Софа Вернер

Славгород

© C. Вернер, текст, 2024

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2024

Глава первая

Гриша Рыкова привыкла к смерти. Притом ко всякой – насильственной, ритуальной, случайной, непреднамеренной, запланированной и даже массовой. Рыкову пугают только последствия смерти – бессовестно наживающиеся на горе ритуальщики, бабки-плакальщицы, гроб, который должен простоять дома открытым три дня, крест над могилой с самой ужасной фотографией и поминки с пьяными родственниками. Гриша даже могла бы считаться экспертом в смерти, настолько она была к ней близка.

– С тобой что ни день, то убийство. – Карпов виляет между машинами и приветственно поправляет свою патрульную летнюю кепку. На дворе снежно завершается зима. Гриша – растрепанная, в штатском, сердитая и выдернутая из постели раньше времени, в целом выглядит неплохо для пяти часов утра. Жмурики в их глуши действительно редкость. Если мотивы убийцы будут посерьезнее бутылки водки, то можно будет получить премию за его арест.

– Репутация так себе, – недовольно отвечает она и широко зевает в ладони, а после усиленно трет лицо и снова фокусирует взгляд на Карпове, который уже вовсю заигрывает с ней жабрами. – Воротник поправь.

Он, стыдливо проверяя форму, задерживается за ее спиной и укоряюще смотрит вслед. Рыкова, к большому сожалению, приходится ему удручающе вредной напарницей, точнее – коллегой, с которой они сталкиваются то тут, то там. Номинально напарниками они друг другу являться не могут: их распределили по разным категориям, и, несмотря на то, что Карпов всего лишь патрульный милиционер, а Рыкова – оперуполномоченная по особо важным делам, он был выше ее и физически, и по правовому статусу. Он и мужчина, и не собака, – дважды выиграл эту жизнь.

Не то чтобы жизнь Петра Карпова как навы слаще, чем жизнь Гриши как хорта, но он, по ее мнению, хотя бы выбрал свою жизнь сам, а не получил обязательство в виде желто-коричневой справки ветеринарно-санитарной экспертизы. Однако, если Гриша и похожа на злую собаку метафорично, то внешний облик Карпова приковывает взгляд буквальными отличиями. Сердце его по-человечески колотится, но под тонкой светлой кожей по синим венам к живым жабрам ползет холодная рыбья кровь.

– Петь, ну?

– Не бесись. На. – Он пихает ей в руки протокол и опись места происшествия, не желая услужливо читать все вслух. – Фас.

– Корректнее, конечно, сказать «апорт», – отвечает Гриша, – я же тело должна принести в зубах в морг, а не броситься и разорвать…

– Понятно, почему ты уже год работаешь одна.

А вот Грише непонятно. Она – выдрессированная служебная собака, поводок которой привязали к столбу и бросили. Как по книжкам Павлова, образцовая: невысокого роста, крепкого телосложения, челюсть развитая, все сорок два зуба на месте, хватка сильная, уровень послушания по шкале Брюхоненко – 98. У нее и в дипломе среднего специального образования указано «служебный хорт класса А», и в трудовом договоре написано «требуется работа в паре с человеком или иными видами по согласованию». И даже старая поговорка гласит: «Одиночество в работе порождает безответственность». И, мол, «хорошо бы поводку оставаться в руках», но сработаться с Гришей после смерти незаменимого напарника не удалось никому.

Он сделал с ней то, чего делать не мог по закону, – заставил поверить, что она сама по себе почти что равная ему, настоящему человеку. Молодого Анвара Сулейманова еще в юности, младшим лейтенантом, прислали сюда служить, потому что было не жалко – в родном ауле не осталось даже дальних родственников, а в Славгороде его доблесть и честь были нужнее – здесь, как и в других северных городах, можно было и пригодиться, и подзаработать деньжат.

Чтобы добраться до него хотя бы из Москвы, потребуется два самолета, поезд и еще минут сорок на машине-буханке. Потом пройти долгую проверку и осмотр на КПП, подписать кипу бумаг, дать подписку о неразглашении, и тогда, может быть, смурной пограничник откроет двери города перед приезжим, впуская в устоявшуюся жизнь автономного города закрытого типа свежую кровь.

Грише повезло – она здесь родилась, и высовываться отсюда не имеет права. Каждый рожденный в городе гибрид должен был выполнять гражданские обязанности, блюсти местный закон и выживать любыми доступными способами. К новой реальности Анвар адаптировался не быстро, но к своим сорока годам уже был почетным майором славгородской милиции, который принял шестнадцатилетнюю щенка-Гришу как напарницу.

Они вроде как сильно сдружились, и он разрешил ей не слушаться и даже не носить ошейник, или что там они носят? И еще они друг за друга стояли горой, как настоящая семья. Это все, что Карпов о них знал. С тех пор как Анвара застрелили прямо на задании, никто в милиции, помимо памятных дней, о нем не говорил. И Гриша тоже.

– Как там сестра? – отрешенно интересуется Гриша, лишь бы прекратить неловкое молчание, даже если оно обернется для нее новым укором. – Ее уже перевели в поселение?

– Еще в СИЗО, наверное. – Карпов пожимает плечами. Видно, что от воспоминаний ему стало не по себе. – Тебе виднее. Это же ты ее арестовала.

– Такая вот у меня работа. Не я законы придумываю.

– Но ты их поощряешь.

Каждая женщина вправе выбирать сама, но рожать третьего поперек закона – прекрасно зная, что у тебя заберут не только его, но еще и других детей – глупость, которую прожженному правилами мозгу не понять.

– Слушай, – из груди Гриши нежданно вырывается рык. Она приближается к Пете и настороженно прислушивается к его дыханию, которое переключается с человеческого на навье. Сам по себе Петя неопасный и даже приятный, но пугливый. Ненадежный. – Статью третью гибридского кодекса знаешь?

«Гибрид обязан слушать и исполнять закон. Наказание за непослушание – от года тюрьмы до смертной казни».

– Знаю.

– Ну и все.

Они друг другу нравятся: от «дружески-братского чувства» до «спали вместе пару раз». Но когда произошла ситуация с Мальвой, разыгрывать спектакли было нельзя. Петю окрестили позором семьи за отсутствие сил и права помочь сестре. Выгнали из навской общины, запретили даже приближаться к деревне. Ему больше не рада родная мать, которой выпала доля воспитывать Мальвиных близнецов. Вот они и видятся только на местах преступлений: он пишет протокол, она подписывает.

– Ты последнее время сама не своя. – Он говорит так, словно ему есть дело до Гришиных проблем. Такие как Петя способны беспокоиться только о том, что способны сами решить. Как меланхоличный мужчина, он предпочитает оставаться в паре шагов от бывшей боевой подруги.

– Я и никогда не была сама своей. Я казенная. Можешь быть свободен.

Гриша козыряет протоколом, прикладывая руку ко лбу. На запястье виднеется татуировка с персональной меткой – Х287693. Повезло, что клеймо больше не выжигают.

Она улыбается – иронично, но сдержанно. Гриша может показаться невыразительной, грубоватой женщиной, но она родилась псовым гибридом. И Карпов вполне похож на добросовестного мужчину средних лет, но живет с жабрами на шее и тягой к воде. И вынуждены они вести свое очередное тупиковое расследование в городе, который перенаселен гибридами шести видов.

Глава вторая

Гришина мама всю жизнь отбыла санитаркой. Отбыла – и на работе, и дома. Единственное, что она держала в чистоте, – это свою форму. Штаны с халатом выдавались больницей всего раз в пять или даже десять лет, и, несмотря на пролитые утки, вывернутые кишки и другие прелести тяжкого труда, форма должна быть накрахмаленной и идеально выглаженной. Из-за привычки настирывать ткань до блестящей белизны мамины руки всегда кололись от хлорки, и прикосновения ее казались неприятными. Из всех в семье только Гриша получила метку «служебная», а потому могла претендовать на зарплату, социальный пакет, почет и даже на уважение деда. И вот куда это ее привело.

– Да подыми ты, собака, ноги! – Санитарка в сердцах толкает шваброй уснувшего на лавочке перед кабинетом мужчину, который, может быть, уже и умер. – Напьются и приходят в тепло, сволочи! Сил нет!

Славгород, помимо своего уникального статуса города, о котором никто не должен ничего знать, является еще и удручающе серой провинцией, которой при нормальных условиях присвоили бы статус максимум колонии-поселения. Понурые лица, жесткие маты со всех сторон; и даже здесь, в больнице, никакого сострадания, покоя и помощи не дождешься. Суровая славгородская жизнь стерла не одну улыбку, в том числе и с врачебных уст. И даже к такому можно привыкнуть быстро и легко.

Крыло, в котором сидит Гриша, предназначено для приема гибридов, и потому оно больше походит на полуразвалившуюся пятиэтажку на окраине. Внутри пахнет сырым подвалом, людей на первом этаже – не протолкнешься. Почти завядшие цветы, давно не беленые потолки, отваливающаяся зелено-голубая краска от стен, похожих на подъездные, и потертый каменный пол, измученный временем, каждую трещину которого Рыкова уже запомнила, ведь пялилась в него час.

В понедельник ей дали отгул, хотя выходной в ее жизни – роскошь. Нервное перенапряжение и выгорание не причина забирать с ее плеч часть работы, и начальство не поощряет тех, кто жалуется, неважно выглядит, вступает с кем-то в отношения или хоть иногда радуется. Анвар говорил, что пусть Гришина метка кажется ей обидной, «служебная» – это от слова «служить», и что он сам служит, и в службе ничего плохого нет, это дело благородное. Вот только сейчас, уже после его смерти, особо важные дела в милиции Славгорода – это все преступления, которые совершаются против гибридских законов гибридами, и ловить виновников приходится тем же гибридам. Вот и выходит – праведная Рыкова живет лишь для того, чтобы разрушать чьи-то судьбы. Такую службу не служат даже демоны в аду.

– Григория Константиновна? – Из-за скрипучей деревянной двери появляется женская голова. На голове чепчик, на лице маска, видны только два ярко-янтарных глаза.

– Так точно. – Гриша поднимает голову и улыбается. Медсестра фыркает, и ее зрачки инстинктивно суживаются. Кошка почуяла характерный собачий запах. Благо за маской не видны ее искривленные в отвращении губы. Такая реакция происходит всего секунду: она естественна и уже давно не обижает.

Тяжело признавать это, но Гриша, как и другие гибриды, – всего лишь животное. И животным, как правило, управляют рефлексы, инстинкты, гормоны и прочее и прочее. Наверное, медсестра-балия побольше Рыковой в курсе того, что прикидываться людьми без чувств, химии и взаимной реакции на работе важнее прочего.

Когда Гриша следует за ней в кабинет, в нос ударяет крепкий мартовский шлейф из духов, кондиционера для белья и отдушки крема для рук. Она громко чихает, не успев прикрыть нос и рот рукой.

– Будьте здоровы, – громко приветствует врач и встает из-за своего крепкого дубового стола.

Крепкий он потому, что весь тот час, пока Гриша ждала в коридоре, они здесь жарко трахались, а хруста дерева или скрипа ножек об пол чуткий собачий слух не уловил. И все же запах феромонов и сигарет до конца так быстро не выветривается. Нельзя судить балий за мартовское безумие.

Рыкова поднимает голову, но на лицо доктора взглянуть не решается. Ей уже доставило особое удовольствие знакомство с медсестрой, поэтому синдром белого халата захватывает ее теперь полностью. Все, о чем она думает – лишь бы поскорее отсюда убраться. Ответить на пару вопросов и удрать. Но врач настойчиво протягивает руку для знакомства, словно Гриша мужчина, и не просто мужчина, а какой-то важный чиновник. Нехотя, она все же принимает жест уважения и крепко, несмотря на тошноту от сильных запахов, пожимает длинные пальцы (с надеждой, что руки вымыты).

– Жалобы есть?

– Никак нет.

Медсестра под маской тихо хихикает над солдафонским тоном Рыковой. Она, стройная и в меру общительная красотка, вполне имеет право посмеиваться над несуразной, крепкой и выглядящей старше своих лет милиционершей. Гриша осознает себя в каком-то уничижительном положении и смущается еще сильнее, только крепче стискивая ноги. Чтобы как-то отвлечься, она принимается разглядывать плакат за спиной врача о важности предупреждения суицидальных наклонностей. Визит к психотерапевту обязателен для Рыковой из-за того, через что ей приходится проходить. Как и сказал Карпов, она сама не своя.

– Табельное оружие сейчас носите?

– Никогда не носила. – Гриша берет паузу, реагируя на удивление мужчины напротив. Впервые она обращает внимание на смоляные черные волосы, клювовидный нос и глубокие темные глаза. Вирия. Их сложно заметить по запаху, но яркая внешность не оставляет ни единого сомнения. Гриша не удивлена: в крыле для гибридов не стали бы работать люди. Здесь всякое случается. – Хортам иногда положены только шокеры и дубинки. Мне нет.

– Каменный век, – не стесняется Харитонов А. Г., как указано на его бейджике. Александр Геннадьевич? Алексей Георгиевич? Андрей Герасимович? Не так уж и важно: Грише неинтересно знакомиться.

– Давайте к делу. Где расписаться?

– К какому? Вы торопитесь? – Он изумляется и откидывается спиной на стул. Мозгоправы реагируют на каждое подозрительное слово. Гришу охватывает страх, что она застрянет здесь надолго.

– Альберт Германович, – подает голос медсестра, – тут перечеркнуто.

Гриша нервно смеется не то над именем врача, такого типично вороньего, что даже не удивительно, не то над пометкой, которую сделала больница в ее карте. Перечеркнуто – как вся последующая Гришина судьба.

Глава третья

Мальва Карпова была осуждена по всей строгости, и суд этот прошел показательно. Сама Гриша на нем не присутствовала – мысленно, по крайней мере. Ее тело уже около месяца тогда жило само по себе: она ела, спала, ходила на работу, оплачивала по квитанциям свои задолженности, а потом повторяла по кругу каждое из этих действий автоматически. Ожидать смерти тяжело и скучно, но развлечения она себе не нашла.

Пете было по-настоящему больно. Раньше Гриша хотела бы утешить его, лишь бы самой почувствовать себя лучше. Сейчас подходить к нему ей не хотелось, и уж тем более не хотелось встречаться с Мальвой взглядом. Пусть внимание Гриши было обращено в слух, а веки прикрыты, она знала, что ледяные голубые глаза пробуривали ее заклятой вражеской ненавистью насквозь. У Мальвы были причины ненавидеть Гришу, но эти причины не были выше закона. Прокурорский вой на мгновение прекратился, и все словно инстинктивно подались вперед, когда раздался медвежий бескомпромиссный приказ. Самых могучих из гибридов каждому было велено слушаться.

Суды над гибридами проходят легко и быстро. Судья-аркуда словно занимает собой все свободное пространство – ее могучая рука крепко сжимает бумаги, оставляя на них вмятины, а хрупкая трибуна под напором локтей сотрясается. Это означает, что сейчас будет вынесен приговор – так и случилось. Не нужно было доказывать уже доказанную вину, и не нужно было оправдывать ту, которая не может быть оправдана. Закон суров к славгородским женщинам. Мусульманские четки, обмотанные как браслет на запястье, натирают Гришину руку. Сколько бы она ни пыталась быть похожей на Анвара – смелой, глядящей своим врагам в лицо, – у нее не получалось и никогда не получится. Она всего лишь сука, которой можно помыкать, дергая за поводок.

Мальва создана для материнства. Беременность ее красит – бледность превращается в чистое сияние, а голос становится мелодичным, потому что она всегда разговаривает со своими малышами. Навы разрождаются быстро, словно мечут икру. Их рыбье нутро позволяет всего за пять месяцев вынашивать здоровых малышей, которые уже к году отлично держатся на воде, толком не умея ходить. Они всегда казались Грише далекими и непостижимыми – высокие, стройные, обобщенные, – они уникальные: и гордятся своей природой, и стесняются ее. Мальва, конечно, гордится. Она бы родила целую пригородную деревню, если бы потребовалось. Так она сказала Грише однажды, давным-давно, трепетно сжимая в руках тест на беременность:

– Ну и пусть! Пусть выгонят из техникума!

– И что ты делать будешь? Без работы? Без будущего?

– Не говори глупостей! Дети – мое будущее.

– Дети?

Ее глаза искристо сверкнули.

– Я чувствую, что их двое. – Мальва мечтательно погладила себя по едва налившемуся жизнью животу.

– Хорошо, что не трое. Тогда бы пришлось одного щипцами убрать.

– Не говори так!

Гриша не радовалась ее безрассудствам – лучше бы ее джинсы не сомкнулись на талии по какой-нибудь другой причине. Фригидная, бездетная тетка – даже молоденькая, Рыкова создавала впечатление старухи, которой суждено умереть в одиночестве. Но такие как Гриша не доживают до старости.

Удивительно, что они с Мальвой сдружились, будучи такими непохожими. Не то жизнь в соседних подъездах стала основной причиной, не то рвение драться наравне с мальчишками, не то одинаковые выходные платьишки, купленные матерями в одном магазине… Пусть их планы на жизнь разнились – да и в целом пути разошлись – Гриша была благодарна Мальве за каждый преподанный ею урок. Той всегда было легко совершать ошибки, нарушать правила и преступать законы; Карпова была не от мира сего и сосуществовать с его порядками просто-напросто не могла. А Гришу с рождения отмерили по линеечке и всякое рвение получать оплеухи за проступки – отрезали. Вот так и дружили: одна безнаказанная, а вторая – законопослушная.

Легко было оказаться по разные стороны. Гриша не залетела, выучилась, добилась многого, долго тренировалась и совершенствовалась. А Мальва научилась размножаться – и все. Жестоко было обвинять мать в том, что она защищает свое дитя, но закон писан черным по белому, а не прозрачным по серому. Сложности заставляют Гришу рычать. Почему всем не быть нормальными? Тогда всего этого не было бы – ни судьи, занимающей собой все пространство в тесном зале, ни адвоката, скучающе мурлычущего себе под нос и даже толком не сказавшего слова в защиту подсудимой, ни прокурора с лысой макушкой, зарывшегося в бумаги, путающегося в словах от неопытности, ни самой Гриши, которой пришлось успокаивать кричащего годовалого ребенка, пока три здоровых борова из группы захвата прижимали хрупкую женщину к неотесанному деревянному полу.

Петя думает, что ей легко это дается – вот так запросто ломать человеческие судьбы. Повезет, если малышу подыщут достойную семью или хотя бы недостойную, но семью. Если нет, то в институте Брюхоненко врачи помогут малышу комфортно уснуть. Повезло, что это не Гришино дело. В институте учат, что думать о других – это плохо. Чувств и эмоций к концу службы не должно оставаться. Вот и в Грише не осталось.

Когда Мальву приговаривают к пожизненному заключению в колонии-поселении, Грише не хочется злорадствовать. К тому времени, как Мальва забеременела третьим ребенком, нарушая закон о двух детях в гибридских семьях, пути их давно разошлись. От прежней Мальвы осталось лишь имя. Хибару, в которой Гриша нашла ее с ребенком, пущенная как ищейка на запах по следам, даже не нанесли еще на карту. Эти алтайские поля на рассвете надолго Грише запомнились. Все ей запомнилось – включая Мальвино проклятье.

– Чтоб ты сдохла, мразь! И каждый твой выродок! Проклинаю, суку нещенную! Никого после себя не оставишь!

Разъяренная мать кричала, охваченная горем. И тогда мужики с нее посмеялись: наша, мол, Рыкова, да чтоб детей, да никогда.

Следующим вечером задержка в два с небольшим месяца у Гриши прекратилась. Это к лучшему. Больше о беременности она не думала.

Глава четвертая

Гриша вернулась в больницу – к Альберту Германовичу и его медсестре – хоть физически и не сдвинулась с места. Врачи пока не могут объяснить, почему у некоторых видов гибридов срок беременности короче, чем девять месяцев, но, наверное, плохо стараются искать ответ.

– Что, простите? – Гриша отрешенно переспрашивает, когда понимает, что от нее уже минуту ждут ответа. – Не замужем, детей нет.

Какой бы там ни был вопрос – обычно этот ответ подходит.

– А с чем это связано? – заискивающе интересуется Харитонов, и ткань халата натягивается на его острых плечах. – Может, поговорим больше о вашей жизни?

В нос ударяет стойкий запах колючего одеколона. Явно хочет, чтобы все кругом чихали, и чтоб он всем говорил: «Будьте здоровы!» – ведь он весь из себя врач. Посмотрите на него: он располагал двенадцатью годами жизни и отучился, ведь жить ему лет до ста двадцати. Роса седины слегка охватила его виски. Ему пятьдесят, хоть и выглядит на тридцать с небольшим. Грише же всего тридцать четыре, но ее вид старше своих лет вынуждает медсестру сочувственно вздыхать, заполняя и переписывая карточку пациента.

– Это просто не мое. Дети, муж, дом. Я выбрала карьеру. – Гриша старается звучать дружелюбно, не раздражительно. Альберт ценит ее старания, но скрыть истинные чувства не под силу даже ему, знатоку психологических уловок.

– Но если бы подвернулся достойный мужчина? С большим домом, хорошим достатком?

От смеха Рыкова несчастно фыркает. Откуда у славгородских собак будки и миски с мясом? Хороша сказка, что тут скажешь.

– Рождение ребенка облегчило бы вам жизнь, – продолжает настаивать он.

– Вы же мне все равно его не заделаете. Зачем это все?

Грише пес нужен, а не ворон. Альберт Германович годам к семидесяти только очухается, что ему нужны жена и дети, и то – для галочки. Так уж вирии приучены с самого детства, что семья – это очередной институт, который необходимо окончить.

– Я на вашей стороне, – он поднимает руки в жесте доброго намерения, – и только на вашей. Знаю, что вам это может показаться давящим, смущающим и досаждающим обстоятельством, но…

– Это?

– Необходимость быть полезной обществу путем деторождения.

Пока всех кругом ограничивают, принуждая отсиживаться в тюрьме пожизненно за рождение лишнего ребенка, ее, хорта, вынуждают рожать, угрожая всеми возможными способами. Хочешь не хочешь, а надо, потому что хорты – всего лишь расходный материал, пушечное мясо и охранники на границе. Пограничники служат лет по десять и вешаются. Откуда брать новых, если Гришка Рыкова не родит? Или если любая другая откажется тоже, следуя ее примеру?

И потому как дурной пример заразителен, всех самых свободных решено устранять. Чтобы не вякали лишнего, не сеяли раздор и не затевали смуту. Хортов всегда стабильно много. Не получилось воспитать – легче списать. Родят нового – снова можно попробовать воспитать правильно.

Гришу воспитали правильно, даже слишком. Ей даже не обидно, что ее спишут. Срок годности истек. Через месяц ей тридцать пять.

– Подпишите мне справку, Альберт Германович. Скажите комиссии, что я в своем уме и здраво отношусь к ситуации. И что я осознаю, к чему меня приговаривает город. Вернее, не так – я осознаю, до чего дослужилась сама.

В горле начинает першить, и слова даются все труднее. Гриша не думала, что ей придется объяснять свою покорность. Она знает законы и правила, она хорошо училась в школе и окончила институт с отличием. Выхода другого нет – все сложилось именно так, как и предполагалось.

Взгляд врача тяжелеет сочувствием.

– Мне жаль, что вам придется на это пойти. Славгород вас не забудет.

Гриша лишь улыбается в ответ. Ни тени сомнения, ни горя в ее взгляде нет. Никто по ней скучать не будет – так ей кажется.

Длинные вороньи пальцы удерживают ручку, казалось, из последних сил. Удивительно, как долгожителей пугает смерть. Гриша знала, о чем сейчас думает Альберт. Вспоминает свои тридцать пять: первые серьезные пациенты, первые прорывы в лечении, первая завершенная диссертация и первые овации в главном корпусе института видовой биологии имени Брюхоненко. Он думает о том, что жизнь его тогда только началась – уже уверенно растет борода, удается жить вдали от родителей, с утра еще не бьет в голову похмелье. Придя сегодня домой, он вернется к особому славгородскому кодексу, выискивая несправедливость и причину, почему именно тридцать пять лет и ни годом больше. Он вспомнит изношенный, уставший Гришин взгляд и подумает: может, она действительно успела сделать все, что хотела? И больше ей не о чем мечтать?

– Я пропишу вам снотворное – оно поможет держать режим сна в норме.

– Нет нужды. – Гриша пожимает плечами. – Я сплю как убитая.

Альберт хотел бы нервно рассмеяться, но ком в горле мешает дышать. Он только недавно перевелся из института сюда: там они ставили опыты, наблюдали, делали выводы и помогали кому-то психически выздоравливать – и никогда лицом к лицу не сталкивались с такими, как Гриша.

С теми, у кого в бланке «Эвтаназия» – и рядом галочка.

Глава пятая

Гриша родилась в Славгороде. Все гибриды родились в Славгороде – другого им не дано. Правительство держит в секрете само их существование и давно уже позабыло, какую пользу можно было отсюда извлечь. Предки нынешних жителей города сформировали определенную экосистему, в которой существовали друг с другом, и передали ее своим детям, а те – своим. Когда же дело дошло до Гриши, она твердо решила, что не будет обрекать еще кого-нибудь на существование в этом городе. Хотя сам Славгород она по-своему любила. Здесь для нее прописаны правила.

Грише сложно описать все прелести своей малой родины, но их не так уж и много. Город населен густо, и потому так тщательно контролируется прирост населения. Там, где убудет, – обязательно прибудет, и наоборот. Пускают сюда не всякого, и, если по-честному, совсем никого не выпускают. Конечно, всякое правило можно нарушить – процветает контрабанда, нелегальный вывоз, так или иначе прорывается граница. Стены автобусных остановок расклеены и расписаны буквами РЁВ – названием революционного молодежного движением. Им свойственны громкие лозунги: «Свободу гибридам! Правду миру! Хватит сидеть в клетке!» – их Гриша не понимает. Но по-милицейски она благодарна всем преступникам города – работа у нее не кончается.

До того, как тут поставили остановку, до конца улицы было только поле. Славгородская степь и до сих пор беспощадна к любому беглецу. Даже если удастся перепрыгнуть через забор, обвести вокруг пальца пограничников, подкупить мясом охранных собак – далеко не убежишь. Барнаул в трех часах езды с большой скоростью, а других городов рядом и нет. Некоторые части поля заминированы еще со времен Великой Отечественной. Куда ни глянь – выжженная солнцем трава и бескрайнее небо. Грише никогда не хотелось отсюда бежать. Она всегда чувствовала себя на своем месте.

В Славгороде каждому полагалось свое место, потому гордиться тут нечем. Озерцо Топь приютило нав – они расстроились домиками по берегу и могли совмещать свою обычную жизнь с особенной, рыбьей и водной. В историческом центре города, в добротно построенных домах жили вирии, аркуды и керасты – те, кто силой, умом и хитростью смогли отвоевать у людей часть их комфортной жизни. Там, где вечером лучше не ходить в одиночку, – на серой окраине в панельках, разбитых на общежития, жили они – такие как Гриша, – отщепленные от общества, но притом служащие только ему, балии и хорты. Иногда они перемешивались: в трущобах встречались аркуды, а в хороших квартирах обживались балии. Всякому правилу были исключения, и всякий закон переступали нужной шириной шага.

Люди были везде и всякие – богатые и бедные, добрые и злые. Их, казалось, в городе живет меньше, чем гибридов, – но, скорее, они просто невзрачнее. Особой статистикой Гриша не владеет, но уверена, что Славгород – это город гибридов и людей, а не людей и гибридов. Именно гибридов сюда привезли, дали кров, цель в жизни и повесили замок. Остальные, невиновные – обычные люди, попавшие под ту же гребенку, – это неприятное последствие истории. Надзиратели тюрьмы тоже территориально в тюрьме, но при этом они не наказаны.

Рыкова ценит свое обиталище за серую понятность и точность. Все улицы под прямым углом, и дома возведены логично. Никакой другой жизни они, коренные жители-гибриды, не знают и знать не должны. За пределами города их не ждут.

РЁВ. Никто, кроме них, раньше не противоречил режиму. Гриша знала некоторых из них, но не в лицо – они скрывают себя масками, банданами, шапками и шарфами. Им в первую очередь нужно прятать свой истинный вид – керасты не покажут змеиных глаз с вертикальными мембранами, которые заметны при моргании; навы не оголят шею с жабрами и руки, если на них чешуя; балии, аркуды и хорты не покажут запаха – в этом им помогут ярко-противные арабские масла, привезенные тайком. Каждый житель Славгорода знает, что РЁВ – ребята плохие и скандальные, но ловить их не просят. Верхушка считает их безобидными вандалами, а вручную нарисованные плакаты поднимаются на смех.

Гриша сама смеется, увидев алые буквы «Выбери жизнь». Это про аборты? Про рак? Антисуицидальная реклама? Или у гибридов – не такая жизнь, какая следует быть? Гриша-то не знает, как надо жить. Ей выдали инструкцию, и она послушно следует правилам. Отступить от них страшно, один шаг не в ту сторону – и собьют с ног.

Она выдыхает, прикрывая глаза и поворачивается к дороге, слыша, что подъезжает нужный автобус. Его конечные станции «Кладбище» и «Отдел милиции» – то, что нужно.

– Эй! – В плечо резко врезается миниатюрная фигура, даже относительно Гришиного невысокого роста похожая на неуемного подростка. – Смотри, куда прешь!

Голос высокий, на волосы ненадежно натянута шапка, черты лица не разобрать. В первую секунду после удара Гриша гневается, но сразу смолкает, стоит пробежавшей мимо девушке повернуться к своему препятствию спиной. На старой кожаной куртке сзади выскоблены ключом три буквы, поверх царапин красная краска: РЁВ. Она одна из них.

Прежде чем Гриша инстинктивно порывается в погоню, революционерка изящно перемахивает через высокий забор. Делает это так, словно никаких физических усилий ей это не стоит – признак хорошей координации и ловкости. Гриша завистливо рычит: даже если бы она за ней бросилась, этот забор разделил бы их раз и навсегда.

Девушка хорошо скрыла все свои особенности. Но кое-что Гриша заметила – наполовину светлую бровь и пряди волос такого же цвета, контрастировавшие с темными концами, – свойственная только одному виду аномалия. Пятно на шерсти.

Гриша скалится, обнажая зубы. Балия, значит. Гибриды существа разношерстные, разнокалиберные и иногда отличные от привычных стереотипов, но кошку от собаки не скрыть. В игру «угадай вид» она не умеет проигрывать.

Глава шестая

Капитан уверен: волноваться не о чем, и РЁВ, по сути своей, безопасен. Они даже ничего не сожгли – и для него, бурого медведя, это главный аргумент, как будто иных способов навредить населению нет.

В одном кабинете с ним душно и тесно, хотя спор их длится всего пять – семь минут. Работать с мужчинами было не в тягость лишь в юности. Тогда всех коллег мужского пола Гриша воспринимала как тех, кто имел право ей помыкать – потому что старше, умнее, опытнее. Хорты взрослели быстрее – биологически, и потому совершеннолетними признавались уже в пятнадцать, но тогда, приходя на работу, были обречены стать рабами. И сама Гриша этой рабыней была. Принеси, подай, уйди, не мешай.

– При всем уважении Гриша опять идет окольными путями. Ей нужен союзник – умный, надежный, влиятельный и настырный. Капитан подходил, но она не учла его медвежью нерасторопность.

– Я думаю, вы ошибаетесь. РЁВ действует плавно и добивается своих целей так или иначе. В цифрах – более пятидесяти процентов славгородской молодежи подвержены идее равенства и братства.

– А равенство и братство – это плохо?

– Ну вот мы же не равны. Если бы были, то вы бы мной командовали, как кутенком.

Взгляд медово-карих глаз делается удивленным. Стены тут же сотрясает громогласный смех, похожий на рокот в бочке. От вибрирующего звука железный штырь в руке гудит в месте недавнего перелома, и Гриша морщится от ощутимой боли.

– Гри-шеч-ка, – фамильярничает он. – Откуда такое рвение к глухарям?

Долгая и неторопливая аркудская жизнь ему на руку: несмотря на то, что сам он в расцвете сил и стареет неспешно, перебиваясь на спячки каждую зиму, глаза его помнят Гришу молодой, зеленой и неопытной. Даже сейчас, на закате своей жизни, Гриша не сможет доказать свою квалифицированность и опытность.

– Да так, приснился дурной вещий сон. – Она натягивает улыбку. Терять ей нечего, будет действовать из-под полы. – Я пойду тогда. Работы много.

– Правильно-правильно, – одобрительно басит в ответ. – Каждый день происходит что-то важнее юношеского максимализма.

Гриша старается как можно быстрее ретироваться из кабинета, но, прежде чем она закрыла дверь, в спину раздается:

– Кофе сделаешь, дорогуша?

Живот скручивает от тошноты. «Он не со зла, не со зла», – повторяет себе мысленно.

– Нет.

Простое и твердое слово, но дается очень нелегко. Рыкова не дожидается реакции капитана, потому что знает ее, привычную, наперед.

Менять что-то – гнусно и совестно, словно вековой устой и мужское влияние помогали все это время Грише дышать. Вот она, неблагодарная, отвергает шанс прислуживать тому, кто всегда ее услужением пользовался – и чем это может для нее обернуться? Увольнением со службы? Насилием? И все же Гриша непреклонна: она милиционерша, а не кофеварка. От собственной смелости расправились плечи. Гриша способна на это! Отказать, переиначить, отвергнуть, прогнать и обогнать в чем-то мужчин – она может!

Озарение хлопает дверью за ее расправленной, выпрямленной спиной. На кончиках пальцев покалывает и щекочет в носу – это чуйка. Мистически точная интуиция Гришу никогда не подводит. Так она дослужилась до места, на котором стоит сейчас; так она вытянула Анвара, своего наставника, со дна обычной бумажной волокиты; это сделала она – память будто бы внезапно вернулась к ней. Она сама рвалась с поводка и сама себя дрессировала, и ничья помощь ей не нужна.

Может, эта уверенность ложна и мимолетна, и, может, Гриша – как оказалось, прожженная самовлюбленная эгоистка – именно сейчас, как никогда раньше, нуждалась в осознании собственной силы.

Перед глазами тут же возник образ целеустремленной балии, которая торопится по своим важным делам; в ее голове – по предположениям Гриши – мысли только яркие, вспыхивающие, особенные. Это требует смелости: говорить то, что никто не хочет слышать. Были ли в ее сумке очередные плакаты, чтобы развесить их? Что на них было написано? От кого она бежала, если не было хвоста? Или же куда она торопилась?

Запаха ее почти не осталось. Гриша не смогла ничего уловить; наверное, РЁВ и это придумал как-то обходить. Обидно: ищеек лучше хортов не сыскать.

Гриша может игнорировать свои вопросы неделю-две, а потом все равно сорвется на поиски. Единственное, что она понимала прекрасно, – этих недель у нее почти что и нет. Терпеть зудящее желание некогда. Хочешь пуститься в погоню – вперед. Пятки прожигает болью, будто она целую вечность стоит на гвоздях.

Желания путаются. Гриша успокаивает себя: если она успеет разрушить РЁВ изнутри, то ее имя еще долго будет вышито на знаменах. Нитки, сшивающие режим по кусочкам, уже не скрыть. Ей ведь не хочется уходить безызвестной – так вот же он, шанс раскрыть крупнейшую преступную организацию в городе. Хватай и беги.

Глава седьмая

Гриша, очевидно, переоценила и РЁВ, и себя. Она настолько выше головы еще не прыгала. Папки, которые ей вручают, – не больше двух листов толщиной и покрыты пылью. Никто не вкладывал сюда материалы года с пятнадцатого. Ни улик, ни зацепок, ни действующего следователя.

– Кому они на хер сдались, – раздраженно пробубнила бабка-архивариус, не согласная соприкасаться с Гришей без платочка в руках.

Ей не хотелось рыться в документах, чтобы услужить собаке, – так бабка и сказала, только очень тихо. Они – люди – думают, что если понизить громкость у неприязни, то она перестает быть явной. Но все, от взгляда до мельчайшего тремора, выдает их с потрохами. Особенно таких, как эта Лидия Васильевна – не слишком-то много народу стоит ниже ее статусом – уборщики служебных помещений да такие, как Гриша, – и потому она так явно отрывается на них. Подмети здесь, нет, вот тут, и хорошенько протри полы. Но как хорошо ни выполняй свою работу, все равно она кому-нибудь расскажет, что у тебя руки растут далеко не из плеч.

На ненависть Гриша уже не реагирует. К смирению приучают быстро, едва учишься ходить и говорить. Не осталось уже таких обидных слов, которых она не слышала. О положении хортов в обществе мало треплются. В нужный момент их вовремя задавили, пугаясь прыти и силы, и вынудили их всю свою жизнь посвящать службе. Их много – так много, что не жалко, если не станет одного или двух. Хорты пользуются плохой репутацией из-за повышенной агрессивности и грубости, несмотря на все старания: пьют, воруют, подсаживаются на наркотики, слепнут еще в молодости от драк и вредного шоколада, а потом убивают кого вздумается, если доведены до ручки. Гриша не лучший рассказчик хортовских историй. Она выросла в странной, но относительно благополучной семье. Правда, в таком районе, что ни одного друга-хорта уже в живых не осталось. Один в тюрьме, вторую убили, третий не вылезал с границы, пока не пустил пулю себе в лоб из оружия сослуживца. Или, может, сослуживец его застрелил. Даже если и так, никто бы не стал расследовать его гибель.

Для Лидии Васильевны они все – вот такие, как в худших рассказах. «Я вашего брата повидала, я вашу породу знаю, я ваш вид видывала» – так она ответит на любое оправдание честного гражданина. Старая советская закалка дает о себе знать.

Здесь, в Славгороде, Советский Союз жив до сих пор. Ни о каких внешних политических распрях они и не знают. Все давно пущено на самотек – названия секретариатов прежние, вместо банков Сберкасса, депутаты съезжаются на созывы. В пользовании советские рубли, техника старая, иногда, в богатых семьях, благодаря контрабанде, можно встретить и плазму, и стиральную машину немецкого производства. Даже какие-то вышки с языками проводов себе поставили, только Гриша эти вредные излучения не одобряет. Газеты просят стороной все незнакомое обходить. Здесь не было перестройки – на это требуются силы и время, а все подыхают на работе от темна до темна.

Застойная вода превращается в болото. Наверное, поэтому Лидия Васильевна так похожа на жабу. Удивительно, как не додумались сделать еще один вид гибридов из таких недовольных старух.

Гриша улыбается ей натянуто, хотя про себя желает скорейшей смерти. Для облегчения. В Славгороде особой жизни все равно нет. Гриша сама не знает, с чего все началось и как продолжилось, но итог-то один – все брошены и недовольны. Менять? «Вон, уже вызвались смельчаки». – Она вспоминает РЁВ с усмешкой. Три глупые буквы.

Это случилось до ее рождения – век хортов короток, они природой научены быстро вставать на ноги, работать, размножаться и умирать. Прабабки и прадеды Гриши были кем-то сотворены, но сама она никогда не задавалась этим вопросом. Кем-кем? Богом, природой, фашистами – всеми сразу и одновременно. Правильного ответа все равно нет. Не издано книжек, не снято документалок, не ходит молва. Есть они и есть – страна будет только рада, если они все вымрут, но они все держатся – с мизерными зарплатами и без хорошего будущего. Живут совсем рядом с остальными людьми, в соседнем городе, в одном мире – и никто о них никогда не узнает. Грише от этого даже спокойно: меняться ей боязно.

– Вот тут пиши номер удостоверения, – шепеляво указывает ей бабка костлявым, шершавым пальцем, – а тут свою фамилию и имя.

Почерк у Гриши идеальный, каллиграфический – нужно было чем-то выделяться. Хортам дозволено окончить только восемь классов, и нужно было брать от этого все возможные знания, ведь книги так запросто им не достать. Каждый проходит распределение и получает свою категорию. Их всего три – служебные, чтобы служить; хранители, чтобы прислуживать; и запасные – те, кто совсем безнадежен для службы и за которыми требуется особый контроль. Конкуренция бешеная: всем нужна хорошая работа. Хорты быстро загибаются от бедности – остальные виды, конечно, тоже, но их почти не метят пригодными или непригодными. Хорты выносливы, преданны, сильны – что требуется для службы в полиции или охраны границы. Больше ничего от них не нужно.

Гриша потому в свое время была совершенной отличницей. Везде первая: быстрее, выше, сильнее. Почти не драчливая, хоть и многое приходилось выгрызать зубами. Мама поднимала ее одна и даже говорила: «Я так тебя хотела, так тебя ждала»; а Гриша про себя все винила ее: «Могла бы хоть мальчиком меня родить». «Кто знает, – отвечала мама, – твой папа не справился ни с чем». Об отце Гриша слушать не хотела, и разговор затихал. Она его не знала и знать не желала.

Славгород для Гриши является домом, в который не хочется возвращаться после работы.

Входная дверь общежития обтянута искусственной кожей, прикрепленной на канцелярские кнопки – сами жильцы старались. Стены обшарпанные, пахнет кислой мочой, и где-то в углу спит отравившийся водкой сосед. Длинный коридор и, кажется, бесконечное количество дверей вдоль стен. Все они пестрые – относительно новые, старые, железные, деревянные, проломленные ногами, окрашенные в не-коричневый. Жуткое, жалкое зрелище, почти ненавистное каждому, кто сюда возвращается. Рыкова уже не поднимает головы – ни здесь, ни перед зеркалом в тесной прихожей перед общей кухней. Она идет в самый конец, словно надеется найти там выход или белый спасительный свет. Но нет: хрустит старый замок, с трудом поддается ручка, и ключ нужно вытаскивать рывком. Будка впускает хозяйку.

Грише полагается комната в улучшенном и недавно построенном милицейском общежитии – но она попросила оставить ей комнату, которая раньше полагалась ее маме. С детства здесь ничего не изменилось, ремонт ей не давался. Перебираешь одно – ломается другое. Оставлять эту комнату все равно некому, и поэтому Гриша давно отчаялась что-то чинить.

Десять квадратных метров. Повидавший многое двуспальный диван-кровать, вечно собранный, потому что не хватает сил разбирать. Завешанное трюмо с зеркалом, чуть покосившийся шкаф, в котором съедается молью накрахмаленный пылью парадный китель. Старенький телевизор, над которым полка с маминым книжным наследством, к которому Гриша не прикасается уже давно. Обои желто-серого цвета с уродливым узором и красный настенный ковер, который можно рассматривать бессонными ночами.

Гриша включает телевизор не глядя, лишь бы на фоне был шум. Им показывают пару разрешенных каналов – с сериалами, музыкой и новостями Алтайского края, из которых ничего толком не понятно. Информационный вакуум создается намеренно, и виртуальная связь для славгородчан – тоже контрабанда, которую передают вместе с простенькими сенсорными телефонами через забор. Иные способы распространения информации, кроме контролируемого властями кабельного телевидения и газеты на дешевой бумаге, запрещены. Кому от этого хуже? Гриша только рада, что ее от лишнего шума оградили. Она переодевается долго, слушая глупые признания в любви с экрана и под окном, и сама ухмыляется. Любовь – вот что здесь держит. Всех, но не ее саму, – у нее в сердце пусто.

И в животе, кстати, тоже.

На общей кухне – никого. Гриша чуть ли не крадется к нужному холодильнику, словно там нет еды, которую покупала она. Уже сотню раз пригоревшая кастрюля, поставленная на огонь, распространила характерный запах по всему коридору. Может, эта ситуация и осталась бы незамеченной, но, когда живешь в доме, где полно чутких носов, надеяться на одиночество бесполезно. Неподалеку тихонько отворилась дверь. Пара ловких шагов – и на кухне появляется Сережа. Вот оно, само значение любви во плоти.

Иногда он зовет себя Анис, с арабского «товарищ», – в те дни, когда переодевается в разные костюмы и платья на потеху публике единственного в городе ресторана «Интурист». Гриша раздражалась его инфантильностью, но принимала единственного адекватного соседа как друга. Сережа – мужчина, с которым обычной женщине нельзя переспать просто так; к нему ходят заскучавшие, кто по связям прознал, где в Славгороде отыскать настоящую восточную сказку. Он, подобно истинной змее, обвивается вокруг шеи, сбрасывает шкурку, поблескивает чешуей в свете луны. Рахимов один из немногих керастов, которые не привыкли прятаться в тени. Его, в некоторых местах прозрачный, черный шелковый халат осторожно приоткрывал все, что могло заинтересовать покупателя. Продавал ли он себя по своей воле? Нет, но никогда не позволит себе этого стесняться. Он предпочитает шелк и носит свои длинные каштановые волосы распущенными. Сейчас они собраны в пучок заколками-палочками, на китайский манер. Гриша сделала вид, что озарение кухни его красотой ее не задело.

Внимательные узкие зелено-карие глаза непонимающе моргают вертикальными мембранами. Рыкова все так же молча отскребает от кастрюли перловку, смешанную с тушенкой из говядины (хочется верить), едва теплую кашу пробует с ложки. Текстура липкая, вязкая, но она покорно жует – и похуже ела.

– Именно из-за плохого питания твоя фигура поплыла, – фыркает Сережа, не сдерживая отвращения к Гришиному ужину.

– Нормальная еда. Мясо как мясо.

Это собачья еда, конечно. Но Грише нравится – готовить она не мастерица, а питаться в придорожных кафешках не хватит зарплаты. Хлеб с майонезом – отличный завтрак, кусок сала с позавчерашними макаронами – хороший ужин. Сережа прав, и Гриша осознанно, старательно портит свою красоту.

Она не расчесывает вьющиеся пушистые русые волосы, нестриженная годами длина которых либо заплетена в косу, либо убрана в хвост. Быстрорастущие когти укорачивает под корень (или обгрызает до крови безжалостно). Позволяет бровям лежать в разные стороны, веснушки на лице скребет хозяйственным мылом. Единственное, что ей уже не подвластно, – цепляющая прохожих гетерохромия. Правый глаз наполовину голубой, левый полностью карий.

– Как твои дела? – сладко интересуется Сережа, бесшумно проползая между Гришей и плитой. – Я по тебе соскучился.

Отвязаться от него не получится, потому что он вездесущий. Сережа танцует восточные танцы перед разными толстыми кошельками, и всегда стремится добиться своего, но вряд ли получает заслуженное – раз по-прежнему обивает обшарпанные углы общаги. И все же скромности ему не занимать, чем разительно отличается от других керастов. У него миндалевидные глаза, высокие скулы, чешуйки на локтях и коленях – и больше ничего со скромным тихим видом его не роднит.

– Нормально, – сухо отвечает Гриша. – Твои как?

– Тоже славно. – Сережа радостно подается ближе и присаживается прямо на стол, несмотря на Гришину трапезу. – Слышала, что «Коммунист» опять открылся?

– Мне-то какое дело до незаконных подпольных ночных клубов для наркоманов и проституток?

– Ауч, не рычи! Я думал, ты, наоборот, заинтересованное лицо. Его же открыл РЁВ. Преступники-радикалы, нет? По твоей части.

Ложка с грохотом ударяет по тарелке. Гриша рассеянно покачивает головой и тянется за своим кнопочным телефоном, словно он даст ей какую-то подсказку. Она понимает – между теми, кто подкладывается под начальников той или иной масти, ходят определенные сплетни. Может, капитан сходил к проститутке, проболтался, и та сразу эту информацию по новостной цепочке передала. Через подружку – к подружке, и рано или поздно дошло до Сережи. Гришу осеняет – Сережа может быть с РЁВом заодно.

Уши инстинктивно дергаются от заветного слова, но виду она не подает. Сережа сам понимает и сразу применяет к соседке свои непрошеные, но полезные таланты: обвивает плечи руками, подойдя к ней сзади, и прикладывает щеку к макушке. Дожидается, пока Гриша перестанет утробно рычать, и шепчет:

– Моя девочка, я знаю, как тебе тяжело. Ты выведешь всех на чистую воду. Пойдем со мной.

Перед Сережей устоять не получится даже с Гришиной каменной выправкой. Проходит всего несколько мгновений, прежде чем она тает от массажа плеч. Волосы его теперь распущены и нежно щекочут кожу, когда он наклоняется. Нос заполняет запах приятных арабских масел. Гриша даже не задается вопросом: где он их взял, в нашей-то глуши? – только вдыхает поглубже, словно дым, и на секунду задерживает воздух в легких, чтобы окончательно опустошить голову.

Может, это были не масла, может, они вовсе не друзья; но Сережа спасает ее от ночи в рыданиях. Место плохого занимает хорошее: они долго хихикают, плетут друг другу косы, держатся за руки. Гриша не обнажает ему тело – они ведь несовместимы – но обнажает душу, и в какой-то момент выворачивает то, что никому не собиралась говорить. Они вместе посчитали – остался месяц, но месяц долгий, такой, как бывает зимой – пусть не самый радостный, зато морозный, насыщенный и, как кажется, нескончаемый.

– Перед смертью ведь не надышишься, – пугливо выпаливает Гриша, давно решившая, что менять что-то поздно и она свое уже отжила.

– Ерунда, – улыбается ей Сережа, сминая фольгу изящными пальцами. От каждого его движения позвякивают кольца и браслеты.

– Хотела бы я быть похожей на тебя хоть немножечко, – мечтает Гриша, – ты это каждый день, наверное, слышишь.

Он вдруг вспыхивает как спичка, и удивительно бледные щеки рдеют, словно никто и никогда не отмечал его красоту. Может, ему приятно, потому что Гриша скупа на комплименты? Ей пришлось стать бесчувственной, чтобы не ощущать боль и унижение, но вместе с тем она отбросила и приятное – доброту, дружбу, любовь.

– Эти ребята… РЁВ… за что они борются?

– За человечность, наверное. – Сережа поднимает плечи, опускает. Он как священная книга знаний. Гусеница для Алисы из старой потрепанной сказки. – Чтобы жизнь гибридов перестала быть похожа на кошмар. Хотят равноправия, единства, воли.

– Ты поддерживаешь их?

Гриша знала, что ей он врать не будет.

– Отчасти. Но не представляю, где мне искать место в их идеальной реальности. Моя жизнь не сахар и слаще она точно не станет. Пойти работать на тот же завод, что и другие, чтобы всю жить батрачить за копейки и не иметь шанса влиять на жизнь самому? Вроде бы равенство, но не то, какое хотелось. Моя судьба о другом.

Он сказал – за человечность. Что это такое, Гриша не знает. Но хотела бы узнать.

– Отведешь меня к ним, туда?

Сережа загадочно улыбается.

– Думал, ты уже не попросишь.

Глава восьмая

В клуб их не пускают. Гриша пожелала остаться собой – хмурой на вид и грубой на ощупь. От всех предложенных платьев она отказалась – во-первых, стеснялась их надевать, во-вторых, боялась себя потерять. Ничто не мешает Грише магическим образом стать какой-то другой – потому что Сережина косметичка была наготове, – но в обитель революционеров ей хотелось войти собой. Своей, а не чужой кожей прочувствовать все, что они хотят донести. «Коммунист» – это храм равенства и свободы, но неверующая Гриша суется в него с непокрытой головой и красным удостоверением в кармане.

– Лапуля, я сейчас вернусь. Договорюсь с тем парнем и мигом все улажу.

Сережа кивает на хорта с дважды переломанным носом, и Гриша переводит взгляд на охрану.

– Учуял, что ты не из простых. – Сережа хихикает, будто это игра.

– Я им всем в матери гожусь, вот и перепугались.

РЁВ – или та его часть, которая дышала, курила или блевала в окрестностях перед входом в подвал – создавала впечатление крайне молодой организации. Клуб по интересам, секция, кружок. Рыкова опять вздумала соскочить – скорее всего, серьезность дела она сама же и преувеличила, чтобы придать существованию хоть какой-то смысл.

Рука сама собой потянулась к сигаретам в оставленной на хранение Сережиной сумочке. Она бросила где-то полгода назад – смертникам запрещены вредные привычки, чтобы здоровые органы можно было благополучно изъять. Ей уже показывали фотографии больных раком детей, страдающих от смертельных болезней стариков, несчастных многодетных матерей – но только людей – город маленький, автономный, и «запчастями» необходимо делиться. Удивительно, как слаженно работает система, – все всему покорны. Или только одна Гриша?

Взгляд невольно блуждает между телами и лицами. Тонкая коричневая сигарета со вкусом вишни обжигает пальцы, крепко ее сжавшие, когда к главному входу подъезжает черная машина. Таких машин Гриша не видывала за пределами государственных парковок – иностранные марки, а значит, и владеют ими очень влиятельные люди.

Из машины выходят трое – двое мужчин и одна девушка. Они суетливы, но темнота мешает Грише разглядеть их внимательнее. Идет явный спор, в котором девушка проигрывает. Ей всучивают небольшой ящик, чему она противится. Выглядит так, словно мужчины оказывают на спутницу влияние – негативное, и Гриша инстинктивно шагает вперед. Воображаемый ошейник впивается в шею – не ее это дело.

Дворняга игриво лижет Гришины пальцы. Перед собаками она устоять не может – сразу присаживается на корточки, принимая всю возможную любовь от пушистой морды. Пузо упитанное, шерсть пыльная и глаза почти что человеческие – неужели кто-то когда-то воспользовался этой самой верностью, чтобы создать чудовищ?

– Жучара, отстань от человека! – Вслед за собакой подскакивает потерявший ее из виду хозяин лет десяти на вид. – Теть, сигаретку стрельнете?

– Малой, бросал бы ты это. Не то будешь выглядеть как я.

– Так вам вон сколько!..

– Ну сколько? – Гриша смеется и назло пацану закуривает снова. Огонь мелькает в ее разноцветных глазах. – Двадцать всего, – шутит она.

И протягивает ему сигарету – сама же свою первую попробовала, как и все, за гаражами больше двадцати лет назад.

– Ты все скурить решила? – Недовольный Сережа выныривает из стайки светловолосых, бледных нав. Их серебристые волосы мерцают в темноте.

– Изымаю улику. Слышал, что бывает за контрабанду?

Она ловко прячет пачку в задний карман джинсов. Ей никогда бы не удалось иначе достать такие сигареты, Сережа прекрасно это знал. Словно вспомнив про скорую Гришину судьбу, он сочувственно вздыхает.

– Ну и что бывает? На кол сажают или сжигают на костре?

– Милиция тщательно ищет, по каким артериям запрещенка протекает в город. Пока не казнят, но времена грядут суровые. – И Гриша звучит почти гордо. Она верит, что ее коллеги по-прежнему важны и эффективны – не зря же почти весь хортовский народ хранит в городе порядок.

– Если, конечно, этим не сама милиция и занята.

ЭТИМ. Власти не хватило бы ума придумать, как прокормить свой город (их ведь не учили этому в институте Брюхоненко). Ей снисходительно улыбаются, будто говорят: служивая, какое найдут? Какое поймают? Всем же выгодно, всем же удобно. Самой тошно, что такая дурная. Она мотает головой, отказываясь воспринимать правду напрямую. Лучше как-нибудь завуалированно, как обычно докладывают гибридам: не уточняя, используя размытые формулировки и только лишь намекая.

– Короче, тебе нужно расслабиться. Не будь ментом, будь собой.

Гриша не уверена, что помнит себя настоящую. Она расстегивает куртку и распускает волосы – это все. То ли от никотина, то ли от разочарованного взгляда, щеки ее розовеют. Никто не назвал бы Гришу красивой – вот и Сережа молчит. Беда была лишь в том, что Гриша тайком нуждалась в комплименте. Она, как засохший цветок, который долго-долго не поливали, все ждала и ждала шанса расцвести. Хоть бы капельку воды в почву – и радовала бы еще долго, стоя на подоконнике в любое время года. Вот почему она задерживалась с Петей, хоть и едва терпела мужское тело, нутро и характер. Он разговаривал с ней, выпытывал всякое и веселил присказками. Звук его голоса, заполнявший их когда-то почти общую спальню, согревал сильнее, чем холодные рыбьи руки.

Гриша утрирует – никто из них не похож на животных внешне, однако внутри их разрывает между звериным и людским. От животных прародителей им достались особо сильные для человека черты – чуткий нюх собак, плечистая мощь медведей, изящность и пленительность кошек, водная адаптированность рыб, извилистость и гибкость змей, зоркость вороньего глаза и чистота ума – а все остальное, например, хортовскую преданность, балийскую распущенность или вирийскую высокомерность, гибриды почерпнули от пороков второй своей половины. Такое уж свойство человеческое: к низменному и инстинктивному приплетать возвышенное и духовное. Стандарты, которым Гриша старалась соответствовать, по сути, ничего не значили. И все же…

– Пойдем.

Она умело скрывает волнение в голосе и шагает к низкому входу в полуподвальное помещение. В толпе она вынуждена отстать от Сережи, который извилисто проскальзывает среди гибридов всех мастей и размеров.

Для протокола: место происшествия оказывается вовсе не таким, каким Гриша его успела себе нафантазировать. Она ожидает увидеть притон с влажными от осевшего пота стенами, затянутый дымом. По углам должны происходить грязные соития, всякие облегчения и прочие интимные события. Драки, песни, танцы и все возможные животные глупости. Но тогда бы это была привычная общага, в которой она влачит существование по жизни. А тут все же неизвестный до этого городу клуб.

Communa – с французского «социум» – гласит надпись на стене. Посетители клуба сбиваются в группки по интересам, делят большие тарелки со съестными закусками и потягивают из банок что-то санкционное, неправильное для обычного продуктового склада Славгорода. Кто-то приглушенно слушает музыку, кто-то оживленно спорит. На первый взгляд узкое вытянутое помещение заполнено людьми, но ни одного человека здесь нет.

Ее пропустили – не потому, что она не похожа на мента, а потому, что она хорт. Здесь она среди своих.

– Эй, красавица! – Парень за баром опирается локтями на гладко-лакированную стойку. Кажется, это умасленная дверь от шкафа-купе, перевернутая задней стороной. – Хочешь чего-нибудь заказать?

Кончики его усов подкручены, а уложенные назад волосы кажутся на вид такими мягкими, что хочется запустить в них пальцы. Скованная пристальным взглядом харизматичного красавца, Гриша старается сообразить, что могла бы здесь заказать. За спиной балии исписанные мелом таблички с наименованиями, знакомыми лишь смутно. Гриша открывает рот и тут же закрывает. «Ну и кто теперь нем как рыба?» – пошутила бы Мальва.

Ей бы здесь понравилось. Знала ли она об этой общине? Может, участвовала в создании? Вряд ли, под конец своей второй беременности она ударилась в спасительную секту, обещавшую свободу ей и ее детям.

– Дай угадаю! Колу?

– Отцепись от женщины, Шурка. – Сердитое клокотание доносится из-за спины. Так они, балии, усмиряли друг друга – словно щелкали маленькими клычками и языком, доказывая свою правоту.

– Ладно, налью кваса в кружку «50 лет КПСС».

Гриша закатывает глаза. Ладно, она старая. Это не так обидно, как могло бы быть.

– Хватит выделываться, тебе самому скоро пятьдесят.

– Мне сорок один! – Он задыхается от возмущения.

Гриша не дала бы этому Шуре больше тридцати. Это удивительно даже для балии – долгожительством отличаются только аркуды и вирии. У балий молодость пусть и не столь быстротечна, как у хортов, но все же рано или поздно увядает. Поэтому-то они живут на полную: пьют, гуляют, влюбляются. И так по кругу – и душой, и телом. Некоторые все же выглядят неугасающими и юными даже в сорок.

Наконец Гриша оборачивается на свою заступницу. В полумраке битых неоновых ламп ее лицо не кажется знакомым.

– А! Это ты! – Красивое лицо в ту же секунду искажается удивлением. Гриша вдыхает окружающий ее воздух поглубже. Чихнуть себе не позволяет, но чувство такое, словно насыпали перца в нос. – Извини, мы тут от ментов прячемся, поэтому собакам тяжко.

– Откуда ты…

– Знаю, что ты хорт. Думаешь, не видно?

Гриша хотела спросить: «Откуда ты взялась на мою голову?» – но промолчала. Светлые пятна в темных волосах, на бровях, ресницах – как бельмо на глазу. Рыкова пытается проморгаться, но кошка никуда не исчезает.

– Отцепись от женщины, Илля, – передразнивает подругу Шура и протягивает Грише коричневую шипучку в стакане с маленькой шоколадкой в придачу. Не в кружке и не квас: сжалился. – За счет заведения.

– То есть за мой? – сурово переспрашивает пятнистая девушка.

– За твой, Илля, за твой.

Гриша никак не может сообразить, как ее зовут – сказанное мягким голосом «Илля» звучит скорее как присказка.

– Ульяна?

– Ильяна. – Она делает акцент на «И» в ответ, совершенно недовольная тем, что ее имя рассекретили.

Вообразив вдруг себя интересной и соблазнительной, Гриша смело отхлебывает колу и упирает ладонь в бок, ведя бедром. Ильяна опускает взгляд на этот финт и совсем не смущается. Только улыбается.

– Мы тебя ждали. Пойдем в мой офис.

Офис – это о чем? Гриша молча кивает и шагает вперед, даже не удосужившись спросить причину интереса к ее персоне. Ильяна не выдерживает, и у самой двери с табличкой «Служебное помещение» оборачивается, и ее лицо оказывается на одном уровне с Гришиным. Оказывается, не так уж она и миниатюрна. Рыкова хмыкает, пряча шоколадку в задний карман брюк – оставит ее на потом, когда по-настоящему захочет приблизить свою смерть. Собакам сладкое нельзя, это ведет к слепоте, разрушению суставов или сахарной зависимости. Однако в течение жизни любой хорт так или иначе нарушает запреты – а после зовется «старым» уже в тридцать пять лет.

Революционеры обычно не ждут в своих логовах тех, кто способен испортить их планы. Грише совершенно не близко ощущение фальшивой свободы, которое в «Коммунисте» пытаются искусственно создать. Город выстоит, что бы РЁВ ни подготовил. Ильяна не создает впечатление опасной лидерши организованной группировки, и по привычке Гриша морально готовится к встрече с очередным мужчиной за дверью того самого «офиса». Разговор будет тяжелым – «мы тебя ждали», – и спина от подвальной тесноты у Гриши потеет. Хорошо было бы быть покрытой шерстью и не чувствовать ни липкой тревоги, ни тошноты от беспомощности.

Прошлая Гриша ни за что не дала бы слабину и точно не отступила бы назад. Но нынешняя же застывает на месте и не спешит укорачивать остаток своих дней одним махом чужого несогласия с законом.

– Что? – Не выдержав паузы, Гриша хмурится.

– Жду от тебя хоть какую-то реакцию.

– Ты сказала – я пошла.

– И? Ты каждого так будешь слушаться?

– Вопросы пришла задавать я.

Они нажимают друг на друга, сравнивая влияние. Грише думалось, что миниатюрная Ильяна – всего-то посыльная – совсем неопасна для нее, скорее выступает раздражающим мимолетным фактором. И, словно прочитав уничижительные собачьи мысли на свой великолепный кошачий счет, Ильяна сверкает глазами:

– Вертухайка, – ругается первая.

– М-мятежница, – не остается в долгу вторая, чуть заикнувшись. Они будто опять столкнулись плечами перед полуразваленной автобусной остановкой.

От общего к частному – кошка с собакой, они и есть кошка с собакой. Гриша хмурится и отворачивается.

Обменявшись любезностями, они отступают – достаточно всего пары слов, чтобы удовлетвориться упрямством друг друга. Им невыгодно ссориться, но Гриша думает, что Ильяна заводит ее в кабинет для разговора о подкупе или о шантаже. Ильяна же думает, что Гриша сама о ней не знает и просто пришла в клуб поразвлечься, что типично для любого уставшего от рутины гражданина. Про их стычку на остановке она совершенно не помнит (в то время как Рыкова не выпускает это воспоминание из головы), и, наверное, оттого совсем не боится удостоверения в нагрудном кармане износившейся курточки.

– Краем уха услышал ваш диалог за стеной – если хотите, можем обсудить возникший конфликт.

Глава девятая

Это будто заговор. Намереваясь под единым законом праведно убить Григорию Рыкову физически, кто-то решает сделать это, для репетиции, морально. Иначе почему так больно бьют? Заныло все тело от бессилия и отчуждения. События последних дней сильно выматывают Гришу, и она готова сдаться: расследование – это глупая идея. Она не следователь, Славгород – не преступная цитадель. Все, Гриша, фу. Нельзя.

Взгляд Ильяны не сочувственный и не жалостливый. Это работа, борьба и больше ничего. И все же природная кошачья эмпатия ноет, как опухшая гноящаяся рана. Гришина беда сочится, но сама она от нее отворачивается, не желая замечать.

– В первую очередь мы говорим о том, что ни одна живая душа не достойна умерщвления. – Альберт Харитонов заумен, высокопарен, подкован знаниями, но Григория не готова к такой поддержке. Никакие гибридские медицинские атласы не помогут залезть в крепко закрытую собачью душу.

– Хватит, – молит Ильяна за Рыкову, зная, что молчание той будет долгим. Но после голос ее меняется. – Ей плевать на твои убеждения. Она пришла сюда показать нам, что готова перед смертью на что-то сгодиться. Пришла выслужиться перед своими – до последнего вздоха.

Удивительно, как эта кошка точна в своих высказываниях. Рыкова захлебывается воздухом на ее полуслове, угадывая, к чему она начнет клонить прямо сейчас.

– Заткнись! – Григория, вопреки решениям Ильяны, взревела нечеловеческим рыком. – Кто ты вообще такая?!

Позже Ильяна расскажет, она – плохая девочка из плохой семьи. Но сейчас она лишь пожимает плечами, словно сама себя не знает. Гриша могла бы упрекать ее молодостью, безрассудностью, но она только воет про себя по-волчьи, чувствуя у себя в крови отголосок предков. Все они чувствуют – начался сезон охоты. И хищница тут, вопреки всему, – Гриша. Ильяна на секунду вздрагивает от горячей хмурости, пришедшей по ее душу представительницы власти.

– Альберт, объяснись ей.

Харитонов мнется, выгибая пальцы в неловкий замок. Он разбирал в своей практике различные сложные случаи, но мирить власть и сопротивление ему еще не приходилось. Он не рад, что Ильяна совсем не воспринимает Гришу как серьезную угрозу – по крайней мере, не признает этого вслух.

– Я представляю «Новую волну». Мы помогаем гибридам обходить законы, которые… которые стоят жизни. Мы знаем, что тебе сейчас тяжело. Возможно, некоторые идеи тебе не близки… – Альберт осторожно кивает на Ильяну, подразумевая ее явные радикальные мысли. – Но мы на твоей стороне.

– Вы на ее стороне. Я связная, – акцентирует наглая балия, намекая, что не заинтересована в Гришином выживании.

Альберт говорит о каком-то спасении, но Гриша совсем не хотела от чего-то спасаться. Не хотела увиливать, трусливо поджав хвост, потому что принимает смерть в качестве достойной награды за службу. Ее наконец отпускают в увольнительные, длиной в вечность. Ежедневно множество гибридов разрождается детьми, замкнутый в круг город гибнет от перенаселения, и ей всего лишь нужно уступить ранее арендованное место. Не все обязаны умирать в этом городе, и даже она могла бы остаться в живых, но должен же хоть кто-то. И не от голодной жизни на скудную пенсию, не от руки пьяного супруга, не от тяжелых родов – а просто так, в светлой палате, после сытного вкусного ужина.

– Довольно этих бесполезных бесед. – Ильяна цокает языком и разводит руками. – Не хочет – значит не хочет. У вас есть много других забот – аборты, дети, браки, разводы… Пусть уходит.

Альберт вспыхивает, как будто юнцу отказали в свидании. Он бросается к столу Ильяны, сделанному из старой школьной парты. На их теперешней авансцене все обретает вторую жизнь. Диван обит старым покрывалом; стулья – советские «Венские» – тщательно отремонтированы и перекрашены; а с потолка свисает люстра такая старая, что даже на барахолках такую не сыскать. В Москве за такие вещи платили бы двойную цену.

– Все заслуживают второй шанс, – молит Харитонов, стараясь найти контакт с Гришиными глазами, которые заполонили сухие слезы. – Пожалуйста, Григория, дайте и нам его.

Совсем неясно, о чем говорит Альберт, но Гришу воодушевляет готовность Ильяны отказать ей, рубя с плеча. Она горько усмехается, глядя в кошачьи бесстыжие глаза. Илля замечает, как разнятся ее зрачки – среди темных коричневых ям виднеется лужа, отражающая небо. Разного цвета, надо же!

– Что вы от меня хотите? Рассказывай, – охрипшая от беззвучных рыданий, приказывает Гриша. Пальцы ее в треморе тарабанят по бедру.

– Мы хотим… Мы – «Новая волна» – хотим обеспечить нужную отсрочку от эвтаназии… я ошибочно дал вам доступ к ней… – мямля, начинает Альберт, но она его тут же прерывает. Предавший ее психотерапевт теперь только раздражает.

– Нет, ты. – Гриша кивает на Ильяну. – Ил-ля, – впервые это имя звучит так неряшливо, издевательски и тяжело, – расскажи ты. Чем ты тут занята?

Ильяна поджимает губы. На фоне раздосадованной Рыковой кабинет кажется ей безвкусным и чужим. Лучше бы все эти вещи давно выбросили.

– Давай выйдем на крышу.

Ильяне не хотелось задохнуться вместе с Гришей. Терпкий покорный собачий запах кружил голову. Она хорошо собой владела – умела формулировать мысли и вести за собой людей. Может, только из-за Ильяниных воодушевляющих речей и жила до сих пор светлая мысль о будущем в головах ее слушателей. Ей казалось, что Гришу увлечь будет несложно. Не знающей хорошей жизни – ей, служебной! – будет легко показать все прелести свободного Славгорода.

Не за горами ты, современный Славгород – а среди сухих степей. Ильяна мечтала о нем и досконально знала, как говорить о нем. Ей помогало природное умение говорить простые слова из глубины себя. Там, где у балий, как говорят в народе, «мурчалка» – в самом деле, может, находится душа. И эта душа звучит сама собой в нежном рокоте урчащих слов. А о чем говорить – уже неважно.

Воздух свежий. Минута обеим – подумать. И после Ильяна начала. Неспешно, с самого начала. О своих идеях и о благах. И Гриша вроде реагировала на сказанное. Охала, вздыхала, подавалась вперед и возмущенно отстранялась. Рассказчица ждала вопросов – но нет. Беседа не клеилась. Гриша лишь послушно выслушала важный для Ильяны монолог и еще немного молча смотрела вдаль.

– Понятно.

Вот что Гриша сказала. Ильяна рассказала ей все – по крайней мере, все то, что требовалось знать. Неясным оставалось лишь то, хотят ли члены РЁВ свободы для гибридов, или же они желают запереть людей. У их организации были связи с врачами и школами, с социальными службами и даже с партией (вернее, ее остатками), и именно балийская изворотливость помогла в этом.

– Сколько у тебя осталось жизней? Две, три? – Гриша усмехается. На самом деле балии, как и все смертные, проживали всего-навсего одну.

– Очень остроумно для той, кто в зубах собственную цепь держит, – отвечает таким же тоном Илля, но улыбается – впервые, наверное, за вечер. Как-то искренне даже, и на душе у Гриши становится тепло.

Ильяна очень старается донести до Гриши, что желает ей помочь, да так, что и впрямь убеждает в этом и саму себя. Она приказывает себе не привязываться к тем или иным «задачам» – так она называет тех, кому приходится помогать. В их организации неясная структура и в целом все равны, просто кто-то примыкает дольше, кто-то присоединился лишь вчера.

– И ты тут с самого начала, – предполагает Гриша.

– Неплохой из тебя следопыт, получается.

– Ты придумала это?

– О Пресвятой Лев, конечно же нет! – Ильяна фыркает от смеха. Это милее, чем фыркала медсестра, насмехаясь над Гришиным некрасивым уставшим лицом. Она упоминает балийского бога – значит, есть путеводная звезда, за которой они в своей революции следуют. От слова на букву Р Гришу передергивает.

Рыкова поднимается с крыши, хотя чувствует, что разговор еще не окончен.

– Замечала, что у нас давно не видно звезд?

– Что? – рассеянно переспрашивает Ильяна. – А. Да, наверное, с заводом связано. Все небо затянуло смогом… Надо бы заняться этим вопросом, подниму его на следующем «РЁВе»… Ты куда?

– Домой. Спать. Кому-то завтра на работу, в отличие от мечтателей.

Интерес к Ильяниной организации у Гриши пропал сразу же, как только у самой Ильяны проснулся интерес к ней. Гриша совсем не доверяла этой заманчиво предложенной помощи и по-прежнему тешилась уверенностью, что не нуждается в ней. Неблагодарно, да и что с того?

– Составишь на меня дело? Приставишь слежку? Посадишь всех? – Илля веселеет, хотя для веселья нет причин. Гриша не слышит ее слова, потому что они бессмысленные. У нее самой нет никакой власти. – О, а посмертно у вас награждают?

Их шутки взаимно болезненны, и Грише хотелось бы хоть раз увидеть эту кошку без издевательской, попустительской и безразличной гримасы. Ее лицо словно всегда искажено тяжестью планов, и голова забита громкими мыслями, смысл которых собакам не понять. И, к счастью, Гриша и не пытается.

– Насколько это было больно?

На одетой Ильяне не видно шрамов, и ничего не выдавало в ней травм, но Гриша знала и чувствовала, что каждое сказанное слово царапает ей глотку изнутри. Наверное, битый побитого чувствует.

– Мне не было больно. Но мне было пять. И семь. И десять. А потом пятнадцать. Четырежды пятнадцать. Дальше я перестала считать. Типичная кошачья жизнь – шпыняют кому не лень.

– И ты все еще веришь в Бога?

– В себя. – Она аккуратно убирает одну-единственную слезинку. Гриша завидует ей: осталось еще чем плакать. – Верю в себя. И ты в себя хоть разочек поверь. Потом. Как будет время.

Пресвятой Лев. Великомученица Анна Вирийская. Лесная община. Бог-озеро Топь. Герой Юрий Гагарин. Теперь «Новая волна». Все как будто помешались. Откуда название-то такое взяли? Волна… никто из них даже не увидит моря. Хотя если бы Гриша спросила, может, Харитонов объяснил бы ей, откуда взялось такое название. Умные, начитанные вирии – только они читали о море и представляют себе, как оно выглядит. Однако и они, какими бы ни были, все равно застряли вместе с остальными.

Почему застряли? Никому не выгодно больше использовать гибридов в своих целях. Ни их сила, ни красота, ни ум людям давным-давно не нужны. У людей появились деньги – большие, некоммунистические, – и появилась сама по себе отдельная сила, невероятная красота и развитый ум: они все это купили. Наверное, в новом ФСБ все еще лежат старые папки с грифом «Совершенно секретно», но печатный шрифт документов в них выцвел, а сама бумага обветшала. Большая земля ждет, что Славгород сам себя сожрет.

– Посажу. Сожру с потрохами. Обязательно. – Гриша улыбается напоследок и ныряет в маленькую дверь, ведущую на лестницу с крыши. Ей следует как можно скорее убраться из этого места и никогда о нем не вспоминать.

РЁВ – Гриша вычеркивает. Нечего ей с ними якшаться.

Грише хочется к Карпову. Выйти за него замуж, забеременеть от него той же ночью – все, чтобы забыть о кошке и о ее шайке добродетелей. Жаль, что первое запрещает закон, а второе – природа. Хорошие, надежные мужчины не валяются на дороге, как ошибочно полагает предатель-психотерапевт, сдавший ее «Волне». Не больно-то нужен Грише какой-то домашний колотила, тот же пограничник! От этих никакие щенки не спасают.

Ее первая привязанность – крепкая, незаменимая, благоговейная великомученица-мать – вышла замуж и родила, бросив подругу запросто. Ни к чему хорошему это не привело. Все уже знают о ее подвигах – газета клеймит громкие заголовки, а радио и местное телевидение не умолкают, сообщая лживые новости – мол, «истинное зло» наказано. Бабки у подъезда то признают героиню мученицей, то осуждают за распутность. Церкви то устраивают службы в память о ее ребенке, то всячески отрицают смерть в капсуле, в которую помещают всех изъятых незаконнорожденных детей (это, мол, безопасный сон, пока не найдут бездетных родителей взамен). Все в Славгороде идет от противоречий – одних судят за лишних детей, а других за их отсутствие. И Гриша не в обиде – закон есть закон.

Два дня из драгоценного оставшегося Грише времени минует – и все это время лицо Мальвы Карповой преследует ее и по делу, и без. В конце концов она сдается и идет к ней на свидание.

Много раз она мечтала о нем: о том, как нежно Мальва будет щебетать ей сплетни, пока единственное разрешенное кино не оборвется на самом интересном месте из-за внепланового отключения электричества во всем городе. Или, может быть, они выпьют покрашенного в красный винный цвет самогона, нарежут жалкие остатки еды из холодильника и до утра не будут спать, раздражая общажных соседей. Живот предательски закрутило.

Мальву облачили в белую простынь, навевающую образ Девы Марии. В такую скучную религию в Славгороде с советских времен не верят, однако ситуация требовала радикальных мер. Пять лет назад навы уже отвоевали право обучать детей в своей деревне, не контактируя с обществом – значит, и вопрос о количестве потомства можно обжаловать, – так потребовали представители духовенств Славгорода и бесполезные правозащитные организации. Грише не противен вид Мальвы, но чем-то она ее отталкивает. Из грешницы навы пытаются сделать богиню, и кто этому виной? Быть может, и сама Гриша, позволившая Мальве зазнаться в юности. Восхищаясь ею, она лишь вскармливала эгоистичного демона в хрупком бледном теле. Навы держатся годами вне социума – и, вырвавшись из пут набожности своих бабок, стремятся отличиться и хорошим, и плохим.

Мальва предстает перед Гришей похудевшей, постаревшей и осунувшейся. Во всяком случае, каяться не хотелось – не сильно Гриша во что-либо веровала. Как милиционерше, ей позволили войти в специальную комнату для временных свиданий с семьей и супругами. Тут Мальве даже не пялились в спину охранники. В колонии-поселении ей не позволяли носить простыню, которую использовали для газетных фото, однако роба заключенной была выбелена уже чуть ли не до дыр. Обтирая руки о низ живота после тяжких трудов в полях, она создала на ткани шрам из грязи, напоминавший всем ее почитательницам о том, как жестоко и безвозвратно она лишена возможности иметь детей.

Тут Карпова не одинока: каждая женщина Славгорода носит на своем чреве хотя бы один шрам.

– Не думала, что ты придешь повидаться.

В ее голосе изменилось все – от подбора слов до манеры и придыхания. Грише приходится сдерживать себя, чтобы не скривиться, будто от скрежета металла. Чутким ушам неприятно эхо комнаты, а Мальва намеренно пытается звучать, словно она – гром среди ясного неба.

– Откуда все это? Неужели ты выволокла эти повадки из своей секты?

О том, что происходит внутри озерного круга, ходят лишь легенды. Семья Карповых давно исповедовала типичную для нав религию, схожую с шаманизмом, но из-за разногласий с законом Мальва переметнулась к радикалам. Вот они-то и топят неверных, лишь бы принести жертву своему богу, называя убийства ритуалами. Два озерных берега не ладят между собой. Петя всего лишь носит коловрат и окуривает спальню травами, а вот Мальва…

– Зачем ты пришла? – вопросом на вопрос атакует умудренная опытом Мальва.

Мало-помалу им все же приходилось сталкиваться, и всегда все заканчивалось так, будто они по судьбе обречены быть врагами. Гриша арестовывала Мальву без особых сожалений – воспоминания, горести и совесть проснулись потом.

– Попрощаться.

– Уезжаешь в отпуск?

Ирония уместна. Только один хорт по собственному желанию смог покинуть Славгород – и его имя до сих пор прославлено на весь мир за открытие космоса.

– А-а! – Мальвино лицо просияло осознанием. – Точно-точно. К тебе вернулось то, на что ты сама меня обрекла.

– Приятно было повидаться. – Гриша старается не терять самообладания. – До встречи на твоем дне.

В аду – если по-навьи.

Мальва тут же залилась стенаниями. Рухнув на колени, она взвыла неведомую Грише молитву на едва разборчивом языке. Если бы у Мальвы был хоть один шанс стать настоящей мученицей, грехи Гриши приписывали бы ей в заслуги – и потому она оплакивала ее теперь, еще живую, чтобы этот вопль стоял в ушах даже тогда, когда будет слышен лишь звук капельницы. Злобная нелюдь, вот ты кто, Мальва.

От души, казалось, отлегло, когда тюрьма осталась далеко позади. Всего-то пять километров пешком по пустырям – и спать.

Глава десятая

/ Причины неконтролируемой агрессии у женщин психология симптомы что за болезнь /

Поиск

– Дохлый номер, – подает голос Вэл, громко хлопая дверью кабинета. – Собаки перегрызли провода.

– Неужели им самим не нужен интернет? Ну, хотя бы для порнушки? – Илля поднимает на вошедшего фирменный кукольный взгляд, словно от этого связь как-то вернется.

Без толку – Вэл, по всей видимости, не обладает магическими способностями. Старый пузатый компьютер испускает страдальческий вздох и выключается от сильного нажатия ногтем на кнопку. Чтобы хоть изредка пользоваться этой техникой, Ильяна и правда готова идти по головам.

– Выкладывай уже.

– Ты же знаешь условия. – Вэл наклоняется над столом и улыбается во все оставшиеся двадцать два зуба, восемь из которых отлиты из золота (или, скорее, из позолоченного железа). Многие бы приняли его улыбку за похабщину, но уж Илля знает своего отца: этот старый пройдоха если и намекает на что-то, то точно на свою долбаную игру в рыбалку.

Она выжидает еще минуту, пока его улыбка не становится заискивающей. Он явно что-то раздобыл и хочет поделиться за достойное его седой голове вознаграждение.

– Ладно. – Она протягивает ему телефон с сенсорным экраном: старенький и разбитый, но еще способный запускать примитивные приложения с Большой земли. Так они между собой называют мир за пределами Славгорода.

Пользоваться техникой им негласно дозволено лишь в подвалах, чтобы никто нигде их не видел. Рядовой славгородец пользуется кнопочным телефоном – иногда даже цветным, если положение в обществе позволяет. Пишут на бумаге, хранят данные в папках и в архивах; водят машины советского автопрома (исключения – безрассудные, подкупившие всех кругом мужики, вроде Иллиного родителя); занимаются исключительно полезной деятельностью под надзором остальных. Никому не выгодно, чтобы у них здесь была мало-мальски пригодная для жизни дыра. А они всё не дохнут, как ни топчи. Ох эта система! Как же Ильяна рада идти против нее напролом.

Вэл восторженно выхватывает телефон из дочериных рук, поудобнее усаживается на диван и, пока грузится приложение, выкладывает ей все, что узнал. Говорит и басит: родители мертвы, мужа и детей нет, круглая одиночка, никому даже не друг, бла-бла. Самому интереснее светящийся маленький экранчик. Видя его искренний восторг от завершенного дела (или уровня в игре), Илля в очередной раз удивляется, кто тут кому ребенок.

– Что ж, – отрешенно подытоживает Ильяна, когда рассказ довольно быстро подходит к логическому концу. – Получается, никакая опасность нам не грозит.

– О нет, – в очередной раз загадочно улыбается Вэл, – я тебе говорю: все кругом нее безынициативны и безопасны. Но вот она…

– Я с ней общалась – безвольный робот, порабощенная ватница. Верит в партию, верит в благо собственной смерти. Даже не понимает, зачем это все придумано и откуда взялись такие правила. Была здесь, в нашем логове, и не удосужилась ничего расспросить. Только плакала и ныла.

Ильяна знает, что Вэл сейчас скажет. У него на все один ответ.

– Вот когда ты малая была – тогда…

– Хватит! – Илля сурово хлопает по столу ладонью и даже не шипит, когда чувствует тяжесть от удара в суставах. – Добрее была, знаю! Я и сейчас добрая – но одной добротой за это все не расплатишься.

Довольный отцовский взгляд мрачнеет. Уж какой он колодец грехов в своем прошлом хранит – одному Гагарину, бороздящему космос, известно. Ему нравится говорить своей приемной дочери: «Вся в меня» – но тогда он подразумевает свою хорошую, осветленную тяготами семейной жизни, сторону. Сейчас она тоже «вся в него» – в того, которого не застала и знает только по слухам.

– Поберегись ее. Оставьте в покое всех, кто с ней связан – и ее саму, – предостерегающе говорит Вэл, инстинктивно касаясь челюсти, которая пострадала от давней встречи с местным КГБ. Сейчас осталась только милиция. – Конечно, куда тебе мои слова. Ты же собралась к ней в гости сегодня.

Ильяна вспыхивает смущением и отворачивается к стене лицом. Там должно быть окно, но они в подвале. Всю жизнь скрываются – сначала нельзя было упоминать семью, с которой живешь; теперь нельзя упоминать и себя саму.

Забылось как-то, что они тоже люди. Может, чуть более дикие, однако живые и настоящие, пока не убьют. И как же Илле, всю жизнь боровшейся за свою жизнь, так легко допустить смерть этой Рыковой?

– А знаешь что? – Ильяна упирает руки, пощипывая себя саму за бока. – Ты прав. Не стоит мне с ней возиться. Дела и поважнее есть.

– Да-да, – недоверчиво хмыкает он. – Молодые вы, вот и безмозглые.

Вэл Зильберман, как это иногда бывает, позвякивает своей старой закалкой. Он живет чужой жизнью, давно истратив свою настоящую, данную такими же покорными родителями-хортами, как и Рыкова. Когда-то он тоже стоял перед выбором в свои тридцать пять – и правильно сделал, что выбрал жизнь. Ильяна и представить не может, что было бы с ними, если бы Вэл стал очередным прахом в подвале института Брюхоненко. Сергей Брюхоненко, кстати, делал здесь с ними то же самое, что со своими живыми головами, отделенными от собачьих тел – его тоже заперли здесь за какие-то шпионские взаимодействия с американскими спецслужбами. Потом убили пациенты, обезумевшие – они соглашались на эксперименты ради еды. Да и сейчас эта практика жива, нужно же как-то гибридов до конца изучить.

– Ты невыносимый дед.

– Еще не дед, – стреляет он глазами, поправляя серебристые от седины волосы, – да и не хотелось бы.

У них простой семейный устав: не приводи новую жизнь в мир, пока сам с собой не разберешься. Поэтому вместо обыкновенной женитьбы, рождения детей и продолжения работы на заводе Валерий Серебряков выбрал торговать наркотиками, перестреливаться с плохими парнями и развивать влияние преступного сообщества на жизнь Славгород. Теперь Ильяна вынуждена терпеть нравоучения от просроченного на двадцать лет хорта, который сумел избежать смерти.

– Я просто хотела провернуть ту же аферу, что и ты, – немного запоздало, но Ильяна старается оправдать свою жестокую настырность. «Никому бы не понравилось, если бы к нему лезли прямо перед самым гробом», – скажет он.

– Вечно у тебя какие-то аферы, Илюша. Никому бы не понравилось, если бы к нему лезли перед самым гробом, – блещет предсказуемостью Вэл, уставившись в дорогой сердцу экранчик, чтобы избежать жгучего взгляда дочери. – И мой опыт тут ни при чем.

– Но у нас есть готовый план действий! Я бы не лезла, если бы не знала, что могу помочь!

– Ильяна ловит молчаливое осуждение от отца. – Это только потому, что она из милиции?

У балий куда более прозаичный метод отбора. Они либо годятся для обслуживания людей, то есть красивы и чрезмерно эмпатичны, либо не имеют никаких перспектив. Пусть отец и не допустил, чтобы жизнь Илли докатилась до распределения, сама она прекрасно осознает: помогать – это призвание. Она – всего лишь брошенный на улице котенок, которого подобрал влиятельный мужчина и вырастил в хищную рысь; но если бы она так и осталась там, на помойке, она либо умерла бы, либо помогала людям через раздвигание ног. Что тут скажешь? Ее вид создали для ублажения потребностей, а они бывают всякие. В разговоре с Гришей Илля не стерпела и упомянула меньшее из пережитого, но с женщинами подобное случается постоянно, даже несмотря на то, что чьи-то отцы не расстаются с пистолетом.

– Послушай, – отец поднимается и делает шаг навстречу, чтобы примириться, – она бы боролась, если бы хотела. У нее нет семьи и нет жизни, за которую стоило бы цепляться. Поверь мне, жизнь хорта – та еще каторга. Ты уже и забыла, каково это было – в обычном мире. Как там, кстати, мой брат Мгело? Как граница?

– Не попрекай меня. Ты сам вынудил меня позабыть обо всех тяготах и заниматься только тем, что нравится. – Ильяна хмурится, но тоже подходит ближе. Уж кто-кто, а Вэл всегда старается ее поддержать.

Он сделал все, чтобы РЁВ превратился из подвального сборища в мощную опасную структуру – своими деньгами, конечно же. Ильяна старается не думать, откуда эти деньги взялись и чьих жизней они стоили. Она оправдывает откупы отца и недовольна лишь тем, что его интересуют дела друга, а не будущее города. Лидер РЁВ и ее отец сдружились давно – кажется, еще тогда, когда Вэл занимался контрабандой, в том числе своих для зависимостей. Сейчас телефоны, нормальные джинсы и удобоваримые консервы Илля покупает у других собак, из-под полы достает сама, пусть и на эти же грязные деньги. Отец же пользуется человеческими путями, вращаясь в продовольственных сферах повыше.

– Всем не поможешь.

– Но нужно пытаться. Это основа.

– У них – другая, – напоминает он про тех, кто в самом деле принимает за РЁВ решения. И они – не Ильяна. – Ты и так много стараешься.

Вэл поднимает ладони вверх и разводит их – похоже, сдается.

– Ну, может, она тебе вдруг дорога – тогда пытайся.

Ильяна смущенно отворачивается. Может, Гриша и симпатична, но это не имеет никакого значения. Ей бы не помешала соратница с волевой выдержкой, знающая все о внутренней милицейской системе. О своих планах Илля молчит – это касается только тех, кто входит в РЁВ. Отец, хоть и помогает, делает это из пенсионной скуки; настоящие сторонники должны быть вовлечены и радикальны.

– Мы с ней друг другу никто.

Глава одиннадцатая

Никому не будет больно. Гриша откладывает от себя записную книжку с похоронным бюро уже бесполезных контактов и вздыхает. Прощаться не с кем.

Дом, в котором она выросла, кипит страстями каждый день. Все заполнено эмоциями – перед каждой дверью стоят любовь и ненависть, страсть и безразличие, встреча и разлука. И лишь Гришин порог пустует – на него сунется только пьяный попросить сигарет или Сережа – за солью или со сплетнями. Ей странно вдруг быть одинокой: кругом только мебель и стены. Ни семьи, ни близких.

Каждый, кого Гриша считала бы своим, близким, родным, – либо погибает, либо исчезает бесследно. Она проклятая, с печатью – не трогай, убьет? Или ей просто предначертано потерять всех, чтобы никто не скучал?

Мальва – уж она-то в тюрьме не то что выживет – переродится. Петина служба пойдет в гору. За маминой могилой можно не ухаживать, удивительные кусты со съедобными красными ягодками растут там сами собой, не страшась алтайских зим и степных ветров. Отец не ищет Гришу, и скорее всего давно за предательство семьи усыплен – мама о нем всю жизнь ни слова. Некоторые бывшие и несбывшиеся помянут на какой-нибудь Юрьев день, опрокинув рюмочку, – на большее Гриша не рассчитывает.

Мокрые от слез ресницы слипаются в печальной дреме. Сегодня она не ужинает, и даже не помнит, что происходило на работе. Все дни сливаются в кучу. Гриша не пытается вести счет или насыщать остаток жизни событиями – иногда ест, иногда спит, гоняется за преступниками и хватается за дела-глухари; пару раз заходит на самодельный кальян к Сереже и помогает ему лечить синяки, оставленные нерадивыми клиентами, потому что общаться больше не с кем; в общем – доживает ровно так, как и живет.

Думает об Илле, но не решается вернуться в «Коммунист». Там ее не ждут, потому что в черно-белом Рыковском мире строгий отказ лишает тебя права просить помощи самой. Переваривая Мальвин яд, Гриша давится. Заслужила она, видимо. Пару раз допускает мысль: может, стоило бы согласиться на помощь? Но в чем бы ей помогли, и главное – от чего? Все же идет своим чередом. Родиться, пригодиться, убраться с глаз долой.

Слабачка! Гриша тихо всхлипывает, когда в дверь раздается ритмичный стук кулаком. Осталось меньше трех недель, и можно будет спокойно ложиться в больницу, и в палату войдет без всякого стука медсестра с инъекцией в руках.

Она лениво плетется открывать дверь и не смотрит в заляпанное потолочной краской зеркало – нет нужды. Вряд ли Гриша сильно изменилась на пороге своего тридцатипятилетия – все то же угрюмое лицо с веснушками.

Гриша ожидает увидеть на пороге Сережу, на крайний случай пьяного соседа или хотя бы Карпова, но по ту сторону тесной комнаты оказывается та, кого представить в таких условиях невозможно. На ее фоне обшарпанные стены приобретают вид особого заброшенного винтажа.

Рыкова оторопело смотрит на Ильяну и жадно изучает каждую деталь ее образа: плотно застегнутое пальто, растрепавшиеся от ветра волосы, носки ботинок, обращенные по-детски друг к другу, сцепленные за спиной строгие руки – все сейчас в ней одновременно странно и совершенно. Гриша ничего не смыслила в красоте, но нутром чувствовала, что женщину красивее Ильяны вряд ли можно найти.

Заспанная, заплаканная – ничего не укрылось от внимательного кошачьего взгляда в мутном свете коридора. И все же, несмотря на Гришину разбитость, Илля с пониманием улыбается и приподнимает пакет с едой. Ей тоже сегодня особенно паршиво – потому и пришла. Коты всегда смелее собак; если кто-то нравится – то лезут, а не просто ошиваются рядом. Гриша не приближалась к Ильяниному дому и офису, но взгляд ее особенных глаз как будто преследовал, внимательно упираясь в шею там, где она переходит в спину. Самое незащищенное место. Удачное для удара, чтобы сразу и наверняка ее переломать. Отчего-то принимать смерть из чьих-то рук изо дня в день становится все страшнее.

Гриша хочет спросить: «Что ты здесь делаешь?» – но не находит сил и молча пропускает свою новую не-подругу в комнату, плотно закрывает дверь на засов, неловко извиняясь за беспорядок вокруг. Ильяна лишь оглядывается, удивляясь армейской аккуратной пустоте и вещам, разложенным по полочкам, чуть припорошенным пылью – если в комнате и был хаос, то только в их головах.

– Я не знала, что ты любишь, поэтому захватила самое обычное, – неловко начинает Илля вместо приветствия – выкладывает на тумбочку хорошо упакованный салат и целую небольшую курицу. У Гриши автоматически выделяется слюна – хорошо сработал на запах рефлекс. – Как у тебя дела?

Дружить приятнее, чем враждовать. Гриша предлагает гостье сесть на сложенный диван (для себя ночами она его давно не раскладывает) и обещает принести чай, как только соседи освободят кухню. Привыкшая к хорошей жизни балия заметно смущается из-за таких коммунальных правил и аккуратно достает финальный аккорд предлагаемого ужина – особое вино, которое позволяет хмелеть даже быстро усваивающим алкоголь гибридам. Отцовская коллекция богата такими крепленными штуками, и обычно Ильяна не пьет. Но за день международной женской эмансипации… Можно и не чай.

Гриша от смущения вспыхивает и тут же вскакивает, обещая, что сейчас добудет им стаканы. Судя по решительному тону, ей предстоит чуть ли не бой за посуду, и настрой явно праздничный. Зачем пить за чью-то эмансипацию, она вряд ли понимает, но душой чувствует, что сегодня день примирения.

Оставшись наедине с комнатой, Ильяна проигрывает балийскому любопытству и, пока снимает пальто, умудряется разглядеть все, что уместилось на скромных квадратных метрах. Тут и старенький шкаф с потрескавшимся от времени лаком, и давно забытые, видимо, выставленные мамой, детские и юношеские фотографии на тумбе рядом. Благодаря старому изображению Ильяна с удивлением обнаруживает, что у Гриши красивая улыбка с ямочками.

– Ну, и куда тут умирать? – тихонько мурлычет она и осторожно касается кончиками пальцев пыльного слоя. – Еще жить и жить.

Рыкова возвращается чуть погодя – зачем-то задерживается, чтобы почистить зубы и умыться. Холодная вода чуть отрезвляет ее, еще сонную, но не разуверяет в том, что Ильяна собственной персоной пришла к ней сама, и притом совсем не для разборок. Гриша подозревала, что существуют такие дни, которые объединяют женщин без причин. Она никогда не праздновала мартовские праздники, потому что тонула в мужских коллективах и считала «других баб» какими-то совершенно непохожими на себя.

Ильяна умудрилась сделать из шатающейся тумбочки роскошный стол, из дивана – удобный уголок для расслабления, из оливье и курицы – чуть ли не настоящий праздничный ужин. Вдруг Гриша чувствует себя женщиной, словно Ильяна начинает смотреть на нее иначе: как на возможную соратницу, возможную подругу и – очевидно для нее – равную себе. Теперь Гриша улыбается ей по-настоящему: являет свои ямочки, морщинки в уголках глаз, острый крепкий ряд зубов.

– За женщин. – Ильяна поднимает жестяную эмалированную кружку. Гриша послушно стучит своей по ней в ответ. – И за твою терпеливую силу.

– И за твой напор, – вторит Гриша. – Не сдавайся ни перед чем.

Приятные слова дороги каждой. Может, ненадолго и не до конца, но они понимают друг друга. Этого хватит, чтобы разбежаться опять по разные стороны и глядеть издалека, но уже без ненависти и осуждения. Им – славгородским женщинам – лучше быть заодно.

Глава двенадцатая

Петю Карпова не заткнуть: ночью они с дежурными перекрыли казахские ворота для контрабанды. Сам он участвовал в операции лишь опосредовано, однако, если спросят, будет рассказывать так, словно стал главным героем. Когда-то хвастливость Карпова умиляла Гришу, но сейчас она лишь устало вздыхает – мол, я очень рада, но мне плевать. Одним паленым товаром станет меньше.

Что делала Гриша ночью – он не спрашивает. Но она впервые за долгое время выспалась, за это спасибо вину.

– Это крупнейшая дыра в нашем заборе.

– Ну и чему тогда радоваться? Сам жрать только местные харчи будешь. А их и так не особо было…

Славгород крайне бедный город, но жители в нем отнюдь не глупы. Везде можно отыскать лазейки, и самые ушлые давно гребут деньги за хорошую жизнь. Такие как Ильяна, наверное. Извне приходят крохи, потому что жалко тратиться на бесполезный ресурс. Гриша изредка слышит шепотки, но сама ни с кем о таком не треплется.

– Погранцов это… того. – Петя изображает руками то, что не может произнести. Взгляд у него становится рыбьим, стеклянным. Веселье сходит на нет. – Прям на месте.

Гриша инстинктивно скребет шею когтями. Строгие ошейники, которые она когда-то носила, оставили на коже шрамы – сейчас они вспухают от расчесывания. Хортов обучают одинаково. От границы Гришу спасла только вагина – дежурства вахтовым методом закончились бы тем, что она от кого-нибудь насильно понесла и ушла бы рожать одного за другим, присев сослуживцу на шею. Либо же умерла бы на столе, накрытом клеенкой, в квартире смелой бабки-медсестры, заманивающей девчонок на избавление под честное слово. Если сама на что-то годишься, на аборт можно не рассчитывать – порода служебных вымереть не может.

Когда угроза беременности перестала быть отягчающим обстоятельством для службы, ее место занял отказ от деторождения без уважительных причин. Ей даже обещали премию за рождение ребенка – двести тысяч рублей, которых при желании хватило бы на год. Качели начальственной милости женщин-хортов то подбрасывают вверх, то роняют вниз – никак им не угодишь.

– Бедные их жены, – с сожалением вздыхает Гриша. Вчера ходили в золоте, а сегодня их голыми выгоняют на мартовский ночной мороз. Злой мужской язык уже где-то точит – мол, эти суки сами подружкам проговорились, те своим мужьям, а там уж и милиция подключилась. Не думают, что хорт хорта всегда крыл, но когда служивый оборзел – получил по заслугам, потому что не волновался ни о чем, кроме денег.

– Я тут подумал… – Петин тон меняется. Искал причину заговорить, понимает Гриша.

– Мне же премия полагается… короче, дали талон на ресторан. Хочешь сходить?

Она рассеянно кивает, соглашаясь на ближайшую возможную кость. Петя аж подскакивает на месте, не ожидая согласия. Их отношения стали заметно натянуты, но уходить врагом Гриша не хочет. Пусть и по-своему, но она этого белобрысого мудака любит. А может, и не мудак он вовсе, просто не ее?

Петя нетипичный мужчина. Он вегетарианец, который любит купаться в озере и жечь дома травы для лучшего самочувствия. Жизнь положил, чтобы стать хотя бы добросовестным патрульным. Худого, высокого, еле-еле годного на службу по здоровью – его кое-как зачислили в институт, и каждый раз, видя синяки на светлой коже, Гриша неосознанно корит себя за то, что украла чужую мечту и теперь вынуждает за собой гнаться. Обычных милицейских, конечно, учат совсем иначе, чем служебных хортов, но мужское общество на то и мужское, чтобы мериться силой просто так. Поэтому колотят, да, и никого не жалеют – кем бы ты ни был.

– Правда? – Он улыбается ей так радостно, что сжимается сердце. Дурак, уже поздно привязываться снова.

– Да. – Рыкова старается звучать убедительнее, но даже не спрашивает, куда ехать и когда. Доживет ли она до даты этого самого талона? Вопрос хороший. Что-то все так и норовят теперь ее накормить.

Петя мягкотелый и привык думать намеренно только о хорошем – так распоряжается его религия. В озеро Топь нельзя входить в дурном настроении или с тяжестью в сердце: это утянет тебя на дно. Бог Топь покровительствует радости, праздникам, цветам и страсти, но никак не горечи, боли и плачу. Поговаривают, что утопленники приходят за теми, кто его правил ослушивается, но это наверняка только выдумки, чтобы пугать детей. Навы, живущие при озере, намаливают себе удачу и суются в воду только с улыбкой на лице. Вот почему Петя делает вид, что с Гришей ничего страшного не случится и что закон в ее случае не сработает. Он отворачивается, стоит ей поднять голову. Что-то прячет, но узнать что – нет времени.

Любая девушка положения, схожего с Гришиным, если ее позовут в ресторан, своему счастью не поверит. Думать о своем пропитании, о самой низменной потребности любого существа, приходится ежедневно. Тут гибриды – не иначе что животные. Голод девяносто третьего года давно доказал, что человечьего в них – только мясо. Гришу, малую, саму чуть не украли, чтобы сожрать, но это так давно было, что воспоминание об этом ее никак не трогает.

Работу свою она, несчастная, любит в первую очередь из-за талонов на еду – не нужно тратиться, ужиматься, выбирать продукты подешевле, вечно таскаться из гастронома в гастроном в поисках нужного. Милицейский паек – это консервы, крупы, растительное масло, несколько пачек галет и молоко, потому что кальций важен для зубов. Пока мама была жива, она стряпала из молока и творог, и сыр, а из круп и приправ, собранных соседкой-балией, творила самые вкусные супы на одной-единственной уваренной кости. Ничего, кроме обычной, самой элементарной еды, хорты не хотят. Сладкое, например, провоцирует слепоту и диабет, но Гриша приберегла шоколадку, которой ее угостили в «Коммунисте», потому что действие шоколада будет сродни наркотику – съест, когда станет совсем уж паршиво.

– Отлично! Отлично! – Восторг Пети возвращает Гришу из ее мыслей. – Я скажу тебе время чуть позже, надо сначала рапорт сдать. – Он машет рукой и хвастается идеально заполненными бумагами. Петя прекрасный сотрудник, даже жаль, что смерть Гриши не освободит ему места повыше. Хороший был бы мотив. – Ну, тогда до встречи?

– Пока. – Она машет рукой в ответ и продолжает притворяться подругой, чего бы это ей ни стоило. – Пока…

У Гриши самой бумаг полно – и в них черт голову сломит. С улыбкой принимается перебирать самые удачные дела последнего года: вирию, осужденную и освобожденную за клептоманию (оказалось, что красть из ювелирного магазина для них то же самое, что котам мяукать); аркуду, которая убила парня по неосторожности, сжав его голову бедрами во время приятного действа; балию, которая перезаражала венерическим букетом почти всех мужчин своего стоквартирного дома. У женщин преступные дела куда интереснее, чем у мужчин, – не кража у соседа, и не убийство за лишнюю банку огурцов из жадности, и совсем не отравление ртутью всей семьи за продвижение по службе. Мужчины абсурдны и жестоки в своих преступлениях, и Гриша тайком испытывала наслаждение каждый раз, когда обвинение выносило справедливый приговор.

Петя хвастается, что они схватили контрабандистов, но Гриша умудрена опытом – преступники сами скинули им подсадных уток и сдали ворота, которые им уже не были нужны, чтобы отвлечь внимание. Они – менты – для них даже не ужин, а перекус. Если бы он знал, насколько мало их собственное влияние на преступный мир Славгорода – давно бы сдал пистолет и корочку.

В глазах мутнеет от усталости. Гриша, расстроенно вздыхая, поднимается со своего места. Хорошо, что в животе не скручивает: она сытно пообедала сегодня в столовой. Еда, наверное, единственное, по чему она будет скучать там, в мире, где материального не существует. Разминая шею, Гриша упирается руками в стол и смутно припоминает, где оставила куртку. В одну секунду все кругом темнеет, и в пустом кабинете раздается грохот упавшего тела.

Глава тринадцатая

Дергает рукой – лязг. Все тело, затекшее от долгого пребывания в одной позе, ноет. Гриша хрипло фильтрует воздух полный песка пыли и гулко кашляет, когда обнаруживает вместо легких крепко отбитые мешки. Ей хорошо досталось – тут, видимо, женщина не женщина, обрабатывают всех одинаково. Мысли даются с трудом, шею душит что-то подвижное, притом хрустящее и крепко удерживающее. От ужаса Гриша дергается, и кожу сминает, щиплет. Цепь. Ее посадили на цепь.

Примерно за восемь часов до этого потерявшую сознание Гришу выволакивали двое плотно сбитых мужчин мрачного вида из милицейского отделения и никому не было до этого дела. Патрульные, как всегда, ночами отлынивали от дежурства, прохлаждаясь в курилках за забором. Территория пустовала из-за отсутствия машин. Те, кто забрал ее, очевидно, прекрасно знали свое дело. В Славгороде похищения почти не расследуются: ну куда можно деться из оцепленного периметра, обвитого колючей проволокой?

Мужчины не прячут свои лица, только сильнее натягивают на лоб капюшон черных кофт. Один из них на ходу курит, другой – ворчит.

– Какая же ты жирная, гадина. (Второму прилетает то рукой, то ногой. Обессиленная Гриша, хоть и оставалась без чувств, неосознанно отбивалась силой своей тяжести.)

– Или ты хиляк, – гыкает первый, роняя на свою жертву пепел. Более умело, чем второй, он упаковывает женщину в багажник, аккуратно убирает с лица волосы и хлопает крышкой.

– Че ты с ней цацкаешься? – пихает его напарник.

– Так это же искусство! – Тот выбрасывает окурок и улыбается, как будто хочет услышать аплодисменты. – Найти, отравить, выждать, подловить, проследить, схватить, вырубить, увезти… видишь, сколько действий?

– Да шлепнул бы посильнее, и в машину.

Они обмениваются недовольными взглядами. Служат одному делу уже лет пять и все никак не могут договориться.

Ни о собственной важности, ни о перепалках похитителей Рыкова не догадывается, пока лежит на сыром полу – настолько удобно, насколько ей позволяет устроиться цепь. Ей не нравятся эти сравнения – ошейники, миски, привязи, будки, – но она не считает их чем-то плохим. Цепь и цепь, собакам не привыкать. Она не двигается, застывает, срастается телом с бетоном. Ее давно никто не наказывал, совсем отвыкла.

Гриша обнюхивает себя, цепь, ее крепления, стены – и не узнает ни единого запаха. Ее охватывает собачья паника из-за незнания и неизвестности. Никакой знакомый тут не лежал, никакое вещество тут не просыпали. Хоть подвал и большой, она ощущает себя погребенной заживо. Иногда с потолка сыплется старая штукатурка – похоже, кто-то с силой топочет, танцует или ударяется головой. Здание ветхое, но это ничего не дает Грише – в Славгороде новых не строят уже давно. Как показывает практика, правлению города хорошо удается контролировать численность населения.

К концу дня (или просто спустя бесконечное количество часов), Грише приносят кость с остатками мяса, что-то похожее на голень коровы. От запаха свежей крови она одновременно скручивается тошнотой и рычит желанием. Голод пока что удается терпеть, хоть и мучительное заточение длится слишком долго. С ней никто не выходит на контакт; даже тот, кто принес еду, кинул ей кость без миски в щель двери. Вряд ли кто-то пытается покормить ее. Рыкова мрачно улыбается в темноту – ее тестируют. Самым бессовестным образом равняют с собакой.

Гриша видела собак – и уличных, и одомашненных. Из породистых в городе только помеси овчарок, доставшиеся жителям от потомков служебных собак. Славгородские собаки вполне терпимо живут – им подкидывают еду, чаще всего обходя десятой дорогой. Гриша была бы рада жить на улице, пусть и дрожа от холода, но находя счастье в хилом укрытии под крыльцом какого-нибудь давно закрывшегося гастронома. Сейчас ей счастье искать негде.

Ее держат недолго – изверги, конечно, но не маньяки. Все сутки Гришиного заточения над ее головой Стая вела ожесточенный бой. Попасть мячиком в стакан с пивом удавалось не каждому.

– Ты жульничаешь! Жульничаешь! Сейчас я тебе покажу! – вопит Сизый и с рычанием прыгает на своего главного противника – Хромого. Оба катятся по полу под оглушительный басистый смех. Сизый поставил на кон всю свою честь, достоинство и аж две пачки хороших сигарет. Проигрывать Хромому и законам физики он уж точно не хочет.

За ребячеством с веселой улыбкой следит стайный Вожак. Гриша его и знать не знает, но в мире, в котором живут Зильберманы, Стая достаточно весома, чтобы ее остерегаться. Все, что знает о них Ильяна, – они опасны, они хорты и они ответственны за подпольное городское снабжение.

В Стае не принято звать друг друга по именам, и все в ней переругиваются кличками. Вожак берет к себе новых щенков только сам, как в приют. Ему нужны обездоленные, но сильные духом. Именно поэтому он придумал такую проверку – сажать на цепь, кормить сырым мясом и ждать, начнет ли кто-нибудь пропажу разыскивать. Если собака не нужная, без хозяев, то завербовать ее в Стаю – раз плюнуть. Вожак плотно укоренился в Славгороде, но только благодаря своим верным псам – которые дохнут, притом регулярно. И по глупости, и по случайности – то заболеют, то подерутся, а Стае слабеть нельзя. Какой бы благородной ни казалась цель, мотив к повышению численности всегда прост и жесток.

Утро в милицейском участке началось с беспокойства Пети о Гришиной судьбе, но искать он ее не пошел. Она приучила сама – полезет, значит, получит за вмешательство. Так сошлись все три причины, по которым Гриша должна примкнуть к Стае, – она на пороге смерти, она не нужна и она хорт. Вожак в ней не сомневается.

– Сизый, что там наша принцесса? – подает голос Вожак, когда псы разбредаются по углам, чтобы перехватить бутербродов. Своей общностью они захватили две трехкомнатные квартиры на первом этаже с выходом в подвал и превратили их в одну огромную двухуровневую будку. – Давно ее проверял?

Сизый оборачивается с набитым ртом и пожимает плечами, мол, вроде все нормально было. Вожак поднимается с дивана, скрипя безвкусной кожаной обивкой, и, кашляя, наклоняется к входу в подвал. Чтобы его открыть, нужно сначала отодвинуть ковер, затем с грохотом поднять крышку и спуститься по небольшой стальной лесенке вниз. Пробраться мимо закруток, перешагнуть сломанный телевизор и отпереть дверь в чулан, где и сидят обычно пленники. Вожак добр характером и мягок нравом, но действует по привычке. Если бы Гришка не выдержала свои испытания, он бы вновь ее усыпил и отвез обратно, туда, где взял. Но его собачье чутье редко подводит – обычно отобранные кандидаты оказываются сговорчивыми и полезными.

Когда Вожак отворяет дверь, Гриша прикована к стене за шею цепью. Ему самому нравится метафора этого наказания – он горделиво носит ошейник, не снимая, уже лет двадцать. Мужчина, который входит в помещение, не выглядит злым или главным, и потому Гриша на него даже не смотрит. Невысокий, много места в этом помещении не занимает – больше ничего не почувствуешь, потому что темно. Запах хортовский, и этого достаточно. Хоть бы только в трусы не лез, остальное побоку.

– Мне думалось, ты будешь рвать и метать, как воинствующая валькирия.

– Как кто? – отрешенно переспрашивает Гриша. Ей запрещены многие знания, она же не вирия там какая-нибудь. – Ты кто такой?

Не видно, но слышно, как мужчина усмехается. Гриша подбирает под себя ноги, пусть и выпрямляла их недавно из-за того, что затекли. Не хочет, чтобы ее за них рывком вздернули.

– Не трогай меня.

– Как-то ты сильно переживаешь за свою жизнь. Неужели перехотела подыхать по доброй воле через месяц?

Гриша еще не размышляла об этом и не считала, сколько ей осталось. Но остаток жизни дан ей не затем, чтобы просидеть в подвале. «Долбаный город! Никого здесь нормального нет!» – глубоко внутри себя вопит Гриша. Все преследуют какие-то особые, неведомые цели. Хочется ныть, как маленькой девочке, – и, проснувшись от кошмара, рассказывать родителям про свой страшный-страшный сон.

– Отпусти меня.

– Отпущу. – Глаза собеседника наверняка заинтересованно сузились. Голос мягкий, чуть изношенный, значит, долго призывал кого-то что-то делать. Главный тут – это Гриша обнаруживает удивленно. – Для того и пришел.

– Кинь ключ под ноги.

Цепь надежно зафиксирована замком, и Гриша провела не один час, чтобы понять, как она прикреплена. Она знает, где кроется защита от срыва, и как именно ее привязь можно снять.

– Ого, какая властная, – посмеивается мужчина, и Гриша чувствует, что, несмотря на игривый тон, она ему совсем не интересна. Он больше похож на долбанутого Деда Мороза, решившего заиметь для компании Снегурочку.

О причинах своего похищения Гриша спрашивать не стала – вопрос слишком глупый. Она буквально недавно перешла дорогу революционерам, гонялась за десятком разномастных преступников, и, в конце концов, Мальва теперь получает хорошие пожертвования от всяких дураков за свой героизм, потому кто угодно мог нанять собак для того, чтобы наказать и проучить Рыкову. Чего ее искать? Или в общаге будет, или на работе.

Вожак с ней был бы согласен – найти ее проще простого. Он аккуратно передает ключ от замка в руки Гриши и только на секунду соприкасается с ее прохладными пальцами.

Она его вырубает четко и метко – сначала оглушает ударом рукой, а потом добивает головой о бетон. Нос хрустит громко, но Гришу это не коробит.

– Собаке место на цепи? – со злобой шипит она в темноту. – Да идите вы!

Гриша вскакивает на затекшие от сидения ноги и глухо стонет в кулак, сдерживая рвотный позыв. Все ее тело пытается вспомнить, как функционировать заново. Глаза, привыкшие за сутки к темноте, ослеплены проблесками света из приоткрытой крышки подвала.

Глава четырнадцатая

– Как это – не знаешь?

– Да вот так, – отмахивается Карпов, – ты что, думаешь, она мне отчитывается?

Ильяна багровеет от недовольства. Рыкова не появлялась у себя дома со вчерашнего вечера – и на работе ее не оказалось. Она патрулировала подъезд общежития всю ночь и отделение милиции весь день. И, выходит, только ее одну, чужачку, волнует, куда Гриша пропала. Для других ее словно и не существовало. Для всех, кроме этого…

– Ты ведь друг ее. Разве нет?

Как его?.. Петр Алексеевич Карпов, восемьдесят шестого года рождения. Жабры рабочие, под водой дышит (значит, топить бесполезно). Выходец из озерных сектантов. Сомнительный тип.

– Друг. – Глаза голубые подозрительно щурятся. – А ты кто?

– Мы… я… что-то вроде ее консультанта по одному делу. – Она сжимает руки в замок за спиной. Врет. – Меня зовут Ильяна. Приятно было познакомиться.

Что за имя такое, Ильяна? Пацана, что ли, хотели?

Карпов провожает ее взглядом, теряясь в предположениях. Гриша никогда не говорила о подругах; Пете казалось, что у нее вообще нет друзей. Какие-то соседи, какие-то знакомые, какие-то бывшие… Бывшие. Сам он ей бывший, а она ему – несбывшаяся. Понять бы, почему не склеилось, да исправить бы все…

Петя вечно такой – нерешительный, задумчивый, оттого Ильяна его не испугалась. Он ей не соперник и не помеха. «Будь на моем месте кто-то вроде отца, – думается ей, – этот дурень в штаны бы наложил». Представить только: около подъезда тебя ловит псового вида амбал, прижимает, курящего, к стенке, напирает что есть сил и требует, чтобы ты выдал местоположение уполномоченной сотрудницы, которая еще и подруга тебе самому. Иногда на руку, что тебя, мелкую девку, недооценивают. Илля знает, что Петя так и думает сейчас про нее: какая-то мелкая девка. Все они так думают.

– У нас ужин завтра в ресторане с ней. Напомни, как встретишь.

– Правда? – Ильяна натянуто и разочарованно улыбается, оборачиваясь на ходу. – В каком ресторане, напомни?

– А их много, что ли? – Петя улыбается ей в ответ. Вот дурак.

Ресторан и вправду один. Там они с отцом праздновали ее первый день рождения, дату которого она выбрала самостоятельно, когда перестала шипеть на новую семью из угла. Он старомодный, и стулья в нем обиты красным бархатом. Набойки на ножках в тон. В этот ресторан принято ходить в лакированных туфлях и красить губы яркой помадой, иначе, считай, зря пришла. Там красивые люди себя продают, а некрасивые привыкли всех подряд покупать (потому Ильяна туда и не ходит). Представить Гришу Рыкову в наряде типичного посетителя не получится даже в кошмарном сне; а вот Петя надеется, что в недрах ее собачьего шкафа есть что-то кроме шлейки и поводка. А у него? Найдется ли хоть одна приличная рубашка? Не натрет ли она воротником нежные жабры?

Этот ресторан щедрой любовью одаривает еще один мужчина – крепко сбитый, как любой другой добротный хорт, с озорными родинками в разноцветных глазах. Пусть в последний раз Илля видела его истекающим кровью, прямо на тот самый красный ковер, потому что отец впился тому в плечо и вырвал кусок мяса вместе с мышцами, он отчего-то запомнился ей весельчаком с широкой душой. Тогда лучшие друзья стали врагами.

Большой, наверное, остался шрам – там, где зарос укус, мышцы наверняка не восстановились. Гриша Рыкова дезориентировалась в пространстве и мазанула кулаком мимо челюсти – похоже, ей повезло попасть именно в сплетение рубцов. Герасим Волков давно уже не может как следует размять голову и плечи – так, знающие или ищущие могут узнать его из складской толпы. Худший подарок, который можно оставить вечно сбегающему преступнику – особая отметина.

Герасим раздосадованно царапает бетоном лоб, опираясь на голову, чтобы подобрать повисшую руку. Служебных хортов никогда не учили ничему хорошему, и им в такие ловушки попасть легко. Герасим знает по себе, плавал не в таком дерьме. Он знает, что стая без приказа не разорвет женщину, годящуюся им в матери. И он знает, что Рыкова застыла под люком, обомлев и растеряв всю решимость.

– Я бы тоже обосрался… – ругается Герасим, когда наконец встает. – Ничего себе удар… Далеко пойдешь…

Уже пришла.

Гриша должна ринуться вперед – схватить стул, разломать его о спины противников, уложить их всех в одну кучу; но она стоит, каменная, все раздумывая, а стоит ли соваться. Она умеет драться, но не может этим умением долгое время пользоваться. Найдись хоть один человек среди груды разбитых гибридов, ее бы расстреляли патрульные на месте происшествия без суда и следствия, как собаку, попробовавшую человеческую кровь.

Грише повезло потратить свою жизнь на бесполезную милицейскую инспекцию – найди нарушителя, прошерсти закон, кинь за решетку, – работа, не сопряженная с настоящей жестокой полевой работой оперативников. От обиды хочется плакать – ей всего-то остался месяц перед забвением, и ей придется уйти по-тихому, никем не замеченной. Нечестно, что всем она потребовалась именно сейчас, в самое неподходящее время.

В этом ей сочувствует даже молодая, не шибко умудренная опытом, все еще бойкая и готовая ко всему Ильяна. Гриша уйдет так рано, еще ведь ничего не началось! Будь у нее еще хотя бы год, она бы увидела прекрасный Славгород будущего, который все будут строить вместе в равенстве.

Гришу ловит Герасим: разворачивает за локоть и с грохотом впечатывает в покатую сыплющуюся стену подвала.

Глава пятнадцатая

– Отец!

Вэл Зильберман сидит за столом, по-мужски широко расставив колени – у него деловая встреча. На столешнице из гладко отполированного дуба – закуски, изящные для нынешнего времени. Повар «Интуриста», нанятый по специальному заказу, постарался переплюнуть самого себя и подал гостям устриц с лимонным соком и креветок в панировке.

На женский возглас реагируют сразу трое: непосредственно отец, напротив него – высокий, вытянутый как палка, седой вирия, и между ними приютился кто-то неприятный, скрюченного вида, непримечательный и совершенно обыкновенный человек. Ильяна с изумлением понимает, что за столом с отцом сидит мэр Славгорода.

Ильяна и раньше знала, что выросла в особенной семье, но сколько бы ей за это ни пеняли менее влиятельные ровесники, она мечтала жить с другими наравне. Ей хотелось говорить: «Я такой же, как и вы, человек!» – но она не человек, и не такая же. Для многих Зильберман купленная, продажная, избалованная – и не более. Хочется верить, что деньги отца тут ни при чем. Хочется верить, что Илля свою жизнь чем-то заслужила; но тогда и Гриша заслужила свою смерть. Знать бы только, чем?

– Извинись. – Лицо отца непроницаемо. Ему непозволительна лишняя нежность к малолетке на людях – слишком хрупко уважение других. Но Илля слишком взвинчена исчезновением Рыковой, чтобы принимать условия его игры.

– Давай выйдем. Это быстро.

Сейчас он ее прижучит – мол, что ты ко мне с этой своей псиной лезешь. Но что поделать с детьми, если они поколениями неисправимы? Найдут измученную собачку в подворотне и ноют: «Пожалуйста, давай заберем! Я честно-честно гулять с ней буду в шесть утра! Каждый день! Обещаю!»

Ильяна никогда не просила кого-то приютить с улицы. Она ревниво относилась к их маленькой семье; делить близких даже с самым неприхотливым животным было бы для нее невыносимым испытанием. Вэла всегда это удивляло, и ему даже думалось, что его девочка – с каменным сердцем. Однажды она перешагнула труп сбитого машиной котенка, сказав звонким детским голосом: «Жаль, но все равно никто не успел бы помочь. Сам попался».

Здесь нет вины Вэла, пусть он сам по себе и жесток, но многие годы Ильяна воспитывалась в притоне, где законно и незаконно трудилась ее родная мать, и этот опыт не искоренить, несмотря на несовершенство детской памяти. На нее влияли разные женщины: и умные, и красивые, и жестокие, и сердобольные до надоедливости. Все как одна почему-то звали ее Ильей. Может, мечтали, чтобы она выросла мальчиком (только как, если не родилась им?), и никто не мог ее обидеть. Голову ей брили – избавлялись от вшей, а одежда была какая придется. Такая она слонялась по улицам, отправленная по мелким поручениям.

Найденная мелкая девчонка долго не выговаривала коварную мягкость собственного имени, и Вэлу послышалось, как будто сокращенное, переливистое Илля. Так и записал потом на себя, забранную из грязи, назвал своей дочерью. По своим новым ненастоящим документам они люди, но внутри каждый свою природу знает.

– Сегодня эта ваша тупая «ежегодина». – Понизив голос, Илля нервно прикладывает ладони к ушам, прижимая их к голове. Опускает руки и топчет ногой. Вэл мерит ее тревогу взглядом.

– Уже лет шесть ни сном ни духом. – Он подозрительно щурится. – С чего ты взяла? Все на месте.

– Рыкова.

Короткий ответ вынуждает Вэла съежиться. Его сначала перекашивает, потом складывает пополам, а после добивает сдавленным «твою мать!». Никому не нравятся призраки прошлого – особенно настырные. Илля никогда не узнает, что на самом деле случилось между ними десятки лет назад, но это что-то вынуждает Вэла содрогаться каждый год в ожидании возмездия. Главарь Стаи и правда отстал от Зильберманов несколько лет назад, потому что испробовал все способы достать недосягаемого врага. Он похищал близких, мучил братьев, пытал чужими руками и самого Вэла, но никогда еще не набирался наглости хотя бы краем задевать его дочь.

Но месть есть месть.

Глава шестнадцатая

В Славгороде денег нет. Кажется, кончились еще в девяностых – после развала Союза. Герасим лично застал страну, которая нуждалась в них – в гибридах. То для строительства аркуд припрячь, то для пахоты в Целинограде – выносливых к жаре керастов. Некоторые из них могли похвастаться знаниями о внешнем мире – редкие, многие давно погибшие, гибриды сами становились деньгами Славгорода, которыми город платил своему государству. Союз давал дотации и требовал проценты. Зачем еще дан гибридам животный дар, если нельзя запрячь их для дела?

Кто-то во время холодной войны вынюхивал в аэропортах незаконное, кто-то – ублажал министров и послов в банях. Знали ли китайцы, что их узкоглазые товарищи из Славгорода с чешуйками на бедрах обладают особым строением глотки просто по природе и поэтому так громко поют? Знали ли прибалты, что сокровища из недр моря им поднимают почти что потомки русалок? Знали ли тогдашние люди, что рано или поздно Славгород станет принадлежать сам себе?

Железная стена рухнула, и постсоветское правительство раскололось, обезумев в своей паранойе. Вот и закрыли их одних в итоге наглухо. Герасим смирился и откусил свой кусок, потому особо не высовывается – ругать власть в Славгороде не каждый горазд (только те, кто знавал жизнь получше). Он все-таки главный для города поставщик – именно Стая гоняет по городу кровь контрабандных товаров.

Гришка-то эта аккурат под девяностые и родилась, когда славгородская граница закрылась раз и навсегда. Герасим не сразу понял, что та смертница. Его интересовала лишь ее связь с кошкой Зильберманов. Стайные пацаны все для Вожака разузнали: мол, дорога́ она ей, за жизнь ее борется. А если Герасим попробует ускорить законный приговор, прибежит ли кто-нибудь – это легко проверить. Стая проверит.

– Успокойся ты! – Герасим одергивает руку, мимо которой Гриша с характерным звуком клацает зубами. – Выходи. – Тут же толкает ее в плечо к лестнице, на выход. – Давай-давай, пока не передумал.

Герасим, в отличие от Гриши, ее силу под сомнение не ставил. Он взъерошивает лишь для того, чтобы образумить: Стая слушается его, но не мгновенно. Как это бывает с собаками, иногда команды нужно повторять два-три раза, а недостаточно громкое «Нельзя!» не возымеет никакого эффекта.

Запах мокрой псины и затхлого пота загонщиков, разлитого пива, сушеного хлеба и свежей краски для стен – все, что Гриша осознает в первую секунду. Герасим отталкивает ее с прохода и сверкает в свете лампочки товарищам кастетом – без угрозы, но с предупреждением:

– Не трожь ее, иначе хуже будет.

Среди мужчин и женщин рассыпалось рычащее ворчание. Он имеет на них влияние, и не малое, потому никто не спорит. За его широкой спиной в кожаной куртке Гриша чувствует себя в безопасности – возможно, впервые со дня смерти своего наставника, – и расплывается в легкой уставшей улыбке, на секунду позволяя себе забыть, что он недавно ее похитил. Бдительность лишняя, когда душа тянется к защите и умиротворению. «Поскорее бы забыться, – думается ей, – и выпасть навсегда из этого жестокого мира постоянных угроз, грубостей, погонь и проблем».

В дверь настойчиво стучат. Герасим оборачивается на Гришу со взглядом «сидеть и не рыпаться» и разваленной, чуть покореженной походкой следует в коридор, к двери. Стая же, будто ничего не случилось, возвращается к своим делам – кто к игре, кто к лобызаниям. За это Герасим и ценит их – за послушание и покорность его словам, да, – но еще и за умение жить каждую секунду. Им всем отмеряно мало – пусть многие и будут бежать от смерти, рано или поздно она их догонит – не хочется провести последние дни в сожалениях, как это делает Гриша. Герасима тянет по-отечески стукнуть ее и обнять тут же, а потом пообещать, что покажет ей мир за жалкий остаток отведенного ей времени и купит мороженого, лишь бы не плакала. Только вот Гриша не плачет, и отец ей не нужен – она потупилась в пол и молча сидит.

Герасим всегда хотел дочь. Природа не даровала ему шанса возыметь ее естественным путем, с женщинами, но он лелеял надежду обрести семейное счастье как-то иначе. Сначала подбирал щенков – лечил и отпускал или иногда пристраивал в хорошие руки – себе оставить не мог, служебная каморка в военной общаге не позволяла. Потом уж завел красивую большую собаку Степу (думал, мальчик, оказалась девчонка) и души в ней не чаял. Кормил субпродуктами (считай, мясом!) как себя самого и делился последним куском суррогатного хлеба из обойного клея и травы, если денег не было совсем. Крал для нее и даже охотился на голубей в самое голодное время. Радовался, когда она, умная до невозможности, схватывала на лету команды и даже не просила ничего взамен – только утыкалась, пыхтящая, в широко раскрытую ладонь и жарко дышала мокрым носом, таким простым языком объясняясь в любви. Герасим любил ее как собственно рожденную и даже смастерил коляску, когда ее задние лапы несправедливо рано ослабли из-за болезни. Она ушла мирно и добровольно, не борясь, – и с тех пор Герасим ненавидит смерть и терпеть не может ей покорных.

Вожак с размаху открывает дверь, и Ильяна, стоящая на пороге, усмехается. Решимости в ней больше, чем страха – Волков не более пугающий, чем Славгород сам по себе. Он не темный закоулок с жаждущими легкого секса и не дешевые доступные наркотики из кошачьей мяты и синтетики. Всего лишь давно оскорбленный мужчина, никак не сумевший пережить подставу, – какую опасность он для нее представляет? Если бы горе было способно удушить и затопить, никто бы не выжил. Но вот они стоят, смотрят друг на друга: пытаются завершить истории, в которых даже не смыслят.

– Давай поговорим, Герасим, – предельно деловито произносит Илля, переходя в наступление. – Тебе уже пора перерасти эти дурацкие игры и перестать турсу́чить мою семью.

Перед ней – мужчина средних лет, слишком взрослый для дурачеств, ровесник отца. Борода седая, под шею укутан в черный свитер, ворот прячет трофейный ошейник, а ошейник – шрам. Волосы острижены коротко, «под троечку». Глаза, как у Гриши – разноцветные. Среди хортов не редкость, но особенность красивая. Это как у самой Ильяны – словно болезнь, выраженная белыми прядями ото лба и круглыми пятнами по коже. Видя трехцветных кошек, она подсознательно представляет их на своем вместе – береги себя и бегай от собак – ничего не поменяется.

Вэл никогда Ильяне не рассказывал, откуда взялась «ежегодина». Дочерям не доверяют такие знания, только сыновьям, но их не случилось. Передать свой бизнес Вэлу тоже некому, поэтому рано или поздно Стая его отожмет. Наверное, это просто бандитские разборки. Может, они и вовсе были хорошими друзьями, близкими и надежными друг для друга товарищами, может, всегда были врагами и соперниками. История не любит личных уточнений.

«Ежегодина» случается ровно в тот день, когда двадцать лет назад Вэл истерзал Герасима по собачьим правилам и стал единоличным владельцем какого-то общего дела. Волков остался ни с чем и новое дело создал себе сам: со своими хортами, со своими законами и со своими порядками. «Ежегодина» – это напоминание для Вэла Зильбермана, что он все еще обыкновенный пес, и как ни брыкайся, это напоминание срабатывает. Герасиму нравится делать акценты: он поздравляет с «ежегодиной» именными ошейниками и кусками мяса, преследованиями и похищениями, жестокостью и клацаньем зубов над ухом.

– Ну надо же! Даже куртку его себе присвоила и слова выбираешь такие же. Ну, сказано: яблочко от яблоньки…

– А что поделать? Папа хорошо воспитал меня, по-человечески. (Волкова передергивает, как от ругательства.) Отдай мне Гришу, и разойдемся по-хорошему.

Герасим заливается искренним смехом и делает шаг от двери, уходя от своей гостьи вглубь коридора. Ей ничего не остается, кроме как броситься следом – в самую гущу Стаи. Смелая, думает, что справится.

Каждый встречный скалится ей, реагируя на кошачье нутро – они рычат, она шипит. Никто не нападает, но кулаки сжимаются сами собой. Ильяна по привычке сама готова бить первой, лишь бы не «спровоцировать» и не «напроситься самой». Агрессоров, как водится, склонны оправдывать, вот и она, растерявшаяся среди враждебной толпы, щетинится в ярости. Герасим на то и рассчитывает, ставит на место, допуская в свою обитель наглую девушку. От природных инстинктов никуда не денешься: может, собаки кошку разорвут, а может, кошка морды собакам исполосует.

Теплые тяжелые лапы ложатся на плечи, и лишь чудом Ильяна не успевает отбиться. Ее нежно обнимают, успокаивая, и прижимают к себе. Спиной она чувствует мягкое сильное тело, и жмется поближе, хоть и доверяет своим ощущениям только на ощупь, подсознательно.

Ясный Гришин голос заглушает шум в голове. Она говорит, что здесь никто не сделает ей плохо – слишком страшатся ее саму, пришедшую за справедливостью и правдой. «Спасибо, что пришла за мной», – говорит. Врет, что папина Илюша храбра и сильна и что легко ей удается забить даже самых злых в углы – выть и скулить. Может, это ложь, может, сказка, но Ильяна верит в слова Гриши, словно дурочка, и всхлипывает, ослабевая в ее руках. Та лишь целует макушку, продолжая успокаивать, и говорит тихонько: «Сильная, сильная девочка, сильная, сильная…»

Глава семнадцатая

Буря вокруг затихает. Злые собаки больше не рвутся с цепей, снова склоняясь к кормушкам. Хозяин Стаи дал приказ молчать и разойтись – старая армейская привычка, которая всегда работает, хоть и гнетет Хозяина, однако помогает уберечь невинных и наказать виновных. Гриша заметила, что это – жест и одно-два слова, иногда фраза – и ничего больше. Не нравоучение, не унижение, не насилие – правило. И правила Стая соблюдает.

– Будьте моими гостьями, – торжественно просит Герасим, выгоняя одних стайных по домам, а другую часть – по делам. Становится ясно, что в этом притоне (или убежище) проживает только сам Хозяин и самые близкие к нему Псы. Ильяна подозревала об их иерархии и наблюдала издали – Стая для нее является образцом дисциплины, которую она пыталась перенять. По сравнению с тем, что творят эти ребята, их РЁВовские поползновения – детская шалость.

Ильяна трясется от ярости в Гришиных руках. Та старается удерживать ее – но с извилистой кошкой это не так-то просто.

– Нам нужно в ванную, – хрипло произносит Гриша, не привыкшая вести беседы после дня на цепи. Ну и методы у этого мужика, просто жуть. Зато рабочие: зубы чешутся, хочется кого-нибудь загрызть. Подобное в них, в хортах, подавляют в учебные годы. Ломают, если надо.

– По коридору и направо, – кивает Герасим, понимая, что противостоять тут бесполезно. «Женские штучки», как он думает, ему даются тяжко.

Гриша буквально хватает Ильяну и силком тащит ее в нужном направлении – как бы та не цеплялась за косяки дверей, обламывая ногти. Похоже, паническая атака, которую Илля испытала из-за спущенных на нее хортов, теперь переросла в настоящее бешенство – это подтверждает расцарапанное лицо Гриши, отразившееся в заляпанном зеркале. Порядком квартира не блещет, но Гриша, привыкшая к условиям похуже, без брезгливости вертит чуть поржавевший вентиль. Болевой синдром выворачивает запястье, и приходится крепко сжать зубы, лишь бы не вскрикнуть. Безмятежность из Гришиной жизни ушла с приходом Ильяны, и теперь старые травмы ноют с новой силой. Как колени на дождь – только ливень никогда не прекратится.

– Моя очередь тебя спасать, умолкни! – Переходя почти на рык, Гриша старается осторожно усадить дурную на бортик ванной, чтобы умыть ей лицо рукой, а не топить, как котенка, в раковине. Ильяна кричит кошачьим визгом так, что закладывает в ушах. – Да не вертись ты!

Ильяна упирается в Гришу ногами и хорошенько отталкивает ее, впечатывая в крепко закрытую дверь. Сама валится в чугунную ванну, на удивление даже не ударяясь ни головой, ни спиной. Фыркает, роняя на себя кусок хозяйственного мыла, и беспомощно мяукает, когда застревает каблуком в решетке полки для мочалок. Такой приблуды для мытья, как у этого преступника, Гриша не видела никогда – в их общаге обычный, пластиковый, с маленькой неудобной головкой, пожелтевший от времени. Тут же – неведомая вещь! – большая плашка с дырками под потолком, которая грубыми наждачными руками начищена до блеска. Хоть устройства Гриша не знала, включить все же смогла – и на Ильянину голову дождем полилась холодная вода.

Та пронзительно взвизгивает, и Гриша с довольным видом упирается руками в бока. Вода быстро мочит ее темные волосы, смешав светлые пятна с общей копной, а тушь уже течет по подбородку. Не удивительно – Ильяна выскребет ее щеточкой из баночки, предварительно смочив слюной – о какой уж тут стойкости речь! Несмотря на достаточно неприятную ситуацию, глубоко внутри Илля благодарна Грише за то, что она ее отрезвила. Но очень-очень глубоко внутри прячется эта благодарность.

– Да как ты смеешь вообще! – тихо и зло говорит Ильяна, сверкая суженными зрачками из-под потока черной воды. – Дрянь…

– Знаю, – спокойно отвечает ей Гриша, умываясь той же водой, которая не успевает упасть вниз. Царапины неприятно щиплют. Рука не унимается. – Но ты первая начала. Я лишь хотела выдернуть тебя из толпы.

– Нечего было меня трогать! Я бы сама справилась!

– Папочке тоже так сказала? Когда приперлась сюда без спросу?

Ильяна давится – то ли водой, то ли воздухом. Дергает за шланг, отрывает его от лейки и направляет бурную воду прямо Грише в умытое лицо.

Такие они выходят из ванной в кухню – босые, мокрые, злые. С волос, несмотря на все старания полотенец, капает вода. Они растеряли половину своих вещей – обе в майках, потому что одежда промокла и холодит. Вид девушек Герасима очень смешит. Сизый, сидящий за столом и уплетающий борщ, тупится, смущенный, в кусок хлеба.

Не любит Герасим недосказанности, есть за ним такой грех – сталкивать всех нос к носу.

– Поболтали по душам? – добродушно интересуется он, а после указывает на только что разогретую кастрюлю с варевом, если судить по довольному лицу поевшего, достаточно вкусным. – Борщик будете? На мясе. Настоящем.

Прежде чем Ильяна успевает возразить – а она наверняка хотела бы, – Гриша присаживается за стол и кивает. Ее готовность жрать с рук врага поражает Ильяну, но хорты не бывают врагами. Откушенные хвосты и разодранные уши забываются сами собой, когда перед мордами – общая миска. Зильберман не хочет оставаться в этой конуре, но холодный мартовский алтайский ветер не позволит ей дойти до дома живой в таком виде. Под грузным Гришиным взглядом она сдается: садится, отодвинув от себя предложенную тарелку, и вздыхает. Никто не произносит и слова, не замечает провокацию: Герасим пьет чай, Гриша хлебает суп, Ильяна смотрит в пол. Сизый, чувствуя себя лишним, тихо уходит.

– Долго собираетесь молчать? – настороженно интересуется Герасим, хмурясь. Их напряженность вынуждает его нервно елозить пяткой по полу.

Гриша молчит – лишь лязгает ложкой по тарелке. Ильяна звучно клацает зубами – нервничает и потому грызет ногти. Несовместимые и несуразные – в удивительно похожих белых майках, которые носят вместо белья. Что ж, кажется, что-то общее у них все-таки есть.

– Хотите обсудить произошедшее ранее? Или то, почему вы обе оказались здесь?

Кричи не кричи, а до этих двух не докричишься. Теперь они переглядываются, словно могут читать мысли друг друга, и Гриша даже усмехается – похоже, мокрый и усталый вид Ильяны немного радует ее.

Герасим не сдается: он налегает на стол локтями, твердо повторяет:

– Вы обе оказались здесь неспроста.

Хоть никто не спрашивает, он готов рассказать все сам. У Гриши дергаются уши – признак хортовского внимания. Ильяна, переставая стесняться, закидывает ноги на стул, усаживаясь на нем компактно, вопреки законам гравитации. Значит, тоже слушает.

– Нет, я, конечно, могу оставить вас в неведении – но вам же будет хуже… Жизнь в незнании – это худший кошмар. Был бы для меня. Ничего не бывает просто так.

Обе единогласно хмыкают. Они и не просят его говорить, но все равно – не заткнешь. Сейчас им даже немного приятно оказаться заодно. Дразнить нетерпеливого мужчину, возомнившего себя важным, своим безразличием – чистое удовольствие. Ильяна замечает, как мокрые волосы Гриши сворачиваются в витиеватые волны кудрей – завораживающее зрелище.

Герасим теперь тоже молчит и выдерживает в тишине целую минуту. Он старается отвлечь себя конфетой (красиво жить не запретишь!), но шуршание упаковки только сильнее расшатывает нервы. Гриша заканчивает трапезу, и Ильяна – лишь бы чем занять себя – выхватывает у нее посуду.

– Вау, – с удивленной улыбкой реагирует Рыкова. – Ты что, не белолапка?

– Ой, замолчи. – Ильяна хихикает и отворачивается к раковине. – Думаешь, меня родители никогда не заставляли драить посуду?

– А как же слуги? Блюдечки с голубыми каемочками?

– Как жаль, что я не принцесса.

Детство Ильяны было жестоким, местами мрачным, пугающим и трудным, просто не лишенным еды и крова – это единственное, чем отец обеспечивал, несмотря ни на что.

Хорошо было бы встретиться в другой жизни – без преступников, передряг, жестоко охраняемой границы и дефицита хлеба. Рассказать: «Меня сегодня на цепи держали, чтобы в Стаю посвятить, но я отказалась». И Ильяна бы ответила: «О, в баре сегодня тоже славно было. Надо лечь пораньше, завтра рано вставать». И одобрительно кивать друг другу, трепля по плечу, зная, что есть на кого положиться. Тогда бы все было хорошо – лучше, чем сейчас.

– Вижу, друг на друга вы зла не держите, товарищи девушки. – Прерывая их внезапную колкую идиллию, Герасим поднимается из-за стола. – И разговор вам ни к чему. Что ж, у меня сегодня ночная смена на складе. Корм сам себя не разгрузит. Оставайтесь.

– Мы пойдем, – решительно произносит Гриша, хоть и не встает. Она вдруг замечает, что тело от усталости уже не слушается. – Ильяна, накинь мою куртку.

Та в ответ фыркает. Ни к чему о ней так печься, не маленькая девочка. И неясно, с каких пор Гриша за них обеих принимает решения.

– Оставайтесь, – с нажимом повторяет Герасим. В некогда дружелюбном тоне проскальзывает строгий напор. – Это общая квартира для всех в Стае, кто нуждается.

– А я тут при чем?

– Ты выдержала проверку, поэтому теперь одна из нас. – Вожак влезает в привычную для него куртку, и только сейчас Гриша замечает на его шее брезентовый ошейник. – Несмотря ни на что. В Стае все собаки и все свои. Что тут непонятного?

Глава восемнадцатая

Ильяна заверяет – Герасим посвящает всех подряд. Ему главное, чтоб хорт – остальное не волнует. Видимо, комплексы какие-то, все хочет кругом себя толпу собрать, иначе от одиночества воет. Слышно по голосу, как она недовольна явлением сборища, отличного от ее собственного. Такова уж природа – все сбиваются в группки по интересам. Ильяна настырно продолжает критиковать Вожака, несмотря на то, что Гриша почти не слушает.

– А еще этот Волков невыносимый. Ему что-то в голову взбрело – и все слушаются. Приказывает красть – крадут. Приказывает сидеть – садятся, хоть в тюрьму за него. Бешеный, эксцентричный, помешанный, – говорит она.

– Как ты? – уточняет Гриша.

Зеленые глаза суживаются.

– Я – хуже.

– Не сомневаюсь…

Гриша оборачивается спиной и снимает майку, чтобы поменять на сухую данную с мужского плеча чужую рубашку. Ильяна, пользуясь возможностью избавиться от мокрой одежды, делает это привычно быстро и смело. В комнате спокойно и тихо. Гриша благодарна Ильяне за ночь спокойного, безмятежного сна. Эта милая кошка во сне мурлычет и дышит так, что убаюкает самого долгого мученика бессонницы. Балий издавна делали своими компаньонами лишь для этого – с ними мир кругом не важен, и только близость имеет значение.

– Он правда держал тебя сутки в подвале на цепи?

Ильяна смотрит на Гришину шею пристально – на коже уже проступили багровые синяки. Веснушки рядом блекнут на фоне ярких отметин. Гриша сердито реагирует на сочувствие и отворачивается, стараясь не дергаться слишком резко. Надергалась уже за последние дни.

Как бывает после тяжелых травм, оцепенение тела приходит лишь погодя, когда расслабленные мышцы уже не получится напрячь снова – даже чтобы встать с кровати.

– Не знаю, может, больше. Я не считала.

– Тебя не было примерно сутки, – задумчиво и немного невпопад отвечает Илля. – Я тебя искала.

– Зачем?

Ответ такой простой – но обе замолкают в смущении. Переживала? Волновалась? Беспокоилась? Нет правильного слова, чтобы описать Ильянины чувства – она просто нуждалась в том, чтобы удостовериться в целости Гриши. Когда она решила сберечь ее последние дни и спасти от суровой участи гибели – как героически! – Илля не думала, что будет так сложно. Раньше спасения давались проще – кому-то нужно было дать немного денег, кому-то дать работу, кому-то просто дать поддержку. Кто-то просил лишь день, кто-то требовал год – все, хоть и разные, все равно между собой чем-то были схожи. Наверное, их объединяло желание получить помощь – вот чем отличается Гриша: она помощь отвергает. Чем же лучше сама Ильяна? Она отбивалась от помощи так отчаянно, что ушибла голову о чугун, да так, что в ушах до сих пор трещит.

Гриша, сама того не ведая, сомнения эти чувствует. Делает к ней шаг поближе, протягивает руку ладонью вверх в знак примирения. В этом жесте нет благодарности, но немного проглядывают понимание и сочувствие. Нелегко быть эмпатичной, нежной и отзывчивой Ильяной, и оттого, видимо, она сама сейчас на грани.

– Тебя Карпов в ресторане ждет, – вдруг выпаливает Ильяна почти ревниво. Вспоминает наконец свое обещание. – Почему не торопишься?

Гриша изумленно одергивает руку и сразу же задумчиво хмурится. Она, честно, совсем уже забыла о своих договоренностях. Когда Петя спрашивал, все, о чем она думала: почему Ильяна пришла накануне и почему с ней осталась, хотя могла бы и без нее праздновать праздники – там целый РЁВ друзей. Почему так приятно было ощущать кого-то рядом, пускай и лежа по-дружески, в одежде, под одним шерстяным одеялом? Какой уж тут ресторан, если они в квартире одни – и могут опять заснуть обе, рядышком, по-дружески, в одежде… И никакой тревоги, оцепенения и скорби.

Петя бы усложнил этот вечер. Между ними с Гришей неразрешенная беда – он ждет, что она станет прощаться. А Гриша этого не хочет. Но она и дружбу ни с кем водить не хотела, пока Ильяна не появилась.

– Для него это праздник заслуженный. Пусть празднует. – Гриша почти безразлично пожимает плечами. А после, вскользь, торопливо уточняет: – Мы не пара с ним. Это давно в прошлом.

Хотя чего оправдываться? Ильяну вовсе чья-то любовь не волнует – она живет революцией. Гриша, по причине иного мнения, ей не собеседник. Они не сходятся, как ни скрепляй. Если что и должно остаться в прошлом – так это они обе.

– Потерпи меня, осталось немного.

– Не начинай. – Ильяна кривится, словно словами можно сделать физически больно.

– Я знаю, что ты считаешь. Скажи, сколько осталось?

Сколько времени длится эта передряга? Сколько лет ей уже докучает Ильяна? С какого момента нужно считать и до какого часу вести отсчет? Стая ушла час или неделю назад? Все в голове путается.

– Надо свериться. Может, уже завтра нужно идти в «усыпальницу».

Ильянино ерничество остается непонятым Гришей. Та, опешив, рукой проводит по спутанным от воды волосам – чуть скулит, застревая в неприятных колтунах, и опускает голову, чтобы беспомощно пытаться их разобрать дрожащими пальцами. Причинять себе самой легкую боль – значит успокаиваться, но сейчас покой не приходит, а тревога, разрастаясь, лишь заворачивает кудри в новые, новые клубки. Все убеждает себя неумело: «Успокойся, не волнуйся». Стыдно, неловко – так запросто сдаваться на глазах у смелой женщины.

Ильяна явилась сюда, хотя Герасима всякий стал бы опасаться. Вряд ли она пришла сюда, не ведая, к чьему логову подают добычу.

– Кто он?

– Кто?

– Герасим.

– Плохой… пес, или вроде того… – Ильяна замялась. – Папин друг из прошлого. Мутный тип. Ненавидит нашу семью.

Гриша сухо тянет стон понимания, разочарования и согласия. От Ильяны все еще прячется за кудрями, надеясь, что ее лица уже никто не увидит. Она еще и краснеет уродливо: пятнами, как в приступе аллергии, и веснушки на их фоне, как расплескавшаяся жидкая грязь.

– Гриш? – осторожно окликает голос из-за пелены. – Я пошутила, Гриш. Еще есть время.

Ильяна раздосадованно отстраняет неумелые Гришины руки от ее несчастных волос и шепчет: «Позволь мне помочь». Позволь расчесать, позволь стряхнуть вместе с пылью истерику. «Теперь моя очередь тебе помогать». И так они будут постоянно меняться.

Они находят расческу на тумбочке, усаживаются на кровать – Ильяна на край, подобрав под себя ноги, Гриша на пол, откинув голову назад. От заточения в подвале Гришины волосы свалялись как шерстяная игрушка, и Илля сочувственно цокает языком каждый раз, когда Гриша ойкает от покалываний.

– У меня когда-то тоже длинные были, – делится Ильяна, чтобы как-то разбавить тишину. Словно они не говорили о смерти и судьбе всего десять минут назад. Нервно убирает свои пряди за уши. – Потом психанула и отрезала. Теперь не путаются почти.

Гриша не стала бы сравнивать свои волосы с Ильяниными: плотная вата вперемешку с жесткой остью и гладкая, шелковистая копна – отличаются, притом сильно. Ильяна же различий будто бы не замечает: она сосредотачивается на клубке, который аккуратно распутывает. Для начала каждую спутанную прядь нужно разобрать на волоски, потом – прочесать. Потом аккуратно взбить прическу руками и снова расчесать. Работы тут, решает Ильяна, до утра. Устроив драку водой, Гриша такую спутанность заслужила, так что пусть сидит спокойненько и терпит.

– Больно будет – рычи, – ласково смеется Ильяна, перебегая пальцами к прядям за ушами. От прикосновения Гриша вздрагивает, выпрямляется как струна и выгибает шею навстречу девичьим рукам, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать.

Нет для хорта большего удовольствия, чем ласка такого рода. Ильяна же думает, что Гриша вздрагивает от боли – не видит расслабленного лица и прикрытых от наслаждения глаз. Сама того не ведая, чтобы облегчить муку, она осторожно почесывает стянутую кожу, скребя легонько когтями от ушей до затылка. По телу пробегает рябью дрожь. Тут уж Гриша скулит – едва слышно, на выдохе.

– Слишком уже, да?

Гриша лишь накрывает ее ладони своими руками через волосы и умоляюще шепчет: «Продолжай». Ильяна краснеет – голос Гриши кажется ей откровением, такого трепета от нее слышать не приходилось. Может, даже такие стальные, крепкие люди, как Гриша, иногда нуждаются в простой ласке? Продолжая гладить ладонями по волосам, Илля приговаривает шепотом что-то, но Гриша не разбирает. Она расслабилась: плечи опущены, дыхание тихое и медленное, а сердцебиение гулкое – на всю комнату эхом. Приятно, что в руках у нее – податливая, нежная женщина и что на малейшие нежности она отзывается вся.

Постепенно волосы распутываются, и расческа с легким шуршанием проскальзывает между прядей и идет, без запинки, до самого конца. Ильяна осторожно заплетает их, непослушные, в косу, перевязывает своей резинкой, подталкивает сонную Гришу переползти на постель. Укрывает одеялом, пропахшим мужчиной, сама кривится, но Рыковой уже все равно. Безмятежная, она во сне ну точно ребенок, не знающий никаких проблем. Пусть отдыхает, она заслужила.

Ильяна крадет хозяйские сигареты и забирается на подоконник, уместив на этой узкой полоске себя всю. Приоткрывает форточку, поправляет марлю от комаров и прикуривает от буржуйки. Отопления нормального нет, квартира топится дровами, по старинке. Ильяна понятия не имеет, как эту печку топить, – у нее дома от электрического генератора работают конвекторы. И как бы резво Зильберманы от реальности ни убегали, она все равно их настигает. Выдыхает дым дешевых сигарет; тем, кто их собирает, платят пятьдесят копеек за пачку. Никогда ей отсюда не выбраться, сколько ни мечтай. Всем не выбраться.

Глава девятнадцатая

Капитан Сулейманов не скупится – жарит яйца на шкварках, в сале, и обильно сдабривает фирменное блюдо майонезом. Ставит тарелку перед заспанной Гришей, которой вчера хорошенько досталось при задержании очередной последней скотины.

– Больше ешь! – с привычным легким акцентом говорит он. – Здоровее будешь. И кости перестанет ломить. Напоследок надо поесть… Если уйдешь с болью – она с тобой и останется там навсегда…

Она еле-еле дышит, до того потрепана сбоку, и от завтрака отказывается кивком головы, а не словом. Анвару стыдно за то, что она за него впряглась. Подвел под увечья – может плохо закончиться. Стыдно. И не перед начальством, нет, Сулейманову сразу сказали: будет мешать, раздражать и лезть под руку – застрели. Но в расход Рыкову нельзя. Она училась, старалась, боролась, и все-таки совсем не дура. И Анвару она нравится – по-человечески, конечно, как дочь отцу. То, как она за него… с рыком… да и прям на врага…

Гриша нарушала каждое правило адата, и на родине Анвара кумыки бы уже предали ее прилюдной порке. Везет, что они далеки от Дагестана, от обрывистого хребта и в целом от тяжелого нрава Кавказа. Но так запросто избавиться от предрассудков нельзя, и он, обругивая тихо на родном языке, поскорее отводит взгляд от синяков, ссадин и распущенных волос, лишь бы про себя никакого наказания не представлять. Удивительно, как сложилась жизнь его рода – дед был под царской волей, отец был в советской ссылке, а он, вроде бы рожденный в свободе, стал узником тайны чужого города. Был, напоминает себе сквозь сон Гриша. Анвар – тоже был.

Ей самой плевать на молчаливое неприятие, неблагодарность и нелюбовь. У нее взгляд пустой и смотрит она в стол, чтобы легче было переносить ноющую боль. Кругом – прошлое, и оно неотличимо от настоящего. Только Анвар погиб, а стены такие же. И стол такой же. Удивительно, как не развалился до сих пор. Гриша поднимает на своего поводыря взгляд и устало вздыхает.

– Я сейчас умоюсь и поедем, – решительно говорит она, хотя не способна подняться со стула. Память воспроизводит ее голос таким же уставшим и измотанным, как он звучал тогда.

– Да сиди ты, Iовдал (с чеченского «дура»). – Анвар тоже звучит точь-в-точь, и речь у него торопливая, с акцентом. Волнуется, что ли? Гриша во сне не знает, можно ли волноваться о ней – она же всего лишь инструмент, оружие, вещь. Анвару только предстоит научить ее ценить себя, терпеливо показывая, что значит быть человеком.

Он будет протягивать ей заваренный чай с тремя ложками сахара и удивляться вежливому отказу из раза в раз. Будет прикрывать от преступников ценой своей целостности и будет давать ей пистолет тайком, чтобы учить стрелять. Заменит ей отца – поддерживающим кивком и добрым словом в сложное время. За это все можно было получить выговор, отстранение, срок – но никакая беда Анвара не пугала. Он жил по своим, особым законам чести и совести, и в эти законы пренебрежение кем-то не вписывалось. Он не стремился менять мир и помогать всем подряд, но одной – хотя бы! – помочь считал себя обязанным. И потому уважал Гришу как женщину и старательно чтил ее как человека.

– Но я не человек, – возражает она в пылу очередного спора. Они сблизились, и Гриша позволяет себе главную роскошь в своей жизни – несогласие.

Сон скачет между событиями, и, как ему привычно, заворачивается в вихрь мимолетных и обрывистых фраз, хронологию которых на утро уже не упомнишь. Грише снится ее жизнь – настоящее, прошлое, возможное будущее, – но эта жизнь насыщеннее и обширнее, чем кажется ранее. Взявшись покрепче пальцами за рукав, Гриша протирает запотевшее стекло старенькой двухдверной «восьмерки», и обзор ее становится чистым и ясным.

Мимо проносится город – чужой и родной одновременно, мучавший и спасавший. Когда в ближайший от дома гастроном привозят сразу черствый свежий хлеб и колбасу Барнаульского мясокомбината, то, сделав сытный бутерброд, Гриша вроде и любит Славгород. А потом, стерпев неделю голода в отопительный сезон, когда на дрова уходит почти половина зарплаты, она Славгород ненавидит. И он ее швыряет тоже с особенным остервенением: то приподнимет, чтобы ощутила, каково это – свобода, то отпустит вниз резким движением, притаптывая к выпотрошенной неплодородной земле.

– Я по вам скучаю, Анвар Дамирович… – скромно произносит она будто не своим голосом, разрезая надвое тишину в потертом салоне.

– И я по тебе скучал, Гриня… Хорошо, что теперь-то никуда не денусь.

Она удивленно поднимает взгляд на Анвара и уже спустя секунду в отвращении отворачивается снова к окну. Вот сон и смешался с явью.

Некогда пышущий здоровьем Анвар, со смуглой кожей, шелушащейся под степным ветром, с румяными щеками, с морщинистыми уголками раскосых кумыкских глаз, теперь покрыт синюшными трупными пятнами, выдающими, что он давно уже кормит червей в земле. Глаза его провалились, но Гриша помнит теплоту его взгляда и старательно гонит от себя дурное наваждение.

Всего на минуту зажмурившись, она открывает глаза уже в новенькой машине. Анвар так красив и молод, как мог быть только на старых затертых кадетских фотографиях, которые украдкой Гриша рассматривала в его маленькой служебной квартирке. И она сама непривычно красивая. Волосы заплетены – уж Ильяна, наверное, постаралась, – и платье белое обтягивает плечи, подпирая воротником подбородок. Единственное платье, мамино свадебное – реликвия в погибающем роду.

Зеркальце заднего вида маленькое, но вмещает ее всю, целиком. Видно, такая она личность маленькая, если влезла в этот прямоугольник. Гриша руками проводит по кружеву на груди и тепло улыбается, словно не видит, что облачена в белую робу, в которую одевают перед самым последним хортовским шагом к своей инъекции.

– А куда мы едем? – по-детски наивно интересуется Гриша, довольная своим видом. Она смиренна и не проверяет, можно ли выбраться из этой машины. Зачем распутывать мысли, которые так сбились? Ей не хватит терпения вычесать шерсть линяющей волчицы-судьбы, Гриша подавится ее остью.

– Ты знаешь, – спокойно отвечает ей Анвар. – Уже почти приехали…

Ильяна трясет Гришу за плечи, пытаясь поднять – все ее тело расслаблено, словно у мертвой. Может, Гриша бы и умерла в этом сне в покое и мире, если бы не эти горящие решимостью глаза в темноте.

Глава двадцатая

– Алик, просыпайся, дорогой!

Руки, пахнущие свежеиспеченным хлебом, аккуратно раздвигают плотные бордовые шторы. На тумбочке, украшенной ажурной тканной салфеткой, уже красуется поднос. Все, как предпочитает хозяин: тщательно поджаренные до золотистой корочки половинки круглых булок, в небольшой масленке сладко-сливочный кусок и ломтиками в полсантиметра шириной нарезанный сыр. Не имелось гауды. «Не привезли», накануне извинялась нянечка Ирина, но она взяла на себя смелость купить самый свежий новомодный сметанковый. Такой, мол, даже в Москве подают президенту, заверила ее продавщица. Ирина же все утро хлопочет и волнуется, рассчитывает на благосклонность любимого воспитанника – он кроме гауды редко какой сыр ест.

– Новый день настал, – мелодично, нараспев повторяет она терпеливо, чтобы разбудить, но не разгневать. Харитоновский нрав крут – что у сына, что у отца. – Самое время просыпаться!

Голос у Ирины нежный, родной. Сейчас она бабушка совсем – хоть и милая, и красивая, – но когда-то ей, шестнадцатилетней дурочке, вручили орущий комок, названный Альбертом Германовичем Харитоновым. Так и прошла ее жизнь – в заботе о нем. А он все так же молод и красив, даже не скажешь, что ему через пару лет пятьдесят. Ирина еще не знает, что скоро Харитоновы попросят ее уйти и наймут помоложе – чтобы у Алика не было ощущения, что всякая жизнь, кроме его собственной и ему подобных, быстротечна; но даже если бы знала – уже не разлюбила бы.

Она наклоняется к нему, убирает отросшие волосы с лица. Альберт стрижет коротко виски, но макушку зачесывает назад, так элегантно видна седина. Серебристость волос у вирий в почете: говорят, каждый волос – это знания, которыми они обладают. Чем раньше поседеешь – тем, значит, умнее.

Альберт поднимается нехотя, потому что допоздна увлекался новым навьим пособием по анатомии. Этих удивительных существ стали допускать к службе и настоящему труду только ради того, чтобы как можно лучше изучить биологические данные. Медицинский осмотр хорошо изученного гибрида, например хорта, длится всего пятнадцать – двадцать минут, а уж осмотр навы, семья которой издавна привыкла прятаться, – час или даже больше. И все можно прикрыть благопристойной причиной – ты совсем не объект исследования, всего лишь должен быть всегда здоров.

Почему же хортам срок – тридцать пять лет? Ответа нет. Мысли постоянно возвращаются к этому. Ешь – думаешь, сидишь – прорабатываешь гипотезу, спишь – раздумываешь над скорейшими исследованиями…

Тапки спасают от холодного паркетного пола, махровый халат заменяет тепло женского тела по утрам. Альберт жует монотонно, никуда не торопится, хотя должен бы. В городской поликлинике все вечно опаздывают, ему лишь приходится соблюдать негласный этикет – чтобы не посчитали выскочкой. Так уж сложилось, что Харитоновы этот город отстроили (отец – великого ума архитектор, мать – декораторка высшего разряда), и потому всегда были богаты, тщеславны и знамениты. Никто не может их сменить – отцу уже восемьдесят, а его лицо едва осунулось.

Булочка сухая, но Альберт не делает замечаний. Сыр отдает химией, но Альберт его не выплевывает. Сам на себя стал не похож, совсем от рук отбился. Ему на роду написано капризничать, требовать, ожидать лучшего и быть этого достойным. Государственная поликлиника, считает мама, совсем Алика испортила.

– Неужели и сегодня тебе нужно идти на работу? – шокированно охнув, мама прикладывает цепкие белесые ногти к выгравированным ярко-красным губам. – Пятый день подряд?

– Конечно, маменька. Мне же нужны деньги на жизнь.

– Ерунда! Мы не оставим тебя на голодном пайке, как оставили нас в девяносто шестом!

Альберт, в выглаженных брюках, рубашке и джемпере сверху, приятно пахнущий остатками роскошных привезенных духов Yves Saint Laurent, так сильно напоминает отца, что мама сразу тянет к нему руку для поцелуев. Альберт покорно прижимает губы к теплой жилистой ладони, будто созданной для того, чтобы помогать своей обладательнице летать. Природа, однако, уберегла вирий от дара крыльев, и потому они здесь, в Славгороде, наряду со всеми остальными – и все же чуточку лучше каждого из них.

Отцовское дело давно погибло. Город не расширяется, дома, построенные на совесть, до сих пор стоят, и новые не требуются. Он, продолжая быть главным градостроителем, иногда закладывает пару-тройку скверов на юге города или придумывает новое укрепление для стены на границе. Именно ему принадлежала идея изолировать город так, чтобы в него нельзя было даже заглянуть. Остальные же деньги – в фондах капитального ремонта, которым управляют уже совсем другие люди. Они не заботятся о городе, только лишь грамотно раскидывают деньги между структурами – и у каждого часть оседает в кармане. Так Альберт встретился с Зильберман-младшей, дочерью одного из главных негласных властителей города.

– Хорошего дня, маменька. Передайте отцу от меня пожелания доброго здравия тоже.

На обувном рожке монограмма «Х» – резная, позолоченная. Нехилых денег, наверное, может стоить, если переплавить основание. И ручка из темного дерева – пару рублей принесет. Альберт прячет рожок под пальто, зная, что едва ли кто заметит пропажу так уж скоро, а зарплата, что он сбережет, сгодится на помощь одной-двум девушкам, чтобы раздобыть лекарства для прерывания нежелательной беременности. Таков уж его новый мир – приходится отдуваться за грехи самовлюбленных родителей и за все сорок с лишним лет жизни в излишестве и роскоши. Рано или поздно маменька и сама бы вынесла на продажу этот рожок, лишь бы получить немножко белого порошка, который, по ее заверениям, и обеспечивает ей красоту и молодость. Лучше уж на благое дело, решает Альберт. Лучше помочь «Новой волне».

Раньше Альберт без всяких сомнений любил свою жизнь. Ему не нравились миры из кино, не привлекали вселенные из книг, не влекли фантазии из собственной головы. Материал, глина для жизни, – все, что его окружает. Родители обеспечили, построили, принесли, купили, за тебя решили – и не о чем беспокоиться. Не всем же быть недовольными! Кто-то должен принять на себя бремя беспричинного счастья и улыбаться, как дурачок, пока другие выгрызают себе саму возможность жить.

«Новая волна» Альберта переменила вмиг. Он растерял удовольствие от бесполезной работы в стерильном кабинете института, погряз в кризисе среднего ученого возраста. Non progredi est regredi[1], и оттого Альберт сам нашел свои неприятности. Подпольная помощь стала ежемесячной стабильностью, а после – еженедельной. Сейчас, на пике Славгородского гуманитарного кризиса, Альберту приходится бросать работу в поликлинике и бежать на зов своей совести. Он и с болью, и с радостью готов расплачиваться за все годы хорошей жизни, хоть так справедливости не добиться. Каждый сознательный житель Славгорода чему-то противится, с чем-то борется, и совсем скоро причин для этого не останется – вот так опосредованно Альберт поддерживает всякую задуманную кем-то революцию. Воюют ли на войне санитары, вытаскивающие раненых из-под шквала пуль? Содействуют, спасают – да, но воюют ли?

Беспокоиться о женщинах (вернее, всего об одной) – занятие глупое, излишнее, но входящее в ежедневную альбертовскую рутину. Он пишет эсэмэски со служебного телефона долго и старательно, привыкая к набору кнопками «Ильяна, как вы?», и получает в ответ лишь торопливое «Я ок». ОК – осторожно контролирую? Прижившийся у молодежи новояз ставит в ступор. Для понимания Альберта Ильяна закрыта, и анализировать, и расспрашивать ее нет смысла. Он осмелился на Восьмое марта выразить свое уважение и подарить ей цветы, вполне неплохой небольшой букет из красивых красных роз в изящной прозрачной упаковке, и от всей души пожелать оставаться все такой же цветуще красивой, однако особой радости и благодарности в ответ не получил.

«Как ситуация с Григори…» – ему не хватает символов на полноценное сообщение. «…ей?» – шикует, отправляя вторым сообщением.

Альберт не дурак и понимает, что Ильянина красота не останется без внимания других мужчин. Наверняка на всех возможных кавалеров у нее просто не хватает сил. Сам он, если нужно, подождет – еще не время жениться. Ближе к шестидесяти подумает о конкретной избраннице и определится с деталями.

– Чего стоишь? – рявкает дородная женщина большого, грузного и решительного вида. Она натолкнулась на высокую фигуру в темноте и совсем не испугалась. – Лучше делом займись!

Она всовывает в Альбертовы руки кучу ветоши, еще не перепачканной, и тянет за собой по узкому коридору подвала больницы, где тайком, оборудовав палаты наспех, разместилась операционная часть «Новой волны». Большинству бедных и обездоленных они помогают на улицах, но некоторые процедуры под открытым небом провести никак нельзя.

– Не теряйся! – продолжает требовать настойчивый голос, и Альберт старается не упасть без сил. На хирургическом столе, явно списанном в морг, разверзлась женщина в тяжелом родовом положении под множеством простыней. – Ты же врач?

– А вы разве – нет?

Женщина, исполняющая роль полевой медсестры, фыркает, рядом ее напарница – нервно хохочет.

– Соберись же, – строго говорят они. – Несчастные дети погибнут, если ты не поможешь.

Прежде чем Альберт успевает осведомиться о количестве детей, воспроизводимых на свет, он застывает от звериного крика роженицы. Одного короткого взгляда на лицо, искаженное ужасом, ему достаточно, чтобы понять, что на столе еще совсем девочка. Определить возраст сложно, но хрупкое телосложение балии сильно помешает разродиться ей самой.

– Кипятите нитки, обработайте ножницы. Подайте мне воду. Много воды.

Альберт бросается к девочке, забыв напрочь, что для начала следует представиться, рассказать о своих действиях и успокоить. Ему важнее спасти здесь и сейчас – впервые в жизни. Нет даже возможности погреметь папками в случае неразберихи, нет даже шанса урвать информацию из книги – нужно брать все в свои руки: ощупывать живот, соображать на ходу. Репродуктивный возраст балий ниже людского, и уже в восемь-девять лет их организм биологически готов к деторождению. И пусть природа приспособила эту девочку родить сейчас, самой ей этот путь дается нелегко – Альберт то и дело кривится от оглушительного крика, от которого щемит сочувственное сердце. Ни один закон, даже закон Славгорода, не разрешает прикасаться к детям – какого бы вида они ни были. Но здесь, в подвале-хирургической, врач акушер-психотерапевт не успевает думать о законах. Ему, как водится, до них вовсе дела нет – и всем присутствующим тоже.

Альберту страшно даже смотреть на столь юное создание, кажущееся ему хрупким и невинным. Но «Новая волна» накрывает его бурным спокойствием – в плечи толкаются суетливые помощницы, весь инструментарий заботливо вложен в руки, и кто-то за спиной включил радио, лишь бы как-то отвлечь почти-маму от боли – в ужасных условиях они все, кто имеет силу и смелость помочь, встречают на свет новую жизнь. Кто знает, вдруг этот малыш их спасет? Вдруг именно он освободит гибридов?

«Хорты взрослеют быстрее, – мелькает в светлом уме уже привычная мысль. – Они самые первые встают на ноги, их век природой сильно ограничен. Тяжелый уклад жизни сильно их выматывает… плюс вечные драки. Телесные наказания на службе… износ организма до сильных пределов… невозможность нехирургически сопоставить кости, операции… Штифты. (В стрессе Альберту думается лучше.) Голодание и недостаток мяса. Да-да! Хорты, балии, керасты, аркуды – хищники, они нуждаются в мясе. Извне нет мяса, ферм крайне мало… привозят немного, и стоит оно дорого… лекарств и лечения тоже нет… Тело быстрее приходит к своему увяданию. Гриша не способна выносить ребенка и родить его, это доломает ее окончательно. Каждодневные боли. Ломается – быстро заживает, и потом ломают неправильно зажившие кости снова… Двадцать лет службы… Ох!»

Когда окровавленные руки принимают кричащее дитя, сердце которого бесперебойно быстро бьется, Альберт понимает, что сам родился и рос не зря. Юная мама, обессиленно обмякшая на столе, отворачивается от них, тихо рыдая в смятую ткань под собой. Терзать ее никто не будет – мальчика забирают, омывают, заворачивают в пеленки и уносят. Над родившей склоняется акушерка, ласково целует ее в лоб и успокаивающе гладит по волосам. В нем самом волнами ходит адреналин. Раньше так случалось только от научных открытий.

«Новая волна» позаботится о них обоих. «Новая волна» позаботится о всех, кому нужна помощь.

Забытый в пальто телефон настойчивой трелью напоминает о себе. Экран освещает лицо – входящий звонок от… Ильяны.

– Я знаю! – кричит Альберт в трубку. – Я знаю, как мы можем спасти Григорию!

Глава двадцать первая

Время раннее, но Лавр успевает привести сад в порядок перед встречей гостей. Оазис вспыхивает среди старых пустых торговых рядов. Ильяна с улыбкой приписывает ему ложные компульсивные синдромы, но, пока Лавр хозяин, даже самая мелкая пылинка должна спрашивать разрешения присесть на фитолампы. Отличаясь особенным легкомыслием, Лавр умело переворачивает назревающую трагедию в готовящийся праздник и зажигает в мастерской ароматические соевые свечи, которыми в Славгороде похвастаться могут только он и жена мэра (с его подачки), и открывает тугие ставни теплицы с матовыми стеклами, которые препятствуют рассветным лучикам солнца проникать к новым росткам. Нараспев приговаривает:

– До чего чудесное утро!

Илля выросла на этой же прокультивированной почве, притом быстро и бодро. Она бывала здесь сутками и впитывала в себя любое сказанное слово, наблюдая за тем, как кипит работа по выращиванию того, чего детям видеть не стоит. Когда же выросла сама – как любой особо драгоценный селективный кустарник, расцветший под особым уходом – ушла с высоко поднятой головой, ведь только в ботаническом саду, где каждое семечко на счету, она могла научиться ценить себя и свою жизнь. Степная земля неплодородна, и рождение такого чуда на свет, по знанию Лавра, стоило природе многого.

Это известная родительская привычка – тащить своих детей на работу, и так как все иное на территории бывшего городского рынка в начале нулевых кишмя кишело разного рода бандитами, безопаснее всего было отдавать дите в «отдел, где никто не кусается». К Лавру, разумеется. Хамоватый мужик, вечно ошивавшийся здесь со своей шоблой собак, сначала просто раздражал. «Иди своей дорогой, беззубый!» – кричал Цветков и гнал его то от теплиц, то от доверчивых ботаничек, подрабатывавших на самопальную наркоимперию, и всегда притом был строг, надежен и беспринципен. «Хорошая крепость, – оценила тогда Ильяна, подброшенная с пакетом конфет и тремя розами в целлофане (ну какая редкость же!) в начале рабочего дня. – Здесь мне будет хорошо».

Вечером, после целого дня причитаний Лавра – «ну и куда мне ребенок?» – Вэл все-таки дочь забрал, с усмешкой поблагодарив за то, что Цветков оказал услугу и «присмотрел». Мол, «я твой должник». А Лавр ему вслед: «Не смей приводить ее больше! Детям тут не место!» Но Зильберман, собака, все равно потом привел ее снова, и Лавр отказать не смог.

Однако Ильяниного отца давно и след простыл: постарел, стал важным «человеком» – чего Лавр в упор не понимал. Ладно, сменить документы, но себя-то внутри не изменишь – и из незаконного перетек в законное. К властительному и влиятельному. А Цветков, воспользовавшись годами отложенной «зарплатой», устроил себе пенсию по душе – маленький сад, где сохраняются титаническими трудами все те культуры, которые потребуются «во время голодной брани».

– Я не шучу, – говорит Ильяна нахмурившейся Грише. – Он немного… помешался, что ли. – Она тут же ловит себя на том, что говорит милиционерше всю подноготную почти родного дяди. – Но тут ничего незаконного. Благодаря ему у нас есть хотя бы кормовые овощи и мука для хлеба.

– Их же привозят, – сдавленно отзывается Гриша, спотыкаясь о каменистое разветвление дорожки. «Ландшафт не порть», поучил бы ее Лавр.

– Наивно. Прям в твоем стиле.

Илля не насмехается над ней, скорее уже обыденно подмечает особенности. И хоть слова отчасти грубы – Гриша в ответ обессиленно улыбается. От бодрой ходьбы у нее нехило сбивается дыхание, но в порыве привычного стыда приходится сдерживаться, и обе они молчат. Ильяна – лишь бы не ляпнуть лишнего, не обидеть своей горячностью, а Гриша – лишь бы не признаваться вслух, что могильная плита все сильнее давит ее к земле.

– Ах, никакой помощи мы тут не ждем! – Высокий мужчина с белыми как снег волосами разводит руками на пороге маленького оазиса, битком набитого зеленью в пределах стеклянно-деревянного каркаса. – Все сами, все сами. И полагаться, девочка моя, нужно только на себя.

В словах Лавра Гриша слышит отголоски горделивости подруги, и теперь понимает, откуда в ней такие самодовольные мысли. Водолазка плотно закрывает его горло – обычно навам больно от такого давления на жабры. Ильяна знает, как он не любит показывать свои шрамы зашитых жабр, по крайней мере – думает, что знает. Гриша так на него таращится – на вытянутого, моложавого, холодного, – что приходится пнуть ее локтем, лишь бы не позорила.

Гриша избегает прямого зрительного контакта с Лавром: она наблюдательна, решительна и крепко стоит на своем месте, но по глазам потускневшим видно, как ей не хватает сил смириться с бесконтрольным миром вокруг. Осуждать ее Цветков не в силах – самому пришлось дистанцироваться от безумия, творящегося в городе по вине чьих-то (не показывает пальцем) напыщенных и жадных отцов.

– Я знала, что найду тебя здесь! – Илля наконец радостно улыбается и делает несколько медленных, усталых шагов навстречу доброму другу, временами в особо тяжелые дни заменившему ей родителя. Они обнимаются, хотя Лавр редко кого удостаивает такой чести. – Спасибо, что согласился помочь.

Гриша зло зыркает ей в спину. Ильяна намеренно разбудила ее спустя пару часов долгожданной дремы, убедив, что им пора уходить, ведь Стая скоро вернется для расправы. Рыкова повелась на такую дешевую манипуляцию, но только потому, что взволновалась за кошачью хрупкость.

– Я не могу тебе отказать, Илля, но ты же знаешь, как это все опасно… – Он явно беспокоится, что весь заброшенный рынок пустыми глазницами проулков ловит каждое их движение. Гриша и сама оборачивается, навострив уши. И вдруг, действительно уловив какое-то движение в паре метров, молча указывает руками в сторону помещения – «Заходите быстрее».

Прежде чем закрыть за ними дверь, Рыкова еще пару раз оглядывает еле освещенную рассветом улицу. Она не знает, во что Ильяна впуталась сама и впутывает ее, но инстинктивно прогоняет протоколы охраны и защиты по кругу, пока не почувствует себя лучше. Посмотреть, прислушаться, обнюхать: стандартный порядок для собаки.

Глава двадцать вторая

– Зову – не приходишь, – обиженно цедит Лавр, откладывая секатор. Он разгребает стол перед собой и шуршит мешочками, имитируя занятость. – А тут заявилась, разбудив поздно ночью звонком. Еще и не одна.

Ильяна чуть виновато пожимает плечами и на секунду нервно оборачивается на Гришу. Выглядит она терпимо, но вот что скрывает внутри…

* * *

«Паллиативная терапия – посильное обеспечение комфорта и удобства пациентам, которым уже не помочь, которых не вылечить», – звучит альбертовский голос в голове. Они проболтали почти час, от долгого сидения на Ильянины ноги даже налипла краска с подоконника. «В других странах – насколько я знаю из книг, которые у нас тут не в ходу, – эвтаназия – это лишь способ облегчения невыносимой жизни смертью, когда ты болен неизлечимо. Но ведь Григория здорова!.. Они… – Тут его голос стал почти неслышным, помехи усилились, как назло, а сам разговор приобрел вызывающе преступный оборот. – Люди вынудили ее думать иначе. Как будто бы… чтобы ждала эту эвтаназию, как благо».

«То есть служба и должна была так ее сломать?» – уточнила с горечью Ильяна.

Альберт, укравший из больницы карточку пациента, шуршит страницами на том конце провода. Он сидит, от страха сгорбившись, в сыром подвале, она – прислонившись лбом к холодному окну. «С прошлой диспансеризации, цитирую:..усиленный болевой синдром, медикаментозного лечения не требует…»

Вынудили терпеть, понимает Ильяна. И сейчас, глядя на мрачную Гришу посреди яркой витиеватой зелени, она видит это искажение хронического мучения. Морщинки от хмурости, ямки над линией челюсти от крепкого сжатия зубов, медленное перемещение – чаще всего она просто стоит. Потому она привела ее сюда, к Лавру – ради облегчения. Но совершенно точно не такого, как прописали ей палачи.

– Извини, что так внезапно. Мне не к кому идти. – Она давит на жалость. – Ты не обязан, но нам нужны травы.

– Какие это еще травы?! – Лавр оборачивается на пятках и глядит на Ильяну возмущенно. Но тут же смягчается, увидев на лице ее подруги замешательство. – Ах, эти… а что нужно вылечить?

* * *

Лавр – потомственный знахарь. Бабушка заботливо передала ему многие свои знания, хотя в его вере только женщины имеют право хранить законы трав. Мужчины – изредка – становятся шаманами, жрецами озера. Его мама не проявляла никакого уважения к религии бабушки и к своим корням; вышла замуж за обычного работягу, давно вошедшего в мир людей, изменника, скрывающего жабры и бьющего своего сына-размазню, – построила свою жизнь, как полагалось. Когда на очередное сбитое колено бабушка прикладывала мази, нашептывая определенные слова, Лавр заинтересовался ее заговором. Та расцвела – и за одно лето Лавр уже овладел азами: обеззараживающие мази, настои против болей, чай для доброго и крепкого сна. Оставалось углубиться – и освоить яды. Но ядами Лавр занялся уже после окончания ботанического факультета, впервые синтезировав свою вариацию наркотического стимулятора.

Теперь кухня в собственной квартирке увешана связками трав, которые впоследствии хорошенько перетрутся и разберутся на листики умелыми пальцами, знающими свое дело. Лавр хорошо знает каждую свою смесь с фармакологической точностью: как и на кого подействует и насколько длительным окажется эффект. Он выращивает много нетипичных растений для еды и для удовольствия – даже делает цветочные духи на продажу заскучавшим женщинам. Эта его теплица – любимая, конечно, – на одну половину засажена агрокультурой, а на вторую – розами самых разных сортов и мастей: в честь прекрасной и колючей Ильяны.

– Почему не лекарствами? Не вижу стремления и веры, – вызывающе уточняет Лавр. Он ждет правильный ответ – единственный, который даст Зильберман-младшей доступ к желаемому снадобью.

Ильяна лечилась всю жизнь именно его знаниями, а потому его рукам доверяла даже больше, чем здравому смыслу.

– При чем здесь лекарства? – шепотом спрашивает Гриша, опираясь рукой на стойки-держатели с рассадой. От них нежно, ярко и вкусно пахнет помидорами. Бессонные ночи не играют ей на руку: от шеи до бедер каждый ответственный за движения сустав постанывает и скрипит под бледной кожей. – Слушай, Илля, ты же сказала, что дело важное. И что тебе нужна помощь, охрана… Почему мы опять с какими-то шарлатанами…

– Молчать! – Ильяна шикает и рвется за Лавром между рядами продовольственных богатств. – Ну, Ларочка! Мне нужно ей помочь. Она очень нуждается в этом, хоть сама пока не понимает…

Альберт не смог бы достать лекарства, потому что их нет. Даже в хирургическом отделении и люди, и гибриды – все стенают от боли. В универсамах полки пустеют: «В профилактических целях подрезали поставки, потому что на границе проблемы», – пришло сообщение от близких к Мгелико соратников. До него самого не дозвониться, чтобы попросить помощи. Да и кто согласился бы? Ильяна вложила в Гришин лик, как в символ, всю свою надежду на будущее города и решила: спасет ее одну, значит, сможет спасти всех.

Гриша молчит, потому что ее отчаянный лай не примут за человеческую речь. Сдержав скулеж, она присаживается меж зарослей на полуразваленную табуретку, чудом под ней устоявшую. Ей жаль Ильяну – столько стараний и все впустую.

Лавр берется за прополку куста, словно к нему заглянули не по делу. Он привык работать с запросом – а Гриша ему этого запроса не дает.

– Граница перекрыта не зря, – перебивает он Иллю, продолжая заниматься своими делами. Отмеряет в колпачок немного отравы от жуков, сливает этот яд в резервуар с водой, хорошенько перемешивает и перекачивает воздухом в ороситель. Будь его воля убрать также всех вредителей, кто сгрызает ослабший город, он бы помог Ильяне, но методы РЁВ слишком очевидны и радикальны, чтобы они сработали. – И это всем собакам назло. Еды не будет. Даже деньги твоего отца этой проблемы не решат.

– Что ты знаешь? – Ильяна позволяет себе наглую вольность в общении с неприступным и загадочным Цветковым, потому что ему тоже слишком дорога, чтобы он мог ее прогнать. – Ты каждый раз паникуешь, – она гладит ласковые побеги, – что мы останемся совсем отрезанными от мира. Но мы ведь и так сами по себе, разве нет?

– Нас оставят тут голодать, и даже не вернутся сжечь трупы. Не только перед твоей подругой маячит смерть… – Он закладывает мазь в небольшую баночку, собирает чай в мешочек, и с особым вздохом вкладывает две шайбы успокаивающего «зверобоя», который, вне всяких зависимостей, просто позволит существовать без мучений. – Но и перед тобой. Пока твой отец и его прихвостни тихонько воюют с остальной городской швалью… пока машины из Барнаула, груженные доверху, разворачивают на слабо охраняемом КПП…

Ильяна старается не слушать. Говор тихий, как колдовской, но слишком уж злой и правдивый. Она топчется, вглядывается в розы, словно в них можно найти ответ. Улавливает неосознанно еще одну неожиданную для себя истину: «Никто тебя не спросит», «Никто тебе не скажет». Наконец Лавр отрешенно протягивает заговоренное спасение Ильяне дрожащей рукой и предупреждает:

– Скорее всего, не поможет.

– Почему? – как разочарованная девочка тянет она в ответ. Слова его она пока что не осознала до конца.

– Она ведь не хочет избавляться от боли. Это видно по глазам. Свой выход она уже нашла. Просто не мешай.

Гриша встречает вернувшуюся Иллю понуро, ерзает на месте и распрямляется, морщась. Поспать бы хоть уже на полу. Ее матрас с детства набит соломой, диван – дешевым поролоном, а подушки третьесортным пером самых лысых гусей. И она, конечно, не жалуется. Ильяна же почти всегда получает все самое для себя лучшее. И тоже не жалуется.

В розово-фиолетовом свете ламп для растений обе они выглядят болезненно и зловеще.

– Мы можем идти? – Гриша спрашивает это неуверенно, словно ей могут запретить. А ведь могут. Ильяна очень хищно цепляется за возможность приказать не двигаться, чтобы она не могла уйти от разговора.

Все слипается воедино. Закрытая граница еще громче щелкнула замком. Отец сцепился с контрабандистами из-за своих старых нерешенных недомолвок. Кто же останется крайним? Кто будет страдать? Гриша. Такие, как она. Те, кого Ильяна решительно спасает от назревающей катастрофы. Те, кто может и не хотеть быть спасенным.

– Слабачка, – констатирует Ильяна, разочарованно вздыхая. Голос ломается под натиском гнева. – Я бы ни за что не сдалась. Я бы сбегала, я бы рвалась, я бы всем глотки перегрызла. А ты – серьезно сидела на цепи, как последняя собака?

– Так я и есть собака. – Гриша улыбается натужно, клацая зубами. Злые слова всегда вытягивают даже из самого глубокого забытья. – Я тебя разорву, не нарывайся.

– Ты-то? И ладно! У меня нет времени тут возиться! – Она с размаха бросает невостребованное «лекарство» ей под ноги. – Есть и другие дела, понятно? Нет, конечно, ты думаешь, что я только за тобой и таскаюсь…

– Ну иди. – Рыкова кивает в сторону выхода. Здесь их прекрасно слышит хозяин сада, но он занят розами – и, возможно, рад этой перепалке. В споре всегда рождается истина. – Чего ты стоишь, революционерка? Памятник Ленину сам по себе не рухнет.

Кошачьи когти заточенные и царапают собственные ладони в сжатых кулаках. Гриша хрустит ноющей шеей, словно разминается.

– Я тебе жизнь облегчить хочу. Чтобы тебе больно не было. Это плохо разве?

– Я тебя не прошу. – И все же Гриша поднимает дар, небрежно брошенный на пол. – Есть и более достойные помощи.

– Неужели тебе совсем плевать, что будет с миром, когда тебя не станет?

Ошибочно полагать, что смертники не думают о жизни после своей. Наоборот, Гриша регулярно представляет этот яркий рассвет. Для нее вполне очевидно, что без такой, как она, помехи, все кругом расцветет. Она всего лишь перевернутая страница истории – если Гриши не станет, эта теплица никуда не денется. И Ильяна, и другие люди в ней останутся. А комнатушка общажная и стул служебный по-прежнему будут стоять на своих местах в этом городе, который все еще останется закрыт.

– Мне больно, Илль. Просто больно.

Кажется, она впервые говорит даже сама себе об этом вслух.

– Что это значит? Какая это боль?

– Я думаю… – Она поджимает пересохшие губы и тяжело сглатывает, набираясь сил для фразы подлиннее. – Без меня не станет не лучше и не хуже. Все будет так же. Я просто не хочу мучительно ждать конца. И уж тем более не хочу… никаких надежд.

– Не говори так, – сквозь слезы, дрожащим голосом выдавливает из себя Илля.

Будь сил побольше, Гриша бы высказалась. «Ты, Ильяна, – громко вскрикнула бы она, имея право на это, – вечно только и думаешь, чтобы что-то изменить. А я, в отличие от тебя, прекрасно знаю, что ничего измениться не может! И революция твоя – глупая. И РЁВ. И ты сама – избалованный ребенок богатых родителей, которых прилюдно даже таковыми назвать не сможешь. Не имеешь ни профессии, ни четкой цели в жизни. Заперта в этом городе так же, как и я. Кто из нас несчастнее – я или ты? Я уйду, а тебе – что? Доживать здесь. Только и мечтая, что о своей революции…»

– Ты либо действуй тогда, либо отвали от меня уже.

Глава двадцать третья

Это букет кроваво-красных роз, обрамленных вместо бумаги в говяжью требуху. «Сварим суп», – решает Герасим, без смущения и отвращения разматывая кишки и складывая их в кучу отдельно. Лавровых нежных рук дело – бутоны такие насыщенные и свежие, что явно только вчера срезаны с его тепличных кустов. Говядина тоже свежая – сам потрошил.

– Дядя Сима! – Два любопытных носа суются по оба плеча, с интересом рассматривают, как жилы застревают в стеблях, цепляясь за шипы. – Это кто вас так любит?

– Особенная история, – важным тоном подмечает Герасим. – Когда подрастете, расскажу.

Кухню заполоняет щенячий восторженный лай – они скулят, умоляют, дергают за рукава, обещают даже помыть полы и помочь с ужином, если Герасим снизойдет до откровений и вложит в их юные головы какую-нибудь интересную сказку о дружбе, верности или каких-нибудь дворовых приключениях. Близнецы обиженно переглядываются, когда Герасим не реагирует на их манипуляции.

Его мысли заняты воспоминаниями – и хорошими, и плохими. Толком он никогда и не рассказывал, что тогда произошло. Осталась только игра в гадости каждый год в определенную дату – он плохое, и ему плохое в ответ. Жесты Лавра куда изящнее грубых действий Герасима – это и неприличные фотографии, и слежка, и подсунутые для шантажа соблазнители, и теперь вот – букет искренней ненависти. В силу более сильной неприязни переругиваться с Лавром веселее, чем с Вэлом. Даже самые заклятые враги надоедают рано или поздно.

Не так уж и плохо прошли эти годы. Лучше, по крайней мере, чем в другой жизни у другого Герасима. Другой Герасим терпит предательства, давно растерял самоуважение, так ничего и не создал, просит деньги на хлеб с молоком, зависим и истощен. Хотя, скорее, уже мертв, чтобы не мешался. Волков, наверное, последний человек, который знает Валерия Серебрякова настоящим сукиным сыном, а не подкаблучником под легкой дымкой куренных трав. Главное, что самого Герасима Волкова толком никто не знает – ни Вэл, ни Лавр, ни даже оставленные на его попечение мелкие Лелек-и-Болек, которые во все души насквозь заглядывают.

Он долго добивался своего положения. Собрать кругом себя Стаю верных злых псов – затея, которая заранее была обречена на провал, – Герасиму удалось не с первой попытки. И каждый раз ему мерещился зильбермановский взгляд, который хотел убедить его в том, что ничего не получится.

Яростно оттирая тарелку от прилипшей гречки, Герасим терпит близнецовские выходки, звуки которых слышны откуда-то из глубины квартиры. «Жалко, что с Гришкой не срослось», – думает про себя, но не слишком громко, чтобы не расстраиваться. Она ему никто, и он ей чужой, – все по-честному. Не оценила она его глупых шуток с цепями и не распознала себя как истинную псину. Жаль! Материал-то крепкий, держит форму хорошо, как приучили – так и переучить можно.

– Дядя Сима! – Лелек тянет за локоть, Болек виснет на Лелеке. Хорошо стоявший на ногах Герасим предательски покачивается, как это обычно с ним случается: стоит пустить кого-то беззащитного в свою жизнь, почва сразу проседает. И сердце болит, и суставы старые, уже отвыкшие от тяжестей. – Дядя Сима, там… Иди сюда! Дядя Сима!

Изо всех своих щенячьих силенок они тянут двоюродного деда к окну так, чтобы он мог в него выглянуть. Даже тюль расписной придерживают, пока он щурится. Смышленые ребята, у Стаи растет отличное подкрепление. Герасим и оглянуться не успеет, как они уже напитаются злобой и вымахают выше него вдвое. С хортами дело такое – в пять лет идут в школу, в пятнадцать идут уже по этапам.

– Ну вы что, не видите? – нетерпеливо спрашивает Лелек.

– Вот же он, вот же он! – почти восторженно вскрикивает Болек.

– Стоит, стоит!

– Ждет, ждет!

Планета кренится на два градуса, и Герасим плывет в пространстве вместе с ней. Хватается за подоконник, пока грудь сдавливает уже знакомое чувство. Трепет? Тревога? Испуг? Этот рыжий волк давно уже выцвел. Его шерсть – темная, пестрящая седыми струпьями, припорошена сейчас внезапным мартовским снегом. Он – из страшной русской сказки, и глаза голодные, хищные, блестят от огня почти докуренной сигареты. С благими вестями он не пришел бы – никогда не приходил до сих пор.

У Волкова в голове мелькает даже: «Может, пришло мое время?» – но смирения смерти он не способен выказывать. Множество раз она, родимая, черная, пыталась забрать Герасима в свои покои, но так и не осмеливалась. И эвтаназия, и голод, и шальные пули – все проскальзывало мимо и насквозь, задевая, но не забирая с собой. И только Вэл был единственным гонцом смерти, которого Герасим бы принял безропотно. Много лет назад он один держал Герасима над пропастью и решал своей рукой его судьбу – но все кончилось. Теперь Герасим Волков взрослый мальчик и портит себе жизнь самостоятельно, никакой Вэл Зильберман ему не нужен.

К тому же они оба постарели. Герасим с высоты третьего этажа еле-еле разглядел фигуру у машины в полутемном вечернем дворе. Бежать к нему он уже не станет – нужно в первую очередь найти теплые носки, а уже потом, не спеша, спуститься по лестнице, закутавшись в старую кожаную куртку, которая когда-то была надежным щитом. Эта куртка была на Герасиме в тот день, когда они подрались в последний раз. Славное было время, глупое, жестокое. «Не хочется к нему возвращаться», – лукавит Герасим вслух, но про себя не нарадуется, что хоть одно случайное нападение заставило Вэла явиться к нему на порог с мольбами оставить его неудавшуюся семью в покое. Просто хочется взять реванш, вот и все.

Когда Герасим спустился к Зильберману, он почувствовал себя снова пацаном, словно лишний тридцаток лет как гагариновской рукой сняло. Хорты взрослеют быстрее, поэтому щеки его были уже бородаты, а поступь по-мужски тяжела. В свои молодые годы Герасим был темноволосым, разноглазым, смуглым от степных работ под солнцем, он даже не представлял, как через тридцать лет будет по себе такому скучать.

Молодой Герасим добр и глуповат – обыкновенный молодой пес. Жил он в комнатушке, которую через десять лет выкупит вместе с квартирой, носил еще новую кожаную куртку – то немногое богатство, доступное ему на заре карьеры коллектора – и курил, курил, много курил, не веря ни в одну болезнь легких. Славное время! Никакой лживый Минздрав не запрещал смолить аж до самой горечи табачных листьев во рту. Вэл знал, что никто лучше Герасима не крутил косяки, позволяя ему смачивать слюной бумагу, он брал их без брезгливости. Потому что от брата отравы не ждал. Он покорно вкладывал ему сигарету в руки и поджигал небольшой фитиль, наблюдая за первым дымным вздохом.

Но они бы не узнали друг друга, встретившись спустя много лет в других городах в других жизнях.

– Ужасно выглядишь, – говорит Герасим.

Ложь! Вэл – в дорогом кашемировом пальто (Герасим к такой ткани даже никогда не прикасался) и в кожаных ботинках на шнуровке. Поджарый, крепкий, сильный; под его одеждой собачий жар пропитывает теплотой слои ткани. Поседел, больше не красится в рыжий для имиджа. И запах… этот запах! Стерильный, мыльный, больничный. Ни грязи, ни пота уловить не получается, ведь Вэл себя вычистил донельзя. Взгляд у него тяжелее прошлого и глаза совершенно чужие. Злобы как таковой нет. Герасим знает – он сам получит сегодня долгожданное вознаграждение за все свои незаслуженные шрамы.

– Кто бы говорил, – презрительно щурится Зильберман, явно не испытывая никакого удовольствия от их встречи. Он молчит о Герасиме перед всеми и в каждом разговоре избегает упоминать Вэла– никто никогда не услышит его собственную версию их истории. Теперь у него новые «братаны», и ему нравится делать вид, что ранее не он растоптал их общее дело, надеясь уничтожить дружбу ради денег. – Давай по делу.

– Какому делу? – Герасим непонимающе склоняет голову, чуть заинтересованный. – Я тебя не звал.

– Да брось! – почти с рыком отвечает Вэл, явно отказываясь держать себя в руках, – ты же звал меня! Столько лет! Каждый, мать его, год!

Вэл со злости тушит сигарету о собственную ладонь, крепко сжимая ее, еще тлеющую, в руке. Герасим довольно усмехается. Да, он звал: хотел рано или поздно вернуться к прежнему. Простил раны, простил предательство. Все, что они строили вместе, рыли землю, досталось тому, кто оказался поумнее. Они со школы вместе лоб ко лбу, кулак к кулаку, судьба к судьбе. И умудрились же так разойтись!

– Нравится меня провоцировать, да? Давно не напрашивался? – Вэл звучит настолько злым, что ухмылка Волкова быстро превращается в улыбку, а улыбка – в оглушительный хохот. – Чего ты ржешь, скотина?

Герасим сгибается от смеха, как раньше от ударов под дых. «Много воды утекло», – любят говорить те, кто привык обелять прошлое. Но собачья память устроена иначе. Стоит один раз приучить к команде – отложится навсегда. Вот и Герасим знал, когда лежать, когда стоять, когда подавать голос, а когда замолчать. И все эти годы он хотел просто изводить Вэла в его хорошей жизни напоминаниями о себе – вот и все.

– Ты так поднялся, разбогател, очеловечился, – тоном восхищенного злопыхателя восклицает Герасим на радость пустой улице. Эхо быстро разлетается между панельными домами, заскакивая в окно каждому неравнодушному зеваке. Так бы хотелось показать этот триумф всему городу! Вот – настоящее равенство и справедливость.

Зильберман молчит, закуривает нервно.

– Ты точно хорт? А ну-ка, сделай зубками клац-клац! – Герасим дразнится, трещит челюстями, до сих пор способными перекусить кость. Вэловские же – золотые, вставные. – Выдрал себе все зубы, чтобы сойти за человека… Как же ты жалок… Не получилось быть хорошим песиком?

Вэл – что ожидаемо – подается вперед после последней едкой фразы и, с хорошего размаха, дает Герасиму широкую пощечину тыльной стороной ладони.

– Кровинушку свою также бьешь? – не унимается Герасим, не разобравший боли, к которой уже настолько привык. – Чтобы синячков на красивом личике не оставалось?

Мало кто привык к этой настойчивой герасимовской провокации, но и мало кого он провоцирует. Еще один хлесткий удар. Герасим даже не защищается. Пытаться бесполезно, Вэла это только раззадорит. Он привык проявлять жестокость резко и намеренно, никогда не забирая обратно своих слов. Благодаря ему он построил бизнес, обзавелся друзьями, которых у изгоя по рождению никогда и не было толком, сотворил приличный капитал. А уж когда Герасим стал мешать – ревновать, требовать, говорить о серьезных вещах, запрещать жить фальшивой человеческой жизнью, – его избили и выкинули в снег, откусив добротный кусок как от испортившегося мяса, и понадеялись, что в снегу он и сдохнет. Он не сдох.

– Ведешь себя как собака, выглядишь как собака, а по сути, ты никто. – Кроваво улыбаясь, Герасим вытирает одинокую слезу со щеки. Может, от мороза? Может, от удара? Да кто знает, от чего способны плакать такие мужчины… – Думал, успеем поболтать о тебе, да и о дочери твоей. По кривой дорожке красавица шагает. Ну ничего, с ней-то я разберусь. А вот ты – отдыхай.

Герасим знает, что перед своей главной атакой Вэл выдержит минутку. Прикинет силы и набросится только тогда, когда Герасим развернется и пойдет обратно домой. Слишком уж хорошо Волков знает все эти приемчики, слишком уж хорошо он эту дрянь выучил. Вэл теперь тоже улыбается, думая, что наконец сведет счеты, и его семья будет в безопасности.

Закинув голову назад, нечеловеческим голосом Герасим завыл. Не вой скорее – а призыв, и на него тут же сбегаются собаки. Двое выходят из-за дома, наспех тушат сигареты, поправляют шапки и быстрым шагом идут поближе к подъезду. Со стороны посмотреть – пара гопников, может, и опасных на вид, но не для Вэла. Зильберман же схватывает на лету – думает, что теперь его очередь смеяться.

– Решил натравить на меня своих щенков? – не сдерживает он иронии и вытирает ладонью рот, который уже сочится хищной слюной. – Сима, у тебя как не было мозгов, так и нет…

– Эти? – Герасим чуть ли не театрально разводит руками и становится вдруг непоколебимо серьезным, без тени веселья и боли в глазах. – Нет, эти только дезориентируют. А вот они…

Вэл инстинктивно порывается обернуться, но поздно: первый искрометный удар приходится в то самое сплетение между шеей и плечом, со стороны артерии, – откуда по-звериному Вэл когда-то вырвал кусок мяса у Герасима. Сзади – трое пацанов, а в их мозолистых сильных руках куски арматуры и трубы.

Одеты в темное, стараются скрывать свои лица. Кулаки перемотаны ветошью, сберегая костяшки от ран. Вэл не успевает распознать, услышать и изучить каждого, лишь выпрямляется, упирая в Герасима взгляд. Вэл привык нападать, но теперь придется обороняться – дрогнув в коленях, он принимает смелую позу уверенного в себе бойца. Хорошо быть угрозой для кого-то слабого, зависимого, доверчивого, но Сима ему больше не улыбается.

– Стая… – удовлетворенно приказывает Герасим, а в груди у каждого издалека трепетно отзывается реакция на предстоящую команду. – Фас.

Спасибо, Гагарин, за возможность восстановить справедливость.

Глава двадцать четвертая

Сложно теперь посчитать, сколько дней Гриша провела в плену сначала Стаи, а затем – Ильяниного геройства. Наверняка времени прошло достаточно, чтобы с работы уволили одним днем с оглушительным выговором. Страшно ли увольнение перед смертью?

Гриша готовится морально к громогласной атаке начальника, который мощными медвежьими руками будет рьяно бить по столу. Не звонила! Не предупредила! Подвела! Наряд вне очереди! И все эти слова – нечеловеческим, воистину животным голосом, к которому гибриды прибегают крайне редко в минуты особого эмоционального отчаяния. Могут ударить – это в порядке вещей. Раньше, когда капитаном был М. (человек жалкой души и низкого роста), к особо непослушным рядовым применялись розги в качестве наказания. Сейчас даже Грише это кажется дикостью, тогда она получала сама и терпела.

Удивительно, но неизбежный выговор кажется Грише самой важной и всеобъемлющей проблемой на повестке дня. Ни о чем больше она не думает – только о коньяке, который стоит купить, и о том, где бы раздобыть настоящий копченый балык на закуску, чтобы задобрить капитана.

Руки пахнут Ильяной до одури сильно. На целый час Гриша отказывается от заядлой привычки грызть отрастающие буквально за день ломкие когти, лишь бы не возвращаться мысленно в те секунды, когда она наклонялась поближе, чтобы проверить дыхание и прикасалась губами ко лбу, чтобы узнать, нет ли жара. Сколько бы дней, лет, веков они ни провели вместе, понять Ильяну Гриша не в силах, а Ильяне никогда не постичь Гришину суть.

– О-о, пресвятая анаконда! – Сережа всплескивает руками, осуждающе осматривая Гришу с ног до головы. Он первый, на кого она натыкается ранним утром. – Ты где была? В какую жопу тебя засосало?

Сережа явно пьян – и в образе. Стразы слепят непривыкшие к такой роскоши Гришины глаза.

– Ты в очередь? – Она кивает на закрытую дверь в общую ванную и туалет. Оттуда слышен шум воды, а Сережа стоит, прислонившись к стене рядом с дверью.

– Угу. – Он безрадостно кивает, указательным пальцем поглаживая нарисованную бровь. Удивительно, как вся эта гамма эмоций вместе с макияжем помещается на его небольшом плоском лице с узкими глазами. – Лицо надо подправлять.

– А оно куда-то утекает? – Гриша хмурится. Рукой трогает свое, думает, что он снова намекает на то, что она страшная.

– Забей, дорогая, – строго парирует Рахимов, театрально закатывая глаза. – Сама-то ты откуда такая? Отвечай на вопрос, я злюсь.

На фоне плесневелой бирюзы подъездных стен общежития его кроваво-красное платье выделяется ярким пятном. Издалека замерший в нетерпении и плотно сжавший колени Сережа и вовсе выглядит произведением искусства посреди тотальной нищеты и разрухи. Бриллиант, блестящий в щебне.

– Все вы от меня чего-то хотите, – почти обиженно подмечает Гриша и становится плотно спиной к противоположной стене. Вот они, вдвоем опять – переполненные души, запертые в необходимости ждать. – Я уже сама забываю, что со мной происходит.

– Или не хочешь замечать, – вполне резонно подмечает Сережа, хлопнув наклеенными ресницами. – Я же вижу, как ты изменилась.

– Я сидела в подвале и лежала два дня в лихорадке. Конечно, я выгляжу дерьмово. Куда мне до тебя?

– Я не про это. – Сережа клокочет горлом, выражая недовольство, и чуть слышно шипит, словно фыркает. – Ты просто нашла новую подружку и совсем про меня забыла.

– Неправда! – Гриша от обвинения вся встрепенулась и ощутила, как во рту тревожно пересохло. – Ты же знаешь, Сереж… – она стыдливо отводит взгляд, – нет у меня времени сейчас друзей искать. Тут тебя бы вытерпеть…

«Нет времени», – эхом скачет по каждой ноющей ступеньке сгорбленного усталостью позвоночника.

– Малыш (он чувствует ее расстройство и сразу тянется обвить руки хладнокровной теплотой поддержки), иногда на судьбу не повлиять, даже если линия жизни скоро оборвется. Что-то просто случается – и неуместно, и не вовремя, и некстати. Звездам у тебя разрешение спрашивать надо или что?

Эта древняя незримая мудрость роднит всех керастов с драконьими предками, в которых они перестали верить с тех пор, как Азия отказалась от них. «Эзотерик, блин», – про себя хмыкает Гриша.

Сережа наклоняется поближе, чтобы попрощаться и отлучиться в уборную, и Гриша, не выдержав, допускает оплошность и отдается слабости. Он, находясь в нестабильном состоянии, чуть пошатывается, когда вся ее громоздкость отчаяния виснет на нем, как на спасительном круге. Делать нечего – они впечатываются в стену и стоят так недолго. Любому животному приятна ласка, и даже самый хищный зверь замлеет от нежности. Сейчас Гриша сжимает Сережу покрепче, как брата, и думает, что будет очень по нему скучать в той пустоте, в которую вынуждена по доброй воле отправиться. И не боится этого признать.

Дверь ванной комнаты противно и призывно скрипит. Старик-сосед, шаркая тапками, проходит мимо и сплевывает под ноги: «Фу, педерасты… развелось тут… тараканы…» Оба сдавленно хихикают.

– Это он меня за парня принял, – объясняет Гриша.

– Скорее меня за девушку – это очевиднее. – Сережа подмигивает утешающе. – Ты прямо-таки самая настоящая женщина. И никому не должна ничего доказывать.

– Да прям! – Гриша совершенно привычно для себя смущается. Бегло оглядывает себя и в который раз делает вывод, что о своей внешности никогда в жизни не заботилась. Работающие всю жизнь женщины вынуждены заботиться о чем угодно, кроме себя самих. – Ты сам сказал, что я выгляжу дерьмово.

– Причесать, и красотка, – пытается оправдаться Сережа, раздражительность которого уже сменилась жалостью. – Я бы еще припудрил тебя и чуть подкрутил реснички…

– Спасибо, я учту. – Гриша театрально улыбается, скрывая свою обиду за смущением и иронией, и, ловко обернувшись вокруг своей оси, проскальзывает вперед Сережи и захлопывает за собой дверь.

«Ах ты псина!» – доносится из-за фанеры с облупленной краской, и Гриша усмехается самой себе в треснувшее заплесневелое зеркало. От стука двери штукатурка картинно отпадает с потолка и разбивается о стертую пожелтевшую эмаль ванны. Сереже пора выучить закон коммуналки – ни с кем нельзя сближаться, ибо стоит на секунду расслабиться, и тебя обойдут даже в очереди в туалет.

Гриша предпочла бы вражду дружбе. Когда Илля раздражала ее, воспринимать мысли о ней было проще. Да, Гриша вспыхивала – но от ярости, а не от смущения. Одежда, которую она вынужденно одолжила в чужом доме, так прочно обтянула пышную фигуру, что Рыкова чувствовала себя не иначе чем сдавленной в тисках. Стягивать ее с себя не хотелось. Гриша присела на краешек ванны и стала ждать, пока ткань врастет в нее со временем, закрывая кожу, как внешний панцирь. Что-то менять не в ее силах, для Гриши смирение – лучшая добродетель.

Ржавая вода стучит плотной струей о чугун, и Гриша, опустив лицо в ладони, упирается локтями в колени и плачет. Глаза у всех слезятся так или иначе; иногда слезам просто нужно дать волю. Специального места для регулярных рыданий лучше ванной не придумаешь – сам звук свободного потока вынуждает расслабиться и отдаться нытью и хныканью. Когда Гриша выйдет отсюда, она обязательно осудит себя за проявленную бесхарактерность и хрупкость, но пока, спрятавшись от судьбы за ветхими стенами и избавив себя от осуждения гагариновского взгляда, она поскуливает и воет, старательно искусывая губы в кровь.

Спастись от унизительного беспричинного горя ей помогает только припрятанный в этой самой ванной соседский бутыль с горючей жидкостью. Гриша соврет, если скажет, будто пробралась в ванную комнату, только чтобы смыть с себя несколько дней в заточении. Она хорошо держалась и дала слабину только с Ильяной, потому что с балиями иначе невозможно, поэтому теперь заслужила немножечко отдыха.

Гриша знает про разные зависимости и встречала по-разному зависимых, поэтому умудрена опытом достаточно, чтобы знать, что сама она – чиста, насколько это возможно. Чуть трясущимися от расстройства руками Рыкова тянется к шатающейся канистре и прикладывает некоторое усилие, чтобы отвинтить последний барьер между унизительно тяжелой неделей и спокойным, безмятежным сном.

Она снимает с себя футболку, чтобы намочить ее в бензине и прижать к лицу. Сосед настолько страшится воров топлива, что прячет канистры за небольшими полуавтоматическими стиральными машинками. Гриша берет немного и всегда возвращает запасы на место так, чтобы даже слой пыли на канистре остался тем же. Ингаляция всего лишь позволит Грише чуть раньше уснуть – раньше рассвета или, если она так решит, раньше отведенной для этого даты.

Хлопковая ткань не комкается, как нужно. Она вся пахнет ненужным – лавандой, вербеной, свежестью порошка и привезенными издалека духами, подаренными отцом на двадцатипятилетие. Гриша утробно рычит, отодвигая от себя канистру. Если испачкать ее сейчас бензином, не отстираешь ведь? И уже никогда не вернешь былую сладость и красоту балийского запаха.

Даже тут Ильяна все портит! Возомнила, что Грише кто-то желает зла, и все пытается помочь – дура! Гриша сама с собой разберется – никто ее сильнее не отравит, чем она себя сама. Неважно, плохой или хороший – выбор, воля делать с собой что угодно – это доказательство малой свободы, которой Гриша была лишена всю свою жизнь.

Ее судьба была отмерена по линеечке – в пять лет школа, в пятнадцать лет работа, в тридцать пять – смерть. Она глядит на себя в зеркало – в желтом от пота и грязи уродливом и давящем лифчике, с багровыми синяками на шее от цепи, – не имеющая смелости даже убить себя одним махом.

– Жалкая сучка ты, Гриша. И всегда ею была.

Никто никогда не был виноват в Гришиных бедах. Она давилась, задыхалась и пропадала целиком и полностью по своей вине.

Глава двадцать пятая

Взгляд у ее собственного отражения в зеркале – тяжелый, мертвый. Гриша представляет, что, лежа там, в ожидании инъекции, она, наверное, впервые почувствует себя живой. И это несказанная привилегия – никакого повода жить у нее не осталось. Кому-то сложно принять, что кому-то пора на покой – но это же не Гришино дело. Ее дело маленькое, и оно почти сделано.

Спать себя она укладывает с мыслью, что начнет новый день по-старому. Наденет брюки, рубашку, привычную куртку, заплетет волосы в косу и даже постарается не остаться лохматой. Прилижет брови, примет контрастный душ, чтобы не быть одутловатой весь день. Плюнет в черный камешек старой-старой Мальвиной туши и пальцами пощиплет седые-русые ресницы, которые теперь отведут внимание от мешков под глазами.

Появится Карпов со своим очередным: «Ни свет ни заря, а Рыкова уже готова служить Отечеству!» И будет прав – она всегда приходит раньше начала своей смены. Дежурная смена печально, как и всегда, будет дремать за плотным оргстеклом. Гриша нарочно громко стукнет в него ладонью, чтобы мальчуган на посту подскочил, а матерый прапорщик послал хрипло на хер.

– Туда и иду! – Безрадостно, но все же с улыбкой, Гриша завернет за угол к начальнику, своему суровому капитану, с которым даже может не успеть попрощаться – он то тут, то там, то в отъезде (хотя куда в плотном кольце съездишь-то?), то на ковре у более высокого начальства. Гриша там его не достанет, да и не пыталась никогда.

Карпов будет обиженно глядеть ей вслед. Где пропадала? Почему не приходила? А потом решит ее отпустить. Карпов всегда был мудрым мужчиной и, пусть любил ее когда-то, сейчас наконец осознал: она собака, а он палка, и наоборот, он рыбка в пруду, а она камешек. Погрызть было приятно, но рано или поздно нашлось бы занятие поинтереснее. Гриша рада, что уйдет никем не любимой – чем меньше горя, тем лучше. Совести не хватает обернуться и посмотреть напоследок в его бездонные глаза. И ладно! Не сегодня же ей умирать, успеется.

– Григория. – Капитан подскакивает в строгом приветствии, когда после тройного стука Грише разрешается войти. Рядом с ним стоит мужчина – и Гриша быстро его узнает. Его лицо было напечатано на предвыборных плакатах с лозунгами «Сделаем город лучше», развешанных по всему городу.

– Василий Николаевич. – Она чуть неловко прикладывает руку к пустой голове, и выходит так комично, что мэр города ей только улыбается и кивает. Увидеть его так близко ей все же удивительно. Невольно припоминается Ильяна и ее ненависть к Рудыму: где бы она ни шла, на всех плакатах зарисовывает его лицо маркером. Удивительно, как оно до сих пор не стерлось из Гришиной головы такими усилиями.

– Мы рады, что вы нашлись, лейтенант Рыкова.

– Я разве пропадала? – Гриша искренне удивляется, а потом одергивает себя, опомнившись. – Приношу свои извинения. Меня сопровождают некоторые передряги, связанные с последним делом. Я тут пришла с отчетом.

Она привычно махнула папкой с рапортом, которую сжимает в руке. Капитан довольно хмыкает, видя ее исполнительность, а Василий Рудым, кажется, в упор не замечает, что она остается в кабинете и держит ухо востро, как полагается существу ее вида.

Рудым – приезжий, который притворяется коренным. Его биография – филькина грамота, состряпанная местной газетой, а на каждом углу когда-то раздавали буклеты с тяжелой историей его жизни. Мол, и на меловом карьере он работал, и хлебные крошки со стола сметал только в рот. За выборами Гриша не следила, хортам право голоса редко дают, особенно служивым. Силу под контролем держать нужно, вот она и стоит смирно.

– Мы договорились? – Мэр протягивает кивающему капитану свою волосатую старую руку, покрытую пигментными пятнами. Маленький, сморщенный старик – на фоне богатырского могущества капитана он кажется не главой города, а максимум его мизинцем. Если капитан сожмет руки на его плечах и нажмет с силой, то сложит мэра вдвое. Даже какое-то наслаждение Гриша ловит от этой мысли, словно Илля ее этим злорадством заразила.

– Василий Николаевич, милиция города Славгорода всегда…

– Полиция, – брезгливо пробрюзжал мэр, почти прыснув на капитана слюной.

– ..полиция города Славгорода всегда в повышенной боевой готовности. Вон у меня какие бойцы! – Капитан гордо машет рукой в сторону Гриши, но подразумевает всех тех, кого еще не списывают, как ее. – Вы не переживайте, главное. Для здоровья вредно.

И запускает лапищу в свою густую шевелюру, пока облезлый крысиный мэр приглаживает потными ладонями свою редкую плешивую макушку.

– Лейтенант Рыкова, вас я хочу лично поблагодарить за службу перед заслуженным отдыхом. – Мэр ослепительно улыбается вставной челюстью, сделанной в Москве, и протягивает Грише буклетик, брезгуя личным контактом.

Макулатура да макулатура – на прошлой неделе туалетная бумага из магазинов поэтому, наверное, и пропала. Мэру нужна бумага для агиток, и всем пришлось отставить походы в туалет.

Охранник, все это время стоявший в углу, как мебель, вдруг активизируется – методично отодвигает Гришу, открывает руководству дверь и чуть ли не кланяется, пока тот проходит мимо. В коридоре их подхватывает второй охранник, а у КПП встречает третий. Все как на подбор – молодые, красивые, зубастые хорты.

– Я тогда пойду. – Гриша, понимая, что наслушалась лишнего, осторожно кладет папку на стол и пятится обратно к выходу, опустив взгляд.

– Стоять. – Голос капитана становится строже и суше, и Грише становится ясно, что от выволочки ей никуда не деться. Она послушно падает на стул напротив и готовится: в последний раз хочет запомнить каждое слово, каждую колкость, каждую грубость.

Капитан шуршит старыми пыльными жалюзи и выглядывает из-за них, следя за удаляющейся мэрской делегацией. Есть всего два настроения у аркуды – спокойное и яростное. По красным пятнам на напряженной шее Гриша делает выводы, что капитан вот-вот взорвется гневным криком.

– Ну каков, а? – Он цокает языком и грубым движением открывает форточку в деревянной дряхлой раме. Ручка остается у него в руках, и он отбрасывает ее куда-то в угол небольшого кабинета. Может, места в кабинете побольше, когда капитана здесь нет, но сейчас его фигура, кажется, вытесняет отсюда весь воздух. От испуга и треска она сейчас даже не дышит.

– Что он дал тебе? – Грубо, по-отцовски, капитан выхватывает у Гриши из рук бумажку с лозунгами и гневно пробегает по ним взглядом. Словно Гриша вручила бате табель с оценками и ждет теперь, что за «четверку» по алгебре влетит как за «двойку» по физкультуре. – Ах ты гад! Ну глянь! А! – толстым коротким ногтем тычет в перечень предвыборных обещаний.

– Он переизбирается? – немного удивленно уточняет Гриша, не понимая, на что конкретно ей нужно обратить внимание. – Это плохо?

– Конечно плохо! Ни хрена толкового не сделал – и теперь опять его выбирай! – пыхтит, мечется Шатунов.

Он явно повторяет цифры от одного до десяти – аркуды обладают слишком разрушительной силой, и их принуждают к обязательной психологической терапии. Не сказать, что в городе много психологов и психотерапевтов, поэтому и рекомендации они раздают всем одинаковые.

– Я тебе что-то сказать хотел и забыл… – Он откидывает брошюру, усаживается за стол и трет сонные глаза, зевая. Со сном до мая будет напряженка, и никто из медвежьих толком еще не вышел из зимней «спячки». – Ты когда уходишь? Надо распоряжение подписать.

Какие бы таблетки он там ни принимал, они работают. Лицо приобретает естественный смуглый золотистый оттенок, а буро-рыжие брови расслабляются, возвращая лицу выражение спокойствия и сдержанности.

– Михал-Никитич, я же не ухожу никуда.

Под рыжей щетиной опять проглядывает возмущенное волнение. Капитан долго смотрит в бумаги на своем столе и перечитывает несколько раз одни и те же слова. Громко хлопает ящиком тумбочки, копается в шкафчике, водружает на нос очки. Смотрит на бумажку – на Гришу – на Гришу – на бумажку: изучает внимательно и пристально.

– Тут у меня «заявление о добровольном уходе». Подожди, а почему не рапорт об увольнении?

Ноздри раздуваются, рукой он задумчиво чешет свою холеную буро-рыжую шевелюру.

Капитан Шатунов в милиции недавно, долгое время служил преподавателем боевых дисциплин в одной-единственной военной академии, через которую Гриша еще сама прошла молодой. Там у него под лапами росли, собственно, еще дети: в таких академиях виды смешиваются, и о будущем говорят только патриотично-торжественно. Достигнем! Совершим! Победим! Защитим! Там не было смерти, и, в отличие от Гриши, Михаил Никитич понятия не имеет, что значит «добровольный уход». Это настолько незначительная вещь для руководства силами города, что у него даже нет каких-то инструкций для этой процедуры. Проблему надо бы решить, так он думает. Просто проблему.

Гриша успокаивающе ему улыбается.

– Это законное распоряжение о том, что я списана со службы, – спокойно объясняет она, как будто не делала это тысячу раз. – Давайте я подпишу.

Она впервые проявляет инициативную наглость, выхватывает из-под растерянного носа бумажку и подписывает ее криво, наотмашь. Действия важнее слов, и говорить она уже устала. Когда рапорт подписан, она возвращает документ руководителю и встает.

– А куда ты теперь? – внимательными бусинками-глазами дядя Миша долго вчитывается в слово «уход», стараясь его понять. Тут и не нужно понимать – все за них давно поняли.

– На тот свет.

Глава двадцать шестая

Петя Карпов историю в школе плохо учил. У них – что тогда, что сейчас – все изучается по старым советским учебникам, которые обрываются брежневской эпохой застоя. Благодатная союзная столица семидесятых удачно перекликалась со Славгородом всех прожитых Петей лет – ничего не меняется, ничего не развивается.

Сегодня четверг, и свою убитую патрульную «семерку» предстоит омыть всеми возможными средствами. Автомоек в городе нет, поэтому зябкими ранними ночами молодые мужчины и женщины собираются на парковочном полигоне с ведрами и тряпками, чтобы соблюсти очередную бесполезную дисциплину. Им невдомек, что далеко не всякий милицейский в неизвестной им огромной стране исполняет обязанности уборщика. Их профессия ведь – служить и помогать, а как они докатились до ледяных рук в воде и стертых от трения костяшек, Петя не знает. Он историю в школе плохо учил.

В школах Славгорода учат другому. Иерархии, видовой разнице, традиционным ценностям, социальному неравенству – такому, чтобы в жизни пригодилось. Сегодня в патруле Петя ловил наркофарцовщика – мелкого и рангом, и ростом, и возрастом, и весом товара на кармане. «Куда ты семиклашку, еще и нашего?» – высокомерно рявкнула тогда Петина напарница. «Нашего» – это она про своих, про людей. Людей в Славгороде много, и больше, чем каждого вида гибридов, вместе взятых. «А куда его?» – растерялся тогда Петя. Он мягкотелый и податливый, если на него прикрикнуть, особенно без причины.

«Отпусти».

«И что, – подумалось Карпову, – всегда теперь преступников отпускать только потому, что они несовершеннолетние, или люди, или всё, вместе взятое? Это в каком учебнике было написано?»

От гнева человеческого непослушные руки куртку школьника отпускают сразу же, наперекор холодной голове. Если притащит этого барыгу, даже с весомой причиной, весь отдел поднимет Петю на смех. «Глядите-ка! Закон и порядок!», «Наш Карпов снова взялся за дело, держись, Славгород», «Завтра устроишь рейд на детский сад, Петро?» – уж на слова они все мастера.

Карпов вырос в закрытой коммуне, и дома у него стояли только скамьи, кровати и столы, но его лучший школьный друг Витя распоряжался своим инженерным умом в угоду самым веселым и интересным вечерам за всю детскую и взрослую Петину жизнь. Каким-то образом из проволоки они собирали антенну Витиного семейного телевизора так, чтобы глядеть ночами напролет всякие модные ментовские сериалы и заучивать крутые монологи про честь и доблесть. Пускай сериалы доходили до Славгорода только с помехами, с разноцветной рябью и с шумящей зернистостью – пацаны воспитывали себя сами и из ментов и бандитов всегда выбирали сторону первых.

И вот, шелушащимися от химии руками, не подавая уставшего и измученного вида, Петя драит бампер растворителем и надеется, что ржавчина сжалится над ним и сама собой отвалится. Завтра то же самое придется проделать с кабинетом: вылизать плинтусы перед проверкой и чьи-то туфли уже во время проверки – а после отдежурить две внеурочные смены подряд, потому что некому работать. Но как это некому, когда есть Петя? Во-от… значит, есть кому. Петя предпочитает быть согласным и полезным, потому что так ему чувствуется лучше – он для своей карьеры сделал все возможное.

Поначалу Петя сам хватался за всякое дело и лелеял надежду обосноваться в милиции крепко. Физически он еще с академии проигрывал всем, кто вставал соперником: болезненный, худой, хилый – таким он был всю свою жизнь. Свою историю Карпов хорошо знает. Он сроду не переваривает мясо (никто из нав на это не способен), но мучается и давится последние десять лет, ждет, пока мышцы обрастут силой и крепким станет костяк. Возвращается вечерами домой после смены, жарит себе мелкими кусками нарезанную невинную свинью или корову и потом пропихивает водой или хлебом глубже в глотку, лишь надеясь, что сегодня обратно не полезет.

Гриша никогда не одобряла Петино рвение работать в милиции. Не верила в то, что он сможет рано или поздно привыкнуть к этим невыносимым для него условиям службы. Все переубеждала: «Нас-то, хортов, для этого сделали, а тебя для чего? Ты сам-то понял, для чего ты живешь?»

Молодым людям этот вопрос не нравится. В свои двадцать лет Петя ощущал себя бунтарем: система ему сказала не идти, а он пошел против системы. Нынешнее поколение уже перемешалось: не все хорты – служебные, не все балии дарят любовь за деньги, не все навы – поехавшие сектанты на озере.

Напарница вырывает Карпова из размышлений плеском тряпки, которую с размаха бросает в ведро. Она не участвует в процессе, потому что не считает себя обязанной, и никто ее не принуждает. Ростом Оксана не вышла, да и лицом тоже, но может похвастаться изумительным умением доводить всех кругом до белого каления. Петя учтиво ей улыбается, готовясь к паре-тройке словесных оплеух.

Оксана призывно молчит, сложив руки на груди. Петя поднимается с корточек и пользуется редкой возможностью посмотреть на нее свысока. Делает это беззлобно – взгляд у него добрый, открытый, и Оксана под ним, как всегда, тает.

– Что-то случилось? – От природы низкий Петин голос кажется ей томным и соблазнительным. Он устало улыбается и приглаживает волосы посиневшими от холода пальцами. – Я думал, ты уже дома давно.

Муж Оксаны настоял, чтобы они перевезли из родного Барнаула всю годами накопленную домашнюю библиотеку, потому что раздавать коллекцию некому. Это пригодилось – в Славгороде только две библиотеки, и нигде не купить новые книги законными способами. Оксана обожает небольшие мягкие книжки с очевидно горячим содержанием, и Петя много раз замечал у нее обложки с полуголыми мужчинами и слащавыми заголовками, написанными витиеватыми буквами.

– Чего молчишь-то? – неожиданно грубит Карпов, и Оксана вся вспыхивает, теряясь. Знала же, что внутри у него буря! Не ожидала, что так сможет его вывести, – но понадобилось всего двести страниц старания для их возможной истории, и мечта воплотилась в реальность.

Стоять рядом с белокурым красавцем-эльфом, героем своего любимого романа, настоящим и живым, и быть рядом с ним несносной, горделивой и особенной главной героиней – все, о чем Оксана сейчас могла думать.

Петя знает, что ей печально быть запертой здесь. Невыразительная, русоволосая, нескладная – она не похожа ни на одного гибрида, но это даже к лучшему. Она скучает по своей нормальной жизни, по серому Барнаулу, по мизерной региональной жизни, от которой она и сбегала в книги, – любой бы скучал. Пусть Карпов и отнекивается, но он тоже иногда мысленно возвращается к своему первобытному дому, в котором, как ни крутись, как ни становись, – ты на своем месте.

Рукава синей вискозной рубашки сдавливают запястья тугими резинками. Разорвать бы их, но пока Петя лишь нервно растягивает манжеты пальцами. Оксана все еще пытливо смотрит на него, с надеждой – хочет, чтобы он прижал ее к себе покрепче и дал бы ей вкусить загадочной и неизведанной навьей любви.

Петя молча берет ведро и уходит, зная, что ни он, ни она из Славгорода уже выбраться не смогут.

* * *

Петя, хмурый и одетый по-граждански, идет до своего дома пешком. Он с детства верит заветам, которые велят держаться поодаль от общества – жить в себе, закрываться, убегать и отворачиваться, – и сколько бы он заветы эти ни нарушал, всегда к ним неосознанно возвращается уже по собственной воле. Раньше – как же тяжело было его матери с ним! Непоседливый, неконтролируемый, совершенно не похожий на остальных… Притом от природы – копия истинного воплощения озера Топь, ежели бы тот был обычным мужчиной, – высокий, тонкий, как водная гладь, и светловолосый, как отблески солнца. Пророчили, что он станет жрецом в своей общине и возглавит навский круг, оберегающий озеро от всякой напасти.

И если бы всякая магия существовала, если бы можно было действительно махом руки защитить отчий дом и возвыситься над озером в ореоле праведника, Петя не шел бы тропой оледеневшего мартовского снега в никуда. Десяток километров, и он упрется в забор, а за забором – жизни для Пети нет.

Сбоку послышался свист. Петя понурил голову сильнее, пряча шею в воротник куртки, и ощутимо, до боли ссутулил плечи. Вот о чем еще стоит рассказывать на уроках краеведения – здесь никому не безопасно.

Сейчас Пете искренне страшно, потому что по стене заброшенной многоэтажки угрожающе тянутся тени мелких злодеев. Это не Стая, бездушно затоптавшая какую-то непокорную собаку, и не революционеры, мирно расхаживающие по подворотням, чтобы разбросать свои листовки, – есть более опасная и неуправляемая сила, сбившаяся в кучу и разыскивающая, на ком бы выгоднее отыграться. Их можно назвать обиженными, ведь они вечно твердят о мести. Их кожа поросла панцирем рубцеватых шрамов – порезы, ожоги и прочие неприятности покрывают тело каждого. Их мысли грязны и неразборчивы, а шаги, взмахи, удары – резки, точны, сильны. Гул усиливается, и топот ног по раздолбанному асфальту сильнее и сильнее начинает давить на уши.

Петя сворачивает в сторону, прячется в проулке, не желая сталкиваться со своим внезапным кошмаром лоб в лоб. Ускоряет шаг, и воротник, плотно прилегающий к шее, затрудняет дыхание. Жабры, эти чертовы жабры! Едва ли не последнее, что делает его родным тому топскому омуту сумасшедших. Там семья, алтарь святости, живительная сила – все это Карпов оставил позади. Сейчас он не оборачивается к возможным обидчикам, от которых сам должен защищать. Трус.

Страх цепляет, подталкивает палками в спину, вынуждает на ровном месте спотыкаться. Путь до служебного дома теперь длиннее на километр, и идти приходится узкой, неосвещенной дорогой – на час дольше, значит, на час меньше спать. На мгновение Петя замирает и прислушивается. Разобрать ничего не может, слухом слаб.

Посреди заковыристого переулка Карпов обнаруживает себя одного – ни бойцов за права, ни хулиганов, ни друзей – никого. Пусть по улице гуляет степной ветер, продувающий ненадежно закутанное тело насквозь, ощущаются те бетонно-проволочные стены, крепко сжимающие город в тиски. И самого Петю, и несчастную скучающую продавщицу единственного на районе круглосуточного магазина, и даже последнего неспящего алкаша, просящего у нее в долг.

Карпов в спор их не вмешивается, не на службе. Он зашел в магазин, лишь бы спрятаться от непогоды, и намерен выйти из него, как только решит, чем себя сегодня отравить. Берет себе водку, соленую соломку, сырок плавленый с комичным названием «Дружба» и печеночный паштет – неизвестно, что из выбранного сегодня навредит ему сильнее. Продавщица лениво подает ему и то, и другое, и третье и предлагает взять еще хлеба, чтобы без сдачи.

– Сколько? – мрачно спрашивает Петя, с толикой жалости нащупывая несколько сотен в кармане брюк.

– Шестьсот пятьдесят.

Алкаш возмущенно отзывается: «Задрали цены, сволочи, теперь даже продукты первой необходимости по цене золота. А пенсия – три тыщи». Говорит, аж стонет от горести. Петя терпеливо вздыхает, хоть и сам должен кричать.

– А без хлеба? – недоверчиво переспрашивает Карпов. Рабочие хлебозавода бастуют почти две недели, и сейчас две с половиной несчастные буханки сохнут на полке за продавщицей.

– Триста.

– Лишь бы три шкуры содрать…

– Не учи меня, селедка, как дела строить, – гаркает в ответ бизнесменша, и Карпов сдается без боя. Три мятые купюры оказываются на кассовой тарелке, и только после тщательного их пересчета пакет с ужином оказывается у Пети в руках. Ноша получилась нетяжелой, однако ноги Петины еле выносят его за границы мелкого магазина.

Мимо замороженных строек, полуразрушенных гаражей, потухших фонарей и притонов Петя плывет спешно, старается никого не задеть. Время позднее, и благоразумные соседи по заключению уже давно попрятались в своих каморках площадью восемь – десять квадратных метров.

Когда хлипкая дверь собственной комнаты отгородила Карпова от коридорной грязи и смрада, он впервые за день вдохнул полной грудью. Дается каждый вдох тяжело, непривычно, со скрипом. Он раздевается у порога – сдирает с себя форменную куртку из грубой ткани, трясущимися пальцами мусолит пуговицы, пока не расстегивает рубашку, цепляясь носками за пятки, стягивает крепко зашнурованные ботинки. Из своей «второй кожи» Петя выскальзывает медленно и оказывается собой настоящим только на полу. Сидит недолго и холода, тянущегося сквозняком по низу, не чувствует. У Пети по-настоящему ледяные, каменные руки, от которых любое живое существо вздрагивает и отстраняется. Сколько бы он ни старался ловить своих любимых, сколько бы ни старался их удерживать, они, объятые стужей, обожженные голым льдом, все умудрялись выбраться и бежали от него, не оборачиваясь.

Раздается звонок. Телефон, вибрирующий на кафеле, дребезжит, движимый своей же звуковой волной. Петя смотрит на него насмешливо, как ни на кого не может себе позволить посмотреть.

– Глупая техника, что ты тревожишься? – хрипло тянет Петя, наконец подымаясь на трясущиеся ноги. – Я все равно не отвечу. Не бывает важного звонка, который нельзя пропустить. Пойду поужинаю.

Пете давно уже за тридцать. Матушка в его возрасте заботилась об общине, ужине на столе, алтарной чистоте и детях. Помнится, что была жестокой и смурной, потому что наваливалось все в одночасье – и тяжелая работа по хозяйству, и их с Мальвой выходки.

Талоны на ресторан так и остались лежать нетронутыми, просроченными – Петя старается не замечать их. Глупо было рассчитывать, что Гриша согласилась пойти с ним куда-то всерьез. Как не слишком хорошо все у них строилось, так и застыло – словно гниющая от влаги бетонная дырявая коробка под окном, которая должна была стать чьим-то домом. Кобура с пистолетом неуютно покоится в гнезде из брюк, ничем не прикрытая сверху. Сейф тут ставить некуда – да и соседям, ворам и мимо ходящим все равно дела нет.

Вода в ванную набирается быстро. Чугунное дно следовало бы начистить содой, но Петя игнорирует потребности чувствительной кожи и опускается в нее как есть. Ему повезло располагать собственным санузлом, но это единственная в жизни удача, и ту он принимает как должное. Сделать воду прохладнее не получается из-за сломанного вентиля, и Карпов стоически терпит обжигающую по ногам волну.

Родная стихия не отвергает его – единственная на свете. Навья кожа по-особенному синеет от непривычного перегрева, голову мутит паровое марево. Петя крепко зажмуривает веки слезящихся глаз и позволяет себе понемногу раствориться в чрезмерно настойчивой воде. Сам не замечает, как оказывается в ней по ключицы – дальше ему опускаться страшно.

С тех самых пор, как Петя ушел из навской общины, Топь воспретил ему пользоваться его особенной силой. Под водой он больше дышать не способен и знает это точно – уже неудачно пытался войти в Озеро десяток лет назад: развлечься, размяться, – и почти утонул, отвергнутый Им. Притом физически его двойное дыхание еще кое-как переключается, этого не отнять, но стоит туда попасть воде – станется беда.

Руки сами тянутся к жабрам. На ощупь от влаги они склизкие, мягкие, крепко прижатые к шее из-за нужды прятать их под воротниками. Когда Петя взрослел, любимой пыткой местных преступников было уродовать нав, вырезая им жабры. Многие из тех, кто жил в центральном городе, не на околицах, становились жертвами в темных переулках и обречены носить шрамы по сей день. Собственные Петины пальцы до боли щиплют шею. Лишенные этой отличительной черты для Пети настоящие счастливцы – им хотя бы нечего стыдиться.

От расслабленной усталости Петю начинает клонить в сон. Он роняет голову на грудь и чувствует, как вода подбирается все ближе к подбородку. Кран продолжает лить, и переполненная ванна грозит расплескаться.

Он прикрывает глаза и видит свое последнее несбывшееся счастье. Гриша стоит к нему спиной, чуть ссутулившись, что-то сосредоточенно изучает. Может, это очередное дело или какая-нибудь незначительная газетка – неважно. Петя с тяжестью осознает, что подойти к ней и обнять покрепче со спины он не может. И вовсе не потому, что она оттолкнет, нет. В груди тяжелеет осознание, что стоит ему сомкнуть вокруг нее руки, и ее не станет. Рассеется туман, и все увиденное окажется лишь миражом от перегрева холодной крови.

– Гриня… – неслышно шепчет Петя и спиной соскальзывает все ниже, опасно глубже. – Прости меня, что не вышло… Прости, что мы такие разные…

Признание само вырывается из ослабшей груди: «Я не смог тебя уберечь». Он не разрешает себе думать о том, сколько Грише осталось. Однако Петя знает, чувствует, и пусть неосознанно, но мирится с ее смертью, потому что исполняет закон. Он, осуждающий Гришу за арест Мальвы, как немой соглашается с порядком вещей и следует заложенной природой привычке – отстраняется от происходящего резким рывком вниз.

Жабры ожидаемо не реагируют на погружение, даже когда в легких не остается необходимого воздуха. Всего секунду Петя проводит бездыханным под толщей беспощадной воды, которая заменяет ему давление тяжелой вины. Ему было плевать накануне на себя, на несправедливость, на Гришу. Плевать на чьи-то уродливые шрамы на шее, на хлеб за триста рублей, на Оксанину глупую мечту и грубую действительность – наконец его, бездыханного и отвергнутого, никто не осудит.

Глава двадцать седьмая

Гриша получает сообщение от Ильяны и срывается с места мгновенно. Слово одно и простое: «Стая». Отчего-то Гриша сразу складывает в голове – сырость подвала, сухость асбеста под пальцами, грохот цепей. Едва ли кошку сунут в ошейник, но ничего хорошо от Стаи Гриша не ждет. Она отказывается принимать, что сама является ее частью – но так или иначе, каким-то образом они пересекаются.

Для нее самой Герасим Волков больше в представлениях не нуждается. Несложно догадаться, что те жалкие крохи, доходящие по талонам до полок, заморили бы горожан голодом, если бы не он. Гриша знает: если и есть такие собаки, способные подкопать любой забор и выбраться из любой западни, то Герасим точно из таких. Его бьет током, его лупит плетью, его выкручивает всеми суставами из-за плохой ветреной погоды, но дырка в заборе не зарастает. Мерно и не спеша движется цепочка послушной контрабандистской вереницы, работающая как добротный механизм.

Петя совсем недавно хвалился, что милиция браво и крепко залатала крупнейшую брешь, но она прорвалась снова через день-другой. Так и пульсирует граница: сжимается, прорывается, и рывком затягивается снова – как цепь на собачьей шее.

Рыкова уже дома, когда всплывает на черно-белом экране в пикселях маячок от Ильяны. Весь вечер переваривала, что уже через неделю эту комнату отдадут какому-то молодому лейтенанту с горящими к службе глазами. Стоит ли ей оставить послание будущему жильцу? Письмецо – маленькое, открывается и закрывается в причудливой анимации. Или ответить Ильяне? К первому сообщению прилетает вторая весточка от настырной кошки: «Приходи».

Мужчины! Как умен Герасим в торгашных делах, но как глуп он был, когда любезно отдал Грише вещицу из своего шкафа. Она бросается к той куче, что запросто зовет в скучные будни «стиркой», и роется там обеими руками, пока не выуживает одну единственную, пусть и ношенную ею, но все же волковскую рубашку.

Во времена ее обучения взятие следа преподавали как особую науку. Гриша помнила хриплые голоса хортов-инструкторов, которые еще знавали работу «в полях», за границей. Тогда любой служивший мог претендовать на командировки, если имел достаточно развитый нюх. Хорты могут натренировать и без того острое чутье до безупречного и безошибочного. Неважно, что искать – наркотики в аэропортах крупнейших советских городов, политических преступников или опасных рецидивистов, за которыми приходилось пускаться в погони.

И Гриша теперь пустится.

Она лишь на мгновение робеет у выхода из своей будки. Она не вела себя носом с тех пор, как не стало Анвара. Запахи его крови при выстреле и разлагающейся плоти в формалине на похоронах плотно въелись во все миллионы рецепторов чувствительного Гришиного нюха, и никакие другие она уже учуять не могла. Дышать-то дышала, но уловить силилась лишь агрессивные ощущения, которые ей пихают под нос. Сосредоточившись, она старается вспомнить основные запахи своей жизни, вернуть ассоциации к ним и незаметно проваливается в инстинкт.

Ноги подкашиваются, и тело грузно прилегает к побеленной стене. Поначалу голова тяжелеет, а после и руки деревенеют от пальцев до плеч. Осязание возвращается к ней быстро и громко, слепит и глушит, лишает рассудка. Наконец главный собачий талант вспыхивает в Рыковой с новой силой. С непривычки сначала она ловит запах всего подряд – плов без мяса пригорает на чьей-то конфорке; пот трудящегося над паянием мужчины, взявшегося за дело не по своему уму; сливочный запах молока молодой матери, и этот запах мешается с солью ее слез, которые она роняет на голову своего несчастного ребенка, потому что не знает, как прокормить себя, чтобы дальше кормить его.

Гришин мир был безвкусным и бесцветным, и дышала она сквозь вуаль перца все эти долгие, муторные годы. Такой мелко измолотой остротой уничтожают чуткость служебного нюха местные преступники. Ильяна осыпает пороги своего клуба этим перцем, крепко зажимая свой вздернутый нос. Контрабандные поставки должны быть скрыты таким же образом, иначе любой рядовой нашел бы запретные вещи – вмиг. Не так уж бесполезны и бездарны они, хорты, отчего-то теперь совсем ненужные, и содержащиеся в запасе лишь для галочки. Пусти их, стаей, галопом – они всякой твари покажут, кто здесь Первый – по рождению, по численности, по значимости – Первый вид.

Гриша не уверена, что за Герасимом по доброй воле идут, но след, как любое живое существо, он оставляет. Оставить запах не сложно – для отпечатка незримой поступи достаточно даже редкой травы под ногами. Не сказать, что все километры между нею и Герасимом Рыкова сможет перейти, как по карте. Никакого волшебства с ней не происходит: милицейский опыт приведет ее к нему максимально близко, а уж дальше поможет ей или нос, или святой Гагарин.

Не зная, к кому обратиться за помощью, Гриша бездумно набирает Петин номер по памяти. Только сейчас она вспоминает о стыде, который должна была испытывать все это время. Брошенный ею мужчина в том несчастном ресторане, ее, не пришедшую проблемную бывшую, ожидаемо игнорирует. Она принимает наказание молчанием и даже радуется, что больше никого не втянет в свои беды.

Гриша последний раз обнюхивает зацепку и бросает черный хлопок на грязный пол общего коридора, оставляя его как подачку случайно нашедшему. Пусть ткань обветшает на чужих плечах – уж истинному хозяину вещи Гриша возвращать не намерена.

Она сбегает по обшарпанным ступенькам и на мгновение зависает на маленькой обколотой сотнями ног площадке между лестничными маршами. Прижавшись к ярко-голубой стене, Сережа старался соединить колени так, чтобы они продолжали его держать. Сейчас его волосы собраны в крепкий хвост под серой неприметной шапкой, а на плечах неуютно висла обычная мужская куртка. Теперь он совсем не похож на себя, думается Грише, и от этого непривычного зрелища все кругом начинает пошатываться.

Нужно быть дурой, чтобы не заметить изменение во всем городе, но это ведь Гриша Рыкова. Она любила Славгород достаточно, чтобы воспринимать его через призму нерушимой надежности, которой он не обладал уже долгие годы. Все ее знакомые, коллеги, соседи – декорация, часть инсталляции, важные винтики в механизмах – точно сродни ей самой. И вот, Грише понадобилось оказаться в паре шагов от неминуемого конца, чтобы осознать – они все живые, и стоит ей отвернуться, с них слетают привычные карикатурные маски, по которым недалекие люди привыкли распознавать тех или иных гибридов.

«Типичное поведение гибрида» – многотомник медицинских заметок, который Альберт Харитонов наверняка изучал в своем проклятом бесполезном институте Брюхоненко. Там продолжала неустанно кипеть бесполезная научная работа, и Сережа мог повестись на заманчивое предложение стать подопытным. Сережа всегда соглашался на жалкие гроши, даже если это стоило ему безопасности и неприкосновенности. Чуткое собачье ухо улавливает, как шумно и взволнованно тот дышит. От него пахнет уже не фальшивым «Шанель № 5», а стойким стерильным больничным физраствором и хлором.

– Сереж? – Гриша вряд ли могла уделить ему хоть немного времени, помочь, сопроводить долгим дружеским разговором и утешить. – Ты что? Что так?

Слова никак не складываются в нежное приветствие. Гриша застывает на месте, приподнимает одну ногу и так и остается неподвижной над следующей ступенью. Тело напрягается и даже не дрожит. Она торопится, но покорно ждет, пока Сережа начнет ползти по стене вверх, навстречу. Ее выдержка остается незамеченной, но и к такому игнорированию она привыкшая.

– Приветик, – совершенно безрадостно говорит Сережа. Его драма не обнажается перед Гришей. Сколько бы она ни вслушивалась, сколько бы ни принюхивалась – он только проползает мимо. – Домой вернешься сегодня?

– Что? – Гриша изумленно выискивает яркие зеленые глаза почти в полной подъездной темноте. За окном давным-давно невыносимая весенняя ночь. Сережа по-особенному моргает одними только вертикальными мембранами и усмехается. Основные веки его устало прикрыты.

– Думал мяса пожарить, вот и спрашиваю – тебя когда ждать?

Он разбит настолько, что Гриша видит каждую трещину на его совершенных высоких скулах. Ему пришлось вытерпеть их опыты – за какое-то мясо. Все забывают, что керасты – такие же хищники, как и хорты, балии, аркуды. Даже в «Интуристе», ублажая успешных и важных, Сережа лишен права на нормальную еду – ему доступны салаты из консервированных овощей или водянистые каши, новомодно названные. Гриша не знает точного меню – не бывала, да еще и жестоко отказала Пете в ужине, невольно выбрав стайный подвал.

Что они дают сейчас? Не курицу – их не водится в округе. Кусок обычного мяса не достать так запросто, если ты не какой-нибудь обеспеченный человек из центрального города. Здесь, на окраине, Сереже приходится прижимать крепко к себе сумку с хрустящей пищевой бумагой, внутри которой маленькое сокровище.

Зачем ему ее ждать? И зачем делиться – в эту странную голодную пору, в этот холодный безумный март? Конечно, опасно жарить мясо, вот так, запросто – у всех на виду, нужно прикрытие или охрана. Героический настрой испаряется. Выходить из подъезда Грише резко расхотелось. Полупустая захудалая улица пугает ее теперь своей правдивостью. Чем она поможет Ильяне? Сереже?

Гриша слаба.

– Я приду, Сереж. Через пару часов. Мне нужно кое-куда… сходить.

– Там не совсем хорошо сейчас. Окна кругом словно мертвые… что-то случается, и каждую секунду разное. Пожалуйста, сбереги себя как-нибудь.

Сережа молчит о том, что видел странные цепочки опасных машин с нездешними людьми внутри. Гриша вспоминает мэра в душном кабинете начальника, его напряженных телохранителей и готовность капитана защищать город любой ценой. Но от кого?

Сберечь Гриша себя ничем не может. У нее есть только слабые кулаки и затупленные зубы.

– Постараюсь…

И они разошлись. Она – убежала, он – скрылся за хлипкой дверью дома, который его не заслуживал. И Гриша совсем не заслуживала его ожидания к ужину и даже малого куска мяса.

Глава двадцать восьмая

Забвение длится всего пару минут, пока пьяное сознание не возвращается в Петину голову из небольшой отлучки. Если и поразмыслить над тем выпадом, который вечно печальный Карпов позволил себе спустя годы мученичества то здесь, то там – на работе, в постели с женщиной, в магазине с этой чертовой продавщицей, – ну какая рыба сможет утопиться?

Он неосознанно реагирует на шум у входной в двери и вскакивает, расплескивая кругом половину содержимого ванны. Нередко случается, что пьяные соседи-сослуживцы ломятся к Пете в его жилище, лишь бы разжиться лишней банкой солений для закуски нестерпимо горького спирта. Или, может, это обеспокоенная соседка сверху, услышала шум длинного тела, еле уместившегося в чугун, и повинуясь какому-то тонкому кошачьему предчувствию, пришла оказать помощь. Она сама не знает какую, но готовность в ней побеждает скромность и нерешительность.

Жена того неотесанного, подранного гопника, который после пяти лет пряток от обязательной военной службы и полугода тюрьмы за изнасилование был принят в дозор на западной, безлюдной части забора, лишь бы получить квартиру. И ведь эта несчастная дождалась своего дурака из отдаленного места на степной пустоши (тюрьма в Славгороде стоит далеко, в поле), мурчала ему, зализывала раны и зачем-то родила троих. Двое пока слишком малы, чтобы дать ей продыху, вот она и сорвалась на помощь при первой возможности – любая бы на ее месте рано или поздно сбежала. Роскошь, которой лишен навский народ, давит на плечи этой молоденькой балии, родившей от первого встречного, лишь бы за кем спрятаться.

Или все же это кто-то другой?

Петя временит за полуприкрытой дверью, нелепым узлом крепя на бедрах мокрое вафельное полотенце. Он лишен тех чувств, которыми гордится каждый второй полицейский в этом городе – ни острого слуха, ни нюха у него нет. Лишь мокрой кожей Петя способен уловить предчувствие – чужое тело, зашедшее в помещение, создает осязаемое движение застоявшегося воздуха и тем самым выдает свое присутствие. Этот навык распознавания пришелся бы кстати и в службе, но не будет же Петя ловить преступников голый и мокрый.

Жабры от давнего бездействия и внезапной активации ноют так, словно их открывали ножом. Петя еле сдерживается, чтобы не зашипеть от боли, но знает, что будет услышан. Карпов не помнит, где оставил пистолет, – обычно он хранится под кроватью в коробке или остается в кобуре на вешалке, – но сейчас ни туда, ни туда ему не добраться. Лихорадочно озираясь на бесполезные банные предметы, Карпов смело решает остановиться на силах своих трясущихся кулаков.

Может, Петиным призванием и не была защита граждан и Родины, однако природа все же наградила его сильными руками. Наверное, чтобы обидчиков в озере топить – и держать под водой до тех пор, пока не перестанут сопротивляться.

Он рывком бьет дверью о стену и смело выходит из своего укрытия, давая неожиданным гостям понять, что уже осведомлен об их присутствии. От резкого шага полотенце с него сваливается, и перед Гришей открывается уже довольно привычный вид.

Она давит хохот и оправляет свою задравшуюся от наклонов к полу куртку.

– Ну и бардак ты тут развел. – Она указывает рукой на разбросанные на полу вещи: форма, ботинки, полуоткрытый паштет, разбитые теперь наручные часы. Там же лежит и кобура, но Петя пока не знает, что уже пустая.

Карпов и не думает прикрываться. Он не стесняется Гриши, которой его красота, стать и мужская природа уже давно не нужны. Расстроенно вздохнув – еще бы, мог кого-то за проникновение в частную собственность арестовать! – Петя поджимает губы и закатывает глаза.

– Опять ты…

– А кого ты ожидал увидеть? – Гриша хмурится, а потом расплывается в улыбке, вспомнив соседку, расстегнувшую до уровня груди домашний халат на молнии. Они столкнулись в коридоре, но та, завидев Петину бывшую, быстро ретировалась. – Ты че, на чужих жен перешел?

У Карпова есть непреложное правило – занятое не трогать. Оттого так мечтательно на него смотрит и замужняя Оксана, и замужняя соседка – он таких никогда не возьмет.

– Что ты тут забыла? – Оставляя после себя мокрый след, Петя проходит мимо Гриши, и та сразу разворачивается к нему лицом. Спину не хочет показывать, за поясом – холодной ношей ко вспотевшей пояснице прижимается дуло табеля.

– Пришла… проведать тебя.

– Меня? – Петя грустно ей улыбается и скрывается за дверцей старого платяного шкафа. Это единственное наследство, данное ему из родного дома. Старые петли скрипят, и пока Петя одевается, Гриша все же проявляет деликатность и отворачивается, чтобы не смущать.

Теперь она аккуратна, ведь ее сухой серый мир начал переполняться непривычными эмоциями. Проживать некоторые она еще не научилась, но сейчас, глядя на Петю, пусть и голого, Гриша не чувствует ни восхищения, ни возбуждения, но все ее мысли захлестнуло ощущение непоколебимого родства и искренней сестринской любви к этому идиоту, который вот так запросто бросил ей под ноги такое нужное оружие.

Она ведь собиралась его умолять. Для него такая вольность может быть чревата разбирательствами, но Гриша хотела ему рассказать про все – про РЁВ и про опасность в лице Герасима, и про Ильяну – ведь ее крайне важно спасти от лап Стаи, – и даже про ту ночь в подвале, из-за которой она не пришла на их запланированную встречу. Вероятно, для Пети это многое значило.

– Хотела извиниться.

Петя зримо вздрагивает, и совсем не от холода. У него адаптированная кровь и всегда холодные руки – сквозняка от хлипкого окна он не чувствует. Гриша пристыженно опускает глаза в пол; этого он тоже не чувствует.

– За что? – как бы невзначай говорит Карпов, а внутри весь разрывается от желания услышать одно единственное: «Да за все».

– За… да за все. – Гриша пожимает плечами, и Петя хлопает дверцей, улыбаясь ей всеми своими когда-то острыми зубами. От резкого звука у Рыковой словно слетает резьба. – И за то, что голову тебе морочила, и за то, что бросила тогда в неподходящий момент. И за дурацкий ужин этот прости – хоть я и не по своей вине пропустила, но не должна была соглашаться. Тебе нужно для себя жить, понял? Ушли те времена, когда за спиной гаркала мать и ныла сестра. И не нужна тебе я – я худшее воспоминание твоей юности, я просто отражала тебе сестру, по которой ты скучал, и ты просто слишком хороший парень, чтобы на тебя не запасть. Но я даже не запала!

Она умолкает, но Петя лишь непонимающе глядит на нее и не вступает в диалог. Потому Гришин монолог продолжается с удвоенной силой, и голос ее громкий сотрясает все кругом, как гром.

– Но я люблю тебя все равно, пусть и по-странному, и если бы я сейчас уехала куда-то и помнила свою жизнь – тогда бы! Я бы по тебе скучала! Очень!

Гриша всегда плачет уродливо. Сначала у нее краснеет нос, потом глаза, а потом лицо становится страшной гримасой, как у новорожденного, и к щекам липнут растрепанные волосы. Другая Гриша – полгода, год назад – никогда бы не сказала Пете, что любит его и будет скучать. Та Гриша никуда не уходила и думала, что терять ей нечего.

Петя тоже не сдержался. Ему, конечно, только дай повод – но плачет он красиво. Лицо от малокровия у него не краснеет, а вода, чем и являются слезы, все-таки его стихия. И стихия эта ему, несомненно, идет: пара капелек завораживающе скатываются по высоким скулам до узкого подбородка и опадает под ноги вниз.

Они бросаются навстречу для объятий почти одновременно и вцепляются друг в друга, искренне и по-детски хныча, как друзья, которые не хотят расставаться. Сейчас Гриша даже не боится, что ее обман раскроется, но Петя выбирает непривычный способ для объятий и берет ее не за талию, а крепко за плечи, утыкая себе в грудь. К нему словно вернулся тот смысл, который вынудил жабры открыться под водой после смертельной бездыханности. Впервые Гриша чувствует, что он готов за нее бороться и защищать.

И сейчас она его об этом наконец попросит сама. Одна она уже не справится.

Глава двадцать девятая

Вэл Зильберман не слабак. Ни проломленная грудина ему дышать не мешает, ни пристальный дочкин взгляд. Лавр заботливо обхаживает его без тени волнения на лице. «Давненько тебе так не прилетало» – все, что говорит он, когда Вэл, окровавленный, почти валится в коридоре и пачкает ковер в прихожей грязной одеждой. Хорошо, что целитель зашел сегодня к ним в гости – до скорой в этом городе не дозвонишься, сколько бы ни было денег. Ильяна сдерживает слезы и садится рядом с отцовской кроватью, в ожидании, что облегчающие отвары и компрессы сработают как-нибудь и на нее тоже.

Ильяна смотрит на пигментные пятна, морщины, знакомые родинки, вены, перстень на мизинце, который должен стать ее наследством – и шепчет: «Ну как тебя угораздило? Стоят ли все твои деньги такого исхода?» Она почти обвиняет его в том, что он нарвался сам – этот Волков житья не дает уже столько лет и не зря же злится. Но на полуслове ее гневную тираду о плохих деяниях отца обрывает Лавр. Беспринципно и громко – он всегда выгораживает их обоих друг перед другом.

– Кошка, тебе надо успокоиться. Я настаиваю на мятном чае. – Лавр сурово хмурится, и Ильяна послушно плетется за ним на кухню. Отец уснет, и собачья суть потихоньку затянет ему переломы, порезы и синяки.

Своевременно вскипевшему чайнику, раздается сильный и упорный стук в дверь. Несмотря на то, что у Зильберманов на входе висит узнаваемый современный звонок, кулак хорошенько отрабатывает ритм по стальному полотну, и квартиру сотрясает железная дрожь.

Чувствительная на слух Ильяна вздрагивает и вся сжимается. Она хочет спрятаться от настойчивых гостей под столом.

– Ну и кому ты могла понадобиться? – негодующе говорит Лавр, и Ильяна обиженно хмурится.

Здесь, на кухне, она, может, и совершенно обычная избалованная девочка, но там, за границами этой надежной квартиры, она вполне себе важная и очень влиятельная персона. Вся молодежь города крутится вокруг ее интересов, «Коммуниста», революционных плакатов – и всего остального, к чему так или иначе она причастна. Ильяне хочется думать, что она причастна. Безразличие Лавра ощутимо бьет по ее самолюбию, так же сильно, как тарабанящие сейчас в дверь кулаки.

Конечно, он знает, что Ильяна «мутит воду», и не одобряет этого. Ему о своем вступлении в РЁВ она сказала первой – мол, буду искупать грехи отца и делать мир лучше. Мир в ее понимании – пространство от забора до забора, кишащий усталыми лицами, – еще можно спасти. Лавр же свободу в этой темнице давно не ищет.

– Пусть ломятся, рано или поздно устанут. Ты сегодня никуда не пойдешь. – Он залпом допивает мятный чай, который его не успокаивает, а скорее злит. – Будешь заботиться об отце и не отойдешь от него ни на шаг. А я останусь, чтобы вовремя подавать отвар и пригляжу за тобой. И так не уследили.

Лавр громко ставит чашку на стол, и любимейшая его подопечная пристыженно отводит глаза.

Как подобает любому избалованному ребенку, о чувствах и переживаниях близких Ильяна не думает. Все, что ее заботит, – это запрет, рдеющий красным сигналом над головой, и острое желание этот запрет поскорее нарушить. Стук обрывается, и, убедившись в том, что Ильяна разорена и разбита окончательно, Лавр хмыкает и выходит вон, возвращаясь к перебору трав, часть из которых всегда припрятана и в этой квартире – собственных мест для хранения ему мало.

Ильяна напрочь забывает про свое обещание прийти на собрание сегодня в институт, потому что слишком сильно увлеклась разборками с отцом. От молчаливой обиды, в которой Лавр оставляет ее на кухне одну, отвлекает мелкий стук. Потом еще один и еще.

Столько невысказанного осталось роем жужжать в голове! Возможность упущена, однако Илле безумно хочется вернуться к Лавру, воркующему со скрутками благовоний так, словно он только что не запретил выходить ей из дома, как школьнице, и выговориться от души.

– Конечно! – теперь бурчит сама себе Ильяна. – Сломаю я режим, и вы нищими будете. Вы же на нем наживаетесь. Сами – живете как люди!

И снова стук, теперь камень побольше ударяется в кухонное окно так, что игнорировать его уже невозможно. Стеклопакет, в отличие от старых славгородских окон, не дребезжит, а навы глухи к подобного рода звукам – поэтому Лавр его и не слышит.

Ильяна подскакивает к окну, желая увидеть со второго этажа каких-нибудь хулиганов и наорать на них что есть мочи, лишь бы выплеснуть ком негодования, терзающий горло. Но, открыв ставни пошире, она только охает, застав сердито насупившегося Шуру, компанию из РЁВовских ребят и Гришу со своим верным товарищем на пяти квадратных метрах асфальта.

* * *

Быть частью компании не так уж и плохо. Петя с Шурой без умолку о чем-то болтают, притом оба рады в этом разговоре сойтись, словно их никто другой уж выслушать не способен. Грише в компаньонки достается величавого вида вирия, чьи волосы так туго затянуты на макушке в хвост, что стали прищурены глаза. Гриша так и не спросила ее имени, но в одночасье, когда Ильяна все же высунулась из окна, Шура кричит в сторону незнакомки:

– Галка, подсоби!

И Галка, сложив руки на груди, недовольно пошла ему навстречу.

– Если бы не она, мы давно бы закончили.

– Без нее мы бы и не начали, – сурово отрезает Шура, и Гриша даже удивляется, что в его игриво-заискивающей речи может проскальзывать серьезность и, вероятно, строгость.

Петя наклоняется к Гришиному уху и кратко осведомляет:

– Александр Иванович в детском саду воспитателем проработал почти двадцать лет.

Гриша удивленно таращится на него и припоминает Шуру только по тому случаю в «Коммунисте», когда он лихо поджигал дешевое подобие абсента для каких-то красавиц. Удивительно, что кто-то доверял ему детей.

– Так ты говоришь, это твоя новая подруга?

– Вроде того… – задумчиво тянет Гриша, впервые всерьез раздумывая, кем они с Ильяной друг другу приходятся. – Мы недавно познакомились.

Ильяна с Шурой долго беседуют беззвучно, одними лишь жестами. Иногда это было похоже на пантомиму, а иногда – на танец безумных животных в брачный период. Несмотря на сложившееся недопонимание, как-то им удалось договориться, и теперь с присущей природной ловкостью Ильяна балансировала на подъездном козырьке, с которого должна была прыгнуть в руки Шуре и все еще хмурой Галке.

– Ты сама грация! – шипел ей негромко Шура, протягивая руки над клумбой, в которые Ильяна должна была приземлиться. – Ты создана именно для таких выкрутасов, милая!

Очевидно, что Ильяна сбегает из дома втайне – и Грише становится неловко и смешно быть этому свидетельницей. Совсем недавно они сами так сбегали от своих суровых надзирателей из общежития, и, судя по Петиному взгляду, он думает о тех же беззаботных летних вечерах. Кругом даже стало теплее от хихиканья Шуры, ойканья Ильяны и цоканья Галки. Еще пара «детишек» из их новой компании старались не смеяться слишком громко и перетаптывались с ноги на ногу, видимо, таким образом справляясь с жаждой погрузиться поскорее в грядущую ночь.

– Так расскажи же мне, чем они вообще занимаются? – Петя все не унимается, ведь он пленен этой полуправдой, которую таит РЁВ от остальных. Грише кажется, что он даже проявляет нездоровый, милиционерский интерес. Неужто она собралась защищать преступников от правосудия? – Раз уж я сюда поперся вместе с тобой, «спасать ее», то надо бы мне получше все разузнать… Не хочешь – не говори, я сам уши погрею.

– Петя! – Гриша шикает и останавливает Карпова от шага к другим. Ильяна уже благополучно и грациозно, как и предвещал Шура, избавилась от родительского влияния, отряхнулась и счастливо взъерошила себе волосы. Рыкова делает над собой усилие, чтобы отвести от нее взгляд.

От Ильяны не укрывается внимание Гриши, которого она так жаждет. Оставив Шуру в перепалке с Галкой – «Ой, сколько мы времени потратили! Ой, замолчи вообще, ты с нами без году неделя!» – она юркает между всеми знакомыми, кратко здоровается и, наконец, настигает пунцовую Гришу вместе с восторженным Петей поодаль.

Гриша нервно приглаживает волосы ладонью и шмыгает носом, находясь в секунде от того, чтобы для полной готовности размять шею и сжать-разжать кулаки. Ей предстоит большая битва: нужно доказать Пете, что Ильяна ей почти никто – всего лишь знакомая.

– Гриша! – Она мурлычет и тянет руку вперед. Гриша согласно пожимает ее, но ожидаемо дольше положенного – вслушивается в совсем близкий стабильный пульс и принюхивается к неожиданному медицинскому запаху, исходящему от нее. Девичья рука остается сжатой крепкой Гришиной ладонью, потому что вся Ильяна обращена в беспокойство.

– Что случилось? – Гриша спохватывается спросить и подается ближе.

Затылком чувствует улыбку Пети и осознает, что битву за безразличие все же проиграла.

– Со мной? – Илля чуть отрешенно реагирует на вопрос. В ушах Гриши настолько громко грохочет кровь, что она забывает о том, что их нужно познакомить. – Со мной хорошо. С папой беда.

– Мы думали, что тебя придется спасать, вот и снарядились в поход всем батальоном. – Петя продолжает как ни в чем не бывало. Эта его непринужденная легкость – какой-то дар свыше, не иначе.

– Чисто технически меня все же пришлось спасать, – вежливо и радушно парирует Ильяна, и тон у нее – королевский. Впрочем, Петя совсем не задет ее снисходительностью.

– Удача с нами. – Петя кивает на Шуру, который тут же машет всем троим рукой. – Мы столкнулись с ними неподалеку, но сами бы тебя не вытащили все равно.

– А откуда вы…

– Харитонов, – наконец вклинивается Гриша. После всех тревожных эсэмэсок ей пришлось пташку припереть к стенке, чтобы разузнать адрес его ненаглядной. И тут уже они обе смущаются. Одна – не ожидала быть найденной, вторая – не думала, что будет искать. – Ладно, если с тобой все в порядке… и если вам пора…

Ильяна не убирает от Гриши руки, и ей даже приятно, как надежно чужие пальцы сжимают ее собственные. От любого другого существа подобное проявление силы Илля не стерпела бы, но почему-то именно эти прикосновения кажутся ей не только уместными, но и нужными. Гриша напоминает про спешку, и намекает на то, что готова уйти, чтобы не мешать; поэтому Илля смело перехватывает ее под руку сама и не позволяет трусливо сбежать.

– Пойдемте с нами, пожалуйста, в институт. У нас будет собрание, и я хочу, чтобы вы его посетили.

– Ну… я все равно не усну… – уклончиво говорит Петя, скрывая свое бурное желание и откровенное согласие. Он поглядывает на Гришу и склоняет голову так, чтобы у нее не было причин отнекиваться и прикрываться усталостью или делами извне.

– Дай телефон… пожалуйста. Мне нужно позвонить, – вдруг говорит она, обращаясь одновременно к обоим своим собеседникам – не знает, у кого вернее было бы попросить. В последнее время Гриша чувствует себя обязанной угождать им, но, видимо, по-прежнему продолжает быть требовательной сама.

Петя протягивает свой более понятный старый телефон, и Гриша спешно набирает номер, не сразу выуживая из памяти цифры. Раньше она бы и думать не стала о том, кто с трепетом ждет ее дома.

– Алло, Сереж? Я вернусь только завтра, работа… Да, понимаю… Извини, что так вышло… Да что ты, стоит, конечно. Спасибо, что поддерживаешь меня. Хорошего тебе вечера.

Телефон хрипит напоследок и гаснет. Гора свалилась с ее плеч.

Вина уходит вместе со вздохом облегчения на том конце провода. Ильяна подмигивает ей – они с Петей чуть отошли в сторону, чтобы не подслушивать разговор, и сейчас беседовали друг с другом так, словно давно знакомы.

– Только не говори, что мы уходим. – Петя распознает в Гришином взгляде смятение и ошибочно принимает его за желание избежать дальнейших событий.

Это предупреждение очень подходит ее привычкам – Гриша действительно постоянно сбегает. Она поспешно оглядывает сбившуюся толпу – неведомо, откуда они все взялись? Разношерстные и лысые, смуглые и белесые, мелкие и высокие, худые и толстые, женщины и мужчины – все прилипли тенями к стенам и поползли перед сыплющимися блоками спящих панелек, на свет неведомой путеводной звезды. Их топот и шепот складывались в тихий и ласковый гимн, а в редких сполохах зажигалок у самокрученных сигарет проглядывалось самое настоящее единое пламя. Пусть огоньки и перебегали от одного к другому – грели, освещали, губили, обжигали – каждой искорке в большой скользящей молодой силе суждено было разгореться единым костром.

Петя Гришу за руку хватает и дергает – чтоб очнулась поскорее, они уже сильно отстают. От ее внимания не укрывается, как его от лихорадочного сердечного ритма аж трясет. Он волнуется и пахнет уже испугом. Она хлопает его свободной ладонью по плечу и подбадривающе кивает.

– Ты не обязан. Я не знаю, как там у тебя и что, но… вижу, что нелегко.

– Всем нелегко. – Он тяжко сглатывает и с минуту не дышит. Потом кивает, шмыгает носом. Видно, вспомнилось ему что-то зияющее и кровоточащее, о чем Гриша не спрашивает. – Пойдем. Хоть присмотрим за ними. Все равно нам делать нечего.

«Бартболчу цицигаша бартбоцу берзалой эшийна»[2], – говорит про себя Рыкова Анваровскую чеченскую присказку и понимает, что готова влиться в дружную братию; может, совсем ненадолго, на последние свои дни…

На Ильяне – пусть она идет уже далеко впереди – совсем легкий плащ, который развевается от быстрого, зазывающего шага. Она улыбается всем подряд и никому конкретному, обращается сразу к трем собеседникам и семерым еще кричит вдогонку. Из разных домов неспешно стекаются прочие славгородские заложники и равняются, толкаются, здороваются несильными кивками.

Гриша решает нагнать Ильяну и в приступе бесполезной заботы предложить свою более плотную куртку взамен, но затем замечает – толпе не холодно, и ей самой до влажного лба жарко. Не по погоде и несвоевременно – в Славгороде наконец началась оттепель.

Глава тридцатая

Герман Харитонов застраивал город по особому своему разумению. Бетонные плиты в причудливой геометрии строгого кубизма нагромождались друг на друга в три ряда и стояли так – и шатко, и надежно – уже больше пятидесяти лет. Монументальное здание в пять этажей с высокими потолками в некоторых местах покрылось мхом и сырыми темными пятнами, словно бродячая собака – лишаем. Но Ильяне все равно нравится разглядывать каждую крупинку и соринку в институте Брюхоненко.

Деваться больше некуда. Институт намеренно организован таким образом, чтобы внизу, на полигоне с западной стороны строем шагали в предармейской подготовке, а наверху, под самой крышей, тщедушно вели свои эксперименты те, кто до сих пор верит, что гибриды существуют не зря. Но тогда у людей тоже должна быть какая-то особенная функция – только ничего полезного Илля в них не чувствует, и ничем они пригодиться ей не смогут. Хотя… вполне могли бы не мешать, например?

Надоевшее слово «предназначение» вытатуировано у Ильяны на ребрах – правда, на латыни – Fatum – потому что так оно выглядит более значительным. Как свойственно чернилам, вбитым под кожу неровно, дрожащей рукой и по пьяни, Иллино «предназначение» уже частично истерлось и отвалилось с болезненной корочкой. Так она ощущает и РЁВ – загрубевшим, истасканным, переполненным. «Ты на то и рассчитывала», – успокаивает себя Ильяна и старается сглотнуть внезапную нервную боль в горле.

Институт регулярно вмещает крупные собрания, которые инициируются по самым разным поводам. Не всегда у этих мероприятий есть организатор, конкретная тема или единая повестка. После всех недавних событий Зильберман неминуемо воспринимает ряды заполняющихся кресел в арендованном под шумок актовом зале лишь как показатель того, что они не сдались. Их борьба может и неспешна, однако тела и души, глаза и уши – все они обращены сейчас к надежде. Будущее Славгорода не обязано быть светлым – все эти гибриды готовы к темноте грядущей свободы. Ильяна старательно дышит, погружая себя в некий транс. Она с детства, если переволновалась, считает каждый выдох и поет про себя мантру. Так учили ее первые матери в приюте для шлюх.

Впервые она переживает за то, что ей придется сказать.

* * *

– Мы тут не были с самого моего выпуска, да?

Выпуск у них был в разные годы – и в совсем другой для каждого из них жизни. Воспоминания о днях, проведенных здесь, в институте, за учебой – вполне себе у обоих одинаковые, потому что на пенсию тираны не торопятся. Почти все более-менее обретшие профессию гибриды так или иначе пребывали на подготовке в институте; тут школа жизни, и учат сразу всему. Особенную страсть институт питает к будущим пограничникам и милиции – в этой мясорубке их муштруют до костяной пыли. Институт – это не человек, не преподаватель, не государственная структура, институт – бездушная машина, бесконечная и бездонная, проглатывающая и выплевывающая существ фабричными штампами: швея, тракторист, учительница, электрик, водитель автобуса и, наконец, мент.

Окна на втором этаже, напротив актового зала, выходят на запертый и скрытый от чужих глаз двор-полигон. Лишь малая часть обучения новых служителей власти проходит в аудиториях – даже вне лекций легко зазубрить десяток самых важных законов, а в остальное время спесь сгоняют тут, на стальных перекладинах уличных тренажеров. Упор лежа – голыми ладонями в снег; крюки ногами на турник головой вниз – часами, до бессилия и мигрени; бег рывками – без остановки бесконечными кругами. Вырезанные из дерева околочеловеческие мишени за пятнадцать лет потемнели от дождей и заморозков, а мешки с песком, на которых отрабатывают захваты, свалены в одну бесформенную кучу сбоку от облезлых лестниц и перекладин. Некоторые из снарядов больше подходят для собак, но породистых в Славгороде нет, а тренировать дворняжек здесь никому и в голову не придет. Да и зачем, когда все силы уходят на хортов, которых не так жалко.

Коридорные стены института недавно крашены, но черная плесень ледяного каменного здания все равно оседает в отвыкших легких. Гриша кривится, замечая фото знакомого ей душегуба в рамке «Ректор института». Из-за особенностей взросления гибриды попадают в институт физически взрослыми, но, если равнять с людьми-ровесниками, – детьми. Тайная страсть этого подонка – отлавливать малолеток на самых первых курсах – и принуждать. Ко всякому, разному, и всегда ужасному.

Он даже кого-то прямо в этих стенах убил, но дело замяли – кем бы убитый ни был, но сопротивлялся он отчаянно, и поэтому угрюмое жирное лицо ректора с тех пор отмечено шрамом, который ничем не удастся ему скрыть.

– Вроде мало живу, а столько вспоминается… – Гриша лепечет неразличимо, и Карпов благо пропускает ее слова мимо любопытных ушей. – Ты куда?

В актовом зале уже тесно – все там. Гриша с трудом, со скрипом, с треском, но все же умещает себя в самый далекий темный угол, пропуская более заинтересованного Петю вперед. Глядя прямо меж его постоянно двигающихся лопаток, она вдруг ощущает внезапную ломящую боль в груди.

Это Чувство Гриша у себя заметила давно. Ей очень хорошо в привычных и понятных условиях – особенно когда заведомо известны правила. Много лет назад в этом же старом зале, на выпускном построении, она ощущала себя совсем иначе. Без этого Чувства.

О своем неминуемом будущем Гриша узнала именно тут. Вряд ли кто из ее сокурсников-хортов, а их тогда выпускалось рекордное количество – десять женщин и тридцать мужчин – задумывались тогда о своем тридцатипятилетии. Не принято было даже допускать мысль, что тебя спишут со службы. Тебя! Очевидно – самого лучшего, выносливого, исполнительного, сообразительного – ни за что не коснется это пресловутое, незначительное, маленькое правило.

Получив Устав и дав на нем присягу, все девочки переглянулись. У многих из них промелькнула эта мысль, паразитическая и самая очевидная – «плевать, рожу от кого-нибудь». С кем из них Гриша встретится по ту сторону? Кто из них, старше или младше на пару месяцев, окажется на той же кушетке, что и она?

Никто. Гриша не уверена в этом, но знает, что увильнуть от судьбы намного проще, чем смело принять ее. Остальные назвали бы ее дурой, но еще тогда, нервно сжимая Устав в руках и поднимая нос повыше к козырьку своей единственной в жизни парадной фуражки, Гриша это знала. Предчувствовала.

Микрофон оглушительно фонит от близости к звуковой аппаратуре. Все в зале, включая Гришу, возвращаются к реальности – и внимают небольшой фигуре за потасканной, расшатанной кафедрой.

Нос быстро забивается пестротой запахов собравшейся публики. В их крови кипят тревога и взволнованность; многие от трепета потеют, и дешевые духи на влажной коже кисло раскрываются громче и шире прежнего. Если на мужчинах обычно закрепляется только спирт разбавленного одеколона, а на женщинах – излишне пышная пудра, теперь их запахи смешиваются: мужчины смягчаются от возникшей перед ними надежды, а женщины воинственно расправляют плечи, подаваясь смело вперед. Каблуки и подошвы ударяют в скрипучий паркет-елочку, когда все усаживаются. Актовый зал перестает пахнуть пыльным занавесом, и промятые тысячами спин бархатные кресла жадно впитывают новые, принесенные гибридами, запахи.

Теперешнее поколение пускает корни в историю города. Им не больше тридцати, изредка попадаются постарше, как Гриша, и они выглядят надсмотрщиками с их подозрительным, недоверчивым взглядом не раз обманутых глаз. Ильяна прокашлялась.

Гриша крепко жмурится, до дрожащих светлых мушек перед глазами, и понимает, что ее ослепил нырнувший на шарнире осветительный прибор наверху. Парень, пытавшийся навести световой луч на ораторшу, теряет контроль, и Петя, абсолютно нечувствительный к яркому свету, смотрит на него сквозь яркую завесу, закрывая Гришу своей спиной.

– Не нужно. – Гриша прикладывает ладонь к Петиной спине, но не находит сил его оттолкнуть. – Все в порядке.

– Точно? – Петя сразу теряется и становится снова не героем, а обычным, понятным мужчиной.

– Да. Я же как-то привыкла к твоей улыбке – она также ослепляет, – шепчет Гриша, шикает и наконец отпихивает от себя теперь уже до ушей смущенного Петю. У него от неожиданного комплимента чешутся ладони, и он нервно обтирает их о куртку.

Когда софит гаснет, из зала доносится глуповатый крик: «Да плевать, начинай!» Ильяна приковывает к себе всеобщее внимание даже в приглушенном свете, в том числе Гришино; хоть она и рассчитывает проявить безразличие, но от первого же вздоха в микрофон вся обращается в слух.

– А на что тебе не плевать? – совсем уж мило спрашивает Ильяна, почти касаясь губами микрофона. Она наклоняется к нему ближе, но Гриша не обманывается ее соблазнениями, а вот парень в первом ряду – еще как. – Ну? Зачем ты сюда пришел? Говори, тогда и я продолжу.

– Э…

Друзья парня эхом хихикают, пока он собирает мысли в кучу. Возможно, это всего лишь школьники, и Ильяне не стоит на них злиться, но она устала казаться смешной, несерьезной и временной. Она знает, что услышит от своего собеседника что-то сальное, неуместное и знакомое…

– Да ладно тебе! Мы же знаем, кто ты! Не придуривайся! И кто твой батя – тоже знаем! Это все фигня полная!

Теперь парень вскочил и смело завопил, возможно, представив себя достойным соперником для дебатов.

– Не надо верить первой попавшейся девке, чуваки, ну вы че! Вас щас навострят, мозги промоют, а потом что?

Ильяна лишь закатывает глаза, хоть нога у нее нервно дрожит от напряжения – словно она ощущает себя на грани срыва. Никогда еще Гриша не видела в ней такой запал злости, как в этом мимолетно брошенном вздохе. Она поднимает руку и дает своим товарищам знак жестом. Гриша неожиданно для себя концентрируется на нем: поднятая ладонь, резко сжатый и разжатый кулак и легкий мах ладонью вбок, словно бы «уберите».

Гриша машинально бросается вперед, огибая Петю по левую сторону. Она реагирует на команду, сама того не осознавая, и ее тело полагается на вдолбленный силой триггер. С конца зала путь неблизкий, и потому она застывает в проходе между рядами кресел в паре метров от склоки двух охранников – тоже хортов – и несчастного Ильяниного обидчика. Ребра под сильным натиском коленей затрещали, челюсть глухо стукнулась об пол. Драки не случилось – парни-хорты просто скрутили несостоявшегося противника и выволокли его, наверняка пересчитав зубами все ступеньки. Разговор Ильяна выбрала короткий, и Рыкова оторопела, не узнавая в подруге ее прежних черт.

– Помните эту листовку? Ту, по которой вы пришли? – Ильяна говорит не в микрофон, но почти все слышат ее тихую угрозу. Она указывает пальцем в объявление. Оставленная без зачинщика компания рассыпалась по своим креслам и закивала. Похоже, спасти его они даже не пытались – боялись отхватить сами. – Так вот, – спокойно звучит неожиданно твердый и жесткий голос, который Гриша с трудом узнает. – Там сказано – людям тут не рады. И если так сказано, значит, это закон. Закон нового времени. Понятно?

От нее раздается злой клокочущий стрекот. Свой кошачий голос Ильяна ради приличия скрывала внутри себя давно. Ее возглас не обязательно должен быть громким – смысл возмущения метко доходит до животного нутра каждого, кто находится в зале. Гриша скулит и покорно шагает назад, наблюдая краем глаза за тем, как несколько залетных людей выбираются из помещения по стеночке. Не получается осудить Иллю так запросто – что-то вынуждает ее очерстветь, залиться сталью и закричать лозунги неприемлемо громко.

Эта Ильяна, которая стоит на полуосвещенной сцене, совсем не та девочка-бунтарка, с которой Гриша столкнулась на автобусной остановке. Это она – клеила листовки с просьбой остановить насилие? Она – призывала к мирному протесту против сложившихся стереотипов? Она – спасала жизни, а не призывала лишать их?

Или теперь нет?

– Сядь на место. – Приказ Ильяны прилетает Грише оплеухой по щеке. Рыкова не теряется, мотает головой и впервые отказывается следовать чьим-то словам.

Она складывает руки на груди, чтобы защититься от зеленоватого отблеска узких нечеловеческих зрачков. Зильберман дергает носом вверх, признавая поражение. Гриша старается ей подбадривающе усмехнуться, но все еще ощущает ужас, холодящий спину. «Что же она задумала? – грохочет в голове. – Что же с ней будет?»

Но будет, если. Если поймают, перехватят, разоблачат. И Гриша прямо сейчас может Иллю остановить. У нее за поясом пистолет, и он уже нагрелся от жара ее тела. Выхватить его прямо сейчас, заставить поднять руки и предотвратить то, что неминуемо, – так она должна поступить. Должна. Клялась в этом зале, положив руку на Устав, что должна.

Шкурой Гриша чувствует, что если не она, то никто другой. Зал забит под завязку, кто-то прислушивается из коридора. Тихие, бесшумные слушатели – навы ли там? Вирии, сбежавшие с ночных учебных дежурств? Любопытные ползучие керасты, может, пожаловали разузнать, что тут творится в их отсутствие? Или та огромная тень – всего лишь аркуда, охранник института – хотел их настичь, но в итоге заинтересовался этим сборищем?

Находясь в логове предателей родины, Гриша обязана взять верх над ситуацией и перехватить контроль. Рычаг предохранителя – курок – одно движение, и Ильяна будет на прицеле. Гриша стрелять особо не умеет, но и не собирается. Это всего лишь предостережение – как рык.

– Дорогие мои сограждане!

Звонкий возглас в микрофон сбивает Гришу с опасной мысли. Она опускает руки по швам, готовая дать отпор в любой момент. Тот знак, который показывала Ильяна своим охранникам, не зря узнаваем для Рыковой. Это жестовая команда к нападению, которой обучают на институтских военных подготовках. Она понимает это погодя, чуть отдышавшись.

Ильяна миролюбиво поднимает раскрытую ладонь, призывая всех воспринять ее слова серьезно. Глаза ее блестят – от радости ли, от горя или страха, Гриша не разбирает.

Зал утихает. Рыкова и не заметила, что они бесперебойно галдят, обсуждая, каким же серьезным образом оборачивается обычное, привычное и ничем не примечательное собрание. Те листовки, на которые они тратят бумагу, – видимо, всегда вели к этому. Но ничем серьезнее пьяного разноса эти вечера не заканчивались; а уж после рюмочки любой бы, даже Рудым, себя сам обхаял. И те его собаки сторожевые поддакнули бы, мол, Славгород должен стать свободным, конечно, иначе никак.

Нет, в ее глазах все же страх.

* * *

Претерпела Ильяна достаточно. На кафедре рассыпались бумажки доклада под громким названием «Наши успехи за февраль, подведение итогов зимы и планы на весну». Она кропотливо составляла его с начала года, однако дописывала наспех – не хотела знать эти мизерные цифры. Как единственной девушке в верхушке РЁВа – она попала туда по блату, за деньги, за мордашку, – Старший доверяет ей только громкие речи, называя четкую дикцию и способности к ораторству «милым приятным голоском». Но Старшего больше нет, и думать о нем не нужно. Это больше не его дело – а ее, и только.

Гриша, черт! Ильяна коптит ее взглядом, недолго, но пронизывающе, – старается прогнать от себя. Ее быть здесь не должно, но она стоит – и хоть салют запусти, не сбежит.

На возвышении сцены ей дышится легче, и на душу приходит спокойствие. Уверенность, что она стоит на верном пути, подступает ближе и становится надежным подспорьем за спиной. Когда наконец вокруг нее – только сотни внимательных лиц, – она начинает свою речь.

– Начнем с сухой статистики. – Ильяна незначительно хмыкает, словно оглашение этого пункта не обязательное. Старожилы – плебеи Старшего – даже не оборачиваются, так и продолжая играть в карты за кулисами. – Всего от рук людей пострадало пятьсот семь гибридов… – Ильяна бесстрастно сверяется холодным взглядом с бумагами, и дрожь в ее руках поглощает крепко вбитая в пол сцены кафедра. – За февраль. Еще, по неточным сведениям, чуть больше трехсот – за январь, но тут праздники, сами понимаете.

Кому-то хватает духу нервно засмеяться. Гробовая минута тишины этот смешок не прощает.

– В декабре еще красочнее! Вы поглядите! – Она поднимает желтоватый листок и указывает на жирно написанное число. Один, ноль, ноль, ноль. – Тысяча! Пойманных, задержанных, убитых, приговоренных к смерти – планы горят. Планы!

Гриша опускается на ближайшее к ней кресло – но остается на краю, и край этот обрывочен во всех смыслах. Карпов встречает «планы» с большой обидой. Он лично работает целыми декабрями ради этих годовых показателей – арестовывает тех, кого приказали. Он Гришу за Мальву сильно винит, но забывает, что сам – всего-навсего гибрид. Не лучше, не хуже остальных.

– По статистике (это слово уже кажется матерным, и Илля кричит его так, что у каждого в голове звенит) за зиму сиротами остались около ста детей и при этом некому уже их усыновлять! И кто, скажите мне, ответит за это?!

Старожилы поднялись, чтобы прекратить самодеятельность неуважаемой ими мало́й и переглянулись – мол, как бы ее оттащить побережнее. Карты остались на импровизированном столике-коробке, носы угрожающе зашмыгали. РЁВ никогда не действует открыто. Привлекать молодежь выгодно, чтобы расшатывать положение, но Старший не приветствует открытую пропаганду. Он – вежливый хорт, жизнь сам проведший в службе Славгороду, и всегда говорит: в объединении, а не в насилии – наша сила.

На любом другом собрании, после выступления Ильяны, Мгелико Беридзе вышел бы на сцену, радостно поднял обе руки в миролюбивом жесте проповеднического объятия. Публика взревела бы, завидев суперзвезду – с ним ведь в «Коммунисте» не поболтать.

Мгелико – священник при своей маленькой импровизированной церкви, пусть и работающий по воле судьбы на границе, а Ильяне его религия очень чужда. Он – всего лишь лидер, которому она верит и с которым она пытается восстановить справедливость между гибридами и людьми. «Пусть люди не будут убивать нас – и мы ответим добром», – сказал бы Мгелико. «Эти тысячи мучеников погибли за нашу жизнь», – вскрикнул бы Мгелико.

«Я и сам, расстрелянный без всякого суда, там, на границе, погиб за вас!» – закончил бы Мгелико.

– Вот уже десять лет РЁВ проводит свои собрания здесь, раз в три месяца, чтобы подытожить итоги нашей борьбы. – Ильяна нервно сглатывает, ожидая нападения Старожилов со спины. Но ничего не происходит, и она продолжает. – И это первое собрание, которое пройдет без нашего Старшего. Мгелико Беридзе предсказывал, что однажды войдет в эту статистику, но не предполагал, что это случится так глупо и скоро… Обороняя наши границы от неизвестной опасности, неспешно готовя план к нашему с вами всеобщему прорыву этих несчастных заборов без гарантий и сроков, лидер РЁВ был расстрелян по приказу мэра. За предательство.

В немом крике открылись рты. Перед Ильяниными глазами все плывет из-за слез, и потому выражения этих отзывчивых лиц она различить совсем не может. Пару капель ее решительного горя попадает на доклад, и чернила расплываются тут же.

– И я не хочу вам ничего доказывать! – Ильяна зло стучит кулаком по трещащему дереву и тут же указывает рукой на дверь по правую сторону сцены. – Встаньте и уходите. Вы проиграли эту борьбу. Но знайте – за вами придут!

Они заплакали, заныли и засобирались. Не все – кто-то даже не шелохнулся, то ли обескураженные новостями, то ли прилипшие от стыда к своему шаткому месту. Ильяна оборачивается на виновников своего срыва и щетинисто скалится по-животному тем, кто бесшумно уложил трех старожилов на пол.

Герасим Волков в ответ подмигивает ей подбитым глазом. Размер синяка – с кулак Ильяниного отца.

– Умница.

Глава тридцать первая

Петя складывает руки на спинке кресла впереди и прячет уставшее лицо в складках своей куртки. Гриша лишь единожды оборачивается на него, стараясь не упустить из виду – страх, что в глубине его души плещется что-то неведомое и опасное, все еще при ней. Он был там? Мгелико расстреляли на его глазах, и за это он получил потрепанный талон? Получил – просроченную подачку взамен на созерцание чужой несправедливой смерти?

Уходя из зала, никто не включает потолочный яркий свет. Гриша почему-то ждет, что словно бы после детского утренника в честь Нового года, школьная ведущая – звезда! – Ильяна спустится к ним, чтобы отдохнуть и посплетничать о скорченных директрисою мордах. Но она не идет. Без страха и смятения Ильяна, не моргая, уставилась за кулисы – как чья-то домашняя питомица, завидевшая в углу призрачный отблеск. Совсем ничего не происходит, пока Гриша, любопытно склонив голову, изучает Ильянину реакцию. Эмоции на таком расстоянии считываются тяжело, но какие-то обрывки она все же цепляет. Затененное полумраком лицо искажается злобой. Поразительно меняется ее пленительная красота – от изящной гладкой чистоты до скомканной углами спеси.

И тут – шум. От перегруза Рыкова теряется. Грохочут металлические двери где-то далеко на этаже, топочут ноги по лестнице с трясущимися перилами, грубо вскрикивает Петя, который поднимается на ноги рывком, и по ушам начинают хлопать бьющиеся друг об друга ладоши. Аплодисменты?

На вышедшего из-за кулис Гриша рычит. Неосознанно, неспециально – но она себя не сдерживает, не старается этот порыв скрыть. Зубы ее крепко стиснуты до скрежета, иначе зал уже залил бы чистый звонкий лай.

– Не смущайся, Гриша, – приторно-мягко предвосхищает сомнения Вожак Стаи, приветственно ей кивая, – твой нюх при тебе. Это все благодаря нашей с тобой подружке. Перец, корица и…

– Еще бы дольше шли. Пропустили почти все, – раздраженно бурчит Ильяна, не поддерживая с Герасимом никакого разговора. Она вообще вся становится ненастоящей: начинает хлопать ресницами, чтобы поскорее сморгнуть будто бы наигранные слезы. – Фу! – Она рявкает на кого-то из стайных собак, словно все в этом зале принадлежит ей. – Вы можете вести себя как нормальные собаки?

– Вы кто такие? – произносит дежурным милицейским голосом Петя и с тугим щелчком поднимает маленький рубильник на старом советском выключателе. Прятаться некуда, и все тени утекают под пол.

Все вдруг обращают на него внимание, и от череды пристальных взглядов Карпов заметно ежится. Из всей Стаи – здесь Вожак и четверо еще собак разных мастей за компанию. Ильяна, уже заостренными когтями взъерошившая себе волосы, держится от них особняком. Но не по-вражески, а снисходительно. Хозяйка, вынужденная принимать у себя нежеланных, но полезных для себя гостей.

– Петь, уходи, – дрожащим голосом произносит Гриша очень требовательно, нетерпеливо. – Уходи прямо сейчас.

– Чего?! – возмущенно отзывается тот, и расстояние между ними позволяет ему ослушаться. – Я еще раз повторяю: кто – вы – такие?

Гриша остается на своем месте и не может даже двинуть рукой. Парализованная от напряжения, она качает головой. «Не нужно тебе спрашивать, не нужно тебе это знать», – умоляет она Петю про себя.

– Гришины друзья. – Герасим улыбается так, что звук клацанья его зубов эхом отражается от стен. – Может быть, даже ее семья. Новая. Посмертная.

– Гриша, успокойся, – подает голос Ильяна. Разве Гриша неспокойна? Она стоит и молчит. Смотрит и терпит.

«Как на построении, – уверяет себя Рыкова, инстинктивно вздернув подбородок, – нужно побыть „смирной“, пока не прикажут стать „вольной“». Зажмуриться она не может, потому смотрит в пол – это единственный способ избежать прямого болезненного зрительного контакта. Со стеной Гриша не сливается, потому что слишком сбита в плечах, лохмата и послушна. На стене краска облупилась, и фанера чуть отошла – в ней больше непокорности, чем в этой собаке.

Ильяна с Герасимом довольно похоже хмыкают. Запросить у них объяснений Грише не хватает сил. То, что они явно спелись, пробуждает в ней тлеющее разочарование.

Они заодно. За-од-но. И все – обман.

– Пошли, – говорит Гриша, но не двигается. Петя, встрепенувшись, оборачивается к ней. – Пошли отсюда. Мы зря сюда пришли.

– Не зря! – Ильяна вспыхивает, вдруг словно очнувшись от своего сна, и спрыгивает со сцены на крепкие каблуки стоптанных сапожек. В своих мечтаниях она ощущает себя иначе, и, видимо, только горькое и жгущее Гришино слово цепляет ее за настоящее живое и выдергивает из фантазии. – Я все объясню, ну, стой!

И только Ильяна ринулась навстречу к Грише, та открепилась от придирчивого паркета и широко зашагала к выходу. Спрятав сжавшиеся кулаки поглубже в карманы, Гриша толкнула плечом своего последнего оставшегося соратника – Петю – и вышла вон. К своему удивлению, Илля даже не сбавила шагу, когда обиженная фигура скрылась за большой дверью, и потому она локтем приложилась в закрывающуюся створку с таким рвением, что Петя не посмел шагнуть следом. Похоже, если упустить Гришу сейчас – она уже не найдет ее никогда.

Карпов выглядывает из-за колонны, подозрительно сощурившись и хмыкнув. На него уставились семь пар любопытных разноцветных глаз. Девочки сами разберутся, а тут без установления порядка не справиться.

– Сейчас мы на вас всех составим… протокол, – говорит Петя и откуда-то из заднего кармана достает свой маленький патрульный блокнот и ручку. Стая лающе захохотала.

Глава тридцать вторая

С неба, ожидаемо для алтайского марта, валит снег. Но земля так теперь нагрета топотом Гришиных ног, что стоит снежинке коснуться поверхности, как она сразу же тает. По пути к выходу с территории института глаза застилает медленный, чуть отвердевший дождь, и слепое разочарование с грузной яростью, повисшие на ней. К удивлению Гриши, бывает боль сильнее, чем сжавшийся строгий ошейник в момент наказания за провинность. Стальные шипы плотно впиваются курсантам в их молодую нежную кожу бесконечным ноющим напоминанием о том, как важно слушать приказы с первого раза.

Поэтому, когда Ильяна отчаянно кричит «Стой!», Гриша на мгновение замирает, и шрамы отзываются на приказ поперек внезапного волевого порыва оставить всю эту историю далеко позади.

– Ну что? – сдается она удушающему инстинкту. Говорят «стой» – стоишь. Только в отличие от Гриши семнадцати лет отроду теперешняя Гриша – старая, доживающее свое, совсем уж устала реагировать на одни и те же слова. – Что «стой»? Зачем?

– Дай мне шанс объясниться, – впопыхах выпаливает Ильяна, чуть подвернув ногу в маленькой попавшейся на пути луже. Останавливается, липкая тушь течет.

Снег валит ледяными осколками и мочит волосы, сразу поддаваясь жару, исходящему от Гришиной кожи. Ильяна тоже дышит паром, и грызет свои губы до ржавого запаха крови. Оставшись без мужчин, Ильяна разительно меняется: ее глаза не закатываются, а когти закручены уже не так остро. И все же Рыкова непреклонна.

– Я ненавижу ложь, – совершенно искренне говорит Гриша, потому что Ильяна молчит. Она просит минутку на оправдание и боится воспользоваться ею. – Я никогда не лгу. А ты? Ты когда-нибудь честна?

– Сейчас! – Она задыхается от нетерпения. – Я сейчас – честнее честного!

– Но – он? Ты говорила, что толком не знаешь его! И боялась, – с нажимом утверждает Гриша, – и уговаривала меня держаться от него подальше. Всем своим видом показывала, что пришла меня спасать. Так не от чего было спасать? И ладно! Если у тебя есть какой-то особый план – действуй! Я ни при чем.

С ужасной досадой Ильяна гримасничает и то хмурит, то приподнимает брови. Пристыжена, но все так же недостижима для узколобого Гришиного понимания.

– Гриш…

– Зачем пошла за мной? – рявкает Рыкова, замечая, что чем ближе к ней кто-то, тем жестче она выговаривается. Останься Илля чужой, то Гриша бы просто ушла. Избегать проблемы ей легче, чем вести разговор. Причем такой глупый, когда никто не знает, что сказать.

– Потому что не могла позволить тебе уйти. Потому что не хочу, чтобы ты уходила. Хочу, чтобы была моей под… союзницей – здесь и сейчас. Они…

Ильяне не нужно договаривать. Гриша понимает по взгляду – пронзительному, четкому, направленному в самую суть.

– Ты для них – никто, и тебе нужна поддержка? И все?

– Ну а что? – истерично засмеялась Ильяна, уже не скрывая за осадками свои слезы. – Это разве плохая причина подружиться с бандитами и смертницей?

Гриша шмыгает раскрасневшимся носом, сдерживая смех, и кивает – то ли осуждающе, то ли понимающе – не разобрать.

– Эти мужчины… – Ильяна поднимает руки и встряхивает ими, словно хочет, чтобы от них отвалилось что-то липкое и мерзкое. – Всегда… меряются силой и мерой контроля. Не умом, не деньгами даже. Главная валюта для них – авторитет. Сама я заполучить авторитет не смогла, да и не пыталась. Решение пришло само.

– Заснула на боку?

– Что? – Сбившись со стенаний, Ильяна еле разлепляет мокрые холодные ресницы и удивленно открывает рот. – А! «Придет серенький волчок»… – напевает, а после начинает смеяться. – Не знала, что ты умеешь…

– Шутить?

– Быть нормальной. – Ильяна передразнивает, но не издевается, делает пару шагов поближе и протягивает руку. Красную, сухую от мороза, с посиневшими ногтями – и в то же время красивую, тонкую, надежную.

– Прости меня. – Честно, по-настоящему, как никто другой – только Ильяна может так нежно и осторожно признать свою тяжелую непростительную вину. – Я не хочу тебя предавать. Я хочу тебя спасти.

Ильяна заключила с Герасимом сделку, при которой он помогает оттащить Гришу с края всеми возможными способами. Ведь кому, как не вожаку волков, подвластно менять собачью судьбу в свою пользу? Ему больше тридцати пяти, он бездетен и жив, а она – выманивает отца для честного реванша. Потому что в мире все либо справедливо, либо никак, даже если эта справедливость – пагубная, кровавая и внезапная. Только Ильяна переоценила свою решимость и недооценила старую злобу Герасима. Но папа обязательно выкарабкается и успеет нарваться еще на тысячи неприятностей, а у Гриши… уже не месяцы, а дни. Минуты. Секунды.

Гриша крепко обхватывает Ильянину руку и притягивает ее к себе, чтобы прислониться своим лбом – к ее лбу и закрепить это немое прощение, которое не хватит сил произнести вслух. Ильяна притирается, как домашняя кошка, волосы на лбу от прикосновений путаются. Ее белая прядь падает перед Гришиным носом: пахнет – удивительно! – не удушающей фирменной смесью, а приятным… Рыкова перестает подбирать ассоциации из своего небогатого опыта. Ильяна пахнет собой – и этот запах так и закрепляется в ее голове.

Глава тридцать третья

Заводская столовая открывается в пять утра. В этой промышленной зоне, гордо именуемой «Завод», сконцентрировалось все, что можно отнести к производственным предприятиям. Старые гаражи-автомастерские, где ночами напролет болгаркой распиливают уже сгнившие кузова, кое-как соседствуют с недавно отстроенными, но уже разорившимися пекарнями. Посреди этого разнообразия высится трехэтажная коробка с двумя большими дымовыми трубами. Кузнечно-прессовое и химическое производства эвакуировали с Большой земли сюда давным-давно – и привлекли более выносливые силы. Аркуды и сейчас, если станок летит к чертям, хватаются за кувалды и умешивают раскаленную сталь наживую, с размахом.

Левее сносят бараки – привозная техника дремлет рядом с остатками разрушенных жилищ. Герасим говорит, что Ильянин отец будет строить на их месте какой-то торговый центр взамен изжившего себя городского рынка.

– Хотя кто сюда полезет в здравом уме, да?

Герасим вообще много рассказывает, пока они идут к этой хваленой столовой.

– Когда ты научился играть в карты на отбой? – шепотом спрашивает у Пети Гриша, чуть отклоняясь от Ильяниного курса – но руку вытягивает так, чтобы она продолжала цепляться за ее локоть. Дороги тут ужасные, в ямах, размокшие и обледеневшие в некоторых местах, и не хочется, чтобы Ильяна еще себе ноги переломала.

– В «дурака»? Да еще в детстве! – Карпов хмыкает, словно дело незначительное, но Гриша чувствует, что его распирает от гордости. Всего минуту он стесняется, а потом пускается в рассказ: – Я ему говорю: «Протокол составляем на тебя, гнида?» А он говорит: «Гражданин начальник! Не обессудь! Давай в карты – за правду?» – и мы сыграли. Раз пять, пока вы с Иллькой в кошки-собаки бегали. Все пять раз он проиграл. (Ильяна на фоне недоверчиво хмыкает – Петя забыл, что острый слух тут у всех, кроме него.) Ну а что? Он пообещал, что накормит нас всех. И порадует…

– Чем? – кисло уточняет Гриша и отпускает Ильяну, которая хочет нагнать кого-то из Стаи. Видимо, им есть что обсудить.

Такой большой компанией – все Герасимовские собаки, он сам, Ильяна и Гриша с Петей – они следовали запутанному маршруту через промышленную городскую окраину, в противоположную сторону от озера Топь. В этой местности живут те, кто вплоть до марта ночами не среагирует ни на какой шум – медведи. Некоторые хлипкие окна дрожат от размашистого храпа, в некоторых стоит тихий мрак, но почти каждую квартиру в просторных малоэтажных домах объединяет совершенно типичная для аркуд зимняя спячка. Утром они просыпаются, конечно, – но только телом, а головой почти всегда остаются в мареве сна.

– О, капитан вон там живет. – Петя намеренно сбивается с темы, указывая на далекий от себя дом. Или сразу на три – вряд ли он знает, где живет капитан на самом деле. – Да ладно, Гриш. Мы же, как эти, – добавляет он пониженным голосом, – агенты под прикрытием!

– Не поняла, – простецки вздыхает Гриша, не стесняясь своей несовременности.

– Ну… преступники… а мы внедрились, гриф «секретно», ну, тайная операция…

Сама же Гриша уперлась взглядом в спину Илли, которая активно жестикулирует и что-то доказывает Герасиму и его напарнику-хорту. Среди своих Гриша чувствует себя почти спокойно – здесь никто не превосходит ее по силе, все относительно равны.

– Петь, слушай. А чего ты веселый такой?

Буквально на минуту он замирает. Нервно хихикает, мотает головой, прикусывает губы – и отворачивается, чтобы что-то спрятать.

– А если я с тобой в карты на правду сыграю? Не боишься проиграть?

– С радостью. Надеюсь, успеется еще, – печально и нежно улыбается Петя. Гриша все понимает и больше до самых столовских дверей не издает ни звука.

Герасима тут ждут, и Стая – ее основной состав – встречает своего Вожака радостно и шумно.

Поварихи-раздатчицы не зря галдят, завидев молодых, здоровых, поджарых мужчин. Все волковские последователи выглядят хорошо – черные куртки (кому-то повезло на старые кожаные), черные кофты с воротниками под горло, оставшиеся у многих с института, сворованные у пограничников берцы и то, что отличает их, контрабандистов, от обычного славгородского народа, – цепи, навешанные на шею, повязанные на запястьях, на поясе вместо ремней, и грохочущие серьги в ушах. Обриты они, почти все, наголо – а с шеи у всех тянутся татуировки, набитые на разный манер.

Ильяна почему-то подталкивает Гришу под локоть, кивая на девушек за накрытым столом. Своего сходства с ними Рыкова не находит, но Ильяна подмигивает так, словно хочет сказать: «Ты бы вписалась туда!» Не про кожаные топы речь и не про явно привезенные из большого мира добротные джинсы, не про кроваво-красные губы некоторых – скорее Илля намекает на их раскованный смех, размашистые жесты и свободу тел. Некоторые их части оголены, потому что в помещении хорошо натоплены печки, и никто к ним не тянется и не обвиняет их в провокации, принимая эту раскованность как должное. От тревожности за их безопасность Гриша вздрагивает.

Среди живых человекоподобных тел туда-сюда снуют собачьи хвосты, и меж разведенных острослышащих ушей то и дело ложится братская рука – тут собака собаке друг и товарищ. Многие из них явно домашние любимцы: на руки присутствующих натянуты тонкие брезентовые поводки, но явно не из желания покорить и привязать к себе, а скорее из беспокойства потерять. Будь у Гриши своя родственная душа, она бы тоже побоялась далеко от себя ее отпускать.

– Эй, ты только глянь. – Ильяна дергает Гришу за руку и указывает на собаку, далеко забившуюся в угол. Она здесь ничья, и даже свои же сородичи обходят ее стороной.

Слепая на один глаз дворовая овчарка пристально смотрит на Гришу, чуть приподняв голову. Не удержавшись, Гриша сразу наклоняется, подзывая к себе – без имени, одним только жестом. Псина аккуратно поднимается и, прихрамывая, не спеша подходит к своей новой знакомой. Ильяна и не заметила, как они подружились – Гриша пару раз ласково улыбнулась, хорошенько общипала чуть плешивую от уличной жизни морду и безбоязненно протянула свое собственное лицо для приветственного облизывания.

– Хорошо тебе тут? Кормят тебя? – Гриша лапает собачьи нетощие бока, удовлетворенно тычась носом в пахнущую заводом холку. «Всегда собаку себе хотела», – вдруг вспоминает Гриша. Почему не завела? Чего ждала?

Собака бесстрашно уходит за Гришей, когда оставаться у входа уже некрасиво. Петя требовательно тащит их троих – Топь помоги! – за собой, потому что устал, проголодался и давно не веселился ночами в приятной компании. В Славгороде ходить некуда – а ему всегда нравились эти бессмысленные сборища.

– Какие они все! Аж дышать нечем! – заговорщицки восхищается Петя, увиливая куда-то направо, сразу на скамью за стол. – И стол ломится…

Голодные и измученные, они, каждый в своей мере, восхищены обилием и разнообразием. И даже от Ильяны, всегда жившей рядом с полным холодильником, не укрывается щедрость Герасима, который кормит не костями, как могла подумать Гриша, а щедрыми кусками и полными мисками. Слюна сама собой собирается под языком, но Рыкова только отворачивается.

Не хочет на это вестись.

– Круто же, правда? – Илля шепчет тайком, чтобы никто не услышал ее странный кошачий восторг. Вроде и не нравятся ей собаки, но эти! Так они сплочены, так они красивы – жаль, что она оставила свой телефон с хорошей камерой у отца. – Никогда таких компаний не видела.

– Петя, ты зря туда сел.

– Да перестань!

Ильяна права. Раньше таких компаний даже не существовало. Таких опасных компаний.

– Ты смотри, сильно тут никому не доверяй. Забыла, как было? – Гриша аккуратно останавливает Иллю за локоть – та уже готова была пристроиться на свободное место за длинным столом.

– А поздно уже, – фыркает Ильяна и мягко тянет несмелую Гришу за собой. – Мы уже тут. Среди них.

– Это как большой семейный стол, – как-то слишком уж мечтательно добавляет Петя. – Вы, наверное, никогда такого не знали… Но в больших семьях… я за таким столом обедал каждый день.

Он говорит это стыдливо: не хочет признаваться, что по собственной вине живет вдали от любящей семьи. Петя никогда не посвящает отдельных тирад причинам своего ухода из общины, но Гриша знает, что он лишь по молодой глупости доверился дуре Мальве и наотмашь перечеркнул себе возможную-великую-маленькую жизнь. Его лицо снова делается – пустым, прозрачным и печальным, но это минутное наваждение слетает с него под громогласное стайное «Здарова!».

У одной из женщин напротив по шее тянется причудливая татуировка – змея лениво ползет по светлой коже, западает в ключицы, струится по плечам и прячет голову где-то на пути к груди. Гриша с силой усаживает себя за стол напротив нее, потому что стесняется ее лучистой красоты. Она не собака, но в Стае, и объяснить себе такое присутствие Рыкова пока что не может. Соседка по столу очень приветлива, она указывает на пирожки с мясом и предлагает полакомиться ими, не стесняясь. «Как хозяйка», – удивляется Гриша про себя и не продолжает пялиться – сильно смущается открытого добродушного взгляда.

Внезапно найденная обласканная ею собака ложится под ногами и греет своим дыханием голени.

– Ты дрожишь? – аккуратно и заботливо спрашивает Ильяна, чувствуя, как Грише неуютно. Это ощущение можно описать так: в горле ком, и ты пьешь, пьешь, а сглотнуть его не можешь. И носоглотка пощипывает – требует, чтобы эту трескающуюся сухость поскорее уняли. Так она понимает тревогу близких – сразу, безошибочно.

– Все в порядке, – отрицательно кивает головой Рыкова, и как хочешь, так ее и понимай.

Ильяне тяжело скрывать свой восторг от незнакомого ей праздника, однако она любит общества – неважно с кем, главное, быть в единении. Тут либо в оргию угодишь, либо в сопротивление – но Ильяне-то чего бояться?

Стоит какому-то хорту громко лязгнуть цепями, Илля вздрагивает и жмется к Гришиному локтю поближе. Петя далеко, сидит через нескольких псов от нее – с кем-то уже вовсю флиртует. От крепости (когда успел?) приветственной рюмки он уже «поплыл» – и поэтому симпатичные двойняшки уже упрашивают его показать радужную чешую на бедре.

Мертвый запеченный зеркальный карп с неаккуратно общипанными чешуйками и пустым стеклянным глазом неаппетитно лежит прямо перед носом. Гриша вся размякла – сонливость напомнила о себе резким кивком ее головы вбок, и еда отступает на задний план. Все лязгают вилками и ложками о свои тарелки. Похоже, что таким образом Герасим предпочитает собирать свою Стаю целиком и вместе, приманивая на изобильный стол. Это работает – народу столько, что не продохнуть.

Хозяйка, которую ранее заметила Гриша, теснится, хихикает и вжимается в ребят, сидящих справа – чтобы рядом с ней освободилось место, и его занял кто-то ново-пришедший. Скрип вылощенной кожи и тяжелый шлейф табака – можно не открывать сомкнувшихся глаз, и так понятно, кто втискивает свое тело в ряд сидящих напротив.

Видеть его Гриша не хочет. Она простила Ильяну, и теперь та радостно греет бок, щебеча и воркуя: «Гриш, налить тебе?», «Гриш, вот, попробуй, очень вкусно», и сил у Рыковой хватает только одобрительно хмыкнуть, кивнуть или улыбнуться. Ильяне этого достаточно. Она выросла с холодным отцом, дававшим любовь порционно, и ту еще надо было заслужить. Потому, отражая Гришину злобу, в разговор Ильяна вступает первая, защищая:

– Не смей даже гавкнуть что-то плохое! – Видимо, Герасим открыл рот, потому что болтливую натуру не перебьешь ничем, поэтому Илля спешит его заткнуть.

Гриша и не замечает, как щека кренится к плечу, а свет все меньше проникает сквозь ресницы. Стук ладони по столу приводит на мгновение ее в чувство. Посуда звенит, скамьи и стулья шатаются. Под ногами дрожит земля: это топот нетерпеливых лап, создающих неизвестный ушам Гриши ритм.

Петя сразу ощущает музыку и хмурится, пытаясь распознать незнакомый мотив. Тяжелые ботинки ударяются о бетон, покрытый линолеумом; пальцы тарабанят по столам в цветастых клеенках; и это – гимн. Песнь приветствия Вожаку.

Отдаленный ропот и гул не отвлек Гришу от внезапно навалившейся усталости, а Ильяна встревожилась не на шутку. Названная Хозяйка тут же тянет к ней свои родные, знакомые, почти материнские руки. Илля благодарно принимает понятную ее природе кошачью поддержку и не впадает в панику.

– Как ты… тут одна? – одними губами интересуется удивленная Ильяна и легонько пинает ее ноги под столом. Она одна не присоединяется к гомону.

– Не одна, – также беззвучно отвечает Хозяйка и кивает на вставшего из-за стола Герасима. Его стул громко скрипит, отодвигаясь назад.

Он не один тоже – с ним Стая.

Одним жестом он прекращает шум, поднятый в его честь. Удивительно послушные хорты – как единый организм замолкают. Уши, носы, глаза, лапы – обращены к одному, и Гриша от этой тишины неожиданно трепещет: вздрагивает, как от толчка, и обнаруживает себя под ожидающим вниманием сама. Герасим Волков нависает над ней, хоть и невысок, но разделяющий их стол ему совсем не мешает. Петя ободряюще, в полной тишине, хлопает в ладоши, и кто-то на него строго шикает.

– Псы!

Его вскрик не кажется ругательством. Гриша реагирует на хриплый голос и сама, окончательно просыпаясь. Бессонная ночь не смогла забрать ее и, лениво пожевав, опять выплевывает на осуждение для всех.

Удивительно, что они тоже оказались здесь, среди этих нелюдей, объединенных особенной идеей дружественности. Столы выстроены в такую длинную линию, что если встать на один его конец и пойти прямо по выставленным тарелкам, то к концу ты дойдешь точно нескоро. И тебя будут хватать за ноги – смеха ради, не со зла, ради мимолетного внимания. Гриша хочет уйти – для нее это чувство самое знакомое.

– Нечасто мы собираемся, да? – смеется Герасим, и все смеются с ним. – Да вас хер соберешь! Один – вон – Леха, а? Пришлось тебя из обезьянника вытаскивать! Вечно ты! (И кто-то толкает этого Леху чуть ли не на пол, шутливо тычет ему кулаками под ребра.) Все-все, переставайте вы это дело.

Гриша поворачивается к Илле, ища у нее поддержки, и обнаруживает ее завороженно слушающей приятную и простую речь Вожака общины, в которую запросто влилась. «Дело раскрыто, – хмыкает Гриша про себя, – ей просто нравятся кружки по интересам. Кройка-шитье, революция, бандитизм».

– Поводы всегда у нас хорошие, даже если случается плохое. – Герасим удовлетворенно кивает, поднимает граненый стакан повыше, и все инстинктивно хватаются за свои. Даже Гришина рука дрожит, задевая нетронутую вилку и кремового цвета, чуть треснувшую тарелку. – Мы и рожаем вместе, – он торжественно указывает на беременную девушку, которая тут же смущенно касается своего округлого живота, – и живем бок о бок. Жрем из одной миски, хлыщем воду из одной лужи – ну кто мне ближе, чем Стая? – Он рукой упирается на плечо Хозяйки, сминает ей светлые волосы, а та даже не ойкает. Все тело ее заметно твердеет, и она вся становится надежной опорой. Гриша смекает, что ему тяжело стоять на ногах, и Ильяна рядом тоже вздрагивает. – И умираем мы не по одиночке.

Они переглядываются и не находят в глазах друг друга ответ.

– Сегодня у нас гости, – очень дружелюбно звучит его хрипловатый прокуренный голос. На другом конце стола одобрительные свист и хлопки, и их быстро подхватывают все остальные. – Это, конечно, не друзья – но и не враги. Ну и мы не святые, чтобы с ментами кентоваться, прально?

– Волков! – Гриша сама не ожидает от себя, но вскакивает и злится на него без видимых на то причин. – Что тебе нужно от нас?

– Как что? – Тот хмурится, изучая Гришину злую гримасу. – Мы тут собрались тебя поминать!

– Сима, пожалуйста, сядь уже… – Хозяйка подает свой мелодичный голос, вмешиваясь в яростное собачье хрипение. – И ты, Гриша, тоже не злись. Мы просто хотим поприветствовать тебя.

Она встает наравне с Волковым, однако выглядит опрятнее и благороднее его. Никто не сможет хотя бы предположить, сколько лет этой прекрасной балии, но вся она преисполнена таким спокойствием и мудростью, что способна принять как свое дитя даже самого отъявленного разгильдяя.

– Меня зовут Аполлинария, милая, – продолжает она, мурлыча, – можешь звать меня Поля. Не слушай его, – она строго понижает голос, – иногда старческий маразм берет верх. Ты совсем не кушала и выглядишь очень уставшей. Хотя бы одну котлету – я тебе положу. А потом отвезу домой, и ты хорошенько отоспишься.

Неведомо, что заложено в этой Аполлинарии, но ее забота вынуждает Гришу моментально заткнуться и с закрытым ртом сесть обратно на свое место. Злоба отступает, и место выжигающего чувства занимает любовь. Эту любовь Поля просто вынула из своего сердца и вложила в Гришины руки – не прося ничего взамен. Ничего подобного Гриша еще не испытывала.

– Когда вырасту – хочу стать как она, – завороженно шепчет Ильяна. Конечно, она хотела бы и вести людей за собой – как Герасим. РЁВу нужен лидер, сочетающий в себе лучшие качества обоих. Или лидерша.

Гул за столом прекращается лишь на мгновение – пока звучит голос Аполлинарии. Герасим возвращается к своей речи, завершая ее криком, и легко распознать в этом крике своеобразную традицию. Четыре буквы, сотня жизней.

– Ста! – кричит он.

– Я! – вторят собаки.

– Ста!

– Я!

– Ста!

– Я!

– СТАЯ!

– МЫ!

Стаканы опустошаются и ударяются об стол.

Глава тридцать четвертая

Аполлинария сдерживает свое слово: в отличие от всех остальных, она так и не притронулась к алкоголю. Эта миниатюрная и хрупкая на вид женщина водит несоразмерную и тяжелую машину. «Волга годов шестидесятых», – подсказывает пьяно-неразборчивый Петя.

«Что-то ты увлекся пить», – хочет строго приструнить его Гриша, но потом вспоминает, что ее слова – это только мнение проходящего мимо человека. Петя, даже в нестоящем состоянии, крайне вежлив и обходителен. «Прекратите, Петр, иначе я заберу вас с собой» – так Поля отвечает ему на аккуратные журчащие комплименты. Нет причин беспокоиться о нем, но какую боль он запивает? Какую печаль закусывает? Гриша боится узнавать.

Петя залезает в Волгу первым, а женщины остаются покурить. Все трое как одна облегченно выдыхают, выбравшись наконец из душного шума и гомона столовских посиделок. Тоненькие золотые часы на запястье Аполлинарии показывают начало седьмого. На улице еще темно, но вот-вот займется рассвет.

Встреченная Гришей собака легла на пороге и грустным взглядом провожала их. Пришлось сдержаться, чтобы не пообещать обязательно вернуться. Здесь собаке лучше – еда, тепло. А какие условия в этой Гришиной общаге? Все равно скоро опустеет.

Илля заметно устала. Она почти ничего не говорит – похоже наконец осознала, сколько успела натворить сегодня. Стоит еще на своих, но прислоняется к Грише так плотно, что той приходится собрать весь свой остаток сил и вложить его в поддержку легкого тела. Навскидку в Ильяне всего пятьдесят килограммов, но весь груз на ее плечах – дурное прошлое, смутное настоящее – также прилегают к Гришиной руке вместе с ней.

Поля прикуривает от бензиновой зажигалки с гравировкой «Королеве моей жизни». Ильяна отказывается, а Грише нечего уже терять. Последний раз она курила там, перед «Коммунистом», когда впервые нарушила «предсмертные» правила из методички по правильному уходу из жизни. Сейчас курить даже не тянет, но она вдыхает едкий вредный дым из принципа и выдыхает его – словно в лицо ректору, который эти правила, сволочь, и ввел.

Любой ужас за славгородским забором оправдывается словами: «Во имя науки, ради человечества». Эта старая облупившаяся надпись до сих пор медленно отваливается под выцветшим гербом на скрипящих городских воротах.

– Надо же, – тишину предрассветной поры нарушает приятный голос Поли. – Стою рядом с такими девушками!

– Что? – хором отзываются Гриша с Ильяной и даже не переглядываются.

– Ну как же. Вы не представились, но и не нуждаетесь в этом. – Аполлинария плотно сжимает двумя пальцами тлеющую сигарету и метко указывает куда-то в центр груди, в самую суть. – Ты Григория Рыкова – одна из лучших женщин-милицейских за всю историю Славгорода, лучшая выпускница своего курса, лично поймавшая зубами маньяка, который ловил всех котов и кошек подряд, намеренно заражая смертельным вирусом…

– Правда?! – Илля просыпается, отпрянув от своей опоры, и хватает Гришино предплечье, чтобы потрясти. – Это была ТЫ?

– Но давно… – неохотно признается Рыкова, продолжая скромничать на пустом месте. И Поля, и Илля смотрят на нее снисходительно и восхищенно. – Еще с моим напарником, когда он был жив. Я совсем молодая была, там не моя заслуга… Вовремя дали команду…

– Ты стольких балий спасла! – Она укорительно щипает ту же самую руку, которую обнимает теперь, как ребенок, уверившийся в существовании Деда Мороза. Ее глаза блестят, и Гриша слишком долго смотрит в них, читая каждую заслуженную похвалу в ее признательном молчании.

Аполлинария нежно улыбается. Она очень любит говорить о женских достижениях и заслугах – по поводу и без.

– Не говоря уж об Ильяне Зильберман, или, как она любит представляться, – «просто» Ильяне, не акцентирующей внимание на своей знаменитой фамилии. Легенда сопротивления. Тут я склонна попросить автограф в записной книжке – для истории…

Илля возмущенно фыркает, опять недовольная: вечно ее имя, ее тайны и ее особенности бесстыже раскрывают прямо перед Гришиным носом. Рыкова лишь улыбается, отворачивается и прерывается на пару морозных затяжек. Сигарета догорает и рассыпается в руках остатками пепла. Все хорошее рано или поздно кончается.

– Но что насчет тебя, Поля? – Илля терпеливо ждет, пока она ей расскажет сама. Но уже намекает, что разузнает, если что, и ничего не скрыть. – Откуда у этого грязного, неотесанного Волкова такая… спутница?

Аполлинария смеется так громко, что Петя в машине озадаченно приподнимается. Гриша легонько стучит пальцем по стеклу – мол, «спи, пока взрослые разговаривают».

– Извините. – Она костяшками пальцев утирает слезы и шумно выдыхает. Роняет бычок, давит его в замерзшую лужу каблуком. – «Спутницей» меня еще никто не называл. Его шалавой, прицепом, женушкой – это да, запросто… Мы не вместе с ним, девочки, нет. – Она говорит уверенно, и в ее словах нет неразделенной любви. – Он совершенно чужд мне, как мужчина, но я уважаю его дела и стремления. В некотором роде он спас мне жизнь, и я всегда буду на его стороне, даже если он переступит черту.

Гриша прожила последнюю Полину фразу каждой буквой, потому что сегодня вечером Ильяна «переступила черту» не раз. И все же Гриша стоит на ее стороне.

– Значит, Стая тоже…

– Наводит порядок, да. И однажды обязательно наведет. Мое присутствие помогает им не забывать, что не хортами едиными населен Славгород. Нельзя же пускаться из крайности в крайность, правда?

Это объясняет Ильяне ту злость, которую Герасим культивирует по отношению ко всем Зильберманам. Они давно – не хорт, не балия, не нава – и потому так противны всему звериному естеству Волкова, которое он не отвергает, а наоборот выпячивает. Но где здесь истина? Видимо, чтобы понять это, время еще не пришло.

– Садитесь, девочки. – Поля вздрагивает, открывая дверь в натопленный салон. – Когда же эта чертова зима закончится!

* * *

Ильяна вызвалась сесть спереди, уточнив, что ее укачивает. Гриша благодарна за спасение от вынужденного разговора с водительницей, чтобы та не уснула – слишком уж они уставшие. Поля, впрочем, вместо зевков и сонного молчания сама затейливо рассказывает, как обычно проходит ее день: по большей части она заботится о нуждах Стаи, как только может. Помогает победить трудности, сходить к стоматологу – а это та еще жуть! – подменяет уставших мамочек и сидит с детьми, пока те на работе.

– Моя работа? Помогать! Нас ведь для этого и создали, да? – игриво подмигивает она, намекая, что гибридская природа балий – тянуться помогать обездоленным. Особенно избегающим любой помощи, таким как Гриша. Поля могла бы назвать это фетишем, потому что ее Волков абсолютно такой же.

– Понимаю, что звучу несовременно и что вы можете понять меня превратно… Но все мы созданы уникальными и особенными – потому мы и отличны от людей. Ты, Гриша, не обязана всю жизнь служить, но куда же деть твою потрясающую хватку и сверхчувствительный нюх? Кто бы поймал того насильника, если не ты?

– Любой другой, – глухо отзывается Гриша, отказываясь ощущать себя особенной. – Нас, таких «уникальных», ежегодно штампуют пачками и тренируют на одно и то же.

– А потом убивают.

– Ильяна!

Гриша не кричит – лает. Та сразу сжимается на своем сидении и лепечет неразборчиво: «Прости, прости». Остаток дороги все молчат.

Аполлинарию благодарят кратко, но искренне. Она машет своей изящной ладонью из окна автомобиля и заверяет:

– Если что-то понадобится – звоните!

Но пусть эта кошка добра и участлива, не всякую проблему она может решить.

Негласно решают остаться у Пети – он полуживой, да и Ильяна с Гришей не бодрее. «Мне домой нельзя, – говорит Илля и оправдывается, – я домой не хочу».

– Оставайся, – сухо разрешает Рыкова, пропуская ее вперед в двери подъезда, пока сама тащит Карпова на себе.

– Я боюсь, – честно признается Илля, пятясь назад.

– Чего? – удивляется Гриша, стараясь удержать свой «улов», чтобы он не упал прямо в обледенелую грязь. – Подъезда? Отца? Самой себя?

– Ладно. – Ильяна решительно ступает в кромешную темноту, потому что лампочку опять украли. Сколько бы Петя ее не вкручивал, все без толку. – Какой этаж?

– Третий, – вдруг, очнувшись, икает Петя. Дальше они идут почти втроем.

У двери, пока Ильяна по чужим карманам ищет ключи, Петя вдруг наваливается на Гришу с объятием и крепко сжимает руки за спиной. Горячее стальное дуло пистолета на секунду отлепляется от мокрой Гришиной кожи. Черт! Она совсем о нем позабыла.

– Я тебя люблю, – бурчит Петя.

– И я, – чуть панически отталкивает его от себя Гриша. – И я тебя, да. Точно. Не вру.

– Спасибо. – Он улыбается, как ребенок. – А ее?

– Ее? Ильяну? Мы не друзья. – Гриша непонимающе моргает. – Я ее почти не знаю…

Илля меж тем молча возится с заедающим замком, мелко матерится и делает вид, что их разговор она не слышит.

– Ты сразу людей щелкаешь. Щелк – друг. Щелк – враг. А она – кто?

– Это странный вопрос, Петя.

– Нормальны-ый вопрос, – протестует он. – Она искала тебя…

Дверь наконец поддается, и Ильяна буквально вваливается в комнатушку Пети, тут же издавая множество истинно кошачьих звуков: спотыкается о брошенные вещи, ударяется бедрами о неудачно выпирающие тумбы, чихает от скопившейся пыли.

– Где вы там?

Гриша же замирает в коридоре, кричит: «Сейчас придем!» – и остервенело прижимает Петю к подъездной побеленной стене. Взгляд Пети проясняется на мгновение, он крепко вдыхает затхлый воздух влажного бетона.

– Что ты несешь?

– Не груби. – Петя ослабляет хватку ледяными своими руками, берет ладони Гришины в свои и прижимается к сжатым кулакам лбом. – Бух. Все, отвела душу. А теперь послушай… Ты куда-то делась, и я даже не понял, что случилось. Она поняла сразу же. Пришла, допросила меня.

Гриша, сама того не осознавая, прощает Ильяну за всю эту глупость с похищением, и за эту посадку на цепь, и за сговор с недругом. Может, она права, и быть законопослушным хортом – глупая затея.

– Она пришла, чтобы спасти меня.

– Это многое значит.

– Что, например?

– Эта женщина… ну, красавица на «Волге»… Она сказала: балии заботятся. Коты ложатся на больные места и греют их.

– Глупости… – Гриша мотает головой и отстраняется от захвата Пети. – Это просто совпадение. Ей нужно выгодное сотрудничество.

– Думаю, она также себя успокаивает… Но чем ты…

– Могу быть ей выгодна? Ничем.

– По-ра-зительная догадка, Григория… завтра оформим, как улику…

И после он скатывается по стене задницей на пол, отключившись опять. Гриша затаскивает его в комнату и выскакивает обратно в коридор, чтобы подобрать оброненные вещи и поплотнее закрыть дверь. Бесконечные сутки почти делают оборот. Если все последние Гришины дни будут длиться так долго, то она успеет прожить еще одну целую жизнь перед…

Перед…

Почему-то не получается выговорить ни мысленно, ни вслух.

Глава тридцать пятая

Комплект мебели: полутораспальный (заевший, не раскладывающийся) диван и узкое кресло животно-коричневого цвета, узор на шерстке которого имитирует бесконечные возможности витиеватой геометрии. Бархатная обивка затерлась, но увлечься блеклыми разводами все так же легко. Ильяна ушла в них с головой, повторяя когтями то одну, то другую полукруглую засечку на подлокотнике, пока Гриша неумело стелет постельное белье, найденное в шкафу, а Петя выводит из организма алкоголь единственным возможным способом – в туалете, на коленях.

Улечься получилось только на рассвете. В их краях он занимается лениво: едва-едва солнце поднимется над степью, и тяжелый предвесенний туман перекрывает рыхлую холодную землю, отрезая высокий городской забор от лишнего внимания – и изнутри, и снаружи.

Гриша изображает спокойное сонное дыхание, но глаза, пересохшие от усталости, не смыкаются. Ильяна, то и дело скрипя шаткими механизмами кресла, раз в тридцать секунд двигается – махнет рукой, вытянет тонкое шерстяное одеяло ногой, а раз в полторы минуты переворачивается полностью, будто с обеих сторон решила отлежаться равномерно.

Гриша легла на свою же свернутую куртку, в которую упрятала новую постыдную тайну. Петина следующая смена только послезавтра, и он смело, мертвецким сном, отключился за спиной, заняв своим длинным телом почти весь диван. «К тому времени она найдет способ аккуратно вернуть пистолет на место», – думает Гриша, переворачиваясь на бок и поджимая ноги под себя.

Сделка с совестью дается ей тяжело. Она порывается всю ночь признаться, но язык не слушается. Пете так мало хочется говорить о работе, что почти все проведенное вместе время он вился с другими не-людьми. А Гриша – это синоним работы. Она всегда там – и телом, и головой, и словами.

– Спишь? – шепчет Илля, перевернувшись десятый раз. – Гриш?

– Нет, – шикает та в ответ. – Что такое?

Ильяне впору жаловаться на свои тяжкие обстоятельства, твердую постель и неудобную подушку, набитую словно камнями, но вслух она подмечает довольно деловито:

– Петя достаточно приятный мужчина.

Гриша тихо смеется.

– Это вот этот, что ли? Который меня на пол скинуть пытается?

– Давай поменяемся, – бойко предлагает Ильяна, поднимаясь на локтях. – Мне много места не надо.

– Нет уж, спи там, – строго одергивает ее Гриша, но беззлобно, – от него несет перегаром.

– Ладно, – бурчит Илля. – Ревновать не обязательно. Я не к тому, что он мне нравится, ладно? Просто он хороший мужчина. Я редко встречаю хороших мужчин. Он ни разу даже на меня не посмотрел.

Обе замолкают, прислушиваются к Петиному сопению.

– Надо было вообще его на кресло положить…

– Илль, это правда единственное, что тебя сейчас тревожит?

– Лучше тебе не знать, что меня тревожит. Никому лучше не знать.

Ильяна печально вздыхает, и в тишине ее самой себе сказанные слова звучат поразительно громко: «Как же я устала». Молча, как самая виноватая псина, Гриша тянется к креслу и рукой находит Иллину теплую сухую ладонь. Та сжимает пальцы в ответ, благодарно принимая это прикосновение как источник сил.

– Как ты дальше? – спрашивает Гриша так же одними губами. Им многого не нужно, чтобы расслышать друг друга – слова словно проходят через кожу. Этот очередной Гришин предпоследний день – крайне переломный для Ильяны, и под прикрытыми веками снова возникает ее яростный, горящий в прожекторах образ на сцене.

– Я не планировала это. – За напускным маленьким разговором раскрывается истинная причина, по которой Ильяна вместо долгожданного сна опять открыла рот. Видимо, сон к ней не шел. – Нет, я долго обдумывала, что скажу Мгелико, когда увижу его сегодня… Он не выходил на связь, но я и не предполагала…

Молчаливая слушательница сочувственно вздыхает в такт затрепетавшему от горя сердцу. Всего за час – сегодня – она потеряла все накопленные трудом и потом победы долгой борьбы.

– Они даже не сказали мне, знаешь? – Ильяна вопрошающе сжимает руку. Гриша отрицательно, осуждающе хмыкает. – Помянули, прибухнули, собрались мужиками. Закопали где-то под крестом, якобы даже отпели – но кто бы тут отпел? Единственный поп сам отошел в том году, а никого нового к нам не сослали. – В ее голосе слышны сухие слезы. Боль обливает Гришину душу кипятком. – Все вокруг меня умирают. Мучаются. Болеют. Почему?

– У меня нет ответа, – честно признает Гриша, – иногда жизнь вообще куда-то не туда сворачивает.

Слова ее звучат нелепо, утешать она не умеет. Ориентироваться на эмоции Рыкову в институте не учили, а у мамы в детстве не оставалось на такие глупости времени. Инстинкты – самое понятное объяснение чувствам. И инстинкты велят Грише встать, пересесть на край кресла, руками сгрести Ильяну без разрешения в объятия так, чтобы собственный нос утыкался в ее мягкие волосы. Кто она такая, чтобы отказать звериной себе?

Ильяна благодарно принимает этот порыв. Она влажно сопит, плача в рукав колючего Гришиного свитера, и ее плечи дрожат, а кулаки сжимаются на одеяле до хруста костяшек. Они обе плачут по-своему – не открыто, боязно, и им в этом плаче одновременно плохо и хорошо.

Засыпать начали в кресле такие же, скрюченные, с затекшими ногами, перегрузив фанерное основание. Попытались все выплакать перед тем, как жизнь переменится. Опять. Для Гриши завтрашний день не сулит ничего особенного, но Ильяна со своим чутким кошачьим сердцем перед самым ее забытием говорит:

– Прости меня, – но ее голос звучит без сожаления, решительно.

– М? – сонно лепечет ослабшая Рыкова.

– За то, что совсем скоро начнется.

Что-то Гриша чувствовала холкой, и там у нее дыбилась от тревоги шерсть. Ничего подобного привыкшая к невзгодам Гриша не ощущала раньше, но предчувствию доверилась, потому совсем уж неожиданно храбро прозвучали ее слова:

– Завтра и решим… Все решим. Ты только не делай глупостей.

За пределами душного общежития уже светло, и через приоткрытые форточки тянет свежим сквозняком. Вставать нужно через час. Или час уже прошел? Гриша никогда не опаздывает на работу, все восемнадцать лет службы без будильника вскакивала сама.

Ильяна осторожно укладывает голову подруги на единственную в этом не богатом на уют доме подушку и мягко ступает на носочках, отходя от спящих на безопасное расстояние. Заходит в уборную, кое-как, ругая свою природу, застирывает промокшие насквозь марлевые тряпки, а после зло выжимает, с намерением выкинуть. В ванной не оказывается мусорного ведра, и зеркало заляпано белой краской выкрашенного кафеля, а на сливе раковины ржаво-оранжевый налет. Последняя капля медленно спадает с кончика крана с безумным шумом.

Последняя капля для Ильяны.

Глава тридцать шестая

Альберту интересно и познавательно участвовать в современных оппозиционных течениях, но отказываться от приглашений на званые вечера ему нельзя. В первую очередь это невежливо. Его отец когда-то был председателем и открывал торжественными речами эти особенные собрания, в то время как Харитонов-младший, чуть растерявший лоск и блеск могущественной семьи, приходит на эти вечера только послушать и поглядеть.

К тому же Ильяна не соизволила уведомить его о своем мероприятии – об этом Альберту любезно сообщила Галия во внезапном телефонном звонке, а после спросила только про симптомы диабета и пропала. Картонку с выведенной тушью надписью «Уважаемый А…» посыльный мальчик-хорт приносит стабильно, каждое пятнадцатое число месяца. Выбор развлечения на вечер оказался очевидным, – Ильянино собрание состоялось вчера, но он его пропустил: занялся очередной научной статьей, словно это был его выбор. Поэтому к приглашению на светский раут силы он сэкономил.

– Ирина, ну какой жилет! – Чуть изнывая от излишней заботы, Альберт всплескивает руками. – Там собираются современные мужчины, они не носят галстуки и жилеты. Черного костюма достаточно.

– Алик, но так слишком мрачно, – вступает в спор бывшая нянька, чуть нарушая границу дозволенного. Она ловит строгий взгляд глубоких черных глаз и наконец кивает. – Я отпарю, мой хороший. Уже поставила утюг…

И она торопливо поправляет передник, начинает хлопотать о вещах и вслух шепчет последовательность действий, боясь что-то упустить.

– Ирина. – Альберт останавливает ее в дверях, она оборачивается и больше не выглядит заботливой бабушкой. Ее серая морщинистая кожа обвисла, губы опустились вниз в не-улыбке. – Ты устала? Честно скажи.

– Я? – Она насильно обнажает зубы в улыбке. В ней еле-еле тлеет уголек остатков безусловной материнской любви. Этой ночью ей предстоит отпустить Альберта уже насовсем. – Да, дорогой. Устала.

Альберт ждет другой ответ – «Нет, конечно, нет! Ты что!» – и готовится ему противоречить. Однако такое смелое согласие выбивает его из спора. Он молчит, и Ирина спокойно уходит заниматься своими привычными делами, без которых она не живет, не жила бы и не сможет жить.

Милосердное освобождение уничтожит ее, ровно так же, как Альберта, если тот останется без науки. Он разочарованно смотрит на стопку книг и пособий: новая «толстая» редакция научного журнала институтских исследований, недочитанные атласы биологии нав, новое исследование, доказывающее особое строение гортани у керастов – и это надо же было найти добровольцев для таких обширных выводов! – но весь этот прогресс вызывает у Харитонова только тошноту и неприятие. Разве это наука?

Пока он сидит на кровати, уперев локти в колени и спрятав в ладонях лицо, Ирина тихо оставляет готовый костюм и одним лишь вздохом добродушно желает пойти на встречу и отвлечься. Среди своих Альберт за целую жизнь не смог завести друзей. Он водит знакомства и иногда даже приятельствует с кем-то из «дозволенного» круга. В детстве к нему приводили обязательных правильных друзей – кто-то из них сейчас возглавляет кафедры в институте, кто-то заседает в тесных правительственных кабинетах. На первых порах, стараясь отличником выделиться на глазах у молодежи РЁВ-Волны, он часто хвастался этими бесполезными связями, но никто так и не попросил его поскорее обратиться к приятелю-секретарю мэра или к профессору кафедры «зверских» наук. Они – отделившиеся от остальных, сделавшие себя выше, задравшие нос – теперь никому не нужны.

Метка Альберта проставлена на внутренней части бедра – маленькая тусклая синяя буква В и число 198. Всего двести номерков отдано для высокопоставленных вирий, которых система благодарит за вклад в городское устройство. Альберт мог бы замаскировать эту постыдную деталь, однако комично боится иголок – многие в Славгороде прибегают к ним, чтобы чернилами перебить одну метку другой.

Каждый гибрид получает эту метку в разумеющемся возрасте: Альберт удостоился своего отличительного номера после феноменальной защиты диссертации – «Физический способ удушающего воздействия как психический триггер к совершенствованию особых навыков псовых гибридов», как не изменяет память (а она у него совершенная). Лишь спустя годы он понял, что впопыхах набитая ссыльным маргинального вида татуировка – такое же нововведение, как и его собственная методика, только уже от защищавших социологические диссертации гуманитариев. Мол, всему нужна статистика и счет, и Славгород не исключение.

Социологи своими исследованиями убедили исправительную систему обеспечить местом жительства пожизненных трудопоселенцев в девяностых годах, смертную казнь отменили после смены власти в центральных частях страны; других уже в течение десятка лет досылали для количества. Город нуждался в жителях, но заманить сюда элиту не так-то просто; хвастаться тут не перед кем, почти никто не ровня. Вот почему – если и костюм, то без бахвальства галстуком, запонками и карманным платком. Вот почему.

* * *

К своему стыду, так и не научившийся водить Альберт берет слегка прокуренное такси, но успокаивает себя, что копейка, переданная из рук в руки, поможет прокормить сегодня какую-то семью с какими-то детьми. Сам он осуждает продолжение рода без достатка и крова, но старается никого этим непрошеным мнением не оскорблять.

В машине звенит и трещит каждый возможный болт. Отечественный автопром не смущает Альберта, но высокоподнятые от тесных сидений колени принимаются ныть. А вместе с тем собственная тревога пульсирует в миндалевидном теле: «Не надо мне ехать! Зачем я еду!» – и таксист, чувствуя напряжение, на светофоре со скрипом тормозит.

– Вот собаки… – ругается водитель на перекрытую дорогу, а за перекрытием во мраке тянется какое-то подобие военной техники. Альберт только через мгновение замечает очертания перевозок – стальных коробок с решетчатыми окнами вверху, и полосы на них новомодные, на белом синие. Эти машины похожи на катафалки без трупов, но самое главное – это пока, пока они без трупов.

Усатый мужчина средних лет, трясущий головой в кепке в такт кассете, прокручивающей шлягер тридцатилетней давности, емко, невпопад комментирует провисшую тишину:

– Че молчишь, носатый?

– Что, простите? – Словно ошпаренный кипятком, Альберт отзывается с заднего сидения и выпрямляет спину, тут же упираясь макушкой в потолок. Эта машина крайне мала ему по габаритам; но будет ли удобно в тех «катафалках» с неместными номерами?

– Говорю, больно надо мне, с тобой, важным, разговаривать, – хмыкает тот, двигая машину с места. – Хлебало-то уж попроще сделай, не на заседании думы.

От провонявшего куревом салона ужасно хочется помыться. Альберт отряхивает свой пиджак от пыли времени, нетерпимости и враждебности. Редко он встречает по отношению к себе подобное невежество. Такое можно позволить сказать в адрес неопрятного хорта или попрошайки-балии, но чем он, в целом спокойный и адекватный, мог заслужить подобные высказывания?

– Ал-л! – Юрий от удивления чуть не роняет сигарету из своего щербатого рта, завидев поскальзывающегося на длинных ногах в туфлях своего давнего товарища. Его передвинутые варварскими стальными скобами зубы улыбкой разрезали темень рыжей бороды. Не без помощи порошочной хны, бесспорно, но всему своему облику Юрий уже много лет придает особый лисий шарм. – Наконец-то ты приехал! Я уж думал, что весь вечер проведу без тебя и в дичайшей скуке.

Его острый нос ласково залезает не в свое дело.

– Где пропадал?

– Да так, работу сменил. – Альберт одобряющим кивком приветствует Юрия и крепко жмет ему руку. Не лапу, именно руку; Юрий никогда не позволит сравнить себя с какой-то там четвероногой животиной. – Как сам?

– Потихоньку, Ал, все потихоньку и своим чередом. Пойдем скорее, пока не началась партия.

Юрий не выпускает Альбертову руку, обнимает его плечи (пусть и дотягивается только до локтей) и тащит за собой, не давая права отдышаться на морозном воздухе. Альберт уже очень долго избегает это липкое общество. Липкое оно потому, что все искупаны в меду вседозволенности: тут люди, вирии и «прочие» играют на красные купюры и пересчитываются незначительными достижениями.

– Какие ставки, Ал?

Признаться, что у него совсем мало денег, Альберту неловко. Так уж заведено в этом обществе: чем ты богаче, тем и выше твой статус.

– Сегодня немного, – фыркает Харитонов, – тысяч десять, не больше. Настроение не то. – Он смело называет почти всю свою зарплату мелочью. – Давно не разогревался.

– Ты и экономия! Скажешь тоже! – Юрий искренне хохочет. Девушка за стойкой принимает ставку и благо не просит наличные деньги. Бумаги в Славгороде мало, ею не разбрасываются. Но если Альберт проиграет, плату возьмут у него любым доступным способом – вырвут золотые запонки, ограбят материнскую сокровищницу, вынудят отрабатывать. О негативных сторонах игры Альберт размышляет мало, потому что играть он любит.

И у него несказанно хорошо получается.

Знакомый всем «Интурист» быстро превращает в игорный зал, если кто-то влиятельный сделает запрос. За столами собирается только определенный круг влиятельных лиц, умеющих играть в рулетку или в покер. Он сильно ограничен, и такие, как Юрий, выкупают здесь места и весьма этим гордятся.

– Сегодня будет Рудым, – восторженно шепчет он в сторону Альберта, пока в залог игры уходит материна брошь-безделушка, – прикинь? Сам, без охраны.

– Все равно он играть не умеет, ради чего его ждать?

– Нет. – Юрий закатывает глаза. – Рудым приведет нас к светлому будущему. Вот увидишь. И знаешь что? Мы закроем с его помощью Обадский вопрос.

«Никто не закроет Обадский вопрос, – думает Альберт, – потому что нельзя свое тайное общество сделать явным».

С этой мысли Альберта сбивает самозваный крупье, который громко приглашает рассредоточившихся по помещению мужчин и их спутниц поскорее присоединиться к игре. Гостей «Интуриста» обслуживают выросшие дети засланных сюда чужаков-людей, и потому все присутствующие спокойно обсуждают самые спорные темы вслух.

– Это моя жена, – знакомит своих ближайших спутников Юрий, указывая на красивую рыжеволосую женщину за своей спиной. Она, как и другие, не садится за стол, только гладит плечи и радуется его победам. Лицо незнакомое – у Юрия жены меняются чаще, чем колоды бумажных карт. – Жанна, поприветствуй наших дорогих друзей.

Она поднимает ладонь и, словно кукла, машет всем, но не смотрит в глаза. Веером хлопающие ресницы, резко очерченные красным губы, обтягивающее худой стан кашемировое платье. Удивительно, как фанатично обады подчеркивают свои отличия от хортов.

С Юрием Альберт потому и приятельствует, чтобы краем глаза заглядывать к ним – слишком уж любопытное психическое отклонение. Разом и не осознать.

– Добрый вечер, господа. – Рудым, запыхавшийся с мороза, выходит из приглушенного мрака, сгустившегося возле входа, и пиджак на нем комично отяжелен брошкой-флагом чуждой Славгороду страны. Технически, они все – оттуда же, но ни одного такого флага ни в одном кабинете не стоит. Однако это родина Рудыма (хоть она и сослала его безжалостно сюда, править среди «ничего»), и он ею горд. – И дамы.

Все тактично хихикают и вразнобой тянут руки для пожатий – Рудыму приходится уделить время каждому. Альберт замечает: мэр всем – ради ответной поддержки, конечно – что-то обещает, и это видится в многозначительных взглядах, кивках, улыбках. Наконец настает очередь Альберта. Рудым глядит на него как на незнакомца и отводит смущенно глаза. Жилистая рука сухая на ощупь. Неужели так быстро он становится здесь лишним?

Юрий звонко стучит ногтем о хрусталь, поднимая над разложенными вверх рубашками картами бокал. Альберт нащупывает и возле себя небольшую порцию подкрашенной на манер коньяка водки, поднесенную официантом. Вспоминаются торжественные речи отца – всегда они были направлены на то, как важно стоять выше приземленного и стремиться к великому. Юрий же говорит о деньгах. Выгода, проценты, дивиденды, успешные сделки. Духовное утекает, как фальшивое пойло из опрокинутого Альбертом стакана.

– Ай-ай, Ал! – Юрий недовольно шикает и жестом нетерпеливо указывает на стекающую вниз лужицу. – Убери! – официанту. – Что стоишь?

– Прошу прощения, что перебил, – неискренне говорит Харитонов. Он рад, что хоть на секунду воцарилась тишина. – Так выпьем же! – вскрикивает и хлопает в ладоши, вынуждая «хозяина вечера» злиться все сильнее. – Как хорошо, что теперь вы… – он смеряет принижающим взглядом (как и должен) Юрия, Жанну и других сидящих за столом обадов, – присоединились к нам. Ура!

Все опрокинули в себя свое непролитое и принялись за игру.

– Всякое было, – хвалится и хвалится Юрий Корсак своим послужным списком. Поглядывает на свою Жанну Корсак, которая будущих корсачат коварно бережет когтистыми руками, обнимая живот. – Удар у тебя никудышный. – Альберт тут же цокает языком. Он не любит вспоминать такие низменные конфликты, потому что насилие – это не выход. Однако проигрывать Корсак не умеет – до сих пор припоминает. Играет в покер, как истинный лис – хитрит напропалую. Альберт, хорошо изучивший физиогномику, легко распознает блеф. – Пасуешь?

И поглаживает свои неестественно рыжие волосы, такие же лживо-впечатляющие, как и он сам. Юрий намеренно акцентирует внимание: «Мы тут выше этого», «Плебеям нужно знать свое место», «Ежовыми рукавицами их всех надо брать, Василий», – и каждый раз Альберт этими словами давится, как будто они лично ему адресованы.

– Знал бы я вашу игру, Юрий Викторович, – Рудым хмыкает, отвлекая их обоих от соперничества друг с другом, – не сел бы за стол.

– Да бросьте! – Корсак восторженно смеется, радуясь своей очередной победе. – Я могу поддаться, – блестит своими глазами с рыжими родинками, – мы же друзья.

– И скоро выборы, – поддакивает кто-то.

– Очень важно, чтобы Василий Николаевич победил. Только он смог добыть нам столько всего. Не то что эти… жиды Зильберманы… – по столу прокатывается осуждающая волна шепота.

– Мы их приструним, уж не волнуйтесь, – Юрий одобрительно кивает на чужие слова, – нельзя, чтобы все было в одних только руках. Потому мы здесь и заодно, да, Василий?..

Он намеренно не договаривает отчество – указывает на уникальность своего положения. Его рук дело – по связям пробивать эти автомобили с чужими номерами и синими полосками? Альберт чуть испуганно отводит взгляд от карточной партии, в которой уже давно пасует.

Он озирается, стараясь найти хоть одно знакомое лицо. Рыжие незнакомцы, седые незнакомцы, невзрачные незнакомцы – последние, скорее всего, приезжее партийное рудымовское подворье, которое старается особо не выглядывать из-за его спины и не запоминаться. Всего в помещении от силы двадцать человек, но душно так, будто давит со всех сторон сжимающаяся толпа.

– И всю эту глупую молодежь – тоже. – То ли заместитель, то ли помощник, то ли молчавший весь вечер депутат толкает своего мэра под локоть. – Все приведено в полную готовность. Пусть грызутся и лаются с решетками.

– У зверюшек давно не было хозяина. – Даже Жанна зевает, мило прикрыв свой наглый рот пальцами с заточенными когтями.

– Не волнуйся, милая. Мы нары им уже намыли. Василий Николаевич – лично! – взял РЁВ на контроль.

Рудым, пойманный в путы Корсака, смеется и нервничает. Альберт подмечает невербальную тревогу: он чешет подбородок, потаптывает ногой под столом и то и дело жует свои щеки изнутри. Боится их? Зверей, запертых в человеческих телах, – так этот чужак их видит?

Если бы! Если бы их бренные тела владели какой-то эзотерической особенностью, никакая человеческая рука не была бы над ними властна.

– Юр, получается, это твоя газета так нам хорошо про Василия Николаевича рассказала? Что он родился тут? Может, добавим, что он гибрид – для красного словца? – Альберт резко меняет вектор затянувшейся любезной беседы, словно какая-то другая газета, кроме «Славгородской правды», тут вообще печатается. Прочная власть неотъемлемо связана со средствами правильной массовой информации. – Возьмите к себе в обады. Покрасьте – и сойдет…

На эти шутки смехом никто не отзывается. Альберт заключает с нажимом:

– С другой стороны, где же еще брать икру и жрать ее ложк…

– Мало у нас тут, что ли, своей рыбы в озере? – Юрий с нескрываемым раздражением одергивает Альберта за рукав, как надоедливого младшего брата.

– Я пойду. – Тот сразу поднимается рывком, но Корсак силой усаживает его на место. Сжимает предплечье до болезненного скрипа.

– Ты мой гость сегодня, Ал.

«Никто из вирий за вечер не подал голос, Ал. А ты все болтаешь и болтаешь, и как мне тебя заткнуть?» – читается на бесстыжем Юрьевом лице. Альберт с надеждой оборачивается на незнакомые, но однородные себе лица – высокие лбы, выразительные с горбинкой носы, тонкие губы – ну же! мы же тоже братия! – и не находит никакой поддержки. Вирии все сами за себя.

Тогда он выпивает свою крашеную водку и с горечью говорит:

– Вам все равно отсюда не уехать. Сборище это – признать обадов отдельным видом, хоть они хорты в лисьих масках – ради того, чтобы как-нибудь выбраться, да? Василий, они тут ничего не решают! – Альберт разбивает стакан о деревянный угол стола, перехватывает осколок и вспарывает крест-накрест бархатную обивку игорного стола. – Никто не победит. Издайте законодательно Обадскую теорию, Василий Николаевич, издайте, его свои же затопчут. – Харитонов рассеянно тычет тем же осколком в сторону пунцово-красного от злости Корсака. – Или не издавайте, и тогда он сам затопчет вас.

Никто Альберту не перечит. Игра в карты на исполнение запретных желаний здесь затеялась влиятельными существами неспроста; природное чутье подсказывает, что они настолько уверены в себе, что не замечают собственного бессилия. И сбор этот – чтобы себе и другим свое влияние доказать.

– А с психологической точки зрения, а? – Теперь, когда Альберт встает, его уже никто не удерживает. – Кто-нибудь из вас задумывался, почему по тонкой дрожащей дорожке контрабанда везется вовнутрь, а отсюда ничего не вывозится – ни людей, ни ресурсов? Потому что нет тут ни хре-на. Я взял, ты взял, и ты взял – все. А эти, поумнее, они тут жить пытаются. Не выживать, а жить. Ну, как-то, потихоньку, не наглея. Пока вы все на себя тянете, кто-то, по справедливости, делит – на всех. Но что с вами обсуждать? Жадные бездари!

Испуганный портье приносит уходящему гостю пальто. Юрий не оборачивается, сигналит рукой своим спутникам, чтобы те ловко перекрыли вздорному гостю дорогу. От их резких перебежек духота в разваливающемся ресторане чуть пошатнулась.

– Феномен заключенного-надзирателя знаете? – Альберт гордо принимает свою грядущую участь. Вороны не разлетаются от угроз, как голуби. – Какую роль не исполняйте, все равно вы в тюрьме. Просто стороны от решетки – разные…

– Прекратите этот цирк! – Рудым крепко ударяет кулаком по столу. Его сухая старая рука скрипит изношенными суставами, и все оборачиваются на шум. Все, кроме Альберта. – Он все так же стоит, задрав нос, и презрительно смотрит на обадов перед собой.

От хортов их не отличишь – особенно, когда изучал их анатомию по четырехтомнику Брюхоненко (самый известный человеческой науке вид гибридов!), но Юрий с самого первого знакомства пытается Альберту втолковать, что сходства с ними у него не больше, чем с вириями или аркудами. Но наука, которой Харитонов посвятил жизнь, не признает хортов и обадов разными видами: псовые есть псовые. Только кому уже нужна эта чертова наука! И в корсаковских, и в рудымовских речах – сплошной шелест купюр и бюллетеней.

– Василий Николаевич, – любезно окликает злого мэра Юрий, щуря свои алчные глаза, янтарь в зрачках плещется, – не забывайтесь, пожалуйста. А вы, – оборачивается на своих приспешников, которые до сих пор ожидают от него богатого властного будущего с отдельной надписью в паспорте в графе «вид», – выведите его в подворотню, хорошенько разжуйте ему обадскую теорию. Мы – вид доброжелательный, но боремся за равные права, оттого иногда вынуждены объяснять все на пальцах…

– А что касаемо РЁВа, – вдруг считает нужным вставить Альберт напоследок, зная, что кашлять кровью он будет долго, – вы их главную движущую силу недооцениваете. – Хватает ума не выдать имя, но говорит он причастно и гордо. – Как бы нары не для себя самих драили. Она всех на колени поставит.

Альберта вырубают прямо там, не выводя на улицу. Юрий сам – стулом по спине и затылку. Бархатное сиденье отваливается от старого «венского» каркаса и остается в трясущихся руках. Корсак дышит прерывисто и поправляет спавшие на лоб волосы махом головы назад.

– Мы убрали не того?

Белое мэровское лицо маячит в темноте. Рот искажен в ужасе.

– Я разберусь, – с ложной решительностью обещает Корсак. – Никакой другой гибрид не посмеет занять твое место, Вася. Пока сиди…

Глава тридцать седьмая

Самозванка. Маленькая девочка. Истеричка. Папина дочка. Ильяна лепит кривовато вырезанный трафарет к панели жилого дома, наотмашь бьет по пустым местам строительной кистью. Краска дурно пахнет, и бандана, повязанная на лице, уже не спасает от бьющего в нос отравляющего запаха. Глупая ты. Бесполезная. Бумага закончилась позавчера, клей тоже – уже пятый день после осознания смерти Мгелико она сама ночами слоняется по сквозным улицам и рисует по картонному трафарету. На каждом доме будет красным цветом виднеться – РЁВ. Выжжено.

Киска. Малышка. Дурочка. Сладуля. Петя почти арестовывает ее во время ночной своей смены, неудачно припарковавшись на патрульном «жигуле», приняв за мальчика-вандала, останавливает, а потом тайком от напарницы – отпустит, конечно, и скажет, что сбежала. Рука не тянется к пистолету, что теряй его, что не теряй – для Пети насилие не выход.

И почему-то вскользь спрашивает у нее, глядя на заляпанные руки и растрепанные, придавленные шапкой, волосы: «У тебя все в порядке?»

Телка. Шкура. Шлюха. Тварь. «Ага, – безразлично глядит на него, – мне пора. Много дел». Петя чуть испуганно отступает от нее, она вся как натянутый нерв. Совершенно для него чужая, она запомнилась ему стройной, красивой, деловой. Драные джинсы и обломанные когти не пришлись ему по мужской душе, догадывается Илля. «Это ты делаешь?» – Он указывает на ближайшую метку на гараже неподалеку. «Ага», – неопределенно и отстраненно отвечает Ильяна.

– Как там Гриша?

– Работает. Вроде всего неделя осталась…

– Я знаю. – Она сурово обрывает его. – И тебе лучше сделать хоть что-нибудь полезное.

Ты лезешь не в свое дело. Уйди отсюда. Не нужно перебивать старших. Нельзя быть такой безответственной. Соберись!

– Ты это – ради нее? – «Это» произносит он, как ругательство. Это – борьба, которой Ильяна наконец посвятила себя целиком. Как она жила раньше? Увлекалась этим по выходным, словно незначительным хобби?

Петина напарница скучает на пассажирском сидении, нажимает рукой на клаксон и вынуждает Карпова послушно обернуться. «Щас!» – вскрикивает он резковато. Иллины колючие слова задевают его глубже, чем кажется.

– А ты ради кого? – Зильберман сощурилась. – Для чего живешь?

– Нет у меня времени об этом думать! – шикает Петя. – Просто работаю. Чего мне делать еще?

– И правда! Выбора-то у тебя нет, – издевается она и смело мажет кистью с остатками краски по рукаву Петиной формы. – Теперь повязан с нами.

Сумасшедшая. Ильяна скрывается с глаз быстро, перепрыгивает через железобетонный блок, ограничивающий движение машин на въезде во двор. Вдогонку Петя не бросается, только смотрит на свой испачканный рукав. Весь вечер придется отстирывать в той же ванне, в которой он не смог утопиться. Есть ли он, выбор-то?

* * *

Гриша ставит в бумагах свою подпись, пробегается по протокольным строчкам, чуть правит детали карандашом – любит Петя приукрашивать! – и захлопывает папку, завязывая шнурки на ней крепким узлом. Дело закрыто. Преступника нашла не она (сам явился, замученный совестью), и убийство вышло непреднамеренное – сбили? переборщили с ударами по голове? – но кто-то все равно будет теперь жить на казенных харчах, выполняя трудовую норму. Гриша, как ни старается, в детали раскрытого уже преступления вникнуть не может. Бумажки – не ее ума дело, конечно, – но Анвару слишком сильно не нравятся. Не нравились.

Все еще сложно привыкнуть, что его стул – пуст, его стол – завален лишней волокитой, на вешалке – нет куртки. Нового офицера пока не присылают – наверное, дожидаются Гришиной смерти, чтобы поставить в работу сразу напарников – какого-нибудь уральского капитана и новоиспеченного служебного хорта – вместе поставить в работу с нуля. Всего неделя.

Только восемь утра, а заняться больше нечем. Гриша приходит на работу, чтобы оставить в верхнем ящике Петиного стола пистолет, которого боится до трясущихся рук, но никак не может подгадать момент. Ни разу не стрелявшая – как она только додумалась вообще с собой его таскать! – она лишь знает, как с нажимом спускают курок, и на чьем-то теле растекается пахнущая железом лужа. Так случилось с Анваром. Так благо не случится с ней.

Кабинет, в котором всю свою рабочую жизнь Гриша перебивается из угла в угол, принадлежит не только ей одной – в просторном помещении шесть на восемь ютятся почти семь столов. Ни один из них не предназначен для нее, поэтому спросить у дежурного «К Рыковой – куда?» – запросто не получится. Но Ильяна спрашивает. Стучит в пластиковую перегородку ладонью, привлекая внимание очередного лодыря, нырнувшего в решение кроссворда в местной газете.

– Куда? – рявкает он нехотя, окидывая пришедшую подозрительным взглядом.

– Мне нужна лейтенантка Рыкова. – Ильяна снимает бандану с лица и довольствуется, что в глаза ее никто не узнает. Пальцы ее красные, в высохшей краске по вторые фаланги, уже не липнут, но внимание привлекают. «Сектантка, что ли?» – Дежурный хмурится, забывая дать ответ. – Але!

– Туда, – кратко кивает он в нужную сторону головой и возвращается к своему занятию. – С повинной?

Илля насмешливо хмыкает и разворачивается кругом на пятках. Если признаться Грише во всех преступлениях – своих и не только, то можно ошибочно поторопиться, накаркать и предвосхитить ужасающие события, которых еще не случилось. Нельзя же испортить сюрприз!

Дверь открывается рывком, и Гриша даже не подымает голову от бумаг, которые прочла уже четырежды. Лучшие их раскрытые дела давно в архиве, однако некоторые висяки и глухари еще лежат, пухнут от влаги и времени в столе. Заметки живым почерком старого товарища еще пахнут чернилами шариковых ручек. Может, она успеет?..

– Ты мне нужна.

Гриша боится посмотреть на Ильяну. Сердце клокочет, дышать в кабинете становится нечем.

– Гриш. Правда, нужна. Я без тебя не справлюсь.

– Нет, уходи. – Словно предчувствуя, о чем Илля поведет речь, она отрицательно машет головой, сгоняя марево кошачьего взора. – Прошу тебя. – «Не надо вынужденных мучений, – добавляет про себя. – Поздно».

Отказывать Ильяне никто не смеет. И в избалованности дело, и в переменах ее личности – тяжело теперь обогнуть необъятную ее решимость, которой катком она намерена подминать под себя всякого. И она не за любовью к Грише пришла, не за дружбой даже, всего-то – предупредить.

– Вставай и выходи, пока я тебя за шкирку не вытащила. Или на поводке тащить, ну?

Как распахивает, так и хлопает дверью – будто не было ее. Гриша возмущенно рвется, но колено болезненно громко щелкает. Чем больше она думает об эвтаназии, тем сильнее старые травмы дают о себе знать. Шрамы, переломы, вывихи, внутренние разрывы, ночные кошмары, мигрени – шепчут: «Думаешь, легко забыть нас? Думаешь, щелчок – и все пройдет?» Лишь бы отвлечься, она ударяет костяшками по столу, до крови, и нервно напрягает пальцы, выпрямляя их, дрожащие, стараясь не смотреть на лопнувшую кожу. Приходит в себя тут же – и наконец пускается трусцой за скрывшейся в коридоре Ильяной.

Поджидающая за углом милицейского корпуса Ильяна, завидев выскочившую Гришу, сразу пускается в бегство. Ей хочется погонять хваленую служебную собаку, понять, на что она способна после столь долгой выслуги.

– Эй! Стой! – Гриша в пылу погони запинается о незнакомых рядовых, наскакивает на них и осторожно отталкивает, без применения силы. – Чего стоишь?! – окидывает их, растерянных, возмущенным взглядом. – Хулиганов ловить кто будет?

Те как стояли-курили, так и продолжили, кинув вслед: «Вот тетка сумасшедшая». А Гриша уже в переулке, ловит проблески красных пальцев по углам и развевающуюся следом бандану, которую Илля использует вместо дразнящего флага. Тормозить нельзя, тогда тело опомнится и вынудит заскулить; а пока погоня набирает обороты, то и память мышечная разогревает по документам списанное тело. Усыпить, вынуть органы, зашить, сжечь, сжать в куб пепла, отправить на хранение под безымянной табличкой – только с пометкой Х287693. Мимолетная мысль о собственной незначительности неожиданно злит и ноги сами перепрыгивают возникающие некстати бетонные парапеты и ускоряются на открытом пространстве.

Их тела выносливее, чем человеческие – но тоже имеют пределы. Ильянины легкие горят, горло сушит от жажды, мышцы забились, но до самого пункта назначения она не может давать слабину. Ночь Ильяна провела без сна – рисовала, вручала стайным пацанам простыни, девушкам – плакаты, указывала на нужные дома и многократно повторяла одни и те же указания для самых спьяну недоходчивых. Все, чтобы впечатлить сумасшедшую женщину. Сумасшедшая!

И она не будет проверять, как выполнили, доверяет на слово, жмет крепкие мозолистые руки бегающих по крышам, обнимает покатые сильные плечи девушек-хортов, проникшихся до глубины души Гришиным горем, и бьет кулаком в кулак Герасиму Волкову, последнему своему соратнику на славгородской земле.

– Ниче, малая, ты старикам мозги сминаешь, че тебе – баба? – говорит Волков.

– Это другая… по-другому…

– Особенная, понял. – Он хмыкает и прихлебывает пиво, глядя на валяющихся в краске щенков. Складской ангар оживает с внезапным приходом Ильяны. «Сколько я тебе должна, дядя Сима?»

«Да ты че. – Он отмахивается, и Аполлинария вторит ему одобрительным кивком. – Мне этой краски жалко, что ли? Все равно скоммуниздили. Поживем без крашеных остановок».

Ильяна негромко смеется. В ее руках дрожит термосная крышка с бережно налитым в нее кофе. На черной глади искаженно отражается уставшее лицо и тускнеют некогда яркие глаза – Пресвятой Лев, как же страшно делать этот шаг.

* * *

Гриша хрипит, дышит паром через нос на открытой продуваемой крыше и встряхивает головой, распуская этим рывком слабо стянутый хвост. Вьющиеся волны волос, намокшие от пота на лбу и затылке, липнут к лицу. Порывы ветра сбивают с пути, но Рыкова умело держит шаг к цели. Кулаки пульсируют – дрожат, сжимаются, теплеют от прилившей к ним крови, несмотря на холод.

Илля поджимает руки к груди, комкая бандану до состояния тряпки. В задоре она плотно прижимается спиной к простенку и старается тихо отдышаться. Единственная перегородка между ней и Гришей – сыплющаяся от каждого шороха каменная кладка.

Гриша слышит: плечи с легким скрипом приподнимаются, замирают – Илля ждет? – и резкий шаг вперед провоцирует громкий треск разложившейся на морозе кровли. Поймать кошку ловкими руками – хвать! – легко, и еще легче упустить – она выворачивается и выскальзывает, испуганно озираясь на свирепое лицо. Звериное охватывает их: носы сморщены, зубы обнажены.

Броситься снова Гриша не решается, топчется на месте. В уши оглушительно бьет буря славгородской степной весны. Ильяна затаскивает Гришу сюда, на крышу «Коммуниста», где произошло их первое непонимание, и точно неспроста.

Настало время фатального выстрела, который, возможно, будет стоить им дружбы. Может, отец также поступил с Герасимом, потому что иначе не мог? Или ими двигали всего лишь животные инстинкты, а теперь придется через них переступить и руководствоваться только остатками человеческой части? Жизнь дороже всего. Люди ценят жизнь.

– Иди сюда! – Илля старается перекричать порывы ветра и сквозь стихию тянет свои нерушимые руки. Гриша чувствует, что та часть крыши, на которую она давит своим весом сейчас, вот-вот от ветхости провалится, и пусть падать здесь совсем недалеко, она все же переступает на островок безопасности, и хватается за Ильяну. Нанадежная эта опора пошатывается и прижимается в объятии, буквально повиснув на шее. Не ревет, но сухо шмыгает носом и насильно разворачивает Гришу к краю крыши.

– Про-сти меня, Гриш-а, – говорит она тихо, с запинками. Шепотом, но в голове гремит крик.

«Намеревается, не мучая, по-кошачьи благосердно сбросить в пропасть» – и Рыкова не успевает затормозить, покорно следует к самому бортику, за которым пятиэтажный пролет до коммунистического подвала. Город сделает это сам, или Ильяна опередит его – рано или поздно все равно Гришины останки соскребут с самого дна.

Сначала она смотрит вниз, пытаясь прочувствовать острые ладони, упирающиеся в ее лопатки. Но Ильяна не толкает, только устало прилегает лбом к Гришиной спине. День в разгаре – жители города, уперевшись взглядом в асфальт, следуют каждый по своим делам, прихватывая под руки обязательства: кто портфели, кто детей, кто пакеты. Неубиваемый Славгород, надо же! Не только живое существует в нем отчаянно, но еще и мертвое тащится по привычке.

– Не страшно даже сейчас… – сконфуженно говорит Гриша, как будто ей задали вопрос на экзамене, – хотя я боюсь высоты. И крыша мне эта неприятна.

Мнение это – ее собственное, осязаемое и сильное настолько, что Гриша расправляет сутулые плечи. Ильяна оступается и перестает держать Гришу, становясь чуть позади. После долгого бега, после стольких лет борьбы – сколько времени ей потребуется, чтобы отдышаться? Минутка, год, оставшаяся жизнь?

– Прости-и мен-ня, – эхом повторяет Илля, и свистят уставшие легкие, – подними голову. Увидь правду, я тебя прошу.

Гриша поднимает голову нехотя, заставляя себя подчиниться немедленному приказу. Пределы собачьего зрения широки – больше ста метров, – и от своих животных предков такую зоркость Рыкова наследует сполна. Она цепляется за обрывки лозунгов ржаво-красных знамен, и диафильмом меняются шуршащие слайды перед глазами: щелк – на старом советском флаге белой краской «Свободу гибридам»; щелк – на всем фасаде серого здания будто кровью налито: «РЁВ»; щелк – десятки белых полотен-саванов россыпью жемчуга испачканы сажей слов «Хватит убивать детей», «Хватит убивать женщин», «Хватить убивать мужчин»; гнев плещется по городу, и нижние окна уже начинают захлебываться; ослепительно ЩЕЛК – белый транспарант на единственной девятиэтажке в городе гласит:

«Убийцы Григории Рыковой будут наказаны».

Кровавая точка по ткани лениво стекает вниз, и Гриша старается сморгнуть, но глаза от ветра наливаются слезами, и влага холодит щеки. Увиденное не исчезает, и ей кажется, что буквы становятся больше и громче с каждым истерическим взмахом ресниц. Ильяны не слышно. «Это увидят все, – пугается Гриша, – поднимут голову и увидят». Но они, те люди внизу, не прозревают в мгновение (почему-то?), так и идут себе, тянутся по расчерченным по линейке улицам, пристыженные и испуганные неизвестным.

Транспаранты слабо натянуты, и их, как флаги, треплет, но не срывает – ветер на Иллиной стороне. Она благодарно улыбается небу и благословенно вздыхает, взмахивая пустой тревоге вслед. Пути назад нет – и по пожарной лестнице, через пять этажей запасного хода вниз, выйти получится только в новый Славгород.

– Зачем ты так? – сипло шепчет Гриша. Стихия ее перебивает. Не слыша вопрос, Ильяна выпаливает заранее подготовленный ответ.

– Город давно ждал причину, за которую можно бороться. Ты отдала им все – служила верой и правдой столько лет. Мы должны тебя спасти! Иначе они сожрут всех – вне зависимости от вида и возраста, слышишь? – Она перекрикивает голос Гришиного разума и вторгается в душу рывком, выламывает оставшуюся послушную решимость. – Ответь себе! Ты хочешь жить?

Сердце собственное заглушает все – у обеих тарабанит с одинаковой скоростью больше ста ударов в минуту.

– Зачем? – Растерявшись, Гриша пятится к краю. Туда, где и ощущает себя сейчас, к пропасти. Она не хочет решать. – Зачем ты так со мной?

Глава тридцать восьмая

Одно из окон прямо над капитанским столом вынесено вместе с решеткой рецидивистами вот уже пять лет, но дыры в бюджете не позволяют его заделать – так сказано теми, кто сверху – спорить незачем. С погодой свезло, за окном уже вовсю весна. Ночи холодные, дождливые, но вместе с тем март катится к апрелю зелеными проблесками. Даже сам капитан чуть-по-чуть от спячки просыпается, соображать быстрее начинает, хоть все кругом вертится и сменяется трижды на день.

Многое случается, и ко всему привыкаешь – и к лишениям, и к ограничениям, потому что никуда уже не денешься. «Кто сунется к медведю в берлогу?» – сам от этой мысли усмехнулся. Но не вторжения капитан боится, а утечки. Что свои, проверенные и надежные, и те могут воткнуть нож в спину.

Михаил мужчина рукастый, и добротная деревянная решетка на месте зиявшей пустоты, заклеенная изнутри куском матового полиэтилена от мешка с провизией надежно отгораживает его от города. В особо дрянную погоду «створки» шуршат, зимой стоят мерзлые колом, почти как стеклянные. Через такую муть поступает приглушенный свет, но толком ничего не видно – сколько ни вглядывайся, различимы только силуэты. Вирий считать Михаилу все равно некогда, потому он и бумажки наедине вот уже который год. «К тебе больше всего доверия, Миша, – панибратски говорит начальник милиции, по-человечески некрепко сжимая огромную пятерню, – уж от тебя я знаю, чего ждать».

За истерическим криком на том конце провода правду не расслышать. Урывками: «Да как посмели! кинули свой гадкий грязный транспарант на лобовуху! колеса запутались! зам. мэра! въехали в витрину гастронома!» – а за окном у него тишина, никаких сирен, «скорых», спасателей. У пожарных сломана машина и штопаны-перештопаны шланги-рукава – да и будет ли что тушить? Фельдшеры из гор. больницы прибегут на своих двоих, но до них не всегда дозвонишься, болячки весны не боятся – да и будет ли кого лечить?

– Шатунов! В окно выгляни, дурака кусок! – Поросячий визг стреляет прямо в ухо. Пальцы до скрипа сжимают пластиковую красную трубку дискового телефона.

– Нападение случилось? – сухо уточняет он, не успевая переключиться на свои упражнения для успокоения – разумом завладевает гнев. От него ждут реакцию, ему придется самому включить все сигнальные огни. – Пострадавшие есть?

– Не просто нападение, Шатунов. – Мэр уже еле дышит. Он не один, ему кто-то на фоне поддакивает, подсказывает. – Диверсия, понял! Открытое нападение на власть! Я тебе говорил же, идиот… – он понижает тон до угрозы, – мобилизуй прямо всех и прямо сейчас, пусть будут в готовности.

– Василий Николаевич, приказа не было…

– Исполнять! Чтобы через десять минут был у Центрального!

Во время обычной инспекции у него спрашивают: волнения в городе были? Есть? Назревают? «Никак нет, – отвечает им капитан, – все сыты и довольны. Разве что провизии меньше привозите. Но это, видимо, новая норма такая. Я-то сам доедаю, нормально». Врет, как и любой другой соврал бы на его месте.

Ничто сейчас не предвещает мятеж; у капитана обычно чуйка на такое, он не раз разнимал драки за пайку у машин с гуманитаркой тридцать с гаком лет назад, когда Союз еще был, но уже в Славгороде не нуждался. Толпа никогда не звереет без причины. Перед тем как один рванет вверх поперек остальных, по всем безликим макушкам прокатывается особый разряженный в воздухе сигнал – «быть беде». Все тушуются, начинают подталкиваться плечами, улюлюкают в жажде урвать кусок хлеба из грубо смолотой муки.

За делами Славгорода бдят постоянно еще с самого начала существования города. Капитан и сам утратил ощущение, что за ними кто-то присматривает – а ведь следят же. Граница, правда, давно уже сама по себе – подачек в виде ячменных отрубей и не перебранного пшена контрабандисты не берут, возят получше – гречку и рис. Нужно отдавать должное подлецам: они, конечно, крадут из продовольственного снабжения остальной части страны, но берут только самое лучшее, ранее городу недозволенное. Погранцы тоже под их началом ходят, пропуская незаконные ввозы – давно уже между всеми структура пошатнулась, кто кого главнее, не понять. Шатунову, главное, не лезть не в свое дело и службу свою нести, чтобы все спокойно было. Но раньше город иначе свой характер проявлял. Перестройка всем нужна была – но тут лишь расшатали попусту старье и все разрушили, теперь цепляются за оставшиеся крохи.

Девяностые. Миша – юнец, стоит в оцеплении полупустой «буханки», приказа стрелять при драчке или буче – не было, но автомат при себе. Рядом хорт молодой, Костя, кажется, или Матвей – особо тогда не братались, но они стоят плечом к плечу. Он безоружный, «не положено мне, опасно», и даже не поглядывает завистливо на отгородившихся железом напарников. Миша губы кусал бы, будь на его месте. Законы новые только начинают лепиться той голодной весной, и Костя-Матвей говорит даже как-то вскользь: «Мой отец спился, бродяжничал, даже сидел за воровство – и разве это жизнь? Дали ему свободу – и как он с ней поступил? Я по иному пути иду, служить хочу. Обещают комнату дать, наконец-то от матери, из грязи и плесени – съеду. На Людке женюсь», – и показывает лишнюю паспортную фотографию, когда три забирают и четвертую отдают, а ты ее даришь любимому… такая романтика! – в кошельке до самой смерти носить. Миша фото жены своей носит до сих пор, тогда и подглядел.

Странное дело: имя его не помнит, а Людку эту – как сейчас перед глазами стоит. Статная, русоволосая, голубоглазая. Осталась незамужней и беременной, когда безоружного Матвея затоптала толпа. Старый теперь Миша помнит, с каким оглушительным хрустом неестественно вывернулась его крепкая шея. Или все-таки его звали Костей?

– Капитан… – Карпов белее белого, волосы сливаются с мертвецкой кожей. Стоит на пороге, до легкого посинения холодными пальцами сжимает дверной косяк. Коридорная тупиковая темнота прокладывает под его глазами темные круги. Испуган. – Вы должны это увидеть.

– Собирайся, Петр. – Капитан застегивает истрепавшуюся кобуру на себе, и ремни натужно скрипят, обвивая могучий корпус. – Твоя смена продолжается. Покой нам будет только сниться.

Петя, завидев агрессивную решимость начальника, мгновенно меняется в лице. Он смело шагает вперед, преграждая тому путь.

– Мы должны защищать граждан. – Голос дрожит, ведь ростом они равны, а вот силой Петя сильно уступает. – Не совершайте ошибку.

– Отойди, – рычит Михаил. – Не трави душу. У нас приказ.

– Приказ от кого? Вы ведь еще даже не…

– А мне не надо видеть. Мы этого ждали. Мы – милиция, охрана правопорядка. Рано или поздно началось бы.

Михаил обходит строптивого подчиненного стороной, гнушаясь заразиться от него изменническими мыслями. Мог бы оттолкнуть, но не стал. Еле в тесной начальственной каморке разминаются, и от боли в спине капитан морщится и мотает головой. Толку наказывать Карпова? Молодой, глупый и наивный.

– Не стыдно вам? – с горечью отзывается Петя на его позорный уход. Капитан с первого дня его поддерживает, подбадривает – у него Петя учился с самого института, у него перенял доброту служения и крепость выправки. Только на деле он слабее капитана и, завидев это пресловутое «Убийцы Григории…» – оно на каждой бумажке! на каждом столбе! – надламывается и винит себя, винит капитана, винит мэра. Убийцы – они все.

– Объяснись.

– Против своих же идти, не стыдно?

Шатунов горестно улыбается, беззлобно – что удивительно для его реакции на такое низкое оскорбление.

– Мы все давно друг другу чужие.

Петя прикусывает губы. Ему хочется выкрикнуть: «Неправда! А РЁВ?! А Стая?! Они – да там все свои!» – но капитан уже уходит. И Петя – делать нечего! – идет за ним, но хочет повернуть в другую от событий сторону. Иначе он никому не поможет, если безропотно последует приказам.

* * *

Гриша сидит на парапете неогороженной крыши, свесив ноги вниз. До крови ковыряет ногти и дергает заусеницу зубами, но старается не смотреть ни вниз на улицу, ни вперед на дома. Смотрит в себя: уткнулась глазами в грязные от бега по слякоти брюки, хаотично думает обо всем случившемся. Рабочих протоколов на такие случаи в своей хорошей памяти отыскать не выходит, поэтому она только предполагает – что будет дальше?

«Что будет дальше?»

Единственное, о чем Ильяну спрашивают в общем чате. Там все, кто мог достать себе хотя бы слабенький старый телефон с симками связи уровня E: незначительная часть ее собственной компании и большая часть залетных безбашенных. Отрицать глупо – без рвения Стайных собак (и не только) дальше порчи стен она бы не продвинулась. Организовать такую «акцию», вполне безобидную, оказалось легко – все словно сами тянулись вершить справедливость, но и от их чрезмерного рвения Зильберман не на шутку пугается. «Все получилось! – пишут ей. – В городе облава, вертухаи ползут к верху – шмонать хортовский квартал», но Ильяна не радуется. Это должно ее насторожить, но бдительность очень притупилась.

Она блокирует телефон, на секунду прикрывает веки – и, видимо, на секунду-другую отключается, прислонившись к неработающей телевизионной антенне спиной. Ильяна не спит вторые или третьи сутки, но в пробивающемся сквозь туман свете солнца ее осунувшееся, чуть огрубевшее лицо не перестает казаться неустрашимым. Гипсовый монумент с нее выйдет славный.

Гриша наклоняется и треплет подругу по плечу рукой, чтобы та очнулась от дремы.

– Поднимайся, – кратко и жестко приказывает Рыкова. Она перестает быть женщиной на то мгновение, когда Ильяна пугается ее, словно своего палача. – Нам пора.

Илля проспала полчаса, и все это время во сне у нее Гриша по чьему-то рваному приказу расстреливала по очереди: Мгелико, Лавра, папу и даже Петю. А потом поворачивалась к ней. Хлопок! – и сон шел по кругу.

– Куда? – растерянно лепечет Ильяна и пытается встать на ноги. От суточной беготни и недавнего марафона ноги немеют и колени не разгибаются. Зильберман еле стоит на месте, и Гриша не стремится ее поддержать.

– К Пете – отсидишься там.

Пожалуй, Ильяна очень глупо хлопает ресницами, раз Гриша мгновенно багровеет от ее реакции.

– Сама-то хоть поняла, что натворила? – говорит пренебрежительно, словно ребенка отчитывает. Ильяна шокированно хихикает: это она-то будет поучать!

– Ой, завали пасть. – Зильберман толкает ее в плечи, оттесняя от себя подальше, чтобы проковылять мимо, к спуску с крыши на чердак, а потом – вниз, до самой свободы от славгородского режима. – Хреновая благодарность у тебя…

– Стой! – Осознав, что перегибает палку, Гриша бросается вперед и преграждает уставшей спутнице дорогу. – Послушай, пожалуйста.

Ее старое по меркам закона тело с хорошей подвижностью подчиняется своей хозяйке. Страшно признаться, но от резкого прилива адреналина, и от страха за глупую кошку, и от погони Гриша ощущает себя живой и рабочей, вполне себе годной к продолжению службы. Непременно хочется присесть, отжаться, подтянуться – словом, похвастаться тем, как еще… пока что… хороша.

– Ты в опасности.

– Да что ты говоришь! – Ильяна цокает языком и кривит морду. – Я уж сама как-нибудь разберусь с последствиями. Ничего они мне не сделают.

– Отец тебе не поможет, – предупреждает Рыкова, продолжая настырно удерживать Ильяну на крыше. Только когда та на секунду замолкает, она позволяет себе шагнуть вперед и взять ее за плечи, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Они быстро выведают, кто ты. Кто-то расколется – методы есть. Уже к вечеру у них будет твое имя. Продолжать можешь и на звонках, не нужно по городу бегать. Нужно переждать ночь, последить за ними.

– Ну и зачем тебе помогать мне? Ты меня ненавидишь, – презрительно щурится Илля. – Я использую твою личность сугубо в своих целях. Ты всего лишь символ моей револ…

– Тихо! – Гриша разом преодолевает расстояние между ними и крепко зажимает рот балии рукой. – Не смей говорить это слово.

Она прижимает шершавые пальцы к раскрасневшейся от ветра коже, забитой бетонной пылью и пахнущей краской, и не дает губам разомкнуться, не дает себя укусить. Ильяна горячо сопит в ладонь и сдавленно клокочет гортанью: звук злой и глухой, но будоражит до костей. Гриша ощетинилась бы спиной, будь у нее на спине настоящая собачья шерсть, но терпит эту ярость, принимая на свой счет как заслуженную.

Наконец она убирает руку и делает шаг в сторону, чтобы Ильяна могла пройти к лестнице и спуститься. Идет одна – отвергшая помощь и возомнившая себя Лениным. Она облизывает губы и сплевывает на крышу кровь от прикушенной щеки, принимая Гришино отступление. Скидывает ногу вниз, крепко держится трясущимися руками за шаткую пожарную лестницу и проползает осторожно пару пролетов, прежде чем поднять голову и рявкнуть:

– Че стоишь? Пошли. А то кто тебя знает…

Не бросать же эту самоубийцу на обрыве одну, Лев упаси. Гриша ей улыбается.

– Ты-то точно не знаешь. – Гриша цокает языком и устало разминает спину, готовясь продолжать борьбу за то, чего еще сама не поняла.

– Я и не успею узнать, ничего, кроме твой исполнительности и упертости, – язвительно огрызается Илля эхом из глубины чердака и явно пинает на своем пути что-то тяжелое. Гришино сердце неожиданно колет.

«Точно ли я служебная?» Таскается точь-в-точь как хранительница за этой кошкой, даже не спрашивая причин. «Нет, ерунда». – Она одергивает себя, стряхивая степную пыль с рукавов. Хранители – для охраны, защиты, выкармливания и оберегания – это про сиделок для сирот и мэровских прихвостней, и уж точно не про нее.

Задавать вопросы себе, решать будущую судьбу сейчас – глупо, ведь Гриша, по общему признанию, уже прожила свою жизнь. Ее нога соскальзывает с некрепкой перекладины, и руки инстинктивно цепляются за вертикальные основания, прижимая тело крепче к дребезжащей конструкции.

– Нормально там? – Ильяна не скрывает беспокойства, отзывается с самого выхода с чердака. Она оборачивается, но не видит Гришу, оставшуюся за углом. – Ушиблась?

– Н-нет, – дрожащим голосом кричит Гриша в ответ. Спрыгивает с несчастной лестницы и нагоняет широким шагом ожидающую Иллю у двери, надеясь оставить свои сомнения позади.

* * *

– Нельзя! – Петя почти кричит в трубку, но после будто вспоминает, оглядывается на кого-то и повторяет шепотом: – Нельзя туда, Гринь.

Гриша нервно вздыхает и прижимает к другому уху руку, стараясь заглушить рокот улицы, по которой они с Ильяной пытаются протиснуться поближе к милицейским кварталам. Петя верно делает, отказываясь пособничать, но, судя по его нервному голосу, ситуация оборачивается в более худшую сторону, чем надеялась Рыкова. Он – несомненно, ну как может быть иначе! – уже воткнут в гущу событий. Позади него ревет сирена и оглушают клаксоны застрявших в неожиданном заторе машин.

– В центре делать нечего, – коротко объясняет он. – Они спровоцировали аварию с замом мэра. Все на ушах стоят. Проверяют в… кгх… И пр-р… Ос… жне… нх… кгрх…

Связь обрывается, и Гриша, обдумывая услышанное, отдает обратно неопознанное устройство, которое Илля одолжила для срочного звонка. Стыдно признать, но в стрессе Гриша чувствует себя лучшей версией себя: собранной и смелой. Она совсем не пугается оборванной линии, шаткого эмоционального состояния Ильяны и накапливающихся в узких устьях улиц маленьких столпотворений.

На эти многочисленные спины Зильберман смотрит без энтузиазма, это очевидно, и ее холодные руки тысячный раз отменяют звонки. Мельком Гриша замечает целые списки на бледном экранчике, нещадно пропущенные от контактов «Л.», «Па» и «В.», и сотни всплывающих окошек – слова, слова, слова. Чьи это весточки? Где сейчас Ильяна на самом деле, если здесь только физически?

– Илль, послушай. – Гриша тормозит и себя, и, с некоторым усилием, подругу. Держит ее некрепко за предплечье, оборачивает бледное сонное лицо к себе и врывается в сознание настырным своим тоном. – Тебе нужно сосредоточиться и не теряться. Возможно, кое-что выходит из-под контроля, но мы разберемся.

«Так могут говорить только хорты», – замечает про себя Ильяна. Уверенно и притом заботливо – словно уже бывали не раз в такой ситуации и знают, как все это решается. Разберемся! Месяц назад Гриша и ухом бы не повела в сторону Ильяниных стремлений – так она сосредоточена на своей маленькой смерти, что не замечает кругом тлеющую гибель целого города.

Ильяна перенасытилась ужасами еще в раннем детстве: на ее глазах терзали женщин, рядом с ней умирали с пеной у рта от болезней и со шприцами в руках, сутенерские плети задевали, но не так сильно, как доставалось уберегающим, закрывающим ее собой балиям-матерям. Кто из всех этих мелькавших возле них кошек на самом деле был Ильяне дарительницей жизни (та скоропостижно умерла вскоре после родов от какой-нибудь глупости) – она не знает, но надеется, что каждая была родной по-своему. Продавая себя, многие из них идут на крайние меры, отказываются от своего нутра, старательно выскребают себя каждый раз, не имея другого шанса защитить. Не себя – так нерожденных детей.

– Что? – Ильяна старательно концентрирует свое внимание на Гришином лице и, моргая, переключается с одного глаза на другой и обратно. Калейдоскоп пробившихся к весеннему солнцу темных коричневых веснушек на Гришином лице кружит ей голову, но Зильберман упирается пятками в раздолбанный асфальт и держит равновесие. – Куда мы?

Совсем не об этом хочет Гриша сказать. Ей приходится обнадеживающе солгать: «Планы не меняются, мы едем к Пете». Невысказанное так и остается внутри до завтра. Настанет ли оно?

– Тебе нужно поспать.

Гриша оглядывается на забитые дороги. Немногочисленные машины, люди, идущие на работу или на учебу, дети и взрослые – все смешались, пытаясь протолкнуться то через одно происшествие, то через другое. Время меж тем ощутимо клонится к обеду – утро остается позади. Откуда же столько народу? Куда все они держат путь, если город окольцован забором?

Журналисты тщательно фотографируют каждый плакат, каждый транспарант, каждую надпись – широко расставляют локти и кричат, когда кончается последняя катушка пленки в маленькой коробочке. Зеваки обсуждают насущное: кто такие убийцы? какой такой Григории? и кто вообще дает такие имена девочкам? Ведь совершенно ясно, что как корабль назовешь, так он и поплывет. Куда только может поплыть Григория, интересно? – о том и галдят.

– Мы пошли неправильной дорогой, – хнычет Ильяна, кое-как ориентируясь в пространстве. – Нужно было идти обратно, к участку, а не в обход.

– С ума сошла! – возмущенно реагирует Гриша. – Куда ты в таком состоянии с руками своими! – Она указывает на «кровь» краски, которая будет равна чистосердечному признанию, стоит хоть одному милицейскому ее увидеть. – Нет, мы как-нибудь минуем этот бардак, который ты заварила.

– Я-я заварила, – довольным тоном откликается Илля. Гордится собой, хоть и знает, как влипла. Удивительный талант – игнорировать опасность на пути к своей глупой мечте.

Гриша решительно тянет ее в противоположную от их прежней цели сторону, завидев редких коллег среди обыкновенных граждан. Поток недовольных регулируют, распихивают – пока по-хорошему. Гриша то и дело поглядывает на беспечную, будто пьяную Ильяну, которая плетется сзади не спеша – умница, спрятала грязные руки в карманы. Защитить ее – сможет.

Рыкова старается отыскать безопасный короткий путь, используя свой нюх. Внимательно всматривается в закоулки, прищуривается на покачивающиеся редкие деревья, и каждую наставленную друг на друга панель с дырками-окнами запоминает на случай, если мелькнет кто схожий на доносчика с телефонной трубкой в руке.

– Почему ты не злишься? – вдруг спрашивает Ильяна.

Гриша не думает о своих чувствах до тех пор, пока проблема не решена. Такой вопрос вынуждает ее на секунду растерять темп бодрого шага, сцепить беспокойные руки за спиной и набраться смелости, чтобы отозваться.

– Потому что ты плохо сделала мне, а не себе, – хмыкает она, – вы вечно себе святых мучеников находите. Вчера «родительница» Мальва, сегодня «убиенная» я.

– Ты ее знаешь?

– Лучше, чем кто-либо. Вернее, я знаю прежнюю ее. Теперешнюю я усадила за решетку.

Ильяна удивленно охает. И, очнувшись от своего укачивающего спокойного хода, она взволнованно быстрыми прыжками равняется с Гришей.

– Я к происходящему с Мальвой отношения не имею. Мгелико – он, наверное, чуть и подсуетился, но я даже не думала, что…

– А этот Мгелико, он… – чуть пренебрежительно прерывает Гриша, останавливаясь у нерабочего светофора, чтобы аккуратно перейти дорогу по истершейся разметке. – Вообще что-то хорошее сделал? Или только болтал?

– Эй! – Ильяна слегка пугается и лишнего интереса, и грубости. Семенит за предводительницей, пыхтя. – Да откуда сил у тебя столько… Ну! Мгелико много сделал. Он правда много сделал… Так много, что и не вспомнить сразу…

– Тебя нашел, – важно подмечает Гриша. – И лучшая, и худшая его ошибка.

«Как и я тебя», – хочется отозваться ей, но совестно. Альберт и раньше захаживал к ней со своими странными делами. Не к ней, вернее – к РЁВу в целом, к тому же Мгелико, передавал какие-то ему записки. Ильяна подозревает, что он сам в некотором роде лечился. Уж неизвестно, от какой болезни, и была ли хворь помимо груза ответственности, лжи и бесчинства? Но вирийский нос в их делах мелькал часто. Она не придавала значения существованию Альберта, пока он не обратился к ней лично, с просьбой довести до сведения Мгелико, что кто-то из «ваших» – из хортов, разумеется, – подвергся серьезной опасности по глупому своему разумению. Мол, прислужница закона, а закон ей – навыверт! И тогда Ильяна одно подумала: «Спасу ее лично, чтобы Мгелико знал, как я ему верна».

Дура! Выслужиться хотела – чего ради? Чем лучше она тогда служебной этой самой собаки?

– А ты… ну… ты же ее за…

– За нарушение гибридского кодекса, конечно. Не из личных побуждений, ты что. – Видно, что Гриша немного обижается. Ильяна спешит исправиться и неловко пожимает плечами.

Среди низкорослых трехэтажек не воет дурная погода, и они могут идти небыстро, а разговаривать – тихо. Возможно, это последний раз – когда они наедине. Солнце незаметно тянется к закату. Рано или поздно они куда-нибудь дойдут.

– Гриш, а ты… давно знаешь, что с тобой будет?

– Конечно. С института. Нам на присяге всем наши законы выдали. – Она отвечает без запинки, готовая к любому допросу. – Особо никто не вчитывается, но я-то прилежная, все вызубрила…

– Ты же знаешь, что последние лет двадцать зачисток не было? – несмело делится Ильяна своими знаниями, полученными из прореженных архивов, клочками геноцида – уничтожения хортов, – которые она выискивала, чтобы найти способ Гришу уберечь.

– Каких зачисток? – Грише неприятно ассоциировать свой исход с убийством или насильственной смертью, но Ильяна намеренно толкает подругу в эту неприятную правду. Будь истина лужей, они бы катались в ней кубарем обе, и Илля измазала бы Гришу намеренно, нещадно, каждый чистый участок окуная повторно, пока до той не дойдет весь ужас ее оставшейся жизни.

Ильяна нервно поправляет свои серебристые светлые пряди, возвращает их под капюшон толстовки. Она считала своего отца уникальным – словно он провернул какую-то особенную аферу, чтобы остаться в живых. Но все выходит проще простого! Он лишь подобрал ее с улицы и объявил своей дочерью, найдя того, кто где-то и как-то поставил нужную печать – за банку тушенки. Потом, конечно, Вэл подзаработал деньжат и поменял документы, переобувшись в туфли помоднее, контрабандные. А дальше уж – беззаботное богатое детство на перине из Лавровых роз. Никаких проблем, никаких преследований. Был хорт – и не стало, но совсем не в том смысле, который предписывает закон. Вместо смирения, в свои тридцать пять Ильянин отец нашел способ всех обмануть.

Грише хочется, чтобы Ильяна продолжала и замолчала – одновременно. Она не строит из себя глупую, но и умнеть почему-то не готова. Ильяна переживает ту стадию, в которой правильность Рыковой уже не набивает оскомину. Теперь главенствует чувство, от которого обеим будет тошно: жалость. Гришу, как собаку, побитую на улице, – жалко. И Ильяну – как загнанную рычанием в подвал кошку – жальче прежнего. Они останавливаются и переглядываются напоследок.

– Все избегают смерти, Гриш. Все от нее – а ты к ней.

– Я не боюсь.

– Не в страхе дело. – Ильяна сочувственно качает головой. – Ты думаешь, что уже никому не нужна и нигде не пригодишься. Но и без детей, и без работы – пока ты живая, то можешь кому-то помогать. Почему ты не хочешь бороться?

– Не умею, – ответ у Гриши находится сразу же. – Ты все говоришь мне о важности, говоришь о смысле жизни, а у тебя какой? Ради чего ты все это затеваешь?

– Ради нашей свободы (улыбка ее становится благоговейной), твоей, моей и всех остальных. Чтобы мы могли жить дальше – в красивом, свободном городе. Мы возделаем степи кругом, и у нас будет много хлеба. Мы обучим своим ремеслам будущее поколение. Мы снова полетим в космос, Гриша, как ты этого не понимаешь?

Идея фикс Ильяны о том, что «Славгород будет свободным», а «гибриды будут равны» кажется Грише диковатой. Но дикие и они сами, половину взявшие от животных, половину от людей. И дикость эта горит перед Ильяной, горит путеводной звездой.

– Мы пришли, – неловко произносит Гриша, кивая на обшарпанный Петин подъезд. Нет, не Петин – это ничейный подъезд, потому что населяют его не души чьи-то, а рабочие оболочки. Винты, шурупы, дубинки, берцы. Вещи.

– Нас уже, наверное, обыскались.

Обе знают, что их ждет. И обе готовы бороться. Славгород повел их кругом за нос, и откуда убегали, туда и пришли – деваться им некуда. Ильяна напоследок сжимает Гришину руку и шепчет: «Я верю в твою силу». Гриша кивает, и когда их прикосновение размыкается, ладони сами собой сжимаются в кулаки.

Глава тридцать девятая

Петиной общажной коробки недостаточно, чтобы целая опергруппа смогла развернуться в ней для перехвата. Его лицо быстро опухает от удара, нанесенного под правильным углом: на капитана зла не держит, ни на кого не глядит – ему самому сейчас плохо. Озеро дает воду на питье и лечение, навы дают бренное тело на растерзание, чтобы очиститься душой. Один из чужаков оскверняет Петин алтарь – опрокидывает капли священной воды на пол из медного блюдца и гасит отупевшими постукиваниями по столу «какие-то вонючие» травы, прижимая носовой платок рукой к своему кривому рту. Шалфей рассыпается пеплом, и Петя отворачивается, про себя принимаясь за молитву. Он вернулся к Топи опосредованно, не спускался к озеру, но, с тех пор как даже в водопроводной воде милостивый Бог его уберег, как не благодарить? За что еще ему цепляться?

Это обыск, они не скрывают. Подозревают, пришли по особому распоряжению, говорят. Капитан что-то рычит, его затыкают – не лезь, мол.

– Что-то вовремя вы приехали, – подозрительный медведь не унимается, – у нас тишь да гладь обыкновенно. А тут вы под самый что ни на есть беспредел…

– Это зовется предотвращением. – Один из сыскных цокает языком. Он увлечен плотно утянутой в черный костюм криминалисткой, которая активно снимает отпечатки со всего подряд. – Развели тут, а нам расхлебывай… Демина, что у тебя?

Петя потупился бы в свои пальцы (они у него гладкие, не имеют особенного узора), только руки до боли заведены за спину и крепко сцеплены нещадной хваткой третьего специального агента. Еще двое, но уже больше похожих на настоящих военных, стоят в коридоре – пугалами для соседей. Оксана от напарника открестилась мгновенно.

– Меня в чем-то обвиняют? – не выдерживает Карпов, потому что Демина и агент-Кривой-рот многозначительно переглядываются, козыряя теми или иными вещдоками.

– А вы в чем-то виноваты? – отзывается сторож за спиной и сжимает запястья сильнее.

– Н-нет… – Петя трусит вдруг, замолкает. Чего он лезет, и правда?

Только обрывочные воспоминания о редких кассетных сериалах и фильмах начала нулевых, которые через восьмые-десятые телевизоры доходили до молодежи в институтах, помогают Пете понять, что перед ним не простые милиционеры – а какие-то самовлюбленные, структурные и наделенные полномочиями.

Тот свежий антисоветский контрафакт привозили и перепродавали залетные, а редкое богачье перекидывало через заборы, как объедки, глуповатой и жадной до впечатлений шобле, к которой Петя, в силу своего юношества, примыкал – как и десятки других пацанов, утыкавшихся в телевизоры. И в этих фильмах люди-в-черном появлялись только в особых случаях.

– Ты ж вроде сам из наших. – Кривой-рот хмыкает, окидывая Петю презрительным взглядом. – Как можно змею пригреть-то?

Петя животные сравнения воспринимает буквально. Гриша же не кераст, к чему они ведут?

– Слабая мужская природа, – вздыхает здравомыслящая на вид Демина, пока описывает в рапорте очередную какую-то подозрительную вещицу.

– Всё осмотрели? – Капитан интересуется штатным голосом. И до того спокойным, что Петя удивленно охает. – Можем возвращаться в отделение для дознания?

Демина кивает Кривому-рту, и хватка третьего сзади сразу слабеет.

– А Рыкова как? – басит он над ухом у Пети. – Сказали же: найти и привести. Засаду, может?

– Да какой там, – почти хором отвечают ему коллеги. – Она дура, если поперла против… сам понял кого, но не до такой же степени, чтобы сунуться в самую очевидную ловушку… Собаки-то умные обычно, опасливые. Эти, наверное, тоже.

Демина и ее напарники – люди, и люди этому городу чужие. Кое-кто обживается здесь, но почти все – именно что звереют. Петя не встречает на улицах ни одного человека, настоящего человека. Гибриды, не-люди, звери, твари – этих полно. Людей настоящих – нет. А он-то город патрулирует чуть ли не каждый день…

– Я на вашем месте домой бы попросился поскорее, – задумчиво говорит Карпов, – ограбят, изнасилуют или убьют.

Третий вынимает почти зажженную сигарету из зубов, Демина подозрительно хмурится. Кривой-рот ограбят – выглядит он слишком уж хорошо, Третьего, если повезет, убьют, а вот что достанется ей? Вопрос хороший. «Его глаза поблескивают мертвым русалочьим блеском» – вот что думает Демина.

– Вас же отсюда не выпустят. Сделают штаб высших сил каких-нибудь милицейских, или как вы там называетесь? Про нас знать никому нельзя. Вам тоже нельзя. Влезли – узнали. Видимо, самые херовые сотрудники, раз вас прислали.

– Карпов, хватит! – Капитан рявкает на него заслуженно, и Петя хмыкает, отворачиваясь.

– Арестовать его, может? И в дурку запихнем.

– Пойдемте уж. – Демина обрывает их мальчишеские перепалки, чувствуя, как то ли от курящегося шалфея, то ли от черной плесени на потолке ей становится дурно. И все же запоминает про себя: спросить у Корсака, когда и на каких условиях она сможет выехать. Слишком радостно их встретили, должны также радостно и спровадить.

Долбаные закрытые города и их зоопарки проклятые. Третья командировка Деминой, и как на подбор – неудачная, очень демотивирует. В специальное подразделение, инспектирующее приюты с так называемыми гибридами, попасть тяжело, и все же она на протяжении нескольких лет рвется сюда – страну посмотреть и деньжат подзаработать. Хорошо лишь, что ей, в отличие от некоторых, подписывающих приказы о неразглашении на службу здесь, оставаться среди этой серости не обязательно.

* * *

Гриша нервно смеется, осознавая безумие ситуации, в которой они оказались; Ильяна тоже ежится от мандража – каждая из них представляет, как глупо будет выглядеть их встреча с теми, от кого следовало бы бежать. Отступать все равно поздно – да и нет сил уже. Рыкова тормозит, опирается задницей о грохочущие перила и достает из внутреннего кармана истрепанной куртки квадратную шоколадку в серебристой фольге.

– Это моя, что ли? – удивленно спрашивает Илля и тянет свои загребущие руки к чужому добру, чтобы выхватить и съесть. Краденое вкуснее. – Сразу видно, ментовской подъезд… – она указывает острым коготком на треснувший плафон, – не украли лампочку до сих пор.

Ильяна терзает неудобно запакованную сладость до тех пор, пока не получается поделить ее надвое. Части неравные, но она даже не оценивает их взглядом. Оставляет себе меньший кусок, не позволяя взять лишнего; она – избалованная мелкая дрянь. Рука от щедрости даже не дрожит.

Ильяна утирает свои губы и задумывается, как сладок этот последний миг ее спокойствия. Она шоколад держит на языке и ждет, пока растает. Загривком нахохлившимся чувствует, что этажная дверь вот-вот распахнется, и слюну придется сглотнуть, зубы крепко сжать – и скалиться.

– Наверное, не стоит мне… – Гриша робеет и пятится, но деваться некуда – только падать по пролету вниз. Ильяна хмурится и недовольно протягивает ей отмеренную порцию, а когда та не подает руку – почти насильно пихает шоколадку ей в пасть.

– Тебе нужны силы, – сурово отчитывает Илля. – А я так – за компанию, в СИЗО кормить не будут…

От шоколада мгновенно подскакивает адреналин, и Гриша наконец осознаёт, что суется головой хищнику в пасть. Или она сама хищник? Такому ее не учили. Нужно подчиниться и сдаться. Сделать вид, что за этим они и пришли. Или бороться?

Капитанская тень ползет по лестнице, захватывает их лодыжки, перекрывает светлый путь до подъездной батареи. Он останавливается в проходе – дает секунду, чтобы одуматься. У Илли коленки подкашиваются, она трусливо вздрагивает и сбегает на пару ступенек ниже – а Гриша смело делает шаг навстречу, спиной закрывая собой сжавшийся девичий силуэт.

– Рыкова, ты… – Голос Михаила непривычно дрожит, и раскатистый гром голоса стихает до пыльного шепота. – Ты тут… зачем?

– Григория! – его перебивает радостный мужской вскрик, донесшийся из-за огромной фигуры начальника. Кто-то очень энергично двигает вросшего в бетон капитана, протискивается на лестничную клетку и презрительно оценивает Гришу с головы до ног. – А мы тут вас заждались… Столько шуму из-за вас поднято.

Гриша непонимающе хмурится. Она рассчитывает на выговор – мол, влезла ты, конечно, в ситуацию! – и наивно думает, что сможет выгородить Ильяну как невиновную. Лгать она непривыкшая, но как-нибудь морду уж сложит, чтобы поверили. Нервно поглядывает на капитана Шатунова – немного умоляюще даже, лишь бы чуть подыграл ей.

– А зачем я вам нужна? И кто вы вообще такие? – Она вспоминает свой милицейский строгий тон. Годами одно ее звучание наводило ужас на преступников, а сейчас на каждой гласной голос тянется вверх, на нервный визг. Что уж скрывать? Даже капитан побаивается Гришу – на руке свеж шрам от ее идеальной зубной хватки. Оттаскивать ее от застреленного Анвара пришлось ему самому.

– Правильные вопросы задаете, – хвалит мужчина в черном костюме, разминая шею. Ильяна за спиной, кажется, не дышит. Может, у нее, как тогда – у Стаи, – приступ? Гриша тревожно дрожит – хочет обернуться, но вовремя вспоминает негласный уговор.

Они не сговариваются, но прекрасно понимают обе – при первой опасности одна убежит, потому что другая ей позволит. Иначе быть не может. Они так договариваются с самого начала: «Ты меня не спасешь, Илля, и нет смысла пытаться». Сегодня это было? Или тогда, в их первую встречу в «Коммунисте»? Неважно, главное – что было. Наконец Ильяна тихо вздыхает. Ее слышно, но внимания на нее не обращают.

Демина внимательно изучает женщину перед собой. Обыкновенная она, непримечательная. За собой не ухаживает, внимание с трудом на ней удержишь: по-мужски напряженное тело, сильно выцветшая бесформенная одежда, свалявшиеся волны волос скучного русого цвета – типичная жительница этой глуши. Демина критикует искренне, прямо до неприязни судит, пока Рыкова не переводит свое внимание на нее – глаза в глаза. Молодую следовательницу пронзает дрожь от взгляда пугающих глаз разного цвета. Бездна непролазная и небо ледяное сверлят ее до нутра.

Демина детство провела в Мытищах еще до московского облагораживания, и собак там не отлавливали – голодные, злые своры, пенящиеся рты, рвущие школьный ранец и новую розовую курточку. Мама злилась, била – от усталости, может, от бессилия. Собак травили соседи. И снова рты, исходящие пеной, только уже от отравы. И все это аукается ей сейчас, когда она в глаза эти смотрит – самые что ни на есть собачьи.

– Она не похожа на рецидивистку, – нервно подытоживает Демина, заставляя себя выйти из-под власти пригвоздившего ее взгляда. Произносит она это брезгливо, словно дотронулась до заразы. Гриша ощущает себя никчемной из-за этих слов, но затем замечает, как коллега этой женщины снисходительно улыбается ей.

– Посмотри внимательней, милая, – ядовито говорит он, и Демина в Гришиных глазах моментально делается вещью. С Большой земли, привезенная контрабандой – но все еще вещью.

То, что они приезжие – никаких сомнений. Только что они тут забыли?

– Майор Севостьянов, – наконец представляется он, мелькая удостоверением. Зря надеется, что Гришино зрение не уловит в полумраке аббревиатуру, расшифровку и гербовый знак. – Это лейтенант Демина.

– Надзор за гибридами? – Гриша хмурится. Это непривычное название известно ей лишь мельком, ведь никогда раньше высокие структуры не приезжали с проверками без предупреждения – по крайней мере, они ей не представлялись. Она тут же испуганно проверяет пространство коридора за спинами в черных пиджаках. Связанного по рукам Пети за ними нет, значит – обошлось. – С каким делом вы к нам?

Севостьянов лживо по-доброму улыбается и заводит руку за спину, кладет ладонь на кобуру. Гриша испуганно тянется к своему секрету, к непростительной краже, которую ни в коем случае нельзя обнародовать. Но эти люди наводят на нее неподдельный страх – каждое резкое движение пугает ее, как беззащитную собаку. «Таковой она и является, – думает капитан, и он тоже без табельного, потому что угроза людям не положена. – Раздавят, суки, как мошку».

– Не нервничайте, Григория, – предупреждает Демина. Видимо, она осведомлена, как Севостьянов бывает опасен.

– Поднимите руки, – пока без наставленного дула, но уже с угрозой говорит он, – живо.

– Она безоружна! – сокрушительно ошибается Шатунов, но не вмешаться не может.

– Оставьте это дело нам. – Третий, прятавшийся в темноте – самый здоровый, но все же уступающий аркуде по размеру и силе, выходит на свет и аккуратно придерживает капитана за плечо. И это открытая угроза, потому что превышение полномочий упирается Михаилу под ребра со спины. – Майор, продолжайте.

– Лейтенант Рыкова, вы арестованы. Статью не называю, она у вас своя. Но все дозволенные рамки вы пересекли уж точно.

– Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности, – поясняет Демина, чувствуя, что обязана поступить по совести.

– О, она знает. – Севостьянов снова ставит ее на место словом. – Прекрасно знает, на что шла, когда рисовала эти мерзкие плакаты и кусала кормящую руку…

Севостьянов основательно цепляется за кобуру, хоть и имитирует поиск наручников. Гришины руки дрожат, но она должна им подчиниться. Анвар готовил ее к проверкам всегда тщательно, чтобы не подкопаться. Они изредка приезжают – иначе кто присмотрит за кучей запертых зверей? – чтобы снять показатель полезности города. Шкала десятибалльная, а Славгород всегда в ней на двоечку. Самый бесполезный для людей гибридский город.

– Перестаньте! – Ильяна кричит оглушительно и подымается двумя резвыми движениями. На ее внезапное появление Севостьянов реагирует соответственно инструкциям – поднимает табельное оружие вверх и целится помехе в грудь.

Прицел проходит невидимой линией над Гришиным плечом под наклоном вниз – и обернуться, чтобы увидеть Ильяну или подать ей сигнал бежать, она не может.

– Подними руки, – тихо просит Гриша, и кошачий слух ловит это указание. – Илля, пожалуйста, делай, что они скажут.

Ильяна слушается знакомого голоса и поднимает ладони вверх, но без лишнего послушания. Севостьянов же и глух, и слеп – он обычный человек, лишенный хорошей ориентации в пространстве. Появление какой-то девки из темноты пугает его, как маленького мальчика! – и Зильберман еле сдерживает улыбку.

– Вы ошиблись, товарищ майор, – смело говорит она, пряча весь мертвецкий ужас куда-то далеко в глубину груди. На поверхности оставляет только смелость и любовь. Любовь, которая ведет ее из темноты к свету всегда – в какой бы ситуации она не оказывалась. – Григория Рыкова не имеет никакого отношения к прошедшей сегодня акции. Да и митинг был стихийный, но я им горжусь. Это сделала я. И не жалею, конечно же. Потому что убийцы Григории Рыковой будут наказаны. И накажу их я. Скорее всего, убью – изощренно, и обставлю все так, словно вы все этого сами хотели.

Каждое слово накидывает по одному году к пожизненному заключению Ильяны. Чужаки теряются от ее напора – не удивительно! Глупые люди – разве они могут спокойно выслушать настоящий РЁВ одной-единственной балии?

«Это чувство» возвращается к Грише. Солнечное сплетение сжимает, как уже изрядно мятую бумажку, и на грудину ложится бетонная плита. Она даже наклоняется вперед от боли, и плечи от напряжения сводит.

Сегодня «это» не победит ее и не прогнет под обыкновенную ей бесхребетность. Гриша решает воспользоваться моментом – Севостьянов, Демина и их третий – все теряются, беззвучно пытаются понять, как перехватить обеих – без потерь, потому что публичная порка будет показательнее. Они не думают про казнь, в их мире ее нет, на нее давно объявлен мораторий. Но их казнят – только дай волю! И если Грише уже терять нечего, то Ильяна сможет сделать многое. Почти не раздумывая, Рыкова выхватывает из-за пояса брюк пистолет и дрожащими руками выставляет его так, чтобы наверняка размозжить жалкое севостьяновское лицо.

– Беги! – приказывает она Ильяне, и та испуганно замирает: табель? откуда? – но все же начинает, спотыкаясь, отходить назад, под защиту темноты предыдущего этажа.

– Не посмеешь, – с толикой опаски говорит Севостьянов, и дуло его пистолета смотрит теперь на Гришу. Хрен с ней, с девчонкой чокнутой. «Поймаю, – думает, – и хорошенько накажу, тварь, в допросной». – Опусти оружие, Рыкова. Пожалеешь же.

Капитан Шатунов сам поднимает руки, хотя Гриша никогда бы в него не выстрелила. Третий страхует, не хочет зазря марать руки. Демина нехотя целится куда-то мимо, не чувствуя особого желания вступать в эту междоусобную перепалку. Дед стрелял по собакам, они взвизгивали и рассыпались по кустам, поскуливая. «Так они точно тебя не тронут», – говорил он.

Но и Гриша не трогает. Она рычит, неумело держа явно не свой макаров, но нажимать на курок не торопится. Она обороняется, не нападает. Демина опускает руки – по-человечески не может заставить себя держать ее на мушке просто так.

– Оставьте ее в покое, – предупреждает Гриша, и стойка ее отчего-то уверенная, милицейская все-таки. Рука ее не гуляет, глаз метко видит, куда стрелять, если Севостьянов ринется в погоню. – Я сдамся, ладно? Она уйдет, и я сдамся. – Она щурится, стараясь сморгнуть слезы. – Только дайте ей уйти, я прошу вас.

Ноги соскальзывают со ступенек, и пару раз, стараясь заставить себя убежать, Ильяна падает – сшибает и колени, и ладони. Она не оглядывается, но слышит в подъезде гулкое эхо: «Дайте ей уйти…» – и чувствует себя обязанной бежать со всех ног, до тех пор, пока не собьет пятки, до самых складов на границе – заляжет там и сделает все, чтобы вытащить Гришу из тюрьмы. Она еле продирается на улицу, и зубы ее бьются друг об друга, сухие рыдания рвутся наружу. Только она покидает проулок общежития, на всю округу раздается выстрел.

Вороны всплеском разлетаются с деревьев к вечернему небу.

* * *

– Это же сделка с дьяволом, Сима. – Голос Поли звучит несправедливо осуждающе. – Не бери ты у Корсака деньги.

Волков кривовато усмехается, ставя старую клетчатую сумку на ее бухгалтерский стол, но старается не задеть желтоватые огрызки бумаг с теми жалкими записями, которые на складе служат, как Поля выражается на иностранном, «инвойсами» и «счет-фактурами». Будь воля Герасима, он так бы и продолжал ставить зарубки на дощечках, как древний мамонт – вот столько-то «палочек» отгружено, вот столько-то получено. Поля же, снабженная небывалой звериной волей, если уж возьмется, то и сделает все по совести. А Волков уже не умеет по совести жить.

– Чуешь? Воняет чем? – Он косится на сумку.

– Хм. – Поля принюхивается, опираясь локтями на столешницу. – Нет, ничем вроде…

– Вот именно! – Сима радостно хлопает ладонью по документам. – Деньги, Поля, не пахнут. Это тебе – на «Волну» твою.

Она растерянно смотрит на кипу истертых купюр, которыми принесенная Герасимом ноша наполнена доверху. Скептически щурится, подсчитывая примерный объем типографской бумаги в рулонах – ее и было-то мизер! – и явно подваливающее к миллиону вознаграждение. Какие-то деньги российские – и их много, это для внешнего обмена, какие-то – с гербом октябрьским, с Лениным, на хлеб славгородский, трогать их Поле неприятно, но такова уж работа. Что она сможет купить для «Новой волны»? Совесть и добросердечность в ее последователях природная, а больше им ничего не нужно.

– Я что-то перераспределю обратно в закупку. – Ей стыдно все принимать себе и отдавать на благотворительность, хоть Герасим и щедр – всегда такой. Последнюю куртку отдает детям найденным, дурак. Поля задумчиво останавливает пересчет на пятитысячной бумажке огненного цвета. – Откуда у них такие деньги? И что они попросили?

– Все тебе расскажи. – Сима присаживается на старый тканевый диван, и тот громко скрипит прохудившимися пружинами. Отворачивается от сурового женского взгляда, ей-то врать как? Выдерживает всего минуту тихое осуждающее шуршание денег. – Поль, ну какая тебе разница откуда? Дотации пришли какие-то. Взятка туда, взятка сюда, вот и дошло до Корсака. Ему нужна была бумага и растворители для печатающих головок. Мы – кроты – света белого не видели уже дня три, может, случилось что…

Герасим заведует полузаконной свалкой-складом на отшибе города. Конечно, для провизии есть свои амбары со стороны возделанных полей и Топи – там, ближе к природе, далеко отсюда. А Стая же приютилась за промышленным районом в ангарах-бараках, доверху заваленных всяким. Тыща-и-одна-хрень – так Герасим называет свой укоренившийся в нищем городе бизнес. Между высоченными полками с разнообразными припасами скачут прикормленные соратники – почти все, конечно, Стайные. Такое богатство можно доверить только проверенным, но если что, то и карает за кражи Герасим строго.

Когда деньги посчитаны и разделены между нуждами, Поля садится за планы и письменно их заверяет. Часть средств выделяет на финансирование больницы и подвала «Новой волны», чтобы у врачей была возможность продолжать действовать за спиной у власти и помогать безвозмездно. Часть средств откладывает на закупки, часть – на нужды склада и работников, и последнюю, меньшую – сует в долгий сейф-резерв на «черный день». Раньше эти деньги помещались в платке, заколотом булавочкой, но сейчас стопки купюр уже не влезают в ящик.

– Долго же они не трогают нас… – она закрывает ящик на ключ, который прячет под широкую лямку бюстгальтера. – Поэтому ни в чем им не отказываешь?

– Так уж вышло! – Сима разводит руками. – Нас же, вон, к стенке прижали. У кого деньги есть, тот и командует парадом. Захотят – нового Герасима себе с Большой земли привезут, а меня пристрелят.

– Ох и подхалим ты, Волков, – Поля снисходительно ему улыбается, прощает эту попытку бороться за каждый сантиметр теплого одеяла.

– Иллька – ну хорошая девка, я не спорю. Дурноватая, в подонка-отца своего, потому и решила не подстраиваться. Хотя подстраиваться не лучше. У каждого путь свой. Но я к чему: надо было у Корсака все деньги, у падлы лисьей, выжать. Я ему и масло для смазки оружия, и дымные шашки, и даже новые шланги для воды, и стеклотару пустую, прямо по списку…

Поля призадумывается. Она стоит у узкого прорубленного окна, отвернувшись от двери. Сима упирается лицом в ладони, смаргивая старательно усталость.

– А ты не думал, на хрена им это все нужно? – раздается из коридорной темноты. Кто-то прилегает плечом к покосившемуся косяку расслоившейся двери.

За спиной у них граница (подкопанная, конечно, какая Сима собака, если за забором будет без дырки сидеть?), и в лапах – какая-никакая власть над самыми отъявленными мудаками города. Потому-то Ильяна и приходит сюда – в который раз. Но теперь не за помощью, а с новостями. Теми, ради которых Корсак и выкупил всю бумагу, наверное.

– Гриша Рыкова мертва.

Глава сороковая

– Я приношу свои извинения, моя рубашка несвежая. Я здесь относительно недавно, однако времени и возможности переодеться у меня нет, c'est la vie[3]. Седьмые сутки, если отблески солнца меня не обманули.

Альберт очень вежлив со всеми своими пациентами. Его ксенофобская слепота исходит из чистейшего зоологического интереса. Еще со времен института он предпочитает изучение своих объектов в естественной среде обитания, то есть эмпирическим методом. Взаимодействие с прямым своим интересом, подведение его и себя к общей цели, тщательная фиксация и корректировка привычных врачебных приемов на основе полученных данных. Будучи сыном архитектора, Альберт все систематизирует, и его медицинский подход – выверенный, математически точный и по шагам постепенный – всегда его выручает, даже в самых экстренных ситуациях.

– Я вас прошу проявить немного терпения, – нарочито тактично предупреждает Альберт о грядущей невыносимой боли. Гибридские тела, конечно, по размерам варьируются – кто-то худее, кто-то выше, – но выносливость их с точки зрения биологии ошеломительна.

– Я проведу некоторые манипуляции с применением силы. Необходимость моих действий неоспорима, к сожалению.

Его скрипучий баритон элегантно контрастирует с грохотом шатких нар, на которых жертва происшествия бьется в истерических конвульсиях.

– Сопротивление ни к чему не приведет, – он крепко затягивает жгут из куска своей сорочки выше кровоточащей раны, – вам и так повезло, что вас довезли.

Пробивается тон уставшего русского поликлинического врача, которым Альберт по обыкновению своему боится стать. Не следует ему поддакивать своей истерикой на чужую; он истощен, за каменными перегородками стенают издевательским бредом, а пуля уже норовит двинуться к бедренной артерии. Медлить нельзя, инструментов нет, надежда ускользает.

Альберт хватает со стола свою последнюю привилегию: ручку без драгоценных чернил, которые он потратил за неделю на свои новые теории. Ломает ее удачным способом, получая из некрепкого пластика чуть заостренный зубренный край, и понимает: его должно хватить, чтобы хотя бы подсобить пальцам в раздирании мягких тканей. Только он наклоняется над раной, как пациентка дергает ногой и мычит, боясь сосредоточенных движений кого-то над ней нависшего в темноте.

Камера действительно погружена в полумрак, но острого вороньего взгляда вполне хватает на операцию даже в таких условиях. Альберт вынужден прибегнуть к самому дикому способу спасения жизни – голыми руками и на грязном матрасе. Ни медсестер тебе ассистирующих, ни ваток, промачивающих лоб, ни анестезии несчастному мученику на операционном столе. Приходится раздирать одежду руками, лишь бы обеспечить себе больше доступа.

Он стягивает с себя пиджак и кое-как приматывает вздрагивающее колено к настилу, а после без подготовки льет небольшое количество воды на рану и приступает к извлечению пули. Удивительно, что до этого самого момента сердце пациентки выдерживает и продолжает биться.

В детстве Альберт имел твердое намерение спасать собак, кошек и прочих миловидных живых существ, насмотревшись на то, как те мучаются, никому не нужные, в коробках за универмагом. Единственный знакомый отца, преподающий в Брюхоненко до сих пор, несмотря на зреющий маразм столетнего возраста, взялся за начальное обучение вирийского племянника (не от родства, а от – племени), но с одной только целью: отпугнуть. Препарирование лягушек, поначалу вызвавшее слезы и сопли, сейчас очень пригодилось. Ни пуля, ни пациентка не противятся Альберту – маленькая железяка звонко падает на бетонный пол.

Гриша издает облегченный вздох и опадает на набитую соломой подушку, прикрыв глаза. «Жить будет», – преждевременно решает Альберт.

Альберт не тратит остатки драгоценной воды на мытье рук или полов, и только лишь вытирает лицо ветошью, что служит ему здесь полотенцем, поражаясь самому себе. Он ведь и психиатрию-то выбрал – из чистейшего страха. В его нынешней работе пациенты вредят себе сами, а его труд – ставить галочки, разрешать или запрещать, а потом рекомендовать. Даже препаратов для лечения душевных болезней в городской аптеке нет, только седативные – всем аркудам под запись, и неважно – нужны, не нужны, а принимать надо.

* * *

– Слово такое есть, Альберт Германович. – Очередной командированный главный санитарный врач (накануне всей этой кутерьмы с Корсаком) отказывает в просьбе Альберта не угнетать нервную систему хотя бы молодым и беременным женщинам-аркудам. – И слово это – надо. Вот отвечать кто будет? Ты отменишь препарат, а завтра эта твоя беременная медведица в приливе гормонов убьет мужа или случайного продавца в магазине. У нее силы – тебя переломит в два счета!

– Так ведь никаких предпосылок к агрессии… – оправдывается он.

– Как же! – Тот недовольно поджимает губы. – У них у всех сказка одна и та же, красивая. «Спасибо Славгороду за небо и воду, за хлеб и свободу…» – а потом?

Никто так не говорит, хочется поспорить Альберту.

– А потом, Альберт Германович, на забор нас эти гибриды вздернут, понимаешь? Никто не знает, чего от них ожидать. Не изучили же ни хрена. Сидите в своих институтах, штаны просиживаете! А что это? Откуда это? Зоопарк одичавший!

И что на это скажешь? Делать нечего, Альберт встает и уходит. И напоследок только, несмело так:

– Вы упустили, может, но я тоже гибрид. – И в голосе за свой род неожиданно сквозит обида. Невыраженная, новосформированная. До своего волонтерства Альберт даже не помышлял равнять себя с остальными.

– Ой, – главврач прихлебывает свой кофе и пренебрежительно отмахивается рукой, – это другое.

* * *

Другое, да, но только в объединении сила, выходит? Альберт ободряюще гладит медленно приходящую в себя Гришу по волосам, без плохого намерения – просто делится теплом. Милосердно, по-братски, едва сдерживая слезы.

– Где я? – Она хочет привстать, но сил не хватает.

– Лежите, лежите, Григория, – чуть ли не щебечет Альберт, соскучившийся говорить вслух, помогать, быть нужным. – Вам следует немного отдохнуть. На вас все быстро заживет, вы ведь принадлежите самому здоровому из нас виду, так ведь? До свадьбы, как говорится…

– Альберт Германович? – Гриша сконфуженно щурится, чтобы в почти вырвиглазной темени уловить хоть кусочек выразительного птичьего профиля. – Вы как тут, со мной? Где Ильяна?

Альберта при упоминании этого имени уже нигде не екает. После драки у казино его, неплохо подбитого, арестовали за непристойное поведение – мол, валялся пьяный на улице. На том им спасибо, ведь если бы оставили, то утро встретило бы его смертью от переохлаждения – мучительной и бесполезной. Все эти дни здесь, в тюрьме, позволили ему осознать, что нездоровое увлечение Ильяной – следствие гнетущего одиночества и жизни взаперти, а также жажда справедливости. Ильяна эту самую справедливость олицетворяет. Альберт не сомневается, что она вот-вот явится за Гришей – главным своим незакрытым гештальтом.

– Ильяны здесь нет, и это даже хорошо. – Голос Альберта убаюкивающе спокоен. Гриша тянется рукой к своему стянутому и перебинтованному чем-то бедру, нащупывает только липкую лужу крови на матрасе под собой и голую кожу под изодранными брюками. – Не знаю, что случилось, но вас притащили сюда дежурные оперативники с ранением, и оставили…

– Умирать. – Гриша огрызается. Необычайно зла для той, кто только недавно принимал смерть с благодушным согласием. – Мразь, выстрелил! В меня!

Она делает такой рывок, что Альберт сам подскакивает с пола – чтобы подхватить ее, когда она оступится на больной ноге и рухнет мешком, переоценив свои старания. Но Рыкова только рычит и прислоняется спиной к холодной стенке, чтобы прийти в себя. Боли она почти не чувствует, потому что давно научилась от нее абстрагироваться. Если бы при каждом ранении Гриша лежала ничком и рыдала, то возвращаться на службу спустя неделю после проделанной дырки не смогла бы.

– Надо же… – Она хмыкает, прижимая руку к повязке. – Пожалели. Притащили к доктору.

– А доктор оказался психиатром. – Альберт нервно хихикает, роняя голову на руки. Он снова осел на пол, подложив себе подушку с верхних нар. Минутку помолчав и послушав тяжкое, но ровное дыхание своей пациентки, Харитонов осмеливается взяться за анамнез – посттравматическое расстройство лучше проработать, не откладывая. – Расскажете, за что вас сюда посадили?

– За предательство Славгорода, наверное.

Гриша невесело улыбается, и Альберт узнает в ее вздохе отчаявшуюся душу. Ей так хорошо знакома система правосудия, что здесь, сидя внутри нее, по другую сторону решетки, она уже знает, что ее ждет. О правде молчит, ведь последний месяц лишь подкрепляет веру в то, что смерть пугающе чужда всем. Крепко сжав зубы, она слегка давит пальцем на пулевое отверстие под ненадежной повязкой, лишь бы удостовериться, что еще чувствует боль. Значит – жива.

– Это как… измена родине? – сконфуженно переспрашивает Альберт, ковыряя свои ногти от засохшей крови.

– Хуже, Альберт Германович. – Она печально шмыгает носом, на ослабленный организм влияет сырость и холод камеры. – Я же клялась не просто исполнять гибридские законы, а блюсти их. Бороться со злом, поняли?

– Понял. – Он активно и согласно кивает, хотя шея и плечи болят от недельного сна в безумно неудобных позах. Тюремные лавки совсем не рассчитаны на его двухметровый рост. Однако Альберт искренне рад – рад разговору, рад слышать хриплый измученный голос, рад разделять нары с такой достойнейшей женщиной. – А что вы сделали со злом, если не побороли?

– Защитила ее.

Последнее, что Гриша помнит – удар входной подъездной двери и хлопок выстрела. Урывками: ослепившая острая боль и свои руки, вцепившиеся в шаткие перила до онемения. Пистолет она роняет. Мельком: Петя рвется помочь ей, капитан его держит. Все перепуганные и бледные. Агентесса нервно гладит по плечу, пока они едут в отделение, и просит не умирать. Она обещает, что все будет хорошо, и даже истерически повышает голос, когда «хорошо» не получается. «Это нападение на должностное лицо при исполнении!» – не унимается в доказательствах ее коллега, явно старший по званию и – что побеждает в любом споре с женщиной – явно мужчина. «Это глупое недоразумение», – цокает она языком. И правда, очень глупое. Опять говорит: «Держись, почти приехали, я вызову скорую», – и так воодушевленно звучат ее обещания, что Гриша верит.

Многовато Гриша за последнее время стала умирать.

– Сильно я ранена? – Гриша глуха к своему телу, не понимает степень слабости без оценки врача. Альберт теряется на секунду, но после бегло отвечает.

– Относительно своей природы… – Он хмыкает и мысленно перелистывает энциклопедические материалы про хортов. Их ткани регенерируют по сравнению с людскими втрое быстрее. Не сильно наступая на ногу, она даже сможет ходить сама, без опоры. – Тот, кто в вас стрелял, уже погиб бы. А вы живее всех живых. – И он усмехается, находя это ироничным.

– Ненадолго, – безрадостно и сухо парирует Гриша. – И теперь мне это не нравится.

– Вот как! – от несдержанной радости Альберт даже подскакивает. – Тогда я немедленно отзываю свою справку на одобрение эв…

– Это не поможет, Альберт Германович. И если честно – никогда никому не помогло бы.

* * *

Поблажку Грише не дают, и конвоиры волокут ее с крепко связанными руками, как особо опасную преступницу. Прокурорша – немного истеричная женщина-человек, бурно вещающая об истине и законе, и следователь – слишком уж спокойный мужчина-человек, только и подписывающий молча документы, – незнакомы Грише, но точно провели свою жизнь здесь, в Славгороде. Город нещадно отпечатался на их старых, некрасивых лицах, и Рыкова даже сочувственно им улыбается, когда слышит от первой: «Мера пресечения будет определена судьей, не волнуйтесь», и от второго: «Суд, надеюсь, пройдет быстро – отобедать бы…»

В комнате для свиданий ей позволяют встретиться со своим защитником. Лицо – номинальное, но кое-как окончившее юридические курсы в институте (краткие, емкие), – обычно ничем не полезное, но ярко деятельное. Вот и Грише достается экземпляр тот еще: штаны короткие, носки желтые. Вениамин Палыч, говорит. Для друзей – Веник. И обещает, что они с Гришей тоже станут друзьями.

События перед ее глазами проскальзывают калейдоскопом нереалистичных образов, и перегруженной болезненным ранением и событиями последнего месяца ей не то что говорить, дышать трудно. Скамейка под ней шатается, разваливаясь. И сама изоляционная клетка, в которой она сидит, под хорошим напором быстро поддается. По бокам от решеток стоят мальцы, недавно выпустившиеся из института – или вообще выпускающиеся только этим летом. Летом, до которого Гриша не дотянет.

Гриша сидит, опустив голову, и вечно слышит в свою сторону: «Внимание! Уважение суду! Встать! Сесть!» – и подчиняется очень нехотя, вразвалку, потому что каждое движение дается с трудом. А судья словно намеренно, видя отягчающее увечье, безо всякого сострадания – «Подсудимая, встаньте», «Подсудимая, можете сесть», «Подсудимая, подтвердите показания». И Гриша, как болванчик, покачиваясь в сторону, садится, встает и говорит – все, что положено. Не мямлит. Вениамин по-доброму кивает ей, а сам трясется как осиновый лист.

Суд, по обыкновению, идет бодро и быстро, Гриша даже не печалится из-за того, что так плохо выглядит сегодня, – все равно никому не запомнится. Изредка она вынуждена поднять голову и обратить свое внимание на участников процесса. Дело лепят задним числом, понятых и свидетелей дергают с улицы. «Ага, – говорит женщина предпенсионного возраста, точно не гибрид, – видела я: „Григория Рыкова убьет любого, кто встанет у нее на пути“, да, прямо на транспарантах, а еще она лично раздавала листовки-призывы – я видела». Гриша не смеется, не противится, не вступает в споры.

Из приезжих в зале находится только Демина. Виноватая, бледная и трясущаяся; ее, по сравнению с Гришей, даже жальче, потому что на невиновную дуру как снежный ком налипают все смертные грехи, которые нашлись в законодательстве Славгорода, и все – по ее в том числе вине.

«Готовься, готовься, готовься», – умоляет себя Гриша, потому что не дура, но виновная – в чем-то; кому-то и что-то должная. Она убеждает себя, что все решится на счет три, и принуждает размеренно дышать. Раз – вдох, выдох – решительно смотрит вперед себя, на судью; та просит подняться. Та же, что судила Мальву – отягчающих не вешала, даже не дала пожизненный срок. Где она оставила Анваровские четки? Дома? Потеряла? Еще у Волкова в подвале? Сколько прошло времени?

Два – вдох, задержка, выдох – судья зачитывает приговор, но не цитирует положения статей. Все объединяет под единым, самым тяжелым из возможных правонарушений, но говорит неторопливо, словно жует все слова. По рядам сидящих в зале бежит шепот сплетни.

И, наконец, три – но уже вместо вдоха всхлип, вместо выдоха звучный стон отрицания и гнетущей ноющей боли. Нога затекает, немеет, и бедро колет ножами по кругу – глаза закрывает, чтобы стерпеть, а вместо темноты под веками: проволока колючая, СИЗО, Альберт в темной камере, кумачовые транспаранты, падающие с крыш, – и разочарованное Ильянино лицо, пылающее гневом.

– Требования стороны обвинения суд удовлетворяет. – Судье некомфортно, она нервно сглатывает и посматривает на кого-то, сидящего в дальнем ряду, оттуда получает решительный кивок. – Избранная мера пресечения по уголовному делу Григории Рыковой…

Бравая стражница лет восемнадцати от роду переминается нервно с ноги на ногу, косясь в решетчатое окно. Гриша не видит, чего она пугается, но холкой чувствует надвигающуюся низким туманом угрозу. И это чувство даже не связано с приговором – увы, случаются вещи страшнее смерти одного существа. Она с трудом делает шаг вперед к прутьям ограды, и левый конвоир уже рвется бить ее по рукам – любой бы противился такому исходу, – но Гриша только выглядывает на проблеск улицы, охваченной чистым весенним алтайским солнцем.

Судья медлит и не зря. Ее глаза запинаются о последние строчки, дописанные секретарем в протокол заседания от руки наспех. «Кому принадлежат этот почерк, эти иссиня-черные чернила?» – Так искажено вечно спокойное, большое, крупное круглое лицо большой справедливой судьи. Словно разделяя волнение своей старшей подруги, взбудораженный парень, первый завидевший происходящее за окном, выходит из Гришиного поля зрения и позволяет ей через заляпанные стекла хорошенько рассмотреть: забор, ограждающий суд, и пестрые лица всех тех, кто не приглянулся ей на РЁВских уличных течениях, но кто без труда вспомнился ей сейчас. Проститутки в меховых жилетках, наркоманы с транспарантами, которые дрожат в трясущихся от ломки руках, страдающие от вирусов кошачьей эпидемии с перемотанными лицами – типично уничтожаемая и унижаемая сила. Рядом с ними – учителя, продавцы универмага, в витрине которого торчит заммэровский автомобиль, многочисленные студенты со впалыми от голодной юности щеками – иллюзия стабильной действительности, остаток городской жизни. На улице, на обманчивом ярком мартовском морозе – все и всё, как забытое и пролитое, как оставленное и задвинутое. Досрочный Гришин подарок на день смерти.

Предводительствует толпе и стоит прямо под носом у держащей ограждение милицейской машины: куртка с отцовского плеча, бандана на лице, шапка и клок торчащих из-под нее белых волос – Ильяна.

– Внимание! – Судья кричит и стучит своим ритуальным молотком по подставке. – Суд выносит приговор с уточнением… Избрана высшая мера. – Она кашляет, и даже прокурор от неожиданности встает.

– Ваша честь! – нарушая все протоколы, испуганно протестует горе-адвокат, которому не дали и слова.

– Суд постановил, что в соответствии с установленными правонарушениями по статье 295 УК города Славгорода, «посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование», совершенными при особо тяжких обстоятельствах, а именно: с использованием табельного оружия, заведомо украденного у сотрудника милиции с целью угрозы жизни мирным гражданам, вина подсудимой доказана. Ссылаясь на статью 3 УК Славгорода, а именно…

– На третий гибридский закон… – шепотом вторит Гриша.

– ..на третий гибридский закон, гражданка Григория Рыкова, вид – хорт, возраст – 34 года 11 месяцев, статус – бездетная, не замужем, не имеет иных причин для послабления, приговаривается к смертной казни через добровольную эвтаназию. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Надлежит к исполнению послезавтра, 31 марта, в 12 часов дня.

Кто-то в зале болезненно вскрикивает, но Гришиных родных там нет. Привычка дурная у людей есть – страдать по поводу и без и рыдать над каждой больной животиной. Сама она держит лицо каменное, потому что приговор этот ей вынесен давно. Судья ничего поменять не может. Конвоиры дрожат, но держат свои тела на принудительном спусковом крючке, чтобы перехватить беглянку или толпу, за ней пришедшую. Но ничего не происходит – Гришу просто выводят из зала суда.

Глава сорок первая

В степях теплеет в апреле, но в этом году проясняется раньше: вроде только недавно стоял по пояс снег, а сейчас уже топорщится некошеная трава. Мертвый сухостой, отлежавшийся всю зиму под сугробами по пояс, не дает пройти к забору. Вдалеке виднеется заброшенный теперь пропускной пункт, который заколотили совсем недавно, после прорыва границы и наказания пограничников на месте.

По правую сторону от пожарной машины разливается озеро, в которое уже опустили шланги с ручными насосами – на всякий случай, если траншеи не остановят огонь.

– Копай. – Мужик с кучными усами, огромный, может, способный огнем дышать, сует в нежные руки шершавую лопату. Много останется заноз. – Вот тут, – указывает, не глядя, рукой на бесконечный рядок травы. – Чтобы до озерной деревни не дошло.

– А можно мне перчатки? – жалобно откликается студент, выгнанный на принудительную практику.

– На всех не хватит, – задумчиво говорит пожарный, но не из заботы – наверняка прикидывает, откуда начать первый пал. – Приступайте, короче. И аккуратнее, не раздавите степных гадюк.

– Тут змеи?! – вопит сокурсница, цепляясь за лопату так, словно готова на нее залезть, как на деревце.

– Это Славгород, тут кого только нет.

Студентов регулярно привлекают к общественным работы, но агротехникам достается больше всего. Перед Клавой выбор не стоит – в руках лопата, под ногами земля. Она уже переступила через себя, когда вместо своего призвания – глаголом жечь сердца людей – пошла изучать почвы и посевы. Факультета журналистики в институте все равно нет, а в газету ее заметки о городской культуре берут и так, за «спасибо большое», по блату. Клава всегда стремится к общению, потому что слово – залог хорошей статьи. Слово емкое, короткое и верное – как РЁВ, например, как «героиня». И как «смерть», и как «огонь» – но это губительные слова, которые никому из читающих газеты не пойдут на пользу. Клава щурится, глядя на своих будущих коллег – уж они-то читают газеты, и смакуют чуть ли не каждую букву.

– Я вообще не поняла, че к чему, – Юля старается не уронить свои пшеничные кудри на землю, когда наклоняется, чтобы почистить штык лопаты, – кто она такая, чтоб так орать?

– Да это подстава, – очень авторитетно отвечает ей Вадик, уже закативший рукава рубашки, стоя в постепенно углубляющейся траншее. – А вся эта мишура… так, девчонки, подстава. Для отвода глаз.

– Для чего же им это нужно? – Клава тут как тут, навострив свои ушки на макушке, готова ловить каждую глупую теорию. Она хитрая, изворотливая, и намного меньше копошащихся рядом лохматых коренастых однокурсников-хортов – словом, образцовая обадка. Работы с грунтом отодвигаются на второй план. Она для вида ворочает черенком. – Думаешь, что никакой Григории и не существует? – наталкивает его на нужную ей тему. Юля же недовольно ворчит, мол, не отвлекайтесь.

– Ни фига! – Вадик изумляется и косится на командующих пожарных. Смотрят ли? Слышат? – Так, Клав… – Он голос понижает. – Ты дура, не? Ну какая смертная казнь, в нашем-то веке?

Клава медленно моргает, строит глазки – дура, дура, Вадик. Расскажи, что знаешь, ты же человек, а люди умнее нас, животных. Ее серо-голубые глаза сверкают в нетерпении напитаться сплетнями.

– Короче, – теперь он заговорщицки шепчет, – Клав, выдумали они эту Рыкову как предлог. Отец говорит, а он у меня замначальника по хозяйству в администрации, что никакой проблемы нету, просто эти решили мэру поднасрать и выборы сорвать.

– До выборов же полгода, не меньше. – Клава неверующе хмурится, а про себя заметки делает – галочка, галочка, галочка. Как в бюллетенях. Им всего по девятнадцать – первый раз в жизни голосовать будут. – Да и разве из-за какой-то женщины прямо… недовольство разведут?

– Так мы и поля сейчас жжем, чтобы пеплом головы глупые присыпать, – лаконично говорит он и победно в землю втыкает свое первобытно-ржавое орудие. – Хотя чего я перед тобой распинаюсь? Не поймешь все равно ни черта. Мужики разберутся, уж не переживай.

Клава еле сдерживает победную улыбку, собирая свои огненно-рыжие волосы в хвост. Все, что ей нужно, в одном заголовке – «Молодежь Славгорода не поддерживает Г. Рыкову». Она извращает, да, но зато закрепится в новостной ленте – и Юрий Викторович оценит.

– Э! – Пожарный к ним бежит от машины, машет руками. – Шустрее, молодежь! Сейчас запал будет!

Любопытствующая Клава семенит к нему, волоча лопату за собой. Похоже, она даже не успевает сделать полезное дело – только спрашивает и спрашивает других, но забывает спросить саму себя: «А я? Я – верю, что убийцы Григории Рыковой существуют?»

– Господин пожарный! – Ее высокий голос врезается в медвежьи уши, и пусть между их лицами разница почти в метр – от Клавы никому не убежать. – Господин пожарный, вы не могли бы ответить на парочку вопросов о текущей ситуации? Например, зачем мы жжем поля?

– А шо бы вы, дурачье, если сигаретку кинули, не полыхнуло ничего. – Он говорит это строго, и Клава даже чуть приседает. – Потому шо, если полыхнет, то город в кольцо возьмет. Уж не хочется, чтобы со спичками кто-то поигрался, а нам потом бегай по городу. Не догоним огонь, понимаешь? У нас три машины, и только одна на ходу. Пока с одной стороны потушим, уже в другой дотлеет.

– Понятно… – Клава крепко цепляется за лопату. – Вы думаете, что-то может случиться?

– Шо угодно может случиться, – он цокает языком и забирает силком у девчонки инвентарь, – одна искорка рождает костер, а из полымя – легко пожар. А пожар тушить знаешь как?

Пожарный жестом велит всем студентам собраться в одну кучу за собой, подзывает коллег и вручает Клаве палку с намотанной марлей, пропитанной спиртом. Она жечь хочет, распалять – по ней видно. Как РЁВ, как Пушкин – хочет, правда. Но когда в ее руках загорается факел бьющего вверх пламени, она не сдерживает вскрик.

– Кидай, шо ты стоишь! Вот – сюда кидай!

Клава отбрасывает от себя сверкнувший источник огня, и сухая трава недалеко от ее ног вспыхивает разом, стеной.

– Это контролируемый пожар, намеренно выпаливаем сухостой, детки, чтобы вы были живы и здоровы. – Второй пожарный разжевывает ахнувшим студентам, кинувшимся врассыпную подальше от огня. – Это хороший огонь. Он лечит землю. Пепел будет удобрением.

– А как же экосистема? Ящерки? Змеи? Гадюки – вы же про них говорили – это разве не живое? – Юля взвизгивает, когда переменившийся вдруг ветер гонит огонь к забору.

Сзади гудит насос машины, вода поступает в рукава – все наготове и ждут чего-то плохого. Кто-то из пожарных безмятежно закуривает.

– Да ладно вам. – Вынужденные экскурсоводы отмахиваются, как от надоедливых детей. – Ящерицы, змеи… жалко вам этих животин, что ли? Оно же только жрет и ползает. Жить мешает.

Клава завороженно глядит на огонь, не в силах оторваться от танцующих алых языков. А если РЁВ – это факел, а Рыкова – искорка, то как скоро разгорится пожар? Нужно записать эту мысль, пока она жива.

Вернувшись в город, Клава вступит в РЁВ сразу после заседания, где Рыковой – настоящей, живой, невыдуманной – вынесут смертный приговор. «Костры протеста пылают у здания суда», автор К. Ш. – выйдет после этого пожарища ее статья. Самиздатом, отпечатанная краской на самодельном печатном станке – ровно двести уникальных копий, силами и помощью И. З. – без указаний имен.

По всем столбам Клава расклеивает свое детище, чтобы наконец высказаться; не в маленькой провластной колонке в единственной городской газете, а народу – напрямую.

* * *

– Минута за Клавдию Ивановну Шубину, мы вынуждены в дань уважения ее признать – как бы она предпочла – обадкой. Она собрала вокруг своего стихийного мемориала сотни восхищенных читателей – как в мечтах! Вечная память… – Галия поднимает полупустой граненый стакан с мутным поминальным самогоном. Шура вторит ей, и Герасим Волков, и Аполлинария – все поднимаются со своих мест, чтобы почтить уход юной незнакомки неведомого вида.

Правда, если они все тут заодно – значит, не чужие. Дрожащим, но хорошо поставленным голосом, Галия ныне станет оповещать обо всех бедах и тяготах, с коими им придется столкнуться еще не раз. Ильяна нервно убирает волосы за уши, раскачиваясь сидя на стуле то взад, то вперед.

Этот странный, горячий, искренний журналистский труд все они безропотно признают посмертно, ведь сегодня утром (Ильяна была там! не успела, черт, выдернуть, далеко была…) Клаву убил милицейский напор. Ее маленькое, тоненькое противостояние переломили, – не заметили даже, как прошлись трактором разгона по толпе и зажевали невинных.

– Не нужно лишней жалости! Клавина жизнь прошла не напрасно, – зло вещает Ильяна. У нее теперь такой голос – хриплый, решительный, гневный. – Она навеки останется в памяти как первая жертва Славгородской революции.

– Революции? – немного испуганно переспрашивает Поля. Она не труслива, но беспокойство за близких берет над ней верх. – Сима, какая рево…

– Молчать! – Ильяна вскидывает стоящую перед ней пустую тяжелую табуретку, и звук сурового удара об пол расходится эхом по волковскому ангару. Даже самые шумные его щенки притихают под покатыми стенками, а главные действующие лица глядят на свою негласную предводительницу с нескрываемым удивлением и страхом.

– Они сформировали целый фронт за милицейским участком по центральным улицам; они убьют Гришу и убьют еще многих, будут насиловать женщин и грабить наши дома – а тебя волнует опасность восстания?!

Герасим открывает было рот, но тут же захлопывает его, поймав суть Иллиного возмущения. Он хмурится и, превозмогая себя, не становится на защиту Полиного страха. Он любит ее и защитит любой ценой – как и всех под крышей своего склада, – но слова младшей Зильберман пробивают его не на шутку.

– У нас нет ресурса для наступления, – решительно отказывается верить в происходящее Герасим. Его изнуренное возрастом сердце колотится чаще. – И бороться друг с другом – да глупость какая-то! Мы же жили хорошо. Вот, черт вас подери, все у вас было. Мы все для вас, для молодежи, сделали. Чего вам надо еще? Чтобы вас поубивали?

Повисает неловкое молчание после волковского всполоха. Ильяне тяжело дается это вынужденное лидерство. Оттого что приходится постоянно стискивать челюсти, стираются зубы и начинают болеть от любой мелочи, даже от холодного воздуха. За собой не утащишь – вон, одни бараны, – а к нужному подталкивать тяжело, как круглый мученический камень в гору прешь. Она отворачивается от соратников и растирает пальцами виски. У нее самой мысли колючие, неправильной формы, очень противоречащие ее жизненным убеждениям – режут, впиваются, – и не нужны ей другие наставления, как можно и как нельзя.

– Я знаю, что мы не готовы. Никто не может быть к такому готов. Но это случилось! Мы все, гибриды, собрались вчера у суда, надеясь на его справедливость. Собрались сегодня на площади, веря в честность приговора. Мы! Большая, неукротимая сила. Зачем там техника, оружие, укрепления? Они должны бояться одних наших зубов!

– И клювов… – тихонько резонирует Галия, почти неслышно. Шура подбивает ее локтем.

– Эта давка – случайность, Илля. – Герасим сочувственно вздыхает и встает с пригретого стула. Поля и еще несколько стайных прихвостней поднимаются за ним – они уходят. – Но, если продолжишь так, будут жертвы еще. Ты пришла ко мне за помощью, я отказать не смог, и вот к чему это привело. – Он показывает пальцем на обрывок статьи погибшей обадки и болезненно морщится. – Рыкова с самого начала хотела умереть. Неделей раньше, неделей позже – и так и так была бы казнь. Нечестная, но осознанно выбранная смерть.

– Но протест сможет… – Прибитая к месту унижением, Ильяна почти жалобно стонет. – Сможет помочь освободить ее…

– Милая. – Поля не выдерживает ее слов и бросается вперед, чтобы подхватить болезненно опавшее вниз тело. Отчаяние, набитое в карманы брезентовой куртки, как камни тянет Иллю на пол. – Стой-стой, тихо-тихо, тш-ш… не нужно, нет, ты просто очень устала…

Ильяна и правда измучила себя до состояния критического. Шура с Галкой переглянулись, но даже сообща не смогли вспомнить, когда в последний раз она спала, ела или хотя бы меняла одежду. Казалось, что с тех самых пор, как Илля сбежала из дома, прошли не дни, а годы, и отложились они на усталом лице пыльными морщинами.

– Больше не могу. Все…

– Отвезите ее домой, – заботливо требует Поля, но Шура и Галка разводят руками – они без прав. – Да ну что ж такое!..

Ильяну суют в ближайшую машину, приказывают сидеть тихо и водитель отвозит по нужному адресу – ему приказали, чтобы ни на какие просьбы не реагировал и никуда не сворачивал. Она и не просит – тихо смотрит в окошко, даже не плачет. Стекло от горячего дыхания запотело, и Ильяна по-детски водит по нему пальцем. Она складывает миллион вариаций буквы Р, прежде чем машина останавливается у отчего подъезда.

Вэл уже оправился от травм к тому времени, как Ильяна вернулась, предав его идеалы своим возвращением к животному миру. Не зная деталей, отец легковерно принимает ее в свои объятия и целует в макушку, когда она облегченно плачет в его руки. Лавр уже спит, но он так сердится, что все равно бы не вышел к двери.

– Спасла, кого хотела?

– Нет, – совсем тихо и стыдливо отвечает она. Столько бегала и не спасла. – Только испортила все.

– Ну ничего-ничего, – Вэл гладит ладонью по дрожащей спине, – ты попыталась, даже вопреки желаниям утопающего. Это уже хорошо. Главное, что сама цела. Знаю, что ты была там сегодня. Не суйся больше, я прошу тебя… Я бы за тебя – кого угодно…

– И она за меня, пап. – Ильяна долго гнала от себя эту мысль, но с правдой смирилась, пока ехала в машине. – Она там – за меня. Казнить должны меня.

* * *

Стихийный митинг у института Брюхоненко, куда перевели Гришу для подготовки к эвтаназии после суда, разогнали силой – и быстро. Подобного в Славгороде еще не видели: цепь из людей в черной форме, в шлемах, отражающих толпу; в руках – щиты, которые становятся стеной, если люди эти толкаются сообща. Напор – давящий, плотный, душный – вытеснил всех недовольных со двора института, и некоторые из них были затоптаны этими незваными гостями. Гриша сама не видела этого, потому что у нее в палате заколочены окна. Щель для проветривания не позволит разглядеть даже и части того, что так живописно описывает ей болтливая медсестра.

– Никакой физической силы! – Неясно, чему медсестра удивляется, милосердию власти или бездействию. – Хотя совершенно ясно, что им ничего не стоит пустить какие-то особенные меры в ход.

Гриша не отвечает ей, лежит и смотрит в потолок. Множество раз при появлении медицинского персонала она выражала свое почтение – приветствовала подъемом, стойкой и наклоном головы, затем опять садилась и держала спину прямой, пока из кабинета не вышли. Но лежа ей легче справляться с досадой и болью. Доктор многозначительно хвалит ее за отдых и сбережение сил. Осмотры напоминают врачебную комиссию перед выходом на очередной год работы – диспансеризацию как раз проводят весной.

Мерки соответствия всегда очень высокие – но на сей раз никто не тыкает Гришу в ее конституцию тела и не спрашивает, намерена ли она беременеть. Лишь гинеколог чуть опечаленно говорит: «Красивая у вас матка, и трубы очень крепкие», но уже не добавляет это приземленно-сочувственное: «Жаль, что рожать так и не собрались». Ей остается только поставить галочку, что никакой тайной беременности нет, и Гришу действительно можно отдавать под приговор. И не можно – а нужно.

– Вы как себя чувствуете? Жалобы есть какие? – Сестра милосердно склоняется над ней, чтобы поймать пустой взгляд. «Зря врачи так пичкают ее седативными», читается в ее глазах. Прочную волну сопереживания Гриша здесь чувствует только от нее – потому что они с ней по крови принадлежат одному виду, все остальные же страшатся и обходят палату смертницы десятой дорогой.

– Нормально, – нейтрально бормочет Гриша, – нормально все.

– Ладно-ладно, – говорит медсестра недоверчиво, – тогда вот, держи, – кладет на сложенные на животе ладони криво ламинированный листок. – Это меню. Меню для последнего ужина. Можешь выбрать любое блюдо, и на сладкое что-нибудь – что захочешь…

– Мгхм. – Она едва заметно кивает, не двигаясь. Медсестра спешно прощается и выскакивает из палаты.

Противно даже думать о еде сейчас, тошно, что ее предлагают взамен жизни. Любое блюдо в меню несъедобно для Гриши, как его ни поставь; в ожидании ее передерживают, сутки и ночь – много для покосившегося от правды ума. Если бы на пути к этой палате ей никто не встретился, то и лежала бы она по-другому – на спине, спокойно, прикрыв глаза. А сейчас, вся сжавшись в комок и подобрав под голову кулаки, она упирается лбом в холодную стену и кусает сухие губы, размышляя только о последнем своем месяце, словно всей предыдущей жизни не помнит.

Гриша слышала, как говорят: «Никогда не поздно начать». Сейчас время такое, что старики ездят на велосипедах, а уже не юные девушки начинают шахматные карьеры и за пару лет доходят до звания чемпиона города. На родной школьной сцене с недавнего времени ставят взрослые спектакли – по советскому репертуару, но сами же делают, и без профессиональных режиссеров и актеров, и с дыркой в полуразрушенной сцене – на одном энтузиазме. Гриша все хотела сходить на «Вишневый сад», но так и не добралась. Гриша вообще до многого не добралась.

В комнате неисправная розетка опасно искрит, а диванная подушка как проломилась – так и стоит со вмятиной в каркасе. Постричься нужно, потому что волосы на затылке начали сваливаться как шерсть – самой не распутаешь. Физическую форму нагнать бы, как раз за домом сосед свою маленькую коморку со штангами и перекладинами самодельными из трубы открыл. Книги! Мама накопила немного книг, тысячу раз наказывала ее беречь, потому что доставать их было тяжело – куда ее теперь? Гриша так толком никакую из книг и не прочла; открывала, зевала от усталости и засыпала в обнимку – не одна уже, правда, а с дивно названными героями.

– Григория? – осторожный голос предупреждает из-за стеклянной перегородки. – К вам посетитель.

Гриша крепко жмурится и закрывает ладонью рот и нос, не желая чувствовать чье-либо присутствие заранее. Голос пришедшего существа не сразу отражается от стен. Грише страшно, что за ней пришла Ильяна – тогда ее непременно схватят и посадят в соседнюю палату с сообщницей рядом. Гриша совершенно осознанно предложила себя на откуп, и Илле бы лучше продолжить заниматься своими незаконными делами, а не лезть врагам в пасть.

Шуршание одежды, звук царапания ногтей о шпатлевку, невесомые шаги – и лязг цепи, висящей между браслетами наручников. Это не Ильяна.

– Уж тебя я точно не ждала.

– Я пришла попрощаться.

– Мы прощались уже – раз и навсегда.

– Кто знал, что ты такая дура, и взаправду пойдешь на эшафот?

Рыкова садится, спускает ноги с койки и смотрит на Мальву злобно, исподлобья. Ее благородная бледность и пепельные волосы гармонируют с больничными стенами, побеленными известью. Казенный платок накинут на голову, за плечами – тухнущий со скуки сопровождающий из колонии. Едва он видит Гришу – вздрагивает и отворачивается, а вот Мальва только хмыкает, испытывая снисходительную жалость к запертой псине в светло-серой робе смертницы.

– Мне тяжело далось намерение прийти к тебе, но я пришла за прощением.

– Просить?

– Давать, Гриша. Я прощаю тебя, уходи с миром. Я буду молиться за тебя. Епархия спрашивает, нуждаешься ли ты в отпевании по озеру?

«Никогда не купалась в Топи», – вспоминается Грише. Тридцать пять чертовых лет – что она делала, на что она их потратила? Ловила таких, как Мальва? Зато всегда успешно, но ни разу не получила похвалы. Сухие кивки от начальства и попытки Анвара накормить, а еще сотни, нет – тысячи! – стенаний, проклятий и пожеланий смерти. Что ж…

– Нет, не нужно. – В горле пересохло, Гриша кашляет. Голова от аромата Мальвы идет кругом: она пахнет сразу многолюдной колонией и святым духом озерного мха.

– Подай мне руку. – Мальва тянет ладони вперед и намеренно дребезжит своими кандалами, чтобы привлечь Гришино внимание. Гриша временит поначалу, но затем сдается и вкладывает в ледяные пальцы свои горячие руки. Кратко жмет и хочет отстраниться, но мертвая хватка почти выворачивает крепкие суставы.

– Гриша, решайся, – дрожащий шепот и хват все сильнее, в Мальвиных глазах настоящие кристаллы слез, талая вода дрожит на белоснежных ресницах. – Выменяй себе отсрочку. Соври. Не мирись! Эти законы, которые ты защищала, изжили себя! Я умоляю тебя, ради Всевышнего Топи, ради наших деток – если не ты, они продолжат убивать и мучить.

– Так, хватит! – Вертухай, опомнившись, залетает в палату и силой начинает оттаскивать Мальву от застывшей камнем Гриши. – Перегнула палку, дура, теперь тебе отрабатывать это годами…

– Отставить! – Гриша строго одергивает служивого, и тот почему-то, по привычке и слушается чужого голоса. – Хорт? – Он кивает. – Хочешь закончить, как я?

– Никак нет, лейтенант! – С перепугу от строгого голоса старшего товарища сопровождающий тюремщик застывает в состоянии прямой палки, а пойманная рыбка в его руках извивается от ослабленной хватки.

– Так вот и слушай, – Гриша утихомиривает Мальвино возмущение махом руки, – доставь эту женщину обратно в место отбывания наказания и никому не болтай лишнего. А ты, – уже обращаясь к гостье, – не смей умолять меня, чтобы я вернула тебе твоих детей. Ты сама их потеряла, по своей вине. И твоими молитвами я уйду за ними, в этот самый подвал. Иди.

Кровожадные наследники Брюхоненко клянутся, что пристраивают по лавкам всех отобранных детей, и даже дефектных – а уж от бедной и голодной жизни в детском доме таких хоть отбавляй! – но теперь Гриша не склонна верить им на слово. Добротно слепленный крематорий иначе бы простаивал зря; многие в городе по-старому роют себе могилы сами.

– Ты правда хочешь уйти? – Растерянно, как маленькая девочка, Мальва задерживается у двери вполоборота.

Гриша долго искала правильный ответ в себе самой, но еще до Мальвы – целые сутки обдумывала, и ночь еще впереди – будет обдумывать.

– Нет.

На большее сил у Гриши не хватает. Будь она посмелее, гордое «Я не хочу умирать» вырвалось бы само, но такого Мальва и не ждет. Она хмыкает, кивая, и принимает этот ответ, переменившись в свою холодность опять – словно не цеплялась за руки сама всего секунду назад.

Гриша, ошарашенная и выпотрошенная (как иначе, если из нее манипуляцией вытянули то, что говорить не хотела?), остается одна на скрипящей кровати в опустевшей и померкшей вечерней палате. Объявляют отбой и глушат свет, хотя вечер не поздний, но оспорить не выйдет – чувство времени утеряно. Глаза небыстро привыкают к темноте, пальцы сжимают плотно сомкнутые колени. Ей нужно самой приковать свои ноги к настенному креплению, чтобы пришедшие утром проверяющие похвалили за чуткое отношение к ограничению своей свободы, но выполнить этот самонадеянный глупый приказ нет сил.

Мальва пришла сюда не со своими словами. Она видит вещие сны, в которых к ней приходят определенные вопросы и нужные существа. Раньше Гриша не поддавалась этой ее лжи, принимая за суеверие то, что потом сделало Мальву провидицей своей общины. Навы часто страдают от душевных заболеваний – то стремятся уйти из себя в высшее самым кровавым образом, то слышат навязчивые голоса, то «видят» что-то, сокрытое от других «слепых к особому» глаз, – и поэтому рассказов в духе «мне снилась бабка… и вот что сказала…» Рыкова и страшилась, и сторонилась. Все Карповы кажутся ей хрупкими и малоспособными на самостоятельную трезвую жизнь.

Рассказывая о своих видениях, Мальва лихо перевоплощается – как самая настоящая актриса! – и голос ее, повадки, движения, казалось, принадлежат совершенно чуждым ей людям. Раньше Гришу радовали эти представления, если дело касалось не обращенных к ней самой слов.

Эти колючие несносные ругательства «борись!», «держись!» – они не Мальвины, потому что она-то желает подруге из прошлого заслуженного горя. Опираясь на ее пожелания и на требования всех тех, кого Гриша арестовывала за преступления черно-белого закона, эта точка – койка, спаянная из труб, кипяченное белье, последняя ночь наедине с собой в своем уме – то место, в которое ее, милицейскую собаку, клято посылали.

Медсестра катит тачку по раздолбанному линолеуму коридора, очень близко к плотно запертой двери. Гриша вздрагивает от внезапного осознания, в кого на мгновение обернулась Мальва для пугающего наставления. Приходят ли к ней живые существа в ее снах, или она способна слышать только мертвых – она не знает, но слова, слетевшие с ее уст, совершенно точно принадлежат Ильяне.

Глава сорок вторая

Ильяна лишается основных своих союзников, почти всех – кроме Льва. Он смотрит на нее со стены своим спокойным, понимающим взглядом. Ее семья не религиозна совсем, но этот грифельно-масляный набросок Ильяне давным-давно подарил Мгелико, сказав, что Бог для них всех – одинаков по своей сути и лишь внешне различим, и потому икона для нее – всего лишь памятный предмет интерьера. Лев на тонкой дощечке заботливо не дорисован – четко и натуралистично изображено его лицо, но одежды и тело его заштрихованы черным мелом и намечены лишь контурами. Златые кудри собраны сзади, борода – в темных пятнах. Глаза светло-янтарные, понимающие, пронизывающие – дающие понять, что он когда-то жил, любил и творил.

Она не знает о нем настоящей легенды, только в общих чертах, но точно помнит, что Лев грешен. Все балии грешны.

– Думаешь, мне стоит остановиться?

А как молиться? Вот он перед ней, изображен достоверно – как живой, пусть художник не видел его никогда – значит, должен что-то посоветовать. В детстве она также беседовала со стареньким тряпичным котом, сшитым из чего попало – старого застиранного белья, обрывка свитера, ваты и сломанных пуговиц вместо глаз. Спрашивала у него: «Почему эти дяди злые, а эти хорошие? Почему я никому не нужна? Почему меня прогоняют?»

Но игрушка молчала, да и икона молчит. К собственной душе Илля уже не прислушивается, потому что не доверяет своим решениям. Сложно судить, насколько они правомерны и честны, если все сделанное постоянно кажется ошибкой.

Кратковременный, но глубокий полуобморочный сон забирает у Ильяны драгоценные часы, которые могли быть пущены на стоящие дела, на борьбу и противостояние. Но первый закон сопротивления – это стойкость, а ее мотает из стороны в сторону, укладывает под бетонную плиту и сгибает на ветру до самого хруста. Хватит! Она дерется в постели со внезапно настигшим ее кошмаром и побеждает, озаряя светом фонарика мрак комнаты. Тени сомнений и остатки рассудка от плотного целенаправленного луча бросаются врассыпную по углам.

Подзарядка заняла всего четыре часа – на рассвете ее вновь выбрасывает на улицу. Сопротивляться этой бесконечной гонке Зильберман сама не в силах. Сворачивать, тормозить, убегать – поздно. Остальные, что удивительно и странно, тянутся за ней следом, по обыкновению выползая из своих укрытий тихо. Бессонная ночь одолела каждое болезненно чувственное сердце. Как спится Григории Рыковой последние ее часы? Как спится безучастным убийцам?

Будущая толпа пока рассыпана по единицам – в переулках, но мысли у всех разом кучкуются и танцуют в одной и той же тревожной мелодии назревающего макабра. Ильяне приятно наблюдать небезразличие в усталых лицах, и каждому случайному встречному она кивает. Слякоть, грязь, резина подошв в унисон скрипит – Гриша, Гриша, Гриша. Не хотела, не лезла, не выдержала, не осталась в стороне – погубила. Уж не Гришу погубила – та погублена давно! – а себя вместе с ней погубила, довела до худшей степени упаднического отчаяния, что скажи рядом лечь под инъекцию – ляжет. Потому что от своего отступиться не способна, и потому что бросить Гришу там одну не может.

Голос у нее уже, наверное, пропал. Она стоит под окнами злосчастной институтской больницы и молчит, но зло – сопит дыханием, ждет провокации. Окно она угадывает безошибочно, но не благодаря сверхъестественной чуйке, единственное изнутри заколоченное, оно черным пятном западает в громадной сетке правительственной заставы. Не в силах удержать себя на месте, Ильяна беспокойно топчется, и даже в один момент – испуганно газует назад, услышав шум где-то с северной стороны здания, от входа в подвал. Несколько фигур молча машут ей рукой – зовут подойти поближе, огораживают и освобождают ей путь.

Ильяна уже никого не зовет за собой, не агитирует и не ждет – они приходят сами. Их – разных, и мужчин, и женщин, и разбойников, и законопослушных, – к Ильяне притягивает невидимая сила, заставляя разделить с ней вину. Вину за то, чего она пока не совершила. Пока.

– Вот, возьми на всякий случай, для защиты, – она сует соратнику самодельные распылители-перцовки, припоминая силу обороны больницы. – Раздай это – кто захочет, пусть берет, но осторожно, ладно? Никто не должен пострадать, я вас прошу. Не в страданиях суть, поняли? – Она оглядывает еще несколько лиц, скрытых банданами, шарфами, воротниками. Замечает, что берут сумку для помощи – в ней спирт, марлевые бинты и горелки для обогрева. Она улыбается инициативе, но не успевает объяснить, как именно нужно обрабатывать раны. В одиночку координировать очень тяжело. Остается лишь кричать вслед: – Не бросайтесь в стычки сами, берегите все средства на всякий случай! Но если «всякий» случится, если!!! Бросайте и уходите, меня не ждите.

Все вполголоса поддакивают, и вереница гибридов (людей среди них точно нет) растягивается в уличной темноте. Кто-то пугается – и славно! – и отступает. Но большинство смело тянутся за сказанным приказом. Ильяне все неприятнее становится отдавать указания, и самой непослушной последовательницей для себя оказывается она сама. Действия простые, и ожидаемый результат – тоже простой. Деревянные ноги поскрипывают, не двигаясь с места. Незнакомая девушка (Ильяна зовет таких «залетными борцами за неизвестность») подталкивает ее – по-балийски, бесстыже – мол, ну что ты стоишь? Иди! Тебя ждут.

Она благословенно кивает оставшимся на шухере у двери, а потом все-таки подтягивает к себе нежданно ближайшую соратницу, обнимает и благодарно целует ее в щеку.

Иногда просто хочется понять, что ты на правильном пути.

* * *

– Ты мне так и не рассказала… как погиб твой наставник?

Ильяна подтягивает ноги к груди и чудом умещается на небольшом табурете. Гриша передает ей стеклянную пепельницу, та ставит ее на подоконник. Проверяет пальцем пересохший грунт единственного на кухне домашнего цветка, недовольно цокает языком и поливает из бутылки питьевой водой – ее нынче мало, но растение – живое, а жить хотят все. Все ли?.. Пламя парафиновых свечей дрожит, Рыкова громко вздыхает. Она топчется вокруг правды, не желая подымать воспоминания из глубоких подвалов памяти, но Ильяна с ней честна всегда – зачем ей обманывать? – и вопросы ее прозрачны, но припорошены пеплом, который она стряхивает с сигареты.

– Незаслуженно и случайно. – Гриша запивает чаем сухость в горле. С Ильяной она полюбила эти кипяченые отвары – что уж, с ними разговоры и правда приятнее. – Я мало что помню. Бывают же моменты, когда ничего, кроме боли?

– Бывают. – Ильяна, играясь, водит ладонью над огнем. Ладони жжет, но не обжигает – она вовремя одергивает руку. – Шальная пуля?

– Откуда ты…

– Заслонил тебя, ох! – Ее голос делается жестче, сквозит осуждение. – Ну, надо же. Как опрометчиво.

– Илля, прекрати, ну пожалуйста… – Гриша хочет заслонить уши от неприятных слов руками, но они привязаны к чему-то невидимому. Ей приказано слушать от начала и до конца. От случайно увиденной листовки год назад, до этого неправильного, искаженного, обожженного сна.

Ильяна подносит свечу прямо к носу, попутно подпаливая что-то – пыль? сигарету? волосы? – и Гриша старательно отворачивается от пламени, настигающего везде, куда ни повернись.

– Рассказывай. Рассказывай все.

– Я не могу!

– Я помогу. – Она заговорщицки улыбается и тушит свечу своим резким выдохом, но запах гари только усиливается. – Это был какой-то идиот, воришка, кто-то из наших, – она имеет в виду свой вид, прославившийся многими хулиганскими делами, – да? Слишком красивый, чтобы загреметь в тюрьму, такова уж природа. Стелиться никто ни под кого не хочет. И что дальше?

– Хватит! – Гриша старается раскачаться на стуле, но зафиксирована она добротно. В ноги врезаются плотно завязанные жгуты, какими привязывают буйных. – Отпусти меня, я умоляю…

– Сама рвись! Говори – ну, выхватил он пистолет – из чьих рук?

– Я не знаю! Я потеряла бдительность, ясно?! Не должна была отвлекаться – но отвлеклась! Это моя ошибка! Он должен был попасть в МЕНЯ!

Ильяна почти презрительно плюет Грише под ноги и оставляет ее в комнате одну. Уже не на кухне – в пустом черном кубе. Предчувствие надвигающегося сюда дыма становится нестерпимым, и тело Рыковой заходится во взволнованной конвульсии – она дергается до ссадин, лишь бы высвободить ноги, но упирается в одно и то же препятствие – не хватает силы духа и сопротивления для действенного рывка. Руки ее почти свободны, но ладони отцепить от стула не получается; ногти ломаются о твердый металл.

– Вернись, Илля! Пожалуйста, помоги! – Но вместо внятных слов одно только мычание. Она плачет, от жары слезы мешаются с потом, и дышать глубокими рывками не получается – горячий воздух саднит горло. Гриша умирает – горит и не может спастись. Но хочет! Гагарин свидетель – ее лодыжки кровоточат от впившихся в них колючих пут, белые костяшки пальцев от хватки немеют, а голова раскалывается от страха.

Рыкова подскакивает, вырываясь из лихорадочного сна, и тут же захлебывается разряженным воздухом и сильно закашливается. Дыма нет, но ее нос способен почуять даже самый далекий пожар. Она хромает к двери и налегает на нее тяжело – кулаком, плечом, всем напряженным телом. За себя паники нет, Гриша скорее рвется из заточения, чтобы предупредить болтливую медсестру, ленивого охранника и задержавшихся на работе ученых врачей – и вывести их наружу, пока огонь не охватил все этажи. Пусть это совсем не ее забота, оставлять людей и нелюдей погибать здесь по несчастливой случайности – неправильно.

Дверь не поддается, и Грише приходится чуть отойти, чтобы врезаться плечом в фанерную доску и силой выдавить замок из косяка. Раненую ногу до дрожи пробивает болью, хоть и по собачьим меркам рана уже неплохо подзатянулась. Хорт, которому приказали сторожить ее без еды и без сна, прислонился стоя одним плечом к противоположной стене коридора и прикорнул так крепко, что весь созданный Гришей шум и предчувствие надвигающегося разрушения не смогли разбудить его. Рыкова дергает его за плечо, но не кричит – только ловит шокированный взгляд и ждет, пока хорт сделает глубокий вдох. Ее таланты не уникальны, и любая собака – с хвостом и без – вскочит и начнет лаять, поднимая на уши весь дом.

Служивый соображает быстро, но поначалу теряется, пугаясь вырвавшейся на свободу Гриши. Он безоружен, но так как Гриша особо опасна, – по мнению милиции и приезжих, – ему разрешили угрожать не только кулаками. Маленькая коробка в его руках потрескивает искрами.

– Бьет электричеством, – объясняет он грозно и включает свое оборонительное средство опять. Гриша инстинктивно отступает назад, зная, что неповиновение ни к чему хорошему не приведет. – Давай без глупостей?

– Ты же сам чуешь, – умоляет она поторопиться, – нужно отсюда уходить и всех предупредить. – Взгляд стражника так недоверчив, что Грише приходится обнажить дрожащие запястья и протянуть свою свободу вперед. – Связывай, но не глупи. Сам же здесь подохнешь, искать никто не станет.

Гриша с усмешкой замечает на пальце латунное кольцо, переплавленное из обрезка трубной муфты. Раньше их ковали из стали, кто побогаче – из меди, но устаревший дырявый водопровод подарил молодежи более красивые золотистые кольца из цветмета. Значит, женился он совсем недавно. Рано ему еще прощаться с жизнью по доброй воле. Да и бывает ли она доброй?

Он дрожащими руками снимает с себя казенный ремень и нерешительно, но храбро цепляет Гришу петлей-восьмеркой за руку к своей.

– Нехорошо как-то тебя здесь бросать… – Он неловко оправдывается, протаскивая Гришу по безлюдному крылу до ближайшего медицинского поста. Медсестра вскакивает и кричит им остановиться, но напор молодого брата-сослуживца неоспорим. – Тревогу включай! Приговор-приговором, а смерти в пожаре все равно никто не заслуживает…

* * *

– Граждане, пожалуйста, сохраняйте спокойствие!

Карпову хочется верить, что у него нет другого выбора. Никому, стоящему в строю оцепления, не дают команды «голос» – тут теснятся все, вне зависимости от биологической принадлежности. Решимость напирающей толпы пугает каждого, но Петя не видит других глаз, как и остальные не видят ужаса на его лице из-за щитка, привезенного с Большой земли.

Всем управляют «костюмы», которые разграбили Петино пристанище, и их начальники, они-то и разгневали живущих в этом забытом месте, и теперь наказания приезжий требуют все: словно жители нашли тех, кто установил им звериные законы. Рты в едином крике открываются и закрываются, требовательность меняется на злобу, раскрытые ладони угрожающе сжимаются в кулаки.

Громкоговорители, прикрепленные к автомобилям, продолжают свое заезженное: «Внимание всем! Граждане, пожалуйста, сохраняйте спокойствие! В случае вашего неповиновения будет применена сила!» А Петя Карпов шепотом повторяет себе: «Великий Топь, убереги существ этих, как детей своей воды, окропи их святой своей защитой, и пусть злоба, обращенная против них, захлебнет ее источник».

Удерживать коридор для пожарной бригады становится тяжелее с каждой секундой. Машина не торопится подъезжать, а топчущиеся на месте активисты волнообразно рвутся распалить полымя еще сильнее. Жар коптит спины, непривычное обмундирование тяжелым грузом виснет на плечах и сильно ограничивает движения. Петя знает, что подобные меры преподносились довольно четко еще в институте – лекция «Многочисленные собрания людей и меры их пресечения», второй курс – но он совсем не ждет, что ненадежные ранее знания закрепились в его голове так прочно, чтобы он действительно смог что-то пресечь. Пока что ему стыдно, непривычно и страшно. И всем его милицейским товарищам, судя по шепоткам, тоже.

Ментов, пограничников и даже охранников – в большинстве своем людей, умеющих держать в руках оружие, и гибридов, которые не успели сбежать, согнали со всего города – и поставили, как солдатиков, плавиться под натиском разного огня.

– Хватай без силы, не заламывай и берегись – гибриды зверье кусачее, – так командиры кратко инструктируют местные силы в переполненном отделении. Кто-то, как и Петя, – сам гибрид, но сейчас их убеждают, что есть только черное и белое, а серого – нет. Кто-то пытается взбрыкнуть – ребята с границы посмелее кабинетных участковых, но и им на каждое сомнение отвечают: – Заткнись и выполняй.

Проложенные из подвала кабели быстро разносят огонь по нескольким институтским этажам вверх, но живой ресурс успевают вывести из помещений – в исследовательской больнице не слишком много палат занято. К утру пламя выходит за пределы обугленных окон, перекидывается на ближайшие к зданию деревья. Цитадель бесчеловечности не уничтожается сама собой, потому что огонь не разрушает бетон, и потому толпа, вышедшая на отблески огня, разочарованно рокочет, порываясь подбросить еще хвороста в костер.

Пожарных все нет, и милицейские нервно оглядываются на пустые улицы. Если очаг возгорания в городе не один, то даже самое устойчивое здание дотлеет к приезду одной-единственной машины.

Последняя заброшенная харитоновская стройка – бетонная махина несостоявшегося Дома культуры. Хотя, скорее, Дворца, в котором должна была концентрироваться вся духовная и творческая жизнь процветающего города. Юное поколение взращивалось бы на трудах вручную собранной библиотеки; талантливые горожане обучали бы друг друга – живописи, музицированию, поэзии, драме в недостроенном подобии амфитеатра – всему тому, чего они были лишены долгие годы индустриальных покорений пятилеток на производствах. Но старый мир рухнул, а новый теперь некому достраивать – так и стоят три этажа голых стен без крыши, и терпят лазающую по себе детвору.

Ильяна знает, что эту стройку по кирпичам растаскивают новые конструкторы будущего, которых возглавляет ее отец, состоя в сговоре с людьми. Теперь вместо Дворца культуры в городе процветают новый крематорий, многоэтажка с просторными квартирами для приезжих властителей и отреставрированная тюрьма. Жаль, последняя не успела открыться перед тем, как РЁВ окончательно сорвался со своих цепей.

– Вот ты где!

– Прекрасный вид отсюда открывается, правда?

Ильяна оборачивается на шаги сзади, и ее усталая улыбка тут же меркнет. Просьба привести Гришу в наспех организованный штаб оказывается обреченной на провал – никто не знает, где ее искать. Шура виновато опускает голову. Смотреть на разверзшуюся огнем степь за Ильяниной спиной ему стыдно и страшно. Они лишь косвенно виноваты в том, что чьи-то руки кинули бутылку с горючим в сухостой. И все же…

– Не нужно было так, Илля…

– А как нужно было? – Она хмурится, изумляясь. – Может, поделишься методичкой?

– О Лев, ты сошла с ума, и как я упустил этот момент?

– Сошла с ума! – Ильяна не скрывает насмешки и разводит руки в стороны, а полоса выгорания сухостоя за ее спиной уже очень широка. – Зато все кругом в полном здравии. Крадут, насилуют, убивают. Трезвы и ясны!

– Ты перегибаешь палку, Илля. – Шура впервые не согласен с ней. – Не все люди против нас. Не все заслужили кольцо огня вокруг города…

Шура осуждает ее, ошибочно предполагая, что пожар – ее намеренная радикальность, необдуманная и импульсивная. Что обиженная маленькая девочка, которая запоздало взялась за месть, совсем не понимает последствий своих поступков. Ильяна хочет ошибаться, хочет сойти с ума – но никак: ум ясен, мысли тревожны, действия просты. И пусть пожар не на ее совести, пламя – она сейчас понимает – ей на руку. Сжечь родную степь ради своего города – небольшая цена. Сколько бы преднамеренных действий она ни приняла, судьба все равно распорядилась по-своему. Та же судьба, которая приговорила Гришу к смерти, и та же судьба, сломившая ее под тяжестью ответственности и вины за то, что кругом ничего не меняется годами.

– Это благой огонь, не нужно его бояться. Всего-то сгорает плохое вокруг нас. – Она складывает руки на груди, кожаная куртка с нацарапанными буквами на спине скрипит. Пусть ищут, Ильяна не прячется. – Шура, скажи остальным, чтобы шли.

– Не посмею! – От возложенной ответственности он пятится назад, торопясь уйти. – Такие приказы я отдавать не могу.

– Это не приказ, Шура. Это наше предназначение. Не по виду, а по гибридскому единству – долго же нас делили по группкам, что не верится тебе в объединение. Однако с Галкой вы неплохо спелись, а? Облезлый кот и сизая грачиха. Простишь себя, если ее там одну затопчут?

Он своих слез при ней не стесняется. Плечи его трясутся не то от страха за себя, не то от тревоги за недавно обретенную любимую – и за собратьев, кем бы они ни были. Балии таковые есть, их сердце в твердой скорлупе отчаянного эгоизма, но внутри – субстанция мягче ила на озерном дне. Ильяна сочувственно вздыхает, и Шура так радуется, – да, она еще способна на настоящие живые чувства! – что едва успевает перехватить брошенную в руки брезентовую сумку с красным крестом.

– Что это? – Шура не осмеливается заглянуть вовнутрь, но на ощупь узнает пузырьки с жидкостями, мотки бинтов и ваты, ящички из жести с звонкими замками. – Аптечка?

– Бинго! – Ильяна ему лучисто улыбается, указывая на несколько свертков краденого из институтского подвала скарба. Куда лучше, чем чертов спирт и марля в неправильных руках. – Тут, наверное, наборов двадцать для первой помощи. Не удивительно, что они на хрен никому не нужные валялись.

– Я же ничего не смыслю в медицине… – Шура несмело отказывается, но сумку инстинктивно жмет к своему телу ближе. – Хотя Женя точно на медсестру училась… а Андрей подрабатывал водителем скорой, что-то же точно видел… И Оля постоянно животных лечит! – С каждым словом его глаза сияют все сильнее. – «Новая волна»! Я позвоню в больницу, скажу Анфисе – она же там, в акушерском!

Он тут же начинает суетиться, но вовремя берет себя в руки: забирает пару сумок на себе, еще пару оставляет на полу, а после заглядывает в одну из них и пересчитывает содержимое. Там и бинты, и перекись, и даже фляжки для воды – все, что может понадобиться военным санитарам. А уж в том, что улицы Славгорода можно сравнить с полем боя, Шура уже не сомневается.

На секунду он застывает в дверях, все еще рассуждая о целительских способностях тех или иных своих знакомых, и ловит Ильянину провожающую улыбку.

– Прости, что накричал.

– Да ладно тебе.

Шура бросает сумки и бежит обратно к продуваемому незастекленному проему, в котором Ильяна стоит, чтобы стянуть ее с недостроя и обнять. Крепко, воодушевляюще, как только может обнять названый брат свою родную не по крови сестру.

– Веди их за собой, Илля. – Он благословенно кивает. – Только ты сможешь.

– Береги себя, Шурочка.

– Обязательно.

– Иди-иди. Не успеешь же собрать всех.

– А ты? Тут только у костра греются. А с тобой – кто?

Порывы ветра треплют свободно висящую одежду на околевших гибридах, стоящих на первом этаже. Они невесело смеются, печально пританцовывают. Пережидают, потому что здесь безопасно. Рано или поздно Ильяна сделает так, что безопасно будет в любом доме.

– Мои все там.

– Ладно. Как мне тебя в толпе найти потом?

– Не ищи. Помогай нуждающимся, вытаскивай раненых, если будут… – Она последний раз оглядывается на родную степь и усмехается идущему все дальше и дальше вдоль забора огню. – Увидимся в свободном Славгороде.

Глава сорок третья

– Это не шутки, Дим. – Демина нервно стучит ручкой по столу, поглядывая на светлеющую улицу за окном. Из участка не видны очаги стычек: они все у института и в устьях ближайших к нему улиц, но по спине все равно пробегает холодок. Сколько им потребуется времени, чтобы нагнать и их?

– Хватит уже ныть. – Севостьянов третий раз набирает номер и третий раз слышит робота: «Данный вид связи недоступен». Он тут на особых условиях, его подключили к сетям. Чьим – не спрашивает, потому что знает, когда стоит задавать вопросы, а когда лучше не лезть и наблюдать. – Черт, да что это за хрень? Я не понимаю, как за пару недель тут все с ума посходили. Эпидемия бешенства, что ли?

– Что сказал штаб?

– Штаб приказал оставаться здесь до особого распоряжения и контролировать ситуацию всеми посильными способами. Чем мы и заняты, Лера. А сегодня в пять утра – господи, спасибо, не голубями! – телеграмму передали наконец: «Решите проблему с Г. Р.». Вот я и решаю.

– У тебя же нет полномочий… – цедит сквозь зубы Демина. Севостьянов вечно краев не видит и страдает манией величия. – Очнись, Дима!

Славгород этот давно выходит из-под контроля, скорее всего от безделья и скуки. В офисы наверху часто приходят бумажки с отписками: «Все работает в штатном режиме», хотя в заборе – брешь на бреши. Остальные послушно сидят рядом с большими городами, а этим все больший кусок хлеба подавай – но лишь бы не делать ничего. Заводы простаивают, военная подготовка резерва ни к черту. Пусть Славгород и был основан первым, но вышел самым неудачным и бесполезным. Демина не смеет даже помыслить, что влезать в уже сложившуюся экосистему – идея хорошая.

– Дим, мы не должны были так вмешиваться, – миролюбиво идет на попятную, стараясь угодить молчащему начальнику.

Севостьянову не нравится, как все кинулись защищать эту Рыкову, посмевшую на него напасть. Он лично распорядился, чтобы всех несогласных поскорее заткнули – хоть и не имел на это полномочий. Надзор не распоряжается властью в городе и уж тем более не тушит пожары… революционные в том числе.

Он пытается дозвониться до генерала не ради их спасения из огненной западни, а чтобы отчитаться и выслужиться. Ему и пора – в тридцать пять лет уже многие метят на повышение в полковники. «Совсем головой не думает», – сокрушается Демина, глядя на него. «Одни звезды на уме». Человечность Деминой в этой структуре ей тоже не на руку – они имеют дело с не-людьми.

– Здесь давно велась преступная деятельность. – Он кивает на пробковую доску, увешанную фотографиями, ориентировками, уликами и записками с показаниями очевидцев. – И без нас этот вопрос бы никто не смог решить. Кишка у этого скота тонка.

– Это люди! – Демина подскакивает, не в силах вынести больше и минуты Дмитриевого самодовольства на пустом месте. Арестовывать всех подряд на улицах с таким наслаждением может только отъявленный мудак, и плевать, что старший по званию. – Они выглядят как люди, и ведут себя как люди. Ты не можешь просто приказать их отлавливать и наказывать неизвестно за что.

– Деми-ина-а. – Он издевательски улыбается своими кривыми потрескавшимися губами. Очень неприятный для нее мужчина. – Очнись уже. Они пытаются тут установить свои порядки. Это не люди. Это мясо, которое мы размажем по асфальту и поедем домой за повышением. А там… так уж и быть, подарю тебе щенка. Назови Гришей, раз она тебе так запала в душу.

Демина с отвращением отворачивается к окну и стеклянными глазами замечает клубы ползущего по небу дыма, которые застилают верхушки домов чернильным покрывалом. «Это только начало», – понимает она с ужасом. Ей хочется схватить форменную дутую куртку с непривычной надписью-мишенью «Милиция» и приказать дежурному отдать ей ключи от любой служебной машины – помчаться к площади и заслонять собой невинных. Но решительные мысли прерывает коллега, взывающий с порога к Севостьянову.

– Разрешите доложить, – саркастично произносит тот, подыгрывая нахохлившемуся сослуживцу. Гадкий запах горящего города врывается в кабинет вместе с его приходом с улицы. Курил, точно не был в гуще событий. – На улицах по приблизительным подсчетам – всего пару тысяч. Разобьем толпу на мелкие группки и сгоним на окраины. Пожары тушатся.

– Ради чего вышли-то хоть? – Он делает вид, что не знает. Не хочет, чтобы о корыстных побуждениях узнали.

– Да ради телки какой-то. Смертницы этой.

– А она где?

– Дак еще ночью эвакуировали из института, почти сразу после возгорания. Благодаря ее охраннику всех заранее и вывели, он предупредил. Вот в тюрьме и сидит пока. Потушат – вернут и приведут приговор в силу. Приговор есть приговор. – Он радостно скалится. «Ну и кто тут вообще животные?» – недоумевает Демина молча.

– А чего она сидит без дела? Дайте обмундирование и запускайте в толпу. Должны же быть жертвы и с нашей стороны для правдоподобности. Затопчут ее – не жалко.

Они оба радостно смеются, и то ли от перенапряжения и недосыпа, то ли от отравленного выжженного воздуха – но голова кругом у всех.

– Вы отправляете Рыкову против тех, кто защищает ее жизнь? Усмирять своих же?

Мужчины пялятся на нее недоуменно, словно сказанные Деминой слова – несусветная неправдоподобная глупость. Чуть помолчав, Севостьянов вновь оборачивается к вошедшему и цокает языком:

– Только оружия никакого этой стерве не давай. Гибридский закон запрещает, – и гадко усмехается.

* * *

Ильяна звучит очень уверенно и стойко. Ее руки четко указывают, где делать баррикаду. Ее ноги оббегают всех вопрошающих. Ее взгляд находит и успокаивает каждое сомнение. Страшно, но она гонит страх. Больно, но тело не чувствует усталости.

– Мы дотянули до вечера, товарищи, – звучит нежный голос из-под банданы. – Мы добились, чтобы ночью нас оставили в покое. – Она мочит тряпку и прикладывает к лицу затесавшегося испуганного подростка. – Иди домой, все будет хорошо.

Пожарные не справляются – последняя их машина выходит из строя, и в ход идут лопаты, земля, песок и небольшое количество воды, передаваемой в ведрах вручную. Городской водопровод перекрыт из-за аварии – они пытались брать воду напрямую из гидрантов, но ветхие конструкции не выдержали. Институт чернеет углем каменных проломов, единственный архитектурный шедевр города безнадежно испорчен и почти уничтожен. Ильяне не жаль – она и ее братья и сестры изуродованы не меньше множеством различных рук.

Внутри города нет угрожающего пламени – кроме вновь водруженных на отдельные столбы красных транспарантов, бьющихся на ветру. Сдерживающий гибридов забор медленно плавится от вездесущей степной огненной бури, и в городе ощутимо тает последний лед. Из-за пепельного марева не разглядеть, стоит ли огненная завеса до сих пор, но Ильяна убеждена, что, пережив эту ночь, они встретят рассвет с пустым горизонтом. Только она пока не знает, как долго эта ночь будет длиться.

Она оглядывается на здание администрации города, куда силовики отступают от взволнованной толпы, и ждет нового выпада сразу же, как скрывается последняя фигура. Решительные активисты с грохотом опустошают все доступные мусорные баки и пытаются развести в них костры для согрева для общего тепла, домой расходиться никто не планирует – громкая просьба передать спички возвращает Ильяну к собственной реальности. С крыши автомобиля все еще лениво журчит: «Граждане… спокойствие… не согласовано… сила…», – но это лишь дежурная мера, пока забитые мышцы рук гудят и ноги уводят защитников режима с вражеского асфальтового поля.

– Задача отогнать толпу от института выполнена! Пожар потушен! (Здание дотлело само собой, огонь нехотя перекинулся на соседние здания, но народ оттеснился на безопасные улицы.) Больше тут делать нечего! Разрешите отход задействованных сил! – Пришлый командир лет сорока на вид орет в рацию, сжимая пластик до хруста. Рация орет в ответ: «Ждите особого распоряжения!» – и связь окончательно прерывается. Командир и так долго ловит радиопомехи, но безуспешно, и ему остается только с грохотом выкинуть бесполезную коробку в стену.

Плохая оказалась идея – согнать силовиков на передышку в прохудившееся каменное здание, из которого не сделать заставу. Окна закрыть нечем, а просторный холл на цокольном этаже лишен нормальных мест для размещения – многие из уставших за шестнадцать часов стояния под толпы напором обессиленно валятся на холодный каменный пол. Учитывая выросшую численность людей (и прочих) на улицах, здесь придется ночевать, чтобы вовремя предотвратить мародерство и нападения на мирных жителей. Командир по-прежнему считает, что группки детворы настырных и упертых – рассосутся к утру, потому он в справедливость ярости не верит.

Пете повезло пробраться в здание, чтобы отдохнуть – могли бы как гибрида выпереть охранять всю ночь хлипкие двери. Если навалятся, то снимут с петель запросто, как он с себя – шлем, прилипшую к пересохшей коже балаклаву и перчатки с закостенелых пальцев. На службу его выгреб капитан, не позволяя сбежать от «ответственности». Им, взрослым мужчинам, что-то незримое запрещает выражать эмоции открыто, поэтому они топят боль в безразличной собранности и расходятся по местам с одной мыслью на двоих: «Я ее не уберег». Петя – безбоязненно вперед, а капитан – осторожно назад.

Пете повезло – стоять и держать, потому что могло быть и хуже. Но в глазах прочих мужчин, не понимающих, ради чего они вышли сами и ради чего выходят против них, – он слабак.

Один из таких задир подсаживается к Пете на произвольно опрокинутый стол-скамейку, и тот еле-еле удерживает себя на месте, лишь бы не подорваться на и так ослабшие ноги. В институте к нему часто подходили вот так «поучить». Навы выглядят заведомо слабыми и беззащитными.

– Поддерживаешь их, да?

Откуда взялись силы провоцировать у этой сволочи, ума не приложить. Но Петя нехотя отвечает своим природным голосом – тихим, слабым, спокойным:

– Те, кто в этом городе родился, – все свои. Мы тут не ради северных выплат и не прячемся от жены, которая осталась в городе покрупнее. Ты, кстати, тоже отсюда никогда не выберешься.

– Не понял? – Собеседник громко фыркает. – Ты че несешь вообще, гадость? – Смело тычет локтем Пете под ребро и попадает в надежно спрятанную под одеждой чешую, но боль все равно такая, как если бы его ткнули в голый бок. Тот кривится, отворачивается, и воротник свитера, надетого под форму, сползает с шеи, обнажая жабры. – А че это у тебя такое?

Этот служака прибыл сюда за сотни километров отсюда, подписал десятки бумаг о неразглашении, получил тысячу предупреждений о том, чтобы не контактировать с местными, забыл о том, когда видел родную семью, которая ждет его дома, – и все равно он тянет свои грязные руки к чужим жабрам, которые мог бы молча принять за грязь или неверно упавшую тень, и на следующий день забыть о них. Такие они, люди, вечно лезут не в свое дело.

Вчера бы Петя встал и ушел, отвернулся или даже стерпел прикосновение. Но если чему и может научить разъяренная толпа, которая кидается на заведомо неприступную черную стену из высоких мужчин и женщин в броне, не боясь последствий, – так это нападать, даже если шансов нет.

– Руку убрал! – Карпов отмахивается от повышенного к себе внимания и крепко прикладывается кулаком по предплечью мужчины. Тот одергивается, вскакивает, пихает в плечо обидчика – остро воспринимает грубый отказ. Петя тоже встает, надеясь убить остатки чужой уверенности своим ростом, а в ответ – получает в лицо.

В спокойном по обыкновению Пете вскипает ярко-алая кровь. Он ее сплевывает на мокрый от беспечно разлитой воды пол, потому что никто не экономит питьевой запас в пластиковых бутылках. Мусор копится в углу: допивая, чужаки сразу же сжимают непривычную для славгородцев тару с противным треском и отбрасывают ее в сторону, образуя большую кучу своей чрезмерной жадности. В некоторых бутылях еще остается вода. Не в силах выдержать и это кощунство, Петя нападает на подонка со спины, чтобы отомстить за все и всем в его лице. Убийцы Григории Рыковой будут наказаны, и вот – один из них.

– Хватит! – За спиной два голоса сливаются воедино: раздраженный командирский и… Гришин.

Петя перестает наотмашь бить кулаками своего противника только из-за ее голоса. Оборачиваться боится – вдруг ему кажется? Поднимается с пола на дрожащих ногах и тупится в саднящие от ударов костяшки.

– Петь, ты с ума сошел?..

Он? Вполне возможно. С ним разговаривает мертвая подруга – в этом аду, посреди кучи встрепенувшихся чужаков.

Гриша идет к нему долго, сильно хромая на уничтоженную сегодняшними усилиями ногу. Повязка на бедре прилипает к ране, сохнет заскорузлая марля, но плоть под ней точно не гниет, жар к ее щекам приливает только из-за злобы на окружение и духоты в воздухе закрытого помещения. Заживет все равно быстро, как на собаке.

– Нельзя тебя и на секунду оставить!

– Гриша, ты?

Петя не верит своим глазам, когда находит силы шагнуть вперед ей навстречу. Выглядит она неважно – волосы прилипли к лицу, форма грязная, кожа болезненно бледная, щеки впалые, но все же краше, чем могла бы быть, если бы пожар не отменил ее казнь. Погруженный в горе, не попавший на суд, жалкий – в силу слабого характера, он не надеялся на милость, и уже распрощался с ней, молча помянув.

Вся Гришина фигура горит яростью, но за сегодняшний день Петя разучился бояться пламени, поэтому он смело сгребает ее в объятия. Гриша облегченно вздыхает – и от встречи, и оттого, что его милый порыв силой любви снимает большую часть нагрузки с измотанных ног.

– Я думал, что ты умерла, – признается он, плача. Гриша отстраняется, целует Петины губы по-сестрински и кивает.

– Я тоже думала, что умерла. – Она утирает ему слезы с обгоревших на весеннем холодном солнце щек, когда Петя начинает ойкать от соли собственных же слез. – Но нет. Это знак. То, что началось. Знак, что мне не пора.

– Не понимаю… Закон же…

– Это все уже неважно, ерунда. – Она шепчет еле слышно. – Пожар зальют, но Ильяну не потушат.

– Как же! – ноющим тоном тянет Петя. – Нас уже заставляют тушить. Прикажут осушить озеро до дна ради этого. – Ему больно, и Грише больно, и оба они кусают губы, все озираясь по сторонам. – Одни мины на дне останутся, которые и так не дают никуда за границы деться.

Гриша чуть пугливо озирается, она не привыкла сплетничать о власти прямо на глазах у всех ее защитников. Но выстоянный в сопротивлении день ее меняет сильно, и Петя не понимает еще, чем и как, – но чувствует, что эта женщина в его руках на ощупь та же, а нутром совсем другая. Холодная раньше, она обжигает даже через форменную куртку. И ее привычно необычные глаза смотрят сейчас совсем по-другому. С желанием все происходящее поскорее пережить.

– Помоги мне рану перевязать, – требует Гриша, отстраняясь от Пети на пару болезненных шагов. – И потом надо выбраться отсюда, чтобы найти Ильяну.

* * *

Загнанный в угол мэр закрывает свое окно на третьем этаже здания шкафом и больше не высовывается. До начальств по перерезанным проводам ему не дозвониться. Дом старый, добротно построенный – один из первых в городе, поэтому и неприступный. Ильяна не выпускает никого из здания, и никого к нему не подпускает. Уж она-то точно ни от кого не прячется и у всех на виду, даже у тех, кто охраняет дубовые двери, на которой кто-то уже днем успел черной краской написать заветные буквы – знак будущих городских хозяев.

Руки коченеют, но она не тратит даже лишней минуты для обогрева, то принимая мешки с песком, то отдавая их по цепочке дальше. В голове колотится неуемный рой мыслей, но губы ее плотно сомкнуты. Кончается время красивых речей – вокруг от гибридов раздаются либо злые крики, либо бодрые рабочие возгласы.

Сотню лет назад их предки-гибриды, сосланные под конвоем в неприветливые алтайские степи, с той же живой напористостью раскидывали камни для будущих фундаментов города. Сколачивали себе бараки, обживали плоские кровати-доски ветхим тряпьем, срубали себе заборы из редких деревцев и грелись, когда спали рядами. Особо не выбирали любимых: сильные женщины, сильные мужчины – годы голода, пустоты и одиночества сделали их всех одинаковыми. Но семьям выпадает больший кусок из общего котелка, а инстинкты влечения работают вперед головы. Так они все и родились. Но чего ради?

– Я уверен, что мы не одни… Ну не может такого быть! – Шура все кружит рядом со своей ненаглядной и пытается забрать у нее то одну поклажу, то другую. Он едва своим кошачьим ростом достает ей до ямки меж ключиц, но она очень приветливо хихикает на каждую сказанную им глупость – значит, не на шутку влюбилась. Вирии вообще не склонны к веселью. – Да, какую-то часть сюда сослали, и мы не знаем, откуда именно. Были ли они тогда людьми? Или стали гибридами не здесь? Но должен же был кто-то хоть раз выбраться!.. Живут там себе, ничего не боятся, ни за что не борются.

– Да там свои проблемы. Шур, ну как выбраться, если забор в обратную сторону уже не пересечь – ни нам, ни людям?

– Прям тебе вот расскажут, ага! – Шура надежно скрепляет между собой прутья, становящиеся каркасом их самодельному бастиону. Ильяна ненароком подслушивает их разговор, приказывает продолжить цепочку передачи без нее, а потом делает шаг поближе к голубкам. – Если кто и смог выбраться, то это держат в строжайшем секрете…

– О чем речь? – Она припугивает Шуру сзади, и тот сразу же от неожиданности вопит, роняя то, что держит. Галия опять глубоко смеется своим раскатистым бархатным голосом.

– Как всегда, воспроизводит свои любимые теории заговора. Что это симуляция, и все мы тут не случайно.

– Нет, я говорю про то, что отсюда можно сбежать. И что «наши» могут быть еще и за пределами города. Их же тогда нужно пригласить к нам сюда, после того как Рудыма вынесут тайком под охраной куда-нибудь ногами вперед…

– Ты сначала баррикады дострой, и в лагере обживись. Мы надолго теперь на площади. – Ильяна указывает рукой на пространство, которое заполоняет уже не одна тысяча не-людей. У кого были брезентовые старые палатки – притащили, у кого не было – все, что можно назвать одеялами, покрывалами и простынями – из этого мастерятся укрытия от ветра. – Будем пикетировать с утра до ночи, пока они не откажутся от законов, нас унижающих. Далее управление перейдет к тем, кто заслуживает. Жребием мы выберем выдающихся представителей каждого вида – может, даже людского – и установим временное правительство. Мы обещали отомстить, и мы отомстим. Рано или поздно упала бы последняя капля в чашу нашего терпения.

К таким событиям надлежит готовиться годами, но Ильяна вынуждена действовать незамедлительно. Видя ее взвинченное смущение, Шура подает свою теплую шершавую руку, а она доверчиво эти пальцы сжимает. Быть может, они и правда готовились к этому давным-давно – еще когда Мгелико говорил, что насилие – это не выход, а потом помогал провозить Вэлу Зильберману ядовитый асбест через границу. И если на отца Ильяна злиться не может – она и так знает, что он подонок, то вот святость некогда предводителя и учителя порвана на куски. Напоследок она его лишь проклинает за трусость и бездействие.

– На твоем месте я поступил бы так же, – успокаивает он, хотя признает, что на такой масштаб ему не хватило бы смелости и ума. – Ты звонила отцу? За тебя волнуются, я уверен.

Ильяна лишь улыбается ему, треплет по плечу и дает какое-то мимолетное указание, лишь бы отвернуться и скрыть свои слезы. «Нужно забыть, что я живая, – умоляет она себя. – Представить, что меня нет, а это мое наследие. Нужно быть готовой ко всему. Но к чему готова я? Отдам ли я жизнь за Славгород, как готова была сделать это Гриша?» Прощаться она все равно боится.

Истинные лидеры не задают себе такие вопросы, и потому Ильяна даже не рассчитывает представлять балий во временном правительстве – ей главное – довести начатое до конца, раз уж она замахнулась.

Она ступает на тонкую тропинку между убежищами, чтобы взглянуть каждому соратнику в глаза. Она жмет руки мужчинам-аркудам в старых пестрых спортивных костюмах, весь день рубившим деревянные вещи в щепки на топку; она целует в обе щеки женщин-нав в тулупах, надетых поверх цветастых платьев, уже принявшихся варить в котлах поздний ужин, антисептические настои, чаи общего здравия для всех, кто отказывается идти домой. Она поднимает на руки шаловливых детей, которых не с кем оставить – воспитательницы и учительницы (из балий, да и не только) сгоняют их под один просторный шатер, чтобы показывать сказки с помощью теней на натянутой простыни. У костров урок усталых танцев, чтобы разгонять тепло по телу – хореограф-самоучка привлекает пары разной масти для разучивания стилей с непроизносимыми названиями. Ильяна даже не отказывает ему в парочке движений, и кошачья врожденная ловкость помогает ей не запутаться в ногах. Танцорам аккомпанирует гитарист-кераст, чей зычный голос должен соответствовать ритмам жгучего ча-ча-ча, но сбивается на репертуар кумира Виктора Цоя. В другом конце лагеря обосновался целый лекторий – его слушатели лежали на мешках, некоторые дремали, прислонившись к чему-нибудь. Вирии справляются с волнением, убегая в умные слова, поэтому сейчас они открыли припасенные книги и зачитывали из них тексты вслух. Ильяна почти дошла до служивых хортов, но горестно обнаружила, что у мэровских дверей выставлены люди-чужаки – к их совести она воззвать не сможет.

Она присаживается под ближайшим навесом и остается лицом к неприступной гарантии утекающей рудымовской власти. Вряд ли он будет за нее держаться, оттого никто его не демонизирует и не мечтает его убить. Но то, что он олицетворяет, – мерзкий человеческий закон, установленный на гибридских костях тех, кто строил город, – должно быть уничтожено.

Ильяна сама не замечает, как сидя, опираясь только на ненадежную балку, ненадолго проваливается в сон – глаза слипаются, голова кренится к плечу, тревога отступает. Но проснуться приходится очень скоро и быстро – голову будит оглушающая автоматная очередь.

Ее, сонную, подхватывают руки – все те, к которым она склонялась совсем недавно с уважением, – и утаскивают за баррикады с первой опасной линии, уберегая от расстрела. Уже за стеной из мешков, Ильяна оказывается под тяжелой, но надежной защитой других живых тел, ограждающих ее собой, как особую важность. На минуту весь лагерь затихает. Она кое-как вылезает из-под смелой тяжелой медведицы, чтобы выглянуть и обозреть ситуацию. Только-только начинает светлеть, и ночь нехотя отступает – часы отсчитывают начало седьмого. Двери администрации хлопают, кто-то выходит и входит единовременно. Раненых стенаний за спиной нет, но спереди кто-то кричит – не от боли, а от горя и злобы: Галия зовет на помощь, а силовики наставили на нее автоматы и приказывают отойти.

* * *

Шура совсем не спал этой ночью. Сначала он помогал кому-то укачивать ребенка, затем кормил с ложечки тех, кто по собственной неосторожности обжег руки помогая перенаправлять пожар, а после еще час провозился с поддержанием тлеющих костров, без которых некоторые спящие замерзли бы. Он всегда трудится неустанно – ночь для гуляний, а утро для работы, и не умеет отказывать в помощи, оттого и проводил целые ночи в «Коммунисте», раздражая и спасая всех подряд.

Поэтому он первый заметил нехватку воды. Почти все водопроводные запасы пожарные потратили на свою бесполезную борьбу с непрекращающимся пожаром, а остаток воды сцедили жители, забившиеся от страха в своих квартирах. Кто-то притащил воду с собой, чем-то поделились продуктовые магазины в округе (поделились, ха! продали, скорее), где вода обыкновенно сливалась в свои тары. Что-то ушло на кушанье, но больше на питье – жаркий пыльный воздух вызывал жажду, марлевые маски весь день приходилось смачивать для тех, кому тяжело дышать. Навы не обошлись бы без регулярного смазывания рук, лица и шеи водой – от пересыхания их кожа сильно начинает болеть. Пытаясь обеспечить всех влагой, Шура потерял счет розданных кружек с водой, и поэтому, заглянув в канистру – в ней осталось меньше половины, он осмелился пойти к администрации с просьбой, чтобы запасами поделились.

Шура очарователен в своей непосредственности, оттого Галия и сдалась так быстро, несмотря на свою молодость. Он знает, как улыбнуться, чтобы понравиться и вызвать доверие, – поэтому они с Ильяной очень быстро подружились. Ему нужны были деньги – вдуматься только! – на содержание своих дворовых кошек (домой взять не мог, там большая семья из младших родственников и их детей). Со своими кошками Шура мог сидеть часами, просто перемявкиваясь и обнимаясь. Он даже пристроил к пятиэтажке деревянный шалаш с полочками, на которых разместился, как он любит говорить, «весь мой прайд». «Как твои кошки?» – умудрилась в потоке злобы спросить позавчера Ильяна, когда события приняли ужасный поворот. С транспарантами «СВОБОДУ ГИБРИДАМ» они стояли у здания суда, вот тогда она вспомнила. Ей совестно стало отвлекать Шуру от любимцев, как от родной семьи. «Все в порядке, – заверил он, – это и их свобода тоже. Ни корма нормального в городе, ни лекарств…» Всегда умел успокаивать даже самую разбушевавшуюся душу, видимо, перенял это умение от своих котов. Не мог оставить нуждающихся в беде.

Кормящая женщина – хортка, а может, и балия, он в темноте не разглядел, – несмело попросила у него воды, ссылаясь на то, что от жажды пропадает молоко. И пусть своего ребенка она потеряла еще при его рождении, очень важно, чтобы осталось хотя бы молоко: так ей удастся выкормить тех, чьи мамы от страха либо бросили их прямо на площади, либо сами лишились лактации от стресса. Шура вспыхнул: «Такое важное дело, а ты не попросила ни у кого раньше?»

«Стеснялась, я же не для себя. И видела, что воды у нас не так много – все возвращаются из дома с пустыми ведрами».

Он решительно пошел к стражникам администрации (и совести), даже не сомневаясь в том, что любое прошение о помощи получит отклик. Люди все-таки, хоть и пришлые со столиц, но точно понимают русский язык – как-нибудь с ними договориться можно. При дыхании от лица идет пар, но совсем скоро взойдет солнце и свежий степной воздух развеет остатки тянущегося поверху дыма. Пожар наверняка ушел дальше в степи, и родному городу ничего не угрожает. Все вот-вот наладится. Самому Шуре за спрос в нос вряд ли кто ударит…

* * *

Галия руками неловко комкает Шурину куртку, неумело надавливая кулаками на беспрестанный поток крови. Она не уверена, что ранение в живот – незначительное, но убеждает его, слабо дышащего и паникующего, что все будет в порядке. «Как ты?» – хрипит Шура, хотя волноваться за нее бессмысленно. Галия бросилась под пули не раздумывая, когда один из сонных охранников открыл стрельбу в ответ на простую просьбу.

Ильяна видит издалека выразительный профиль Галки, склонившейся над кем-то лежащим на земле – и сразу смекает, что только одно существо близко ей настолько, чтобы наплевать на опасность. Несмотря на предупреждения, Зильберман, не раздумывая, рвется через мешки вперед, перемахивает баррикады в прыжке и бежит к ним. Наведенные автоматы и крики охранников из оцепления не мешают ей упасть на колени рядом с Шурой и убедиться в том, что дело плохо.

– Что случилось? – громко спрашивает Ильяна, хотя кругом тишина – только нервные убийцы копошатся у дверей, тарабаня в них ногами, запертые на улице, лишь бы командир вышел к ним и разрешил проблему. – Кто стрелял?

– Они, кто еще? – Галия говорит без слез, но Ильяна может поспорить: она слышит, как сердца обоих в унисон бьются на максимальных оборотах. – Тш-ш, Шурочка… Илля, позови кого-нибудь на помощь.

«Врача!» – оглушительно кричит она, оборачиваясь на возведенные убежища, от которых только и слышится еле-еле различимый взволнованный рокот. Кого-то несмелого выгоняют почти против воли – хотя бы для видимости, что РЁВ, как единый организм, способен на что-то, но мужчина сильно упирается, волнуясь за свою жизнь.

Пусть на площади и собрался всякий сброд, с готовностью воинов под прицелы наконец выбегают две женщины – фельдшерша и ее медсестра – объясняют свою задержку тем, что искали медикаменты. Ильяна благодарно им улыбается, а после еле-еле оттаскивает Галию, чтобы медики могли приступить к осмотру раненого.

– Эй, вы! – строгим, но дрожащим окликает один из вооруженных врагов. Тот, что стрелял – держит свой автомат непослушными руками вкривь. – Оттаскивайте его отсюда!

– Или что? – Ильяна вскакивает на ноги, теперь ее уже удерживает соратница. – Что ты мне сделаешь? Сволочь, да ты только посмотри, что натворил!

Он дергается, и пусть лицо скрывает надежный шлем – кошачьим нутром Зильберман быстро распознает запах человеческого стыда и вины. Вероятно, от усталости он нырнул в дрему – как и она, – а когда очнулся, на него шел мужчина, размахивающий чем-то особо угрожающим в темноте: фляга для воды валяется рядом с истекающим жизнью Шурой. Будь Ильянина воля, она бы схватила этого дурака и тыкала его лицом в лужу крови, но прямое телесное нападение точно лишит ее жизни.

– Молись, – угрожающе говорит она, – молись, чтобы он выжил, понял меня? Иначе вам всем конец. Тебе и всем ментам рядом с тобой – я каждого лично прикончу! Не посмотрю, кто человек, а кто гибрид! Вы предатели города!

– Илль, ну хватит… – Шура, почти без сил, тянет к ней руку, и она сразу переключается на него, падая ему на грудь ничком. – Ну их к черту… – и кашляет, уже не пытаясь сглатывать подступившую к горлу кровь. – Слушай… пообещай мне кое-что, ладно?

– Что угодно, Шур! – Она целует его ладонь и прижимается к холодеющим пальцам щекой. – Ну, что мне сделать?

– Позаботься о Галке, и… доведи дело до конца, чего бы это ни стоило… ради меня.

– Х-хорошо, я…

Медики на полуслове отпихивают ее, чтобы поймать нитевидный пульс.

– Я обязательно, Шур, ты же меня знаешь… Я…

Ильяна прижимается лбом к асфальту, позволяя себе бессильно и горько заплакать, когда сердце Шуры безвозвратно останавливается.

Глава сорок четвертая

Через пару часов перед парадным входом администрации затормозила несоветская черная машина. Гриша, заступившая в караул после первой смерти на площади, пошатывается каждый раз, когда затекает больная нога. В оцеплении только местные, приезжие сидят в участке и никого туда из страха не подпускают. Это она краем уха узнала от сплетничающих командиров.

Здание приказано не охранять, главное – сдержать напор, если попрут. На этой стороне Грише некомфортно, и уж тем более без Пети – ему она приказала не соваться, а теперь не знает, на кого в случае чего опереться. Черная экипировка делает их всех безликими, различить того или иного бойца можно только по запаху, и никого знакомого рядом с собой Гриша не находит.

Перед баррикадами РЁВа милиция выставляет свое ограждение, больше похожее на могильную оградку.

Юрий Корсак громко и нервно хлопает дверью автомобиля, ругается на кого-то из своих хранителей и приказывает не медлить, не засматриваться. Лагерь живет своей жизнью, но они очень хорошо отгорожены, и выцепить взглядом главарей или прочих зачинщиков невозможно. Предвестниками спасительного дождя небо затягивают тучи. За Корсаком семенит непослушный Севостьянов, зачем-то вырядившийся в костюм под стать новому правительству. Его с собой прихватили для показухи – устанавливать новый порядок. Мол, даже Надзор на нашей стороне. Самому же Севостьянову пообещали помочь с продвижением по службе – и материально, конечно.

Цоканье набоек дорогих кожаных туфель отражается от стен эхом, когда Корсак бодро вышагивает по коридору напрямик к забаррикадированному рудымовскому кабинету. Старый трус даже с внешней стороны потребовал закрыть вход к себе шкафом, и Юрий молча кивает своим соратникам, чтобы они устранили скрипучую помеху. Ничто и никто не встанет на его пути.

На столе – почти приконченный графин с алкоголем и несколько пустых рюмок, выразительно опрокинутых набок. Жалкие запасы еды на пластиковых тарелках засыхают – нечто похожее на колбасу темнеет, хлеб кощунственно черствеет. Корсак кривится от кислого похмельного запаха и ударяет ногой стул, чтобы грохот разбудил спрятавшуюся городскую «власть». Мэр на диване, вице-мэр на добротном кресле, еще несколько прихвостней человеческих – на стульях; все как один, подскакивают от шума с недовольным стоном.

– Доброе утро, друзья.

Рудым немощно кряхтит, и корсаковские ребята грубым рывком помогают ему подняться. Никто из них не обладает большой физической силой, но настырность ставит мэра в затруднительное положение. Воздух вокруг Юрия разряжается его суровым дыханием. Может, по сравнению с хищниками покрупнее, он не кажется пугающим, но жалости нет ни в его глазах, ни в его словах.

– Корсак, не до тебя сейчас, – недовольно говорит мэр, пытаясь нащупать хоть какую-то рюмку с остатком для похмелья. – И так тошно. Связи нет, помощи нет. Слово свое ты все равно не держишь, чего тебя слушать?

– Вась… – хрипит кто-то из его друзей, протягивая ему спасительную порцию. – Чокнемся?

Жалкое зрелище не удивляет повидавшего многое Корсака. Он крепко держит себя в руках, хотя по душевному состоянию ему близка копошащаяся толпа глупых революционеров, ведомых только эмоциями. Юрий выбирает прагматичность, и путь, по которому он идет долгие годы, наконец достигает своей конечной точки.

– Вставай, – недостаточно сдержанно рявкает он вице-мэру, незаконно занимающему кресло главы города. – Севостьянов, проведи.

Тот обнажает кобуру, и заместитель испуганно отъезжает на кресле к стене, словно это его убережет. Приходится приложить немало усилий, чтобы вытащить из-за стола обрюзгшего мужчину в промокшей от пота рубашке и выкинуть его в коридор – остальные, менее значительные, выбегают сами, шепча «Боже упаси». Юрий вежливо улыбается их наивности. От раздирающей толпы никакой божок не убережет, в кого ни веруй.

Мэр остается в кабинете, замерший на диване. Он поглядывает на карту страны, на которой Славгород отмечен кроваво-красной точкой, и в это мгновение Юрий понимает, что страх делает всех похожими. Корсак никогда не боялся мятежа, но теперь он зол, что какая-то девчонка опережает события.

Стоящая рядом с Корсаком женщина хитро щурит глаза, открывая заранее подготовленную папку с документами, и хмыкает, убеждаясь в слабохарактерности уничтоженного мэра. Она, статная, взрослая и метящая в главные прокуроры в новом устройстве выжженного города юристка, осторожно смахивает носовым платком крошки со стола для переговоров и размещает бумаги на нем.

– Вам объявлен импичмент, Василий Николаевич. Не сопротивляйтесь, пожалуйста. Здесь указан весь список совершенных вами преступлений. – Юрий вежливо подсказывает, куда смотреть, указывая на длинный перечень и настоящего, и притянутого за уши. Среди них – вина в убийстве Клавы, его племянницы по линии жены. Он не скорбит о ней так, как убивается Жанна и ее сестра, но радуется возможности извлечь из этого свою личную выгоду.

– И кто же займет мое место? – Рудым оттягивает пальцем душащий воротник рубашки, и нервно поглядывает то на дверь, то на окно. И там, и там его ждет один печальный исход.

– Ваш покорный слуга! – Юрий торжественно разводит руки и кивает, благодаря за верный вопрос. – Не переживайте, я позабочусь о городе, как этого не сделали вы. При мне Славгород непременно расцветет.

– Борщевик тоже цветет…

Нервы сдают, и Василий Рудым нервно смеется, приглаживая волосы ладонью на лоб. Не удивительно, что Корсак при первой удобной возможности перехватил поводья колесницы, несущейся в пекло. Закон Славгорода запрещает гибридам занимать главенствующие должности в администрации, но в букве местной конституции перечислены конкретные виды: хорты, балии, вирии, аркуды, навы и керасты.

Подписанное мэром распоряжение о признании обадов отдельным видом – пусть и фикция, на местном уровне – самая настоящая бомба замедленного действия в жадных руках.

– Они тебя тоже разорвут, – мрачно предупреждает сдающий позиции мэр. Он подписывает согласие на проведение дознания в связи с собственным свержением. – Эта узурпация ни к чему хорошему тебя не приведет. Они считают людей монстрами, конечно, но, если они узнают, какие крысы вскормлены рядом с ними же, – это будет совсем другая ярость.

– Конечно-конечно. – Юрий упивается удовольствием от сидения в своем новом кресле. – Севостьянов, сними вот это со стены… нам не нужны эти границы. Мы теперь точно сами по себе. Укрепим заборы еще сильнее… Нет, сначала выведи его отсюда уже.

– Давайте, шире шаг. – Тот выталкивает мэра за дверь и приказывает всем ожидающим по пути двигаться вперед, на улицу.

* * *

– Будем брать штурмом, – говорит один. – Поднажмем. Рудыму некуда бежать.

– Нет, сила не выход. Надо подождать и держать осаду – никого не впускать и не выпускать, – говорит другой.

– Вы кто вообще такие? – злобно отвечает им Ильяна, наблюдая за тем, как штаб-шатер превращается в базар. Мужчины оборачиваются на нее и тут же смущаются, словно она перед ними сидит голая. «Да я в РЁВе давно… Да я на границе в армии служил…» – лепечут они, но Зильберман это неинтересно.

Караул сменяется, разведывающие докладывают – все стоят близко к баррикадам, вглядываются в туман и в треплющиеся полотна палаток. Ильяна пустым взглядом отсматривает рукописные отчеты, еще вчера она попросила фиксировать все происшествия. Так и Шура должен был сделать – зафиксировать, лечь спать, проснуться, решить проблему – но развел самодеятельность.

Ильяна приказала отойти как можно дальше от ограждения. Некоторые расходятся по домам, отговариваются – «кое-что взять и вернуться», но слабо верится, что после первой потери кого-то из них стоит ждать обратно. Шуру положили под отдельный навес, и с ним рядом пугающе много места. На площади стало свободнее, но в кольце покосившейся по периметру границы духота стоит неимоверная.

– Сходите-ка к краю, гляньте, стоит забор или догорел уже? – Ильяна отмахивается от стратегов, пришедших на помощь сразу же, как она объявила режим особой готовности. Им стоит готовиться и к обороне, и к нападению одновременно. – И родным на всякий случай скажите, что любите их. Вечно забываете о самом важном.

Окружившие ее соратники теряются. Их куртки и волосы присыпаны пеплом и пылью, а руки, скрещенные на груди, грязные от тяжелой стройки укрытия. Зильберман видит их усталость и злобу, но рискнуть и отправить на силовую схватку – не может. И сказать: «Дураки, вы же проиграете – у вас в руках только палки и камни!» – тоже не может. Не может, но все же случайно это выкрикивает.

– А чего дураки-то сразу? – недовольно пыхтит Герасим, вваливая с грохотом деревянный ящик с полезной требухой, оценить которую с первого раза не получается. – Сама-то не дура, ради одной бабы в драку лезть?

– Чтобы спасти чью-то жизнь, нужно нейтрализовать ей угрожающих, – отвечает она, не глядя, и только потом распознает голос вошедшего. Она подскакивает на ноги и угрожающе продолжает: – Отступникам здесь не рады.

Даже Галия, просидевшая почти два часа опустив голову в колени, выпрямляется и внимательно следит за эмоциональной нестабильностью Ильяны – не хватало потерять еще и ее.

– Это я-то предатель? – совсем необиженно хмыкает Волков и качает головой. – Пошли, Ленин, я с дарами.

Ильяна дает сигнал «Все в порядке, он не опасен», и волнение в шатре опадает также резко, как вздыбилось. Она не ждет доброты, потому что сильно задолжала Герасиму за прошлую его помощь. Пусть они и сделали вид, что по счету ничья, ей вполне ощутимо чувствуется долг, за который уже капают проценты. И Волков – цепь вместо ремня на штанах, собачий ошейник на шее – тот коллектор, который не спустит ни одной копейки.

– Иллечка, привет! – Аполлинария ловко перепрыгивает через ящик и крепко сжимает Ильяну в приветственных объятиях. – Я так рада, что ты в порядке.

– Да, я тоже… – отрешенно и растерянно отвечает она. Ноги спотыкаются о мешок с грохнувшими внутри бутылками. – А что это?

– Гуманитарная помощь, дорогая. Ничего плохого… – нежно уточняет Поля.

– Еда. Вода. Вам тут нужнее. Всякое добро для защиты. – Волков машет Стае рукой, чтобы они подошли поближе (все их сторонятся). – А это защитники. На всякий пожарный.

Те, пусть и комично, но надежно снаряжены – с самодельными щитами, в шлемах, с битами, кастетами и защитными капами на зубах. Боксеры, гопники, тусовщики – Ильяна пару раз видела, как такие парни и девушки веселья ради сталкиваются лбами на танцполе, как на ринге, «стена на стену», глуша инерцию друг друга.

Сдержать смешок не получается. Ильяна сначала хихикает, а после в голос хохочет, упираясь трясущимися руками в ноги. Кто-то нервно подхватывает ее смех, но стайные собаки послушно стоят и обиженно пялятся ей в макушку, ожидая, когда этот приступ закончится. В конце концов она невесело давится кашлем, протяжно выдыхает и протягивает Герасиму руку для перемирия.

– Забудем тогда обиды. К черту все, как жили раньше. Особенно при вашем этом «совке».

– Э! Ну, тут выбора-то нет. Либо с молодежью и в будущее смотреть, либо никак. – Герасим крепко встряхивает ее руку и дружелюбно скалится ей в лицо. Теперь его специфическая улыбка не кажется Ильяне пугающей. Она, наоборот, будто равняется с ним – и ростом, и значимостью, – оттого первая сгибает локоть, не разжимая ладони, и по-мужски привлекает Волкова к себе для полуобъятий, хлопая другой рукой по крепко сбитой спине. Он неловко кряхтит. – Малая ты, конечно, сломать страшно.

– Сам-то потянешь с «космонавтами» драться, дядя?

Теперь лающе смеется Стая, да и сам Герасим басит от радости и предвкушения драки. Удивительно, но сколько бы ужасов ни переживали эти мужчины, спасение они всегда ищут в кулаках – и снова, снова ныряют в одну и ту же пучину жестокости.

Всего тридцать минут, идущих параллельно с разборками в запертом мэровском кабинете, о которых Ильяна пока не знает, уходит у новых завхозов на распределение провианта: часть на полевую кухню, часть – в охраняемые запасы. Еще пятнадцать минут они тратят на то, чтобы приготовиться дать отпор тем, кто рано или поздно вывалится из здания.

– Интересно, что у них там происходит? – Галия подает свой голос так внезапно, что Ильяна, застывшая с корзиной в руках, все роняет. Как тень совести и добродушия, вирийская разумность вплетается в балийскую импульсивность. – Не просто же так подъехала машина.

– Ты видела? – шокированно переспрашивает, а потом щурится. Уж самые глазастые гибриды точно не собаки. – Ты видела! Но кто подъехал?

– В лицо не узнала, но точно намерения недобрые. Я писала научную статью… по предотвращению захвата власти… – Она хмыкает. – И все пока идет именно по этому сценарию.

– И это точно не наш сценарий.

– Но нас точно спровоцировали для него.

– Что нужно сделать, чтобы сорвать их планы? Чего они от нас ждут? – Илля прислоняется к Галии как можно ближе, как древнерусская княгиня к предсказателю перед боем. Социология – наука для нее такая неведомая, что, может, и правда что-то предсказывает. По крайней мере, к ним в РЁВ Галия точно пришла ради эксперимента. Только вот изучаемое ею общество теперь под сильной угрозой.

– Вы здесь в качестве декорации для более крупных игр, – нехотя подводит итог она. – Отвлекаете внимание, или – наоборот, привлекаете, но не к тому… Они знают, что нападать вы не будете. Да и сами не планировали нападать на вас, это ловушка или маневр. А Шура… – Галия тихо всхлипывает. – Неважно. Кресло мэра уже приготовлено кому-то другому. Дождутся, пока мы сами разойдемся.

– Ну нет! – Илля, не веря своим ушам, дрожит и качает головой непонимающе. Наконец ситуация открывается ей и с ранее неизвестных сторон. – Надо обмануть их ожидания. Срочно!

Ильяна старается не всматриваться в лица тех, кто решается пойти на столкновение добровольно. У всех разные причины, и она о них не спрашивает: неважно, если они сойдутся в одной и той же цели. Зильберман оглядывается на туманную линию, заваленный и расковырянный ненадежный заслон, который предстоит перемахнуть. Решиться на первый шаг тяжело, но в спину подталкивает крик тех, кто сидит и следит за ситуацией со столба электропередач.

Надо войти в здание и узнать, какого черта вообще происходит и за кем прячется Рудым.

Громкоговорители включаются будто отовсюду. Площадь затягивает мерный женский голос: «Внимание, граждане! Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Внимание! Прослушайте порядок поведения населения на территории Славгородского муниципального района…»

Решение выхватить Рудыма из милицейского шествия приходит во все разумные головы сразу. Коридор для выведения бывшей власти плотно закрывают вооруженные силовики, и Они стремятся завалить собственную баррикаду под ноги тем, кто старается беспорядок удержать. Нет больше Ильяны, нет больше Стаи, нет любого другого – осталась только Толпа.

* * *

Толпа напирает сильно, но командир приказывает любой ценой удержаться на ногах. Мужчины (или женщины?) по бокам подхватывают Гришу под локти, чтобы устоять всем одной цепочкой на месте. Они рвутся, кричат и дерутся – по краям начинаются потасовки. Рудыма ведут к машине с зарешеченной будкой, насильно опустив ему голову, но он и по собственной воле отворачивается от орущей толпы. Требуют не то освобождения, не то скорейшей расправы – но конвоир старается утянуть Василия подальше ото всех. По языку тела Гриша мельком угадывает в нем Петю. Слава Гагарину, он будет в безопасности.

Дикость, которая овладевает всеми в нещадной толкучке, и отчаяние от уведенной из-под носа цели вынуждает каждого клокотать звериными выкриками. Дотлевающий пожар встречает тушение встречным палом. Тяжело осознавать, что Ильяна тоже внутри толпы – и помочь ей Гриша не сможет. За свою жизнь она давно не переживает.

Безумие настолько заразительно, что ряды мятежников пухнут с большой скоростью и начинают подавлять сами себя. Слышатся возгласы и стычки – любой в толпе пытается сделать прыжок побольше и добраться до уже уехавшего Рудыма первым. Остановить это Ильяна не может и не хочет: общество должно пережевать и выплюнуть себя само, чтобы переродиться вновь. Поэтому она лично подхватывает подпаленный снаряд и со всей силы обрушивает его на окно первого этажа, где спрятались резервные силы – всем вместе удалось сместить милицию обратно, к самой двери.

Особо трусливый милиционер пытается нащупать за собой дверь, хоть до отступления пока далеко – им овладевает ужас. Гриша замечает это и громко требует прекратить, одергивая:

– Стой, и пусть тебя толпа затопчет. Заслужили!

Сама она рада задыхаться в тесном шлеме, но быть безликой и незнакомой для всех протестующих. С их стороны начинается непрекращающийся град камней, бутылок и других тяжелых, болезненно бьющих предметов. Что-то ранит Гришину руку, но она не замечает этой боли, стараясь придумать, как ей сбежать с линии защиты тех, кого защищать ей не хочется. Это подвело бы ее под трибунал, не будь она уже приговоренной к смерти.

В радиоволну неожиданно врывается незнакомый голос. Помехи есть, но передача идет буквально из-за стены здания, а поэтому основной смысл различим. Рации на груди некоторых шипят: «…в наступление. Повторяю: перейти в тш-ш… открыть огонь… объявлено в-в… полож… тш-ш…»

Не медля ни секунды, Гриша идет к краю толпы, распихивая своих же и бросая их под раздачу от щедрых гибридов. Она ничем не лучше других – такая же трусливая и забитая собака. Только вот если всерьез откроется огонь, Гриша обязана быть по ту сторону, плечом к плечу со своими спасителями, которым она обязана. Пусть приговор будет приведен в действие, но погибнуть она должна не зря.

Рации продолжают талдычить истеричную мантру призыва к массовому расстрелу. «Повторяю, оцеплению перейти в режим боевой готовности. Открыть огонь. Защищать здание администрации любой ценой. Приказ нового мэра Славгорода». Если опустить непрекращающиеся помехи, то сообщение должно быть таковым.

Рыкова смело стаскивает с себя шлем, чтобы лучше видеть – и чтобы ее могли увидеть тоже. Тем, кто взводит автоматы и щелкает затворами, сквозь дым шашек не видны лица живых существ, которых они выбрали мишенями. Целую ночь они кормили себя рассказами, что Славгородский конфликт – это всего лишь кошмарный сон, от которого нужно проснуться. Она зажимает уши и низко наклоняется, чтобы отбежать от пуль как можно дальше. Очереди – вверх, предупреждающие; вниз – по ногам; и самые страшные – вперед, на поражение. Шум дезориентирует, острое покалывание в бедре мешает двигаться быстро, поэтому Гриша начинает истошно кричать, пытаясь перебить ужас, охвативший ее теперь.

Ил-ля. Не имя, а предсмертный клич. Гриша срывает голос, хватает любую похожую женщину, пока продирается через кучу народа, терпит удары, которые сыплются на нее только из-за формы, и пока стрельба затихает – ибо толпа ринулась врозь, – орет еще громче, до хрипоты.

Илля помогает оттаскивать раненых, омывая свои пыльные щеки слезами. Ей повезло выбраться из толпы и остаться сбоку, когда по разъяренным бунтовщикам открыли пальбу жалкие остатки карательной мэровской милиции. Она упрямо возвращается прямо под обстрелы, чтобы вытащить тех, кого может – лишь бы не затоптали! – потому что все происходящее исключительно ее вина. От начала – «Гриша, я хочу тебя спасти», до конца – «Я спасу тебя любой ценой». Цена эта оказалась неподъемной, истекающей кровью, кричащей от боли, предсмертно стонущей.

Гриша только чудом вырывается в середину толпы. Она идет к стреляющим затылком и даже не пытается уберечься или спрятаться – бредет по неуловимому следу и продолжает, скуля, звать Ильяну.

Сначала Ильяна слышит слабый зов. Гриша?

Затем крик становится яснее. Неужели…

Запах уже перед носом, столкновение плечом к плечу прямо посреди площади. Гриша!

Гриша хватает Ильяну за плечи и встряхивает, не веря, что смогла отыскать ее среди сотен паникующих гибридов. Та цепляется за нее в ответ и ощупывает ладонями ее лицо, желая убедиться, что перед ней живая Гриша, а не ее бесплотный дух. Фантазия может сыграть злую шутку, если душа мечется от горя.

– Это я! – громко говорит Гриша, оглушенная грохотами и раскатами за спиной. – Илля, это я! Здесь!

– Не может быть… – она все сжимает веснушчатое лицо ледяными пальцами, – но как ты…

«Выбралась? Выжила?» – повисает тишина вместо вопроса. Ильяна сделала все, чтобы Гриша стояла перед ней сейчас – здоровая и невредимая, но поверить в это не получается ни в первую секунду, ни в тридцать пятую. Рыкова отделяет ее от толпы спиной, пытаясь укрыть от давки и нечаянных ударов локтями, а после срывает с себя бронежилет и трясущими руками накидывает его на Иллю, кое-как затягивая крепления.

– Пойдем. – Гриша мягко подталкивает оторопевшую подругу поближе к укрытиям. – Ты сделала достаточно…

– Нет. – Ильяна продолжает рваться вперед, завидев нуждающиеся руки тех, кто не имеет возможности встать. – Я должна. Я пойду. Иди в лагерь, я…

Она оборачивается к Грише лицом, чтобы вырвать ладони из крепкой хватки, без опаски пятится к толпе спиной, доверяясь всецело ей. Гриша непослушно делает шаг за ней тоже, но поток сбивается в кучу прямо перед ними, и река горожан разделяет их. Ильяну спасает накинутая Гришей броня – когда раздается без предупреждения новый залп, от которого многие лишь чудом успевают пригнуться. Теперь гибриды пятятся, плачут, хватаются за раны – но почти все остаются на ногах.

– Ильяна! Сюда! Хватайся! – зовут собратья по РЁВу с крыш машин, они на возвышении и не хотят, чтобы ту затоптали. Тянут ей руки, помогают взобраться на капот милицейской машины и налечь на лобовое стекло, чтобы передохнуть от бесконечной погони за свободой.

Такая позиция не спасет ее от пуль, но помогает осознать масштаб катастрофы. Машину ненадежно покачивает, очередные дерущиеся врезаются в уже погнутый кузов, и приходится с противным визгом вцепиться когтями в краску. Врагов в давке не различить, словно рьяная борьба идет ни за что, и жестокость смазанно мелькает перед глазами: мужчины и женщины с окровавленными руками и лицами падают и поднимаются, а затем роняют других и отбиваются от попыток уронить себя; они то расходятся, пытаясь выбраться из водоворота действа, то намеренно прыгают в него, не различая правых и виноватых. Добрые товарищи пихают в руки Ильяне мегафон, но она не знает, как докричаться до объятых гневом сердец и опустошенных насилием душ.

– Пожалуйста, прекрати это! – кричат ей сорванные голоса. – Спаси нас! – стонут жертвы города, кряхтит затоптанная властительская сила. Приказы продолжают поступать им: истеричным, самодовольным тоном из треснувшего пластика раций. – Это ведь ты начала, – обвиняют, стонут. – Или оно само началось?

Новый мэр радикально настроен вернуть городу несправедливый и выгодный лишь ему порядок. На его стороне мало силы, но и противники очень слабы. Кто-то из ряженых людей снимает балаклавы и вытирает свои потные ничем не отличающиеся друг от друга лица. Ильяна словно узнает каждого из них, где-то видела – в магазине ли? В подъезде? На улицах? И снова в ушах визжит рация рядом помех. Кто это? Кто приказывает своим бездушно давить своих же?

«Прием! Это Соколов. Ожидаем приказа».

«Прием! Прием! Это Корсак. Приказ тот же. Стреляйте на поражение».

И пока командир посланных сюда пограничников принимает тяжелое решение, переспрашивает: «Прием! Повторите!» – какая наивность! – Ильяна поднимает голову, разглядывая заигравшегося в бога Корсака в одном из окон, где шкаф отодвинут, чтобы он мог следить за развернувшимся зрелищем.

Может, Ильяна действительно оступилась, начав борьбу, которую не смогла потянуть; или, может, она ошиблась, считая, что кто угодно из гибридов, кроме нее, дуры и задиры, сможет привести Славгород к светлому свободному будущему.

Думать некогда, лагерь съеживается. Ильяна перепрыгивает на рядом стоящую машину, вскарабкивается на крышу и скандирует неожиданно уверенно в громкоговоритель требования к растерянным союзникам:

– Славгородцы, это РЁВ. Повторяю, это РЁВ.

У балий от природы мелодичный, легкий и высокий голос, но не у нее и не сейчас. Откликаются на зов и те, кто на Ильяниной стороне, и те, кто против нее.

– Следуйте к лагерю. Повторяю, следуйте к лагерю. И вы! – Теперь она вся обращена к командирам, стрелкам, милицейским, выдернутым из домов чьим-то братьям, отцам и случайным залетным «неразглашателям», которые подписались и под дурацкой присягой «оборонять город до конца». Только вот эти договоренности были направлены на внешние факторы влияния, которых годами уже нет: вся плесень разрастается изнутри. – Вы! Сложите оружие! Мы ничего вам не сделали!

Что в ней особенного? Обычная выскочка, взбесившаяся с жиру. Бредящая фанатичка, не верившая в свой успех до самого конца. Пожинай свои плоды, идиотка, давись пролитой кровью. Выноси на себе павших, отмаливай грехи. Бери на себя ответственность, черт тебя дери.

– Это Ильяна Зильберман, я возглавляю РЁВ. Следуйте к лагерю! Никакого столкновения! Законы старого времени больше не действуют ни для кого!

Отступают?! Корсак открывает форточку, приподнимается на носках, втягивает запахи пороха и крови, но его новоявленные защитники так и топчутся на месте, завидев тех, кто обессилен и не может встать – или никогда не сможет, – одетых так же, как они сами. Когда гибриды слушаются Ильяну и пятятся назад, всем обнажаются жертвы первых дней Славгородской революции, которая позже войдет в историю под знаменем Славгородский РЁВ. И помнить будут всех павших, но разве кто согласится так запросто отдать жизнь ни за что, ради какого-то города?

Гриша хотела, но теперь сильно занята другим: она дрожащими руками держит воющих от боли, хромая, перетаскивает на руках женщин и мужчин с асфальта на полевые койки, лезет под руку санитарам и редким медикам, когда особо буйных нужно оттаскивать – Вы не понимаете! Ей всего шесть лет! Ее задавили из-за вашего клятого переворота! – и успокаивает как может, без насилия, удушающими объятиями и весом собственного тела прижимая к земле. Гришина служба всего через пару дней (а то и позавчера!) подошла бы к концу, но в новом городе именно ей приходится под давлением всей этой злобы взять на себя ответственность за организацию внутренней милиции, чтобы защищать отступивших и сбившихся в центре, а не нападать на них.

Собачье служение основано на покорности, верности и готовности срываться с места по команде – так удобнее людям. Но без людей собачье служение – это таскать своих же за шкирку, налегать и закрывать телом, рычать и кусать тех, кто попытается воспротивиться и причинить вред беззащитным и невиновным. Уж неясно, действительно ли пройденное Гришей в юности тестирование на предназначение дало верный результат, или она просто проскочила по статистике «отец-служебный-дочь-служебная» – но, помимо беспокойства за близких людей, в ее голове стойко грохочет решимость оборонять каждого встречного.

Пока Ильяна не выбралась из гущи ревущих, громко отбрыкивающихся от опасности, валящихся по инерции тел, Гриша должна подлатать тылы до ее возвращения, иначе все усилия обернутся пеплом выжженной степи.

Глава сорок пятая

Корсак, как болванка в пустом кабинете, оцепеневший от ужаса в погоне за собственной правдой, нервно елозит свою засаленную лживую газету по столу и все испуганно ждет, что там магически растворится свежий напечатанный заголовок «Человек свергнут. У власти – гибриды!». Он притащил ее для триумфа, а теперь гоняет пущенных в здание трупных мух.

Так шатко это заявление, так наивно. Какие гибриды? Идиот! Нужно было уточнить прямо в первой колонке: именно он, Юрий Корсак, у власти. Не поднять уже те наброски, которые он тщательно выверенно писал и передавал на публикацию надежным редакторам – старшим своим сыновьям, Станиславу и Владиславу. Его собственные заголовки очень тщеславны, оттого один сын по привычке режет их чрезмерную длину, а второй без ведома переставляет слова в слоганы колумнистской красоты. Если первый – прагматик, не терпящий ложь (первая жена правдорубка, черт с ней!) – слушается, только потому, что ищет свою разумную выгоду, то второй – душевный слабак, романтик и интеллигент – слушается вполуха, делает по-своему и всегда разочаровывает своего отца.

Вот так заголовок, предложенный Юрием: «Василий Рудым выперт из города. Кресло единственного главы занимает лучший из гибридов», заменяет вариант Станислава: «Рудым вне города. Город встречает нового мэра», а Владислав, уже много месяцев тайно захаживающий в «Коммунист», влюбленный в каждого там встречного – ведь вся красивая, умная, думающая молодежь только там, – сокращает отцовскую браваду до героически лаконичного: «У власти – гибриды!»

Но сам он боится соваться на площадь, только урывает с улицы правду, которую конспектирует тут же и зачитывает ближайшим соседям то, что узнал. Владислав окончил все, что мог, – с отличием, и пообещал жениться на скучной, наивной, огненно-рыжей – покойной Клаве. С обязательствами покончено.

В редакции газеты, под носом у Корсака-старшего, революция началась задолго до Григории Рыковой и ее казни. Каждодневные гневные письма в редакцию, переполняющиеся морги от высокой болезненности и преступности, пустеющая казна – на радость контрабандистскому синдикату жадная, еще недавно сияющая власть скупала все, что могла прибрать к своим рукам.

Случилось бы так или иначе. И без РЁВа, и без пожара, и без Рыковой – само собой случилось бы. Но, быть может, они все до этого не дожили бы: перебились, перемерли с города, перетравились испорченной озерной водой.

И ни новособранная армия, ни собственные сыновья Корсаку ни разу не подчинялись по-настоящему. Осада длится уже целые сутки, и быстро растущая собачья черная щетина в отблеске шкафного стекла напоминает Юрию о собственной сути. Псина, говорил Альберт. Смешно ли ему теперь гнить в тюрьме? Корсак гадко улыбается. Столько лет продержался взаперти в городе, продержится и в кабинете. Сам не знает, как вышло – город весь перед носом, а дверь подпертая – не выйти. Кто посмел? Орал – не докричался до обидчиков. Нет, он говорил с ними – но их пустые речи не могут переубедить твердую уверенность в своей правоте.

Все, кто не свои, уже уехали. И остались стенка на стенку славгородцы: гибриды против людей.

– Убивайте! – кричит он. – Убивайте, и меня вознесут! Как вашу… эту…

Настанет вечер. Если этой драной кошке хватит смелости, то Юрий навсегда останется в мэровском кресле – сам встать с него он не намерен.

Некрепкий бетонный пол просядет под его ногами, как пластилин, с оглушительным долгим треском сложится фундаментная свая. Здание административным сделали люди – те, кто устанавливал здесь советскую власть. Потом пришли другие, и партийные ковры свернули, на дубовых столах появились редкие для города компьютеры и телефоны с кабелем до незаконных вышек. Здесь не вручают медалей героям и не казнят непослушников. Вся работа приезжих назначенных должностных лиц – фикция, нужная лишь для учета. В администрации нет ничего от Славгорода, и Славгород станет свободным, если администрация с концами рухнет в небыль.

Юрий даже злится на Ильяну: почему это ему первому не пришло в голову просто все к чертям разрушить? Только Корсак не стал бы церемониться – прямо с Рудымом бы внутри и взорвал.

Нещадно правленная Владиславом статья заканчивается так: «…общегосударственная власть покинет наш город, и наконец мы, гибриды, сами будем себе хозяевами; главарь не нужен – нужен лидер, который направит по общему для всех видов пути».

* * *

Можно было иначе? Так смотрят на решительную Ильяну десятки посвященных глаз – можно?

Самые важные глаза – разноцветные, за спиной, и к ним оборачиваться страшно. Гриша, насколько кошачий слух узнает, дышит гулко и взволнованно, но вздыхает без разочарования.

– Хорошо, что мы недавно встретились, – тайком ей говорит Ильяна, когда она, Петя и еще несколько нав возвращаются с озера. Гриша даже не успевает их обнять – некогда; нога ноет, но еще громче стенают страждущие позади. Лагерь утих только к полудню следующего дня. К ним не пропускают гуманитарную помощь – потому что ее нет и потому что та сторона сама уже нуждается в ней. Добрые кухарки все упрашивают Ильяну поделиться остатками каши с теми, кто в них стрелял – уж они-то знают, что и ботва съедобная, и пустая каша насыщает. Это зовется добродушием, и Ильяна мечтает таким мыслям научиться.

– И не потерялись… – Гриша сжимает ладонь на Ильянином плече и ободряюще ей улыбается.

Гриша переменилась, да и Ильяна совсем на себя не похожа, но друг на друга они смотрят без сравнения – буря настоящего сметает все их скудные знания о прошлом каждой. Чтобы унять ноющую боль в ноге, Гриша опирается спиной на мокрого, но не мерзнущего Карпова, который впервые за долгие годы вошел в Топь. Тот с радостью обнимает ее в ответ, но бережно – словно если моргнет, то эвтаназия сработает.

Он Ильяне все талдычит, талдычит: «Чем я могу помочь? Мы холодные, отстраненные, сумасшедшие существа – зачем мы тебе?»

Ильяна очень богата. С нею собачья верность (приказывай, мы на все готовы). Воронья ясность ума (да, это количество тротила нас не убьет, все рассчитано). Кошачья сердобольность (мы позаботились о нуждающихся и готовы позаботиться о тебе). Медвежья могучесть (укрепления поставили, через баррикады если кто и проберется – разорвем голыми руками). Керастовская извилистость (мы нашли узкие непроходимые для других пути по добыче ресурса извне блокады и сможем отвлечь ментов снаружи). Обадская находчивость (мы выведем Корсака как-нибудь, не возьмешь ты лишний грех на душу). И рыбья…

Петя вернулся утром, чумазый и сонный. Оттащил сам пару трупов – из своих, нав, – кратко провел обряд отпевания. Сказал, что принял сан шамана. Теперь он представляет бога-озеро и не может продолжать службу в милиции – пришел к тому, от чего бежал почти всю жизнь. Сам свою совесть очистил.

Он оказывается незаменим. Петя помогает с ранами – мама простила его и на благо города дала ему много трав для облегчения жара, боли и воспалений, – и почти весь госпиталь, включая Гришу, к вечеру умолкает в своих мучениях. Как Петя сбежал из-под командования – не рассказывает, но дезертировал без стыда и совести. Но главное – он рожден навой и может нырнуть в глубину озера, чтобы достать оттуда взрывчатку. Для этого они все здесь собрались.

– Здание администрации подлежит уничтожению не просто так. Это символ старой власти. Пустое место в нем останется ничьим. Даже если мы просто нейтрализуем Корсака – другой захочет его занять.

– Тогда мы все в сговоре?

– Ради общей свободы, конечно. Мы должны.

После всеми пережитого ужаса, крепко ударившегося по голове, очевидного неодобрения Ильяна не встречает. Каждый понемногу готовит себя к принятию такого сложного решения. Но пока они совещаются, устанавливают детонаторы и умело укладывают поднятый с глубокого дна озера динамит, возвращаются некогда союзники Корсака – ныне перебежчики, – и говорят, что человечность в себе придется убить. Вместе с мэром-самозванцем.

Ильяна вспыхивает, как степь парой дней раньше. Гриша тут же отталкивается от своей опоры и ухватывает ее за полы куртки – дергает, как поводок.

– Не позволю этому гаду подохнуть там на глазах у всех. Решил обернуть все в свою сторону, ну еще чего!

– Илль, не горячись. – Гриша даже забывает про ногу, потому что все ее беспокойство и боль сконцентрированы на этих пламенных зеленых глазах. Но лицо ее удивительно спокойно. – Не нужно туда ходить. Это опасно.

– Он требовал всех нас расстрелять, – отвечает она и перехватывает Гришу под локоть, тянет к выходу, – однако он тоже гибрид, а мы своих не убиваем. Пойдем, сама с ним поговоришь.

– Что? Я?

– Ты у нас единственный эксперт по вопросам добровольной смерти. Все остальные выбрали жизнь.

– Будто я от нее сейчас отказываюсь. – Гриша фыркает обиженно.

– Да ладно! – сияет в свете керосинок Ильянина усталая улыбка. – Хоть где-то я одержала победу. Нет времени, пойдем. – И на ватных ногах обе скрываются за брезентовой занавесью.

Ильянины волосы, гладко зачесанные и собранные в короткий хвост, целиком седые от пепла, грязи и пыли. Гришины форменные штаны покрыты мокрыми багровыми пятнами, и сменить эту грязную одежду не на что. Она проводит языком по своим надежно сбитым нетронутым кариесом зубам – не мылась, наверное, целую неделю, и вонять назло педанту Корсаку собралась намеренно – Зильберман говорит, что он не выносит некрасивые вещи.

– Даже такое тебе докладывают? Хотя… у красивой женщины больше шансов убедить мужика – помани пальчиком, да и дело с концом…

– Подруга моя! – Илля теряет ощущение гнетущей реальности и ныряет в сладость нелепой насмешки в разговоре, который впервые за долгие дни и ночи ее не напрягает. – Красота тут ни при чем. Мы вместе – сильнее и непобедимее. Поняла? Не сомневайся.

Гришино возвращение мгновенно откатывает заплутавшую Ильяну к себе самой: она вновь смелая, дерзкая, меткая и неудержимая. Но и Гриша, хоть и прихрамывает, старается от нее не отставать: прибавляет могущества, ширины, угрозы и пронзительности.

* * *

– Пропустить, – говорит она. Нет, приказывает, что несвойственно ей, но перед Ильяной не хочется ударить в грязь лицом. – Быстро.

А потом рычит – так, как делают это никогда не виданные ею огромные злые кавказские овчарки. Любой нормальный пацан в детстве совал собакам в пасть руки и получал за это заслуженно рваную рану, после – от матери или отца ремнем по заду. Поэтому небольшая человеческая часть оцепления испуганно кидается врассыпную, освобождая ненадолго им обеим путь прямо к главному входу в здание.

«Жалкие» – думается ей про трусов с автоматами. Стыдно и совестно от этой мысли, но она искрится правдой – ненормально безоговорочно подчиняться, ненормально следовать по пятам и выполнять каждое указание. Взгляд упирается в спину Ильяны, в ее треплющуюся от ветра куртку. Ненормально, но есть исключения.

Они находят Корсака привязанным своим же галстуком к креслу. Подготовился к встрече, уж явно.

– Как вы прошли сюда? – поражается он, как будто у дверей стояла охрана.

– У тебя нет сторонников. Сдавайся.

– Нет, живым – нет!

«Мэр» не узнаёт своих горожанок. Он зверски голоден, и он безумен – и это его плата за власть, в которую он вцепился. Наверное, давно он не был в такой звериной нужде. Ильяна хочет вытащить его насильно, но Гриша первая делает шаг в кабинет.

– Давай начистоту: ты не станешь мэром свободного Славгорода. Ты воспользовался достижениями той, кто стоит у меня за спиной. И уже неважно, кто будет возглавлять этот город – главное, чтобы не человек и не ты. Я буду оборонять ее любой ценой, потому что она того стоит. Ты – не стоишь. Никто не заметит твоей смерти. Даже сыновья от тебя отвернулись. Поверь мне, лучше и дальше влачить свою жизнь, чем умереть так погано.

Юрий Корсак власти хотел всегда. Когда молодой ходил в стенах института, тоже размышлял, как будет все менять и как будет всем помогать. Он поджимает губы и в отвращении смотрит на свою соперницу.

– Зря? Не-ет! Я – первый гибрид в этом кресле.

– Пусть так, – вступается Ильяна и еле сдерживает нервный хохот. – Повесим тебя на доску почета. Ну, фотографию… мы не звери же, чтобы буквально. В истории останешься.

– Не пойду с теми, кто не признает обадов.

– Мы признаем. Мы вообще свободных взглядов. Все гибриды равны и важны. Ну?

– Ты, девка! – Он указывает на Ильяну своим кривоватым пальцем. Корсак стар, хотя молодится. Он по возрасту ближе к старшему Зильберману или Волкову – грубый, обиженный и тупой. – Какая девка сможет управлять городом?

Гриша озадаченно хмурится. Неужели кто-то может быть настолько упертым в своих убеждениях и способен искать даже самые глупые оправдания, не признавая даже единого шанса на жизнь? Илля же спокойно воспринимает отговорки, ей не впервой.

– Я скажу им, что ты спас Гришу. Все знают, как это важно для меня – из-за нее-то все и началось. Будешь не просто обадом по документам, а героем. – Ее голос становится обольстительно мягким, и даже острые черты лица меняются в полутени закатного неба, бьющего в окно. Она подходит поближе к Корсаку, гладит ладонью по плечу, хотя тот пытается вжаться в кресло. – Моим героем.

Ильяна сильно выросла – от «воспринимайте меня серьезно» до «мне плевать, как вы меня воспринимаете – я действую в рамках своей выгоды».

– Смерть ничего не даст, – подтверждает Гриша. – И насилие тоже, вот мы и пришли с мир…

В тот самый момент Ильяна метко бьет кулаком в выправленный незаконной пластической хирургией нос, сминая хрящ чужой переносицы до перелома с громким хрустом. Корсак теряет сознание, и струйка крови пачкает его белую рубашку.

– Хорошая мы все-таки команда. – Илля поворачивается и подмигивает подруге, ошалевшей от внезапности ее выпада.

– Ты поразительно сумасшедшая мятежница.

– А ты удивительно смелая вертухайка.

Гриша улыбается тоже и даже любуется взбалмошностью своей героини на фоне багровых туч и низко сидящего, прилегшего на остаток степи, солнца, а после досадно вздыхает.

– Теперь мне тащить его? – почти хнычет. Кости-то ей никто на здоровые не заменил. – На себе?..

– Я не могу, – Ильяна козыряет разбитыми костяшками и шипит от боли, – у меня лапки.

– А у меня нога прострелена, – возражает Гриша, хоть раньше бы и не капризничала. – Вместе тогда понесем?

Ильяна радостно улыбается.

– Вместе!

* * *

Лавр не может взять с собой все нажитое. Он психует, пытаясь укрыть любимцев полиэтиленовыми мешочками и потом упихнуть их в какую-нибудь коробку. В тот же момент Вэл говорит ему, что коробки взять не получится – по сумке на нос, остальное вояки выкинут из перевозных душегубок, и не спросят даже. Неясно, ради чего они оба порознь столько лет гнались за обеспеченностью и вседозволенностью, ведь ничего стоящего найти в своих в пожитках не получается – под руку попадается либо неважное, либо ненужное.

Все, что под рукой – физическое, материальное, но для души совершенно безликое, может, за исключением одного семейного фото с дочерью и этих бесконечных несуразных цветов, коих только в горшках сорок восемь штук.

– Зачем ты вообще пришел?

– Ильяна не простит, если я тебя оставлю.

– А тебя-то Ильяна простит?

Он в очередной раз отбрасывает от себя телефон, сдаваясь в попытках дозвониться до Илли. Лавр злится на нее: если бы не ее детская непосредственность, если бы не ее дурные замашки. «Если бы ты, – теперь он переключается на Вэла, – если бы ты не разбаловал ее деньгами, если бы… если бы!» Он захлебывается наконец в злобе и разбивает какую-то любимую коллекционную фигурку лодки, ценную для Вэла, в прошлом рыбака, потому что он может взять с собой свои драгоценности – а Лавр нет. И Вэл не винит – это его паранойя, она сбылась, и это выбивает почву из-под ног. Лавр погибнет, если оставить его здесь.

– Лавр, нам точно нужно уезжать. – Вэл трогает его плечо, чтобы вернуть внимание обратно к сборам, но тот отталкивает. Рука мелькает замахом над тщательно скрытыми шрамами, он съеживается. – Людей из города эвакуируют, это хорошая возможность. Не всех, только приезжих, но я договорился. Вместо недвижимости тут предлагают квартиру в ближайшем городе. Я договорился – отстрою там дела заново. Ты тоже сможешь себя найти… Я договорюсь. Хочу тебе помочь. Ты многое сделал для Ильяны. Она тебя любит и ценит. – «Опять это его „договорился“», – замечает Лавр, вместо успокаивающей мантры.

– Ну сколько раз тебе говорить? Ты не человек. И я тоже. И тем более Ильяна! – Лавр берет с подоконника маленький горшок с каланхоэ, прижимает к животу бережно. Вэл пытается его выдернуть. – Валер, ты заигрался уже в чужую жизнь.

– Не нужно так.

Руки трясутся, чемодан не закрыть. Старый, советский – откуда он его взял такой неподъемный? Выглаженные рубашки, костюм, портмоне – и это тоже, откуда? В молодости у него были одна пара джинсов и потертая олимпийка, украденная у кого-то, от чужого американского спортивного костюма – и пару маек с рынка. Непослушную дочь не впихнешь в жалкие вещевые мешки, ее нельзя оставить, как ненужное животное перед переездом. Вэл поджигает тонкую сигару, хотя многократно клялся бросить – и уж тем более обещал не курить в квартире. Лавр не протестует – радуется, что переломанные запястья Вэла почти затянулись, и что он сам свое курево удерживает в ненадежных пальцах.

– Почему их решили эвакуировать? – Вэл спрашивает, словно у Лавра есть ответ. С трудом, но он находит утешительные слова.

– Пожары, бунт… – мнется. – Потому что нас давно бросили, а тех, у кого настоящий паспорт, а не фальшивый с графой «вид» – нельзя оставить, прорвутся и оболгут… Молодежь добилась этого – выдворить чужаков на хрен отсюда – а у нас не хватило смелости. Мы как убегали от людской жестокости?

– В наркотики.

– А они как?

– Не бегут. Илля решила не бежать тоже. Выбрала, вот и борется. И правильно делает. – Вэл вздыхает. – Нам не дадут жить в обычном мире, никакая подписка о неразглашении не спасет. И силовикам этим приезжим не дадут. Эту эвакуацию затребовали точно не гибриды… Кто-то надеется вернуться домой. Те приезжие, которым всегда здесь золотые горы обещают, помнишь? «Да-да, вы сможете отсюда уехать, когда захотите» (они оба снисходительно смеются). Спрятались где-то и дозвонились до подмоги. На главном КПП уже уазики… Калитку, видать, не заперли.

Вянущее от горячего воздуха, который держится несколько дней, каланхоэ трясется в руках вместе с дрожанием почти слезной истерики. И жалко, что все так сложилось, и слава гибридским богам – что наконец-то случилось.

– Она не поедет, – говорит Вэл про Ильяну. По-отцовски жалуется.

– И ты без нее не уедешь, ты – ее семья. Не посмеешь бросить после всего пережитого. Ей нужно куда-то вернуться, и мы будем ее ждать.

– Пойдем чаю попьем. – Ясность тревоги в Лавровых глазах вновь сменяется пеленой спокойствия.

– С мятой?

Решено. Чемоданы остаются на полу пустыми, а электрический чайник успевает вскипеть за секунду до того, как выбивает пробки от перенапряжения. Машина, наспех загруженная Вэлом в панике переезда, так и стоит под окнами Лавровской квартиры с горящими фарами. Пусть хоть разобьют ее в крошки.

Ближе к центру раздается сильный взрыв; но до жилых домов доносится только пыль раскрошившихся от ударов оземь плит – ни боли, ни выбитых окон, ни оглушения – только темная ночь. Совершенно логичный конец.

* * *

Герасим по-отечески инстинктивно закрывает Гришу собой, прижимая ее голову к груди. Ей приходится присесть, чтобы ему было спокойнее – столько спасали ее, чтобы зацепило? – и приятно пахнущая табаком ладонь его чуть дрожит. Боится – любой пес бы испугался такого хлопка.

Старая голова не принимает в толк Ильянины (и инженерские) заверения, что подрыв здания полностью безопасен, безвреден и рассчитан. «Материала ровно столько, чтобы все сложилось целиком вовнутрь, нас накроет только пылью. А свет мигнет, но мы починим». – Глубокие черные глаза убедительны. Один – строит дома, второй – доктор по физике. «Но взрывать-то умеете?» – не отстает Герасим. «Умеют», – смело врет Зильберман с улыбкой, скрывая раздражение.

– Всем отойти! – приказывает она. – Вы тоже, – салютует одиноко рассевшимся по бокам, вымотанным и измученным местным «спецназовцам».

Так, когда все отходят на безопасное расстояние, тщательно рассчитанный запал превращает пугающее намерение в явь. Большая земля больше не сможет установить здесь свое руководство, поваленный огнем революции забор больше не прячет, а лишь вежливо отгораживает одну территорию – гибридскую, от другой – людской и чуждой.

Когда пыль улеглась – а облако большое, густое, – Ильяна поднимает голову и от увиденной перед собой груды восторженно вскрикивает, сдавливая свой возглас кулаком. Гриша оказывается рядом, утягивает на секунду к себе и успевает шепнуть только одно нужное слово: «Спасибо». Прежде чем соратники заполучат Иллю – за руки уже тянут, чуть ли не целуют – она ловко выворачивается из толпы, подхватывает рядом лежащий, чуть затоптанный флагшток с красным тряпьем советского знамени и бежит из последних сил к дымящимся камням.

Природная гибкость и ловкость помогают ей вскарабкаться в несколько прыжков на возвышение. Слезы скатываются по щекам от ветра, трескаются сухие губы от жажды и тянет спину от бесконечной ночи. Не знала Ильяна тогда, заставляя Гришу ценить время, что сама способна пропустить почти две недели своей жизни как один миг. Миг, ради которого была рождена.

* * *

Ильянина мама кричала на всю больницу, но ее, не имевшую при себе документа и местного медицинского полиса, оставили умирать в коридоре: врачебного ресурса на сложные роды с узким тазом, с несовпадающим резус-фактором и вообще – «вы даже не стояли на учете в женской консультации!» – не было.

Она могла бы родить у себя, в постели, но добрый сутенер не хотел трупа в своем борделе, поэтому отвез роженицу умирать в больницу. Несут детей балии часто, но от грязного дела чуть поплывшие бока и живот мужиков не отвлекают. Сам срок маленький, оттого родили – забыли, а следующий подцепится примерно через год.

Но будущая мама, вопреки всем предубеждениям, первого котенка ждала сильно. Была уверена, что воспитает достойного парня, который вытянет ее своим существованием с грязного дна. Поэтому она только держалась за живот и умоляла ребенка подождать, пока им помогут. И помощь пришла.

Санитарок не учат настоящим медицинским манипуляциям, разве что ухаживать, поддерживать и мыть полы, но Гришина мама проработала санитаркой на тот день уже десять лет – и все их посвятила акушерскому отделению больницы. Она видела и знала, но никогда не пробовала. Спустя восемнадцать часов потуг роженица из последних сил вцепилась в ее руку, – не знала, кому еще довериться.

* * *

Гришина мама помогла Ильяне родиться, и Ильяна вернула этот долг, сохранив Гришину жизнь взамен.

Она втыкает флагшток в камни, и придерживает рукой транспарант – в темноте, для звериного зрения слова «Свободу гибридам!» сияют. Гриша без стеснения ловит ее взгляд и кивает: «Со мной все в порядке, с тобой все в порядке – и все у нас будет хорошо». Гибриды разных видов, размеров, судеб – ревут. Звук громкий, полый, словно они только сейчас смогли глотнуть воздуха полной грудью. Стенают – каждый о своей боли, плачут – каждый о своей потере, кричат – каждый о своей победе и каждый за свою свободу.

Путь их ждет долгий, Ильяна это понимает. Не все зло – от людей и от пришлых, она знает. Но закон, который раньше довлел над городом, никого не защищал и не наказывал по справедливости. Они смогут установить новый, более справедливый. Она – и все ее соратники. Блестящие ученые, смелые правоохранители, гениальные врачи, плечистые строители, мудрые учителя, наилучшие инженеры – да, но еще и, наконец! – журналисты, писатели, певцы, актеры, Пресвятой Лев помоги – даже церковнослужители, философы, озерные шаманы – никто не будет исключен из нового мира.

– Славгород свободен! – кричит Ильяна из последних сил и захлебывается пылью и чужим криком. Поддерживающе клокочет живая, убереженная толпа. Ильяна обессилено кашляет и падает на колени, держась только за шатко стоящий флаг, придавленная вниз осознанием смерти.

Накрытые простынями тела, которые оттащили дальше, под навесы, тоже кричат Ильяне – но обвинительно. «Не уберегла! Пожертвовала нами! Сволочь! Все ради себя!» – и все здравые мысли от волны сожаления плавятся. Ее рвет желчью под бетонные плиты, хотя она не ела нормально уже почти неделю.

– Шура, я смогла… – шепчет она, утирая губы. – Я смогла… прости меня… – И Шура, словно живой, накрывает ее тонким пледом со спины, прижимает к себе и покачивает, как маленькую, а после поднимает на руки и осторожно уносит, прихрамывая на одну ногу.

За Ильяной тянется очередь. Каждый хочет поддержать, помочь, подать ей нужное – но Гриша осторожно держит ее, пряча, чтобы лишнее внимание не цеплялось к ее ослабшей спине. Иллино лицо упирается в Гришину шею, и, только сделав несколько неглубоких вдохов, она распознает запах и понимает, что Шура – мертв, его здесь нет, и она исполнила его последнюю волю.

Гриша укладывает еле живую, изнуренную Иллю на накрытый одеялом стол, рявкает: «Принесите воды! Еды!» – и обеспокоенно склоняется над ней, отводит растрепанные волосы от лица, чтобы осмотреть, не поранилась ли она, упав на камни. Поля заботливо подкладывает под ее голову подушку, Галия, хоть не отошедшая от своего горя, старается поправить плед со спины – их Гриша подпускает. Но мужчины остаются выдворенными за пределы самодельных укрытий. «Звони ее отцу», – приказывает Гриша Герасиму, не претерпевая оправданий. Волков подчиняется, ибо никакая вражда между ними уже не имеет значения. Это все останется в старом Славгороде.

Весь месяц, который они знакомы, Гриша находилась на пороге смерти, но никогда еще она не видела ее так близко – как Ильяна теперь. Рыкова научена, что выполнивший свое предназначение гибрид вполне заслуженно может уходить на покой. Только вечный сон не прервется внезапным ночным звонком с работы, и только в могиле любая женщина может спокойно ото всех отдохнуть.

Ильяна выполнила свое предназначение. Славгород свободен, революция совершена. Пробивает до жара и пота осознание: она уходит, но Гриша не сможет ее отпустить.

Глава сорок шестая

– Это обязательно?

– Вода тебя исцелит.

Гриша улыбается, глядя на то, как Ильяна по-кошачьи морщится при виде открытой мерцающей майской воды. Петя убеждает ее, что Топь сам себя греет – грядущее алтайское лето уже наливается гроздьями росы на цветущих вечерних деревьях. Половина населения вовсю занята посевами, и сейчас они только выходят из недалеких от озера полей, где обеспечивают богатые запасы еды на далекую, но все же грядущую зиму. Лавровские ботанические таланты, запасы семян и подкормки им пригодились.

– Мы ради купания в озере чинили водопровод половину месяца? – не сдается Ильяна, принимающая их заботу в штыки. Она осторожно опирается на Гришино плечо, ибо ее тело не до конца восстановилось от травм и стресса, повлекших за собой дистрофию.

Альберт, после освобождения тут же вернувшийся в больницу на правах главного врача (такова была воля Ильяны), объяснил Грише ломаным докторским, что если он, сидя в тюрьме, не получал солнечного света, но получал еду и спал, то она – намеренно подставила себя жару пламени, голоду, жажде и депривации сна, чтобы решительно пожертвовать собой на благо других. О собственных нуждах она попросту забыла, слишком увлеченная целью.

– Это обряд очищения от злого, дурного и…

– Греховного? – подсказывает Гриша засмущавшемуся шаману. – Это и правда лучше всякой микстуры для нас.

– Не подначивай! – Ильяна подталкивает Гришу под бок. – Раз так, пошли очищаться вместе. От тебя тоже пованивает.

– Ужас, какая ты вредная…

В новой своей ипостаси Петя выглядит хорошо. Теперь он бородат, чего раньше не позволяла служба, и льняная рубаха на бледных плечах подпоясана поясом-оберегом, серебристая расшивка и переливающиеся подвесы которого свидетельствуют, что он – жрец озера и обряды проводит со святого благословения.

– Вода все смоет, Илля. – Петя босой и уже в воде по колено – тянет в сторону берега открытые холодные руки. Ильяна кое-как скидывает с себя туфли и старается наклониться, чтобы подкатать штанины повыше. Движения даются ей с трудом, и болезненная худоба только начинает отступать. Альберт сделал многое, чтобы помочь ей побороть недуг, но еще больше сделала Гриша, которая, как верная собака за хозяйкой, не отступает от нее ни на шаг. Потому и в воду шагает следом, чтобы подхватить, – но Петя жестом останавливает ее: «Останься пока, подумай о себе».

Гриша садится на песок, утопая пальцами в мокрых мелких камешках. Спокойная вода легкими наплывами замывает любую ямку, которую она по-детски выделывает – лишь бы отвлечься от таинства озера. Петя с легкостью держится на воде и помогает Ильяне, уже потерявшей дно под ногами, улечься прямо в одежде на озерную гладь. Волосы мокнут, телу неожиданно тепло – майские дожди и жгучее дневное солнце напитали озеро и согрели его воды.

Петя мягко придерживает Ильяну ладонью под спину и укладывает на ее живот амулет перерождения и баланса, который сделал вручную. Очень тихо сказанный заговор касается лба, в ушах шумит дыхание озера. Ильяна блаженно расслабляется и на мгновение даже перестает ощущать себя – она поглощена и захвачена, и Петя пользуется этой слабостью. Он аккуратно надавливает, окунает с головой, приподнимает и снова окунает – и Илля не пугается такого ритуала, смело доверяясь Топи.

А Гриша подскакивает тут же, пока не ловит Петин успокаивающий взгляд – светлый их отблеск останавливает ее на месте как вкопанную. «Он не топит ее, не топит. Это всего лишь ритуал», – убеждает она себя и глубоко, нервно дышит.

Из озера Зильберман выползает расслабленная и усмиренная, валится Грише в руки и мурлычет, как в воде хорошо. Мол, вода добрая и нежная, и тебе тоже стоит попробовать, но та лишь отрицательно качает головой.

– Давай, Гриша! – Петя кричит с большой глубины, он скрыт водой по плечи. Гриша не умеет плавать, сопротивляется. – Иди, ты же никогда не плавала!

– Что, никогда? – пораженно переспрашивает Ильяна. Даже она, великая-врагиня-мокрых-луж, и в детстве, и юности не раз отдыхала хотя бы на городском подобии пляжа, когда навы еще благосклонно пускали их сюда.

– Да мне некогда было…

– Тогда тем более! Вон – тебя сам шаман зовет!

Обряд придает сил, а наглость с Ильяной всегда, и поэтому она затаскивает Гришу в воду сама, бесстрашно тянет за собой и даже падает пару раз, опираясь на дно, и тем самым заманивает глубже.

– Нельзя откладывать все на потом! – настаивает она на своем и брызгается водой, как ребенок, и когда Гриша набрасывается на нее, мокрая и притворно злая, верещит.

Кудри мокнут, липнут к плечам. Петя учит расслабляться на воде, Ильяна схватывает на лету, а Грише пока страшновато идти в глубь. Глупо так: резвиться, перешучиваться и перебрасываться целыми горстями воды, беззаботно и бездумно, в обычной своей одежде, в которой потом еще ехать домой.

– Как ты устроился тут?

Костер приятно трещит, дрова тлеют, в угли зарыта картошка. Петя упрашивает остаться с ночевкой – Ильяне полезно, а без Гриши ей не хочется. Он только радуется, что они все же решили составить ему компанию: хлопочет, заваривает чай с чабрецом, жжет шалфей для общего здравия. Грише приятно после всего пережитого сидеть с ним в тишине, спокойствии и понимании.

– На удивление хорошо. Старших, которые были бы против меня, почти всех положила болезнь. – Он сочувственно вздыхает. Безумие, горячка – все от мутной озерной воды, которую загрязняла некоторое время назад инфраструктура разваливающегося города. Сейчас они чистят озеро посильно, погружаются для подъема мусора каждый день. – А наши ровесники только рады смене власти во всех сферах и смыслах, – улыбается Ильяне. Она понимающе кивает. Городом теперь исправно управляет временный комитет с представителями каждого вида, сама же она вот-вот займет должность председательницы.

Гриша тычет палкой в картошку, и от этого разлетается пепел. Кострище опасно разгорается от подкинутого полена.

– Сама-то как сейчас? Где живешь, что делать планируешь?

Гриша не ждет к себе внимания. От заданного Петей вопроса она последний месяц бежит. В больнице у Ильяны – бежала. Разгребая последствия пожара – бежала. Когда из каморки своей съезжала, когда Сережу обнимала и благословляла на добрый путь в столицу, потому что ему «ловить здесь нечего» – тоже бежала. Отпускать, помогать, дружить – но от себя самой забиваться в угол. Ильяна задумчиво ковыряет разломленную на фольге картошку, едва слышно вздыхает: не понимает, как впихивать в себя еду по-старому. Ничего по-старому не получается.

– Да я… ну… – Она тут же мнется под вопрошающим взглядом. Ильяна жалеет ее, не вынуждает определяться с грядущей своей жизнью – полноценно продлившейся – и потому молчит. А Петя беспокоится: не хочет, чтобы, потеряв жизненный ориентир, пусть и мучительно ограничивавший, Гриша потерялась сама. – Приют для старых собак и кошек, наверное, открою. Как подзаработаю, конечно. И как город отстроим. Пока – ну, поохраняю Ильяну.

– Приют? – в один голос тянут оба, переглянувшись.

– А что? – Гриша тут же смущается своей глупой идеи, отряхивается от комаров, немного обиженно пинает опаленные палки в костре и бурчит. – Старые никому не нужны, всех выкидывают или травят.

Илля умиленно щебечет и тянется радостно Гришу обнять. Ей приятно слышать, что у Рыковой есть хоть одна маленькая мечта.

– Это отличная идея, Гришечка, – целует в веснушчатую щеку. – Откроешь, обязательно! Вся жизнь еще впереди…

Гриша согласно кивает и кладет свою тяжелую голову на Иллино плечо. Помогает ей разломать картошку на мелкие кусочки, немного посыпает наструганным ранним луком. Говорит: «Я в тебя верю», и Ильяна послушно жует, зная, что ей станет лучше, если немного себя перебороть. У нее под боком хороший пример.

– Мы так и не отметили твой день рождения! – спохватилась Ильяна, запоздало стуча себя по забывчивому лбу. Петя посмеивается. – Колпачки смастерим, торт нужен, свечки поставим… Петя, есть свечки? Ох, праздник поднимет нам всем дух! Немного запоздало – на месяц, ха… Но хотя бы не похороны!

Ильяна восторженно хватает Гришино лицо и кричит на все побережье:

– Скажи же это вслух! Как лозунг!

– Илля, ну… – Гриша смеется, но выпутаться не пытается. – Ладно, ладно… я жива, – мямлит.

– Нет, увереннее, – с нажимом повторяет Ильяна.

– Это же правда, – подначивает Петя.

Озеро замирает, не издает ни звука. Стрекочут в кустах сверчки.

– Я жива! – Гриша крепко жмурится от стыда, боясь привлечь к себе лишнее внимание. Страшась, что жизнь все еще шаткая: крикни громче – и придут те, кто ее отнимут.

Номер? Х287693, но эти цифры ничего не значат. Уровень послушания по шкале Брюхоненко – к черту эту шкалу. Диплом – зачеркнуто – «служебный хорт класса А», но служить Гриша выбрала иначе, не насильно, а по собственной воле. Служить, оберегать, сопровождать – любимых и близких, благосклонных и родных. Сама, осознанно. Бывает так?

Смерть Гришу еще настигнет – но через многие годы, в старости и почти безболезненно. А сейчас, сквозь слезы, она признаётся себе в главной роскоши, которую раньше позволить не могла.

– Я хочу жить.

КОНЕЦ

Бестиарий

Славгород – город в Алтайском крае альтернативной России. Еще в советские времена он был образован как специальный рабочий город для «не-людей» – гибридов, чье ДНК сдвоено или развито неизвестным образом и состоит из человеческих и животных образцов. После развала СССР город остался доживать свою жизнь как закрытый, неизвестный военный объект, в который иногда пускают, но из которого никогда не выпускают.

Хо́рт, хо́рты – псовые гибриды, собаки. Самый многочисленный, шумный и притесняемый вид. Его представители постоянно подвергаются ограничениям. Покладистые и верные, но при должном настрое – неуправляемые (поэтому их «дрессируют»). Хорты призваны нести службу городу и исторически работают в милиции, охраняют границы или тела важных людей. Но большинство хортов в обществе – маргиналы.

У хортов массивная челюсть, темные волосы, глаза карего спектра. Часто встречается гетерохромия (один глаз полностью или частично голубой). Коренастые, невысокие, крепкие и выносливые.

Бали́я, бали́и – своенравные, диковатые и очень красивые кошачьи гибриды. По натуре своей балии очаровательны и соблазнительны, а еще очень эмпатичны – их предназначением считается забота о людях и облегчение их жизней. Это очень болеющий народ (из-за насилия и низкой социальной ответственности), и часто они бывают беззащитны даже перед своим же видом.

Балии миниатюрные и ловкие, всегда падают «на лапы». Обладатели шелковистых волос, острых ногтей и зеленой или желтой специфической радужки глаз. Некоторые пятнисты – белые или рыжие пряди в волосах, светлые или темные пятна на коже по всему телу.

На́ва, на́вы – жаберные гибриды, люди-рыбы, эдакие мифические русалки среди серого города. Почти у всех есть жабры, и они дышат под водой. Многие из нав веруют в особенного бога-озеро и живут на берегу, у воды. Их кожа склонна к сухости и требует постоянного увлажнения. Это высокие существа с белоснежными волосами и светлыми глазами, цепляющие своим необычайным видом. Иногда обладают влажной чешуей на коже рук, ног или туловища.

Арку́да, арку́ды – высокие, большие и сверхсильные гибриды с медвежьими особенностями. Склонны к проявлению внезапной агрессии, но чрезвычайно добры характером. Борются с зимним недосыпом, обладают замедленным метаболизмом, поэтому полноваты по конституции тела. Живут в среднем больше ста лет и не теряют силы почти до конца жизни.

Вири́я, вири́и – врановые гибриды. Наглые и любопытные люди-вороны с завышенным самомнением. Почти всю жизнь посвящают наукам, не видят смысла жизни без получения новых знаний. Ранее – крайне привилегированный вид гибридов. Из отличительных черт имеют безукоризненный вкус, высокий рост, рано седеющие волосы и выразительный нос, напоминающий клюв.

Кера́ст, кера́сты – извилистые рептилии, скрещенные с чешуйчатыми змеями, обладают раскосыми глазами, вертикальными мембранами – азиатская принадлежность выделяет их из толпы. Они поразительно гибки во всех смыслах и скромны, незаметны по своей сути. Много едят и совсем не толстеют. Почти у всех сухая плотная кожа, на локтях следы ороговевшей чешуи.

Оба́д, оба́ды – хорты, то есть псовые гибриды, которые живут отдельной общиной и считают себя другим видом, наследующим свои характеристики от лис. Они красят волосы редкой для города хной ради рыжего отлива, занимаются искусствами и безумно хитры по нраву. И, конечно, главная их цель – законно стать седьмым видом любой ценой.

Благодарности

Мой первый роман увидел свет благодаря череде случайностей. Случайности – это встреченные на жизненном пути женщины, которые вдохновляли и вдохновляют меня до сих пор.

Вам – все и даже больше:

Яшме, моей музе, – спасибо, что ты рядом;

Золотому составу ролевой группы «Славгород» – за то, что поверили и оживили эту вселенную, а после ждали ее перерождение так или иначе;

Моим дорогим подругам и друзьям – за то, что в четыре утра на кухне у вас были силы меня подбодрить;

Первым читательницам, чьи добрые слова помогли мне продолжать, и всем подписчицам и подписчикам блога – за каждое присланное «сердечко»;

Моим хаски – Юте, Гагарину и Шаману – за то, что научили меня понимать собак;

Дедушке-медведю, надеюсь, что ты мной гордишься там.

Особые благодарности всем, кто делал эту книгу. Софии Цой, которая нашла меня и боролась за эту книгу как за свою. Дарье Мещеряковой за веру в важность этого текста. Моим редакторкам – Елизавете Корнеевой и Елене Клишиной за строгую критику и невероятный опыт литературной работы. За невероятную иллюстрацию на обложке – художнице Соне «тихо бысть».

И конечно, я хочу поблагодарить вас всех – держащих книгу в руках. Вы дошли до конца главного труда в моей жизни. И теперь вы знаете: я свободно дышу и двигаюсь дальше.

Спасибо мне, что не сдалась и не бросила на полпути.

Примечания

1

Non progredi est regredi (лат.) – «Не идти вперед – значит идти назад».

2

Дружные кошки недружных волков победили – чеченская пословица.

3

C'est la vie – такова жизнь (фр.).

Content

Софа Вернер
Славгород

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Бестиарий

Благодарности

Примечания