Вилентьевной. Но её экзотическое для села Бурундуки имя в обиходе не прижилось, и все звали её по-простому, по-привычному – Саввиха.

Тоха ещё раньше выспрашивал у матери про их странную соседку. Но и мать много не знала. От кладбища до дома Саввихи было всего метров сто, там росли деревья. Ей предлагали поставить забор повыше – хотя бы с одной стороны, но Саввиха ни за что не соглашалась:

– Что это я, от своих предков высоким забором отгораживаться буду? Али думаете, я их бояться, что ль, должна? – И добавляла: – Разве забор в этом деле хоть как-то поможет?

На последний аргумент ни у кого слов не находилось. Так и жила Саввиха в старой избе у самого кладбища, и небольшой участок её был огорожен лишь некрашеным штакетником. Сарай покосился, но Саввиха скотину не держала, поэтому махнула на него рукой:

– А, на мой век хватит! Больше-то мне и не надо ничего.

Напротив дома Саввихи, через дорогу на небольшом пустыре стоял старый двухэтажный деревянный овин, где раньше сушили лён. Он давно был никому не нужен – лён теперь не выращивали, и овин пустовал. Матери не пускали туда ребятишек, стращая их тем, что овин может в любой момент развалиться, а особенно тем, что там живёт овинник – страшный волосатый дядька с железными кулаками, который мог, говорят, любому бабайке голову оторвать. Никто из деревенских ребятишек лично не видел бабайки, но построенная родителями иерархия по силе и страшности должна была вызывать опасения. Однако из местной детворы всё равно находились охотники лазить на овин, чтобы пощекотать себе нервы.

Дети видели там пучки развешенной на шестах травы – сельчане решили, что это Саввиха сушила заготовки для снадобий.

Через какое-то время на хлипкой двери овина появился маленький замок. Его, конечно, мог сорвать любой, но это был знак. Знак собственности. И овин оставили в покое.

Саввиха жила обособленно от сельчан, но к ней время от времени приезжали чужие, неместные машины, чаще всего иномарки.

«Опять привораживает, – говорили сельчане, – или гадает». Видимо, слухи об умениях Саввихи вышли даже за пределы района. Свои к ней тоже иногда похаживали за чем-нибудь: кому скотину вылечить, кому пропавшую вещь найти или что посерьёзнее сделать, но каждый старался пройти к ней в сумерках, тайком. Никто из местных ни за что бы не признался в обращении к Саввихе за помощью. Тем более отец Николай во время проповеди иногда напоминал сельчанам, что ворожба и приворот – это очень плохо, хотя лечение травами – полезно.

Тоха постучался к Саввихе вечером, ближе к девяти, когда село уже готовилось ко сну, все сидели по домам, кроме молодёжи.

«Что бы такое придумать? – размышлял Тоха. – Ведь должен быть какой-то повод, не скажешь же Саввихе настоящую причину моего визита и расспросов». Он уже приближался к дому, но в голову ничего подходящего не приходило. «Так, может, живот болит… Глаз дёргается… Пропало что-нибудь ценное… У меня ничего ценного-то нет. Ладно, пусть будет живот».

Свет горел. Тоха отворил калитку, постучался в окно. Шторка отодвинулась, выглянула Саввиха, узнала соседа. Шторка вернулась на место, в доме что-то заскрипело, хлопнуло, у наружной двери отодвинулся изнутри засов, дверь в тёмный коридор открылась.

– Добрый вечер, баба Саввиха, – сказал Тоха.

– Антон, что ль? Ну добрый. Чего пришёл-то? Ведь по делу, чай?

– По делу, да деликатному.

– Заходи, коль не боишься бабки. А то я знаю, всякое про меня говорят.

Тоха шагнул в тёмный коридор.

– Свет тут у меня перегорел, – объясняла по пути Саввиха, – а лампа больно высоко, вот я всё и тяну с заменой-то – страшновато лезть. Я тут всё и на ощупь знаю, зачем, думаю, мне свет?

– Я вам сделаю, баба Саввиха. Уж по лестницам-то лазить и лампочки вкручивать я умею. А может, ещё чем помочь?

Тоха радовался: пока обстоятельства складывались как нельзя лучше.

Саввиха, а следом и Тоха поднялись по ступенькам в сени, тоже тёмные, и вошли в избу. Тохе даже пришлось пригнуться – такой низкой была дверь.

Один угол избы был отделён небольшой заборкой в сторону печи – это была кухня. Повсюду висели мешочки и пучки трав – и побольше, и поменьше. Некоторые пучки были совсем куцые, с остриженными веточками. Печка выглядела свежебелёной, хотя от верхней задвижки над устьем пошли черноватые подтёки от сажи. «Труба течёт», – определил Тоха. Небольшие окна располагались низко к полу. Тоха отметил особенный запах в избе – свежий, пряный, словно прочищающий мозги и уносящий в другой мир, где много ветра и простора.

На стене между окнами Тоха увидел большую старую портретную фотографию в рамке. «Её сын?» – подумал он, рассматривая молодое улыбающееся лицо и гимнастёрку.

Саввиха посадила Тоху за стол, стоявший в простенке между двумя передними окнами. Проверила, плотно ли задёрнуты ситцевые шторы и, пока Тоха оглядывался по сторонам, поставила чайник на кухне.

– А это правда, что вы собираете травы на кладбище, и от этого они имеют особенную силу? – спросил Тоха, когда она вернулась.

– Ты что? – Саввиха даже засмеялась. – На кладбище нельзя ничего рвать, а тем более уносить оттуда – ни ягоды, ни грибы, ни растения какие – вообще ничего нельзя.

– А почему? – спросил Тоха.

Саввиха посмотрела на него внимательно и серьёзно. Поколебалась, но всё-таки ответила:

– Смерть принесёшь. Или болезнь какую смертельную, что одно и то же. Всё, что на кладбище, принадлежит покойникам. Их уважать надо, зачем у них отбирать?

– А земляника там бывает самая крупная, – заметил Тоха.

– Что есть, то есть, – согласилась Саввиха. – Ну выкладывай, чего хотел. Стряслось что, али любопытство покою не даёт?

«А бабка-то непростая», – подумал Тоха и сказал:

– Живот меня мучает. Вот уж недели две.

– А что живот? Болит?

– Да, болит, – соврал Тоха. – И понос…

– Ну, подымай футболку, – приказала Саввиха.

Тоха встал, задрал футболку, выпятил живот. Саввиха тёмными руками с широкой ладонью и крепкими узловатыми пальцами потрогала живот – сверху, снизу, с боков. Движения её были быстрыми, она нажимала там, где ей нужно было, и особо не церемонилась.

– Ну что? – спросила она, подразумевая, видимо, болело ли где при ощупывании.

– Вот тут немного, – неуверенно сказал Тоха. Он уже совсем не был уверен, что так легко удастся провести эту бабку.

Саввиха ничего не сказала. Она вышла в сени, тут же вернулась с каким-то цветастым самошитым мешочком. Бережно развязала его. Тоха увидел там мелкие чёрные сморщенные бусинки.

– Это черёмуха, – объяснила Саввиха. – Вяжет в животе всё, с первого раза.

Она вырвала из старой тетради, посеревшей от времени, чистый листок, свернула его, получился кулёк. Загнула нижнюю часть, сыпнула ягод, завернула сверху.

– Вот, заваришь десять ягод на стакан, кипятить их надо минут пятнадцать, чтоб хорошо заварились. Пусть постоят полчаса. А потом и пей. Сразу должно пройти, если не пройдёт – на другой день ещё раз заваришь.

Тоха взял кулёк, поблагодарил. Причин оставаться больше не было, и Тоха направился к выходу. И уже у двери, обернувшись, спросил:

– Баба Саввиха, это правда, что домовые существуют? И банники, овинники, лешие…

Саввиха внимательно посмотрела на Тоху, даже немного прищурилась. Наконец сказала:

– Правда. Существуют. И не только они.

– А можно я к вам завтра в это же время приду? Свет сделаю, может, что-нибудь починю, поправлю.

– Приходи, приходи, – ответила Саввиха. – Вот завтра тебе, может, и расскажу что, если уж тебя это так интересует.

Она проводила Тоху до улицы, закрыла за ним дверь на засов.

А Тоха шёл домой, попинывая камушки. В воздухе витал терпкий запах черёмухи – на днях расцвела. То ли этот запах так повлиял, то ли запах влажной ещё земли, которая, казалось, дышала каждой пробившейся травинкой, каждым листочком, то ли голову сносило от запаха трав в избе Саввихи, но у Тохи вдруг появилась твёрдая уверенность, что его ожидает ах какое лето! И Янка влюбится именно в него! И вообще всё будет прекрасно!

Тохе вдруг расхотелось идти домой. Его взгляд упал на старый-престарый овин. То самое место, где можно уединиться! И очень удобное – от дома недалеко.

Тоха подошёл к двери и упёрся в замок. Маленький, заржавелый, он, однако, не поддавался. Дверь или доску Тохе выламывать не хотелось – это уж совсем походило на вандализм. Он подёргал и так и эдак – два гвоздя на петле справа чуть двинулись. Тоха аккуратно вытащил правую петлю – и всё повисло на левой. «Похоже, до меня так уже открывали», – сообразил он. Издалека было вообще незаметно, что запор чуть перекошен.

Тоха тихонько отворил дверь, темнота изнутри дохнула на него. Он сделал шаг в эту темноту – ничего не случилось. «И чего я боюсь? – подбадривал себя Тоха. – Вон дом-то, рядом. Надо быстрей наверх, там не так страшно». Он нащупал знакомую лестницу, полез – каждый скрип раздавался в ушах Тохи, как будто это был единственный звук в мире, и его слышал каждый в радиусе пары километров.

Наконец он поднялся, переступил с лестницы на настил. Тоха помнил, что по нему нужно ходить осторожно – местами он мог быть и не приколочен. Запах здесь, в овине, показался ему знакомым. В слабом свете сумерек Тоха рассмотрел висящие по стенам и на двух шестах пучки трав. «Точно такой же запах был в доме у Саввихи! – сообразил Тоха. – Значит, это она тут теперь хозяйничает. Ну ничего, я же плохого тут не делаю…»

В углу Тоха обнаружил кучу сена. Он взял охапку, положил её к окошку, улёгся, закинув руки за голову. В широком квадрате воздуховода уже виднелись звёзды. Сначала Тоха увидел одну, самую большую, потом насчитал ещё пять… семь.

«Как это в древности люди придумывали созвездия? – размышлял он. – Они соединяли звёзды линиями, а потом воображали, на что это похоже?» И он принялся придумывать своё собственное созвездие из звёзд, которые видел. Две рядом, одна пониже, ещё две – сбоку. «О, это же череп! – вдруг понял Тоха. – А сбоку что? Череп с хвостом? Или… существо с хвостом?» Какое-то облако вдруг закрыло самую яркую звезду, потом уплыло дальше – череп ему подмигнул. «Нет, это змей. Воздушный Змей», – успокоил себя Тоха и подмигнул хвостатому змею в небе.

Вдруг внизу стукнуло, сбрякало – раз, другой, третий. Вот словно что-то упало на раскиданные доски. Тохе стало не по себе. «Ветер?» – с надеждой подумал он и прислушался. Нет, ветер не задувал нигде, снаружи было тихо. Потом будто кто стал забивать гвоздь маленьким молоточком. Тоха не шевелился. «Если это кто-то, а не что-то, может, он меня не заметит?» – решил он. Тоха весь превратился в слух. Стук раздался сверху. Скрипнула доска, но где – Тоха не смог уловить. Вдруг ему показалось, что какая-то тень закрыла небо и звёзды. Он протёр глаза: нет, вот оно снова – созвездие Воздушного Змея, придуманное Тохой. Может, его на секунду закрыло облако?

Стало тихо, стуки-скрипы прекратились. Тоха выждал ещё минут десять, шевельнулся – ничего. Он встал с сена, осторожно, стараясь не издать ни звука, прошёл к лестнице. Верхняя ступенька под ним коварно скрипнула. Тоха замер, прислушался. Ничего. Тогда он быстро спустился и вышел на улицу. Как ему там показалось привольно! «Надо же замок закрыть!» – сообразил Тоха. Он вставил в доску два гвоздика правой петли.

«И ничего я не сбежал, – успокаивал себя Тоха. – Всё равно пора домой, а то мать потеряет. Зато теперь я точно знаю, что спросить у Саввихи и как её разговорить».

Когда Тоха вернулся домой, мать уже собиралась спать – перед сном читала книгу.

– Ты чего так поздно? – спросила она.

– Так, гулял, – ответил Тоха. – Хорошо там, весной пахнет. Я сегодня на веранде буду спать, уже тепло.

– Как знаешь, – сказала мать. – Возьми только тёплое одеяло.

Тоха достал из шкафа одеяло и вышел на веранду. Он там не успел ещё ничего подготовить, прибраться, чтоб приятно было в этом закутке быть – считай, что в своей комнате. «Эх, жаль, что ночевать тут можно только летом», – вздохнул он, подвинул ногой валяющиеся тряпки, старую одежду, бросил в угол у окна матрас, вместо подушки нашёл какое-то пальто, которое мать уже давно не носила, укрылся одеялом.

Когда он стал засыпать, перед ним залетал по небу Воздушный Змей с белыми огнями-звёздами по краям и на хвосте. Потом он увидел Янку, она почему-то сидела на берёзе, поигрывая хвостом и распутывая пальцами, как расчёской, длинные зелёные волосы. Потом ему пригрезилась Саввиха. Нос у неё был крючковатый, она клала в кипящее зелье дохлых мышей, аккуратно отсчитывая нужное количество и, держа их за хвостик, опускала в котелок. Потом какую-то траву в ступке растёрла в порошок, бросила и его. Варево забулькало, зашипело, из тёмного стало нежно-бирюзового цвета. Саввиха сняла котелок с огня, налила варево в склянку, протянула Тохе. «Сладко, – подумал Тоха, даже в полудрёме ощущая этот вкус. – Хочу сладкую жизнь». Тут сон окончательно одолел его, и Тоха, кроме черноты, уже ничего не видел.

Глава четвёртая, в которой Тоха получает от Саввихи верное средство

– Так я был прав! – воскликнул Тоха, проснувшись наутро, – он помнил своё вчерашнее видение в полудрёме. – Значит, Саввиха действительно может мне помочь. Она всё знает! – И он вскочил, полный решимости добиться своей цели.

Тряпки на веранде некогда было убирать – пора бежать в школу. Тоха быстро собрался и выскочил, пообещав себе устроить уютное логово на веранде после уроков.

Интернет заработал с утра. Каждый ученик об этом знал. И у каждого был с собой телефон. Сорок пять минут урока – это слишком долго, чтобы терпеть, пока начнётся перемена, а десять-пятнадцать минут перемены – это слишком мало, чтобы что-то существенное сделать в игре. Вот самое очевидное объяснение того, что большая часть учеников так и норовила залезть в телефон прямо во время урока. А противные учителя им мешали.

Янка в этот день в школу не пришла, и уроки тянулись медленно, скучно. Тохе не хотелось ни с кем разговаривать, даже с Федей, поэтому перед каждым уроком, заходя в очередной кабинет, он небрежно кидал свой рюкзак на стул рядом с собой – и сидел один. Едва дождавшись окончания последнего урока, Тоха быстрым шагом направился домой. Он переоделся, бросив одежду прямо на матрас, и направился к овину. Днём не страшно! А думалось там легче, и легче было дождаться вечера, когда можно будет наконец подойти к дому Саввихи незамеченным.

Тоха подошёл к овину и аккуратно вынул правую петлю из косяка, прикрыл за собой дверь, забрался наверх по лестнице и улёгся на лежанку из сена, закинув руки за голову.

Не прошло и пяти минут, как в тишине раздался звук проезжающей машины. Тоха вскочил, припал к маленькому окну. В их конце улицы ни у кого машин не было. Точно! Это к Саввихе приехал кто-то на чёрном мерседесе. Из машины вышел большой грузный мужчина в костюме и направился к дверям. Ему открыли.

«Ничего себе посетители! – подумал Тоха. – Интересно, долго ли он у неё будет?» Мужчина всё не появлялся, зато минут через десять из дома вышла Саввиха. И она направилась прямо к овину!

Что делать? Сбежать незаметно Тоха уже не успевал. Он огляделся: либо вниз, в темноту, либо в кучу сена в углу. Конечно, в сено! Тоха зарылся, закрыл себя сеном получше со всех сторон. Ему ничего не было видно, зато слышно всё.

Снизу скрипнула дверь, вот Саввиха поднялась по лестнице, ворча:

– Опять кто-то повадился тут ходить… Кому неймётся?

Наверное, она увидела в центре лежанку из сена – Тоха совсем забыл его убрать.

– Опять ребятня, – проворчала Саввиха. – Вот попрошу Пахома-овинника их попугать – будут знать. А соседский Антон мне замок перевесит.

С этими словами Саввиха подошла к шесту, на котором сушилась трава, совсем близко к куче сена в углу. Принюхалась:

– Даже запах чужой остался! Ну ладно, потом разберусь, сейчас ждут меня.

Слышно было, как она чикнула большими ножницами, отрезав от пучка травы, потом чикнула ещё раз и пошла к лестнице. Ступеньки скрипнули, шаги удалялись, скрипнула и захлопнулась дверь.

Тоха ещё немного подождал и наконец выбрался из укрытия. Снова подошёл к маленькому окну и увидел, как Саввиха заходит в дом. «Уф! – облегчённо выдохнул Тоха. – Обошлось!» Сердить Саввиху накануне серьёзного разговора с ней совсем не входило в его планы. Вскоре чёрная машина от дома Саввихи отъехала, всё стало на их окраине как прежде – тихо и безлюдно.

Тоха спустился вниз, чтобы обследовать другие пути отступления, открыл тугую дверь, ведущую в сруб – внутреннюю часть овина, оставил её так, открытой настежь, чтоб проникало немного света из коридора.

«Жаль, нет спичек», – подумал Тоха. Он переступил через порог, прошёл вдоль стен. Брёвна как брёвна. Старые, переложенные мхом, который рассыпался от времени.

В середине были навалены доски. С одной стороны они были сложены аккуратно, как пол. Тоха подошёл туда, ступил. Пол под ним прогнулся и… провалился! Тоха полетел вниз.

Летел он недолго. Почесав ушибленную ногу, Тоха встал в полный рост – до края ямы он мог дотянуться вытянутой рукой. «Вылезти можно будет», – облегчённо подумал он и огляделся. Что это, подвал? Нет, не похоже. Вдруг с одной стороны он нащупал проход, который куда-то вёл. Идти можно было только согнувшись в три погибели. «А вдруг он выходит на кладбище?» – с опаской подумал Тоха, но ему не хотелось именно сейчас испытывать судьбу, у него были гораздо более значительные планы на сегодняшний вечер. «Надо вылезать!» – решил он.

Тоха смог дотянуться до горбылины, спустил её одним концом вниз, ударил ногой, пробуя на прочность. Нет, вылезти по ней не получится, веса не выдержит. Тогда он ударил ногой ещё раз, покрепче – и в его распоряжении оказался кусок горбылины длиной около метра. Земля была податливой, особенно вверху. Тоха выбил обломком нечто наподобие ступенек и выбрался наверх. Потом он наскоро накидал досок, прикрыв яму, – и обнаружил небольшую деревянную лестницу. «А, так вот как тут лазят! Но кому это нужно? Неужели Саввихе?» Тоха решил при случае обязательно всё разузнать.

Одежда у него была напрочь испорчена. В такой к Саввихе не пойдёшь, даже под предлогом отремонтировать что-то. С сожалением Тоха пошёл обратно домой, чтобы переодеться.

Мать уже была дома. На обеденном столе она разложила бумаги и сидела, подперев голову рукой, а правой считала на калькуляторе. Отложила его, начала что-то рьяно писать.

«Отчёты! – догадался Тоха. – Блин, вот я попал».

Его мать люто ненавидела школьные отчёты. Она не меньше недели морально готовилась и всем вокруг говорила: «В среду я буду заполнять отчёты!» Это звучало как угроза, и Тоха понимал, что именно в среду мать лучше не дёргать и вообще не попадаться ей на глаза. В назначенный день Тамара Георгиевна откладывала это самое дело до последнего, с каждым часом становясь всё злее и злее. Вскоре она уже начинала ругаться страшными словами, сначала про себя, а потом и вслух. Поэтому отчёты она брала домой – для сохранности репутации.

Тоха на цыпочках прошёл на кухню. Но мать его заметила.

– Есть нечего! – сказала она. – Даже и не заикайся… Здоровый лоб – свари сам. А у меня отчёты!

– Ладно-ладно, ма, – примирительно сказал Тоха. Он открыл холодильник, но там мышь повесилась.

– И в магазин я не ходила! – зло сказала мать. – Проклятые отчёты! Ненавижу! – Она хлопнула кулаком по столу. – Бесит! Мой мозг отказывается понимать их смысл и тут же вырубается, а сдавать завтра утром!

Тут она внимательнее взглянула на сына.

– Ты где таскался? – вдруг начала она наступление на него. – Я спрашиваю, где ты таскался, что весь так ушлёндался? Я что, дочь миллионера, чтобы покупать тебе двое брюк? А что с курткой?

Тоха отступал, но она успела схватить за воротник и сейчас бесцеремонно вертела его вокруг своей оси, чтобы внимательнее рассмотреть повреждения одежды.

– Карман отваливается, рукав порван, сам весь в земле… В волосах какое-то сено.

– Да мам… Ты чего?.. – успокаивал её Тоха. Ему удалось вырваться, но сбежать совсем он не решился.

– Я тут… работаю почти круглосуточно. Отчёты эти дурацкие делаю, а ты… Так ты бережёшь мать? Мне даже порядок наводить некогда, а ты… Вместо того чтобы что-то взять на себя, всё пакостишь, портишь, разбрасываешь, рвёшь. Об уроках не думаешь, книги не читаешь. Хочешь как отец вырасти? Нищебродом? Пьяницей? Алкашом?

– Мам, не трогай папу… – умоляюще пробормотал Тоха.

Но мать, видимо, решила собрать всё в кучу.

– Нет у меня в доме мужчины, не было и, видимо, не будет! Ну за что мне это?! Огород у нас каждое лето зарастает сорняками, в доме ступить некуда, трубу почистить некому, дровяник скоро упадёт совсем.

– Так отец раньше по хозяйству-то делал, а я… Что попросишь – тоже стараюсь.

– «Стараюсь!» – передразнила мать. – А надо самому видеть! А ты шляешься до ночи где попало, тебе до дома и дела нет! Мне тогда тоже ни до чего дела нет. Да иди ты к чёрту! – вдруг вырвалось у матери от всей переполнявшей её отчётной злости.

Тоха отпрянул, как от пощёчины. Так, в испачканной одежде, и вышел в сени. Через дверь он слышал, как мать зарыдала в истерике. Что-то грохнуло – видимо, она пнула в сердцах стул – и ещё раз – похоже было, что она ножками стола со всей силы вдарила об пол и смачно выругалась. Потом всё утихло.

Тоха стоял в темноте сеней, прислушиваясь. «Лишь бы стёкла не побила, – подумал он. – Да нет, не должна, хоть какой-то разум же в ней остался». Но идти успокаивать мать ему совсем не хотелось: страшновато. Да и чем он ей поможет? Отчёты за неё сделает? Он вздохнул, тихонько вышел во двор, осмотрелся: что бы сделать хорошего, чтоб мать порадовать? Взгляд упал на старый, уже короткий веник. Тоха подмёл застеленную досками часть двора, разобрал заваленный всяким барахлом угол, потом взял отцовский ящик с инструментами, приладил пару отошедших от стены досок. Посмотрел вокруг удовлетворённо, наконец решил: «Ну что ж, пора!» – и, прихватив с собой инструменты, направился к Саввихе.

После ссоры с матерью ему уже было как-то всё равно, что про него подумают в селе. Хуже матери про него всё равно никто не думает. Поэтому пошёл он теперь прямо по улице, не скрываясь.

Свет горел. Тоха постучал. Саввиха выглянула, узнала Тоху, пошла открывать.

– Здравствуйте, – сказал Тоха. – Я это… вот… – и он выставил перед собой ящик с инструментами.

– А-а, – протянула Саввиха, – ну заходи, заходи.

Она проводила Тоху в дом, усадила за стол.

– Счас, хотя бы чаем тебя напою. – И Саввиха пошла на кухню ставить чайник.

Тоха сел на стул, поставил ящик с инструментами рядом, у ног, и принялся разглядывать избу. В первый раз он был поражён количеством трав в её доме, а теперь мог заметить гораздо больше. Крупные красные и жёлтые цветы на клеёнке, жёлто-бежевые обои, довольно выцветшие. А на полочке в углу Тоха увидел небольшую икону – в первый раз он её не заметил. Потом Тоха задержался взглядом на портрете молодого мужчины в военной форме.

– Кто это? – спросил Тоха, указывая на портрет, когда Саввиха вышла из кухни с двумя чашками, от которых шёл пар.

– Это мой сын. Вишь, в Афгане-то не погиб, а вот после… Война повредила ему голову, видать, насмотрелся там всякого, пить начал. Как твой отец, только от другого. А потом в пьяной драке в городе его и порезали. Он не мог себя сдерживать, вот и ввязался во что-то, уж не скажешь, кто первый начал. Может, и сам полез.

Тоха посмотрел на портрет: молодой человек на фото задорно улыбался. «Наверное, специально для матери фотографировался», – подумалось Тохе. Его отец тоже был красивым в молодости: карие глаза, светлые волосы на макушке, которые к вискам и затылку переходили в тёмные. Всё это досталось Тохе по наследству.

– А отчего, вы думаете, мой отец запил? – спросил Тоха.

– Ну, мы с тобой ещё столько чая не выпили, чтоб я тебе рассказала, – сказала Саввиха. – Тут ведь много всякого враз сошлось. Как-нить потом поговорим об этом, рано тебе ещё…

Тоха насупился было («Ничё себе рано, я уже почти взрослый!»), но вспомнил, зачем пришёл. Ему хотелось закончить поскорее со всякими ремонтами и перейти к главному.

Тоха пил чай – а он у Саввихи был особенный, травяной, магазинные она, видимо, никогда не покупала. В чашке плавала разбухшая ягода шиповника и пара каких-то листиков. Допил, поблагодарил, поднялся.

– Баба Саввиха, давайте показывайте, что тут у вас надо сделать.

– Да у меня тоже кой-какой инструмент есть, если надо что – бери во дворе, – сказала она и повела Тоху из избы.

Тоха вкрутил лампочку в коридоре, прибил несколько штакетин к забору – крепко, чтоб навсегда, нарубил колышков для помидоров из старых досок, натаскал торф в теплицу из кучи в дальнем углу небольшого картофельного поля.

– А, да, Антон, ещё бы надо замок повесить на овине. – Саввиха махнула рукой в сторону старой постройки на пустыре через дорогу. – Такой, знаешь, покрепче замок. Кто-то ходить туда повадился, а я там травы сушу, непорядок, как бы не испортили.

– Баба Саввиха, простите меня, это я туда пару раз недавно заходил, – признался Тоха. – Но я ничего плохого там не делал.

– А, так это был ты? – Саввиха задумалась, потом махнула рукой. – Ну ладно, коли ты, не беда. Ты можешь ходить. Только никому об этом не сказывай и никого не приводи. А то знаю я вас, молодых…

– Не буду! Обещаю, – твёрдо сказал Тоха.

– Ну всё, на сегодня шабаш. Теперь, если что, недели через две надо будет подсобить.

– Приду, – кивнул Тоха.

– Как живот-то твой? – спросила вдруг Саввиха.

– Да ничего, нормально, – ответил Тоха. Он-то и забыл уже совсем, что предыдущим поводом прийти сюда был якобы больной живот. – Больше не болит.

Саввиха хитро улыбнулась.

– А он вообще болел? Точно болел?

– Угу, – подтвердил Тоха, уже сомневаясь, а удалось ли ему тогда провести Саввиху.

– Ну-ну, ладно, болел так болел. Пошли, я тебя ужином покормлю, а там и расскажешь, что тебя привело ко мне.

Входя, Тоха чуть не стукнулся лбом о притолоку. Саввиха заставила Тоху вымыть руки с мылом.

Вскоре перед ним стояла тарелка ячневой каши, упревшей, разваренной, сверху в ямке каши лежало растопленное масло. Саввиха подвинула вазочку с малиновым вареньем ближе к Тохе.

– На вот, накладывай, если с вареньем любишь. Лесная, – похвалилась Саввиха.

Тоха малиновое варенье уважал. Мать варенья и соленья никогда не делала, но иногда приносила баночку-другую от коллег. И Федина мать их несколько раз угощала.

– А ведь лесная малина мельче, чем садовая? – спросил Тоха. – Наверное, труднее её собирать? – Он не знал, с чего бы начать разговор, чтобы подвести его куда надо.

Но тут Саввиха сама пришла ему на выручку.

– Мельче, но слаще, – сказала она. – У меня много баночек и с вареньем, и с грибами солёными да маринованными. Мне подсобляют, – вдруг сказала она, улыбнувшись.

– Кто? – спросил Тоха.

– Да кто… – проговорила Саввиха. – Известно кто. Вот выйдешь в лес – даже хоть и не очень далеко, мне уж не по возрасту далеко-то ходить – и скажешь:

Милок-грибок,

Пойди в кузовок.

Подосиновик, да белый,

Да подберёзовик.

А обманки-поганки,

Сидите в ямке,

Не высовывайтесь и не показывайтесь!

А ещё вот так можно:

Грибки-обабки,

Станьте на лапки.

А белые грибы,

Встаньте на дыбы!

И для ягод специальные заклички есть.

– Ну ничего себе! – поразился Тоха. – И что, правда вы тут же, быстро находите ягод или грибов сколько нужно?

– Конечно, – подтвердила Саввиха. – И ни одного клеща на мне не бывает!

– А если вы, например, пойдёте сейчас, в середине мая, то наберёте?

– Ну нет, милок, головой-то тоже думать надо, – ответила Саввиха. – Может, и наберёшь, да только цену за это высокую заплатить придётся.

– Какую же цену? – спросил Тоха.

– А какую назначат.

– Баба Саввиха, – взмолился Тоха, – вы всё загадками да загадками говорите. А я ведь за этим и пришёл – уж очень мне хочется узнать побольше о том, что мы не видим, но оно существует.

– Да зачем тебе? – спросила Саввиха. – Меньше знаешь – крепче спишь.

Тоха задумался. Как объяснить зачем, если и самому не до конца понятно? Тоха решил зайти с другой стороны.

– Баба Саввиха, ну вот представьте, а если после вас никто этих заговоров знать не будет? Вам не жалко, если пропадут знания?

– Ты что, хочешь учиться всему этому? – с недоверием спросила Саввиха.

– Ну, учиться не учиться, а хоть что-то знать.

– Тут нужен какой-то жизненный опыт, понимаешь, Антон? – серьёзно сказала Саввиха. – Это ведь очень опасные знания. Легко могут увести не туда. А человек в силе, с опытом, уже может принять их, потому как падал в жизни-то, и осторожность есть. А ты… не падал ещё, молодой слишком.

– Не падал, говорите? – усмехнулся Тоха. – А то, что я без отца расту, а пока отец был – пил всё время, сколько помню. А с матерью… тоже, знаете, не душа в душу живём. – Тохе не хотелось говорить подробности, но выбора уже не было. – Кричит она на меня всё время. Может быть, есть какое-то средство, чтобы больше с матерью не ссориться? А опыт жизненный у меня будет, повзрослею ведь!

Саввиха смотрела на него внимательно, испытующе.

– Может, ты думаешь, что это похоже на всевластие? Нет, всё совсем не так, – сказала она очень серьёзно. – Я вон со своими знаниями даже собственного сына ни уберечь, ни спасти не смогла, – кивнула она на портрет. – Дорогую цену заплатила, да только уж потом поняла, что это была плата, – она вздохнула.

Тоха молчал. Он ждал, когда Саввиха примет решение. И может быть, даже в его пользу.

– Знахарем тебе не быть, – наконец сказала она. – Для этого нужно, чтобы в сердце было сочувствие. А я у тебя пока его не вижу. Но может быть, только пока. Люди меняются.

Тохе от её слов не было горько. Он чувствовал, что она уже приняла решение, и сердце его трепетало.

– А вот кое в чём я тебе помогу, если ты просишь. Ты ведь просишь? – подчеркнула она.

– Да, – подтвердил Тоха.

– Что ж… – Саввиха поднялась с места, прошла в угол, где стояла кровать. Достала из-под кровати старый деревянный сундук, откинула крышку.

«Без замка», – отметил Тоха.

Саввиха порылась-порылась и достала потемневшую от времени деревянную шкатулку и старую общую тетрадь в тёмно-коричневой кожаной обложке.

«Неужели всё волшебство Саввихи кроется в одной маленькой шкатулке и в тетрадке?» – удивлённо подумал Тоха, словно заворожённый следя за тем, как Саввиха кладёт на стол тетрадь, ставит шкатулку. «Заговоры и обереги», – прочитал он на обложке тетради. Саввиха подняла крышку с вырезанными узорами.

Внутри ровными рядами стояли склянки, некоторые из тёмного стекла, некоторые прозрачные, как от глазных капель. Закрыты они были пробками или притёртыми крышками.

«Вот-вот заискрится волшебство», – ждал Тоха.

Саввиха склонилась над шкатулкой, любовно провела ладонью по крышкам склянок.

– Я не волшебница и не колдунья, – сказала она. – И это просто сушёные травы, ну иногда грибы, стёртые в порошок. И масла, настоянные на травах. Это они, божьи создания, творят волшебство. Человеку такое уже не под силу, потому что он всё дальше отходит от своей изначальной природы…

Голос Саввихи изменился, она теперь говорила как сказку рассказывала – певучим голосом, плавно, то ниже, то выше тоном. И от этого голоса Тохе действительно показалось, что над шкатулкой воздух искрится.

Саввиха отставила шкатулку, сложила ладони вместе, как будто держа небольшой мячик, спросила:

– Какого цвета сейчас шар в моих руках?

Если смотреть как обычно – в ладонях ничего не было, но Тоха решил довериться ощущениям и попытался смотреть как будто сквозь, внутрь предметов, внутрь воздуха.

Саввиха перекатила в ладонях невидимый шар.

– Чёрный! – вдруг сказал Тоха.

– Ну, если космос для тебя чёрный, то возможно. Он фиолетовый, – сказала Саввиха. – Но ты молодец!

Она подкинула шар вверх и снова свела ладони вместе.

– А теперь какой?

– Зелёный, – уверенно ответил Тоха.

– Правильно. А этот? – Саввиха поменяла невидимый шар в руках.

– Этот красный, – сказал Тоха. Он не был до конца уверен, но понял, что надо говорить первый цвет, который ему представится.

– Верно, – сказала Саввиха. – Не пугайся, это детские игрушки. Такое умеет каждый, только большинство забыло, что они умеют. На, подержи!

Тоха подставил сложенные ладони, и Саввиха перекатила в них невидимый шар. Пальцы защипало, как будто они немеют. Он почувствовал, как от кончиков пальцев до локтей и дальше разливается тепло.

– Ну всё, бросай в воздух, на сегодня хватит фокусов! – сказала Саввиха.

Тоха бросил. Пощипывание прошло.

– Ладно, я вижу, что ты можешь. Вот тебе баночка. – Саввиха достала тёмную склянку с притёртой крышкой. – Вот тебе ложечка. – Со дна шкатулки появилась маленькая блестящая медная ложечка с длинным черенком. – Порошок – из будры плющевидной, дурмана и кое-чего ещё, – объяснила Саввиха. – Принять нужно три раза. Сегодня – здесь, при мне. Завтра и послезавтра – дома. Постарайся в одно и то же время.

– Хорошо, – кивнул Тоха.

– Примешь третью ложку порошка – прочитаешь заговор. На следующий день придёшь ко мне, вернёшь склянку и ложку.

– А что, все жизненные проблемы можно решить каким-нибудь заклинанием? – попытался пошутить Тоха.

Саввиха ничего не ответила. Она положила перед Тохой тетрадный листок и ручку, открыла тетрадь, полистала, нашла нужную запись, ткнула в неё пальцем:

– На, переписывай вот это.

Тоха удивился:

– Здесь чернилами написано?

– Да, шариковых ручек тогда не было, – ответила Саввиха. – Это ещё моя бабка писала, Царствие ей Небесное.

Тоха принялся переписывать. Заглавные буквы шли с вензелями, почерк был ровный, но непривычный, старомодный.

– Что это? – спросил Тоха, показывая на незнакомую букву.

– «Ижица», – объяснила Саввиха. – Пиши как И.

Про «ять», похожую на перечёркнутый мягкий знак, Тоха и сам догадался.

– Всё, готово! – сказал он через пару минут.

Саввиха проверила, удовлетворённо кивнула.

Тоха сложил листок и бережно спрятал его в карман брюк.

Саввиха насыпала порошок в ложку, аккуратно стряхнула горку обратно в склянку.

– Смотри ничего не просыпь! – предупредила она. – И чтоб не меньше ложки, а то не подействует. И чтоб не больше – это яд, будет с горкой – отравишься. – Она протянула ложку Тохе. – Подержи во рту, не глотай сразу.

Тоха послушно принял порошок. «Какой же горький!» – сморщился он, перекатывая языком мелкие частички.

– Лишний раз смотри не взаимодействуй, – предупредила Саввиха.

– С кем? – удивился Тоха.

– Узнаешь, – ответила она. – А теперь дай мне пустяковину какую-нибудь, что при тебе есть. Просто символически, в качестве оплаты. Без оплаты нельзя.

– Да у меня и нет ничего… – растерялся Тоха.

Саввиха глянула на него оценивающе:

– Гайтанчик, на котором крестик висит, вполне подойдёт. А ты себе новый сделаешь.

Тоха подставил шею. Саввиха ловко стригнула длинными острыми ножницами.

– Вот и всё! – сказала она, сжимая гайтанчик в ладони. – Держи! – И отдала крестик Тохе.

Тоха сунул его в карман.

Порошок начинал действовать. Тоха вдруг на собственной шкуре почувствовал, что кровообращение человека совершает полный цикл за две минуты. Так их учили на биологии. Словно огонь прошёл по его жилам и опалил всё внутри. Голова закружилась. Комната перед его глазами качнулась.

– Всё, иди-ка ты теперь домой, – сказала Саввиха. – И сразу ложись спать.

Она проводила его до улицы. Тоха шёл как в тумане. Пошатываясь, зашёл на веранду и, так и не раздевшись, повалился на матрас и уснул.

Глава пятая, в которой Тохе становится доступна новая игра

– Ты что, вчера пил чего? – допрашивала его наутро мать. – Ты! В восьмом классе! А уже такое!

– Нет, мам, как ты вообще могла такое подумать?

– Пришёл поздно, в избу не зашёл, спал в одежде, даже куртку не снял. Интересно, что я должна подумать? Да и сейчас глаза у тебя какие-то…

– Да просто голова что-то болит, – признался Тоха и страдальчески поморщился. – Я даже ни с кем из друзей вчера не встречался, вон можешь у Феди спросить.

– Ну смотри у меня, – пригрозила мать. – Если что, и веранды лишишься, и телефона, и гулянок допоздна.

– Понял, ма. Да ты не переживай. Можно я денёк-другой дома останусь? Пока голова не пройдёт?

Тоха действительно выглядел бледным.

– Ладно, – согласилась мать. – Но домашку всё равно будешь делать.

– Хорошо, – кивнул Тоха, а сам был готов прыгать от радости. Но не при матери же!

Когда она ушла, Тоха наконец прибрал на веранде, чтоб было совсем похоже на его собственную отдельную комнату: он распихал кое-как старую одежду по шкафам, освободил пол, подмёл его. Пока прибирался, наткнулся на старый тюль, повесил его на окошко на гвоздики. «Помыть бы ещё окно, – подумал Тоха, – но уж так не хочется с ним долго возиться… А, через тюль не видно, так пойдёт!» Напоследок он постелил простыню на матрас, надел наволочку на подушку. Потом уселся посреди комнаты прямо на пол, оглядел результаты своих стараний – хорошо!

Тут он вспомнил о склянке и листочке, которые дала ему Саввиха накануне вечером. Полез в карман – уф, всё на месте. «Надо принять вторую ложку, пока матери нет, – решил он, – но чуть попозже. А пока…»

Тоха даже потёр руки от удовольствия в предвкушении того, чем можно было заняться пока. Он взял телефон, сел в угол веранды на матрас, подложив подушку под спину, – и исчез для этого пространства. Тело, конечно, сидело на матрасе, а сам он ушёл в «Страйк».

Он зашёл под своим ником «Хелбосс». И сразу же на экране выплыло окно:

«При игре за боевиков вам будет доступно новое сверхсекретное оружие с убойной силой 20к, точностью 10к…»

Тоха без раздумий выбрал сторону боевиков. Новое оружие под названием «миниган» было совсем не мини и стреляло так, что с одного щелчка могло уложить двух находящихся друг за другом противников! И почему-то его не нужно было перезаряжать. Был это баг или удивительное свойство минигана, Тоха так и не понял, но это ему пришлось по душе.

Победив в трёх индивидуальных раундах, Тоха увидел надпись:

«Играй каждый день в течение месяца, и тебе будет доступно новое супероружие – самонаводящийся суперган. Опция возможна только на стороне боевиков».

«О! Если у них миниган такой мощный, – сразу прикинул Тоха, – то какой же будет суперган! Я же тогда…»

Тоха замер на месте – так его поразила новая мысль. «Я знаю, как можно легко разбогатеть! Я стану киберспортсменом! Самым крутым! Я буду героем-одиночкой, который может замочить любого противника! – Тоха стал взволнованно ходить по комнате, обдумывая мысль. – Надо проверить, много ли раздают подобного оружия». Пока он ни у кого в игре такого не видел.

Всё ещё в размышлениях, Тоха зашёл в дом, поставил чайник. Задуманное ему казалось очень даже осуществимым, надо просто найти ходы-выходы, показать результат – и его не смогут не заметить. Тоха заварил чашку чая. Мать покупала чай в пакетиках – отвратительное пойло. «Вот будут деньги – стану покупать себе нормальный чай. – Мысли Тохи становились всё глобальнее. – И шмотки. И подарки Янке буду дарить – закачаешься». Он так живо представил себе эту сцену с Яной: как она удивляется, смотрит на него – и вдруг начинает видеть, какой он по-настоящему щедрый, достойный, хороший. Самый подходящий для неё.

Чай был допит. Тоха посмотрел на мерно тикающие часы на кухне – через час с уроков должна вернуться мать.

Он достал склянку и ложечку из кармана, аккуратно насыпал порошок, чтобы было без горки, сровнял, как учила Саввиха.

Теперь порошок не показался ему таким уж горьким. Он приготовился снова ощутить огонь в жилах, во всём теле, но… огонь запылал в голове, да с такой силой! Тоха схватился за голову, согнулся: «Быстрее лечь, пока могу идти!»

Через пять минут он уже вырубился. В глубоком сне ему казалось, что чёрные, красные, оранжевые круги расходились вокруг его головы. Сознание его расширялось и расширялось с этими кругами до бесконечности. Расплывалось, растворялось, сливаясь с темнотой, а потом вдруг раз – и началось обратное движение. Бесконечность сжималась-сжималась – до точки, и это он был той самой точкой, и уменьшение тоже казалось бесконечным. Минус бесконечным.

Он проснулся поздно вечером оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Тоха! Тоха!

Выбраться из глубокого забытья оказалось трудно. Голова была тяжёлая. Тоха открыл глаза. Обеспокоенный Федя всё тряс его.

– Ты вообще в порядке? – спросил он. – Тамара Георгиевна сказала, что ты спишь уже часов десять. Ты что, так от учёбы устал?

Тоха поднялся, протёр глаза.

– Садись, – пригласил он Федю, – я тебе сейчас такое расскажу!

Но тут Тоха спохватился: хоть Федя и лучший друг, но из-за Янки теперь ещё и конкурент. Рассказать хочется, но всё раскрывать точно нельзя.

– Мне такой сон удивительный приснился, – начал Тоха сочинять на ходу. – Как будто я стал самым крутым киберспортсменом в мире. Я стал таким мощным полуроботом-получеловеком, что мог вообще любого замочить. И реакция у меня во сне была – во! А ты меня разбудил, – засмеялся Тоха.

– Понятно, чем ты всё утро вместо уроков занимался, раз такие сны видишь, – хохотнул Федя. – Что, переиграл?

– Да нет, если честно, это Саввиха мне какие-то травки дала. Я ей сказал, что бессонница у меня, хотел проверить, действительно ли она лечить умеет, как про неё говорят.

– Ты что, был у Саввихи? – открыл рот Федя.

– Ну был, и что? Я её на улице встретил, а она сказала: заходи, мол, лекарство дам. Что такого-то?

– Ну не зна-аю… – протянул Федя, но не нашёл, что возразить. – И как там у неё, в доме-то?

– Да так, обычно. Только травки везде, а в остальном – как у всех.

– А сама-то она как? Страшно тебе было или нет?

– Да нет, бабка как бабка. Сын у неё, оказывается, в Афгане служил.

– Завтра придёшь в школу? – спросил Федя.

Тоха задумался.

– Нет, ещё день прогуляю. С утра себе температуру нагоню.

– Ну как знаешь. Осторожней ты с Саввихой-то, не такая она уж и простая, как кажется. Я видел её вчера поздно вечером на перекрёстке за селом, где выезд. Вышла туда, сняла с головы платок, волосы седые распустила, постояла – может, говорила что или делала, я далеко был, не знаю. Затем волосы снова собрала в пучок, платком покрыла и пошла. Мне интересно стало, я потом подошёл туда – и какую-то верёвочку, привязанную к кусту, видел, но не стал трогать, побоялся. Неспроста всё это. Вдруг она тебе вместо средства от бессонницы какое-нибудь зелье подсунула?

Тоха только махнул рукой:

– Не говори глупостей! Даже если и читала что-то? По-разному люди на жизнь зарабатывают, что такого-то. Не убила ведь никого, не бандит она и не разбойник.

Федя с сомнением покачал головой.

– Ладно, пошёл я, – сказал он, помолчав.

Тоха проводил его. Потом прислонился к двери спиной, всё ещё чувствуя слабость в ногах.

«Это он ещё не знает, что за порошок мне Саввиха дала, – подумал Тоха. – И что я сам заклинание буду читать. А то бы, наверное, сразу к отцу своему побежал. Ну уж нет, теперь меня никто не переубедит и не остановит! – Тоха усмехнулся. – Завтра решающий день».

Глава шестая, в которой Тоха впервые варит рожки и знакомится с домовым

Наутро Тоха проснулся раньше матери. Тихонько взял из аптечки йод, ватную палочку, нарисовал себе под мышкой йодную сетку. Потом подумал-подумал – и закрасил йодом всю подмышку всплошную, для верности.

Прозвенел будильник. Тоха оставил пузырёк с йодом и палочку на узком подоконнике, прикрыв тюлем.

– Ты уже не спишь? – удивилась мать, заглянув к нему на веранду.

– Нет, ма. Что-то опять голова болит. Может, у меня температура?

– Надо было вчера начинать лечиться.

Мать принесла градусник. Тоха, не забыв сделать страдальческое лицо, поставил градусник под мышку.

– Тридцать семь и два! – выкрикнул он через пару минут.

Мать пришла с чашкой утреннего чая, потрогала лоб сына. Лоб как лоб. Убедилась, что термометр действительно показывает тридцать семь и два.

– Странно, – пробормотала она. – Лоб нормальный… А глаза какие-то блестящие, с поволокой.

– Ну мам, ты градуснику, что ли, не веришь?

– Верю-верю. Ладно, оставайся дома. Завтра как раз суббота, за выходные долечишься. Пей сегодня чая побольше, пока с липой, а после школы я к соседке зайду за малиновым вареньем.

– К Саввихе, что ли? – удивился Тоха.

– Нет, конечно. С чего ты взял? Разве я у Саввихи что-то просить буду? Поговаривают, что из-за неё сын самоубился, а я за вареньем к ней? К Татьяне Ивановне зайду.

– Самоубился? Как это? – удивился Тоха.

– А то ты не знаешь, что это значит. Да я не в курсе подробностей, – отмахнулась мать. – Что про них говорить! Ладно, пока, лечись давай! – Мать потрепала Тоху по голове.

Её взгляд вдруг остановился на подоконнике.

– Это что? Йод? – Она подошла, взяла палочку, рассмотрела. – Свежая. Ты чего это йодом делал? – спросила она.

– Ранку мазал, – неуверенно ответил Тоха.

– А ну, покажи!

Тоха растерялся. Показывать ему было нечего.

– Сними-ка футболку! – приказала мать.

Тоха угрюмо повиновался. Снимая, встал боком, чтобы мать подмышку не увидела. Но она резко повернула его к себе и увидела большое красновато-коричневое пятно от йода.

– Всё понятно! – констатировала мать и дёрнула его руку вниз. – Разжалобить меня решил? Лодырь! И врун! Вот что самое страшное! Перед людьми стыдно за такого сына!

Она кинула ему рубашку, которая висела рядом на стуле.

– Быстро собирайся! – металлическим голосом сказала она. – Я и так из-за тебя уже опаздываю. Пойдёшь под конвоем.

Она вошла в избу, чтобы переодеться в рабочее платье и взять сумку с тетрадями.

Тохе пришлось подчиниться. Он зло посмотрел на пузырёк с йодом: «Из-за тебя такой день сорвался!»

Через пять минут Тоха был готов. Мать зашла на веранду проверить, сказала сухо:

– Умойся! Причешись, чучело.

Она засунула руку под Тохину подушку, достала оттуда телефон и с победным видом опустила его в свою сумку, пояснив:

– Лишаешься на неопределённый срок.

Они вышли. Мать шагала размашисто, быстро, даже шаги её были сердитыми.

– Как ты поняла про йод? – всё-таки спросил Тоха, когда они подходили к школе.

Мать посмотрела на него с усмешкой:

– Ты что, думаешь, мне всегда было сорок пять?

В этот раз Тоха с Федей сидели вместе на всех уроках. Яна заболела, и на какое-то время они снова стали как раньше, лучшими друзьями, а не соперниками. Однако половина уроков пролетела мимо них – друзья включались в работу, лишь когда были письменные задания. Но как только учитель «включал говорилку», как выражался Тоха, мальчишки начинали тихонько разговаривать.

– У меня дома всё хуже и хуже становится, – пожаловался Тоха.

– Что хуже-то? – прошептал Федя.

– Да с матерью. Каждый день уже стали ругаться, вообще каждый. Вернее, я-то не ругаюсь, это всё она… кричит.

– За дело или так? – поинтересовался Федя.

– И за дело, и так, – признался Тоха. – Ко всему цепляется. Когда она вся в книжках и тетрадках, то меня не замечает. Это ладно, я уже привык. А как на меня посмотрит – так что-нибудь не так! Надоело, – вздохнул Тоха. – Сегодня вон даже телефон отобрала.

– Да-а уж, – сочувственно протянул Федя. – А что, заходи после уроков к нам, как раз отец сегодня дома. Он тебе что-нибудь посоветует.

– Да нет, – покачал головой Тоха. – У меня важные дела сегодня, не пойду никуда.

Федя с иронией посмотрел на него:

– Что за важные дела? Какие такие дела, что даже на полчаса не можешь зайти? Мать у тебя всё равно телефон отобрала, – напомнил он. – Лучше честно скажи, что боишься.

– Да что я буду с кем-то о своих проблемах говорить? С тобой ещё могу – мы уж сто лет друг друга знаем. А тут…

– К некоторым мудрым батюшкам люди за тысячи километров приезжают, чтобы совета попросить. Мне отец рассказывал. Мой-то, конечно, простой батюшка, но за порог ведь переступить можешь, ничего с тобой не случится.

– Ну может быть… – нехотя согласился Тоха.

Потом разговор у них пошёл про «Страйк».

Оказалось, что никакого нового оружия в «Страйке» не появлялось, по уверению Феди, и мальчишки договорились, что Федя вечером попробует этот миниган с Тохиного аккаунта.

Историчка несколько раз сделала Тохе с Федей замечания. Но Федя ей так широко улыбнулся и так хорошо ответил на вопрос, что она оттаяла и больше не сердилась. А вот Ирина Ивановна, учительница географии, почему-то косилась и недобро посматривала именно на Тоху. «Что ей не нравится? – недоумевал Тоха. – Мы же с Федей вдвоём разговариваем, почему именно я крайний? Ну да ладно, не буду обращать внимания!» И мальчишки продолжали обсуждать важные вопросы.

После шестого урока Федя таки потащил Тоху к себе домой.

– Только ненадолго! – взмолился Тоха.

Честно говоря, он всегда робел перед отцом Николаем. Батюшка казался ему огромным, хотя был не выше его ростом. То ли окладистая тёмно-русая борода производила такое впечатление, то ли чёрная ряса, то ли широкие плечи. А может, взгляд у него был особенный, как будто издалека он смотрел, но в самое нутро.

Дверь открыл отец Николай. Тоха растерялся: он, конечно, слышал, что у батюшки при встрече просят благословения, и сам это видел иногда на улице, но себя пересилить никогда не мог да и не хотел. «Почему это батюшке целуют руку, хотя настоящие мужики крепко жмут друг другу руки. Как-то не по-мужски это», – считал Тоха.

Выручил отец Николай. Он хлопнул Тоху по плечу крепкой ладонью:

– Ну что, добры молодцы, проходите в дом!

Матушка Ольга налила чай, спросила Тоху:

– Кушать будешь?

Тоха отказался, опасаясь задержаться надолго, – и она ушла в другую комнату с малышкой на руках. Федя что-то шепнул отцу на ухо и тоже смылся под удобным предлогом. Тоха не знал, что сказать. Отец Николай начал первым:

– Ну, Антон Владимирович, сказывай, как у тебя дела?

– Да что говорить-то, – смутился Тоха. – Нормально. Учусь вот. Почти по всем предметам пятёрки. Разве что русский и литература хромают.

– Это хорошо, что пятёрки. Ответственный, значит. А что, мать-то с тебя строже спрашивает, чем с других?

– Видимо, так, – ответил Тоха.

– Любит, значит, – уверенно сказал отец Николай.

Тоха удивился:

– Вы серьёзно?

– А то. Представляешь, если бы матери твоей было наплевать вообще на всё, что тебя касается: какие ты оценки получаешь, ходишь ли в школу, как ведёшь себя, какие поступки – хорошие или плохие – совершаешь. Вот тогда было бы страшно.

Тоха представил. Нет, ему бы не хотелось, чтобы матери было всё равно.

– Ну вот видишь, – сказал отец Николай. – Не всё так плохо, оказывается.

– А что делать-то, если она всё время ругает меня? – с горечью спросил Тоха. – Я и так стараюсь помягче быть и не отвечаю ей грубо.

– Это хорошо, что стараешься. А ты заботы добавь. Большой уже, тебе по силам. Сделай по дому что-нибудь, сам, без её просьбы. Обед приготовь, чай налей.

Тоха кивнул:

– Хорошо. Обед приготовлю. Чай налью.

Он не очень расположен был продолжать разговор и начал ёрзать на стуле, то и дело посматривая в окно.

– Ну ладно, иди, если торопишься, – сказал отец Николай. – Да не стесняйся, заглядывай. Расскажешь потом, что поменялось после твоих стараний.

– Хорошо, – пообещал Тоха.

Он встал, обулся, но отец Николай задержал его в дверях.

– Крест-то на тебе? – спросил он.

Тоха замер. Вспомнил, как гайтанчик Саввихе отдал. А крест… Он нащупал его в кармане.

– Вот, – показал он отцу Николаю. – Верёвочка просто недавно порвалась.

Отец Николай ушёл в комнату, стукнула дверца шкафа, вернулся.

– Давай сюда.

Тоха протянул крестик, отец Николай просунул гайтанчик в отверстие, закрепил.

– Матушка сама делает, – пояснил он. – Крепкие, из хороших ниток. Больше не порвётся.

Он надел крестик Тохе через голову. Прошептал молитву, прикоснулся рукой к Тохиной голове.

– Ну, иди с Богом!

– До свидания! – попрощался Тоха и пошёл домой. Как-то всё вдруг легко ему стало и понятно. От макушки шло тепло, как будто солнышко его поцеловало, как в детстве.

«Добрый он всё-таки», – подумал Тоха, открывая свою калитку.

Дома ещё никого не было, видимо, мать задержалась в школе. Тоха быстренько переоделся и пошёл на кухню. Он открыл дверцу холодильника – там лежал небольшой кусок масла, сметана, купленная три дня назад, два яйца, полкочана капусты, уже почерневшей сверху. Что из этого можно приготовить? Ничего. Он открыл дверцу шкафа. Там лежала упаковка рожков и открытые пачки риса и гречки. И три лапши быстрого приготовления. Гречку Тоха не любил. Рис он ел только в виде каши, но молока не было. «Сварю рожки, – решил он, – и два яйца. И сытно, и вкусно, и мать обрадуется».

Он поставил воду на плиту, включил огонь, засыпал в кастрюлю пачку рожков, помешал. Что тут может быть сложного? Подумаешь – сварить рожки в воде, а потом вывалить их на сковородку. Тоха тыщу раз видел, как это делала мама. И он просто это повторил.

Казалось, что повторил. Только в кастрюле булькало какое-то месиво, а не рожки. Но не пропадать же добру? Когда это месиво уже жевалось, Тоха опрокинул его на дуршлаг, а потом – в сковородку. Покрошил варёные яйца, помешал.

В сенях раздались шаги. Хлопнула дверь.

– Антон, ты уже дома? – спросила мать, скидывая ботинки.

– Дома, дома. Я даже обед приготовил, – ответил Тоха из кухни, вынес горячую сковородку и поставил её на стол. – Тебе тарелку или так поедим?

– Так поедим, – ответила мать, моя руки под умывальником. – Вдвоём ведь, чужих нет. А я от тебя не ожидала, – призналась она.

Тоха, не скрывая гордости, подал матери вилку, открыл крышку сковороды. Принёс с кухни чай.

Мать подцепила вилкой кусочек, оторвала его от остальной массы в сковороде. Попробовала. Запила чаем. Тоха в это время вовсю орудовал ложкой. Мать съела ещё пару кусочков, допила чай, сказала:

– Ну ничего, ничего, вкусный у тебя получился хлеб с яйцом.

Тоха даже ложку до рта не донёс.

– Какой хлеб с яйцом? – огорчённо сказал он. – Мам, это вообще-то рожки.

– Рожки? – удивилась мать и внимательно посмотрела в сковородку. – А ты их холодной водой промывал?

– Промывал.

– А ты их засыпал в кипящую воду?

– Не-ет… Я сразу, в холодную… Я же не знал.

Мать рассмеялась:

– Так надо было в кипящую воду рожки-то сыпать! И воду посолить – они меньше слипаются. Ну и понятно, готовые промыть холодной водой. А так ты только продукты переводишь!

Тоха положил ложку на стол. Есть почему-то больше не хотелось. «Уж лучше бы мать меня отругала, чем вот так надо мной смеяться», – подумал он. А он старался! Ему захотелось выкинуть всё в помойное ведро.

– Я пойду, мам, – сказал Тоха, пытаясь унять обиду в голосе.

– Иди, – ответила мать. – А я немного посплю. Что-то я устала, видимо.

«Это хорошо, – подумал Тоха. – Мне теперь никто не помешает». Он ушёл на веранду, взял склянку с порошком, ложечку и листок с заклинанием. Уселся на матрас в углу, всё как положено отмерил – и в рот. Развернул листок и стал читать заклинание:

«Стану я лицом на закат, спиной на восток. – Тоха так и встал. – И как красно солнышко уходит за землю, так пусть уходят все наши ссоры и разногласия с моей матерью. Тамарой Георгиевной, – для верности добавил Тоха. – А если она захочет говорить поперёк, то пусть у неё уста замкнутся, зубы склеятся, челюсти сведёт и язык не пошевелится! Да будет так! Аминь. Аминь. Аминь».

Прочитав, Тоха сложил листок обратно в карман. Вскоре он почувствовал, что голова его тяжелеет, начинает кружиться, и его сморило в сон.

Сколько Тоха проспал, он и сам не знал. Когда проснулся, было уже темно. Разбудил его какой-то шум. Из шкафа, куда Тоха запихал одежду при уборке, вещи так и летели на пол. Кто-то раздражённо говорил:

– Дожили! Моё законное спальное место забили всяким тряпьём! Терпежу никакого нет на этих людишек!

Тоха протёр глаза – никого не видно в темноте. Он встал, включил свет, осмотрелся. Всё равно никого не видно.

– Ой-ой-ой, ну какой дурак включает свет ночью? Ночью людям спать положено, а мне – своими делами заниматься.

Тоха заткнул уши пальцами, снова их открыл.

– Свет, говорю, выключай, раз уж слышишь меня! Ведь вижу, что слышишь! – раздался сердитый голос.

– Да ты кто? – наконец спросил Тоха, выключая свет.

– Живу я тут, что непонятного? – ответил ворчливый голос. – Это мой законный дом, ещё с тех пор, как он был построен. Тятька меня сюда определил, когда отделиться пришло время. А ты, поди, и не помнишь, как эти брёвна-то тесали? Как стропила ставили?

– Нет, – ответил Тоха. – Меня тогда и на свете ещё не было.

– Вот то-то же! – недовольно проворчал кто-то невидимый. – Ну и кто здесь настоящий хозяин? Я! А вы так, пришлые.

Тоха промолчал. Он лихорадочно размышлял: «Кто это? Откуда? Не иначе как из-за Саввихиной травы я это слышать начал. Может, я переборщил? Но ведь это явно не галлюцинации».

Тряпки снова стали выкидываться из шкафа.

– Как тебя зовут? – спросил Тоха.

– Яшка, – ответил голос.

– А почему я тебя не вижу?

– Не из наших ты ещё, значит. Не дорос.

«Не дорос» звучало обидно, он мать на полголовы выше, а всё «не дорос».

– А что значит «не из ваших»?

– Полный договор, значит, не заключил, – коротко и совсем не понятно объяснил Яшка.

– А как это сделать?

– Кому надо, тот знает, – проворчал Яшка. – А пока у нас только соглашение: следить, чтобы мать на тебя не кричала.

«О как! – восхитился Тоха. – Так вот, значит, как это работает!»

– Давай я тебе помогу, – предложил Тоха. – Тебе надо спальное место устроить?

– Ну да. Так-то я на печке живу, когда холодно, а теплеть начинает – люблю здесь, тут хорошо припекает. А я тепло люблю.

Тоха принёс материну прохудившуюся шерстяную кофту.

– Это подойдёт, чтоб уютнее было? – спросил он.

– Да, да! Самое то для моего гнёздышка.

Яшка-невидимка схватил кофту, расстелил её на пустой полке.

– А что с этой одеждой делать? – спросил Тоха, показывая на пол. – Я ведь тоже так жить не хочу, ходить, об тряпки запинаться.

– А ты новый шкаф сделай. Чай, руки-то есть. Молоток и пила тоже есть. Только доски найти осталось.

Тоха задумался. Пожалуй, надо наведаться к Павлу-плотнику. Если Яшка будет защищать его от матери, то почему бы и новый шкаф не сделать, чтобы мирно сосуществовать?

В избе раздались шаги – видимо, мать проснулась.

«А теперь, – подумал Тоха, – самое время проверить, как это соглашение действует».

Он зашёл в избу и с ходу выпалил:

– Ма, я сегодня уроки делать не буду! Испеки, пожалуйста, блинчики.

– Какие блинчики! – только и успела возмутиться мать, как вдруг захрипела, вытянула шею и стала хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу.

– Мам, что с тобой? – испугался Тоха. – Ты в порядке?

Мать отпустило. Она удивлённо огляделась, тут же вспомнила Тохины слова про уроки.

– Не знаю, в порядке ли я, но это ещё не значит, что можно не делать уроки! А ну-ка марш… – тут снова у неё случился приступ удушья.

– Мам, может, тебе не надо больше ругаться? – испуганно сказал Тоха. – Особенно на меня. Видишь, как это плохо на тебя действует.

Мать удивлённо на него посмотрела, но спорить не стала. И даже про уроки больше ничего не сказала. Она оделась и пошла в магазин. За яйцами.

Когда она пришла и начала заводить блины, Тоха заметил на её шее синяки. Как будто от пальцев.

«Душил он её, что ли? – подумал Тоха. – Что-то слишком жёсткие методы. Разве нужна мне такая победа?»

Глава седьмая, в которой Тоха заключает самый настоящий договор

«Хочу, чтобы в школе всё было по-моему!» – мрачно думал Тоха, возвращаясь домой после уроков, нагруженный двумя двойками. Они тянули вниз, заставляли его плечи согнуться под их тяжестью, как от кирпичей. Его ещё пожалела физичка, ничего не поставила. Пока не поставила. Сказала, до следующего урока подождёт. Даже Федя – и тот справился лучше. Пропали теперь хорошие годовые оценки! И из-за чего? Из-за одного дня?

Тоха злился, возмущался, пинал все камни и камушки, которые попадались ему по дороге. Учиться оставалось неделю. И что, интересно, можно сделать за неделю? Испортить всё – легко, вот как за один сегодняшний день! А наоборот?

Тоха подошёл к дому. Он постоял перед калиткой, раздумывая: идти не хотелось. Он бы лучше где-нибудь уединился с телефоном, например в овине… Тоха вспомнил, что телефон забрала мать и так и не вернула. Вот чёрт! Он же мог вчера попросить её отдать, а не догадался. Нет, в школу он возвращаться из-за этого сейчас не будет. Тоха вспомнил про таинственного Яшку. Интересно, что он сейчас делает? Если он ему не поможет делом, то, может, хотя бы советом?

Тоха прошёл на веранду, бросил в угол рюкзак, не особо заботясь о содержимом.

– Чего шумишь? – раздался глухой голос из шкафа. – Не один ведь живёшь. Видишь, я сплю.

– Не вижу, – с вызовом ответил Тоха. – Вот не вижу, и всё тут! Только слышу. А может, мне это лишь кажется!

– Тут и видеть не надо, – проворчал Яшка. – Я всегда днём люблю поспать, а ночью дела делать. Никто под ногами не путается.

– И что это у тебя за дела ночью? – спросил Тоха.

– А тебе скажи всё! – возмутился Яшка. – Ты, сверчок, знай свой шесток.

Тоха на сверчка обиделся, но виду не подал. Он решил зайти с другой стороны.

– Яшка, а как тебя можно увидеть?

– Договор! – напомнил Яшка.

– Что договор? – не понял Тоха.

Но Яшка не захотел ничего объяснять, только заругался на него:

– Фу, нечистая сила, ходит тут, спрашивает, спать мешает. – Слышно было, как он возится в шкафу, устраиваясь поудобнее. Потом раздался храп – нарочито громкий и равномерный.

«Даже притвориться, что спит, не умеет», – подумал Тоха. Он взял склянку с порошком, ложечку и вышел. «Пожалуй, попытаю счастья у Саввихи, – решил Тоха, – может, она что-нибудь объяснит про этот договор».

Он подошёл к её дому, постучал в окно. Саввиха открыла ему.

– Добрый день! Вот, принёс обратно. – Тоха отдал склянку и ложечку.

Саввиха, как и прежде, усадила его за стол.

– Ну как твои дела? – спросила она без лишних разговоров.

– Кажется, получилось, – ответил Тоха. – Со вчерашнего вечера мать мне слова поперёк не говорит. А как это действует-то? – спросил он обеспокоенно. – Такое впечатление, что кто-то её душит, а мне бы совсем не хотелось…

– Не знаю, – отвела взгляд Саввиха. – У них свои методы.

– Может, не надо так жёстко? Мать всё-таки.

– Я над ними не начальница, – ответила Саввиха. – Результат есть? Есть. Ну и радуйся. В какой-то степени ты сам можешь это регулировать: меньше мать раздражаешь – меньше ей достанется.

– Ничего себе ответственность, – вздохнул Тоха. – Баба Саввиха, а я ведь по другому делу к вам пришёл. Слышать я стал, понимаете?

Саввиха сделала вид, что не понимает:

– А что, раньше не слышал? Чай, не с глухим я вдругорядь разговаривала.

– Да нет, – ответил Тоха. – Я теперь с каким-то Яшкой разговариваю, домовой он у нас, что ли.

– Ну, – ответила Саввиха, – и что же?

– То есть вам это не удивительно? Так и должно быть? Это от порошка всё? – допытывался Тоха.

– От порошка. Или от заклинания. Какая разница? Ты что спросить-то хотел? Про это?

– Нет, не про это. Яшка говорит про какой-то договор… Полный договор.

– Сопляк ты ещё, – вдруг грубо сказала Саввиха и встала со стула, явно намереваясь выпроводить Тоху прямо сейчас.

«Да что они, сговорились, что ли? – возмутился Тоха про себя. – То сверчок, то сопляк. Погодите же, я всё равно добьюсь своего! Что же это за договор такой, что и Саввиха говорить не хочет?» Он тоже поднялся, вполне учтиво попрощался и вышел за калитку.

Только пошёл он не домой, а обошёл Саввихин двор сзади и встал за сараем, прислушиваясь. «Если сегодня не получится, – твёрдо решил Тоха, – то приду и завтра, и послезавтра. Каждый вечер буду ходить…»

Но ждать Тохе пришлось недолго. Он услышал шаги в сенях, вот хлопнула наружная дверь – Саввиха вышла. Тоха выглянул: она перешла через дорогу и направилась на пустырь, к овину.

«Минут десять-пятнадцать у меня точно есть», – прикинул Тоха и попытался открыть заднюю дверь во двор, но она оказалась запертой. Тогда, не теряя времени, он прошмыгнул к переднему входу, посмотрел в сторону пустыря – спокойно! – и, чуть приоткрыв дверь, оказался внутри.

Тоха зашёл в избу. Быстро вытащил из-под кровати старый сундук, открыл, достал шкатулку. Как разобраться, что именно ему нужно? Никак! Придётся брать всё! Он нашёл старую тетрадь в коричневой кожаной обложке, закрыл сундук, задвинул его, стараясь поставить так же.

Он выглянул в окно. О ужас! С пучком травы в руках Саввиха уже подходила к дороге. Тоха метнулся к двери, по пути зацепил ногой стул, быстро поправил его и выскочил. Через передний вход идти было нельзя, и Тоха ринулся к задней двери. Он отодвинул металлический засов, стараясь не шуметь, и оказался на улице.

Вечерняя прохлада освежила его разгорячённое лицо, он отдышался, подождал, пока Саввиха зайдёт в избу, а его сердце – успокоится, и тихонько, пригнувшись, ушёл огородами.

Он несколько раз оглядывался, но всё было спокойно. «Раз никакой паники нет, – подумал Тоха, – значит, Саввиха ничего не заметила. Только нужно всё это вернуть побыстрее».

И он со своей драгоценной ношей направился… Куда? Домой было нельзя. Тоха повернул на тропинку, ведущую к пруду, а дальше – в рощу, к базе на дереве.

К счастью, на улице потемнело – надвигалась туча. Не по-весеннему мощная, высокая, она шла с юго-запада, и уже понятно было, что это будет не просто дождь – с той стороны погромыхало. Тоха видел, как то в одном дворе, то в другом сельчане делали последние приготовления перед грозой: закрывали плёнкой недавно высаженную рассаду, загоняли козочку или телёнка, что паслись у столбика неподалёку от дома хозяев, где-то раздался стук закрываемого окна.

Тоха наконец добрался до пруда. Тёмная вода в нём покрылась рябью, ветер был несильный, но устойчивый. Становилось свежо, всё вокруг замерло в ожидании.

«Главное, успеть укрыться до дождя, а то тетрадь испорчу, жалко», – думал Тоха, постепенно переходя на бег. Вот и домик на дереве. Тетрадку он держал за пазухой, а другой рукой крепко прижимал шкатулку к себе. Непонятно, как залазить. Тоха прилаживался и так и эдак – до нужной ветки всё равно не доставал. Оставив шкатулку на земле, он забрался наверх, закинул через порожек тетрадь и спустился за шкатулкой. Тут он придумал, что делать: заправил футболку в штаны, засунул шкатулку под футболку. Руки освободились, можно было лезть.

Наверху, внутри базы, Тоха разместил свои сокровища подальше от окна и больших щелей и принялся изучать содержимое. «Нужно разобраться, что делать, именно сейчас, пока совсем не стемнело, – подумал Тоха. – Не вовремя эта туча, без неё у меня была бы ещё парочка светлых часов. Эх, жаль, что телефона нет с собой. Я бы посветил».

Тут Тоха вспомнил, что недавно Федя оставил здесь НЗ – неприкосновенный запас: коробку спичек, свечу и сухари. Всё это лежало, завёрнутое в целлофановый пакет, в углу на полке.

«Надеюсь, никакие местные мыши не нашли наш НЗ», – подумал Тоха. Нашарил пакет: он был цел.

«Ура, я спасён! – обрадовался Тоха. – Но одной свечи мне может и не хватить». Он развернул пакет и удивился: содержимого поубавилось. Он не знал точно, сколько оставалось сухарей, а вот свеча была на треть прогоревшей.

Тоха положил сухарь в рот. «Федя, что ли, приходил? – размышлял он. – В темноте? Зачем? – Тоха взял ещё сухарик. – Ладно, спрошу при случае. А сейчас нечего медлить».

Он взял ещё пару сухарей и, похрустывая ими, завязал пакет. Зажёг свечу. Высыпал все их с Федей сокровища из жестяной банки в угол, свечу поставил в банку и разместил её на полу посередине базы.

Огонь свечи стал уверенным, и Тоха открыл шкатулку. Всё было в целости и сохранности, ничего не разбилось, не рассыпалось, не пролилось. Он облегчённо вздохнул. Слышно было, как снаружи ветер усиливался, задувая в щели. Огонь свечи подрагивал от этого, но держался хорошо.

Разразился ливень. Застучало, забарабанило настойчиво по крыше, в одном углу базы потекла вода. Всё чаще раздавались раскаты грома.

Тоха достал по очереди каждую склянку, внимательно рассмотрел: нет ли каких подсказок, надписей? Надписей не было. Ни одной буковки!

Тоха открыл тетрадь, пролистал её. «От сглаза», «От падежа скотины», «На здоровый и крепкий сон», – читал он заголовки. Всё не то! Тоха уже начинал нервничать, свеча-то горела! «Призывание дождя», «На вечную любовь»… Так, это уже интереснее, пригодится. И он заложил страницу веточкой, которую нашёл на полу. «На удачу в игре», «От злых соседей». «Интересно, что с соседями будет после этого заговора?» – подумал Тоха, но углубляться в чтение не стал.

Тоха пролистнул в конец тетради. «Чтобы ребёнок не кричал», «Для хорошего дохода»… О, это ему тоже пригодится! «О помощи в родах»… Это не нужно…

В конце он увидел страницу без заголовка, с тремя звёздочками вверху. Только исписана она была не в каждой строке, как другие, а через строку… «Зачем здесь такие пробелы? – думал Тоха. – Ведь это неслучайно». И написанное чернилами совсем не походило на заговор, это была какая-то бессмыслица:

Пион ров пуля инжир тмь

Пар кирза ор вкус наем срыв тнь…

Тоха каким-то шестым чувством понимал, что загадочная шифровка – это и есть самое главное в книге, возможно, именно то, что он искал!

Но как это расшифровать? Он покосился на свечу. Она неумолимо таяла.

«Ну не зря же математика у меня хорошо получается, я должен это вычислить!» – И Тоха стал примерять к тексту все известные ему способы расшифровки.

«Буквы не друг над другом расположены, значит, вертикали не важны. Только строчки», – рассуждал он. Попробовал читать задом наперёд – абракадабра. Попробовал читать только первые буквы в словах, первые и последние, только вторые… Повторил все методы задом наперёд… Ничего!

«Почему „тмь“, – думал Тоха. – Здесь я найду ключ. Гласные пропущены и в тмь, и в тнь, значит, никакая это не описка… И не случайность. А что если… это ть? М и Н лишние, чтобы запутать».

«…Ить, …нить, – прочитал Тоха, убирая буквы через одну. – Так-так-так, похоже, что-то складывается! А как начать строчку?»

Тоха сосредоточился над страницей, высчитывая чётные и нечётные буквы.

– «По-рву-я-нить», – наконец разобрал он первую строку. – Какую нить? Но это уже имеет смысл! Это предложение!

И он лихорадочно прочитал:

Порву я нить,

Призову Несыть.

Приходи, Несыть,

Золота отсыпь,

Золота без меры,

Удачи без веры.

Удачу во всём

Беру я в заём!

Три вопроса непонятных. Какую нить надо порвать, чтобы заклинание исполнилось? Нить, нить… Нить! Он отдавал Саввихе гайтанчик! А потом Федя видел её на перекрёстке, она кому-то его передавала, наверное…

Тоха потрогал свой новый гайтанчик. Дёрнул его – крепкий ему дал отец Николай! Так просто не порвёшь!

Тоха огляделся вокруг, подумал-подумал – и придумал: он использует свечу!

Так, второй вопрос: кто это – Несыть? Никогда он не слышал такого слова. Сыть – трава на болоте, сытый – это сытый… Может, это тот, кто никогда не сытый? Ну ладно, кто придёт, тот придёт, лишь бы помог ему.

А третий вопрос: что значит «в заём»? Тоха представлял себе заём в банке, заём у соседей. Но как можно удачу брать в заём? Это что же, отдавать потом надо, расплачиваться? Третий вопрос Тоха тоже оставил без ответа – времени не было об этом думать.

Он открыл шкатулку. Которая из склянок – нужная ему? Он приподнял каждую: чёрный порошок, тёмная маслянистая жидкость, жёлтое масло с вкраплениями трав, красный порошок, прозрачная жидкость, белый кристаллический порошок, густая бирюзовая жидкость с перламутровым отливом, что-то чёрное, вязкое, как смола…

«Хочу сладкую жизнь», – вдруг вспомнил Тоха. Откуда это, откуда? Он силился вспомнить. Из сна! Точно, из сна! И он там пил… бирюзовую жидкость! Сладкую-сладкую. Если и вкус совпадёт, значит, это точно то что надо!

Тоха глубоко вдохнул и выдохнул. В принципе, всё готово. Свечи ещё минут на пять должно хватить. Пора начинать!

Тоха торжественно встал на середину базы, взял тетрадь и начал медленно и чётко вслух читать заклинание:

– Порву я нить, призову Несыть…

Снаружи сверкнуло так, что на секунду стало светло, как днём. Громыхнуло сразу, мощно, с треском. Тоха вздрогнул. Ему показалось, что от порывов ветра вместе с деревом покачивается его убежище.

Тоха дочитал расшифрованные строчки, поднёс гайтанчик к огню свечи. Тот занялся, вспыхнул. Огонь сожрал его без остатка очень быстро, даже хвостика не оставил. Пока гайтанчик догорал, Тоха ещё раз произнёс заклинание. В руке остался только крестик, но Тоха его ненароком выронил.

«Ладно, потом найду», – решил он и открыл склянку с бирюзовой жидкостью. Понюхал – ничем не пахнет. Чуть попробовал на язык – сладко. Тоха сделал большой глоток из склянки. И в третий раз прочитал заклинание.

Свеча дрогнула, Тоха увидел, что у неё остался только синий огонёк, а через несколько секунд и он погас. Теперь Тоха стоял в кромешной тьме, пытаясь разобраться, изменилось что-то или нет. Голова не кружилась, не тошнило, летать не хотелось – всё было как обычно!

«И что? – недоумевал он. – Может, это всего лишь дурацкий детский стишок? Саввиха просто подшутила надо мной?»

Тоха на ощупь положил открытую на заклинании тетрадь на полку, поставил туда же шкатулку – пусть ночь полежит, а назавтра он Саввихе как-нибудь обратно всё это подкинет.

Тоха прислушался. Ещё недавно деревья вокруг шумели и стонали от ветра, даже домик на дереве покачивался. А тут вдруг снаружи наступила необычная тишина. Капли уже не стучали по крыше – значит, дождь закончился. Тоха открыл дверь, выглянул наружу. Можно идти домой.

Он осторожно спустился, стараясь не сорваться на мокром, и пошёл по тропинке к пруду, в сторону села. Тоха чувствовал себя обманутым. Поверил, как ребёнок, кому рассказать – засмеют! О-о, ну какой же он дурак! Всё, что происходило совсем недавно на базе на дереве, теперь казалось ему дурацким детским сном. Он спустился на землю – в прямом и переносном смысле.

Тоха подошёл к пруду. Лес позади молчал. Однако мальчишку не покидало ощущение, что лес уставился на него парой десятков глаз. Он всмотрелся: лес как лес. Фу-ты ну-ты, что за чушь!

Он наклонился, поднял камушек, бросил его в пруд по косой – бульк, бульк, бульк!

«Три булька – хорошо, ещё не потерял навык», – довольно подумал Тоха. «Бульк! – вдруг раздалось ещё раз. – Бульк!»

«Что это? Рыба плещется?» – удивился Тоха и сделал шаг к воде.

– Смотри, новенький! – вдруг услышал он шёпот.

– Тш-ш… Услышит…

Тоха даже раскрыл пошире глаза, силясь в темноте увидеть, кто это. Он подкрался к самой кромке воды, раздвинул стебли кустарниковой ивы. И тут раздался такой бульк! Самый настоящий бултых – только круги по воде пошли. И снова тишина.

Тоха пожал плечами, ничего не понимая, и пошёл домой.

«Чёрной-чёрной ночью по чёрной-чёрной дороге ехала чёрная-чёрная машина…» – сочинял он очередную страшилку.

Глава восьмая, в которой Тохе передают кольцо с черепом

После грозы ночь была свежей, терпкие и сладковатые майские запахи обострились. Небо постепенно прояснялось – это Тоха видел по звёздам, то появляющимся, то пропадающим. Их становилось всё больше. Он привычно нашёл на небе Большую Медведицу, по ней – Полярную звезду. Подмигнул Малой Медведице. Вот знакомое созвездие Кассиопея. А больше Тоха не помнил, какие показывал ему отец.

Тоха вдруг осознал, что в знакомых созвездиях он видит больше звёзд, чем обычно. Вот в хвосте Малой Медведицы – ещё целых три звезды. Как это? Да и вообще, небо словно расцветилось по-новому. «У меня как будто в глазах телескоп появился», – удивился Тоха.

На севере, куда показывала Полярная звезда, находилось кладбище. Раньше Тоха особенно его боялся зимой, когда рано темнело, а надо было идти домой. Вот и сейчас ему в сторону кладбища. Над головой кто-то прохлопал крыльями. Тоха заметил чёрную тень на фоне звёздного неба – она скрылась в рощице между кладбищем и домом Саввихи. «Какая крупная летучая мышь!» – подумал он.

Шум крыльев словно пробудил его слух. Тоха не только видеть стал по-другому – небо, улицу, силуэты домов, деревьев, – но и слышать. Вот где-то под ногами пробежала мышь: «Пи-пи-пи», на старом дубе около вышки громким басом ухал филин, ему отвечали другие – со стороны кладбища, леса и берёзовой рощи за прудом. А лягушки вообще вдруг заполонили своим кваканьем всю округу. Как раньше он не замечал этого?

Было много и незнакомых звуков со всех сторон. Эти «у-у-ху», «и-оу-и-и», «кри-кри» превращались в какофонию в его голове. Стая галок слетела с голой липы – настолько она была старой, – сделала круг над селом, визгливо крича, и уселась обратно.

Подойдя к перекрёстку в центре села, где горел единственный фонарь, Тоха бросил взгляд на другую улицу и увидел в том конце какую-то парочку. Он отошёл в тень дерева, присмотрелся. Парочка стояла у Яниной калитки. Это же Федя с Янкой! Он что, провожал её? То есть они вместе гуляли? Тоха аж задохнулся от ревности. Ну да, Янка болела. Он, Тоха, даже не догадался сходить к ней, узнать, как она. А вот Федя, значит, догадался. Обида на Федю, на себя, на Янку поднималась в нём от живота до самого горла. Как же так? Тоха наблюдал, укрывшись в тени, как Федя, попрощавшись с Яной, идёт домой. Вот он прошёл мимо, в свете фонаря Тоха увидел, как Федя улыбался, и стукнул кулаком по дереву.

«Ну ничего, это мы ещё посмотрим, кто кого», – подумал мальчишка. Когда Федя скрылся, Тоха направился к Янкиному дому. «Не спит ещё, ведь только что пришла, – подумал он. – Посмотрю хоть в окошко». Но не успел он дойти до её дома, как обострённым слухом услышал чьи-то шаги, калитка Янкиного дома скрипнула – и вот она, собственной персоной. Тоха успел нырнуть в тень, прижался к забору и, пока он размышлял, подойти к ней или нет, Янка уже прошагала мимо, направляясь куда-то с серьёзным намерением – такое сосредоточенное было у неё выражение лица, даже брови сдвинуты.

Тоха пропустил её вперёд и пошёл вслед, держась в тени и стараясь ничем не выдать себя.

Янка была в джинсах и кроссовках, шла быстро и бесшумно, как кошка на охоте, в сторону пруда – и в рощу. Она ещё ускорила шаг, прошла через кустарник на краю рощи – и пропала из вида. Тоха сейчас пожалел, что не следовал за ней ближе. Он стоял за кустами и недоумевал: Янка как сквозь землю провалилась.

Он выждал ещё немного: не шелохнётся ли где, не прошуршат ли шаги, не всхлюпнет ли мокрая после дождя земля. Нет, только густые, насыщенные жизнью лесные звуки. И запах мокрой земли перебивал все остальные, так что обострившееся обоняние тоже не помогло.

Тоха повернулся и, задумчивый, пошёл обратно. По дороге до дома он уже не так удивлялся новому восприятию, но, когда он взглянул в ночную темноту кладбищенского леса, ему стало не по себе: то тут, то там мелькали среди деревьев белые и красные огоньки. Тоха насчитал их несколько десятков. Капелька холодного пота потекла по спине струйкой – Тоха это чувствовал так же явственно, как и то, что видел перед собой пляшущие огни. Ему казалось, что филины на кладбище кричали громче обычного. Вдруг раздался звук как будто барабана – мерный, гулкий. Тум-ту-тум! Бум-бу-бум! Потом «кряк» – звук тарелок. Тоха ускорил шаг. Вот уже его дом, совсем близко. Тоха почти бежал к своему крыльцу – и тут запнулся обо что-то. «Хрю-хрю», – прохрюкало это что-то и скрылось под кустом смородины.

– Для поросёнка больно мелкий, – пробормотал Тоха. – Да и откуда у нас поросёнок?

Свет в окнах не горел, Тоха подумал, что мать уже легла спать. Он прокрался на цыпочках в дом, чтобы попить воды. Мать сидела неподвижно на кровати.

– Что-то я припозднился сегодня, – сказал он матери.

– Ничего, – ответила она.

«А, ну да, сейчас же мне можно что угодно, – подумал Тоха. – Мать и слова против не скажет. Всё никак привыкнуть не могу!»

Он пристально посмотрел на мать: всё ли в порядке, – покачал головой и пошёл на веранду – спать.

Из шкафа вдруг послышалось ворчанье:

– Гоняют тут всякие моих домашних питомцев…

Яшка! Как же Тоха мог забыть про него! Он осторожно открыл дверцы шкафа. На третьей полке снизу на импровизированной постели из шерстяной кофты и тряпок лежал Яшка. Делал вид, что спит. Тоха видел, как его глаза подрагивали под закрытыми веками. Он укутался старой фланелевой пелёнкой, из-под неё торчали только длинные спутанные волосы пыльного цвета да нос картошкой.

Тоха вдруг осознал:

– Я вижу тебя! Я теперь не только в темноте предметы различаю, но и тебя вижу!

Тоха запрыгал по комнате, победно вопя:

– Значит, это правда! Значит, получилось! Это всё было не игрой и не шуткой! Гип-гип, ура!

– Эй, угомонись там! – прикрикнул на него Яшка. – Мало того, что моего бедного хрюнделя напугал до смерти, ещё и меня разбудил. Покою от вас, людишек, нет. Суетитесь почём зря. А мне вставать скоро.

Тоха остановился, подошёл к шкафу.

– Ну ладно, не обижайся. Ты думаешь, я мог удержаться, когда понял, что всё сработало?

– Ну и что тут такого? – продолжал ворчать Яшка, усевшись на своей постели. – Не ты первый, не ты последний. В селе, между прочим, сегодня ещё одна ваша людь – не знаю, как правильно – стала нашей. И что? Мы делаем своё дело.

– А кто это, интересно? – с ревностью в голосе спросил Тоха. Он-то думал, что он весь такой эксклюзивный.

– А тебе всё скажи! Пошли лучше моего хрюнделя искать.

– Так твой питомец – это поросёнок? – удивился Тоха. – Впервые вижу, чтоб свинья была любимым домашним животным.

– Это не свинья, – ответил Яшка, спрыгивая с полки и шлёпая несоразмерно большими босыми ступнями по полу. – Это особый хрюндель для домовых. Я специально за ним на ярмарку ездил.

– А ярмарка что, тоже специальная для домовых? – поинтересовался Тоха.

– Не только, – ответил Яшка. – Для всех наших.

– А почему именно хрюндель? Ведь был же там кто-нибудь ещё? – допытывался Тоха.

– А в этом доме его удобнее всего держать. Грязно, неубрано – обстановка самая подходящая.

Тоха аж зарделся со стыда от таких слов. И не удержался, спросил в отместку:

– А ты сам чего такой грязный? А? Волосы всклокоченные, ноги вон чернущие…

– Да это мы с банником крепко поссорились, – объяснил Яшка. – Ещё три года назад. Теперь он меня мыться не пускает. Да и не очень-то хотелось! – В сердцах Яшка махнул рукой. – Без него обойдусь!

Тоха и Яшка вышли на крыльцо.

– Хрю, хрю, хрю! – позвал Яшка своего питомца. – Хрю, хрю! Где ты?

В кустах неподалёку что-то зашевелилось.

– Хрю! – отозвался хрюндель. Ещё пошуршал, а потом вылезло нечто чёрное, подёргивая розовым пятачком.

– Смотри, какой милашка! – Яшка погладил волосатой рукой-лапищей совершенно гладкого, без единой щетинки чёрного хрюнделя.

– Хрю! – благодарно отозвался питомец.

– Мне пора, – сказал Яшка Тохе. – Ещё надо туда и сюда поспеть за ночь.

Яшка сел верхом на хрюнделя, и они поскакали. Хрюндель, хоть и выглядел маленьким, оказался очень резвым существом.

Тохе оставалось только удивиться – уже в который раз за вечер! – и отправиться к себе на веранду в попытке уснуть.

Уснуть не удалось. Так и проворочался Тоха всю ночь, вспоминая этот чудной вечер. «А что мне это даст? – думал он. – Ну и что, что я вижу домового? Это плохо или хорошо? Полезно или бесполезно?»

Чуть забрезжил рассвет, Тоха услышал возню на крыльце. Через пару минут на веранду вошёл Яшка.

– Уф, устал, – сказал он, залезая на свою лежанку. В его руке что-то блеснуло. – Вот, держи! Это тебе наш главный передал.

Яшка протянул Тохе кольцо. Тот взял его, покрутил, рассматривая. Кольцо было из почерневшего мельхиора, с черепом. В глазницах – два маленьких красных глаза-камушка. Даже мелкие зубы можно было рассмотреть. А лоб у черепа был большой и гладкий, блестящий. Видно, что к нему часто прикасались.

Тоха потёр лоб черепа. Яшка это заметил.

– Да-да, вот именно, – подтвердил он. – Потрёшь лоб – и всё будет по-твоему. Есть только одно ограничение. Кольцо дано тебе, значит, в чужую судьбу ты не имеешь права вмешиваться – только в свою.

Тоха хотел попробовать, но так и не придумал, что бы такое пожелать именно сейчас.

– Помни о законе сохранения энергии, – предупредил Яшка. – Из ничего яичницы не получится, – пояснил он. – И не переборщи. Если кому-то из наших придётся постоянно выполнять глупые желания – никому это не понравится.

– А какие глупые, какие нет? – спросил Тоха.

– Это ты сам разберёшься, – ответил Яшка и зевнул. – В процессе. Ну а я сейчас спать. – И он закрыл за собой дверцу шкафа.

Пора собираться в школу. Вот там он и опробует свои новые возможности! «Страшно? – подумал он. – Немного. Совсем чуть-чуть. Пока ничего страшного я и не видел, кроме огоньков на кладбище. Но любопытно!»

Тоха покрутил на пальце кольцо с черепом, ухмыльнулся и начал одеваться.

Глава девятая, в которой Янка становится зеленоволосой и знакомит Тоху с русалками

Янка пришла в школу с зелёными волосами. Она произвела настоящий фурор. Все девочки перешёптывались, поглядывая на неё, кто осуждая, а кто втайне завидуя Янкиной смелости. Учителя делали вид, что в этом нет ничего особенного и они миллион раз уже видели перекрашенных в зелёный девочек. Но учительница математики Ангелина Львовна именно сегодня решила вспомнить и поделиться с классом, как она, учась в пединституте, красила волосы в голубой цвет. А учительница биологии Варвара Игоревна рассказала, какие короткие юбки они носили в колледже. До того короткие, что, когда они поднимались по лестнице, им приходилось сзади прикрываться сумочками.

Тоха мог поклясться, что вчера вечером в Янкиных волосах зелени ещё не было. Федя смотрел на Янку большими грустными глазами и не знал, страдать ему от Янкиной выходки или восхищаться её смелостью. «Представляешь, что скажут мои родители, – поделился он с Тохой переживаниями, – когда она в гости к нам придёт». Видно было, что Федю Янка в свои планы сменить имидж явно не посвящала.

Тоху зелёный цвет волос уж точно не смущал. «Хорошо бы Янка села сегодня со мной», – подумал Тоха и вспомнил, что теперь он может всё. Он нащупал на кольце лоб черепа, потёр большим пальцем левой руки. Янка кокетливо взглянула на него:

– Тут свободно? – и показала на место рядом с ним.

– Ещё как свободно! – обрадовался Тоха.

– А то знаешь, Федя на меня так странно сегодня смотрит, словно с осуждением. А тебе ведь нравится? – Янка повела плечами, красуясь. – Осуждать – это очень плохо, правда? – подмигнула она, явно подтрунивая над его другом.

Тоха промолчал.

– Ой, какое у тебя красивое кольцо! – воскликнула Яна, заметив украшение на его указательном пальце. – Откуда такое? – И тут же, не дожидаясь ответа, взяла Тоху за руку, чтобы рассмотреть поближе. Тоху обожгло. Пальцы у Янки были белые-белые, мягкие-мягкие, с длинными ногтями треугольной формы, словно она никогда в жизни не мыла посуду и не копалась в огороде.

– Дашь померить? – спросила Янка, проводя пальцем с остро заточенным коготком по его руке.

От вопроса бдительность вернулась к Тохе. Вряд ли этот предмет можно давать кому-то, пусть даже Янке. Он сделал вид, что пытается снять кольцо.

– Не получается, Яна. Очень туго сидит. Вот похудею – тогда, может, дам примерить, – пошутил он.

Прозвенел звонок. Янка разочарованно отодвинулась. Начиналась литература. Тамара Георгиевна вела урок как-то вяло и неинтересно, без прежнего огонька. Тоха чуть не заснул под её монотонный голос – сказывалась ещё и бессонная ночь.

– Что это с ней сегодня? – спросила Яна, толкнув Тоху в бок.

– Да я не знаю, – прошептал тот. – А что?

– Мать же твоя, должен знать. Смотри, какое лицо зелёное…

– Ну, с твоей зеленью не сравнишь, – пошутил Тоха.

– Да я не про то, – рассердилась Янка. – Лицо какое-то бледное, осунувшееся. Вы, мужики, вообще иногда как слепые, непонятливые. – Янка всмотрелась в Тамару Георгиевну, которая как раз проходила мимо неё к шкафу. – Смотри! А на шее у неё что? Если б ей было восемнадцать, я бы подумала, что это засосы…

– Тебе не стыдно, Ян? – цыкнул на неё Тоха.

– Ну я же не подумала так, – ответила Янка. – Просто, знаешь, такой вид бывает у безответно влюблённых или у которых горе или смертельная болезнь.

– А ты откуда знаешь? – съехидничал Тоха.

– В книжке читала, – огрызнулась Яна.

– В книжке! Да кто сейчас книжки читает?! – удивился Тоха.

Яна не ответила. Она открыла учебник, правда, совсем не по теме урока, и углубилась в чтение.

Тоха чувствовал себя неуклюжим. «Вот вроде ничего же я такого не сказал и не сделал, а всё равно обиделась… – думал он. – Да, видимо, только помощи со стороны при общении с девушками недостаточно».

Тамара Георгиевна достала из шкафа листочки и раздала ученикам. Нужно было написать эссе. «Что я думаю по поводу…» Тоха подписал свой листок и… через пять минут сдал его пустым. «Проверим», – решил он, потёр лоб черепу и прошептал:

– Хочу получить за эссе пятёрку!

Янка старалась, строчила.

– Пойдём сегодня гулять? – вдруг отвлёк её Тоха.

– Что? – переспросила удивлённая Янка и даже перестала писать.

– Ну… гулять… как все гуляют, – неуверенность в голосе Тохи всё возрастала. И сам он уже корил себя: «Ой, ну как это я, с бухты барахты, как ломом девчонку по голове. Постепенно бы. И к Саввихе же сегодня надо как-то пробраться, вернуть всё».

– Ну приходи, – вдруг легко согласилась Янка. – Во сколько?

– В семь! – выпалил Тоха. Бояться было уже бессмысленно.

Янка кивнула и пошла к учительскому столу сдавать работу. Тоха обернулся и поймал на себе пристальный Федин взгляд.

«Слышал ли он? – думал Тоха. – Ну и пусть, даже если и слышал. Мне скрывать нечего». Тоха ответил Феде победным взглядом, и тот отвернулся.

Сегодняшний день был очень удачным для Тохи. Подумать только! Четыре пятёрки и… Янка согласилась на свидание! Он супергерой!

Тоха шёл домой в приподнятом настроении. «Телефон, – вдруг вспомнил он. – Он же всё ещё у мамы».

Пока Тоха переодевался и разогревал себе консервный суп, пришла мать.

– Ма, какая у меня оценка за эссе? – спросил он.

– Пять, – как ни в чём не бывало ответила мать.

– И что, я всё правильно написал? – осторожно поинтересовался Тоха.

– Да, всё правильно.

– А что же я написал?

Мать силилась вспомнить, но быстро сдалась.

– Не помню, – призналась она. – Честно, не помню.

«Ну и фокусники же они – эта нечистая сила!» – подумал Тоха.

– Мам, ты у меня телефон недавно забрала и в свою сумочку положила. Ты это-то помнишь?

– Помню.

Тоха приготовился уже прибегнуть к силе кольца, но мать просто полезла в сумочку и достала телефон.

«Фантастика!» – Тоха схватил его и, не дожидаясь, пока мать опомнится, умчался на улицу, даже не доев тарелку супа. Но матери было, кажется, всё равно.

Первым делом Тоха наведался на базу. И там его ждал сюрприз: деревянная резная шкатулка со склянками и тетрадь в кожаной обложке исчезли!

Тоха облазил все углы, проверил полку высоко над головой от и до, досконально, даже подставил чурбанчик, чтобы встать на него и ещё раз убедиться, что полка пуста.

«Что за напасть? – думал Тоха. – Или мне это всё приснилось?» Но кольцо на пальце было, пятёрка за пустой лист – была, а шкатулки и тетради не было. «Что же я теперь Саввихе возвращать буду? – не на шутку растерялся Тоха. – Она ведь рано или поздно обнаружит пропажу».

Он спустился на землю, облазил всё кругом. Земля уже подсохла – никаких следов Тоха не увидел. Никаких деталей одежды, зацепившихся за кусты, даже за колючий шиповник, не было.

Кто бы мог это сделать? «База была наша с Федей, – рассуждал Тоха. – Конечно, её мог увидеть и кто-то из гуляющих по лесу, но вряд ли он полез бы туда. Пойду-ка я к Феде, может, найду какие-нибудь зацепки».

Тоха сходил домой за рюкзаком и отправился к однокласснику – якобы сделать вместе уроки, а на самом деле на разведку.

Федя уже сидел за столом. По его лицу было видно, что он не ждал прихода Тохи: разногласий между друзьями становилось всё больше и больше.

– Привет! – поздоровался Тоха и положил руку на плечо Феде. Тот сдержанно кивнул в ответ.

– Да ладно, не обижайся на меня. Я уж давно заметил, что тебе Янка нравится. Но сегодня всё выглядело по-другому. Ты на неё смотрел разочарованно. Или грустно. Я не разобрался. Вот я и решил попытать счастья.

Федя вздохнул.

– Да, правда, она мне нравится. Взрослая такая, самостоятельная. И дерзкая. И красивая, – улыбнулся он. – Мне до неё… далеко. Наверняка она всем в школе нравится. Вот и тебе голову вскружила, да? Но недавно знаешь что произошло? Ужас, – признался Федя. – Отец никогда мой телефон не трогал, а тут… Кто его дёрнул мой телефон взять – и прочитать нашу с Янкой переписку. Ну, там было кое-что… – Федя даже покраснел.

У Тохи округлились глаза. И это его друг Федя? Да он его, оказывается, вообще не знал!

– И чем всё закончилось? – спросил Тоха. – Всё плохо, да?

– Да, – признался Федя. – Мне запретили с ней общаться. Так что на самом деле не совсем из-за зелёных волос.

– Да уж… – проговорил Тоха. Он, конечно, сочувствовал другу, но какие теперь это возможности перед ним открывало!

– Иногда мне хочется, чтобы мой отец был не священником, а работал кем-нибудь другим, – признался Федя. – Например, плотником или трактористом. Мне бы точно было легче.

– Кстати, а давай как-нибудь на днях сходим к Павлу-плотнику? – предложил Тоха. – Я слышал, Никита пришёл из армии, сын-то его. Дембельнулся.

– Отлично! – поддержал Федя. – Расспросим, как там в армии, любопытно ведь.

Друзья справились с домашкой меньше чем за час. Один делал одно, другой – другое, потом они оперативно обменялись тетрадками, переписали – и готово!

Тоха спросил Федю:

– Можно я у тебя рюкзак оставлю? Завтра в школу пойду и заберу.

– Давай, конечно, чего с ним таскаться.

Тоха, пока был у Феди, не заметил ничего подозрительного. Он даже заглянул под кровать, сделал вид, что что-то потерял на полу. Нет, ничего.

– Слушай, Федь, а ты когда в последний раз наведывался на нашу базу на дереве? – спросил Тоха, складывая учебники и тетради в рюкзак.

– Давно я там не был, – ответил Федя. – Может, с тех пор, как мы страшилки рассказывали.

Тоха вдруг нутром почувствовал фальшь в его словах. Ну не умел Федя врать, что тут поделаешь.

– Ты уверен? – переспросил Тоха.

Федя смутился, и это выдало его с головой.

– А что случилось-то? – спросил он, сам почувствовав свою фальшь. – Ну ладно-ладно, были мы ещё разок с Яной. Но ей там не понравилось, хотя залезла она довольно ловко. В общем, мы сразу ушли. – Федя посмотрел на Тоху.

Тот задумался: «Кто же, кто, если не Федя? Неужели она, Янка?» С какой стороны к ней подойти с этим вопросом, Тоха не знал.

«Надо проникнуть к ней в дом, – решил Тоха. – Сначала так постараюсь узнать, повыспрашиваю. А не получится – тогда в дом».

Было уже полседьмого. Тоха попрощался, прошёлся туда-сюда по майской ароматной улице, собираясь с духом, и наконец повернул к Янкиному дому.

Янка вышла напомаженная, отчаянно пахнувшая духами, в чёрной куртке из искусственной кожи. Тоха офигел, но, наверное, именно такого эффекта она и ожидала.

– Пойдём к пруду, – предложила она. – Я очень люблю воду.

Тоха от стеснительности вдруг словно язык проглотил. О чём с ней разговаривать? О звёздах? Но, по мнению Тохи, это было очень банально. Стихи читать? В наше время это вообще как-то глупо, да он и не помнил ни одного наизусть.

По дороге к пруду Тоха от волнения сунул руки в карманы. Там оказался коробок спичек. «Наверное, я их с базы прихватил», – подумал Тоха.

Он достал одну спичку и стал ломать её – маленькими кусочками. Это снимало нервозность.

– Ты знаешь, – сказал он, – я недавно кого-то слышал на пруду, сильно бултыхнуло.

– О, это, наверное, мои новые подружки, – рассмеялась Яна. – Рита и Лолита.

– Рита и Лолита? – удивился Тоха. – Но у нас в школе нет девчонок с такими именами. И в селе я никого не знаю…

– Да нет, – улыбнулась Яна и вдруг заговорила шёпотом: – Это не девчонки. Это… русалки. Пошли познакомлю.

Тоха потерял дар речи. Янка рассмеялась заливисто.

– Да-да, а ты думал, русалок не существует?

Она схватила его за руку и потащила – туда, где камыши и осока немного расступались и можно было пройти к воде.

Гладь пруда была тёмной и неподвижной. Только лягушки соревновались, кто кого перекричит и помузыкальнее да переливчатее проквакает. Яна наклонилась к воде и побулькала рукой.

– Рита, Лолита, я принесла вам жито! – позвала она.

– Что такое жито? – шёпотом спросил Тоха.

– Зёрнышки. Видишь, я несколько зёрнышек в воду опустила?

– Они что, зёрнышками питаются? – удивился Тоха.

– Нет. Если честно, я не знаю, питаются ли они вообще. Что-то я сомневаюсь в этом, – Янка хмыкнула. – Зёрнышками их зовут к себе, они сами меня так научили.

Чуть правее вода всколыхнулась. Там когда-то росла старая-старая ива, наклонившись к воде. Но однажды она треснула, ствол упал в пруд, и вот на этот ствол и вынырнули две русалки в белых одеждах и с длинными зелёными волосами. «Как у Янки!» – промелькнуло у Тохи в голове.

– Правда, красивые? – спросила Янка. – Они говорят, что все русалки красивые. Даже если толстушка утонет, лишь бы ей было меньше тридцати лет. А если старше – кикиморой станет.

– Я-а-аночка! Анто-оша! – протяжно проговорили русалки и захихикали.

– У них что, не хвосты, а ноги? – прошептал Тоха, наклонившись к Янке.

– Ну да, про хвосты – это всё сказочки, которые незнающий народ сочиняет. Пойдём к ним поближе? – предложила Яна.

Они пошли по хлюпающей земле, раздвигая высокую сухую траву.

– Привет! – улыбнулась Яна и присела рядом на старый пень. И, обратившись к Тохе, сказала: – Это Рита, это Лолита.

– Друга привела? – спросила одна из них. Янка кивнула.

Тоха вообще не понял, как их отличать – русалки были одинакового роста, с зелёными волосами одинакового оттенка. Даже хихикали одинаково.

– А мы его вчера видели, – хихикнула другая.

– Они идеальные подруги для меня, – прошептала Янка Тохе. – Никогда не завидуют, всегда дружелюбны. У меня таких подруг до этого не было. А чего им завидовать? Смотри, какие красавицы! Хочу быть такой же красивой, как они… – добавила она.

Русалки услышали.

– Будешь, будешь, – и заливисто рассмеялись. Они начали плескать руками воду около пня – и зазвучала музыка, тихая, нежная, серебристая.

Янка с Тохой замерли, слушая.

Музыка лёгким туманом поплыла над прудом, к ней присоединился голос одной русалки, в него вплёлся голос другой…

Русалки протянули руки к Тохе и Яне, приглашая танцевать. Яна сделала шаг вперёд, Тоха крепко держал её за руку. Одна из русалок схватила его за запястье. Холод пронизал его насквозь. Тоха вздрогнул и вдруг пришёл в себя. Две полупрозрачные девицы с зелёными волосами заманивали их с Янкой в пруд. Он бы подумал, что они желейные, как медузы, если б не держали так крепко.

Тоха в панике с усилием выдернул руку.

– Янка! Очнись! – закричал он.

Янка улыбалась и смотрела туда, на воду, от которой сверху шёл нежный белый туман.

Тоха дёрнул её за руку. Получилось грубо. Он поскользнулся и, не удержавшись, повалил Янку за собой – прямо в грязь. И тут он увидел, что её взгляд стал осмысленным.

«Уф! Пронесло!» – подумал Тоха.

– Ты что делаешь? – заругалась на него Янка, вставая и с сожалением осматривая свою одежду. – А если это не отстирается?

Тоха глянул на пруд: русалки, держась за руки и плавно танцуя кругами на водной глади, удалялись. А потом – бултых! – скрылись.

– Эх, такое пропустили, – с сожалением сказала Янка. – Сейчас бы тоже по воде ходили, представляешь, какой кайф – чувствовать себя невесомой.

Они вышли из камышей и ступили на дорогу. Ох, каким приятным для Тохи было это ощущение твёрдого грунта под ногами!

– А знаешь, ты мне нравишься, – вдруг сказала Янка.

У Тохи затрепетало сердце. Он и не предполагал, что всё будет разворачиваться настолько быстро.

– А Федя? – спросил он. – Я сомневался, думал, вдруг тебе Федя больше нравится.

– Сын священника? – засмеялась Янка. – Я не хочу себе лишних проблем. От его отца, – добавила она. – Да, он мне нравился, но вчера я вдруг поняла, что мне нужен именно ты.

Тоха стоял ошеломлённый.

– Я прочитала два заклинания, – медленно и отчётливо проговорила Яна. – Одно сама. А со вторым помогли голоса у пруда, которые потом Ритой и Лолитой оказались.

У Тохи всё похолодело внутри.

– Какие… заклинания? – спросил он.

Тоха схватил её за руку и повёл с дороги в сторону, подальше от лишних глаз, положил ей руки на плечи, легонько потряс.

– Говори! Какие заклинания? – потребовал он.

Янка с вызовом смотрела прямо ему в глаза.

«Омут, настоящий омут, – Тоха тряхнул головой, отгоняя наваждение. – А ведь одно из них наверняка любовное заклинание! – вдруг осенило его. – Вот так: сначала я пытаюсь насильно привлечь её к себе, а теперь – она меня?» Тоха отпустил Янку. Она заговорила:

– А что, думаешь, только тебе можно увлекаться этим? Я сразу поняла, что ты тоже… стал особенный. Потому что Рита и Лолита говорили, что их не все могут видеть. А ты видишь!

– И давно ты? – Тоха не знал, как это назвать.

– Нет, со вчера только. Я залезла в тот домик на дереве, мне однажды его Федя показывал. Мне нужно было побыть одной, подумать. А там… Я теперь догадываюсь, чьё всё это было там, – сказала она и посмотрела на Тоху, ожидая подтверждения.

– Это не моё, – объяснил тот. – Это я взял на время. Значит, шкатулка с тетрадью у тебя? – спросил он.

– У меня, – ответила Янка, – но не дома, можешь не искать. Вот прочитаю и сделаю всё, что мне надо, может быть, и отдам. – Она вздёрнула подбородок.

– И какие заклинания ты уже активировала?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – ответила Янка. – Пусти меня! – Она оттолкнула его. – Погуляли – теперь по домам.

– Погоди, Ян, ты же знаешь, что это может быть опасно! А в склянках некоторые травы могут быть ядовитыми! Яна!

Но Яна шла не оборачиваясь, и Тохе пришлось нагнать её и молча проводить до дома.

Они сухо попрощались. Тоха видел, как в Янкиной комнате зажёгся свет. За шторой был виден её силуэт, ходивший туда-сюда, потом свет потух.

«Нет, так просто это оставлять нельзя, – думал Тоха. – Нужно как-то забрать у неё эту шкатулку с тетрадью. Выманить? Выкрасть? Но как узнать, куда она её спрятала?»

Тоха вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

– Чёрт! Как я сразу не подумал! У меня же есть верное средство!

И, успокоенный, Тоха отправился домой с твёрдым намерением завтра привести в исполнение это верное средство.

Глава десятая, в которой игра и реальность смешиваются

– Яшка! – позвал Тоха, как только проснулся.

– Ась? – раздалось из шкафа.

– Мне нужна твоя помощь. – Тоха уже одевался. – Скажи, а в других домах ведь тоже есть домовые?

– А как же! – ответил Яшка, приоткрывая дверцу шкафа. – Не в каждом, но почти во всех.

– А в Янкином доме есть? Ну, знаешь, такой с синим заборчиком, за почтой.

– Есть, – подтвердил домовой. – Тишкой зовут. Лет через триста, может, и до Тимофея дорастёт. А пока Тишка.

– Понимаешь, тут дело такое, деликатное, – начал объяснять Тоха. – Янка забрала мои вещи и не отдаёт. А я даже не знаю, где она их прячет – дома или нет. Вы ведь друг с дружкой всё равно общаетесь. Попроси, пожалуйста, Тишку разузнать, и, может, у него даже получится забрать это и тебе передать. А ты – мне.

– Какие вещи-то? – ворчливо спросил Яшка.

– Это шкатулка с разными склянками из дома Саввихи и тетрадь в коричневой кожаной обложке.

– А, так это даже не твои вещи?

– Ну, вернуть надо.

– Так, может, сразу Игнату, её домовому передать? Он приберёт куда надо.

– А что, так можно было? – Тоха обрадовался. – Ну конечно, как же я сразу-то не сообразил. Давай так – сразу к Саввихе.

– Тебе срочно? – спросил Яшка. – До ночи ждёт?

Тоха задумался. А вдруг Янка за день ещё какой-нибудь фортель выкинет с этими заклинаниями?

– Нет, лучше сейчас, днём. Например, пока Янка в школе будет. Я даже в школу сегодня не пойду – на случай, если моя помощь понадобится. У меня в школе всё под контролем, – Тоха подмигнул Яшке.

– Охохонюшки, – Яшка нехотя встал. – Только-только спать собрался, опять делами нагружают… Ладно уж, пойду звать свою Сивку-бурку.

Яшка вышел на крыльцо, похрюкал, призывая своего доброго коня. Яшкин чёрный хрюндель выполз из-под крыльца.

– А, вот ты где! – сказал Яшка. – Не дали тебе отдохнуть, горемычному. – Он с упрёком посмотрел на Тоху. – Ну ничего, тут недалеко.

Он оседлал хрюнделя, и они умчались. Тоха вернулся на веранду и с удовольствием достал телефон. Теперь у него было время и на другие важные дела.

Тоха начал скачивать новую игру, рекламу которой видел на днях. У него даже руки дрожали от нетерпения. Игра подгружалась особенно долго. Три процента… Семь… Тоха взял ручку и, не отрывая взгляд от экрана, стал рисовать себе волосы на руках. Одиннадцать… Волоски подлиннее – на предплечье, до локтя. Двадцать три процента… На тыльной стороне ладони покороче, с сантиметр. Тридцать пять… Несколько штук – на фалангах пальцев. Отлично! Тоха полюбовался тем, что получилось, взял ручку в другую руку. Пятьдесят семь… Семьдесят… Он старался сделать руки симметричными по густоте волос. Вот ещё один штрих, ещё. Тоха взглянул на экран телефона. Девяносто девять!

Игра начала грузиться. Интерфейс зелёный. Ого, какой реалистичный! Так, в карты… Карта одна, гибрид изображения спутникового и условного. Тоха с удивлением узнал местность: родное село Бурундуки с двумя улицами крест-накрест, вот пруд, школа, кладбище. Даже его родной дом! Тоха присвистнул. Уменьшил масштаб. Река в километре, там они летом купаются. Митрофановский овраг. Шудумары, соседняя деревня, где когда-то жила Тохина бабушка. Пайбулатово – ещё одна деревня неподалёку. А вот лес и дальше – Чудово озеро, окружённое со всех сторон болотом. Озеро, говорят, небольшое, но глубокое и очень древнее. Ближе всего к болотам была деревня Ендур, но жители никогда в те болота не ходили ни за ягодами, ни за мхом – озеро пользовалось дурной славой.

На карте проявились кружочки с цифрами до шести, как в игре-ходилке. Что это? Уровни?

Цифра один горела зелёным на месте сельского пруда. Тоха ткнул на неё. Высветилась надпись: «Уровень пройден». Пройден? Интересно, когда? Тоха вспомнил русалок.

Неужели?.. У Тохи по спине пробежал холодок. То есть новая карта связана с его реальностью? Тоха нажал на цифру шесть. Высветилась надпись с красным крестиком: «Инициация возможна только после прохождения предыдущих уровней».

Цифры были разбросаны по местности. Тоха стал изучать местоположение других уровней: «Так, это у нас что? Овин, Салтаевский лес, омут… Где следующие точки? Кладбище. Бр-р… Даже не хочу знать заранее, что там будет. Всего шесть уровней! Да это ерунда! Я и по триста проходил».

«Значит, теперь мне нужен второй уровень. Где он?» – Тоха сверился с картой и глазам своим не поверил. «У меня дома? Что тут может быть необычного или страшного, с чем нужно бороться? – Тоха огляделся по сторонам. – Ну да, в доме не очень чисто и уютно. Мягко говоря. А так-то вообще свинарник и кавардак. Но это уже привычно». Тоха уверенно нажал на кнопку «2» на экране.

Второй уровень загрузился, да, это был Тохин дом крупным планом. «Ничего себе! – невольно подумал Тоха. – Откуда создатели игры знают, что у нас дома? И знают, что кавардак?» Персонаж игры, а кратко «перс», держал в руке нож и оглядывался по сторонам, готовый к нападению. И тут Тоха увидел на экране телефона тёмную копошащуюся массу, которая из угла виртуальной комнаты надвигалась на него. Перс держал нож наготове, но поможет ли он против миллионов этих тварей? Они окружили его со всех сторон, наползали. Перс махал ножом во все стороны, стряхивал тварей с себя, но их было слишком много. Перс вспрыгнул на виртуальный стол.

Отвращение подкатывало к горлу тошнотой. И тошноту он чувствовал в реальности. Тоха вырубил телефон кнопкой «выкл». «Продолжу, когда пойму, что надо делать», – решил он и пошёл на кухню.

Перед ним стояла сковородка с опостылевшей картошкой. Тоха взял нож, чтобы отрезать кусок хлеба. Он занёс нож над буханкой – и вдруг увидел, как по буханке ползёт огромный таракан – тёмно-коричневый, усатый, длиной сантиметра два, не меньше. Таракан заметил опасность и проворно скрылся в щель между столом и стеной.

Тоха прямо с ножом в руке побежал к раковине. Его вырвало. Он прислонился лбом к холодному умывальнику, отдышался немного, взял ковш воды, прополоскал противную кислоту, оставшуюся в горле и во рту.

Хлеб, по которому только что полз таракан, он больше есть не мог. Тоха положил нож на место. Посмотрел на картошку. Закрыл её крышкой и убрал в холодильник.

«Неужели это из-за игры? – думал Тоха. – Хотя кто знает, тараканы же, наверное, любят грязь. И чтобы еда была везде – крошки, грязная посуда. Они и так могли у нас завестись. Только откуда они пришли? Вроде в селе их ни у кого не было». Тоха вспомнил, что в соседний дом недавно заехала семья с маленьким ребёнком – снимали жильё на лето. Да, они из города. И как раз приехали недавно. А кто же в здравом рассудке будет говорить, что у них тараканы? «Точно, это соседи виноваты!» – решил Тоха.

И почему-то от этой мысли ему стало немного легче.

«А если это уровень, который я должен пройти? – Тоха вдруг замер от этой мысли. – Но как пройти? Нужно истребить тараканов? Или, наоборот, научиться с ними жить?» Тоху аж передёрнуло, нет, жить с ними он не сможет. Дом теперь ему казался гадким, чужим. «Когда я наконец девять классов окончу, – мечтал он, – то уеду куда-нибудь учиться…»

Мать, конечно, считала, что оканчивать нужно непременно одиннадцать классов, как она, иначе ты какой-то недочеловек. Но Тоха уже не был уверен, что он сможет терпеть целых три года.

«А может, это был просто один таракан? Случайно забредший? – вдруг пришла ему в голову мысль. – Может, и бояться-то нечего?»

Тоха осторожно открыл дверцу кухонного стола-тумбы. На единственной чистой тарелке, на самом краешке в полутьме он увидел длинного светло-коричневого таракана. С яйцом сзади! «Это тараканиха!» – догадался Тоха. Он хотел взять что-нибудь, чтобы её убить. Но чем? И как по тарелке? Пока Тоха собирался, тараканиха уползла. Надежда, что это был один случайный таракан, исчезла.

Тоха услышал шаги матери в сенях и очень обрадовался. Ну, мама сейчас что-нибудь придумает!

– Мам, я таракана на кухне видел! – сообщил он матери, как только она вошла. Но мать равнодушно прошла мимо сына.

– Ну, помой посуду, – сказала она.

– А ты знаешь какое-нибудь средство? – спросил Тоха.

– Да где же у нас купишь такое средство? – ответила мать. – Это надо в город ехать, а у меня экзамены. – Она раскрыла свою объёмную сумку, достала кипу печатных листов А4 и принялась их внимательно изучать.

«„Инструкция по подготовке и проведению…“ – прочитал Тоха вверху первого листа. – Ну понятно».

– Ой, – вдруг воскликнула мать, – тут листов не хватает! Придётся снова в школу идти.

Она вздохнула, сложила все листы в сумку. Дверь за ней закрылась.

Тоха взял телефон и пошёл на веранду. Там он, не включая, поставил его на зарядку.

Яшка спал в шкафу, мирно посапывая. «Тут война с тараканами, это вполне уважительная причина разбудить его», – подумал Тоха и начал расталкивать Яшку.

– Яшка! Просыпайся, что-то расскажу!

– Гу… Хр-р… Хыр-р-р…

– Яшка! – Тоха зажал ему нос пальцами.

– А-ахр-ры… – Яшка открыл рот, чтобы дышать, но всё ещё спал.

Тоха положил ладонь ему на рот.

– А-а-ах-х… – Яшка вскочил, оттого что не мог вдохнуть. – Ты чё творишь?! – накинулся он на Тоху.

– Да я просто… – Тоха замялся. – Я хотел тебя разбудить.

– Что, мир рухнул? Или что-то с моим хрюнделем случилось?

– Нет.

– Тогда меня нельзя будить! – возмутился Яшка.

– У нас тараканы завелись! – выпалил Тоха.

– Тараканы? – удивился Яшка, а потом почему-то обрадовался. – Тараканы! О, это наши существа, так что не бойся.

– В смысле – не бойся? – не понял Тоха. – Я не хочу с ними жить!

– Тараканов любит мой хрюндель, я бы, наоборот, с удовольствием их развёл, чтоб их было побольше.

– Слушай, ты же домовой. Так? – спросил Тоха.

– Так, – подтвердил Яшка.

– Обычно домовые, наоборот, порядок любят, чистоту, по дому хозяевам помогают.

– Характер домового от хозяев зависит, – заметил Яшка. – Мы друг на друга влияем. Так что не надо ваш бардак на меня сваливать.

– А если мы вместе возьмёмся за порядок? А? Только вот на маму рассчитывать не приходится, у неё школа и экзамены.

– Дался тебе этот порядок, – проворчал Яшка. – Мне и так хорошо. И вообще я спать хочу.

Яшка решительно надёрнул на себя одеяло и снова лёг.

Тоха растерялся: ничего себе домовой! Ему и так хорошо, видите ли. Вдруг он вспомнил про кольцо. Поможет или нет?

Он потёр пальцем лоб черепу и попросил Яшку ещё раз:

– Ну пожалуйста, Яшенька, я ведь один не справлюсь. Давай вместе что-нибудь сделаем, чтобы тараканов не было!

Яшка пробубнил что-то нечленораздельное.

Тоха продолжал:

– Я не хочу с ними жить, понимаешь! Они жуткие, противные, отвратительные. И по ночам по мне будут ползать! Для своего хрюнделя ты другую еду найдёшь.

– Эх, ну что с тобой поделаешь? – пробормотал Яшка. – Ладно уж, пойдём прибираться.

«Дожили, – подумал Тоха, – вместо того чтобы резаться в «Страйк» в свободное время, я собираюсь прибираться!» Но он был рад, что предстояло ему это делать не в одиночестве.

Тоха пошёл мыть посуду. Когда раковина от грязной посуды освободилась, он открыл шкаф. Боже! Что там творилось! Среди целлофановых пакетов, открытых пачек с крупой, разбросанных пакетиков с приправами ползали они! Тараканы, большие и маленькие, тёмные и посветлее. Они даже не боялись того, что кто-то открыл шкаф и смотрит прямо на них!

Тоха застонал и схватился за голову. Не давить же их руками. Он побежал к двери, взял мамину тапку, стал вытаскивать пакеты с крупой, тарелки и кастрюли, которые они редко использовали. Тараканы начали убегать вглубь шкафа. Тоха успел прикончить несколько штук, но толку-то? Когда он добрался до стенки шкафа, они все пробрались сквозь щель наружу. Тоха отодвинул шкаф – они перебежали под пол через дыру, где не было плинтуса.

Яшка в это время копошился в комнате. Услышав яростные стуки тапкой, он прибежал посмотреть.

– Погоди, – сказал он. – Сейчас я своего хрюнделя позову.

Яшка вышел на крыльцо, хрюкнул пару раз, а потом Тоха слышал только, как Яшка договаривается о чём-то со своим питомцем.

Вскоре из подполья послышалось «хрю-хрю, хрю!» и иногда чавканье.

Тоха облегчённо вздохнул: может, хрюндель съест действительно всех этих тварей? Тогда и прибираться не надо будет. Он с тоской посмотрел вокруг. Оттого что он всё вытащил, передвинул, стало ещё грязнее и бардачнее. Пакеты валялись по всему полу, крупа тут и там рассыпалась. Тоха взял тряпку, протёр шкаф со всех сторон, всё чистое аккуратно сложил туда. Взял веник.

Вошёл Яшка.

– Ты не думай, что хрюндель всех съест. Они ж всё равно все ему не попадутся. А ты вот что сделай, – сказал Яшка, – сходи-ка ты к Саввихе да спроси у неё совета. Наверняка какие-нибудь травки-отпугиватели у неё есть. Шкатулка и тетрадь теперь на месте, на тебя улик никаких нет. Так что иди. А я тут пока устрою всё.

Тоха у шёл.

Саввиха и правда встретила его приветливо. Она задала ему несколько вопросов, типа «не видел ли Тоха где-нибудь неподалёку подозрительных лиц и вообще не происходило ли что-то странное». Тоха заверил, что нет. Саввиха сходила за полынью во двор: «а то дома сильно ею пахнет, поэтому на улице храню». Только предупредила:

– Полынь не подействует хорошо, если в доме тараканам будет чем питаться. Никогда не оставляйте грязную посуду на ночь. Все сковородки закрывайте – и в холодильник. А ещё они пить любят. Воду открытой не держите. И в кружках чтоб ничего не было. Им даже мусоринки достаточно, чтоб поесть. Избу проветривайте, регулярно пол мойте, пыль протирайте.

Тоха с полынью направился к дому. У калитки стояла зеленоволосая Янка. «Надеюсь, она не заходила домой», – в панике подумал Тоха.

– Привет! – сказал он.

– Привет! Что это у тебя в руке? – спросила Яна.

– Полынь. – Тоха решил ничего не объяснять. – А чего это ты так рано сегодня? Даже вечера не дождалась. Случилось чего-нибудь?

– Случилось, – призналась Янка. – Я тебе ещё в школе хотела рассказать, но ты не пришёл.

– Извини, Ян, только в дом я тебя пригласить не могу, мамка ругается. – Про нашествие тараканов Тоха, конечно, не стал говорить. – Пойдём…

– В сторону кладбища, – вдруг предложила Янка. – А что, светло, там скамейки есть.

– Ну хорошо, – скрепя сердце согласился Тоха. – Давай рассказывай.

Они пошли – мимо Саввихиного дома, миновали рощицу, отделявшую кладбище от села. Тоха не знал, можно ли взять Янку под локоток, но она сама предложила руку. Так и шли – то ли как старинные друзья, то ли как влюблённые. Странное было ощущение у Тохи – он смотрел на них как бы со стороны. Ещё позавчера разве мог он мечтать об этом? Он тогда видел их с Федей. И Янка была какая-то дерзкая, независимая, а сейчас она…

– Шкатулка с тетрадью исчезли, – прервала его мысли Яна, – как сквозь землю провалились.

– Не твои же были, – успокоил её Тоха, – может, магические предметы магическим же образом и вернулись обратно к своему хозяину.

«А что, в этом я даже не вру, – подумал Тоха, – именно так всё и было».

– Жалко, что я ничего не переписала себе. И не всё попробовала, – Янка вздохнула.

Тоха искоса любовался ею: лёгкий тёплый ветерок трепал её зелёные волосы, теперь они выглядели бледнее, чем вчера, но болотный оттенок очень шёл к её белой коже.

Они подошли к воротам кладбища. Собственно, ворот-то и не было, стояли просто два толстых столба, а между ними была приколочена половица, с одной стороны выпиленная дугой. По центру изображён был крест из реек. И всё выкрашено голубой краской.

Стоило сделать несколько шагов вперёд, за эти ворота – и они оказались как будто в другом мире – сумрачном, тенистом, под кронами высоченных берёз и елей. Земля на тропинке под ногами была тёмная, гладкая, притоптанная. Они прошли мимо старого массивного памятника справа. Здесь, у самого входа, по традиции был похоронен батюшка – последний перед закрытием церкви на долгие годы. Тоха с Яной немного прошли вперёд, в горку, в этой части кладбища были старые могилы, но за многими до сих пор ухаживали – родственники не забывали.

Вот два знакомых серебристых узких памятника рядом, внутри одной ограды. Ещё в детстве мать рассказывала Тохе, что здесь похоронены две молодые учительницы, которые утонули в реке. Одна бросилась спасать другую – да так и сгинули обе. Даже замуж ещё не успели выйти.

Янка потянула Тоху за руку:

– Пойдём туда! – показывая на эти два памятника.

Внутри ограды была скамейка. Тоха и Яна сели.

– Я ведь не про шкатулку с тетрадью тебе сказать хотела, – начала Яна.

– Ну говори.

– Я сегодня сон видела. Красивый такой мир. Стою я где-то, босая, с распущенными волосами – вот как сейчас у меня, зелёными. Под ногами земля тёмная-тёмная и мягкая – вот так и провалилась бы. А я не проваливаюсь, словно невесомая. А надо мной небо тёмно-бирюзовое, и воздух плотный, густой, как будто потрогать его можно. Я всмотрелась: солнце есть, тусклое, маленькое. Я нечаянно рукой всколыхнула воздух, а он жидкий! Но я им свободно дышу. Кто я – не знаю. Вокруг травы шевелятся – длинные, выше меня, и короткие, кудреватые. И вижу: идут ко мне двое, держась за руки. Ты их видел там, на пруду.

Янка помолчала.

– И они звали к себе, я подошла, они схватили меня за руки: «Сейчас мы научим тебя петь и танцевать».

– И тебе не было страшно? – спросил Тоха.

– Почему мне должно быть страшно? – удивилась Янка. – Наоборот, там было хорошо и покойно.

Где-то в кустах за оградой запел соловей. «Вот кому всё равно где петь, – подумал Тоха. – Хоть в лесу, хоть под окнами дома, хоть на кладбище. И у него тоже сейчас любовь».

– Ты пойдёшь со мной? – вдруг спросила Яна.

– Куда? – не понял Тоха. Может, он что-то из её слов пропустил?

– Туда, – ответила Яна. – В тот мир, под бирюзовое небо. – Янка взяла его за руку. – Я ведь знаю, что я видела, – горячо сказала она. – Вот, это они меня звали, – Янка указала на два памятника.

Тоха всмотрелся: старые чёрно-белые овальные фото, на них – улыбающиеся молоденькие девушки. «Ложкина Маргарита Леонтьевна. 1918–1939», – прочитал Тоха под одной фотографией. «Васильева Лолита Ивановна. 1919–1939», – прочитал он под другой. Лолита? Тохины глаза широко открылись, он перевёл взгляд обратно.

– Так это те самые Рита и Лолита! – воскликнул Тоха.

– Ну да, – улыбнулась Яна. – Тебя это пугает?

– Честно говоря, пугает, – сказал Тоха, а сам подумал: «Уж не сбрендила ли Янка? Что это с ней творится?»

– Так ты пойдёшь со мной? – напомнила свой вопрос Яна.

– Куда? Под воду?! – Тоха вскочил, потряс Янку за плечи. – Очнись! Ты соображаешь, что говоришь?

Янка закрылась. Замолчала, обхватив себя руками. Как в раковине. Только маленькая слезинка скатилась по её щеке и скрылась в уголке губ.

– Всё равно я тебя заманю, – еле слышно прошептала она.

Где-то в глубине кладбища засвистела неведомая птица, потом этот свист, грубый, резкий, превратился в звук плачущего младенца, захохотал кто-то скрипучим голосом. Пересмешник? Скворец? Тоха перебирал в уме известных ему птиц, которые умели подражать. Но ему всё равно было не по себе от этого крика-плача.

– Пойдём отсюда, – предложил он.

Янка больше не произнесла ни слова. Она уже не плакала, только грусть в её глазах, похожих на большие глубокие озёра, готова была вот-вот перелиться через край.

Тоха проводил Яну до дома. А когда вернулся домой, он не узнал ничего внутри.

Всё было разложено и расставлено по полочкам, полы намыты до блеска, даже окна сверкали!

Тоха присвистнул от удивления.

– Ну ты, Яшка, даёшь!

С веранды выглянул сияющий всклокоченный Яшка.

– А это я лесовика попросил о помощи, он пригнал сюда всех своих мышей-полёвок. Теперь ты его должник! – подмигнул он.

Тоха хотел было взять кружку и налить себе чай. Но не обнаружил её на месте. А вместо этого он увидел мамины учебники, ученические тетради, которые лежали идеально аккуратными ровными стопочками среди пакетов с крупой, сахаром. И – о боже! Рядом стояла открытая бутылка подсолнечного масла! «Только бы масло не попало на мамины тетради», – испугался Тоха.

Он вытащил все книги и тетради, унёс их на обеденный стол, до этого идеально пустой.

– Ты что тут опять беспорядок наводишь? – проворчал Яшка.

– А у вас то есть порядок, да? – возмутился Тоха.

– Ну, может, и есть небольшие недоработки. Так ведь полёвкам откуда знать такие тонкости?

– А где моя кружка? – спросил Тоха.

– А вон там, – указал Яшка на ящик с его носками.

– Хорошо хоть носки чистые, – пробормотал Тоха, доставая из них свою кружку с подсолнухом. – А что, тараканов больше нет? – вспомнил он вдруг.

Заглянул в шкаф. Никого не было видно.

– Пока мы тут шебуршали, они попрятались. Но могут в любое время появиться.

Тоха разложил полынь во все места, где насекомые могли прятаться. «Надо будет летом ещё запастись полынью, теперь-то я знаю, какая нужна», – решил Тоха.

Яшка достал из кармана спичечный коробок, похвастался Тохе:

– Я тут парочку живьём поймал, подкармливать буду. На развод оставил, может, ферму сделаю. Для своего хрюнделя.

– Если будешь делать ферму, то где-нибудь подальше отсюда, – предупредил Тоха.

Яшка только хмыкнул в ответ и сказал тихо:

– Тебя не спросил.

Из школы пришла мать, засела за уроки. Кажется, она даже не заметила, что в доме что-то изменилось. Это тревожно кольнуло Тоху в сердце: «Неужели ей настолько всё равно, что дома делается? И как я живу…»

Он быстро подавил это чувство, достал телефон. Странно, Тоха думал, что уровень над его домом пройден. Но зелёным он горел лишь наполовину. А вот над Янкиным светилась надпись: «Уровень почти пройден. Остался один шаг!» Трудно играть, когда о правилах только догадываешься.

Глава одиннадцатая, в которой все ищут Янку, а находит её только Тоха

На следующий день Янка не приходила. И через день тоже. Прошли незаметно выходные. В школе была последняя неделя учёбы.

Тоха ещё в воскресенье вечером хотел зайти к Яне, но они с Федей заигрались в «Страйк».

А в понедельник как гром среди ясного неба: Янка пропала! Оказывается, она не ночевала дома в ночь с воскресенья на понедельник, родителям сказала, что пойдёт к бабушке, а от неё – сразу в школу. А потом выяснилось, что у бабушки она не появлялась. Уже во второй половине дня вызвали полицию, сельчане прочёсывали соседние рощи.

Нашли Янкины белые кроссовки на берегу пруда. В них – носочки, аккуратно сложенные. Следы босых ног вели в воду.

Поиски сосредоточили около пруда и в воде. Мужики на лодках длинными бадогами прощупывали дно. Безрезультатно. Сначала людей в селе опрашивал участковый, потом из областного центра приехал следователь. Выясняли, кто, где и при каких обстоятельствах видел Яну последним.

Получалось, что, кроме родителей, это был Тоха. Но что он мог сказать? Что они с Янкой сидели на кладбище у могил утопленниц и она говорила какие-то странные речи и звала его с собой в чудесный подводный мир?

Нет, он рассказал следователю другое. Да, они гуляли в пятницу, да, по дороге мимо кладбища, потом обратно. Да, она хотела вызвать его на спор, сможет ли он искупаться в майской, ещё холодной воде. Нет, он, конечно, не согласился, что он, самоубийца, что ли? А вот Янка, видимо, решила искупаться. Может, мышцы у неё свело в холодной воде, может, ещё что случилось – но очень похоже на несчастный случай.

Через некоторое время следователь уехал. Янку так и не нашли. Несчастные родители не знали, что ещё делать и где искать дочь.

За несколько дней поисков Тоха стал как пришибленный, глаза у него ввалились, он заметно осунулся и похудел. Слёз у него не было – даже когда он разговаривал с Янкиными заплаканными родителями.

После одного такого разговора с ними Тоха ушёл на овин. Он просидел там весь день. И весь вечер. Его мучили тяжёлые мысли, они не давали ему покоя. А уровень над её домом был пройден. И в виртуальном пространстве Тохиного телефона висела золотая медаль.

«Всё, что произошло, – неслучайно, – думал он. – Где я допустил ошибку? У меня только-только разом всё наладилось, оставалось лишь пройти уровни в игре – и всё! Инициация! Идеальная жизнь! А тут – такой сбой».

Тоха застонал от бессилия.

«Надо разобраться. Мои желания были правильными? Правильными. А кто не мечтает о пятёрках в школе? Или о любви? Или о деньгах? Обычные желания нормального человека.

Я ведь закон не преступал? Не преступал. Я никого не убивал? Не убивал. – Тут Тоху кольнуло в сердце. – Почему же я не могу избавиться от чувства вины?

Нет, нет, нет! Забыть, думать о другом. Жить дальше…

Но ведь если бы Янка тогда не нашла эту шкатулку с тетрадью, ничего бы не случилось… Она была бы жива!

Ну и гуляла бы с Федей, а я ходил бы и завидовал, а Федя считал бы меня лучшим другом. Зато она была бы жива!

Почему она решила, что там, под водой, ей будет лучше? – мрачно думал Тоха. – Потому что нашла подруг, а здесь была одинока? А я ведь тоже думал только о себе, а не о её жизни, не о её интересах и проблемах! И как, нашла она там своё счастье или нет?»

Тоха замер от этой мысли. «Надо проверить, – вдруг подумал он. – Интересно, а русалок можно увидеть только ночью?»

Тоха потерял счёт времени и не знал, сколько он просидел в овине. Было уже темно. Он выглянул в небольшое окно. Лишь луна призывно светила бледным серебристым светом. «Как лицо покойника», – подумалось Тохе.

Он вышел из овина и направился к пруду.

«Если я прав в своих догадках, – думал он, – значит, Янка действительно станет русалкой. Или уже стала. И она даст мне знать, что с ней и как она там».

Лунный свет дорожкой отражался в тёмной воде. Лёгкая рябь разбивала её на мириады искристых осколков.

«И правда манит такая красота, – подумал Тоха. – На месте Янки ещё неизвестно, как бы я поступил».

Вдалеке бултыхнуло. Над водой потянулся тонким слоем туман. Где-то на другом берегу пруда раздалась грустная-грустная песня.

Тохино сердце сжалось. Вода плеснула совсем близко.

– Анто-о-он, – вдруг услышал он тихий мелодичный голос. – Анто-он…

Тоха подошёл к воде.

Он увидел её: это была, несомненно, она, Янка, хотя зелёные волосы стали у неё вдвое длиннее. Русалка в лёгком белом одеянии приблизилась.

– Я скучаю по тебе, Антон. Иди же ко мне… – Она протянула тонкие нежные руки, призывая его. – Мы будем жить вечно.

Тоха был как загипнотизированный. Неведомая сила заставила его сделать ещё один шаг. Обувь промокла, но он не замечал этого.

– Иди ко мне… Ты увидишь, как тут прекрасно…

Тоха протянул руку. Яна скользнула ещё ближе к нему, и руки их почти соединились.

Но тут с берега раздался отборный мат, и Тоха очнулся. Он оглянулся: к нему подбежал какой-то здоровяк, кулаком дал Тохе крепко в плечо – да так, что тот повалился на землю, в сторону от воды.

– Это не село, это утопия какая-то! – проворчал здоровяк. – Одна утопла на днях, так теперь и ты собрался туда же?

– Эй, а что драться-то сразу? – возмутился Тоха, вставая и отряхиваясь.

– Хороший кулак в чувство приводит. Да и рефлекс у меня такой, – ответил здоровяк. – Ладно, ты не сердись, я ж спасти тебя хотел. Смотрю – лезет в воду. Ночью! В одежде прямо! Ну явно же ты не купаться собрался.

– Не знаю, что это было, – признался Тоха. – Ты видел кого-нибудь там?

– Этих девок-то? Ну подумаешь, как будто девок я не видал. А они разные бывают: и обокрасть могут, и нож в спину всадить, и вон в пруд заманить и утопить могут, пока голова-то в отключке.

Тоха силился вспомнить, кто же этот здоровенный накачанный парень. И тут он сообразил: так это тот самый сын Павла-плотника, Никита!

– Никита? – уточнил Тоха на всякий случай. До армии это был высокий тощий паренёк. Теперь его было не узнать.

– Он самый. А я тебя помню вот таким, – Никита показал себе по грудь. – Как ты вымахал-то за два года!

Никита всмотрелся в спокойную гладь пруда.

– Ну всё, кажется, девки спать пошли, – сказал он. – Пойдём к отцу в мастерскую, расскажешь, что это ты тут собирался делать.

Тоха не спорил.

Вскоре они уже сидели на скамье в старой бане, переделанной в мастерскую. У одной стены стоял большой верстак с двумя тисками из дерева, над ним на стене висели инструменты: пилы, лобзики, пара топоров, молотки, киянка, стамески… Тоха даже не смог бы назвать некоторые из них. У другой стены ровной стопкой лежали доски, переложенные рейками, на досках – несколько слоёв вагонки. Освещалось всё это старой лампой в толстом стеклянном плафоне в форме литровой банки.

– Ещё дедушкина, – похвастался Никита, показывая на лампу. – Он и плотником, и столяром был. Дружил с деревом. Избы они с мужиками всей округе рубили. И мебель мог – не изящную, но добротную. И отца всему научил. Верстак тоже от дедушки достался – он сам его делал, под себя.

Внутри там и тут валялись стружки, но заметно было, что их иногда собирали. Ведро с опилками стояло под верстаком. Пахло свежеструганым деревом. Снаружи было что-то похожее на просторный предбанник, там стоял станок с блестящим диском пилы с зазубринами.

– Видишь, я вот тут отцу пока помогаю, – показал Никита на стены мастерской. – Рамы ему заказали. Ещё не решил, останусь или в город подамся…

– А я вот давно уже решил, что в городе жить буду, – сказал Тоха. – Здесь скучно.

– То-то я вижу, ты топиться собрался. От скуки, что ли? Тоска заела?

– Да нет, – Тоха даже покраснел. – Я и сам не знаю, как так вышло. Янку я там видел. А мы с ней дружили.

– Нет больше твоей Янки, понимаешь, пацан? Нету! Это не Янка уже, а просто нечистая сила. Ты смотри не путай.

– То есть… Ты считаешь, даже души Янкиной там нет?

– Известно, нет.

Тоха не поверил, но ничего не сказал. Ну откуда Никита может знать это наверняка?

– А как это ты тоже русалок видел? – с подозрением спросил Тоха. – Ты вообще всех видишь? Может, и ещё кого?

– Ну всех, не всех, а кое-кого вижу. После одного случая в армии.

– Расскажи, – загорелся Тоха.

– Стоял я на часах однажды на периметре в глухом мордовском лесу. При боевом оружии, все дела. Сменить меня должны через три часа – всего ничего ждать. Вдруг вижу: старик с корзинкой идёт, палкой перед собой шебуршит. Ну, думаю, опять какой-то дурной грибник бродит, не из местных. Местные все знают, что нельзя тут в округе грибы и ягоды собирать, объект-то наш того, ядерный – фонить может. А грибы, они ж как аккумуляторы – тянут в себя всё: и хорошее, и плохое из земли. А радиационные грибы знаешь какие крупные! – Никита изобразил руками шляпку диаметром с хорошую тарелку. – Во!

– Ого! – удивился Тоха. – Ничего себе! А что старик?

– А старик ко мне приближается, да всё бочком, бочком так исподволь, незаметно. На меня не смотрит, а как будто и вправду грибы собирает. Раз наклонился, два. «Стой! – кричу ему. – Ближе не подходи! Не положено. И грибы тут нельзя собирать, вредные они», – говорю. Он ничего не ответил, а только зыркнул на меня недовольно – и дальше собирать. И ещё ближе подходит! Я оружие на изготовку. «Это, – говорит он, – не твои грибы-то, мил человек, а мои!»

И как засмеётся! Обидно мне стало. Я тут свои обязанности военные исполняю, а какой-то дряхлый старичок даже меня не слушается и в лицо смеётся. Нет бы мне рапортовать начальнику караула – не имею я права пост покидать. А тут как будто чёрт попутал: решил я сам с ним разобраться. Двинулся к нему, смотрю краем глаза: а корзинка-то пустая. Ну, думаю, не простой это старик, тем более каналью прогнать надо. Перешёл я на бег, а старичка догнать никак не могу. Мне показалось, он в сторону деревни двигался, что километра три отсюда. Ничего, думаю, успею к сроку его до деревни хотя бы довести. То иду, то бегу – а через полчаса потерял его из виду.

Смотрю – вокруг меня чаща густая, лес незнакомый. Сделал я зарубки ножом на нескольких деревьях на всякий случай – и обратно пошёл. Да только это я думал, что обратно, а на самом деле кружить стал – по зарубкам узнал, которые сам же и оставил. Чувствую, время поджимает, скоро меня хватятся, а если не найдут – дезертиром объявят. Да ещё боевое оружие при мне! Сразу под трибунал и… а дальше я не стал думать, стал искать дорогу. Вообще никаких зацепок нет. Куда идти?!

А потом – можешь смеяться, можешь нет, вспомнил я, как моя бабка Анисья учила меня выходить из леса: прочитал молитву «Отче наш», перекрестился, надел гимнастёрку шиворот-навыворот, покрутился три раза против часовой стрелки. А только потом уж снова начал ориентиры искать. Гляжу: а меж деревьев-то стена из бетонных блоков показалась, пошёл туда – и колючая проволока на ней. Ну, думаю, сейчас бы не спалиться, на другого часового не нарваться. Пошёл осторожно по периметру, на расстоянии немного. Не прошёл и километра – надпись на стене увидел. Мой пост как раз возле неё был! Встал как ни в чём не бывало, оправился, чтоб не выглядеть всклокоченным, и пошёл свой периметр обходить. А леший-то тот – а это ведь был он, ты же понял? – бесследно меня не отпустил. Видать, рассердился, что я выбраться смог, – и наказал меня: вот с тех пор всех и вижу: и домовых, и леших, и русалок, и прочую нечисть.

– Вот это да! – проговорил Тоха. – А почему ты считаешь это наказанием, а не даром? Может, он, наоборот, подарок тебе такой сделал.

– Да какой подарок, – рассмеялся Никита. – Жизни спокойной нету. Всё что-то мерещится, иной раз и не знаешь – взаправду видишь кого или крыша поехала.

Тохе вдруг захотелось рассказать Никите всё-всё.

– А ты знаешь, – начал он, – ведь я тоже всяких существ вижу…

Никита покосился на него:

– Э, сочувствую, братан, не повезло тебе…

– Да ведь это я сам захотел, понимаешь? – перебил его Тоха.

– Ты серьёзно? – Одна бровь Никиты поползла вверх.

– Ну да, серьёзно. Я к Саввихе ходил, от неё заклинание специальное узнал. – Тоха не стал рассказывать про кражу шкатулки с тетрадью.

– От глупый. От дурак! – покачал головой Никита.

– Чё это дурак-то сразу? – обиделся Тоха. – У меня всё пучком. По щелчку пальцев все мои желания исполняются.

– Что, Янкина смерть тоже была твоим желанием, скажешь? – усмехнулся Никита.

– Нет, – растерянно сказал Тоха. – Я и сам не знаю, как так вышло. Честное слово, я тут ни при чём.

– Ну-ну… – грустно сказал Никита.

Они посидели, думая каждый о своём.

– Саввиха, говоришь? – вдруг встрепенулся Никита. – А ведь это неспроста…

– Что неспроста?

– А то! Что заклинание она тебе дала. Такие вещи обычно берегут как зеницу ока и чужим не показывают.

Тоха кашлянул. Вздохнул: придётся признаваться.

– Ну… это… я, честно говоря, то самое заклинание у неё просто выкрал. – Он посмотрел на реакцию Никиты. Тот хмыкнул недоверчиво.

– Ага… щас… так легко, да? Взял и выкрал. Она тебе, наверное, ещё и показала, где всё это у неё лежит, да? И, может, даже на улицу специально вышла…

– Да ведь так всё и было! – удивился Тоха.

– Ну, а я что тебе говорю? Неспроста это. Ты хоть знаешь, где у неё сын-то похоронен?

– На кладбище.

– За кладбищем! На кладбище, внутри общей ограды, самоубийц не хоронят. Мне про это ещё отец рассказывал.

Тоха только мигал глазами.

– Хочешь, покажу его могилу? Всё равно тебе домой идти, а там недалеко.

– Что, прямо сейчас покажешь?

– Ну если тебя мать не хватится, можно хоть сейчас.

– Она мне в последнее время всё разрешает, – похвастался Тоха. – Вообще всё!

– Это плохо, – вздохнул Никита. – Если бы мне в твоём возрасте мать с отцом всё разрешали, я бы таких дров успел наломать! Хорошо, если б жив остался. Ну, пошли!

Никита открыл плотную низкую дверь мастерской, и они вышли в темноту.

Глава двенадцатая, в которой Никита и Тоха идут ночью на кладбище

Если бы Тоха был шестилетним ребёнком, он бы просто взял Никиту за руку, как когда-то давно – отца. Но сейчас они на равных, почти на равных. Никита шагал ровно, уверенно. Тоха представил его в военной форме, марширующим. Ему не очень-то хотелось служить в армии, но быть похожим на Никиту – очень хотелось. Он шёл слева, стараясь не отставать и попадать в ногу с Никитой, но то и дело сбивался. «Эх, мне бы ещё чуть-чуть подрасти да мышцы накачать… – думал Тоха, поглядывая на Никиту. – А мне повезло. Я как раз мечтал побывать на кладбище именно ночью, – радовался он. – Но одному страшно. А с Никитой вообще ничего не страшно».

– А у тебя дома или в мастерской кто-нибудь живёт? – спросил Тоха, чтобы прервать молчание.

– Что? А, ты про этих… Дома, может, кто-то и живёт, да не показывается. А в мастерской – Прошка, банник. Как вернулся я из армии – на второй день уж с ним познакомился.

– И какой он?

– Тёмный, как будто сто лет не мылся. Он же теперь в мастерской, это не баня, – рассмеялся Никита. – А в соседнюю баню, в нашу новую, так ему не судьба сходить. Не хочу, говорит, верните мне эту. Ругается, короче, и вредничает. Сначала пытался инструменты прятать, доски портил.

– Так он же может что угодно сделать! – опасливо сказал Тоха. – А если начнёт вам вообще всё портить? Мастерскую закрывать придётся.

– Ну уж нет! – расхохотался Никита. – Я нашёл на него управу. Схватил его да топориком-то полбороды ему и оттяпал. – Никита рубанул ладонью воздух. – Ты бы видел, как он носился! Визжал, кричал, ругался на чём свет стоит. Аж на крышу запрыгнул!

– И что? Всё, теперь больше не хулиганит?

– Нет! – белые зубы Никиты видны стали в темноте. – Теперь я, когда захожу в мастерскую, топором по торцу брёвен постучу, напомню Прошке, кто тут хозяин. Он понимает! И ухожу – тоже стучу. Мол, не балуй тут!

– А, так вот зачем ты стучал! – улыбнулся Тоха. – А я думал: топор, что ли, проверяешь?

– Смотри, уже полночь, а у Саввихи свет горит. Интересно, почему это она так поздно не спит?

Тоха с Никитой остановились у кустов на противоположной стороне дороги, чтобы не вызвать подозрений. Понаблюдали – никакого движения ни в окнах, ни снаружи.

– Странно, – сказал Никита, – как будто и дома-то её нет. А свет горит.

Он подошёл к её палисаднику, всмотрелся. Махнул Тохе рукой: мол, подходи!

– Смотри, у неё дом-то снаружи закрыт! – торжествующе прошептал Никита.

Тоха присмотрелся. И правда, на двух кольцах висел блестящий маленький замок. Тоха пожал плечами: ну ушла и ушла! Мало ли что человеку в голову взбредёт. Но Никита это нашёл очень подозрительным.

Они пошли дальше. Вот и кладбищенские ворота. Перед тем как зайти, Никита остановился, перекрестился. Тоха последовал его примеру.

И они шагнули за ворота.

– Ух-ух-ух! – тут же заухал филин где-то над головой.

– А почему мы на территорию кладбища заходим, если её сын – за кладбищем? – шёпотом спросил Тоха.

– Там по-другому не пройдёшь, – объяснил Никита. – Это за новым кладбищем, подальше.

От самого входа на несколько сотен метров вширь и вглубь тянулось старое кладбище. Про это Тоха знал – могилы были старые, памятники сохранились хорошо, а вот кресты не все. На родительские субботы здесь было меньше народу, чем на новом кладбище, многие приезжали издалека. Тохины дедушка и бабушка были похоронены здесь, в старой части, а вот для отца места рядом с ними не хватило.

Когда они с матерью приходили помянуть бабушку с дедушкой, у Тохи на душе было тихо и спокойно, как будто замшелая скамейка, столик, на который мать уже не разрешала облокотиться, огромная столетняя берёза прямо за оградкой умиротворяюще говорили: «Да, всё пройдёт, и мы умрём, и вы умрёте, а ваши дед с бабушкой далеко, но когда вы приходите, они вас видят, и благодарят за память, и любят вас».

Но когда Тоха стоял рядом с могилой отца в новой части кладбища, не было этого спокойствия. Было только чувство несправедливости. Горькое, свежее, словно это сейчас стоял он в тот страшный день и смотрел на происходящее – гроб, похороны, собравшийся народ, плачущую мать – как будто со стороны. То и дело его кто-то гладил по голове, подсовывал конфету или другую сладость, говорил: «На, помяни отца». А он не понимал, как конфетой, которая должна приносить радость, можно помянуть отца.

Вот и сейчас, пока они шли по широкой утоптанной, плотной дорожке старого кладбища, на душе было спокойно. Тоха вспоминал рассказы о последнем батюшке, который служил в селе перед тем, как взорвали церковь. Вспоминал лица молодые и старые, которые он видел на памятниках незнакомых ему людей, которые вдруг почему-то умерли именно в тот день, который был указан на табличке.

«Раиса Егоровна умерла от рака, а её муж – от воспаления лёгких, хотя в больнице думали, что у него сердце», – рассказывала мать. «Как так могли ошибиться? – думал Тоха. – Ведь это так легко проверяется. Если бы проверили, смогли бы вылечить. И как так от рака?» – не понимал Тоха в детстве. Раки были редкостью в местной реке, но он их видел. Неужели они могут защипать до смерти? И что, от этого случается заражение крови? Мать ему объяснила, что рак – это такие клетки-хищники, которые постепенно съедают человека изнутри. И у Тохи перед глазами возникала ещё более страшная картина.

Тоха с Никитой прошли мимо учительниц-утопленниц. Тоха вздрогнул. Ещё совсем недавно они сидели на этой скамейке с Янкой, разговаривали, он был таким влюблённым в неё. А теперь… Она с ними. Почему, как это происходит? Где эта грань? Ведь значит, по сути, Янка уже тогда была мертва, что-то было другим у неё внутри, а уже потом наступила телесная смерть. Просто как финал другой смерти, более глубокой, в душе. Сначала потушили фонарь внутри, а потом разрушилась телесная оболочка. Просто за ненадобностью.

Никита всё шёл и шёл молча. Может, он тоже кого-нибудь вспоминал? Тоха нагнал его. Тропинка вела немного в гору. Вот она сузилась, деревьев стало меньше, и они были не такие старые. Могилки тут были расположены более тесно и в правильном порядке.

– Твой отец же тут, да? – спросил Никита.

– Да.

– Пойдёшь?

– Нет, не сейчас, – ответил Тоха.

– А мои бабка с дедом в старой части. А по материнской линии – далеко, мы там редко бываем, – сказал Никита. – Но за их могилками мамина сестра ухаживает, она на своей родине осталась.

Тоха промолчал. Он даже не знал, где родители матери похоронены, и ни разу не был на её родине. Сейчас он недоумевал: как так могло получиться? И он знал, что у матери нет братьев или сестёр…

– Почти пришли, – сказал Никита.

Они прошли мимо одной свежей могилы, на ней ещё не было памятника, только новый деревянный крест белел в темноте. С боков земля, чтоб не рассыпалась и не размыло её дождями, была обита досками.

– Стой! – прошептал Никита.

Тоха остановился.

– Что?

– Тебе не кажется странным, что вокруг так тихо? – спросил Никита. – Обычно в ночном лесу бывает много звуков, я это точно знаю – сколько раз приходилось ночью на посту стоять! Не думаю, что здешние леса настолько сильно отличаются от мордовских.

Тоха тоже прислушался: и правда, ни листочек не шелохнётся, ни птица не закричит. Тоха помнил только уханье при входе на кладбище. Тот филин был как часовой!

Тоха почувствовал, как по его спине пробежала холодная капелька пота. «Да ну! Какой часовой, сказки это всё детские», – пытался он себя успокоить. Никита сделал несколько шагов вперёд. Тоха тоже. Под ногой у него хрустнула ветка – Тохе показалось, как взрыв. Наконец они подошли к ограде.

– Вон, видишь ту осину высокую? – тихо спросил Никита, показывая куда-то вперёд за ограду.

Действительно, среди начинавшего зарастать поля на фоне неба выделялся чёрный силуэт высокого дерева.

– Ну?

– Метров пятьдесят отсюда, вон под тем деревом его хоронили. Потому что удавился.

Под высокой осиной блеснул огонёк.

– Что это? – прошептал Тоха.

– Сам не знаю, – ответил Никита. – Давай посмотрим.

Они перелезли через ограду, приблизились к дер ев у.

– Это свечка! – удивился Тоха. – Настоящая свечка, горит! Ночью!

– Тихо, – одёрнул его Никита. – Всё это очень странно. Пойдём-ка отсюда.

Они повернули обратно. Непонятный звук послышался за спиной. Тоха оглянулся.

Чёрная тень вдруг оторвалась от дерева – с ветки спрыгнул зверь, похожий на крупную кошку, – прямо на спину Никите. Хоть Никита и был здоровяк, зверь его чуть не повалил. Завязалась борьба. Тоха отпрыгнул в сторону, он не знал, чем можно помочь, и только наблюдал, как Никита борется с огромной кошкой. Время от времени раздавалось глухое рычание – чьё именно, различить было невозможно. Никита старался не подпускать зверя к шее, вот он выхватил откуда-то нож, Тоха увидел резкий взмах руки. Раненый зверь зарычал, отпрыгнул. Никита приготовился снова защищаться. В темноте блеснули жёлтые глаза. Огромная разъярённая кошка с раскрытой пастью сделала ловкий прыжок и крупной лапой ударила выставленную вперёд Никитину руку с ножом. Нож выпал – Тоха видел, как на земле блеснуло лезвие.

«Подобраться бы, – думал Тоха. – Но это невозможно». Вдруг он вспомнил про кольцо с черепом. Трясущимися пальцами он потёр лоб черепа.

– Пожалуйста, помогите! – прошептал он. – Прогоните этого зверя!

В темноте Тоха вдруг увидел, как засветились два красных глаза на его пальце – в глазницах черепа.

Как из-под земли в небе вдруг появились чёрные тени, послышалось хлопанье крыльев – сотни летучих мышей заполонили небо. Через секунду они начали пикировать на разъярённого зверя, отгоняя его от Никиты. Кошка отмахивалась, отгоняя мышей от морды огромной лапой. Но мыши не успокоились, пока кошка не отпрыгнула в сторону и не скрылась в зарослях. Но преследовать мыши её не стали.

Чёрные тени кружили в воздухе, постепенно то ли разлетаясь, то ли растворяясь и становясь невидимыми. И вдруг Тоха понял, что у них уже нет хлопающих крыльев. Он почувствовал, как два существа уселись ему на плечи. Его передёрнуло. Он попытался их согнать, замахал руками, но не тут-то было. Запахло вонючей шерстью, Тоха почувствовал, как по спине его бьют, как кнутом, два хвоста. Но он никого не видел!

Раздался стон – Никита сидел на земле.

– Никита, ты как? – Тоха подошёл к нему, наклонился, помогая встать.

– Располосовала меня местами эта проклятая кошка, – простонал он, с трудом поднимаясь.

– Сможешь идти?

– Смогу, – ответил Никита. – А всё-таки я её ранил ножом, – похвастался он. – В левое предплечье попал. Ох она разозлилась!

Тоха с Никитой перелезли через ограду и снова оказались на территории кладбища. Прежней тишины уже не было. Растревоженное кладбище заполнилось жуткими звуками. То тут, то там раздавалось хлопанье крыльев, писк, треск. Тохе казалось, что со всех деревьев на них теперь смотрят красные глаза. Проухал филин.

– А кто это налетел на кошку, я так и не понял. Летучие мыши? – Никита вопросительно посмотрел на Тоху. – Никогда в жизни не слышал, чтобы летучие мыши нападали на хищников.

Тоха промолчал. Он до сих пор иногда ощущал за спиной удары хлыстиками-хвостами. Ему было не по себе.

– Никита, ты около меня или на мне случайно никого не видишь? – спросил он, дёрнув Никиту за руку.

Никита повернул его за плечи к себе лицом.

– Нет, никого. Да разве в такой темноте увидишь? А что, думаешь, мышь?

– Такое чувство, что прицепился ко мне кто-то. Насобирали тут всякой нечисти на себя… – пробормотал Тоха, весь сжимаясь и передёргивая плечами, – как репья какого.

Никита ободряюще похлопал его по плечу.

– Не бойся. Они питаются твоим страхом, и от этого тебе ещё страшнее.

Они подошли к выходу. С ворот тяжело взлетела крупная птица. «Наверное, опять филин», – подумал Тоха.

Как подтверждение, тут же раздалось уханье. Тоха оглянулся на кладбище. Красные огоньки-глаза уже не сидели неподвижно на деревьях, а метались туда-сюда.

– Ты это тоже видишь? – спросил Тоха.

Никита оглянулся.

– Вижу, – прошептал он. – Но это их дом. Зря мы их побеспокоили. Жаль, тихо сходить не получилось.

Тоха с Никитой шли уже по дороге. Видели, как погас свет в доме Саввихи. Тоха пошёл к себе на веранду. Никита – к себе, залечивать раны.

«Хорошо, что всё хорошо закончилось, – подумал Тоха, ложась под одеяло. Вдруг он вспомнил, как ему мерещились хвосты за спиной. – Если только закончилось».

Он заглянул в шкаф. Яшки не было – видно, куда-то ушёл по своим домовничьим делам.

Глава тринадцатая, в которой Тоха встречает Шишко и шишкарят

Ночное приключение не прошло бесследно. Тоха слышал сквозь сон, как кто-то громко стучался чуть свет. Послышались тяжёлые шаги. Тохина мать открыла. Разговор у неё с тем, кто стучал, был недолгий. Через минуту дверь на веранду с шумом распахнулась – на пороге стоял Павел-плотник, загораживая собой весь дверной проём. Позади выглядывала мать:

– Вон он, спит ещё. Сами разговаривайте, я вам доверяю. – И она ушла в избу.

Тоха сделал вид, что спит. Павел крепко постучал своим мощным кулаком по тонкой стене веранды.

– Вставай! Или я сам тебя сейчас подниму!

Стёкла отозвались на стук лёгким дребезжанием. Делать нечего. Тоха молча встал, оделся, стараясь не смотреть на плотника. Он не знал, чего сейчас ожидать от него. Будет ли он в чём-то обвинять Тоху или просто спросит, что случилось ночью?

– Стул-то есть? – спросил плотник.

– Нету, – ответил Тоха.

– Ну пошли на крыльцо, поговорим.

Они вышли. Тоха поёжился, было ещё свежо.

– Как там Никита? – спросил он осторожно.

– Никиту я увёз в больницу, – ответил Павел, – проверить, не задеты ли внутренние органы, да чтоб обработали нормально. Так что пока не знаю, как он, сегодня-завтра скажут.

– Это не я! – горячо сказал Тоха. – Это он сам предложил на кладбище сходить ночью.

– Что вы там потеряли-то, молодцы-экспериментаторы? – спросил плотник.

«Сказать – не сказать? Может, Никита уже рассказал, а его отец просто проверяет?» – думал Тоха.

– Ну… Нервы хотелось пощекотать, проверить, сможем или нет… – неуверенно сказал Тоха.

– Смогли? – усмехнулся плотник.

– Но мы же не знали, что у нас такие крупные лесные кошки водятся, – оправдывался Тоха.

– Водятся… – задумчиво сказал плотник. – Только, кажется, это одна кошка. Видел я этой зимой, и в тех же местах… Ладно, что с тебя возьмёшь. Мой вон вымахал с тын, а в голове сизый дым. Но запомни: если существует на что-то запрет – например, на кладбище ночью нельзя ходить – это не просто так. Запреты нужно соблюдать, иногда даже без объяснений. Понятно?

– Понятно.

– Ты давно своих-то поминал? – спросил плотник.

– Не знаю. У мамы спросите.

– У мамы? – грозно спросил плотник. – Ты всё мамкой прикрываешься? А ты хоть замечаешь, как твоя мать сейчас выглядит?

– Ну… – промямлил Тоха. – Уставшая немного, да.

– Да я её пару месяцев назад встречал – и правда уставшая была, но глаза горели, шла бойко, улыбалась. А сейчас? Осунулась. Щёки ввалились, в глаза не смотрит, тоска в ней какая-то смертная. Так ведь и до гроба недалеко, не дай Бог.

Тохе стало страшно. А ведь и правда, он на мать внимания особо не обращал, удобно ему, когда матери как будто и нет.

– А может, это от работы всё? – спросил он. – Экзамены у неё начинаются через пару дней. Нервничает… Наступит лето – отдохнёт.

– Нет, – возразил плотник. – Тут что-то со здоровьем серьёзное, надо ей провериться. Короче, – сказал он твёрдо, – ты за мать несёшь ответственность. Понял? Когда я поеду за Никитой в больницу, пусть она едет со мной – провериться. Твоя задача – уговорить её. А лучше и поехать вместе.

– Я постараюсь, – ответил Тоха.

– На кладбище вообще после обеда не ходят. Говорю, чтоб ты знал, а то вдруг тебе до этого не объясняли. И помянуть своих родных усопших надо, для этого в церковь сходи, панихиду закажи. Почившие за столом не стоят, есть не просят, а своё выносят. Так ещё бабка моя говорила. Их уважать нужно, а вы, молодёжь… Эх!

Тоха насупился. В церковь! Да не пойдёт он ни в какую церковь! Он даже и вести-то себя там не знает как. И мать панихиды никогда не заказывала. По крайней мере, Тоха про это не слышал.

Спорить с плотником он не стал, просто промолчал.

– Ладно, бывай! – плотник протянул руку Тохе. Тот пожал, обхватив его крупную ладонь. – Да не балуй больше так!

Тоха кивнул:

– Не буду!

Павел-плотник ушёл, а Тоха долго ещё сидел на крыльце, жмурясь под утренним солнцем. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, похожей на медвежью, которая на ходу покачивалась вправо-влево, и думал о своём. Справа от крыльца была целая лужайка одуванчиков, парочка тюльпанов вытянулась среди сорной травы. Один бутон уже был крупный, вот-вот распустится. У них почему-то тюльпаны всегда запаздывали на пару недель.

Тоха вдруг заметил всю эту неухоженность их дома, заросший палисадник – а у других всё вскопано, прополото, посажено – и разные цветы. Ему так захотелось свалить отсюда! Быстрей бы уж школу окончить. «Ничего, год вытерпеть осталось, скажу матери, что девяти классов мне хватит, пойду в какой-нибудь колледж», – решил он.

Он зашёл в дом. Мать лежала на кровати.

В окно Тоха увидел, что к дому приближается Яшка на чёрном хрюнделе – сначала над землёй, потом – по земле. Вот он спешился, отпустил хрюнделя погулять, тот с радостным хрюканьем скрылся в ближайшем кустарнике. Тоха вышел на улицу.

– Привет! – сказал он, когда Яшка, не обращая на него внимания, деловито поднимался по ступенькам, высоковатым для его роста. – Как идут твои домовничьи дела?

– Лучше всех! – ответил Яшка. – Для тебя, кстати, есть сообщение: в пятницу, 13 июня, тебе предстоит инициация. Это самый ответственный момент в твоей жизни, и тебе к нему нужно подготовиться.

– Инициация? Зачем?

– Это обязательное условие, между прочим, один из пунктов договора.

– Я этого не видел! – удивился Тоха.

– Это было написано невидимыми чернилами.

– Но тогда это нечестно…

– Нам можно всё! – победоносно взглянул на Тоху Яшка. – И даже если нечестно. Ваше «нечестно», «белое-чёрное», «хорошее-плохое» – это всё относительно.

– Ну ладно, садись рядом. – Тоха стукнул ладонью по крыльцу, приглашая. – Расскажи, что за инициация, что я должен сделать.

– А ты ходи, знакомься пока с нашими, присматривайся. Тебе выбрать нужно будет, кем ты станешь, в какую сторону тебя твоя природа позовёт.

Тоха ничего не понял и смотрел удивлённо.

– Да-да, с русалками ты уже знаком, с банником тоже, хоть и заочно. Оборотня, судя по всему, вы с Никитой тоже встречали.

– Оборотня? – перебил Тоха. – Так лесная кошка – это оборотень?

Яшка не ответил.

– И кто этот человек-кошка? – продолжал допытываться Тоха.

– Не имею права говорить, узнаешь, только если оборотень сам тебе откроется.

– Во дела! С каждым днём сюрпризы!

– Иди в лес, познакомься с Шишко. Потом на реку – там в омуте водяной живёт. Это главные лица. С остальными так, если повезёт, познакомишься. Привет телохранителям!

– Кому-у? – рот Тохи открылся ещё шире.

– Так вон, подцепил где-то рогатых да хвостатых – на шее сидят.

Тоха опять почувствовал удар хвостами по спине.

– Честно говоря, так себе телохранители, – сказал Яшка, – но прилипучие… Пристанут – не отвяжешься. А потом не знаешь, где твои собственные мысли, а где чужие, их, – всё переплетается. Ладно, я спать, уже давно светло, а я устал за ночь.

– А от кого ты для меня сообщения передаёшь?

– От главного. А познакомишься ты с ним на инициации.

– Получается, ты вроде почтальона?

– Ну да, вроде того.

Яшка вскочил и быстро скрылся за дверью. Тоха сначала не сообразил, что за спешка, но тут увидел Федю. Он шёл нарядный – в костюме, в белой рубашке с галстуком. Весь сияющий, он остановился перед крыльцом.

– Тоха! Ты что, сегодня же последний звонок! Ты не собираешься?

– Да что там делать? Речи выслушивать? Главное, что мне все пятёрки поставили.

– Ну, – растерялся Федя от таких слов, – похвальный лист дадут за отличную учёбу. Грамоту какую-нибудь.

– Не-а, неинтересно. Я сегодня в лес пойду. Чуть попозже, после «Страйка».

Федя ушёл. Со стороны школы уже слышалась музыка: в хорошую погоду линейки в сентябре и мае были на улице.

Тоха взял телефон. Он немного удивился, что мать не идёт в школу, а всё ещё лежит, но ничего спрашивать не стал.

Знакомая заставка, ник автоматически. Выбор оружия. В арсенале – суперган!

Тоха выбрал индивидуальную игру. Один на один с известным игроком под ником «Хайджекер». Он знал, что Хайджекер спрятался за стеной. Тоха не целясь выстрелил в ту сторону – стену разнесло, Хайджекера не стало. Заиграла мелодия победителя.

Затем Тоха выбрал групповой турнир шесть на шесть. И в этой игре четверых противников из шести вынес он.

Наигравшись, Тоха зашёл в избу – он проголодался. Мать, конечно же, ничего не приготовила. Она лежала отвернувшись к стене. Тоха не стал её беспокоить. Он прошёл на кухню, заварил себе «бич-пакет», как он называл лапшу быстрого приготовления. Быстро всё съел, накинул куртку, оглянулся: мать пошевелилась.

– Антон, дай мне попить, – услышал он слабый голос.

Тоха принёс воды, протянул матери. Она села, взяла стакан, её рука дрожала. Тоха вдруг ужаснулся, рассмотрев её близко. Чёрные ввалившиеся глаза, торчащие скулы, за несколько дней наполовину поседевшая голова. Как он этого не замечал раньше? Ну лежит и лежит, думал он, – отдыхает. Пусть отдыхает, это же хорошо.

– Мам, почему ты на последний звонок сегодня не пошла?

– Не могу, сынок. Что-то сил не стало. А завтра у меня экзамен, надо обязательно идти. Пусть меня и в кабинет не пустят – сдают-то русский, а всё равно увидят меня ученики – и сразу все правила вспомнят.

– Мам, ну какая школа? Тебе отлежаться надо, видно, устала ты очень. И провериться не мешало бы – вон дядя Паша, плотник, с ним предлагал ехать на днях.

– Не знаю… – неуверенно сказала мать. – Разве что после экзаменов. Как же я школу-то брошу в такое ответственное время?

В дверь постучали. Вошла директор, Лариса Николаевна, и учитель биологии Варвара Игоревна.

– Чего это тебя не было на торжественной линейке, Тамара Георгиевна? – с порога начала Лариса Николаевна. – Такие мероприятия нельзя пропускать. – Тут она осеклась, увидев её. – Да, что-то ты на глазах таешь, – вздохнула она. – Антон, что с ней?

Тоха только развёл руками.

– Вот что, Тамара Георгиевна, я вижу, дело серьёзное и безотлагательное. Конечно, было бы здорово, если бы вы были завтра в школе, но поезжайте-ка вы в больницу, матушка, с первой же оказией. Потом придёшь и доложишь мне, – обратилась она к Тохе.

– Хорошо, – кивнул тот.

Коллеги матери вышли, перешёптываясь и качая головами. Тоха закрыл за ними дверь.

Он посидел ещё рядом с матерью. Потом поднялся, прошёл на кухню. Почистил картошку на пюре, поставил вариться. Уточнил у матери, что делать дальше. Когда пюре было готово, принёс ей тарелку. Мать нехотя, но немного поела. Потом уснула. Тоха тихонько вышел: пора было отправляться в лес.

Кружочки новых уровней горели над Салтаевским лесом и на излучине реки Кокшаги.

Тоха шёл, посвистывая. Лес находился недалеко, в километре. Тоха углубился по тропинке в чащу. Здесь ещё было влажно и сумрачно, как будто весна пришла на полмесяца позднее. Однако на солнечных местах трава уже была высокая.

Справа Тоха увидел поляну белых цветов. Он свернул с тропинки. Ландыши! Целое море ландышей. Не какие-нибудь маленькие, хилые, нет, эти были крупные, стройные, с ровными продолговатыми листьями, с крупными цветами-колокольчиками, в самом цвету.

«Сорву один букет маме, пусть порадуется, а один – для Янки. Унесу ей к пруду». Тоха наклонялся, срывая цветы с листьями у самой земли. Скоро он держал в руках целую охапку ландышей, разделить их на два букета было проще простого.

«Интересно, откуда тут такая огромная поляна ландышей? – недоумевал Тоха. – И так недалеко… Да об этом бы уже пол села знало, и все бы давно рванули сюда за такой красотой».

Тоха поднял глаза от цветов, набрав букет, и вдруг его взгляд наткнулся на трухлявый пень, поросший зелёным мхом. Сверху на пне росли две малюсенькие ёлочки. Их даже ёлочками-то назвать трудно – так, росточки сантиметров по пять высотой.

Тоха обошёл пень. На тропинку ему надо было выходить во-он туда, он это точно знал. Тоха втянул пьянящий запах ландышей – м-м-м, какой аромат! Он шёл, шёл, тропинка не появлялась. Тоха остановился, осмотрелся. Вон там поляна ландышей всё ещё виднеется. Ему – сюда. Ой, а вдруг он не с этой стороны подошёл к поляне, а левее? Тоха растерялся. Вернулся к ландышам. Чуть не запнулся о старый пень, выросший под ногами словно из-под земли. О пень, весь поросший зелёным мхом и лишайником. И на нём росли две крохотные ёлочки, сантиметров по пять! «Что за чёрт?!» – подумал Тоха и пнул пень ногой.

Его нога застыла в воздухе, а потом какая-то невидимая сила подняла ногу вверх, Тоха перекувырнулся и упал ничком на землю. Ландыши рассыпались, половину он придавил своим телом.

«Пень дерётся! Что за ерунда? Не бывает такого. Это я просто так поскользнулся неудачно. Дурацкий пень», – Тоха в сердцах попытался пнуть пень ещё раз. И снова неловкий кувырок в воздухе и падение.

Тоха сел на землю и уставился на странный пень. Тот подмигнул.

Тоха потряс головой, протёр глаза. Пень расхохотался:

– Хорошая маскировка, да?

– Ты кто? – спросил Тоха.

– Я Шишко, – ответил пень. – Местный лесовой. Лесовик, леший, как хочешь называй. А я смотрю, ты тут развлекаешься, цветочки мои собираешь… – Шишко указал пальцем-веткой на ландыши.

Тоха с сожалением посмотрел на раскиданные цветы. Принялся собирать те, что были целее.

– Всех людишек взашей из леса гнать надо. Но у тебя оберег, что поделаешь.

Тоха прикоснулся к кольцу с черепом. Ух, повезло!

– Чем же я провинился-то, что ты так суров со мной, а, Шишко?

– А не люблю я вас, людишек, этого достаточно!

Пень вдруг зашевелился, его корни стали ногами-щупальцами. Пень начал расти, расти, вот Тоха явственно увидел его глаза под мохнатыми моховыми бровями, чёрную расщелину вместо рта… Пень стал надвигаться на Тоху, Тоха попятился. Побежал, оглядываясь.

– Беги, беги! – кричал вслед ему пень-великан. – Попугать-то мне тебя никто не запретит! – И Шишко расхохотался, да так, что его раскатистый смех, казалось, шёл отовсюду.

Тоха бежал не разбирая дороги, в каждом встречном пне и старом дереве ему мерещились глаза Шишко, а в ушах раздавался его смех.

Скоро он понял, что заблудился. Попробовал пойти налево, попробовал направо – нет конца и края этому лесу. Он и не знал толком, где лево, где право, где юг, где север, где его дом.

Тоха остановился, присел на поваленное дерево. Вдруг обнаружил, что в руке всё ещё держит пять веточек ландышей. Слёзы подкатывали к горлу: кому он сейчас дарить их будет? Умрёт он тут с голоду, или звери его съедят. Тоха вспомнил про огромную лесную кошку, которая напала на Никиту, поёжился. Да уж, если он попадётся ей, то даже сопротивления не сможет оказать. А если волки? Весной все звери бывают голодными, потому что в лесу есть нечего – это ему отец ещё рассказывал, когда Тоха маленький был. Стращал: «Кто не слушается и идёт в лес весной, останутся от того одни рожки да ножки. А в черепе поселится какая-нибудь змея, как в стихотворении Пушкина про вещего Олега».

«Череп! Как это я мог забыть!» – Тоха вскочил и даже начал приплясывать от восторга. Не может быть, чтобы ему и в этой ситуации не помогли.

Тоха посмотрел на тёмное кольцо на своей руке и даже поцеловал его. Вот моё спасение!

Красные глаза-камушки в глазницах черепа хищно блеснули. Тоха потёр пальцем лоб черепу, произнёс:

«Нечистая сила, выручи меня, выведи из леса». Тоха даже закрыл глаза.

А когда открыл – перед ним был всё тот же пень, от которого он недавно убегал.

– Шишко! – удивлённо произнёс Тоха и попятился.

– А ты думал! Конечно, Шишко. Я тут одна нечистая сила. Ну есть ещё и шишкарята, но они маленькие ещё. Вон, смотри, – показал он Тохе на раскиданные шишки. Шишки вдруг оказались с глазками, уставились на Тоху и перебежали поближе к деду Шишко. – Ладно уж, выведу я тебя, выведу, – проворчал Шишко. – А вот ты скажи, будешь моим шишкарёнком?

– Кем? – Тоха открыл рот.

– Шишкарёнком. А через двести-триста лет тебе, может, и свой лес дадут или рощицу какую – и будешь как я. – Шишко погладил рукой-корягой себя по моховой бороде. – Властелин леса! Тебе ведь выбирать скоро предстоит, кем ты будешь, – напомнил ему Шишко.

– А ты откуда знаешь? – удивился Тоха.

– Э-э… Это несложно, шишечки-то везде могут валяться, их никто и не замечает, – Шишко хитро улыбнулся. – И у твоего дома несколько штук лежали в нужное время…

Тохе что-то не очень нравилась перспектива стать шишкарёнком, даже лешим-то ему не хотелось быть.

– Я подумаю, – ответил Тоха. Он не стал сразу говорить «нет» – а вдруг Шишко разозлится и не станет его выводить из леса.

– Ну-ну, подумай, – сказал Шишко. – Будешь у меня самой крупной шишкой!

Шишко махнул ветками, крикнул зычным голосом – шишкарята со всей округи собрались вокруг деда.

– Покажите этому молодцу дорогу домой, – скомандовал Шишко. – Да смотрите, по дороге с ним не шуткуйте, – наказал он, – а то я вас знаю, бесенят. Все в дедушку! – и Шишко опять громко расхохотался.

Шишкарята забегали под ногами у Тохи, выстроились в линию – дорожку. Тоха пошёл, куда они указывали. Ближние шишкарята выпрыгивали у него из-под ног и перебегали в дальний конец дорожки из живых шишек.

Через час с небольшим Тоха увидел просвет между деревьями, а вдалеке – шпиль вышки, чуть пониже был купол церкви.

Тоха обрадовался, ускорил шаг, а шишкарята под его ногами разбежались врассыпную – и не поймёшь теперь, что они чем-то отличаются от шишек.

«Да, нужно с шишками быть осторожнее, – подумал Тоха. – А завтра мне ещё одно задание выполнять – на омут идти. Что, интересно, будет там?»

И Тоха бодрым шагом пошёл мимо кладбища и мимо дома Саввихи домой.

Глава четырнадцатая, в которой Тохину мать увозят в больницу

На следующее утро чуть свет постучался плотник Павел. Тоха открыл дверь.

– Ну, собирайтесь, едем в больницу.

Я за Никитой, а ты – мать по врачам поведёшь.

Задержимся, сколько вам надо будет, идёт?

– Здравствуйте, дядя Паша! – ответил Тоха, протирая глаза.

– Э, да ты, смотрю, ещё не проснулся, – засмеялся Павел. – Иди давай, буди мать.

Тоха ушёл в избу.

– Мама! Мам! – позвал он.

Мать не просыпалась.

Он толкнул её легонько за плечо:

– Ма, просыпайся! Там дядя Паша приехал за нами.

Мать даже не шевельнулась. Тохе стало не по себе. Он взял мамину ладонь – тёплая, только висит, как плеть. Попытался нащупать пульс – не нашёл.

– Дядя Паша! – Тоха выбежал на крыльцо. – Что-то там мама не просыпается!

Павел-плотник быстрым шагом вошёл в избу. Провёл ладонью по лбу Тохиной матери, повернул её лицо к себе. Ноль реакции. Он крепко потряс Тамару Георгиевну за плечи, прикрытые сорочкой. Ноль реакции. Взял руку, нащупал пульс.

– Слабый, но есть! – коротко сказал он. – Накинь что-нибудь на мать, понесу я её. Я быстрее до больницы доеду, чем скорую вызывать. И нашатырку найди.

Тоха достал из аптечки пузырёк с надписью «Нашатырный спирт», дядя Паша быстро его откупорил, сунул прямо под нос. Голова Тамары Георгиевны качнулась, глаза приоткрылись.

– Поедем в больницу, – объяснил дядя Паша. – Прямо сейчас.

– Как сейчас? А экзамены? – прошептала Тамара Георгиевна. – У меня же сегодня ОГЭ сдают.

Но сил у неё ни сопротивляться, ни одеваться не было. Дядя Паша завернул её в плед, поданный Тохой, и понёс в машину. Устроил её там на заднем сиденье. Тоха закрыл дом и сел рядом. Он всё ещё не понимал, что происходит.

Через час они подъехали к зданию больницы.

– Никакого терапевта и кабинетов, – сказал дядя Паша. – Она просто не сможет, сразу её в приёмное отделение. Пусть обследуют в стационаре.

Тоха не спорил. Он мало что понимал в больницах.

Они, как могли, объяснили врачу, что случилось, давно ли такое состояние и прочее и прочее, а врач всплёскивала руками, слушала, смотрела, удивлялась:

– Да как же это до такого состояния человека довели? Вовремя вы привезли. Вот так ведь и происходит смерть во сне, тихо и незаметно, силы утекли, человек уснул – и не проснулся. Сейчас главное – сдать все анализы.

Врач заполнила какие-то бумажки, вложила в историю болезни, вызвала санитарку с каталкой. Тамару Георгиевну положили и увезли.

– Позвоним, когда что-то будет известно, – сказала врач. – Думаю, на выписку раньше, чем через три недели, рассчитывать не стоит.

«Н-да, – подумал ошарашенный событиями Тоха, – теперь-то мама не ругается. Потому что просто не в силах. Но разве такого я хотел?»

Они с дядей Пашей зашли за Никитой. Рука у него была перевязана, под футболкой видны обработанные раны под пластырем. Но он сидел розовощёкий, радостный, что его домой забирают.

– Харч здесь хоть и неплохой, но мяса мне маловато, – объяснил он, сгребая Тоху и отца на радостях в охапку. – Ну, пошли.

Когда он услышал, что Тамару Георгиевну положили в больницу, покачал головой:

– Тоха! Ты единственный мужчина в семье. Ты за неё в ответе. Позаботься о ней, врачам звони, спрашивай, может, что надо. Я тут лежал, так насмотрелся. И знаешь, что заметил? Если за человека близкие борются, то он выкарабкивается, даже если случай сложный. А если не видно этой поддержки – то угасает человек, быстрее сдаётся.

По дороге Никита рассказал один такой случай – когда родные даже под окошко реанимации приходили и кричали: «Димка! Выздоравливай! Мы тебя любим!» А он лежал-лежал без сознания после аварии, долго лежал, а потом-таки пришёл в себя. Даже врачи удивлялись.

Приехали в село после обеда. Тоха быстро заглянул в игру – уровень над лесом был пройден. Над домом – на две трети. А вчера ещё было наполовину. Что-то нехорошее кольнуло в сердце Тохи. «А вдруг я приближаюсь к победе в игре, к финалу со смертью матери? Нет, нет, не может этого быть! – успокаивал он сам себя. – Ну какая тут зависимость? – Он вспомнил синяки на шее матери, как она задыхалась. – Но ведь плохо-то она выглядеть начала именно после того случая». И эта мысль уже не давала ему покоя.

Но нужно было идти к омуту – выполнять следующее задание, проходить новый уровень.

– Да ведь это неважно, – запели в Тохиной голове какие-то голоса. – Посмотри, ты один, сам себе хозяин. Хочешь – играешь в «Страйк» со своим суперганом и всё время выигрываешь. Хочешь – лежишь себе целый день. Хочешь – учишься, хочешь…

– Но я ведь всё-таки люблю маму, – возразил Тоха вслух.

Ему ответили:

– Что такое любовь? Виртуальное чувство, которое даже потрогать нельзя. Пошли лучше играть!

– Да кто же это говорит-то?

– А теперь тебя несколько. Есть один ты, а есть мы в тебе. Короче, не морочь голову ни себе, ни нам, пошли играть. Так и из-за мамы переживать меньше будешь.

Спорить с этим Тоха не стал. Он всё ещё не понимал, откуда у него в голове голоса, но вдруг вспомнил двух хвостатых тварей на плечах, которые уцепились за него ещё с кладбища.

– Это вы, хвостатые твари? – спросил Тоха.

– Ну мы, – ответили ему.

– Вас хоть увидеть-то можно?

– Не-а, мы внутри живём.

– А зачем вы вселяетесь?

– Жизни учим. Захочешь ты сделать что-нибудь не то, а мы тебе не дадим с нужной дорожки сойти.

Тоха устроился на веранде с телефоном.

– С нами и играть веселее будет.

– Ну-ну, посмотрим, – ответил Тоха, раскидывая противников, как малышей.

Взрывы, стрельба очередями, одиночные выстрелы, перебежки, укрытия – Тоха углубился в игру. Он уже был асом! И дело не только в супергане, он уже чувствовал противника кожей. Один, второй, третий, пятнадцатый – все полегли. «Волк-одиночка», – придумал себе новый ник Тоха и тут же переименовался.

После очередной игры Тоха исполнил победный танец: дыщ-ты-дыщ!

– Ты мощь! Ты самый крутой! Ты самый лучший! – раздалось у него в голове.

– А то! – согласился Тоха. – Сколько я уже времени на эту игру потратил, пора и результат получать. Е-ху!

– Ну вот, а ты из-за чего-то там расстраиваешься.

– Мама – это не чего-то там, – отрезал Тоха.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал голос.

Тоха улёгся на матрас, заложив руки за голову.

– А ты знаешь, есть гипотеза, что если человек умирает, то вся его энергия передаётся по наследству? – вкрадчиво сказал голос.

– Заткнись! – оборвал Тоха. – Бред несущий!

Но заражение этой мыслью уже случилось, и Тоха её крутил в голове, сначала абстрактную, потом примерял к знакомым, потом – к себе.

Через минуту он сам ужаснулся своим мыслям, вскочил.

– Выйди из меня вон! Или выйдите! Сколько вас там?

– Двое нас, но нам и тут хорошо.

Дверь шкафа распахнулась. Выглянул рассерженный Яшка.

– Эй, ты же знаешь, что днём я сплю. Ты чего там разорался?

Яшка посмотрел вокруг.

– Ты вообще с кем тут разговариваешь?

– С ними, – Тоха показал на голову. – Не знаю, кто это, но с ними.

– А, дружбаны твои новые, – сказал Яшка. – Можешь не орать, они уже никуда не денутся. Они навсегда поселились.

Тоха схватился за голову.

– Да не пугайся ты так, – успокоил Яшка. – Ко всему привыкают, и ты к ним привыкнешь.

Тоха исподлобья взглянул на Яшку:

– Злые вы все, – сказал он, – нехорошие.

– А-ха-ха, – расхохотался Яшка, – злые! Ты сам-то разве добрый? Всё, хватит разговоров, не мешай мне спать. – И Яшка снова улёгся под шерстяную кофту и закрыл дверцу.

Дома было пусто и неуютно без матери. Даже если она всё время была занята своими делами, даже если она к своим ученикам была добрее, чем к нему, к Тохе, всё равно было лучше с ней, чем без неё.

«Пойду на омут, – решил Тоха. – Чего тут сидеть? Хоть развеюсь немного».

Было ещё светло, до сумерек оставалось часа два, и Тоха надеялся, что успеет вернуться домой до темноты.

Омут находился за сельским купалищем, в двух километрах от села. Раньше в том месте была мельница – отец про это рассказывал Тохе. Вода падала с лопастей-крыльев мельницы, река в этом месте углублялась, так и появился омут. Чуть ниже по течению водили на водопой стадо местных коров, а потом перестали – стали приводить к мелкой речушке-притоку. А всё потому, что коровы начали пропадать. То одной не досчитается пастух, то другой – и всё после водопоя. Так и пошли слухи, что водяной тут поселился и коров в своё стадо таскает.

Тоха пожалел, что ещё холодно и нельзя купаться. Отец всегда запрещал ему на омуте нырять, хотя там было удобно – с одной стороны обрыв. «Есть, – говорил, – купалище, вот туда и ходи». А что купалище? Там в самом глубоком месте можно ногами до дна достать. Несерьёзно как-то.

Но Тоха уже почти взрослый, да и запрещать теперь некому, и он решил, что в этом году через пару недель точно сходит на омут купаться. А кувшинки там росли какие! Тоха прошлым летом видел. Больше нигде таких на реке не было – белые, с нежной жёлтой сердцевинкой, крупные. Кубышки – это что, любая девчонка их может на купалище сорвать и ожерелье с жёлтым кулоном-цветком себе сделать. Стебель мясистый аккуратненько ломаешь, не трогая кожицу с одной стороны, и готово. А вот водяные лилии – это редкость.

Тоха подошёл к реке. На низком берегу рос кустарник, ивы, а высокий берег был почти голый. Чтобы понырять, надо переплыть. Но Тоха не боялся – он умел плавать. Его в шесть лет ещё отец научил, за полгода до своей смерти.

Тоха сел на берегу, сорвал прут ивы, очистил его от листьев, молодых, нежных, и стал водить кончиком прута по воде. Он смотрел, как течёт вода, рисовал замысловатые узоры, а вода двигалась неторопливо, но неотвратимо, смывая узоры, смывая мысли…

Со старого прошлогоднего стебля камыша Тоха снял прутиком слизня-прудовика. Тот упал на землю, почти полностью спрятался в своей раковине-спиральке. Потом снова показались желейные усики, он пополз в сторону воды.

А из воды выползал какой-то необычный прудовик, огромных размеров – с Тохин кулак. Говорят, что улитки медлительны? Ничего подобного, этот слизень полз, как танк, в Тохину сторону. Вот на концах рогов-антенн Тоха увидел подобие глаз.

Он попятился подальше от огромного прудовика, всё ещё сидя на земле. А тот стал расти, расти – и его раковина стала похожа на шляпу на голове непонятного существа, склизкого, оставляющего за собой след из слизи.

– Не прикасайся ко мне! – выкрикнул Тоха. Честно говоря, его уже сейчас чуть не тошнило, казалось, если существо приблизится ещё немного, то позыв рвоты уже будет не сдержать.

Существо вытянуло щупальце в сторону Тохи – тот отпрыгнул. Щупальце втянулось, снова вытянулось – Тоха снова отпрыгнул.

«Да оно со мной играет в кошки-мышки, – подумал Тоха. – Оно разумное?»

Тоха на всякий случай сказал:

– Здравствуйте!

В передней части существа, где-то под глазами-антеннами, видно стало отверстие-рот.

– Драствуй! – сказало существо. – Я люблю коров. А ещё русалок.

– Ты местный водяной? – удивился Тоха.

– Точно так, – подтвердил прудовик. – Хочешь посмотреть, как я живу? Я очень добрый и гостеприимный.

– Нет, не хочу, – отказался Тоха.

– Там у меня много коров, – похвастался водяной. – Целое стадо. Люблю слушать, как коровы мычат. Это любимая музыка. И люблю смотреть, как русалки танцуют. – Водяной пошевелил глазами. – Соскучился по своей Яне?

– Да, часто думаю о ней, – признался Тоха.

– Ты не думай, что она мёртвая, она живая, только не для земли жива, а для воды. Скоро она станет моей невестой. Хочешь её повидать?

Тоха отрицательно помотал головой.

– Зря ты тогда с ней отказался в воду идти, – сказал водяной, – жил бы сейчас здесь, коров бы слушал. А? Не передумал?

Тоха снова помотал головой. Перспектива стать… утопленником, русалом или как там это называется, его не прельстила.

– Ну мне же лучше, – сказал водяной. – Красивая у тебя Янка. Белая такая, склизкая… Просто прелесть.

Тоха потихоньку-потихоньку стал отходить от берега. Водяной сначала полз за ним, но его след из слизи становился всё тоньше и тоньше. Водяному, может, и хотелось бы ещё поболтать, похвастаться своей жизнью под водой, но он остановился, а потом пополз обратно.

«Пожалуй, нет, – подумал Тоха, возвращаясь домой, – лучше я всё-таки не буду купаться в омуте. А то вдруг пастух водяному понадобится?»

Тоха сварил себе рожки – они опять слиплись, но уж как получилось. Снова мысли о матери и разрастающееся чувство вины не давали ему покоя. С тревожным сердцем Тоха лёг спать.

Снился ему тёмный лес. Они с мамой были волком и волчицей. Волчица умирала и идти уже не могла, а он, Тоха, огрызался и скалил зубы на тех, кто поджидал её смерти. Много пар хищных глаз он видел вокруг себя, они приближались, кольцо вокруг него и матери сжималось… Вот-вот кто-то из хищников сделает первый прыжок… Тоха резко оглянулся, издал устрашающий рык и отогнал на несколько секунд врагов. Но они снова приближались. Жестокая схватка была неизбежна. Но этот сон был как резиновый. И страх, и ярость, и ожидание схватки так и тянулись, пока Тоха наконец не проснулся.

Глава пятнадцатая, в которой Тохе сообщают страшную новость

Тоха проснулся рано, часов в шесть. Беспокойство за маму усилилось из-за сна. И всё, что он делал, – это смотрел в телефоне, сколько времени – ждал, когда можно будет позвонить.

В восемь ноль-ноль Тоха набрал номер больницы. Ему ответили. Когда Тоха представился и сказал, как зовут его маму, его переключили на доктора, и потом он просто минут пять слушал, не перебивая, спокойный женский голос, а сердце его холодело и холодело…

Все анализы, которые можно было сделать в райцентре, сделали. Результаты оказались в норме, но состояние Тамары Георгиевны ухудшалось. Необъяснимое явление! Налицо серьёзная болезнь, но какая – неизвестно. Вчера её увезли в областную больницу для дальнейшего обследования. Продиктовали телефон больницы. Пожелали удачи, и терпения, и сил, и не унывать.

Полдня Тоха сидел, уткнувшись невидящим взглядом в одну точку. Вечером постучались в дверь.

– Антон, – позвала Лариса Николаевна, директор школы, заглядывая в избу. Через секунду она уже переступила через порог и аккуратно прикрыла за собой дверь.

– Здравствуйте! – поприветствовал её с некоторым удивлением Тоха, вскакивая с кровати. – Проходите, Лариса Николаевна. Присаживайтесь.

Лариса Николаевна прошла к столу, отодвинула стул, села, зачем-то пригладила клеёнку на столе, внимательно разглядывая наполовину стёршийся узор. Видно было, что она чем-то обеспокоена, но никак не решается заговорить. Тоха занял соседний стул и ждал.

– Мне сегодня позвонили из областной больницы, – наконец заговорила Лариса Николаевна. – По поводу твоей мамы…

«Почему позвонили не мне, а директору школы?» – недоумевал Тоха, но перебивать не стал.

– В общем, сказали, что ей сделали все возможные обследования: УЗИ, рентген лёгких, проверили сердце. Даже МРТ головного мозга и скрининг на онкологию провели.

– И как? – не вытерпел Тоха.

– Ничего плохого при обследованиях не нашли, – ответила Лариса Николаевна, но радости в её голосе почему-то не было. – Но… она даже вставать уже не может, настолько ослабла.

Тоха опустил голову.

– Антон, врач сказал, что Тамару Георгиевну продержат в больнице недели две. Проведут поддерживающую терапию. Ну и всё, что в их силах. Антон…

Тоха поднял глаза, посмотрел грустно на Ларису Николаевну.

– Антон, если анализы в порядке, ну… Значит, всё-таки надежда есть. Мы все должны в это верить. – Лариса Николаевна помолчала. – Антон, если мама не сможет о тебе заботиться, ты не волнуйся, мы тебя не бросим и в детдом не отдадим, поможем. И за мамой твоей ухаживать надо будет… Где-то, конечно, ты, а где-то и мы подскажем, поможем…

Тоха молчал. Он чувствовал, что Лариса Николаевна что-то недоговаривает. И при чём тут вообще детдом? Он что, круглый сирота? И вдруг он испуганно, испытующе посмотрел на Ларису Николаевну. Мама умрёт? Но задать этот самый главный вопрос, который вдруг, как яркая вспышка, догадка, возник в его голове, он так и не решился.

– Лариса Николаевна, – проговорил Тоха с надеждой, – а вы верите в чудо?

– Хоть и не медик я, Антон, но на примере своих учеников могу сказать: возможно всё. Вот учился-учился человек – одни двойки были. И безалаберный, и поведение так себе – всё в какие-то неприятности вляпывался. А потом что-то происходит с ним, внутри словно тумблер переключается – и он за ум берётся. И не узнать человека! Смотришь: институт окончил, женился, дети пошли, работа хорошая. Но я больше реалист, конечно, и не хочу давать пустой надежды. Были в моей практике и обратные случаи. В общем, Антон, ты сам понимаешь…

– Понимаю, – сказал Тоха. – Спасибо вам…

Лариса Николаевна засобиралась. Перед уходом спросила:

– Сейчас ты пока справляешься?

– Справляюсь, – заверил Тоха. – Готовить мало-мальски умею, так что не переживайте, Лариса Николаевна.

– Антоша, – необычно мягко произнесла директор и раскрыла сумку. – Я вот тут домашним оливье делала… – Она достала контейнер. – Держи. На раз перекусить хватит.

– Спасибо, – удивлённо сказал Тоха, но отказываться не стал. – Я потом верну контейнер.

– Конечно-конечно, – Лариса Николаевна махнула рукой. – Насчёт этого не беспокойся. А вообще главное – не опускай руки. Договорились?

Тоха не знал, что сказать. Весь мир его рухнул в один день. Единственный родной человек, возможно, скоро умрёт. Как тут не опустить руки?

– До свидания, Лариса Николаевна. Ещё раз спасибо! Я постараюсь, – пробормотал Тоха.

Лариса Николаевна вышла.

Тоха всё ещё стоял посреди комнаты, тупо уставившись на дверь. Как так? Вот как так – раз! – и в одночасье человек может лишиться всего: надежды, мечтаний, даже смысла существования.

Она сказала: «Не опускай руки». Но разве это возможно? Даже малейшей надежды нет… Маме всё хуже и хуже. Надо было давно мать в больницу отправить. Но кто бы мог подумать? Ведь он считал, что это всё из-за работы. Накопившаяся усталость.

Тоха сел на кровать и стал медленно покачивать корпусом вперёд-назад, обхватив голову руками. Он даже не мог плакать. Всё внутри застыло, заморозилось.

Через час Тоха очнулся. Пошёл было на кухню – «да зачем теперь вообще есть!» – и он, так и не поев за день ничего, лишь убрав салат в холодильник, ушёл на веранду, закрылся с головой покрывалом и лежал. Но от мира можно спрятаться, а от мыслей не убежишь!

Тяжёлые мысли теснились в его голове. «Как я мало любил мать! – думал Тоха. – Как мало помогал ей! Хотя бы сейчас я буду для неё хорошим сыном…»

Глава шестнадцатая, в которой Тоха получает фикус и видит, как дерётся овинник

На следующий день Тоха принялся читать всё про разные болезни. Он перелопатил весь Интернет. Потом он страницу за страницей, сайт за сайтом читал источники, далёкие от медицины. О психологических причинах, о том, как лечат человека домашние животные и комнатные растения, о чём-то там из области мистики.

«Что я могу сделать? – думал Тоха. – А если попросить того, кого я увижу на инициации, главного? Интересно, он сможет помочь? А ещё… Ещё же можно сходить к Саввихе! Если она лечит травами, может, у неё и такие случаи бывали. Да, к ней сходить легче всего, вот сейчас же и сделаю это».

Дом у Саввихи был открыт, Тоха, конечно, постучался, подождал немного – никто не вышел, и он решил на правах частого гостя – в третий раз идёт! – просто зайти в дом.

Саввиха вязала свитер крупной вязки. Белая, голубая, тёмно-синяя шерстяные нити чередовались в узоре – вот что рассмотрел Тоха на её коленях. Она сидела на кровати, немного покачивалась и тихонько пела колыбельную. Левый рукав её домашнего платья у предплечья топорщился, словно под ним была перевязка.

– А, это ты, Антон. Здравствуй, – поприветствовала она Тоху. – А я слышу, кто-то стучит, да думаю, дай ряд довяжу, а то собьюсь в узоре. Ты присаживайся!

Тоха взял стул от стола, присел ближе к кровати.

– Баба Саввиха, кому это вы свитер вяжете? – спросил он.

– Сыночку своему, – ответила Саввиха и ласково взглянула на портрет на стене.

– Сыночку? – переспросил Тоха. – Простите, но зачем ему свитер там?

– А, ты ничего не понимаешь! Этот свитер будет для него кольчугой. Ему там плохо сейчас, я знаю. А так он хотя бы будет знать, что я его помню, что люблю, – и полегчает. – Она помолчала, прибавила: – Ничего, скоро станет всё хорошо, и ему будет хорошо. Немного подождать осталось. А у тебя как дела?

– А у меня плохо, – признался Тоха и опустил голову. – Маме моей плохо. Сказали, что у неё непонятная неизлечимая болезнь. И ничего не могут сделать.

Саввиха продолжала быстро перебирать спицами. Клубки раскатывались, освобождая разноцветные нити. Нити вплетались в свитер, он рос потихоньку с каждой петелькой.

– Вот так же и сыночек мой рос, – показала Саввиха на вязание. – Помню, как я мечтала о ребёночке! И всё боялась, а вдруг какой-нибудь больной родится, и что я тогда с ним буду делать, а он здоровенький получился, хорошенький такой, бойкий… – Саввиха улыбнулась прошлому. – А потом вымахал выше меня! Я всё думала: вишь, какая мне опора на старости лет будет, а вона как получилось…

Саввиха смахнула слезу. Тоха не перебивал её, но всё же ему хотелось получить ответ на вопрос, с которым он сюда пришёл.

– Скоро годовая по моему сыночку, – сказала Саввиха, – я ему подарок готовлю. А неизлечимыми больными я сейчас не занимаюсь, – вдруг прибавила он. – Старая стала, силы уже не те. Здоровья не хватит бороться.

– Баба Саввиха! – умоляюще воскликнул Тоха.

– Что Саввиха? – ворчливым голосом сказала она. – Уж восемь десятков ведь мне. – Она закрыла глаза, ушла внутрь себя.

Тоха ждал. Надеялся и ждал. Ведь Саввиха не сказала, что она ничего не знает или что дело безнадёжное. Значит, всё возможно. «Ну пожалуйста, пожалуйста»!» – молил он её внутренне.

– Антон, понимаешь, не всё так просто с этими болезнями. Со смертельными. Ведь как это лечится? Если по-другому нельзя, тот, кто лечит, берёт болезнь на себя. И справляется с ней уже в себе, используя все свои знания. И помощников, если не справляется. Сколько у меня котов и кошек уже перемёрло! Вот недавний случай. Приезжает мужчина. Межпозвонковая грыжа. Сильные боли. Врачи даже опасались, что скоро нижняя часть отниматься начнёт. Ходить трудно, сидеть трудно, ничего делать не может. От меня уехал – выздоровел. А у меня кот обездвижел в этот же день. От собак удирал, да те его догнали. И где-то, видимо, позвоночник повредили. Скажешь, с любым котом такое могло случиться? А позвоночник-то именно в том месте повредился! Ползал он потом у меня, горемычный, на двух передних лапах. Задние по земле волочил. А потом и совсем у миски стал лежать всё время. Усыпила я его, моего Ваську, навсегда, чтоб не мучился. Видишь вон, как бывает?

– Баба Саввиха, ну хоть что-нибудь подскажите, что можно сделать! – Тоха не отступал. Саввиха подумала.

– На, возьми вот этот фикус, – она показала на подоконник. – Он забирает всё плохое на себя. Каждый год несколько цветов выбрасываю – сохнут. Ну что поделаешь… Только мало этого, конечно. Но больше ничего у меня нет, прости.

Саввиха отложила вязание, поднялась. Поднялся со стула и Тоха – а что ещё оставалось? Взял он фикус с подоконника и пошёл домой. Дома поставил на самый солнечный подоконник, полил. Съел салат, который принесла Лариса Николаевна, да пару кусков хлеба – и погрузился в игру до самой поздней ночи.

На следующий день проснулся он поздно, с тяжёлой головой, и решил пойти проветриться. Он вспомнил, как ему легко дышалось в его любимом месте, в овине. По пути его перехватил Федя.

– Что-то тебя давно не видно, Тоха. Чем ты всё время занят, интересно? – подмигнул он Тохе. – А я как раз к тебе, думаю, дай-ка вспомним старые добрые времена, порежемся в «Страйк». – Он помахал телефоном, который держал в руке.

– Ну пошли, – ответил Тоха. – Только вон туда, в овин.

– А можно? – засомневался Федя.

– Чего нельзя-то?

На подходе к овину у Тохи вдруг мелькнула мысль: «А что будет, если этот овин поджечь? Вот, наверное, заполыхает красиво!» Он потряс головой – сам удивился таким мыслям, никогда ещё такое ему не приходило на ум.

Тоха открыл дверь. Только они с Федей ступили внутрь, как что-то взмыло под самую крышу.

– Тут что, летучие мыши живут? – спросил Федя.

– Не знаю, ни разу не видел, честно говоря, – удивился Тоха.

Они подошли к лестнице, поднялись до середины. Тоха увидел, как два чёрта дерутся с каким-то мужичком в простой старинной одежде. Мужичок был невысокого роста, но плечистый и крепкий.

Он вырвал толстый шест длиной в пару метров и давай обхаживать им чертей. Те, как ни уворачивались, всё равно попадали под удары.

– Вот это дерутся вороны! – воскликнул Федя. – Я и не знал, не на жизнь, а на смерть!

– Какие вороны? – удивился Тоха.

– Так – вон же! – показал Федя на чертей и мужика. Один серый ворон против двух чёрных.

Тут мужичок крутанулся и сшиб с ног противников. Черти выскочили в окна под крышей и скрылись из виду.

Мужичок вытер пот со лба:

– Уф-ф, какие настырные попались!

– Откуда они? – спросил Тоха.

– Так ты сам их на своих плечах принёс! – ответил мужичок.

Федя смотрел на Тоху открыв рот – ему-то виделось, что он с серым вороном разговаривает!

– Вишь, хотели меня дома лишить, поджечь тут всё, но я вовремя их уделал, не успели.

– Ты овинник? – догадался Тоха.

– Пахом-овинник, Железный Кулак, как меня многие называют. Ну теперь-то уж они не сунутся сюда, – потирая руки, сказал овинник. – Где ты их нацеплял, как репья?

– Да не знаю…

– Мне не жалко, пускай живут, – продолжал Пахом. – Только чтоб меня и мой дом не трогали. Ладно, пойду крышу поправлю, не всё ещё там доделал – отвлекли. – И он вылез через окошко, забрался ловко на крышу. Теперь там были слышны шаги, стуки…

– Ты всё ещё думаешь, что это были вороны? – спросил Тоха Федю. – А шестом тут махал тоже ворон? – Он усмехнулся, показывая на валяющийся шест.

– Но я же видел! – уже не так уверенно сказал Федя. – Это были три ворона!

– Не верь глазам своим, – ответил Тоха. – Лично я видел… – Тут он прикусил язык. Говорить – не говорить? – Ну, нечистую силу. – Он не стал вдаваться в подробности.

– И давно ты её видишь? – спросил Федя. Тоха заметил, как Федя чуть отодвинулся от него.

– Не так давно. Пару недель.

– Ну и как оно?

– Иногда страшно, иногда прикольно, иногда польза бывает.

Федя покачал головой, засобирался:

– Пойду я, пожалуй.

– Так мы же даже не поиграли. Куда ты?

– Я пойду… – Федя уже начал спускаться по лестнице.

Тоха вдруг разозлился и крикнул ему вслед:

– Ну и ладно! Я ведь вижу, что мы теперь не друзья! У вас в семье всё хорошо, вы под крылышком у Бога, да? Дом у вас новый, чистый, прибранный, уютный. Денег хватает. Все живы-здоровы. А у меня мать умирает! – Тоха вдруг разрыдался.

Ему и стыдно было своих слёз и своей злости – ну не из-за Феди же его мать умирает! – и ничего поделать он с собой не мог. Он сел в углу, закрыв лицо руками.

Федя подошёл к нему, тихонько тронул за плечо.

– Ты что? Ну? Расскажи, что с мамой-то твоей?

– Врачи не знают. Неизвестная болезнь. Но ей всё хуже и хуже, – не отнимая рук от лица, сказал Тоха.

Федя не знал, что сказать, и молчал. Он просто сел рядом, плечо к плечу. Так просидели они какое-то время, потом Федя поднялся, позвал домой.

Глава семнадцатая, в которой Тоха замечает в себе звериные черты

Вечером пришёл отец Николай. Принёс в кастрюле жареную курицу с пюре.

– Ты, наверное, не готовишь себе ничего? – спросил он.

Тоха только взглянул на него сумрачно и ничего не ответил.

– Кушать надо. Мать привезут – как за ней ухаживать будешь? Силы нужны. И готовить для неё тоже надо, так что учись пока. Пошли на кухню, научу суп варить.

Тоха поднялся. Из кастрюли, которую принёс отец Николай, пахло вкусно.

Он с аппетитом поужинал, пока отец Николай разбирался, где что лежит, и временами подсказывал. Отец Николай поставил воду на газ, достал из морозилки последнюю говяжью косточку, вымыл, бросил в кастрюлю.

– Ну, теперь полчаса у нас есть, – сказал он. – Можно за это время картошку почистить.

– Картошка в подполе, – сказал Тоха. – Сейчас я схожу. – Он взял ведро, откинул крышку подпола, спустился. Он слышал, пока набирал мелкую, уже начавшую прорастать картошку, как отец Николай ходил туда-сюда – половицы поскрипывали.

«Интересно, что он делает?» – подумал Тоха.

Он вылез, поставил ведро. Отец Николай удивлённо присвистнул:

– Что такая мелкая?

– А у нас никогда крупная не родится, – объяснил Тоха.

– Приходи, я тебе перед посадкой три ведра сортовой картошки дам. От того, что посадишь, многое зависит. Ну и навоз сколько надо возьмёшь и золы ведёрко. Пора тебе хозяйством заниматься.

Тоха кивнул. Отец Николай снял коричневую пенку с закипающего супа. Вдвоём они быстро начистили кастрюльку картошки, Тоха порезал её на бруски, как научил отец Николай. Суп вовсю уже кипел. Тоха закинул картошку. За пять минут до готовности отец Николай бухнул треть банки лечо в кастрюлю, горсть мелкой вермишели.

– Суп – основа стола! – сказал отец Николай.

– Моя мама суп редко варила…

– А ты теперь ответственность не перекладывай, – заметил отец Николай. – Сам действуй, сам вари – всё сам делай.

Тоха предложил гостю тарелку, но тот отказался. Только ложку попробовал, чуть досолил.

– А я смотрю, у вас икон-то нету в доме, – заметил отец Николай и, прищурившись, посмотрел на Тоху.

Тоха растерялся.

– Да мама не держала. Было две где-то, она их купила, когда мы с ней вместе крестились, я тогда в пятом классе учился. Да не знаю где.

– Найди, – спокойно, но твёрдо сказал отец Николай. – Найди и поставь на видное место. Потом иконостас сам сделаешь.

«Какой иконостас? – подумал Тоха. – Этого ещё не хватало. Можно и на полочку, если уж так на до».

– Это всё не просто так, для красоты, – сказал отец Николай. – Когда-нибудь поймёшь.

– Вы сейчас заговорили, как моя мама, – заметил Тоха.

– Извини, – отец Николай улыбнулся. – Не буду нравоучения читать. Крестик-то живой?

Этот неожиданный вопрос заставил Тоху покраснеть. Неживой. Конечно, неживой. Он вспомнил, как сжёг гайтанчик, как выронил крестик где-то. Но не признаваться же в этом отцу Николаю!

– Ну не знаю где… – пробормотал Тоха.

Отец Николай покачал головой. Достал из кармана крестик с гайтанчиком («Он что, всегда носит это с собой?» – успел подумать Тоха), с короткой молитвой надел Тохе на шею и своим благословением как будто припечатал его сурово.

– Носи! – сказал он, а потом объяснил уже мягче: – Случайно со мной крестик оказался. Но я уже привык, что случайное желание прихватить крестик с собой – неслучайно. Я слушаю Бога, и он мне вот такие подсказки даёт. Дом надо бы освятить, – сказал отец Николай, – но это только по просьбе хозяина дома. Когда решишь – придёшь и попросишь.

Отец Николай засобирался.

– Приходи, если что. Поможем советом, делом, одного не оставим, – сказал он. – А что касается матери… Ты сам-то веришь в чудо? – спросил он.

– Верю! – горячо отозвался Тоха.

– Ну вот и всё, – удовлетворённо сказал отец Николай. – Значит, оно возможно. Пока жив, у Бога всё возможно.

Тоха пошёл провожать отца Николая до крыльца. На прощанье тот подал ему руку – крепкую, в мозолях – и сказал:

– Ты думай, думай: думать полезно. Разберись в причинах – почему мать так неожиданно заболела, отчего ей хуже становилось. Только это поможет, даст шанс чуду, если вот эту первопричину исправить…

– Хорошо, – ответил Тоха, – я буду думать.

«Хороший всё-таки мужик, – подумал Тоха. – И руку подал». Особенно он был благодарен ему за жареную курицу.

Спалось в эту ночь спокойнее, без сновидений, крепко.

Наутро Тоха встал свеженький, с ясной головой. Навернул тарелку супа, составил план действий, и в первую очередь – вскопать и досадить огород, сделать, что мать не успела.

«Ужасно мяса хочу, – вдруг понял Тоха. – Всё бы на свете сейчас отдал за жирненького поросёнка». Тоха вспомнил чёрного хрюнделя Яшки – чем не мясо? Он облизнулся: Яшка себе ещё купит. Тоха с жадностью разгрыз кость из супа – хотя раньше он был не любитель такого.

«Нет, нет, ну нехорошо же так делать, – уговаривал себя Тоха. – Яшка мне как близкий уже. Но пока он спит, было бы очень легко и удобно поймать эту животинку».

Тоха вышел на крыльцо.

– Хрю-хрю, – позвал он тихонько, чтобы спящий Яшка не слышал с веранды.

Тишина в ответ. Тоха заглянул в кусты перед домом.

– Хрю-хрю, ты где?

Тоха раздвинул ветки кустарника в самой глубине зарослей. Туда они с мамой сваливали в кучу прошлогодние листья и мелкий мусор, который мог сгнить за год. Вот в этой-то куче и спал хрюндель, почти слившись цветом с тёмными листьями.

– Хрю, вот ты где! – ласково сказал Тоха, приближаясь.

Хрюндель сладко спал. Но как только Тоха схватил его за заднюю ногу, он так взвизгнул, что где-то в соседних дворах забрехала собака.

Тоха держал за ногу, а хрюндель отчаянно визжал и верещал. Хлопнула дверь, на крыльцо выскочил Яшка, как всегда, босоногий, растрёпанный, в длинной серой холщовой рубахе.

– Что тут происходит? – Он подскочил к Тохе.

Тоха ровно за секунду до этого выпустил хрюнделя, и он сейчас нёсся во весь дух прочь, продолжая то жалобно, то возмущённо повизгивать.

– Ничего такого, – сказал он Яшке, – хотел я с ним поиграть, да, видимо, мы не так друг друга поняли.

– Поиграть, – проворчал Яшка. Тут он внимательнее присмотрелся к Тохе. – А ты давно в зеркало смотрелся?

Тоха честно сказал:

– Не помню. Наверное, когда в школу ещё ходил.

– Ну-ка улыбнись! – Яшка посмотрел на Тохины зубы. – Так и есть! Никакой ты не лесовик и не водяной, а будешь ты самым настоящим… – тут Яшка замолчал.

– Кем? – спросил Тоха.

– Потерпи немного, всего дня три осталось подождать. А правило «своих не трогать!» тебе придётся соблюдать! Поэтому к моему хрюнделю даже близко не подходи, иначе останутся от тебя рожки да ножки, даже кольцо тебе не поможет.

Яшка сердито посмотрел на Тоху, повернулся и пошёл домой.

Тоха стоял озадаченный. Интересно, что же такого увидел в нём Яшка? Он зашёл в избу, посмотрел в зеркало, подёрнутое слоем пыли. Сначала он ничего не увидел. Пыль как пыль. Тоха как Тоха. Ну да, лохматый немного. Стричься бы уже пора. Шевелюра как будто даже гуще стала. Тоха запустил руку в волосы. Что это? Он провёл ладонью по шее сзади, сбоку. Волосы росли гораздо ниже по шее, чем раньше! Он всмотрелся в собственные глаза. Радужка из тёмно-карей стала светло-карей, немного изжелта. Зубы… У Тохи уже зародилось подозрение – и точно: клыки заострились и заметно выделялись. Он посмотрел на руки – волоски стали гуще, темнее! Раньше он подрисовывал себе волоски ручкой. Сейчас и подрисовывать было негде – волоски, пока ещё тонкие и светлые, стали расти даже на тыльной стороне ладони.

Тоха не на шутку испугался: одно дело, когда он, Тоха, мальчишка-восьмиклассник, может управлять всеми вокруг – мамой, учителями, может влюбить в себя самую красивую девушку школы, а в будущем – и заработать кучу денег. И совсем другое дело, если он уже не Тоха, а какое-то непонятное существо с кровожадными инстинктами и пугающей внешностью. «Это уже не я! – в панике думал Тоха. – Это кто-то чужой во мне. И он становится главным!»

С кем можно посоветоваться? С кем поговорить начистоту? И чтоб не осудили, а может, даже дали подсказку.

Тоха вспомнил про Никиту. «И проверить, поинтересоваться, как он, тоже не мешало бы», – подумал Тоха и тут же пошёл к нему.

Никита выздоровел. Они с ним не виделись всего несколько дней, но Никита подтвердил наихудшие опасения: Тоха действительно изменился.

– Это всё Саввиха! – сказал Никита. – Зря ты с ней связался. Давай проведём расследование, – предложил он. – Возможно, и в болезни матери она виновата.

– Нет, не может такого быть! – возразил Тоха. – Она даже кое-что мне дала, что может помочь матери. Правда, ничем другим, она сказала, помочь не сможет.

– А что она дала? – спросил Никита.

– Фикус в горшке.

– Что?! – Никита расхохотался, схватившись за живот. – Фикус? – Он почти икал от смеха. – Это который в горшочках растёт? Такое дерево – не дерево вот с такими листьями?

Тоха насупился.

– Ладно, прости, что я смеюсь, – примирительно сказал Никита. – Тут дело такое серьёзное. Но фикус! – Никита обхватил голову руками. – Неужели ты действительно в это веришь?

Тоха уже ничего не знал. Тогда – верил, сейчас это и ему самому показалось смешным.

– Ладно, вот что, не расстраивайся, – сказал Никита. – Если докажем, что всё это дело рук Саввихи, мы можем её прижать к стенке, и тогда она просто обязана будет всё исправить. Не верю я, что у неё нет никакого средства. По крайней мере, это даст больше шансов тебе и твоей матери, чем какой-то фикус.

Тоха с Никитой составили план действий. Во-первых, нужно было побольше разузнать о Саввихе, о её прошлом и о сыне, в особенности об обстоятельствах его смерти. Никита взял на себя опрос людей, а Тоха – нелюдей.

Во-вторых, нужно было поговорить с кем-то из её клиентов – что она делает, в чём и как помогает. Чтобы понять, всегда ли это безобидно.

В-третьих, Тоха с Никитой хотели побольше разузнать про круг её общения. Чем она занимается, куда ходит, с кем разговаривает. Они подозревали, что с нелюдями она общается гораздо больше, чем с людьми.

А дальше они решили действовать по обстоятельствам.

По всему выходило, что за Саввихой нужно устанавливать слежку. Тоха с Никитой нарисовали график на тетрадном листке в клетку. График был похож на график дежурства в школе – закрашенные лесенкой квадраты. Договорились: кто не занят слежкой, тот занимается опросами.

Срок – неделя, потому что скоро должны были выписать мать Тохи из больницы. И когда мать вернётся, ведь уже надо будет что-то делать! Как-то пытаться её лечить, спасать!

Когда был разработан план действий, Тохе стало легче на душе. Действовать намного лучше, чем сидеть, уставившись в одну точку, и страдать.

И Тоха решил действовать прямо сегодня, прямо сейчас, тем более что по графику следить за Саввихой он должен был первым.

Глава восемнадцатая, в которой Тоха идёт по подземному ходу и подслушивает разговор

Тоха сходил домой, переоделся в неприметную одежду, взял с собой пластмассовое пятилитровое ведёрко – делать вид, что собирает гербарий – выполняет задание по биологии на лето.

Он положил на дно ведра металлический совок-лопатку, маленький кухонный нож, блокнот, карандаш – записывать время и место сбора. «Вроде всё, – подумал Тоха, – я биолог во всеоружии. Мне нужен атлас-определитель растений! – осенило Тоху. – Я буду ходить с ним, и тогда ко мне вообще не придраться. Я не праздношатающийся, а занятый очень полезным делом человек».

У кого есть атлас? Конечно, у учителя биологии. И Тоха направился к Варваре Игоревне, которая жила в третьем доме от почты.

Учительница копалась в огороде – высаживала цветы, незнакомые Тохе. Он окинул взглядом её огород – настоящее произведение искусства. Это были не просто несколько грядок в ряд и вокруг – заросли травы, как у них в огороде. У неё был каждый квадратный метр земли продуман, ухожен, использован. И грядки-то выглядели особенными. Идеально размеченные, подбитые досками, в рядочках – опилки. И ни единого сорняка! Украшали их только сочно-зелёные, густые, красивые культурные растения. Морковь и лук Тоха, конечно, узнал. Вот это вроде петрушка, салат… Но зачем в таком количестве? А тут вообще что-то экзотическое с фиолетовыми листьями. И на многих грядках красовались таблички с временем посадки и сортом растения.

Особенным украшением огорода были цветники. И многолетние декоративные травы, и однолетние цветы разной формы, густоты, оттенков были высажены в ряды и различные узоры на клумбах.

– Здравствуйте, Варвара Игоревна! – поздоровался Тоха со спиной, склонившейся над очередной лункой.

Спина выпрямилась. Перед ним стояла улыбающаяся, с загорелым лицом, в белой светлой косынке Варвара Игоревна. Она смахнула с лица невидимую волосинку, и от грязной руки на её щеке осталась чёрная полоса. Ей было лет пятьдесят, и все мелкие морщинки на её лице, а особенно в уголках глаз, улыбались.

– Привет, Антон! – Она взглянула на ведро в его руках. – Ты тоже решил заняться садоводством-огородством?

– Нет, я решил заняться гербарием, – ответил Тоха. – Всё необходимое нашёл, но вот атласа-определителя мне очень не хватает. Ну, такого, какие вы нам на уроках для работы когда-то раздавали.

– А, помню-помню. У меня есть дома несколько штук, сейчас принесу.

Варвара Игоревна вытерла руки о тряпку, которая висела на заборе около большой ванны с водой для поливки, и ушла. Вернулась со старой толстой книжкой тёмно-зелёного цвета, которую она бережно положила в цветастый пакет. Сказала:

– Если будешь с собой брать – носи в пакете, береги!

Тоха пообещал, Варвара Игоревна всунула ему ещё пять кустиков бархатцев: «У меня много, для всех места не хватит!» – и старую толстую книжку: «Удобная для сушки растений!»

Тоха мялся, не решаясь задать ей ещё один вопрос, но у калитки всё же спросил:

– Варвара Игоревна, а как вы относитесь к Маргарите Вилентьевне? Ну, которую все Саввихой зовут? Она, говорят, тоже в растениях хорошо разбирается. Это правда или нет?

Варвара Игоревна посерьёзнела.

– Правда-то правда, – сказала она. – Но… растения – это ведь природа, а она, насколько я знаю, не всегда их в благих намерениях использует. Понимаешь? Старухи про неё говорят, что она и порчу навести может, и присушить человека. Я не верю во всякие там порчи, но я видела один раз, как она подсовывала ветки за наличник одного дома, пока хозяев не было. Зачем это делать, ведь не твой же дом? Я потом вытащила эти ветки, сожгла их. В общем, возомнила она себя всесильной и всезнающей и думает, что может вмешиваться в чужие судьбы, я так полагаю. Но добром это не кончится. Ладно, ступай, – сказала Варвара Игоревна на прощанье. – Покажешь потом свой гербарий. Мне очень интересно, что получится.

– Хорошо, – сказал Тоха. – До свидания! Спасибо вам. – И он пошёл, вздохнув: «Ну вот, теперь по-настоящему придётся гербарий собирать».

Когда он пришёл домой, в нём опять проснулся зверский голод. Хорошо, что в холодильнике стоял суп. Тоха съел две тарелки, но хотелось мяса. Мя-а-са!

Тоха взял с собой нож побольше и отправился следить за Саввихой, делая вид, что собирает растения.

Сначала Тоха прогуливался в рощице между кладбищем и домом Саввихи. Трава уже была высокая, листва густая – легко оставаться незамеченным.

В семь часов вечера Тоха увидел, как Саввиха вышла из дома. В руке корзинка, на голове платок. Глаза вниз. Она перешла через дорогу, прошла по пустырю. Зашла в овин.

Прошло полчаса, Саввиха не появлялась. «Что она так долго делает там? – удивился Тоха. – Если взять или положить траву, так давно бы уже вышла». Он подкрался поближе к овину в надежде увидеть или услышать что-нибудь.

Тишина. Тоха для вида срезал несколько растений ножом, несколько выдрал с корнем, положил их в ведро. Подошёл к двери – тихо. Отворил осторожно – ничего. Он зашёл внутрь, постоял, прислушиваясь.

– Здравствуй, Пахом-овинник! – поприветствовал Тоха шёпотом. Наверху что-то сбрякало – может быть, в ответ?

Сначала Тоха поднялся наверх, готовый уже отвечать на вопрос Саввихи, что это он тут делает. Никого. «Точно, она, наверное, внизу в срубе!» – догадался Тоха. Он спустился, открыл плотную дверь внутрь сруба. Там было темно и сыро – и ни души. Тоха посветил фонариком телефона в каждый угол. «Что за чертовщина? – думал он. – Я же прекрасно видел, что никто отсюда не выходил». Взгляд его упал на доски, набросанные как попало на земле. У Тохи вдруг волосы на голове зашевелились – он вспомнил о ходе. Так значит, Саввиха скрылась куда-то по таинственному проходу? Но ему совсем, ну совсем не нравилась мысль идти туда одному на разведку, тем более вечером.

Трус или не трус? Сможет или не сможет? Он представил, как он идёт звать Никиту: «Никита, там в овине какой-то тайный ход. Пойдём сходим, а то я боюсь один». А тем временем и Саввиха уже домой вернётся, и на улице будет совсем темно. И куда меня этот ход привёл – не пойму, когда выйду.

Тохе что-то не понравились эти мысли. «Не хочу, не хочу, не хочу», – думал он, а сам уже отодвигал доски в поисках самого удобного места, чтобы спуститься.

Оказавшись внизу, Тоха посветил на земляные стенки – вот он, проход! Он шагнул вперёд, зажмурив глаза, сердце сжималось от страха. Ему мерещились черви, змеи, но слабый луч фонарика не выхватывал ничего, что бы двигалось.

Сначала ход был узкий, низкий, приходилось идти, чуть нагнувшись. Потом он стал свободнее, Тоха выпрямился в полный рост. Порода была мягкая, кое-где осыпалась, в свете фонарика Тоха видел, что местами стены и потолок прохода были укреплены досками. Внизу земля была притоптана – видно, ходом пользовались регулярно.

«Странно, ход такой длинный, – подумал Тоха, – куда же он ведёт?» Тут его фонарик пару раз мигнул – и погас. Тоха потряс телефон, понажимал кнопку «вкл-выкл» – ноль реакции. «Ну всё, – понял Тоха, – телефон ёк, батарея села!» Он положил теперь уже бесполезный телефон в карман и пошёл дальше. И вдруг понял, что в темноте он не такой уж беспомощный и слепой! Обострившееся зрение, чутьё и слух ему были в помощь.

Тохе трудно было определить, сколько времени прошло – в темноте да в ограниченном пространстве возникает ощущение, что идёт оно как-то по-другому. Но в конце концов Тоха вышел наружу.

Ступить на землю, покрытую травой, было очень приятно! И вечерние сумерки показались Тохе чуть ли не ярким праздничным фейерверком – так он рад был выбраться наружу. Но куда он попал? Тоха огляделся. Тайный ход заканчивался на возвышенности, густо поросшей кустарником и кое-где – деревьями. Тропинка шла вниз. Пологий спуск вёл в чахленький лес, утонувший в вечернем тумане. Из тумана торчали острые голые верхушки елей, зелени на деревьях вообще почти не было – перед Тохой предстала этакая серо-чёрная панорама. В центре хилого умирающего леса сквозь туман угадывалось большое круглое чёрное пятно.

Вдалеке, ближе к горизонту, виднелся густой, настоящий лес, какой Тоха привык видеть.

Местность была незнакомая. Тоха обернулся, примечая, где он, чтобы потом найти вход под землю. Снаружи он был почти не заметен. Он выглядел просто как ямка, поросшая травой и кустарником.

Понадеявшись, что тропка всё равно приведёт его куда надо, Тоха начал спускаться в туман. Запахло сыростью, болотными испарениями. Не было слышно ни птиц, ни цикад, ни лягушек. Скоро под ногами Тохи почва начала всхлюпывать, а иногда и почавкивать. Кроссовки промокли насквозь. А тропинка всё не кончалась. Кое-где через особо сырые места были положены доски. «Весной, когда всё тает, тут наверняка вообще не пройти», – подумал Тоха.

Становилось зябко, сырой туман пробирался сквозь одежду к самой коже. Волоски на Тохиных руках, ставшие тёмными и густыми, вздыбились, кожа покрылась мурашками.

Но Тоха шёл сквозь густеющей туман, и вскоре он уже мог видеть только собственную руку, выставленную вперёд, а всё, что дальше – лишь нечёткими силуэтами. И метров за пять – вообще ничего, кроме тумана, словно и не существовало.

«Что-то мне это не нравится, – подумал Тоха, – ну неужели Саввиха припрётся сюда, тем более на ночь глядя? Может быть, она всё-таки в другую сторону пошла?» Тоха хотел было повернуть обратно, но тут до его слуха донёсся всплеск, а потом голоса, приглушённые туманом.

Тоха замер, насторожился, прислушался.

– Скоро у тебя будет две, – говорила Саввиха. – Тебе этого хватит? Ты отпустишь его?

– Посмотрим, – кто-то ответил ей.

– Как посмотрим? Ты же обещал, ты просил одну жертву!

– Не забывай, я сам хозяин своего слова. Могу дать, могу взять обратно. Не беспокойся, ты в обиде не останешься. Помнишь, тогда, я же дал тебе то, что ты просила.

– Помню. Ох, лучше б я тогда ничего не просила… Всю жизнь каюсь.

– Ну, матушка, это уж ваши заморочки. Я тут ни при чём. Всё, ступай! – сказал незнакомый голос. – Сделка назначена на послезавтра.

Громко булькнуло.

«Она же сейчас пойдёт обратно!» – вдруг сообразил Тоха. Он сделал неловкий шаг в сторону от тропинки – и вдруг нога его начала проваливаться в жижу. Он выдернул ногу, нащупал кочку по-надёжнее, всё ещё опасаясь ступить на неё второй ногой – а вдруг она уйдёт вниз, в трясину, вместе с ним? Тут он догадался обхватить дерево, перенеся на него основную тяжесть – и кочка удержала его.

Солнце, наверное, вообще никогда здесь не достигало земли. Из тумана показалась Саввиха. На счастье, она не смотрела по сторонам, шла понурив голову. Тоха старался не дышать, пока она проходила мимо. Уф – пронесло!

Тоха дождался, пока Саввиха отойдёт подальше, а потом осторожно двинулся назад.

Выяснять, что это за незнакомое болотное существо, Тоха точно один не пойдёт. Уж слишком велик риск остаться тут в трясине навсегда. Силуэта Саввихи свозь туман не было видно. Тоха просто шёл вперёд, куда вела тропинка и местами постеленные доски, полагаясь на свой ослабленный туманом нюх.

Местность начала подниматься, под ногами стало суше, и туман был уже не такой густой. У Тохи на сердце полегчало – скоро он выберется из этого гнилого места. Его шаги становились быстрее и увереннее, но вдруг он остановился как вкопанный: у большого старого пня тропинка раздваивалась.

«Куда же мне теперь? – думал Тоха. – Налево? Направо? И почему я раньше этой развилки не заметил?»

Тоха присмотрелся внимательнее.

«А, наверное, потому что вторая тропинка примыкает под острым углом, – догадался он. – Так вот и пожалеешь, что земля тут суше, даже следов не разберёшь». Он подумал-подумал – и свернул на левую тропинку.

Совсем стемнело. Тохе хотелось побыстрее добраться до дома. Занырнуть бы сейчас в тёплую уютную постель – даже обычный тонкий матрас казался ему в эти минуты царским ложем. А тропинка всё не кончалась и не кончалась. Ведро с якобы гербарием тянуло руку. Тохе ужасно хотелось его выкинуть куда-нибудь в кусты, но он пока держался. Тропинка начала петлять то влево, то вправо, стала совсем узкой и незаметной. И Тоха понял, что заблудился. Свернул на развилке не туда.

«Главное, найти эту чёртову развилку снова, – думал Тоха. – Не терять голову, не бежать, не паниковать, не сворачивать с этой тропы, а просто идти назад». Он пытался унять свою панику, и это пока удавалось. Он шёл назад. Темнело с космической скоростью.

Вдруг Тоха звериным чутьём почувствовал на себе чей-то взгляд.

Глава девятнадцатая, в которой Тоха получает приглашение на Чудово болото

Тоха оглянулся – никого не увидел. «Как меня учили вести себя с бродячими собаками? Главное, не показывать, что боюсь. Идти ровно, не замедляясь, не ускоряясь. Не оборачиваться, но ощущать спиной».

Все чувства у него обострились. Он различал малейший треск и шорох, он слышал запах чужого враждебного зверя. Волосы на загривке у Тохи встали дыбом.

Он достал со дна ведра кухонный нож. Пусть он не особо умел им пользоваться и не привык следить за тем, чтобы ножи в доме были заточены, но пусть! Это хоть что-то, что может помочь при нападении.

Лезвие блеснуло в его руке – и инстинкты преследующего, видимо, сработали. Тоха спиной почувствовал этот прыжок и в последнюю долю секунды обернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу. Он вскинул руку с ножом, защищая голову. Зверь прыгнул на Тоху, тот инстинктивно сделал шаг назад, запнулся обо что-то и упал на землю. Нож выпал, ведро откатилось далеко в сторону. Это была та самая лесная кошка с кладбища.

Руками с выросшими когтями Тоха вцепился в крупную дикую кошку железной хваткой, не подпуская эти блестящие острые зубы к себе. Откуда в нём, в Тохе, такая силища?

Из его горла вырвался устрашающий рык, он клацнул зубами, пытаясь дотянуться до слабого места противника. Кошка резким движением вырвалась, отпрыгнула. Встала в стойку, выгнув спину, готовая снова напасть. Тоха глухо угрожающе зарычал, оскалив зубы. В эту минуту он готов был разорвать любого – столько звериной силы он чувствовал в себе.

Кошка зашипела, но держалась на расстоянии. Напасть больше не рискнула. Может быть, она почувствовала новую силу Тохи.

Тоха постоял, наблюдая, как кошка ловко передвигается по деревьям, должно быть, в своё логово. Потом осмотрелся, поднял ведро. Жалко, нож не нашёл! Тоха зашагал по тропинке обратно. Тропинку он различал даже в темноте.

Вот и развилка. Тоха узнал её по большому старому пню с двумя маленькими ёлочками, росшими прямо из середины. «Где-то я уже это видел», – подумал Тоха.

– Шишко! – воскликнул он, вспомнив точно такой же пень.

Пень закружился, начал расти, и вдруг он страшно захохотал, подмигнул правым глазом и скрылся. Шишкарята с тонким писком – за ним.

Развилка осталась на месте, значит, она не померещилась, только теперь Тоха чётко видел, что правая тропка была более утоптанной. «И как я этого раньше не заметил? Почему пошёл налево? – удивился Тоха. – Не иначе как Шишко попутал».

Тоха пошёл по правой тропинке. Вскоре туман совсем рассеялся – он поднимался наверх, в гору, а туман остался внизу. Вот и холм, поросший кустарником. Тоха отыскал вход – чёрную дыру в земле. По проходу он уже бежал трусцой. Ещё полчаса – и Тоха выбрался наружу в срубе овина.

– До новой встречи, Пахом-овинник! – попрощался Тоха, выходя. Тёмной тёплой ночью здесь пахло родным селом, домом, родной землёй. Тоха облегчённо вздохнул и пошёл домой – спать.

Проснулся он поздно, солнце стояло уже высоко. Тоха прислушался. Кто-то стучался в дверь. Он открыл – на пороге стоял Никита и с ходу начал:

– Я разговаривал с бабкой Анисьей, а ещё с тёткой Катей и с Никитичной. – Тут он внимательнее посмотрел на Тоху. – Чем ты занимался ночью? Ты… ты… ещё меньше человек!

Тоха мельком взглянул в пыльное зеркало на стене, вздохнул, сказал:

– Давай сначала ты новости рассказывай, а потом уж я.

Никита рассказал, что ему удалось узнать от самых старых сельчан. Димка, сын Саввихи, родился уже когда Саввиха считалась известной знахаркой. Может, она ещё перед этим обращалась к нечистой силе и пообещала им за заветные знания своего сыночка? А бабка Анисья и Саввиха, оказывается, раньше дружили. После смерти Димки Саввиха попросила Анисью всем рассказать, что приехал однажды Димка поздно ночью раненый, говорил, что в драке, мол, больше никому ничего не сказал. А Анисья всё же, видно, кому-то проболталась – и многие в селе про драку не верят. А теперь они не общаются – шутка ли, такой секрет между ними лёг. А на сельчан Саввиха очень сердита, что они за оградой его всё же похоронили.

– Короче, дело тёмное и мутное. А что у тебя?

Тоха рассказал про свои ночные ужасы.

Никита покачал головой:

– Хорошо, что жив остался. Ну что, сегодня я дежурю, за Саввихой смотрю?

– Давай.

Никита ушёл.

Прилетел Яшка на хрюнделе, передал записку: «Инициация послезавтра, в 12 часов ночи. Приходить на Чудово болото».

– Я тоже там буду, – сказал Яшка. – Поэтому полететь можем вместе – хрюндель крепкий, обоих выдержит.

– А что, там все соберутся? – спросил Тоха.

– Все соберутся. Дело-то важное, – ответил Яшка.

Больше он ничего рассказывать не стал, а удалился спать.

Тоха днём Яшке опять не дал выспаться. Он бесцеремонно растолкал его и начал выпытывать:

– Яшка, только не отнекивайся! Куда ты всё время ходишь ночью? Ну или летаешь на своём хрюнделе?

Яшка засучил ногами, закрылся с головой одеялом, но Тоха был неумолим.

– Где ты бываешь, признавайся!

Тоха хотел даже выдернуть Яшку из постели, но тот оказался сильным малым. Тогда Тоха сходил в избу, набрал в рот воды и, как из пульверизатора, брызнул ему прямо в лицо. Яшка подскочил от неожиданности. Провёл рукой по лицу – на нём остались грязные полосы.

– Чего тебе надо? – возмущённо спросил Яшка. – Ведь не отстанешь, пока не добьёшься своего.

– Не отстану! – подтвердил Тоха. – Рассказывай давай, где ты бываешь каждую ночь. Ты говорил, важные дела у тебя – какие?

– Тому отчитывайся, этому отчитывайся, – проворчал Яшка. – Тебе – не обязан: у меня один начальник.

Тоха показал на ковшик воды, сделал вид, что снова набирает воду в рот, чтоб брызнуть.

– Ладно, ладно, что такого-то, не больно какой секрет мирового масштаба. Всё равно послезавтра вечером всё узнаешь.

– Ну… – поторопил Тоха. – Так рассказывай.

– На Чудово болото я летаю, – сказал Яшка.

– Это где туман, что ли?

– Так ты там был? – удивился Яшка. – А чего тогда спрашиваешь?

– Да я случайно там был, ничего не видел, – Тоха не врал, кроме тумана, ничего там и не рассмотришь.

– Я туда к главному летаю, отчитываться и новые поручения получать.

– А как этот главный выглядит? Как его зовут?

– Его зовут Несыть.

У Тохи сразу всплыли в голове знакомые строчки: «Порву я нить, призову Несыть…» Так вот с кем он заключал договор!

– Ну-ну, и он в болоте, значит, живёт?

– Да, в самой трясине, в центре болота. На вид это как маленькое тёмное озеро, но засосёт за секунду, пикнуть не успеешь.

– Большой он?

– Большой, – подтвердил Яшка. – И лохматый. Красавец! А силища – ух! – Яшка с гордостью показал крепкий кулак. – Никто с ним не справится: ни человек, ни зверь. Да он и без своей физической силы что угодно и с кем угодно сделает.

– А как это? – поинтересовался Тоха.

– А очень просто. Привлекательный очень, – хихикнул Яшка. – Людей почему-то так и влечёт к нему. А к кому влечёт, тот и всесильный.

– А ты кто при нём? Агент по привлечению новых клиентов? – усмехнулся Тоха.

– Не-ет, – протянул Яшка. – Это больше Саввиха.

Тоха даже и не подозревал, насколько он попал в точку со словом «агент».

– А я больше так, связной. Мальчик на посылках, – усмехнулся Яшка и принял немного придурковатый вид.

– Ну-ну. А что ты знаешь про Саввиху? – оживился Тоха. Вот тут-то он и узнает все секреты!

– А что Саввиха? Людские желания исполняет, – пожал плечами Яшка. – У неё должность такая… Не может какая-нибудь баба заиметь ребёночка – она ей заговор подскажет, научит, что делать, – кровь телёночка там, все дела, в жертву что-нибудь принести. Глядишь – и ребёночка уж нянькает. Не бесплатно, конечно, это само собой. Да нам деньги-то ни к чему, мы другим берём.

– А что ещё ты про неё знаешь? – допытывался Тоха. – Навести смертельную болезнь она умеет?

– Умеет, конечно, тут особой премудрости не надо. Ломать не строить.

– Значит, умеет, – подтвердил Тоха скорее сам для себя.

Он постоял, задумавшись. Даже Яшка вон подтвердил. Конечно, это её рук дело! «Да что тут церемониться?! – решил Тоха. – Надо прижать её к стенке, пусть признаётся во всём и исправляет! Раз умеет одно, значит, сможет и другое!»

Пришёл Никита.

По его словам, ночь была скучная. И вечер тоже. Саввиха была дома и никуда не уходила. Он всю ночь провёл за забором, укрывшись в самом ближнем кустарнике – ему даже не от кого было особо скрываться. Саввиха выходила в огород пару раз. И ещё в окно видел, как она меняла бинт на левом предплечье.

– Пошли! – решительно сказал Тоха, когда Никита рассказал ему про это.

– Куда? – удивился Никита.

– К Саввихе.

– И ещё, – успел добавить Никита, – пока я сторожил Саввиху, подъезжал уже поздно вечером, когда стемнело, один чужак на чёрном «мерине». Я подкрался к самому окну – форточка была открыта. Так вот, это было похоже на настоящие разборки. А обвинял мужик Саввиху в том, что бизнес у него попёр, а семья разрушилась. Говорил, что жена ушла, младший сын в больницу попал, старший на наркоту подсел. И говорил, что это Саввиха виновата! А она отвечала: «Ты денег хотел? Хотел. Ты их получил? Получил. Ко мне какие претензии?» Он снова ей расклад – а доказать ничего не может. Она ему: «Кто управляет твоей жизнью – ты или я?» И он такой: «Не знаю, кто управляет!» Сел и заплакал. Мужик. Представляешь? Заплакал! Потом уехал.

Глава двадцатая, в которой Саввиха раскрывает все карты

Для смелости Тоха позвал с собой Никиту. Он, конечно, не собирался ни с кем драться, но внушительный рост, широкие плечи Никиты должны были вызывать уважение у любого.

Саввиха была дома. Никита так настойчиво стучал, что не открыть было невозможно. «Перевязано левое предплечье, – отметил про себя Тоха. – А ведь я в прошлый раз под рукавом платья эту повязку видел!» – вспомнил он. Саввиха взглянула на Тоху, хотела было захлопнуть дверь, но Никита молниеносно подставил в проём ногу.

– Здравствуйте, баба Саввиха! Почему же вы не хотите с нами разговаривать? Вы чего-то боитесь? – спросил он.

Тоха был более приветлив:

– Баба Саввиха, у нас к вам очень важное дело, правда. Жизненно важное.

Саввиха поняла, что разговора не избежать. Молча открыла дверь, пропустила Тоху с Никитой.

Все расположились вокруг стола. Саввиха ничем нежданных гостей не угощала. Сидела, скрестив руки на груди, и смотрела в стол безучастным взглядом.

– Можно мы сразу начнём, без обиняков и вежливых разговоров ни о чём? – спросил Никита.

Саввиха пожала плечами, кивнула:

– Давайте!

– Мы знаем, что вы умеете не только лечить, но и наводить порчу. И пользуетесь не только безобидными травками.

Саввиха молчала. Потом сказала:

– Каждый зарабатывает как может. Делает что умеет. Вы пришли меня учить правильно жить? Так я гораздо дольше вас прожила и, пожалуй, больше знаю про это.

– Нет, – остановил её Тоха, – мы хотим, чтобы вы исправили то, что сделали.

– Только не говорите, что вы не приложили руку к болезни Тамары Георгиевны, – снова загорячился Никита. – Между прочим, к смертельной болезни.

– Ах, это! – усмехнулась Саввиха. – Вот здесь я уж точно чиста. Это было не моё желание.

– А чьё же? – спросил Тоха. – Кто-то просил её погубить? Кто-то заказал её убийство?

Саввиха пытливо посмотрела на Тоху.

– То есть ты не знаешь, кто хотел её выключить? Лишить её воли?

Тоха не знал. Он перебрал в уме всех соседей, всех её коллег-учительниц – ни на кого он не мог подумать такого. Может, он просто чего-то не понимает?

– А что с вами случилось, баба Саввиха? Почему у вас рука перевязана?

– Стара я стала, кое с чем не справилась, – ответила Саввиха. – Упала на лестнице.

Тоха шепнул:

– Да не верю я ей. Ты ей ножом поранил ведь именно эту руку.

– Но не будем же мы сдёргивать повязку, – возразил Никита.

– Вот что, мальчики, раз уж вы пришли за правдой, я скажу вам правду. – Саввиха пытливо посмотрела на обоих. – Готовы?

– Мы вас слушаем, – тихо подтвердил Тоха.

– Да, мне требовалась жертва. Главному нужны человеческие души, коллекционирует он их, может, – усмехнулась Саввиха. – Живёт он ими, питается ими, если хотите. А тут ты сам приходишь. Заметь, я ничего не делала по своей воле. Ты сам меня попросил. Ты сам выкрал шкатулку с тетрадью…

Тоха даже вскочил.

– Так вы знали! И после этого говорите, что вы ни при чём!

– Воля была твоя, – напомнила Саввиха, твёрдо глядя Тохе в глаза.

Никита возразил:

– Но вы же правда подсунули всё это Тохе – показали, где что лежит, а сами вышли. Тоха, я же тебе говорил, помнишь? – обратился он к другу.

– Помню, – прошептал Тоха.

– А я жалею, что стара стала, – сказала Саввиха Никите холодно. – Не справилась тогда с тобой на кладбище. Была бы молодая – не ушёл бы ты живым. А то слишком много говорить начал. И не нравится мне ваша дружба. Но ничего, скоро она закончится.

– А зачем вам вообще всё это? – спросил Тоха. – Жили бы себе спокойно, огород выращивали. Козочку бы держали. Зачем я вам нужен?

– Я сына спасу. Главный сказал: приведёшь на замену – я душу твоего сына выпущу. Молиться о нём можно будет, вымаливать.

– А я, значит, предназначен главному? Несыти?

– Ты уже в его власти. Инициация – всего лишь последний узелок. Ничего ты не сделаешь и никуда не спрячешься. Он через свою сеть везде тебя найдёт. А когда мать твоя умрёт, не меня обвиняй в её смерти. Я тут руку не прикладывала. Я лишь инструмент. Как нож в руках убийцы.

– Кто же настоящий убийца? – прошептал Тоха, начинавший догадываться.

– Ты, конечно, – спокойно сказала Саввиха. – Ты же расшифровал заговор, судя по твоим клыкам. О, ты способный, мне это сразу понравилось. Помнишь там строчки: «Удачу во всём беру я в заём»? В заём! – подчеркнула Саввиха. – Я заплатила дорогую цену за свой договор с главным. Да, я получила силу, а отдала самое дорогое, что у меня было, – сына. Но я его спасу. Ну что ты переживаешь, – сказала Саввиха. – Всё в твоей жизни исполнилось, даже потаённые желания. Раз – и всё сразу получил. Школу окончишь – будешь вообще как сыр в масле кататься.

– Не нужен мне ваш сыр, – глухо сказал Тоха.

– Поздно, батенька, поздно, договор-то заключён – придётся жить припеваючи.

– Это был сыр в мышеловке, – возразил Тоха. – Поэтому скажите мне средство, как вылечить мать.

– Это уже не в моих силах, – ответила Саввиха. – А теперь уходите. Я вам всё сказала. – И она стала подталкивать Никиту с Тохой к двери.

Они вышли.

– Ничего у нас не получилось, – сокрушался Никита. – Даже бабку не смогли призвать к ответу. Никакого от меня толку. А твою Саввиху, я уверен, главный тоже вокруг пальца обвёл. Не он распоряжается судьбами человеческих душ, понимаешь? Да хоть у отца Николая спроси!

Тоха молчал. Когда они подошли к Тохиной калитке, он спросил растерянно:

– Что делать-то будем?

Никита хлопнул его по плечу:

– Утро вечера мудренее. Все важные решения лучше на свежую голову принимать. Так что ночь нам на подумать и выспаться, а утром встретимся.

На том и порешили.

Глава двадцать первая, в которой Тоха воет волком

Тоха никак не мог уснуть.

– Я виноват! Это всё я! – повторял он. – Из-за меня мать оказалась в больнице. Это я погубил Янку. Как с этим жить? – И Тоха завыл в ночи, сначала тихонько, потом всё громче и громче: – У-у-у!

Захотелось воздуха и простора. Тоха вышел на крыльцо. Посмотрел на луну, на свои волосатые руки. Он всё понял. Ему осталось немного. Зачем волку богатство? Зачем волку-одиночке любимая девушка? Зачем отличные оценки?

Он побежал. Просто хотелось бежать. Куда глаза глядят, не разбирая дороги. Бежалось легко – легче, чем жилось. Легче, чем бежалось ещё не так давно на физкультуре. Это была совсем другая жизнь…

Ноги пружинили, в нём просыпался азарт, скорость росла. В темноте он легко обегал коренья, ветки, сучья – потому что видел всё. Тоха бежал в лес, за сельский пруд, углублялся в ту рощу, где у них с Федей была база на дереве. База тоже ему казалась совсем другой жизнью, далёкой-далёкой, какой-то странной. Теперь он волк-одиночка!

Ноги отталкивались легко, он бежал почти бесшумно. Не было страшно, наоборот, он был бы счастлив встретить сейчас кого-то сильнее его самого, сразиться – и умереть достойной смертью, в бою. Он бы искупил свою вину. Но, как назло, никто ему не попадался на пути.

Тоха добежал до незнакомого оврага, поросшего лесом, забрался в гору и вдруг почувствовал, что устал. И ужасно голоден. «Зайчика бы сейчас», – подумал он. Но зайчатинки никто ему на блюдечке не поднесёт. Зато он услышал шорох в корнях ближайшего дерева. Тоха насторожился, сделал резкое движение рукой – и поймал мышь! «Мышь – отличная еда, – уговаривал себя Тоха. – Это тоже мясо. Ведь волки же питаются мышами». Он держал мышь за хвостик вниз головой и рассматривал её. «И что, это значит, если я не поймаю другой волчий деликатес, я должен буду питаться мышами?» Он не смог перебороть в себе человеческую брезгливость и выбросил мышь подальше в кусты.

Рядом был валежник. Тоха собрал и немного разровнял ветки, лёг на них сверху. Ещё несколько минут он лежал, иногда настораживаясь, а потом уснул. На горизонте в это время уже виднелась светлая полоса – близился рассвет.

Проснулся Тоха в лёгком шоке от себя: «Ну вот, теперь для меня валежник в лесу удобнее, чем постель в доме».

Тоха побежал обратно. Он чуял собственные следы, и ему даже не обязательно было смотреть по сторонам, чтобы сориентироваться. Вскоре он приближался к дому.

У калитки уже стоял Никита.

– И где ты был всю ночь? – спросил он, разглядывая взлохмаченную Тохину шевелюру, следы от веток на его щеке, волосы на тыльной стороне ладони… – Что, всё так плохо? – спросил он, внезапно догадавшись, что творится с Тохой.

– Хуже не бывает, – подтвердил Тоха. – Ночью я поймал мышь и чуть не съел её. Естественно, сырую и с потрохами.

– Ну, пойдём, сделаем тебе… кашу из топора. Короче, что найдём, из того и приготовим, – пояснил Никита. – Может, временно перестанет тянуть на мышей. А то ещё, не дай Бог, меня загрызёшь с голодухи, – невесело пошутил он.

Они зашли в дом. Тоха открыл морозилку. Там лежала целая курица! «Может, это отец Николай подкинул, когда вчера заходил проведать меня?» – подумал Тоха.

Никита тем временем вышарил на кухне лук, картофель, залез в подполье, принёс моркови.

– Сейчас рагу забацаем, – объявил он.

Тоха очень хотел бы съесть курицу целиком, но решил оставить половину, побоялся, а вдруг без мяса его потом совсем переклинит.

Пятнадцать минут – и всё было почищено, нарезано, порублено и отправлено на огонь.

– Ну что, светлые мысли пришли в твою буйную головушку? – спросил Никита.

– Нет, только тёмные, – ответил Тоха.

– И что за тёмные мысли?

Тоха не ответил.

– Ну, не хочешь – не говори, – сказал Никита. – А мне пришла в голову одна хорошая идея. Надо тебе сходить к отцу Николаю. Поговорить с ним начистоту. Всё рассказать. Он, конечно, будет в ужасе, но что поделаешь. Мне кажется, это единственный человек, который может подсказать, что делать с нечистью, которая тебя одолевает.

– Ты что? Не пойду я к нему! – замахал руками Тоха. – Я и в церкви-то был один раз – когда меня крестили. Он же скажет: в церковь ходи. У них один способ лечения всех проблем.

– Но ведь поговорить-то можно? – Никита рассердился и даже повысил голос.

– Я боюсь! Понимаешь?! – горячо ответил Тоха. – Что я ему скажу? Что я был идиот? Всех погубил, а теперь примите меня такого как есть и помогите? Да и толку-то от разговоров… – Тоха махнул рукой. – Тут действовать надо. Какой-нибудь меч-кладенец найти бы и голову их главному – с плеч долой. И всё назад прокрутить, как в волшебной сказке, – Янку из подводного царства достать, с матери заклятье злой колдуньи снять.

– Тоже мне, сказочник нашёлся, – усмехнулся Никита. – Меч-кладенец идиотам не даётся. А раз сам кашу заварил, тебе и исправлять надо. Если что-то и возможно сделать – то только тебе! Как ты этого не понимаешь?!

– Нет, не пойду, – упрямо повторил Тоха.

– Ну ничего другого я тебе посоветовать не могу! – В сердцах Никита метнул кухонный нож в деревянную стену – и вышел на улицу.

Тоха мрачно смотрел на нож. «Ну что он мне какую-то ерунду советует! – возмущённо думал он. – Ну ведь это чушь чистой воды!»

После обеда постучали в дверь и тут же зашли в избу немного запыхавшиеся Лариса Николаевна и Варвара Игоревна.

Тоха вскочил:

– Здравствуйте! Есть какие-нибудь новости про маму?

– Здравствуй, Антоша, – поприветствовала Лариса Николаевна. Варвара Игоревна кивнула, улыбнувшись. Директор осмотрела критичным взглядом обстановку в доме и продолжила: – Утром звонили из больницы: выписывают её. Муж мой сразу поехал за ней, они уже выезжают. А мы, как только освободились, сразу к тебе – подготовить всё необходимое к её приезду.

– А как она себя чувствует? – спросил Тоха.

Ему показалось, что Лариса Николаевна не очень-то хочет говорить об этом. И действительно, директор тут же замялась, смутилась. Но всё же ответила:

– К сожалению, доктор сказал, что её состояние не улучшилось. Динамика отрицательная…

Тоха молчал. Глаза его наполнились слезами. Тут вмешалась Варвара Игоревна. Она приобняла его одной рукой, ласково потрепала по волосам.

– Так, Антоша, не время, не время сейчас… Ух, как оброс-то ты! Мы без тебя не справимся: только ты знаешь, где что лежит. Надо тут прибрать хорошенько. Вымыть пол. Подготовить чистую постель. Куриный бульончик сварить – для слабых он очень хорош. И… судно вон Лариса Николаевна захватила, чтобы в туалет ходить. После её старенькой мамы осталось.

– Хорошо, – ответил Тоха, едва ли понимая смысл всего, что говорит Варвара Игоревна.

«Динамика отрицательная. Динамика отрицательная. Динамика отрицательная… – стучало в Тохиной голове. – Господи, это же значит, что мама умрёт? И привозят, потому что ничего не могут сделать? Маму привозят умирать?!»

Слёзы душили Тоху, так и хотели вырваться истерикой, воем обречённого волка, но Тоха помнил про несколько часов до приезда мамы. У него всего несколько часов!

Женщины принялись за дело: приготовили постель, стали разбирать вещи и протирать пыль. А Тоха бросился на кухню, быстро вымыл посуду, протёр столы, вынул оставшиеся полкурицы из холодильника. Подумал, отрубил ножку, поставил кастрюлю на огонь.

Где веник? Быстро – пол, ведро с водой, тряпка. Втроём с полом справились быстро. Лариса Николаевна и Варвара Игоревна вымыли руки, попрощались и ушли домой. Тоха наконец остановился, огляделся. Что ещё? Чего-то не хватает. Окна бы помыть. Но сейчас он не успеет. Тоха протёр зеркало, рядом с которым стояли сухоцветы в банке, и тут его осенило. Цветы! Нужны живые цветы для мамы!

Он выскочил в огород – ни в огороде, ни в палисаднике никаких цветов, кроме бархатцев от Варвары Игоревны, не было. А бархатцы не подходили для букета – запах не тот. «Надо исправить, обязательно посажу!» – твёрдо решил Тоха.

Тогда он выбежал за калитку. Одуванчики? Не то. Лютики? Не то! Он побежал дальше, и тут в палисаднике у дома Феди он увидел целую клумбу декоративных незабудок. Ну ведь не пострадает же клумба, если он сделает один букетик? Это были любимые мамины цветы – точно, Тоха вспомнил.

Он постучался. Хоть бы Федя открыл! Но, оказывается, Федю отправили на месяц к бабушке. Открыл отец Николай.

– Ты чего носишься как угорелый? – спросил он. – Я тебя в окошко видел. Что-то случилось?

– Отец Николай, можно попросить у вас несколько незабудок? Пожалуйста! – Тоха умоляюще посмотрел на отца Николая. – Маму скоро привезут из больницы.

– Можно, – разрешил отец Николай, проходя к палисаднику. – Иди, сам сорви сколько надо. Как мама-то?

Тоха сглотнул.

– Динамика отрицательная. Так сказал врач. – Он помолчал, потом добавил тихо: – Отец Николай, придите к нам сегодня, пожалуйста. Хоть на минуточку загляните. Я не знаю, как я смогу… всё правильно сделать. А вы как-то… всё же взрослый. А?

Отец Николай кивнул: приду. Тоха присел перед клумбой, начал рвать незабудки. Аккуратно, оставляя корешок в земле, из разных мест, чтобы клумба сильно не пострадала. Стебли были длинные, сочные, цветки крупные. Скоро в кулаке Тохи был очень красивый сочно-голубой букет с крохотными звёздочками-сердцевинками. Он суеверно пересчитал стебли: пятнадцать! – чтобы было нечётное число.

– Спасибо, отец Николай! Извините, я тороплюсь, у меня там на газу курица. – И Тоха побежал домой.

На веранде он нашёл маленькую прозрачную вазу, пустовавшую уже лет десять – мама почему-то никогда цветы из школы не приносила, кажется, с тех пор, как отец Тохи умер.

Тоха сполоснул вазу, наполнил водой. Перебрал каждый цветок, формируя букет, подрезал некоторые стебли, поставил незабудки в центр стола. Красиво! Пусть мама порадуется. Выключил газ: курица сварилась.

Через час к дому подъехала серая «буханка».

Тоха вышел навстречу. Дядя Витя, муж Ларисы Николаевны, открыл заднюю дверь, попросил помочь. Тоха, увидев маму, был в ужасе, но надо было ходить, разговаривать, что-то делать…

Маму они с дядей Витей понесли на носилках.

Глава двадцать вторая, в которой отец Николай открывает «тревожный чемоданчик»

– Держись, сынок! – сказал на прощанье дядя Витя, объяснив подробно со слов врача, как нужно ухаживать за мамой: какая должна быть еда, как переворачивать, проветривать… – Не волнуйся, – добавил он, – мы будем приходить помогать тебе. И обязательно звони, если возникнут вопросы.

Машина уехала.

Тоха подошёл к маме. Она лежала такая тихая, маленькая, беспомощная. Из-за худобы она даже казалась меньше ростом. На фоне белой простыни её лицо выглядело особенно нездоровым, серым, с чёрными мешками под глазами. «Седины стало много, – отметил Тоха. – И волосы поредели». Длинных волос больше не было, в больнице ей сделали короткую стрижку.

Мама провела рукой по своим непривычно коротким волосам, сказала удивлённо, будто объясняя сама себе:

– Сказали, так легче мыть будет.

Голос был слабый, больше она не хотела говорить. Тоха взял её за руку, худую, маленькую, с тонкой белой кожей. «Мама, подумать только, ведь недавно ещё этой рукой ставила пятёрки и двойки. Твёрдой рукой! Огород копала в мае. А теперь… Ещё недавно вместе в школу с ней шли, помню, как на меня сердилась. Сердилась – значит, в силе была. Как так-то? Куда всё это счастливое время делось?»

Тоха вспомнил про букет, переставил цветы со стола на тумбочку, ближе к маме:

– Мама, вот это тебе. Незабудки. Пусть будут рядом, чтобы ты могла смотреть на них.

Мама впервые за долгое время улыбнулась. Так красиво улыбнулась!

– Спасибо, сынок. Ты ещё помнишь, что я люблю их.

Тоха готов был сделать что угодно, чтобы мама ещё раз так улыбнулась, и ещё раз, и ещё.

Мама прошептала:

– Я посплю.

Тоха ушёл на веранду. Там можно было не скрывать свои чувства. Он не хотел проявлять их при маме: она тоже будет расстраиваться.

Тоха сидел и тихонько подвывал.

– Нигде покою нет! Даже в собственном доме! – послышалось ворчание из шкафа.

Дверца распахнулась, Яшка свесил ноги.

– Ты чего? – спросил он, увидев Тохины красные глаза. – У тебя сегодня такое важное событие, а ты тут готов слезу пустить.

– Маму жалко.

– А чего жалеть? – удивился Яшка. – У неё своя жизнь, у тебя своя. У тебя вроде как раз всё хорошо, разве нет?

– Неправда. Семья есть семья, это часть меня самого. Знаешь, я сегодня никуда не пойду, ни на какую инициацию.

– Э, нет, – ответил Яшка. – Не пойдёшь – привезём кулёчком, так просто от своего счастья ты не откажешься. Сделка есть сделка, и в ней нужно поставить точку. Слишком многое на тебя поставлено, – добавил он чуть тише.

Но Тоха услышал и потребовал:

– Расскажи! Про что это ты сейчас?

– А что? Про что? – Яшка включил дурачка. – Пойду-ка я, пожалуй, до вечера немного осталось, а дел – куча.

Он выскочил с веранды, Тоха слышал, как Яшка звал хрюнделя, опять, видимо, куда-то поехал.

– Странный он какой-то, – проговорил Тоха в задумчивости и повторил медленно: – У них – на меня – поставлено… Вот, значит, как! То есть меня – поймали, как… простачка!

«Боже мой, это ведь всё я… – думал Тоха. – Позарился на дармовщинку, а плата оказалась дорогой – человеческие жизни. Три! Янка, мама и я сам – я ведь тоже скоро стану не человеком. Какой же я дурак! Кому поверил!

И что, все эти суперганы, пятёрки на халяву, деньги, которые я потом мог бы заработать, щёлкнув пальцами, – это всё стоит маминой жизни? – Тоха пришёл в ужас. – Зачем мне это всё?»

Он вдруг встал решительно, выпрямился, замер. Поднял руки вверх.

– Я. Отказываюсь! От сделки. Слышите все? Отказываюсь!

Потом, обессиленный и опустошённый, он сел на пол. Ничего не произошло. Он потрогал волоски на руке – всё такие же щетинистые, густые – не выпали. Он потрогал кольцо с черепом на пальце, снял его, снова надел. Глаза на черепе блеснули. Нет, кольцо не лопнуло, не треснуло, череп не отвалился, глаза из него не выпали. Ничего не изменилось!

В дверь постучал отец Николай. Тоха открыл.

– Мама спит, – сказал он. – Разбудить?

– Нет, – ответил отец Николай. – Я подожду.

Тоха провёл его на веранду, усадил на единственный стул. Отец Николай окинул взглядом помещение.

– А тут кто спит? – вдруг спросил он, указывая взглядом на открытую дверцу шкафа. – У вас кошка теперь есть?

Тоха замялся:

– Нет, кошки нету. Это… Яшка.

Отец Николай внимательно посмотрел на Тоху.

– Какой такой Яшка? Ну-ка рассказывай.

– Ну, домовой.

– Уж больно он у тебя материальный, я смотрю, не придуманный: вон как постель примята. Схожу-ка я за святой водой, а то я её мало с собой принёс. Дом освятить надо срочно. Даёшь добро как хозяин?

– Даю, – согласился Тоха, а сам подумал: «Ну вот, это уже действие. Это хорошо».

Отец Николай вернулся быстро. С объёмным чемоданчиком и пятилитровой бутылью в руке.

– А чемоданчик-то зачем? – удивился Тоха.

– Это мой «тревожный чемоданчик», – объяснил отец Николай. – Никогда не знаешь, что может понадобиться.

И он извлёк из него чашу, кропило, молитвослов, налил в чашу святую воду и принялся за дело. Начиная с крыльца, он прошёл по всем помещениям, читая молитву и сбрызгивая каждый предмет, каждый уголок святой водой. На веранде прошёлся особенно тщательно. Яшкина постель почти насквозь стала мокрой. Отец Николай заглянул даже в печку, в чулан, в кладовку. Во всём доме стало как будто светлее и свежее, стало легче дышать. Тоха увидел, что мама проснулась. Отец Николай щедро сбрызнул и её, потом Тоху. Мама улыбнулась. Мама улыбнулась!

«Значит, всё правильно, пусть мама почаще улыбается!» – подумал Тоха.

– Под крыльцом ещё побрызгайте, – подсказал он отцу Николаю, вспомнив про любимое место хрюнделя.

Отец Николай побрызгал и там, потом достал из чемодана мелок и нарисовал крест над дверью в избу, в сени, над каждым окном, подумал чуть – и над устьем печки тоже нарисовал крест. На стены в каждом помещении наклеил полупрозрачные наклейки с изображением креста.

– Раз вы с матерью крещёные, значит, и иконы есть, – сказал он. – Доставай!

Тоха вынул из ящика в серванте, где хранились все документы, две иконы. Отец Николай из чемоданчика достал маленький иконостас, вбил гвоздики в стену, где был красный угол, повесил иконостас, поставил иконы.

Тоха увидел краем глаза, как мать перекрестилась.

– Всё! – удовлетворённо сказал отец Николай, убирая вещи в чемоданчик.

– Нет, не всё, – возразил Тоха.

«Ну и ладно, – решил он, – что я в церковь не хожу и, скорее всего, даже не пойду никогда. Но кто, кто ещё может что-то с нечистой силой сделать, если не священник?»

– Ещё я, – сказал Тоха. – Мне очень нужен ваш совет.

– Ну пойдём поговорим, – предложил отец Николай, и они вышли на веранду.

Тоха начал со своих мечталок. Потом рассказал, как он ходил к Саввихе. Отец Николай слушал не перебивая, только иногда качал головой. Потом вдруг остановил Тоху, достал из чемодана небольшое Евангелие, крест, епитрахиль. Надел её через голову. Объяснил:

– Это исповедь, ты ведь каешься. Всё должно быть как положено.

Он прочитал молитву перед исповедью, а Тоха продолжил свой рассказ. И про заклинание, и про кольцо, и про Янку, и про мать, и про инициацию сегодня ночью… А в конце спросил:

– Вы ведь в силах бороться с нечистью?

– Нет, – ответил отец Николай, – я просто человек, где уж там в силах.

У Тохи всё рухнуло внутри.

– Но мы обратимся к святым, – обнадёжил его отец Николай. – Они обязательно помогут. Они – в силах! Даже нечистая сила – все под Богом, понимаешь?

Отец Николай заметил, как у Тохи опустились плечи.

– Погоди, не унывай. За свою жизнь я понял одну важную вещь: всё можно исправить, пока жив. Запомни: жив – значит, всё возможно. Вымолить возможно, исправиться возможно. Начать жить по-другому.

– Почему вы так думаете? – спросил Тоха.

– Я не думаю. Я видел. Вот ты считаешь: если батюшка, так святой сразу? И с рождения, наверное, да? – Отец Николай улыбнулся. – А что человека в храм привело, да ещё до такой степени, что он священником стал?

Тоха вопросительно и немного удивлённо посмотрел на отца Николая.

– У всех по-разному бывает. Знаю я одного батюшку – он в райцентре служит, – продолжал отец Николай. – Богатырского такого роста, плечистый. Так он по молодости рэкетиром был, вишь, куда его унесло.

– Что?! – воскликнул Тоха.

– Ну да, – подтвердил отец Николай. – Я ж говорю, по-разному бывает. А теперь уважаемый батюшка, помогает, с сатанистами борется – много их нынче развелось. Слышал? В Одолени в прошлом месяце три могилы осквернили на кладбище.

– А я… такой же, получается, как эти… сатанисты? – спросил Тоха.

– Ну, другого рода, но недалеко ушёл. – Отец Николай не стал его успокаивать. – Смотри, на кого стал похож. А теперь всё понятно. Крест-то твой где? Покажи!

Тоха показал – крест на груди был цел.

– Если всё возможно, то что теперь делать? – спросил он.

Вдруг на улице что-то загрохотало, зашумело. Тоха увидел Яшку. Он только что отпустил хрюнделя, тот хотел забраться под крыльцо, сунул туда свой розовый пятачок и заверещал, как ошпаренный. Похрюкивая обиженно, побежал прятаться в кусты.

Тоха наблюдал, что будет дальше. Яшка прикоснулся к ручке двери, отдёрнул руку, выругался. Попытался залезть в дом через форточку – и никак не мог преодолеть невидимую преграду. Свистнул хрюнделя – завозилось что-то на крыше. Тоха зашёл в избу – услышал возню в печке. Куча сажи высыпалась на шесток. Опять отборная ругань Яшки – и они с хрюнделем вылетели из трубы как ошпаренные.

Яшка показал ему в окно здоровенный кулак, прокричал:

– Дома лишили, изверги! Ну ничего, я ещё вернусь, когда ваша святая вода немного остынет! – и ускакал прочь.

– Что там? – спросил отец Николай.

– Яшка пытался в дом попасть, но не смог.

– Вот видишь!

– Но он сказал, что вернётся, когда святая вода остынет.

Отец Николай задумался.

– Они вездесущие, они тебя везде достанут. Негоже всю жизнь прятаться…

– Да, в четырёх стенах не просидишь – надо на сходку идти, – решительно сказал Тоха. – То есть на инициацию. Но не инициироваться, или как там это называется. Если они говорят, что это последняя точка в договоре, значит, её почему-то им не хватает. Значит, договор всё-таки можно отменить.

– Я тебя одного не отпущу, – сказал отец Николай.

– А кто же с мамой останется, – возразил Тоха, – если меня всю ночь не будет?

Отцу Николаю возразить было нечего. Он позвонил домой, предупредил родных. Позвонил Никите, попросил срочно прийти. Когда мать проснулась, оба посидели с ней рядом, покормили, отец Николай с ней разговаривал, а Тоха молчал. Он был уже не здесь. Он внутренне готовился. Он не знал, что там будет, в туманном лесу на болоте, и вообще вернётся ли он живым. Но он готов быть умереть, лучше, конечно, героически, а не позорно, лишь бы повернуть время вспять и исправить свою ошибку.

Глава двадцать третья, в которой все собираются на Чудовом болоте

Отец Николай дал Тохе маленькую деревянную иконку Николая Чудотворца.

– Я ведь Николай, поэтому у меня она всегда с собой, – пояснил он. – Пусть бережёт тебя Бог по молитвам Николая Угодника. Веры в тебе ещё мало, но знаю, разгорится, разгорится в тебе вера. Бог поможет!

Тоха положил иконку в карман куртки. Отец Николай обвязал его талию поясом с девяностым псалмом. Снова полез в чемоданчик. С благоговением достал свечи, слепленные друг с другом, вверху торчали обугленные нити.

– Вот, это самая ценная святыня, какая у меня есть. Самое сильное средство. Я, когда ещё учился в семинарии, ездил в Иерусалим. Это свечи, освящённые Благодатным огнём, который нисходит раз в год, на Пасху. В трудной ситуации зажигай их все вместе.

Тоха сначала положил пучок свечей в карман, но они торчали. Тогда он спрятал их в рукав куртки. Потом взял спички, телефон.

– Запомни, мысли они читать не умеют! – продолжал отец Николай. – Нечисть видит лишь действия, поступки. Мысли наши доступны только Богу. И выучи короткую молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». И повторяй её бесконечно в трудную минуту. Многие святые в своей земной жизни боролись с нечистой силой с помощью этой молитвы. И главное, верь! Только твоё раскаяние и вера спасут и тебя, и маму, и Яну.

Тоха повторил молитву, подтвердил: всё, запомнил! Ему уже не терпелось идти.

– Я понял, – сказал Тоха. – Если что, позаботьтесь о маме.

– Я тебе дам «если что»! Позабочусь, но ты возвращайся. И помни: я с тобой, а самое главное – с тобой Бог. Надейся на чудо! – напутствовал отец Николай.

Тут подошёл Никита.

– Сегодня ты телохранитель Антона, – сказал ему отец Николай и благословил обоих.

Тоха всегда любил полнолуния, но, кажется, после этой ночи перестанет любить. Они с Никитой молча шли быстрым шагом к овину. Краем глаза Тоха взглянул на дом Саввихи: света нет, но мелькнула какая-то тень. Посмотрел на кладбище: тучи чёрных теней носились над ним как сумасшедшие, сделали несколько кругов – и скрылись в неизвестном направлении.

Вот и овин. Дверь нараспашку. А внутри – темень хоть глаз выколи. Тоха присмотрелся – глаза его быстро приспособились. Ход внутри был открыт. Доски, прикрывавшие его, валялись рядом.

Тоха с Никитой спустились под землю. В нос пахнуло прелой влажной землёй. Они вышли на холме, огляделись. Для Тохи картина была знакомой: густой туман внизу лежал плотной пеленой, из него кое-где торчали голые хилые макушки елей.

Луна освещала дорогу.

Друзья пошли вниз. Тохе показалось, что под ногами шевельнулись шишки. Туман пополз вверх, навстречу, настоящими руками-отростками. Он позволил туману захватить себя, погрузился в него, продолжая идти по тропе. Ни звука не было вокруг, кроме шагов Никиты позади на тропе, – то ли никто тут не жил, то ли все звуки поглощал туман.

Раздался голос Никиты:

– Что-то не нравится мне эта местность…

– Того и гляди, нечистую силу тут встретишь, да? – пошутил Тоха.

– За тем и идём, – ответил Никита и хлопнул друга по плечу. – Тоха, без шуток, ты сумасшедший! С нечистью идёшь бороться… Ты рехнулся! Святых замучивали и убивали, а ты тут геройствовать решил?

– Я не один! – твёрдо сказал Тоха. – От меня самого мало что зависит. Но я чувствую огонь в душе. Я верю: мне помогут!

– Ладно, будем действовать по обстоятельствам. Моя-то задача вполне понятная: беречь твою буйную головушку в этой авантюре, – произнёс Никита.

– Спасибо, – ответил Тоха.

Дальше они двигались молча сквозь туман, прислушиваясь и присматриваясь. Тропинка шла всё ниже, вот уже под ногами земля стала влажной.

Туман сгущался, и ощущение, что за ними следят, у Тохи тоже сгущалось с каждой минутой.

Сквозь туман луна казалась бледно-жёлтым расплывчатым пятном. Тоха с Никитой остановились, оглянулись. Туман о них словно споткнулся и подталкивал, подталкивал идти дальше.

– Там кто-то есть, – прошептал Тоха, показывая назад.

Действительно, позади можно было уловить движение. Казалось, даже деревья шевелятся без ветра. В воздухе кто-то пролетел за спиной.

Никита подтолкнул Тоху вперёд, сказал:

– Иди дальше. Тебе нужно успеть до двенадцати. А я проверю, кто это.

Он сделал шагов пять назад по тропе – и стал такой же тенью, едва угадываемой в тумане, как и всё остальное вокруг.

Тоха взял себя в руки и двинулся дальше. То ли от тумана, то ли оттого, что ночь, становилось промозгло. Туман мешал чуять. Почти лишённый зрения и обоняния, Тоха чувствовал себя неуверенно. Он ощутил, как на руках у него появляются мурашки, а волоски встают дыбом. Вдруг позади он услышал:

– Ах ты! – и чей-то рык. По приглушённым звукам слышно было, как завязалась борьба. Тоха метнулся назад.

– Не медли! – крикнул Никита, увидев его. – Я задержу зверя! – И Тоха пошёл.

«Он справится, он обязательно справится», – повторял себе Тоха. Он старался больше не смотреть по сторонам. Но ощущение, что за ним следят, не покидало его. Казалось, сам туман подталкивал его вперёд, заставлял ускорить шаг. Тоха подчинился.

Он уже промочил кроссовки – тропа была как ложбинка в податливой почве, единственное надёжное место, которому ещё можно было доверять. Шаг влево, шаг вправо – Тоха отлично помнил это – и можно было остаться в трясине навсегда.

Он на секунду замешкался и почувствовал, что в спину толкнули. Всё четче и ближе он видел движущиеся силуэты, которые следовали за ним. В воздухе слышались взмахи крыльев и мелькали тени.

«Они не хотят, чтобы я поворачивал обратно! – вдруг догадался Тоха. – Если я передумаю, они назад меня просто не пустят! Как там Никита? – с беспокойством подумал он. – Наверняка он им мешает, он лишний для них, для этих тварей».

Тоха прикоснулся к карману – иконка на месте. Прижал к себе пучок свечей, который нёс в рукаве. «Скоро озеро!» – понял Тоха по запаху. И точно, шагов через пятьдесят он увидел перед собой арку из склонившихся навстречу друг другу деревьев, за ней – чёрные воды озера.

Из тумана вышел Яшка.

– Дальше нельзя! – предупредил он. – Инициация будет проходить здесь.

Из тумана начали проявляться и другие существа. Некоторых Тоха даже узнал. Вот леший Шишко – снова в виде огромного пня с человеческий рост, вот существа, что летали на кладбище. Пришёл даже Пахом-овинник! А под ногами шушукались и то и дело перебегали с места на место шишкарята. У всех было ощущение праздника, только не у Тохи.

– Зря ты меня выгнал, – вдруг сказал Яшка. – Я бы тебе ещё пригодился. Ну да ладно, потом разберёмся, может, ещё передумаешь, – и он улыбнулся недобро во весь рот. Тоха впервые увидел, что у Яшки чёрные гнилые зубы, только крепкие белые клыки выделялись среди них.

Он увидел в руках Яшки длинную иголку с тонким острым концом. Ему стало не по себе.

– И как будет проходить эта самая инициация? – спросил Тоха.

Яшка махнул рукой.

– Да я же говорю, не переживай. Скоро двенадцать. Мы ждём главного. В двенадцать он появится из озера. У него будет свиток из непромокаемого и несгораемого пергамента, который нельзя уничтожить, который вечен. И ваш договор будет вечен!

Яшка, видимо, перехватил Тохин взгляд на иглу.

– А, это, – сказал он. – Да это только выглядит страшно, я ж говорю, как комарик укусит… А так это обычное подписание договора купли-продажи.

– Продажи чего? – перебил Тоха.

Глава двадцать четвёртая, в которой пропадает игла

– Ты станешь всесильным. Почти, – вместо ответа сказал Яшка. – Сила как с кольцом, только тебе оно уже не нужно будет, всё сам сможешь. И без ограничений. Ты только представь…

– Купли-продажи чего? – снова спросил Тоха, повысив голос.

Вдруг воды в озере всколыхнулись, пошла крупная рябь.

Яшка прижал палец к губам, вытянулся и встал по стойке смирно, крепко держа Тоху за руку. Тоха оглянулся: позади вся нечисть тоже вытянулась в струнку.

Сначала из воды выполз гигантский слизень-прудовик, Тоха узнал в нём водяного.

– Его Всепоглощающее Притягательное Повелительство Несыть! – объявил он, отходя почтительно в сторонку.

Все ещё сильнее вытянулись в струнку, грудь колесом.

– Быстрее бы уж выходил, – прошептал Яшка. – А то долго так стоять мочи нет.

Тут особенно сильная волна плеснула на берег, достав почти до арки из деревьев, и из воды сначала показалась голова – огромная, чёрная, мохнатая, круглая. Красные глаза горели, как угли. «Словно как у черепа в кольце», – подумал Тоха. Нижние клыки выходили наружу.

Тоха дёрнулся, попытался вырваться. Но Яшка, хоть и был небольшого роста, но обладал нечеловеческой силой и держал крепко.

Вскоре из воды показалась вся верхняя часть чудовища.

В огромных лапах с костяными загнутыми когтями чудовище держало свиток.

Вся нечистая сила склонила головы.

– Ну здравствуй, новобранец! – сказал Несыть.

Яшка дёрнул Тоху за руку:

– Поклонись!

Тоха дёрнул в ответ:

– Не буду!

Несыть рассмеялся:

– Ладно, Яша, он ещё просто не знает правил. Но это неважно. Лучше займёмся делом.

Он взмахнул лапой со свитком, указывая на и гл у.

Яшка понял. Он хотел быстро уколоть Тоху в предплечье, но Тоха вдруг резко выкрутил руку, крикнул:

– Отойди! – и оттолкнул Яшку изо всех сил. Игла упала в грязь, Яшка принялся её искать, шаря по земле.

– Ну ничего, – сказал Несыть, – я подожду. А с иглой нужно аккуратнее.

– Я пришёл сюда, чтобы сказать… чтобы сказать «нет»! Я не буду подписывать договор! Я отказываюсь от всего, что вы предлагаете! – Тоха перешёл на крик, но Несыть и глазом не моргнул.

– Ну ничего, ничего. Бывает такое, я уже видел, некоторые ведут себя как дети – сами не знают, чего хотят. От привилегий отказываются, от счастья своего, – успокаивающе сказал он.

– Нет, вы не понимаете! Я не шучу, и это не детские капризы.

– Ты уже заключил договор, мой дорогой. Устный договор тоже имеет силу, хоть и не бесконечную. И всё, чем ты пользовался от меня, было в долг. Пришла пора отдавать этот долг. Соверши наконец настоящий взрослый поступок.

– Если нужно что-то подписывать, значит, отменить устный договор ещё вполне возможно, – возразил Тоха.

– Не умничай, детёныш! – Несыть начал раздражаться. – Уж не думаешь ли ты, что можешь сорвать наши планы?

– Какие планы? – выкрикнул Тоха. – Погубить мою мать? И меня заодно?

– Свою мать ты погубил сам, щенок. И не сваливай свою вину на других. Хватит болтать! Яшка! – крикнул Несыть. – Схватить его!

Яшка оторвался от поисков иглы.

– Странно, крупная игла, а найти не могу, – пробормотал он. – Эй, Прудовик, нырни в озеро, принеси запасную.

Потом обратился к Тохе с усмешкой:

– Ну что, вот и представилась возможность отомстить тебе за негостеприимство. – Яшка резко двинул кулаком Тохе в живот. Тоха согнулся пополам, а Яшка вдруг с криками затряс обожжённой поясом рукой и стал дуть на кулак. Кулак почернел, запахло палёным. Обозлившийся Яшка повалил Тоху наземь, навалились несколько чертей, оберегаясь пояса. Шишко подал длинный крепкий плющ. Им и связали Тоху.

– Готово, Ваше Повелительство! – отчитался Яшка. – Что дальше?

Тоха сначала извивался на земле, пытаясь выбраться. Но без толку. Он посмотрел зло на Несыть:

– Уж не считаете ли вы, что я передумаю? – выкрикнул он.

– Теперь это не имеет значения, – с усмешкой сказал Несыть. – Я, конечно, могу ради порядка тебя поуговаривать. Рассказать про силу и могущество оборотней. Про исполнение любых желаний. Про власть. Да, я тебе выделю территорию, например, твоё родное село Бурундуки. Ты будешь главным там, и ни одна собака без твоего ведома не залает. Тебе будут приносить дань в виде…

– Не надо! – прервал его Тоха. – Ни дани, ни территории, ни власти! Я хочу быть человеком, а не таким, как вы, – бездушным и бессердечным существом!

Несыть вздохнул наигранно.

– Кажется, он неизлечим. Нам надо посовещаться, полежи тут немного, – приторно-ласково сказал он.

Несыть по колено в воде прошагал влево от арки, позвал лапищей всю нечисть к нему. О чём они совещались, Тоха не знал, но, воспользовавшись моментом, попытался освободиться или хотя бы ослабить плющ. Тут его взгляд упал на высокую траву справа – на него смотрела русалка.

– Янка! – узнал Тоха. – Пожалуйста, иди сюда.

Янка сначала мотнула головой, отказываясь.

– Если тебя увидят рядом, ты скажешь, что охраняла меня. – И Тоха несколько раз крутнулся, перекатываясь ближе к траве.

Янка смотрела на Тоху не мигая грустными-грустными глазами. И всё-таки решилась. Она легко перебежала к Тохе, придерживая белое одеяние, схватила его за руку, села на коленки перед ним. Её длинные зелёные волосы щекотнули его кожу.

– Я спрятала иглу в укромном месте под водой, – прошептала она. – Никто не отыщет. Но они могут найти другую!

– Отлично! Мы выиграли немного времени. А теперь попробуй незаметно потянуть вот этот конец плюща. Не бойся, никто не догадается, я сделаю вид, что связан.

Янка потянула за плющ, он поддался, один узел был почти развязан.

– Я пойду, – испуганно взглянув на совещавшихся, сказала Янка и почти скрылась в траве.

– Подожди! Скажи, почему ты мне помогаешь? Ведь ты уже среди них? – спросил Тоха.

– Не совсем, – ответила Янка. – Моя инициация тоже сегодня, сразу после тебя… Но я не такая сильная, как ты. Я не смогу сопротивляться, хоть уже и каюсь, что захотела стать русалкой. И ещё… Антон… Если инициация случится, и ты станешь оборотнем, ты уже никогда не сможешь жить в реке… – проговорила она тихо-тихо.

Тоха потерял дар речи. Так вот оно что!

Раздался лёгкий всплеск. «Спряталась, – подумал Тоха. – Спасибо тебе, Янка, что помогла», – поблагодарил он мысленно. И принялся ослаблять второй узел, стараясь шевелиться как можно незаметнее.

Глава двадцать пятая, в которой Тоха зажигает огонь

– Сбегать от них бессмысленно, – шептал Тоха, – всё равно догонят, где угодно найдут. Надо уничтожить. Самое сильное средство – моя вера, – припомнил Тоха слова отца Николая. – Но как это? Что это? Каким образом может помочь? – недоумевал он. – Николушка, помоги, пожалуйста, – взмолился Тоха, чувствуя в кармане сквозь ткань тёплую иконку. – Ради мамы моей помоги… Ведь люблю я её. И Янку люблю! – Слёзы выступили у него от собственного бессилия. И тут он вспомнил молитву, которую выучил наизусть и принялся беспрерывно читать её.

«Надо зажечь иерусалимские свечи! – промелькнула мысль. Тоха попытался дотянуться до спичек в кармане. – Фитильки у свеч обожжены, – подумал он, – поэтому легко разгорятся».

Тут Тоха заметил, что совещавшиеся злобно расхохотались и начали расходиться.

«Эх, чуть-чуть не успел! – расстроился он. – Когда ещё будет такая возможность?» А сам продолжал двигать пальцами. Есть! Он достал коробок и зажал его в кулаке!

Подошёл Яшка.

– Вот чего ты кочевряжишься? – сказал он с упрёком. – Все давно уже договорились по поводу тебя, один ты с чем-то там не согласен.

Мимо прошлёпал Несыть, так и не вылезая из озера, и снова по пояс погрузился в воду. Закинул лапы за голову, мечтательно уставился в туманное тёмное небо.

– Да… Хорошая сегодня погодка, – сказал он.

Тоха молчал. Он пытался незаметно за спиной достать из рукава свечи. Желательно так, чтобы фитильки не намокли.

– Мы посовещались, и я решил, – сказал Несыть, – отпустить тебя.

Тоха замер, посмотрел подозрительно.

– Пока отпустить, – добавил Несыть. – Глядишь, через месяц передумаешь, и мы снова увидимся.

– Не передумаю, – проворчал Тоха. – Развяжите меня, уж если отпускаете.

– Погоди-погоди, а поговорить? – улыбнулся Несыть. – Иначе ты сразу сбежишь, и поболтать мы не сможем.

Тохе показалось, что он тянет время. И не мог понять почему.

Вынырнул водяной:

– Ваше Повелительство, запасная игла в тайнике тоже пропала! Я ничего не нашёл, – сказал он.

Несыть недовольно скривился. Потом обратился к Тохе:

– Если ты так и не передумаешь, как же ты будешь жить без нас дальше? Как в любых играх побеждать? Как во всём своего добиваться? Баблосики зарабатывать?

– Хорошее дело всегда получится. Главное, чтоб без вас, – а то даже хорошее плохим станет!

Вокруг Тохи вдруг забегали шишкарята, запищали. К Несыти подошёл Шишко:

– Ваше Повелительство, нашёл. Вот что… – и он протянул какой-то предмет.

– Тш… – зашикал на него Несыть, и Шишко быстро ретировался.

– Ну всё, вставай, мы тебя сейчас развяжем, – сказал Несыть, повелительно взмахнув лапищей. – Яшка! Подойди ко мне. – Несыть что-то быстро шепнул ему на ухо и положил лапу ему на ладонь. – Иди, помоги Антону! – и подтолкнул его к Тохе.

Яшка осторожно приблизился, помог ему подняться – обжигаться больше не хотелось! – И вдруг резким движением со всей силы ткнул Тоху чем-то острым в предплечье.

От неожиданности Тоха вскрикнул, схватился за руку – на пальцах осталась капля крови.

– Он развязан! – закричал Яшка и отпрыгнул, держа в вытянутой руке длинный шип терновника. На кончике шипа была кровь.

– Скорее! Шип! Где свиток? – кричал Яшка. – Надо скорее ставить подпись!

Несыть уже протягивал лапу, чтобы неуклюжими толстыми пальцами взять шип, и держал свиток наготове в другой лапе. Но тут на Яшку бросился неизвестно откуда взявшийся Никита. С разодранной и кровящей щекой, в порванной одежде, он был страшен. Никита быстро повалил Яшку на землю, Несыть заверещал, приказывая уничтожить нежданного противника. Все бросились на защиту Яшки – получилась куча мала. Шип с драгоценной каплей крови бесследно затерялся.

– Никита! Как же ты вовремя! – пробормотал Тоха. – Давай, отвлеки их. Ну же, зажгись! Зажгись! – умолял он, чиркая спичку. Увы, коричневый кончик наполовину отвалился. Тоха быстро достал вторую – крохотная искра, и всё погасло! «Намокли? – испугался Тоха и снова стал повторять про себя молитву. – Есть!» Укрывая в пригоршне неуверенный огонёк третьей спички, он поднёс его к фитилькам свечей. Чёрные фитильки секунду помедлили и занялись…

Глава двадцать шестая, в которой очень много огня

Вспышка! Фитили соединённых вместе свечей загорелись ярким пламенем. Получилось!

Тоха, уже не таясь, выставил перед собой пучок горящих свечей. Куча мала вдруг распалась. Никита поднялся, счищая с себя грязь, и подошёл к Тохе. Вся нечисть, напротив, отшатнулась, отпрыгнула в ужасе на несколько метров от него. Водяной нырнул в озеро и больше не показывался.

Несыть рявкнул на Яшку со злостью:

– Где шип? Надо закончить дело!

– Я не хочу, чтобы меня опалило ещё раз! – закричал Яшка тоненьким голоском, совсем не похожим на него.

– Иди сюда! Быстро! – приказал Несыть. – Иначе это я опалю тебя огнём!

Яшка не знал, кого бояться больше. Но шаг за шагом, потихоньку, он всё же приближался к озеру.

Свечи разгорались. Тоха размахнулся – и бросил пылающий факел в Несыть. Несыть отскочил, и свечи упали в озеро.

«Ну всё! – в отчаянии успел подумать Тоха. – Теперь ничто не поможет. Разве только чудо…»

А свечи коснулись воды и… вместо того чтобы погаснуть, они подожгли озеро! Пламя вмиг объяло всю поверхность. Несыть уронил свиток в воду, в панике пытаясь сбить с себя пламя, охватившее его шерсть. Над озером раздалось нечеловеческое рычание.

Обгоревший Несыть попытался выкарабкаться на берег, но тут над озером Тоха увидел молодого всадника в старинных блестящих доспехах на белом коне. Он ударил длинным копьём в чудовище и закинул его обратно в озеро, в самую середину.

Несыть ещё барахтался в огне, как вдруг прогремел взрыв! И чёрное озеро превратилось в пылающую бездну.

Взрывной волной всех на берегу отбросило на несколько метров. Тоха сильно ударился. Никиту сбило с ног. Яшка, который в этот момент стоял близко к воде, был весь чёрный, как от сажи, а волосы его стояли дыбом.

Бесы разлетелись, черти разбежались. Шишкарят с лешим тоже не было видно.

«И водяной взорвался… – подумал Тоха. – А Янка! Что с Яной?! Боже мой, неужели она погибла?» В панике Тоха подбежал, прихрамывая, к краю озера, заглянул в бездну: там пылало, как в аду. «Яна… – пробормотал он, опустив голову. – Прости меня. Даже русалкой ты пропала по моей вине…» Тоха отвернулся, не в силах больше смотреть на огонь, и тут взгляд его упал на берег, на высокую траву, наполовину сгоревшую. Он подошёл ближе. Что-то белое виднелось в нескольких метрах от него.

– Яна?! – ахнул Тоха и рванул вперёд. Да, это была она! Яна в тонком белом платье лежала ничком, раскинув руки, одной стороной лица в грязи. Глаза её были закрыты. Зелёные спутанные волосы, немного опалённые, раскинулись в стороны. Тоха перевернул Яну на спину, вытер ей лицо рукой. Она оставалась без сознания.

«Какая она холодная… Но ведь так и должно быть у русалок? Может, ещё есть шанс её спасти? Надо её домой, – решил Тоха. – В воду, в ванну какую-нибудь. Там решим…» Он закутал Янку в свою куртку, поднял её и понёс, она была почти невесомой. Никита предложил понести Яну, но Тоха только помотал головой.

На берегу всё ещё стоял Яшка, бессмысленным взглядом уставившись туда, где совсем недавно было озеро.

– Вот и нет Несыти, – сказал ему Тоха и спросил с усмешкой: – Ну что, Яшка, кому теперь служить-то будешь?

Яшка вышел из ступора. Посмотрел растерянно на Тоху, ответил:

– Давай, что ли, тебе…

– Ну уж нет, – не согласился Тоха. – Иди-ка ты на все четыре стороны. И даже около дома моего больше не показывайся. И всем своим передай, чтобы держались от села подальше. Иди, иди, пока отпускаю, – добавил Тоха, увидев, что Яшка всё ещё стоит на месте.

Чёрный и взлохмаченный Яшка обречённо поплёлся.

Тоха с Янкой на руках посмотрел на небо. Ночь отступала. Серые предрассветные сумерки с каждой минутой становились всё светлее на востоке. Казалось, даже дышать было легче и свободнее. Тоха вдохнул полной грудью.

Он собрался с силами и, прихрамывая, пошёл вверх по тропе. Янка, как ему показалось, становилась не такой уж невесомой, но всё же он решил не отдавать свою драгоценную ношу Никите, который шагал следом.

Глава двадцать седьмая, в которой у Тохи человеческие зубы, а мама любуется пылинками

Лучи утреннего солнца всё быстрее разгоняли туман. Тоха и Никита торопились. В один миг Тоха оглянулся: низина была видна как на ладони. Торчали макушками в небо хилые чёрные деревья, ослабленные болотом. Но было много и зелени. Чёрный котлован круглой, почти правильной формы посередине болота дымился. «Интересно, как в будущем учёные определят происхождение этого котлована? – подумал Тоха. – Какие будут гипотезы строить?»

Тропа шла в гору всё круче. Янка становилась тяжелее. Под одной из елей Тоха решил минут на пять остановиться.

– Давай теперь я понесу, – предложил Никита. – Я всё-таки посильнее буду.

А Янка в руках Тохи вдруг шевельнулась. Тоха аккуратно опустил её на траву. Щёки её порозовели, Янка открыла глаза. Тоха с Никитой склонились над ней, радостно переглядываясь.

– Как ты? – спросил Тоха.

Янка села, удивлённо озираясь, и обхватила руками колени.

– Где я? И почему на мне твоя куртка? – спросила она, зябко поёживаясь. – И почему чувствую сердце? Оно… непривычно сильно колотится.

Тоха погладил Яну по волосам, взял за запястье: она тёплая! Он нащупал прожилки, пульс. Радостно сжал её руку:

– Янка, ты живая! Ты снова человек! – Тоха сел рядом с ней на траву. Он смотрел и смотрел на неё, не в силах оторваться, и улыбался во весь рот.

Янка растерянно молчала, явно ничего не понимая. Никита внимательно посмотрел на Тоху:

– Слушай, а ты сам ничего не замечаешь?

– Ты о чём? – спросил Тоха.

– Ты тоже снова стал похож на человека! Глаза, волосы…

Тоха взглянул на руки. Ну да, повышенная волосатость ещё была, но волосы стали светлее и мягче, а фаланги пальцев и тыльная сторона ладоней вообще были чистыми.

– Ну-ка, покажи зубы! – сказал Никита.

Тоха оскалился.

– Почти человеческие! – удовлетворённо констатировал Никита.

Тоха запрыгал от радости:

– Я человек! Я человек!

Он набрал в грудь побольше воздуха и крикнул что есть силы – всему миру:

– Я че-ло-век!!!

Дальше Яна смогла идти сама. Тоха на всякий случай взял её за руку, чтобы понимать, как она себя чувствует. А может, просто боялся снова потерять её. Или не мог поверить счастью, что Янка жива, и ему нужно было постоянно касаться её руки, чтобы каждую секунду убеждаться, что это правда. Он и сам не знал, просто хотелось идти за руку.

Никита тем временем рассказывал, как на него напала Саввиха в обличье дикой лесной кошки, как всеми силами пыталась его задержать и не дать пройти к озеру. Вся эта разодранная одежда, израненная щека и даже нога – её когтей дело.

– Мы с ней дерёмся, дерёмся, – говорил Никита, – ни я её одолеть не могу, ни она меня. Чуть что – она отпрыгивает – и снова нападает. А я постепенно отхожу и отхожу в сторону озера. А потом чертяки всякие ей на помощь бросились. Мутозят меня, но и я не промах – отвечаю и своё дело помню: всё ближе и ближе к озеру подступаю. Но чертяки вдруг переругиваться с кошкой-оборотнем стали. Кричат ей: «Это всё из-за тебя! Это ты привела того, кто договор подписывать не хочет! Ни грибов тебе больше, ни ягод! А лечить будешь – только калечить, мы тебе станем подкидывать не те травы! И Яшку подселим к тебе – пусть два домовых передерутся, не будет тебе покоя ни днём, ни ночью!» Саввиха шипела на них, отфыркивалась. А я вот всё-таки сумел прорваться. И кажется, вовремя.

– Очень вовремя! – подтвердил Тоха.

Скоро Тоха, Янка и Никита добрались до подземного хода, по пути рассказав Яне о том, что с ней случилось. Яна всё больше оживлялась, начинала шутить и улыбаться. Когда зашли в темноту под землёй, все враз замолчали.

– Никита, – попросил Тоха и слегка толкнул друга, пытаясь разрядить обстановку, – научи меня быть таким же сильным!

– Что так вдруг? – рассмеялся Никита.

– Там, у озера, я бы столько раз всем надавал! – Тоха сделал несколько выпадов, нанося удары по невидимому врагу. – Я бы и связать себя не позволил! И вообще… Короче, пригодится. Я точно знаю! И приёмчики всякие покажи.

– Ладно, – согласился Никита. – Научу тебя приёмчикам. Только после моей свадьбы, договорились? Я решил в селе навсегда остаться, даже невесту себе присмотрел в соседней деревне. Красавица! Вчера она согласие дала, – похвастался он.

– Поздравляю! – обрадовался Тоха. – А я ни разу на свадьбе не был.

– Мы там шуточные бои устроим. Вот, кстати, и посмотришь. А может, даже и поучаствуешь. Научим тебя и подтягиваться, и сальто делать на перекладине. Короче, к службе в армии будешь готов! И тебя, Яна, приглашаю: весело будет!

– Непременно приду, – ответила Яна и крепче сжала Тохину ладонь.

Они шли в темноте. Каждый задумался о своём. Тоха представлял, как он научится даже по столбу лазить, и на следующих проводах зимы возьмёт главный приз. А Янка будет на него смотреть и гордиться им!

– Ну вот и всё, – сказал Никита, увидев выход внутри овина.

– Слушай, а может, завалим этот ход, и дело с концом? – предложил Тоха. – Чтоб и не вспоминать никогда о том, что было.

– Нет, – подумав, ответил Никита. – Мало ли что в жизни может случиться. Пригодится ещё!

Они выбрались на поверхность и вышли из овина. Солнце светило ярче яркого. Тохе хотелось обнять весь мир и завалиться спать.

– Яна, ты зайди сначала к нам домой, – предложил он. – Приведёшь себя в порядок, прежде чем к родителям идти. И мне маму проверить надо. – Яна кивнула. – Пока! – попрощался Тоха с Никитой, они крепко пожали друг другу руки. – Спасибо!

– Ну, будь! – ответил Никита. – И маме твоей – здоровья!

Тоха помахал рукой, и они с Яной пошли к калитке.

Перед дверью в избу Тоха на секунду замер, прислушиваясь. Внутри было тихо. Он потянул ручку на себя, дверь скрипнула. Тоха заглянул внутрь.

В комнате он увидел спящую мать. Она дышала ровно и едва заметно улыбалась во сне.

А рядом, перед иконами, стоял на коленях отец Николай и молился. Скрипнула половица под Тохиной ногой. Отец Николай оглянулся, хотел было вскочить, но Тоха вдруг увидел, как он заваливается на бок и падает на пол.

Тоха подскочил, приподнял ему голову.

– Отец Николай! Отец Николай! Пожалуйста, очнитесь! – Тоха брызнул ему в лицо водой из стакана, который стоял на тумбочке матери.

Отец Николай открыл глаза.

– Извини, напугал я тебя, парень.

– Всё хорошо?

– Да, просто всю ночь не спал, молился, чтобы у тебя всё закончилось благополучно. Вот и… – смущённо проговорил отец Николай и тут увидел Яну, робко стоявшую у порога.

– Вашими молитвами, отец Николай! – торжествующе сказал Тоха, и всё сразу стало понятно.

– Слава Богу! – Отец Николай перекрестился и низко поклонился, обернувшись к иконам. – Слава Богу!

Тоха позвал Яну на кухню. А сам поставил чайник, чтоб можно было умыться тёплой водой, нашёл расчёску и выдал Яне подходящее мамино платье. Тоха вышел, а Яна принялась приводить себя в порядок.

– Как мама? – спросил Тоха отца Николая.

– Спала всю ночь, – ответил отец Николай. – С двенадцати до двух ей, видимо, кошмары снились, она всё ворочалась, вскрикивала, потом успокоилась.

Тоха подошёл к маминой постели. Может быть, она почувствовала это – и открыла глаза. Улыбнулась.

– Мама! – тихо сказал Тоха и взял мамину слабую руку в свою. – Прости меня, мама!

Мать легонько сжала руку сына.

– Я была неправа, сынок. Ты – единственное, что у меня есть, – прошептала она. – А я всё с другими тебя сравнивала… Теперь, видишь, всё понятно стало, перед лицом смерти-то.

– Мама, ты не умрёшь! – твёрдо сказал Тоха. – Отец Николай сказал, что, пока человек жив, всё возможно! Надежда всегда остаётся.

Мама улыбнулась.

– Хочу есть, – сказала она.

Как обрадовались этим словам Тоха и отец Николай! У обоих как будто второе дыхание открылось. Отец Николай достал из холодильника куриный бульон, разогрел, а Тоха помог маме поесть. Она даже попросила малюсенький кусочек мяса!

– Я домой, – сказал наконец отец Николай. – Мои уже, наверное, заждались меня.

– Подождите секундочку, – удержал его Тоха. – Мы с Яной с вами выйдем. Провожу её.

– Хорошая мысль, – одобрил отец Николай.

Тоха чмокнул маму в щёку – «Я сейчас!» – и они втроём вышли.

Солнце заливало улицу. Трава блестела от росы, яркие краски летнего утра доходили до самого сердца. Тоха вдруг увидел себя со стороны – то ли из космоса, то ли из своих будущих лет. Он почувствовал, что запомнит это мгновение навсегда – себя, шагающего с большущей книгой под мышкой, как он растворился в этом ликующем утре, ярком, блестящем, поющем десятками птичьих голосов, цветущем самыми сладкими для взгляда цветами. Вот он машет рукой отцу Николаю, а тот хлопает себя руками по бокам, ставит чемоданчик на землю, раскрывает его, достаёт листок.

– Антон, это очень важно. Читай эту молитву о болящих утром и вечером. Имя мамы вот тут подставляй.

Тоха взял листок с молитвой – и они распрощались.

Пока Тоха с Яной шли по улице, навстречу им никто из сельчан не попался: утром все были заняты по хозяйству. Только бабка Анисья выглянула в окно, отодвинув шторку, и долго глядела им вслед. Вот и Янкин дом. Тоха заходить наотрез отказался. Тогда Яна вдруг обняла его и чмокнула в щёку – и вбежала, как лёгкий порыв ветра, в свой грустный, опустевший без неё дом. Ошалевший Тоха стоял у ворот как вкопанный. Он услышал вскрик Янкиной мамы, голос её отца… Улыбнулся – больше не стал подслушивать чужую радость. Его сердце и так подпрыгивало от счастья: он прекрасно представил себе их встречу.

Когда Тоха вернулся домой, он не поверил своим глазам: мама сидела на кровати!

Она заворожённо смотрела, как медленно двигались светящиеся в луче солнца пылинки, а потом с восторгом сказала:

– Антоша, это похоже на космос! Смотри, пылинки в луче – как звёздочки. Космос рядом со мной, у меня дома!

Тоха улыбнулся. Присел рядом. Он вспомнил, как в детстве он тоже любил смотреть на эти пылинки-искринки. И даже специально брал веник и мёл, чтобы их стало побольше в воздухе.

«Ой, маме же чистота нужна!» – подумал Тоха и встал, чтобы протереть пол влажной тряпкой.

– Погоди, Антоша! – остановила его мама. – Я хочу тебя попросить…

– Да, мам?

– Я видела пижму на пустыре. Цветы – жёлтые такие кружочки без лепестков. Сорви мне, пожалуйста, и завари.

Тоха удивился.

– Мама, но она же ядовитая, ты сама меня в детстве учила!

Мама покачала головой:

– Не отравлюсь, не бойся. Ну пожалуйста! Ты сам говорил, что надежда есть. А мне эти цветки почему-то очень хочется! Заваришь кипяточком, и я буду пить по чуть-чуть, по маленькому глоточку, а?

– Хорошо, мам! – И Тоха пошёл за пижмой.

Глава двадцать восьмая, в которой друзья снова рассказывают истории

В доме со вчерашнего дня пахло берёзой. Это Федя Тохе подсказал, что в воскресенье праздник Троицы, и можно украсить дом ветками берёзы. Они вместе и сходили в рощицу, наломали несколько веток, прикрепили их каждый над своей входной дверью в избу, а Тоха ещё и поставил в банку с ромашками – маму порадовать.

Федя вернулся от бабушки вчера, накануне Троицкой субботы. А сегодня празднично одетый народ со всего села шёл семьями на кладбище помянуть усопших родных. Было много приезжих – тех, кто здесь родился, вырос.

Мать увидела людей в окно, вспомнила:

– Ой, Антоша, сегодня же родительская! Я не могу, так ты сходи к отцу на могилку. Возьми конфеты и мёд, который отец Николай принёс, помяни. Отец мёд любил. Очень я перед ним виновата… – тихо добавила она, опустив голову.

В эти дни мама часто сидела, даже вставать начала, и Тоха иногда выводил её посидеть на крылечке. Она любила рассматривать листики, травинки, просила Тоху сорвать какой-нибудь неприметный цветок. Или смотрела, как муравьи копошатся, жуки-пожарники деловито ползают. Тоха заметил, что в эти моменты щёки её розовели, появлялся блеск в глазах, как у девчонки. Тохе было уже неважно, что именно ей помогало – то ли прогулки, то ли настой из цветков пижмы или отмена договора с нечистью – а скорее всего, всё вместе. Он видел, что маме становится с каждым днём лучше – и летал как на крыльях.

А Яну несколько дней не было видно. Иногда Тоха слышал, как сельчане переговаривались друг с другом: «Вернулась?» – «Вернулась!» – «Гляди-ко, нашлась!» – «Вот счастье-то родителям!» Иной раз какая-нибудь бабка утирала укромно слезу и сетовала беззлобно на молодёжь, которая «вечно во что-нибудь вляпается» и «совсем не думает о родителях». На третий день Яна со своей мамой проходили мимо Тохиной калитки, и Яна помахала ему рукой.

Тоха улыбнулся воспоминанию. Он прошёл на кухню, завернул в кулёк горсть карамели, положил мёд в маленькую баночку и отправился на кладбище. Некоторые уже возвращались. Кто-то молчал, кто-то оживлённо переговаривался. Тоха сорвал пару цветов у дороги. Впереди он увидел отца Николая с семейством, догнал их.

– Привет! – улыбнулся отец Николай, увидев его. – Приходи завтра на праздничную службу! Поблагодарить надо за маму!

На кладбище они разошлись в разные стороны. Федин дедушка лежал в старой части кладбища, а Тохин отец – в новой. Федя угостил Тоху блинами и пирогом, а Тоха его – конфетами и мёдом.

На кладбище, обычно пустом, сегодня было многолюдно, оно выглядело пёстрым. Тут и там около могил стояли люди, трапезничали вместе с усопшими родными, вырывали траву вокруг посаженных на могилках цветов, зажигали свечки, воткнутые в землю. Кое-где лежали на памятниках конфеты. На отцовский Тоха положил два василька.

Он смотрел на овальное чёрно-белое фото отца, отец был такой молодой, улыбался и смотрел на сына по-доброму.

– Здравствуй, папа! – сказал Тоха. – Прости, что я к тебе давно не приходил. Но я тебя помню. Почти каждый день вспоминаю. Как ты там? Тебе, наверное, грустно на нас смотреть. Знаешь, я ведь чуть было недавно не вляпался. Но ты, наверное, и так всё с неба видел. Я думаю, ты мне тоже помог, даже уверен. Спасибо, папа! Я бы не хотел, чтобы ты думал про меня плохо.

У Тохи вдруг так потеплело на душе, что он понял: папа его услышал. Тоха ещё посидел немного на скамейке у могилы, повспоминал – как папа его кружил, как учил плавать, как они вместе картошку сажали: папа копает, а он, ещё маленький, ведёрко таскает за собой и по две картофелины в лунку кладёт. И мама рядом – подкладывает, где он не успевает. А однажды он увидел, как мама с папой целуются. Он гулял и ворвался, как вихрь, за лопаткой в избу. Мама засмущалась, а папа подозвал его и взял на руки. И был он тогда между ними, в серединке, самый счастливый.

Тоха улыбнулся, встал, провёл рукой по памятнику, как будто к папе прикоснулся.

– Пока, пап! Как мама выздоровеет, мы к тебе вместе придём. Ты знаешь, пап, она тебя любит, я это точно знаю. И всегда любила.

Тоха постоял ещё немного и направился к выходу. По пути увидел, что Федя и его семья ещё здесь. Но ему не хотелось сейчас ни с кем разговаривать – и он пошёл с кладбища один.

После разговора с отцом Тоха точно решил, что сходит на службу. На следующий день он проснулся пораньше, почистил зубы, смочил водой взъерошенные волосы, причесался, надел нарядную рубашку. Взглянул на иконы в углу – для решимости – и пошёл.

Он удивился, увидев много детей возле церкви, многих он не знал, видно, приехали с родителями в гости на родину на престольный праздник. Возле ворот стояло с десяток машин и куча велосипедов – кто-то приехал из соседних деревень.

Перед входом в церковь стояли две молодые берёзки в кадках.

Тоха осторожно зашёл внутрь церкви вслед за другими. Он не знал, что делать и как себя вести, и решил смотреть на других. Он встал в притворе, чтобы быть не на виду. Отец Николай обходил храм с кадилом. Запахло ладаном.

Что-то необычное Тоха ощутил под ногами. Он присмотрелся. Скошенная трава и берёзовый лист? Неужели так бывает? А запах-то какой от них шёл!

Через толпу Тоха увидел Федю, но пробираться к нему не стал.

Половину службы Тоха стоял, переминаясь с ноги на ногу и весь измучившись. «А люди стоят – и ничего, некоторые даже не шелохнутся. Как так? – удивлялся Тоха. – И дети даже младше меня есть, а не пищат». Большинство детей были на улице. Из-за двери доносились их звонкие голоса.

Он оглянулся: скамейки заняты старушками. Тогда Тоха решил поиграть в «замри». Он застыл, расслабился – и стало легче.

Слов службы с непривычки он не мог разобрать, только когда отец Николай повторял много раз: «Господи, помилуй», – он пытался молиться о маме.

Потом на него напала зевота. Он смотрел украдкой по сторонам: никто не зевает! А у него рот не закрывался. Что такое? Ему было немножко стыдно, и он старался зевать с закрытым ртом.

Зевота отпустила – стало клонить в сон. Всё, что он слышал, звучало монотонно и непонятно, глаза сами собой закрывались, и он даже пару раз клюнул носом. Покосился – вроде никто не заметил.

Тогда, чтобы не уснуть, Тоха решил рассматривать иконы. Иконостас был деревянный, резной. Лица у святых изображались светло-коричневыми. Все они были в длинных тёмных одеяниях. Тут запели «Верую…» Не певчие, а люди в храме! «Как они помнят наизусть такую длинную молитву?» – думал Тоха. Теперь он чувствовал себя совсем неуютно – ведь он-то не знал её. Он взглянул вверх – и сейчас лики святых ему показались совсем светлыми, почти светящимися. Даже складки одежды стали ярче и светлее. Он посмотрел на людей в храме – и тут он всех увидел по-другому: люди были добрые, улыбчивые, красивые. Внутри красивые, как будто светились!

В конце службы стоять было легче. Он вдыхал запах трав и слушал этот странный церковный язык – непонятный и понятный одновременно.

Молитвы закончились. Люди стали переходить с места на место, впереди выстроилась очередь. Тоха остался на месте.

Отец Николай вынес чашу, люди стали подходить – сначала дети, целая толпа, потом взрослые.

В толпе детей Тоха наблюдал за полным лысым дедушкой, который мягко выстраивал ребятишек в очередь, нетерпеливым мальчишкам не позволял толкать друг друга, некоторым, самым активным, клал руку на голову, или выговаривал что-то, или грозил добродушно пальцем. И что бы он ни делал – от него шла волна спокойствия и доброты. Тоха залюбовался.

«Мировой дедушка, – подумал он. – Как будто дедушка для детей всего мира».

Ему тоже захотелось вместе со всеми быть в этой очереди, но он потоптался нерешительно и вышел на улицу. Сощурился от яркого солнца, сел на скамейку. Народ ещё был в церкви, только некоторые с детьми стали расходиться по домам.

«Надо наш дом и участок тоже красивыми сделать», – думал Тоха, глядя на свежевыкрашенный забор, скошенную лужайку и яркие клумбы у церкви. Он уже начал составлять список дел по дому, загибая пальцы. Пальцы закончились, а люди всё были внутри.

«Что же там делают?» – Тоха встал посмотреть. Он зашел – и замер.

– …Творяй чудеса! – пел хор необыкновенно красиво.

И многие подпевали:

– Ты еси Бог, творяй чудеса! Творяй, творяй, творяй чудеса.

– Чудеса, – прошептал Тоха. – А ведь правда, это всё – чудеса. Мама выздоравливает. Янка человеком стала. Я человеком стал. Вот кто творит чудеса!

Началась проповедь. Отец Николай рассказал о рождении церкви, а в конце добавил:

– Служили мы в Афгане. И обязаны были обо всех планах сообщать так называемым союзникам. Мы идём, занимаем объект, потому что осведомлённый союзниками противник заранее отступал, а потом устраивал нам засаду. Бил исподтишка, в спину, когда думаешь, что победил врага, взял опорный пункт. Так же и в жизни. Думаешь, что победил нечистую силу в себе, а она бьёт в спину, когда этого совсем не ожидаешь. Будьте внимательны! Храни вас Бог!

Тоха вместе со всеми подошёл к кресту, вышел на улицу – а в голове у него пело: «Творяй, творяй, творяй чудеса!»

Он дождался, когда выйдет Федя. Они болтали и шли, сначала бесцельно, а когда ноги сами привели их мимо пруда в рощу – и к базе на дереве, оба даже рассмеялись такому совпадению.

– Мы опять сюда, как в детстве, – сказал Федя, забираясь наверх.

– Ага, – согласился с ним Тоха, ловко следуя за ним.

Они расположились прямо на полу.

– Мама сказала, можешь приходить к нам в гости, – сказал Тоха. – А на веранде я генеральную уборку сделал – все шкафы освободил, тряпки старые сжёг, окна вымыл, пол. Теперь там вообще уютно. Шторки Варвара Игоревна дала.

– Да, отличная у тебя комната получилась на лето. Тоха, а я только сейчас осознал: мы ведь уже девятиклассники, представляешь!

– Ещё только девятиклассники, – поправил его Тоха.

– Давай опять рассказывать истории! – предложил Федя.

– Только не страшилки, – ответил Тоха. – Я ими сыт по горло. Давай истории из будущего сочинять!

– Как это?

– А так. Представь, что ты в будущем, своём собственном. Что ты там видишь? Кем ты стал?

– А если сбудется? – рассмеялся Федя.

– И пусть сбудется. Ты хорошее намечтай. Можно какую угодно фантастику. Это же будущее.

– Тоха… – Федя мечтательно посмотрел вверх. – Я сделаю наше село большим, удобным и благоустроенным! И ещё много других сёл и деревень! Создам экологические туристические центры. И спортивные. И…

– А я думал, ты священником будешь, как твой папа, – удивился Тоха.

– Скорее всего, – согласился Федя, – но одно другому не мешает. И обязательно уличное освещение сделаю, – добавил он. – А ты?

– А я… – Тоха зажмурился, поводил рукой кругами. – Я стану вертолётчиком! Буду летать на спасательном или пожарном вертолёте. И иногда буду небесным такси. К тебе в глухие деревни стану доставлять туристов, – подмигнул Тоха. – Вообще-то твоя идея не такая уж и фантастическая, – добавил он. – Люди иногда хотят попасть в деревню на отдых. Вон соседский дом пустовал, пустовал, а теперь туда семья заехала. На лето, наверное.

– Нет, они на постоянку тут, – возразил Федя. – Я вчера с Аней, их старшей дочкой, разговаривал. Она сказала, с нами будет учиться. В девятом классе, между прочим!

– Так что видишь, новые жители-то у нас появляются! Перспективы есть! Слушай, я уж месяц в игру не заходил. Может, резанёмся?

– Давай, – согласился Федя.

Они достали телефоны. Тоха нажал на иконку игры. Игра не загружалась. Вместо этого на белом экране загорелась надпись: «Мы категорически осуждаем незаконное уничтожение наших союзников в болоте».

Тоха офигел: откуда создатели игры знают? И что, значит, они были союзниками? Он рассмеялся и махнул рукой:

– Ну и гори оно синим пламенем! Жизнь только начинается!

Мальчишки засобирались домой. Тохе нужно было приготовить поесть и проверить – как мама, а Федю попросили поводиться с малышкой. Они спустились и наперегонки побежали в село.

Когда ребята бежали мимо пруда, вдруг послышался громкий всплеск воды. Мальчишки резко остановились.

– Крупная рыба? – спросил Федя.

– Надеюсь, что рыба… – пробормотал Тоха.

– Чего ты такой потерянный? – Федя хлопнул друга по плечу. – Хочешь, вечером сюда искупаться сходим? – предложил он.

– Нет, Федя, я теперь боюсь купаться, – твёрдо отказался Тоха. – Не пойду.

Федя не стал спорить. Они пошли домой.

Когда Тоха приближался к своей калитке, к нему подошла Яна.

– Привет! – Сегодня она была в нежно-голубом сарафане. Наверное, от этого её зелёные волосы отливали бирюзой. Странно, краска на них нисколько не тускнела со временем. – Я принесла платье твоей мамы, – она протянула кулёчек. – Спасибо большое.

– Как твои родители? – поинтересовался Тоха.

– В первый день мама то плакала, то смеялась и всё меня обнимала. А папа даже на работу не пошёл. И меня сначала вообще никуда не выпускали, – улыбнулась Яна. – Наверное, боялись, что опять куда-нибудь денусь, – в её голосе появилась грустинка. – Жалко их до слёз. Да и сейчас, я думаю, мама где-то недалеко. – Яна оглянулась. – Вон, смотри, сидит на скамейке, наклонилась, будто рассматривает что-то. – Тоха и правда домов через пять увидел Янину маму.

– Да уж, – вздохнул он. – На её месте я бы так же тебя оберегал. Наверное, родители пока не отпустят тебя вечером погулять?

– Вряд ли, – покачала головой Яна. – Но через пару дней я спрошу. С тобой, может, и отпустят. Они о тебе очень хорошего мнения, особенно после всего, что случилось.

Тоха зарделся. И спросил, чтобы скрыть смущение:

– Ты не хочешь перекрасить волосы в другой цвет? Или вернуть свой естественный оттенок?

Яна тряхнула зелёными волосами до пояса и пожала плечами:

– Не поверишь, я уже пыталась! Ничто эту зелень не берёт! – и она возмущённо взлохматила волосы на макушке. – Видимо, это мне на долгую память. – Тут она увидела, что мама встаёт со скамейки, и добавила: – Всё, мама начинает переживать. Надо поберечь её нервы. Думаю, через какое-то время она придёт в себя и успокоится. – Янка улыбнулась своей прежней открытой и немного кокетливой улыбкой. – Пока, Тоха! Увидимся! – Помахала ему рукой и, не оглядываясь, пошла навстречу маме.

– Пока! До встречи! – Тоха всё стоял и смотрел ей вслед. Он увидел, как мама с дочкой обнялись и направились к дому, Яна придерживала свою резко постаревшую и ссутулившуюся маму за талию и, чуть наклонившись к ней, что-то рассказывала. Скоро они скрылись из вида.

Тоха, улыбаясь, подошёл к крыльцу. Справа раздался писк. Тоха глянул. Мыши, что ли? У крыльца лежали три крупные сосновые шишки. Что-то странное было в этих шишках, очень нелогичное, но Тоха никак не мог понять что.

«У нас же рядом не растут сосны! – вдруг осенило его, и он с подозрением посмотрел на шишки. – Шишкарята? За мной следят? Или мне уже кажется?» Тоха на всякий случай взял шишки, вышел за калитку и закинул их далеко-далеко в сторону пустыря, где в середине, как памятник старины, стоял овин.

– Вон из моей жизни!

Поздно вечером, когда мама уснула, Тоха сидел на крыльце и смотрел в небо. Звёзды для его зрения теперь были обычными. Звуки для слуха – тоже. Просто свет и тьма, и непостижимая загадочность мира. Всё как в детстве: кругом чудеса!

Content

Надежда Фещенко
Трясина

Глава первая, в которой друзья рассказывают страшные истории

Глава вторая, в которой Тоха понимает, что Федя ему не друг, а соперник

Глава третья, в которой Тоха идёт к Саввихе за советом

Глава четвёртая, в которой Тоха получает от Саввихи верное средство

Глава пятая, в которой Тохе становится доступна новая игра

Глава шестая, в которой Тоха впервые варит рожки и знакомится с домовым

Глава седьмая, в которой Тоха заключает самый настоящий договор

Глава восьмая, в которой Тохе передают кольцо с черепом

Глава девятая, в которой Янка становится зеленоволосой и знакомит Тоху с русалками

Глава десятая, в которой игра и реальность смешиваются

Глава одиннадцатая, в которой все ищут Янку, а находит её только Тоха

Глава двенадцатая, в которой Никита и Тоха идут ночью на кладбище

Глава тринадцатая, в которой Тоха встречает Шишко и шишкарят

Глава четырнадцатая, в которой Тохину мать увозят в больницу

Глава пятнадцатая, в которой Тохе сообщают страшную новость

Глава шестнадцатая, в которой Тоха получает фикус и видит, как дерётся овинник

Глава семнадцатая, в которой Тоха замечает в себе звериные черты

Глава восемнадцатая, в которой Тоха идёт по подземному ходу и подслушивает разговор

Глава девятнадцатая, в которой Тоха получает приглашение на Чудово болото

Глава двадцатая, в которой Саввиха раскрывает все карты

Глава двадцать первая, в которой Тоха воет волком

Глава двадцать вторая, в которой отец Николай открывает «тревожный чемоданчик»

Глава двадцать третья, в которой все собираются на Чудовом болоте

Глава двадцать четвёртая, в которой пропадает игла

Глава двадцать пятая, в которой Тоха зажигает огонь

Глава двадцать шестая, в которой очень много огня

Глава двадцать седьмая, в которой у Тохи человеческие зубы, а мама любуется пылинками

Глава двадцать восьмая, в которой друзья снова рассказывают истории