Алла Горбунова

Нет никакой Москвы

УДК 82.344

ББК 84(2)6

Горбунова А.

Нет никакой Москвы / Горбунова А… – М.: Индивидуум, Эксмо, 2024. – (Серия «vol.»).

ISBN 978-5-907696-73-0

© Алла Горбунова, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Ручная работа

Один человек делал удивительные конфеты ручной работы. А что же было в них удивительного? Пожалуй, именно то, что обычно и считается на свете удивительным: они были не тем, чем они кажутся. Чем же они были? Лекарством от смерти. Чем же они казались? Конфетами. Этот человек продавал свои конфеты на сайте, где было написано: «Удивительно вкусные, сладкие конфеты, обладающие некоторыми особыми свойствами. Все только натуральное, делаю сам, заказывать так-то». Со временем люди расчухали, что это не конфеты, а лекарство от смерти, это мало кому понравилось, и человека стали судить. «Ты обещал нам конфеты, а сам продавал лекарство от смерти, – обвиняли его люди, – ты писал, что твои конфеты удивительно вкусные и сладкие, но они невыносимо горькие!» «А на мой вкус они очень даже сладкие, может, немножко своеобразные, но не так уж прямо чтобы невыносимо горькие, и вообще на вкус и цвет товарища нет, – ответил человек, – а что я не указал на сайте, что это лекарство от смерти – так то был рекламный сайт, а кто на них пишет всю правду? Кое на что я тем не менее намекнул, указал, что они обладают некоторыми особыми свойствами. А если бы прямо так и написал, что это лекарство от смерти, никто бы и вовсе не стал их покупать, я это прекрасно понимаю». «Ты понимаешь, что ты со всеми нами сделал этими своими конфетами?» «Понимаю, теперь вы будете жить вечно». «Зачем ты это сделал? Ты хотел облагодетельствовать человечество, подсовывая людям вместо конфет лекарство от смерти?» «Господь с вами, и в мыслях такого не было. Просто я всю жизнь пытался сделать обычные, нормальные, вкусные конфеты, а получалось всегда вместо этого лекарство от смерти. И что бы ни делал – из всего получалось лекарство от смерти. А я же не могу вообще ничего не делать. Вот я и стал делать то, что могу, у меня и выбора никакого не было. Я, кстати, много чего делаю – не только конфеты. Делаю ручную косметику, всякие шарики для ванн. Делаю посуду ручной работы. Делаю очень красивые блокноты, ни один не похож на другой. Сам пеку хлеб и булочки, держу маленькую пекарню. И много-много-много чего еще. В каждом городе мира есть точки, где можно купить мою продукцию». «Мы осуждаем тебя, – сказали люди, – лекарство от смерти нельзя втюхивать под видом чего-то другого. Лекарство от смерти можно только предлагать открыто, чтобы люди выбирали его осознанно. И лекарство от смерти нельзя продавать, его можно только давать бесплатно, как дар. За нарушение всех этих правил и истин мы приговариваем тебя к смерти». «Вы во всем правы, – сказал человек, – только ничего не получится, потому что все мы уже давно бессмертны».

I. Надо меняться

→ Во что верят суфии?

Игнат и Рустам

«Привет, я Олаф, люблю жаркие объятия!» – поздоровался Игнат с рабочим из Таджикистана. Игнату только исполнилось четыре года, Рустаму – так зовут рабочего – на вид лет тридцать пять. Рустам смуглый, поджарый, сухой, как будто обгоревший на солнце, его большие ступни вдеты в черные резиновые шлепки, а длинные ноги кажутся особенно худыми в свободных сине-черных спортивных шортах. На теле – легкая футболка бордового цвета. Олаф с его любовью к жарким объятиям – это снеговик из мультфильма «Холодное сердце», который только что посмотрел Игнат. На улице – майская жара, она держится уже неделю, и за эту неделю листья на деревьях стремительно пошли в рост, распустились одуванчики на берегу речки, а только что посаженная на участке спирея и один из саженцев яблонь расцвели буквально на следующий день после того, как оказались погружены в местную почву. В такую жару, конечно, снеговик Олаф должен растаять, если над ним не будет собственной маленькой тучки, из которой идет снег. Рустам шуточно раскрыл руки после того, как Игнат ему представился, – изобразил жаркие объятия. Игнат – белобрысый, лопоухий, тоже худенький и высокий для своих четырех лет мальчишка, с длинными золотистыми ресницами. Хоть он и представился Олафом, в дальнейшем Рустам называл его не иначе как Красавчик. Игнат любит повторять фразы, которые где-то услышал, которые ему кажутся смешными или красивыми. Он может подолгу вести странные, причудливые монологи, на ходу фантазируя, придумывая небылицы, вплавляя их в реальность, и сам верит в свои фантазии. Игнат не знает разницы между игрой и серьезностью, между смешным и глупым, между тем, что есть, и тем, чего ему просто хочется.

Рабочих из Таджикистана трое: Рустам, Юсуп и Давладбек. Юсуп пониже, потолще, с черной бородкой. Давладбек легонький и небольшой, а сколько ему лет – не понять. Они ночуют в маленьком деревянном сарайчике на краю участка, там сколочены нары, рабочие на них спят. Каждое утро и вечер они просят воду, приносят на крыльцо пластиковые пятилитровые бутылки, и мама Игната набирает им воду из-под крана. Она даже не знает, что они делают с этой водой: только ли она для технических нужд или они пьют ее тоже. Это плохая вода, в ней много железа, у нее неприятный привкус, и пить ее не слишком полезно; питьевую воду родители Игната заказывают из «Перекрестка» вместе с доставкой еды или ездят набирать в скважину неподалеку.

Задача рабочих – облицовка дома. На желтые древесно-волокнистые плиты нужно установить покрытие в виде бордово-коричневых кирпичиков. Вначале – армирование, сетка, затем уже сам монтаж плитки. Поверх покрытия рабочие наносят специальный белый клей, а потом его отдирают: псевдокирпичики остаются, а между ними получается прокрашенное белое пространство. Рабочие чередуются: кто-то работает, стоя на деревянных лесах, кто-то отдыхает внизу, сидит на камне или на какой-нибудь деревяшке, смотрит и ждет своей очереди. Иногда приезжает прораб, русский молодой парень, смотрит, как идет работа.

Рабочие облицовывают заднюю часть дома: Юсуп – на лесах, Давладбек – ниже. Рустам сидит на камне, отдыхает. За спиной у Рустама течет маленькая речка, прямо по участку. Коричневая, с зарослями высокой травы на берегах, в ней плавают утки; речка бежит дальше, в лес, и в нескольких километрах от участка впадает в большое красивое озеро. Рустам смотрит на дом, скоро будет его очередь работать. Вокруг разбросаны какие-то доски с торчащими из них ржавыми гвоздями, инструменты, стоит белое ведро с клеем. Игнат любит все предназначенное для строительства, любит понимать, зачем что нужно, ему очень интересно, что делают рабочие. Вначале он идет по участку, осматривает все знакомое: вот кочка, на которой выросли колокольчики, вот грядочка с недавно посаженным луком, вот здесь накрыты помидоры, которые только что посадила бабушка, а здесь саженцы – будущий плодовый сад: яблони, груши, малина, жимолость. Сирень будет у крыльца, малина у забора, плодовые деревья вырастут в несколько рядов. Вот спуск к речке по траве, примятая в ней тропинка, туда мама с папой ходят, чтобы набирать воду в лейку. Все это нужно обойти, с каждой травинкой поздороваться, поговорить. Порхает белая бабочка. Привет, бабочка, ты капустница, да? Игнат знает капустниц и лимонниц. Он с важным видом обходит угодья, потом садится в отдалении и смотрит на рабочих. Ему хочется подойти ближе, но пока он не решается. Рустам машет ребенку, показывает поднятый большой палец. Игнат поднимает обе руки и делает ими какой-то странный ответный жест. Он молча, издалека, наблюдает какое-то время за ходом работ. Потом решается вступить в диалог, обратить на себя внимание и кричит в сторону рабочих: «Курья жопка!» Рабочие делают вид, что не слышат. Игнат кричит им всё громче: «Курья жопка! Курья жопка! Курья жопка!» Подлетает мама: «Перестань дразниться!» – и уводит.

Постепенно Игнат смелеет: первые два дня он наблюдал за рабочими издалека, с выбранной им удобной позиции, потом стал подходить к ним, сидеть рядом, смотреть на процесс облицовки дома. Особенно он подружился с Рустамом. Рустам как увидит его – тут же улыбается: «Привет, Красавчик!» Игнат бежит к Рустаму, и они здороваются за руку, как два взрослых мужика. Игнат просыпается – и сразу на улицу: посмотреть, насколько продвинулись рабочие, как изменился дом. Перед сном – тоже вечерний обход участка и дома, оценка сделанных работ. Игнат сидит рядом с рабочими, а его мама – вдалеке, на той наблюдательной позиции, где в прошлые дни сидел сам Игнат. Теперь там мама, она, как кошка, греется на солнышке, щурится, мурлычет, но сама настороженным глазом послеживает за ребенком. Иногда из дома выходит папа ребенка, человек с козлиной бородой и гитарой, он садится на крылечке и бренчит. Потом снова возвращается в дом: там он пишет умную книгу про то, что такое совесть. С рабочими родители Игната не разговаривают, они не знают их имен, не знают, что это за люди, только здороваются утром, улыбаются им при встрече, и мама каждый день набирает для них воду. Мама Игната часто выходит на участок в коротком домашнем халатике и как ни сядет поблизости от рабочих – халатик задирается так, что может стать видно то, что у нее между ног. Сидит на шезлонге на открытой веранде, удобно расположилась, поджала ноги, и халатик задрался. Или сидит на полянке на траве, ноги согнуты в коленях, и опять все можно увидеть. Когда Игнат сидит с рабочими, а она наблюдает за ним в отдалении – он регулярно к ней подбегает, обнимает ее, они ласкаются, он утыкается лицом в ее грудь, а когда ему что-то не нравится – дерет ее за волосы.

Игнат с Рустамом обсуждают плитку, процесс облицовки, все этапы работы. «А это зачем?» – спрашивает Игнат. Рустам объясняет. А это? Рустам снова объясняет… Еще Игнат часто хвастается: а у меня то, а у меня сё. У меня дома есть конструктор. У меня бабушка посадила яблоню. У меня есть красивый чайник. У меня есть детская машина. У меня есть аэрохоккей. Рустам ему отвечает: у меня дома тоже все есть – ковер, телевизор, пиала для чая, я заработаю здесь и вернусь домой, куплю машину, открою бизнес. В моей стране на улицах всегда продают мягкое мороженое. Игнат говорит Рустаму: «Когда я вырасту, я тоже хочу стать строителем. Хочу к вам в бригаду. Сейчас я поэт, музыкант и философ. И еще врач. А когда вырасту – стану строителем, как ты». Рустам удивляется: «Ты – поэт?» «Да», – отвечает Игнат. «Прочитай что-нибудь свое». Игнат не читает по памяти, а сочиняет на ходу:

жил человек-лес

он был страшным, знаменитым, красивым

у него были ветки

колючие питеры и елка на носу

у него колючая печка вместо головы

вместо плечей кабан

«Про лес, значит?» – спрашивает Рустам. «Да, мы часто в лес ходим, сегодня были. Видели там огромные корни. Дерево упало, а корни торчат все наружу. Видели муравейники, они там всюду. Муравейник – это такая большая куча, там иголки сухие, там муравьи копошатся, много-много. Это их дом. Их государство. Мама сказала, что там у каждого своя роль. А правит ими Королева муравьев!» «А в Таджикистане, – говорит Рустам, – совсем другой лес. Там есть лес из клена и грецкого ореха, есть вечнозеленые арчевники, степи, луга. В Таджикистане растет чинар, фисташки, миндаль, гранат. Там есть пустыни, где ветер да саксаул, и степи, полные мятликов и ковылей, полыни и горицвета. В Таджикистане есть такие горы – Памир». Игнат говорит: «У меня тоже всё это есть, прямо здесь на участке. И грецкий орех, и гранат, и горы Памир. Это все – мое!» Рустам спрашивает: «Красавчик, так весь мир твой, получается?» «Мой!» – отвечает Игнат. «Ты поэт, и я поэт, – говорит Рустам, – давай я тебе тоже свои стихи прочитаю?». «Давай», – соглашается Игнат.

Я без мамы тоскую

Дар шаҳри чужой

Помню маму родную

И рвусь я домой

Нету рядом любимой

Не ёри қарин

Здесь никто не обнимет

И всегда я один

«Да, – сказал Игнат, – это ты круто…» «Ты каких поэтов любишь?» – спросил Рустам. «Я?.. – задумался Игнат, – ну, разных, Чуковского, Тракля…» «Тракля? Это фамилия такая?» «Ну да, мне мама читала». «А я люблю Хафиза. Знаешь Хафиза?» «Знаю». «И Фирдоуси знаешь?» «Знаю». «А ну почитай, что из них помнишь?» Игнат на ходу сочиняет:

мышка по лесу ходила

и набила себе руку

поплыла на лодке помылась

и на этот большой корабль

мышка забралась

а потом на этот низкий корабль

и эта мышка поцеловалась сама с собой

и превратилась в девочку

«Это Хафиз или Фирдоуси?» «Хафиз!» Рустам засмеялся, полез в свой телефон, чтобы найти для Игната стихи Хафиза. Читает ему:

Вошла в обычай подлость. В мире нету

Ни честности, ни верности обету.

Талант стоит с протянутой рукою,

Выпрашивая медную монету.

От нищеты и бед ища защиту,

Ученый муж скитается по свету.

Журчит речка за спиной, плавают утки, палит солнце. Рустаму пора лезть на леса, Игната зовут обедать.

После обеда Игната уложили спать. Мама с папой пошли в другую комнату на втором этаже, раз ребенок заснул – есть время для интимной жизни. Большое окно рядом с кроватью, занавесок нет, Рустам на лесах обмазывает стену белым клеем, заглядывает в окно, видит длинные белые задранные ноги мамы Игната. После дневного сна Игнат бежит к рабочим, мама садится поодаль, смотрит в телефон, с кем-то переписывается, иногда поглядывает на сына. «Хафиз был суфий! – кричит Игнат Рустаму, – мне мама сказала!» «Ты знаешь, кто такой суфий?» – спрашивает Рустам, у него сейчас опять время отдыха, опять поменялись, теперь на лесах Давладбек. «Кто?» – спрашивает Игнат. «Это мистик, который хочет сблизиться с Аллахом. Многие поэты были суфиями. Суфий говорит: Аллах важнее всего, а материальный мир – это неважно, деньги неважно, главное – Аллах». «Я тоже суфий!» – заявил Игнат. «А ты в Бога веришь?» «Ну да, – говорит Игнат, – у меня есть крестик, но я его не ношу. У бабушки на стене много икон, я их знаю, их зовут Николай, Пантелеймон, Лука, Иоанн Кронштадтский, Ксения и Матрона. Иисус Христос живет на облаке, он умер и воскрес, и теперь он там. Все мертвые тоже на облаке, а умирать больно и страшно». «Думаешь, больно и страшно?» – «Да, я знаю, я однажды упал, ударился, плакал, а мама стала ругаться, что я ее не слушался и из-за этого упал. Она сказала: ты так не делай, а то можно расшибиться насмерть, знаешь, как больно умирать? А я ей сказал: и страшно. Я в тот момент понял, что умирать – очень страшно». В это время к маме, сидящей поодаль в своем телефоне, подошел козлобородый папа, посмотрел, что ребенок опять с рабочими, и сказал ей: «Он у нас ислам-то не примет?»

Вокруг майская зелень, рядом с домом, через дорогу, начинается лес, стоит стеной: вначале нежно-салатные, только распустившиеся лиственные деревья, за ними – стена елей. Напротив – примыкающий к лесу заброшенный участок, кто-то его купил, поставил деревянный вагончик, но так и не стал ничего строить. Теперь там густые заросли кустов, высокая колючая трава. Игнат ходил туда с мамой, в эти кусты, такие майские и манящие, и колкие травинки царапали ему ноги. На участке Игната стоит батут, Игнат часто на нем прыгает: то попрыгает на батуте, то подойдет к рабочим. Он всегда подходит к ним с деловым, хозяйским видом, как мужик к мужикам. Есть о чем поговорить: о хозяйстве, о покрытии дома, о поэзии, о Боге, о смерти, о том, что растет в лесу здесь и что растет в Таджикистане. Рабочие нанесли на стену это густое, белое, а Игнат тут же приложил свою ладошку, на стене остался отпечаток, а рука стала белой, мама стала ругаться, повела отмывать. «Что ты любишь есть? – спрашивает Игнат у Рустама, – я люблю зефир, печенье, йогурт, рыбу, курицу, а еще борщ и сухарики, которые делает бабушка». В мешке для мусора, стоящем рядом с сарайчиком, где ночуют рабочие, лежат пустые коробки из-под «бомж-пакетов», лапши быстрого приготовления. «Мы в Таджикистане любим лепешки, манты, рис, баранину. Ты пробовал когда-нибудь плов?» «Да, я все время ем плов!» Рустам смотрит с недоверием, улыбается. Игнат продолжает: «Моя мама постоянно готовит плов и лепешки, мы только это и едим!» «А кем твоя мама работает?» – спрашивает Рустам. «Моя мама – сварщик!» «Сварщик?» «Ну да, она суп сваривает и всякие разные вещи». Игнат сидит, важно расставив ноги, как хозяин. На детских оранжевых шортиках образовалась дырочка на причинном месте. Рустам увидел, улыбнулся, сорвал хворостинку и пощекотал его там: «Это у тебя что такое?» «Ой, дырочка!» – расхохотался Игнат.

Дни за днями, время течет медленно, все дни похожи. Сколько уже рабочие облицовывают дом? Пять дней? Неделю? Десять дней? Игнат выбегает из дома и видит Рустама. Рустам машет ему: «Привет, Красавчик!» Игнат несется к Рустаму и кричит на весь участок: «Моя мама все время пукает!» Мама сидит в шезлонге, слышит про себя эту новость, краснеет, хохочет. Вечером гроза, небо почернело, раскаты грома идут один за другим, сверкают молнии. Появились первые крупные дождевые капли. Игнат сидит с рабочими, мама пытается утащить его домой, он отказывается, говорит, что никуда не пойдет. Дождь все сильнее, небо громыхает. Мама тащит Игната насильно, на ходу шлепает по попе, Игнат орет, вырывается, бьет маму по щекам, дерет за волосы. Мама затаскивает его в дом, из дома еще минут десять слышен истошный детский крик. Гроза усиливается, рабочие прячутся в сарайчике. Порывы ветра качают деревянные леса, приставленные к дому, кажется, они вот-вот упадут. В доме тушат свет, выключают телевизор, боятся привлечь молнию. В доме бабушка, она рассказывает, как когда-то в юности повстречалась с шаровой молнией. Игнат ее перебивает: «Дай мне сказать! Я хочу сказать важное! Это я когда-то повстречался с шаровой молнией!»

Утром после грозы Игнат идет проверять, всё ли в порядке: на месте ли леса, в каком состоянии работы по дому. Рустам говорит ему: «Видишь, почти все сделано. Сегодня закончим». «Следующий дом я тоже с вами буду делать», – сообщает ему Игнат. «Чего ты вчера маму не слушался?» – спрашивает его Рустам. «Я маме оторву голову, а тело брошу в реку, – сообщает Игнат, – а у тебя мама есть?» «Есть, в Таджикистане, ее зовут Истад – это значит „пусть останется жива“, – говорит Рустам, – у нее кроме меня еще есть сын и дочь, пятеро внуков». Тем временем мама Игната садится на свое местечко поодаль, зовет сына к себе. Игнат подбегает, мама его целует, он ее тоже, прячет лицо у нее на груди, она зажимает ребенка коленями, гладит целиком. Игнат поворачивается, смотрит на Рустама, Рустам смеется, показывает ему большой палец. Приезжает прораб, принимает работу, бригада готовится к отъезду. Одновременно приезжают родственники, десятилетняя девочка, двоюродная сестра Игната, бежит прыгать на батут. Рустам кричит Игнату на прощание: «Пока, Красавчик!» «Пока-пока», – на миг обернувшись и сделав неопределенный жест рукой, кричит ему Игнат и с хохотом бежит за сестрой.

Лесные жители

Поехали на Новый год Маша и Даня в деревню на недельку – пожить там до Рождества. Деревня та на Истринском водохранилище в Московской области, в Солнечногорском районе. Сняли там маленький домик: на первом этаже – большая комната и кухня, на втором – еще одна комната. На втором этаже было холодно, туда вела лестница с горизонтальной дверью в потолке/полу, как часто раньше делали в сельских домах, Маша и Даня туда не ходили, чтобы не выстуживать комнату внизу.

Сама деревня – довольно старая, входила в «Список населенных мест» 1862 года. В ней есть школа, детский сад, аптека и три продовольственных магазина. Помимо сельских домиков и новых коттеджей в центре находятся несколько трехэтажных домов городского типа. Есть даже местное такси.

В домике все было по-простому: еще советские обои и мебель, ковер, старая электрическая плита. Но главное, что было тепло и уютно – отопление, бойлер в ванной. Вокруг домика – маленький участок. Хозяйка, отдавая Маше ключи, рассказала, что под снегом у нее огород, есть и несколько яблонь позади дома.

В новогоднюю ночь Даня и Маша немного погуляли по деревне: видели огромный овраг, потом прогулялись по улице вдоль здания школы, вышли к белой церкви и оказались в самом сердце поселка. Там же были деревенский клуб, библиотека и горела огнями наряженная елка. Тишина, скрипел снег, людей нигде не было, только на одной из улиц вдали вдруг показалась идущая в их сторону компания из восьми мужских силуэтов. Маша, увидев их еще издалека, попросила Даню: «Давай свернем». Даня рассмеялся: «Всего ты боишься, почему такая тревожная?» «Ну мы же в девяностые росли, всякое бывало, особенно с девочками», – улыбнулась Маша. Поравнявшись с ребятами, незнакомцы в темноте на миг застыли, повернули к ним головы, один из них плюнул в снег, и они пошли дальше.

За пару дней до Рождества Маша и Даня поехали на местном такси погулять в лесу рядом с Истрой, зашли на территорию одной базы отдыха. Водитель такси, которого звали Сергей, сказал им, что вся территория у воды теперь частная. Для жителей местных деревень нет нормальных входов в лес и выходов к Истре, только через частные базы отдыха. Сергей позвонил своему знакомому – сотруднику охраны этой базы – и договорился, чтобы пару пустили погулять.

Высаживая ребят, Сергей сказал: «Только налево не ходите. Направо – база, спуск к воде, я договорился, вам туда можно. А налево нельзя, там охраняемая территория, туда не пускают».

Маша и Даня пошли направо, на базу. Высоченные заснеженные ели и сосны, замерзшая гладь воды внизу в обрамлении леса. На берегу Истры стояла большая деревянная горка, под ней – ватрушка, ее можно было взять, ребята покатались. Походили по льду. Потом любовались, как рядом с одним из домиков, украшенным золотыми новогодними гирляндами, клубился удивительный розовый дым, такой яркий на фоне белого снега и белого неба. Что-то такое особенное там жгли. Маша сфотографировала этот розовый дым рядом с домиком – и получился очень удачный кадр.

Нагулялись, чуть отошли от базы в лес, вышли на ту дорогу налево, куда таксист сказал не ходить. Непонятно было, почему туда не пускают: лес как лес. Прошли немного, вышли на опушку. Там сидел дед. Маша сразу поняла, кто это, а Даня не понял, решил, что это обычный мужик. От него жутко пахло перегаром и дешевым табаком, одет был как бомж, лет на вид 70–80. Попросил у молодых людей покурить и денег. Дали сигарету и мятую бумажку 50 рублей. Маша спросила: «А почему эту часть леса охраняют, не разрешают сюда ходить?» Дед ответил: «Это мы с хозяином базы кое-чего не поделили. Он пришел на мою территорию без спроса, а я в этой части леса давно живу. Ну, мои теперь на базу его по ночам нападают. Он хочет выжить меня отсюда, весь мой лес купить, а я ему не дам. Вот они поставили охранников своих, мужиков с ружьями, с собаками: боятся моих, что мои накажут воров. Воры они, воры, хапуги, всё хотят у людей отнять, лес, воду, хотят заборы свои поставить и бабло грести. Все у них продается и покупается. Вы идите отсюда лучше, вы, я вижу, ребята хорошие. Тут ходят эти с собаками, вам проблем не надо. Я-то им пыль в глаза пущу, заморочу, а вам объясняться с ними придется, это как минимум. Мои-то всегда по справедливости накажут, а эти вообще по беспределу всё делают…»

Приехали ребята обратно в дом, Маша прилегла отдохнуть на кровать, стала рассеянным взглядом смотреть на старые советские обои – и увидела, как узор на них складывается в гнусные, глумливые рожи чертей. Весь Ад был на этих обоях – и такие бесы, и сякие, на любой вкус. А на потолке тоже рельеф какой-то: там черточки складывались в лица людей, незнакомых и, скорее всего, мертвых. Маша спросила Даню: «Видишь чертей на обоях?» «Нет», – устало сказал Даня. «А лица мертвых на потолке?» Даня пожал плечами.

Провели еще пару дней в этой деревне, встретили Рождество. Ели, пили, трахались, сидели каждый в своем телефоне, ссорились и ругались, гуляли, нашли за той улицей, где они жили, если спуститься с горки в сторону леса, часовенку-купальню у святого источника. Был там крест, росла елочка, вдали стеной стоял лес, и над ним тянулись в небе бледно-золотистые полосы заката. И до самого леса от часовенки простиралось долгое снежное поле, неровное, с торчащими из него сухими палками и островками топорщащихся кустов. Маша там много ходила одна и фотографировала, хотела сделать серию сельских пейзажей. А Даня потихоньку работал над научной статьей по социологии для иностранного журнала. За высокими заборами, когда Маша с Даней шли по деревне вечером, лаяли собаки. В центральной части, где стояли трехэтажные домики городского типа, Даня заприметил очень толстые и длинные сосульки, нависающие с крыши одного из таких домов: длиной своей они превосходили окна верхнего этажа, и, наверное, это было очень интересно – смотреть с той стороны окна, изнутри, и видеть, что ты живешь как бы за решеткой из огромных сосулек. Еще ходили в баньку, общую на несколько участков, парились веничком. Там всем этим пахло – настоящим, банным. Холодная вода была в бочке с огромной, наполовину растаявшей глыбой льда, горячая – текла из краника. Много-много циклов парилки и обливаний. Счастье.

Вечером в постели Маша спросила Даню: «Ты меня любишь?» Он промолчал, считал унизительным для себя отвечать на такой вопрос. Маша на секунду закрыла глаза и вдруг поняла, почему в Евангелии сказано: «Любите врагов своих». У Маши так бывало: она на секунду закрывала глаза и вдруг понимала что-то, о чем никогда прежде не думала. Просто так, ни с того ни с сего, приходило какое-то понимание-озарение, которым всегда было не с кем поделиться. «Я знаю, почему в Библии сказано „любите врагов своих“, – сказала она Дане. Даня опять промолчал. «Никого нельзя по своей воле любить. Кого сердце любит – того и хочет любить, – продолжила Маша, – поэтому „любите врагов своих“ – это не нравственное предписание. „Любите врагов своих“ – это значит: вспомните, что вы их уже любите. Вы любите своих врагов, просто об этом забыли. И ты меня тоже любишь, Даня, просто об этом забыл. Потому что в истинном мире, созданном Богом, есть только любовь. Вы уже любите своих врагов и всегда их любили – той частью вашего существа, которая и есть Бог. Вот что сказал Христос. На уровне эго, на уровне нашего повседневного „я“ мы считаем их врагами и ненавидим, а на другом уровне, самом глубоком и истинном, мы любим их и они любят нас, потому что есть только Бог, и он есть Любовь. И если мы осознаём только свое повседневное „я“ – мы эту любовь не осознаём. Мы на самом деле любим своих врагов, но сами об этом не знаем. Это такой глубокий уровень нашего существа, к которому у нас часто нет доступа. А Христос хотел восстановить наш доступ к нему, позволить нам осознать этот уровень, тот, где в нашем сердце живет только Любовь Бога, и ничего, кроме нее». «Так я что – должен любить всех на свете или не должен?» – спросил Даня. «Повседневное „я“ никого любить не обязано, а Божья искра в сердце и так уже любит всех, потому что она не умеет ничего, кроме любви, и сама и есть любовь. И если ты вспоминаешь эту искру в себе и осознаёшь ее – ты становишься Сыном Отца Твоего Небесного и узнаёшь ту любовь, которая, как Солнце и дождь, не делает различий между достойными и недостойными. Любовь – это не требование, ее нельзя требовать. Ты не должен никого любить. Ты уже любишь». «Слишком сложно для меня», – сказал Даня мрачно. Он подумал в очередной раз: «Три года назад мне казалось, что это очень интересно – завести себе странную подругу, но, пожалуй, это уже начинает утомлять. Вспоминаются все эти истории про ее героиновую зависимость в юности, про какие-то секты, в которых она состояла. Вот так небось лежали там обдолбанными и рассуждали про любовь Бога. А сейчас – вроде стала приличная женщина, известный фотохудожник, а всё туда же.

После Рождества собрали вещи, сделали уборку, заказали машину обратно в Москву, тому же самому местному водителю Сергею позвонили, что на базу их возил. Поехали как раз мимо той базы. «Вы же тут на днях были, да? Позавчера в лесу деда Василия мертвым нашли», – сказал Сергей. «Дед Василий – это кто?» «Да бомж местный, Василий Зимянин. Еще в восьмидесятых годах в лесу нашем стал жить. Он служил в армии, дослужился до майора, сын с женой у него погибли в аварии какой-то, начал пить, его уволили. С тех пор и поселился в лесу. Все на хозяина базы гнал, говорил: гниды, страну распродали, лес у народа отняли, воду отняли, свои особняки построили, всё заборами огородили. Говорил: накажу я вас, всех накажу. Всех накажет воров дед Василий. Дед Василий один за правду постоит. Тридцать пять лет прожил дед Василий в лесу. Дед Василий еще в Афгане воевал». «Кажется, мы его видели, – сказала Маша, – вроде он нормально себя чувствовал, может его это, того?..» «Может, и того, – сказал водитель, – там он не один был, хоронят они сейчас его. Можем на похороны заглянуть». Даня сказал: «Не надо, не хочу на похороны бомжа в лесу, чушь какая-то». Маша сказала: «Давай заедем, может, там будет что-то для моего фотопроекта про русскую хтонь, как ты это называешь». Сергей сказал: «Да мы ненадолго, как раз сейчас рядом находимся, другого шанса такое увидеть не будет – не отказывайтесь».

Заехали в лес, вышли из машины, Сергей провел ребят в темноте по лесной дороге, освещая ее фонариком, и они вышли на большую поляну. Там было светло, казалось, что светился и мерцал сам снег, и в небе над лесом ему вторили звезды. На поляне горело множество костров, и как будто стоял туристический лагерь: рядом с кострами висели котелки, стояли какие-то палатки, накрытые целлофаном, были сделаны из досок кособокие деревянные постройки, стояли сундуки, валялись старые матрасы, продранные ватные одеяла. В центре поляны лежал в каком-то большом ящике, должно быть, сам дед Василий, а вокруг собрались те, кого Сергей называл они. Каждый из них выходил и говорил про деда Василия небольшую речь.

Вначале вышел мужчина, молодой, лет тридцати с небольшим. Он сказал: «Слезы свидетелей правды – соль земли. В мире, по словам Демокрита, существуют лишь атомы и пустота. Но на самом деле существуют атомы, пустота и слезы свидетелей правды. Они оправдывают атомы и пустоту. Без них атомы и пустота – большая бессмыслица, и только. Если бы люди осознавали это, слезы свидетелей правды стали бы на земле дороже всех денег, которые только существуют. Все эти деньги можно было бы собрать в одну большую кучу и сжечь. Земля никогда по ним не заплачет. Но Земля плачет по каждому из свидетелей правды, как и они всегда плачут и стоят за правду на Земле. До сих пор Земля существует только потому, что эти слезы не иссякают. Настоящий конец миру придет, когда не останется ни одной слезы, ни одного свидетеля правды. Мы не забудем тебя, дед Василий». И мужчина выпил водки из пластикового стаканчика.

Сергей сказал ребятам, что это Алексей, он учился когда-то на философском факультете, но пил с пятнадцати лет, и однажды, когда он был курсе на третьем, им с другом не хватало денег на выпивку, они выдернули у прохожей сумку с деньгами, – и Алексея посадили на полгода. Вышел – и некуда было деваться, домашние его не ждали особо, отчим так вообще его ненавидит. Пошел Алексей жить в лес. С мамой иногда видится, звонит ей, говорит, она переживает. Просит его: «Алёша, ты только не бомжуй». Тут и жена его живет в лесу, Наташка. Двое детей у них родилось здесь, на лесной поляне. Их в детский дом забрали, отняли у родителей права на них. Им года три или четыре сейчас.

«А вот и женщина его, Наташка». Бездомная непонятного возраста подошла к гробу деда Василия. «Дед Василий, прости нас. Воры, лжецы и подонки захватили наш мир. Они отняли наши дома, нашу землю, наш лес, нашу воду. Один ты, дед Василий, на этом свете боролся за нас». «Наташка из семьи алкоголиков, сбежала из дома после седьмого класса, дальше много чего было, работала на базе отдыха здесь, в лесу, кастеляншей. Красавицей была, мужчинам нравилась. А любовь свою, Алексея, только здесь встретила», – шепотом рассказывал ребятам Сергей. «Идти мне отсюда не к кому и незачем. Нет у меня ни иллюзии, ни надежды. Ты, дед Василий, был мне, как отец родной», – Наташа выпила водки из пластикового стаканчика, и улыбнулась горькой, до мурашек, улыбкой.

«Завтрашнего дня не существует. И вчерашнего дня не существует. Есть один вечный день, и в нем ты сейчас, дед Василий, – это сказал другой мужчина, лет пятидесяти, выйдя к гробу. «Это Иван, он по стране много мотался, родных никого нет, ремонтировал суда на Дальнем Востоке, был дважды женат, потерял жилплощадь, документы у него менты сами и отняли, остановили однажды на улице „проверить“, дальше требовали денег, пытали, а потом вышвырнули уже без документов. Он писал жалобы в прокуратуру, обращался к государству, просил помочь ему восстановить документы – все было безрезультатно. Пытался обращаться к президенту, звонил, писал…» – продолжал рассказывать ребятам о собравшейся здесь публике Сергей. «Нет сердца ни у кого на этом свете, дед Василий, только у тебя одного было сердце. Только ты сочувствовал простому человеку, оказавшемуся на обочине жизни, человеку, от которого все отказались и которому некуда пойти в этом мире. Вместе с тобой роняли мы слезы на наш хлеб. Спасибо тебе, что жил ты с нами в этом лесу, помогал нам и защищал нас», – закончил Иван свою речь у гроба деда Василия.

И многие другие бездомные выходили и говорили свои речи. Сергей подвел Машу и Даню поближе, к гробу, к стоящим рядом с ним лесным жителям. «Помянем деда Василия, хороший он был человек», – и Сергей налил ребятам и себе водки из бутылки в пластиковые стаканчики. Выпили. «Странный вкус у этой водки», – подумал Даня. Будто мерцала она, мерцало в ней это странное снежное свечение. Потом выпили еще немножко, и еще…

Бездомные продолжали вспоминать деда Василия и рассказывать истории об общении с ним. Вот вышла женщина к гробу – маленькая, горбатая, с крючковатым носом, с торчащими во все стороны седыми лохмами, зеленоватой кожей и перепонками на пальцах. Начала рассказывать: «Была я девочкой семилетней некрещеной, и мачеха утопила меня в болоте. С тех пор живу я здесь и хорошо знала тебя, дед Василий, старинный мой друг. Вижу я далеко, бегаю быстро, могу насылать кошмары, могу становиться невидимой, повелеваю болотными огнями, превращаюсь в жабу, но не смогла тебя спасти, дед Василий, от врагов, капиталистов, масонов, от смерти, коварно во тьме ходящей, от улыбки Билла Гейтса, от пидарасов, от финансистов, от привет-соседа, сиреноголовых монстров, о дед Василий».

И вышла другая женщина, очень бледная, с зелеными волосами, с сиськами большими-большими, аж страшно. Смотришь на нее и не понимаешь: то ли она невероятно уродлива, то ли ослепительно красива. И сказала: «Я тебя любила, Василий. Бывает, сижу ночью на траве, расчесываю свои волосы, ты подходишь, меня по голове гладишь. Бывает, сидим с тобой на вершине дуба и раскачиваемся вместе. Бывает, катаемся с тобой на снегу, и хохочем, хохочем. Дух тебе пухом, дед Василий, мох тебе мехом».

И вышел еще один – полумужик-полупень, полумужик-полукуст, полумужик-полулист, полумужик-полугриб, полумужик-полумох, полумужик-полуснег. И сказал: «ой ей, медведь, волк и филин помнят тебя, Василий, уй ой, заяц, лягушка, ворона знают тебя Василий, ий эй, кошка, козел и собака любят тебя, Василий». И он засвистел, захохотал, захлопал в ладоши, закричал, запел, заговорил голосами животных. Задул сильный ветер, снег летел в глаза. Лесные жители на поляне пели, пили, танцевали, кричали, хохотали. Сергей все подливал Маше и Дане в пластиковые стаканчики водку. Вот лицо его, они ведь никогда и не смотрели на него внимательно, какое-то было у него вроде ничем не примечательное лицо, а тут Маша посмотрела – лицо у него белое, как береста, и глаза у него тоже белые и неподвижные, а бровей нет. И все вокруг кружится-мелькает, кружится-мелькает.

Очнулись Маша с Даней на поляне, рядом с вывороченным деревом, никого нет, ни палаток, ни кострищ, ни следов человеческих, только почти пустая бутылка водки и пара пластиковых стаканчиков рядом валяются. «Маша, что за хуйня, кошмар какой, что это было на хрен, пошли отсюда скорей, господи, как здесь холодно, зуб на зуб не попадает!» Маша смотрит на Даню, у самой лицо белое, губы синие, снег на волосах не тает, и говорит: «Данечка, здесь тепло, снег теплый». «Маша, здесь холодно!» «Здесь тепло». «Холодно!» «Тепло». «Пошли!» «Нет». «Что???» «Некуда идти. И незачем. Ничего нет». «Ты с ума сошла совсем? Мобильник в кармане, сейчас выйдем на трассу, здесь вроде недалеко было от входа в лес, вон дорога, вызовем машину, поедем в Москву. Давай быстрее, пока мы не замерзли тут на хрен. В Москве квартира, карьера, комфорт, будущее, кафе, книжные магазины, культурные площадки, совместные проекты, полезные контакты…» «Нет ничего. Нет никакой Москвы. Не надо никуда идти. Смотри – снег теплый и мерцает». «Пошли!» «Нет». «Дура!» Молчание. «Сука!» Молчание. «Подыхай тут с твоими бомжами и чертями!» Молчание.

Даня разворачивается и уходит. Быстро-быстро бежит по лесной дороге, ему страшно, падает снег с елей. Он бормочет себе под нос: «Коза! Дура! Ничего, сейчас машину поймаю, заберу эту чокнутую, водитель поможет… вернусь за ней, машину в лесу поставим, вместе с водителем дотащим ее до машины… если надо – дурку вызовем… снег у нее теплый, твою мать… невменяемая…»

Маша стоит одна на заснеженной лесной поляне и смотрит вслед Дане, видит, как Даня бежит по лесной дороге, исчезает за деревьями. Долго стоит и молча смотрит. Потом садится рядом с вывороченным деревом, поднимает бутылку водки, в которой осталось совсем чуть-чуть жидкости, наливает в пластиковый стаканчик и выпивает. Ей совсем не холодно – все вокруг теплое, текучее, живое и мерцает. Она сидит на снегу с пластиковым стаканчиком в руке, и из-за деревьев медленно начинают выходить лесные жители: Алексей, Наташка, Иван, лешие, русалки, кикиморы, бездомные с опухшими, помятыми, изуродованными лицами, синими, зелеными, фиолетовыми, с огромными вывороченными губами, с перепонками на пальцах, они медленно обступают ее и молча застывают с ней рядом. Маша улыбается, и на поляну крупными хлопьями все сильнее падает снег.

Биолюминесценция

Женщины дошли до речки, что за большой лесной дорогой, в которую упиралась тропинка от их дома. Речка журчала, разливалась, да и Красный ручей как будто стал больше, полноводней, чем раньше. День клонился к вечеру, косое солнце сквозило в пространствах между ветвями елей, подсвечивало кучки нерастаявшего снега, болота-разливы талой ледяной воды.

«Смотри!» – в снегу, в глубине леса Инна нашла кусочек ствола небольшой березы. Внутри он был странного сине-зеленого цвета.

Сегодня утром Инна видела за окном их дома уток и селезней на Красном ручье. У него слишком сильное течение, и птицам приходилось бороться, чтобы их не засосало в трубы, проходящие под дорогой. Потом Инна подняла глаза и увидела в небе рядом с домом несколько летящих уток. Те утки, что видела Инна на ручье и в небе, – кажется, у них были вот такие же необычные сине-зеленые перья. Раньше в этом поселении таких уток не видели.

«Прелая березовая древесина такая бывает и светится в темноте, – сказала Анна про деревяшку, – раньше из прелых березовых поленьев варили кашу – что-то вроде густого киселя. Наверное, древесина бывает такого цвета, если обсеменена соответствующими микроорганизмами. Роман говорил, что видел здесь сине-зеленую, а в средней Сибири – фиолетовую и черную труху. Наверное, в прелой древесине может содержаться много люциферина». «Люциферина?» – удивилась Инна. «Да, это светоизлучающее соединение. Оно вызывает биолюминесценцию». «Все местные деревья полны люциферином, потому что это лес Люцифера!» – сказала не то в шутку, не то всерьез Инна. «Болотистый лес вблизи Ладоги – это лес Люцифера», – подтвердила Анна.

Женщины вернулись в поселение, взяв с собой этот кусочек березового ствола. Всю ночь был мощный снегопад, и утром за окнами снова оказалась зима, и даже лапы елей снова обсыпало снегом. Но за несколько часов все это растаяло. Надо было пополнить запасы, у женщин был автомобиль, большая проходимая машина, способная преодолевать приличное расстояние по пересеченной местности в любую погоду. Топливо тоже еще оставалось. Нужно было поехать в ближайшее более крупное поселение, пополнить запасы еды и снаряжения. Предупредили охрану и выехали за стену.

По дороге Анна и Инна видели за полями смерч. Инну это очень удивило. «Это территория бывшей Ленобласти, я здесь выросла. Я никогда не видела смерчей в Ленобласти, думала, что здесь их и не бывает». Он был темный, вертикальный, поднимался и сливался со свинцовыми тучами вдали. Пока женщины пополняли запасы в соседнем поселении, небо постоянно менялось: то оно было темным, свинцовым, то из-за туч вдруг начинало сквозить яркое солнце, озаряя небесный сумрак. В один из таких моментов, когда все вдруг залило светом, с неба посыпался град. Другая женщина, Ольга, которая продавала им снаряжение, сказала: «А мне приснилось сегодня, что вначале волна в полдома, а потом черный смерч ко мне приближается». Анна и Инна переглянулись. Когда они вернулись на машине обратно в свое поселение, выпал ледяной дождь.

А на следующий день на Инну упала ель. Она обходила поселение по кругу, был ее черед дежурить, как вдруг из ровной стены елей и берез, обрамляющих западный край поселения, одна ель выдвинулась вперед, резко качнулась и упала прямо на Инну. Все это было странно, слишком странно. Так деревья не падают. Такого вообще-то не бывает, что ты идешь – и вдруг дерево падает тебе на голову. Но так здесь происходит постоянно: природа забирает то одного, то другого.

Роман сказал Анне вечером у старой бобровой запруды: «За той упавшей на Инну елью мог стоять не-говорящий. И тот смерч за полями мог создать не-говорящий». «Ты напрасно их во всем обвиняешь – ответила Анна, – они просто иные». «Ну-ну, – Роман усмехнулся, – раньше мы их изолировали, а теперь вон сами за стенами от них прячемся…» Анна промолчала. «Древние, немые, молчаливые боги вернулись, – глухим голосом продолжил Роман, – и их предводитель – безголовый бог». «Почему безголовый?» Роман в ответ захохотал: «Всё просто: А ЗАЧЕМ ЕМУ ГОЛОВА?»

Анна ночью сидит на кухне одна. Она знает, что где-то там, за забором, бродит ее неговорящая двенадцатилетняя дочь. Светится подобранный в лесу прелый кусок березы, и все вокруг тоже становится сине-зеленое и светится, как будто все вещи сделаны из гнилушек и пропитаны люциферином. За окном темнота мерцает и переливается, как море. И сама Анна светится сине-зеленым и начинает меняться, утрачивать человеческий облик, превращается во что-то похожее не то на какой-то странный гриб, не то на кольчатого червя.

Она обретает могущество, истинное огромное могущество, место которого там, вне времени и пространства. А здесь, в пространстве-времени, кто-то из немногих оставшихся обнаружит Анну в ее новой форме во время обхода домов. Кажется, завтра дежурит как раз Роман. Интересно, видел он такое в своей Сибири? Обычно он про все отвечает: я видел там и не такое. А дальше гриб-червя Анну вынесут за пределы поселения, повздыхают, дескать, опять кого-то забрала природа, скоро уже никого не останется. Ну а что поделаешь, надо меняться.

II. Тупик

→ Как увидеть белку за стеной тумана?

«Что я здесь делаю? Почему я стою перед вами и что-то говорю, как будто мне есть что сказать вам, а вы сидите и делаете вид, что меня слушаете?» – я часто ловила себя на этой мысли, когда читала лекции студентам.

Мне казалось, что они думают то же самое, но их мысль зеркально-перевернута по отношению к моей: «Что мы здесь делаем? Почему она стоит перед нами и что-то говорит, как будто ей есть что сказать нам, а мы сидим и делаем вид, что ее слушаем?»

Немое вопрошание висело в воздухе. Вещи в аудитории спрашивали: кто мы и почему мы здесь? Весенние птицы щебетали в окно: нет смысла! нет смысла! нет смысла! Солнечные зайчики прыгали по партам и всем своим видом показывали: вот-бытие, и вот-бытие, и вот-бытие.

Я преподавала философию в техническом вузе, в котором, однако, как обычно и бывает, был факультет гуманитарных наук, и на нем – кафедра философии.

Как и всем преподавателям, мне время от времени снились специальные «преподавательские» сны: например, что я стою перед аудиторией, читаю лекцию, вдруг смотрю вниз и обнаруживаю, что я без штанов.

Вокруг этого вуза, расположенного на окраине города, жил своей циклической сезонной жизнью довольно большой старый парк. В нем, в свою очередь, жила белка Лорелея. Почему Лорелея? Так я ее назвала, когда она попросила у меня имя для себя. Она жила в беличьем домике на одном из деревьев, мы с ней подружились, и в перерывах между занятиями я иногда выходила к ней поговорить о том о сём.

– Ты хороший человек, – говорила Лорелея, – жаль, что ты не белка, но из всех, кого я встречала в этом парке, ты больше всех похожа на белку. По крайней мере, ты понимаешь меня гораздо лучше, чем все остальные люди, птицы и насекомые.

Больше ни с кем в этом вузе подружиться мне не удалось.

2

Университет, в котором я работала, был для меня отдельным сложным миром, в котором было много внутренних связей – рабочих, человеческих, бюрократических, любовных, – а я ощущала себя в нем каким-то непонятным элементом, почти лишенным этих связей, маленьким шариком, катящимся по извилистому лабиринту. Я блуждала по корпусам университета и парку, по которому они были разбросаны, дружила с говорящей белкой и искала выход. Я не знала, есть ли из этого пространства выход или нет, и если есть – что за ним кроется?

Я не знала, как попала в это пространство, должна ли я там остаться навсегда или должна уйти. Выходишь из метро после сорока минут езды с другого конца города и сразу видишь огороженный забором университетский мир. Этот забор разделяет пространство города и пространство университета, показывает, что там, за забором, особая вселенная со своими законами. Населяют этот мир разные сущности вроде тех, которые описываются в древних магических гримуарах или средневековых бестиариях.

Сущности-студенты. Это обычно веселые, легкомысленные, шебутные сущности. Любят перемещаться по территории стайками с веселым гоготом. Некоторые из них обладают разумом, некоторые нет. Среди них попадаются сущности как зловредные, так и доброжелательные. Они могут как хотеть учиться, так и находиться в пространстве университета по каким-то совершенно другим причинам. У них есть свои циклы существования: семестры, сессии, каникулы. Если хочешь призвать их, нужно объявить, что на следующем занятии будет контрольная, результаты которой будут учитываться при выставлении итоговой оценки, тогда они появятся.

В целом их способ жизни таков: получать знания, демонстрировать их и получать за это оценки. Вероятно, они делают это, чтобы получить Будущее. Их знания в конечном итоге должны быть обменены на Будущее. Я предполагала, что мотивация у них может быть такая, ведь все эти вещи: физика, нанотехнологии и телекоммуникации, машиностроение, передовые производственные технологии и биотехнологии, кибербезопасность, компьютерные науки, прикладная математика и механика, энергетика, промышленный менеджмент – в моих глазах должны были обмениваться на Будущее, давать доступ к нему.

Там, где я училась в свое время философии, было совсем по-другому. Туда никто не шел за Будущим. Туда шли люди, которые привыкли отвечать молчанием на вопросы родственников: «И кем же ты будешь работать после философского факультета?» Люди шли туда за чем-то другим, потому что прекрасно знали, что философия не обменивается на Будущее в том смысле, в каком на него обмениваются прикладные специальности, да и многие другие гуманитарные науки. Зачем люди туда шли? Их позвали, позвал какой-то голос, и они пошли. Вероятно, однажды, совсем юными, они где-то случайно встретили Софию и после этой встречи поняли, что хотят Софию больше, чем хотят Будущего. Туда шли люди, которые хотели познавать бытие и не хотели познавать сущее. Туда шли люди, которые с колыбели противопоставляли себя всему остальному миру. Туда шли странные, экстравагантные личности, среди них были неформалы разных мастей, люди из радикальных политических движений, юные поэты и музыканты, пьющие люди и люди, употребляющие психоактивные вещества, люди, пережившие разные сложные травмы, люди с ментальными нарушениями, люди, которым классе в девятом случайно попалась какая-нибудь философская книжка и перевернула их жизнь…

То, что я описала, – это идеальная картина. В действительности на философском факультете было довольно много людей, про которых не очень понятно, что их туда привело. Возможно, некоторые из них выбрали его просто потому, что не хотели в армию, а поступить на философский было сравнительно легко, а что касается девушек – бытовало, и, наверное, до сих пор в определенных кругах бытует мнение, что с дипломом о высшем гуманитарном образовании легче удачно выйти замуж. И прежде чем выдавать дочь замуж, ее богатый влиятельный папа говорил ей: иди получи высшее образование, а потом уже подберем жениха, и пристраивал ее на философский.

Но я отвлеклась от разбора сущностей. Следующие сущности, которые населяли пространство университета, где я работала, – это сущности-преподаватели. Эти сущности, как и студенты, разделяются по своим рангам. Если студенты разделяются на первокурсников, второкурсников и т. д., а также на бакалавров и магистров, и конечно, разделяются по своим будущим специализациям и неформальному статусу в глазах преподавателей и в студенческом сообществе, то преподаватели также разделяются по иерархии на профессоров, доцентов, старших преподавателей и ассистентов. Я занимала низший чин в этой иерархии, была ассистентом. У каждого чина преподавателей свои особенности и жизненные циклы. Профессорам присуща важность, доцентам – желание стать профессором, и т. д. Ассистенты, самый низший чин, обычно имеют много нагрузки и маленькую зарплату. Они обычно еще не защитили диссертацию, и их путь в Будущее лежит через защиту кандидатской. Они обычно молоды и воспринимают свой ассистентский чин как временное явление, самое начало своей научной карьеры, и несмотря на большую нагрузку и маленькую зарплату все равно очень рады, что смогли получить ставку в университете и остаться в профессии. На их лицах есть отпечаток понимания того, что в альтернативной реальности, сложись всё чуть иначе, они бы торговали мобильными телефонами в салоне МТС. Вокруг них разносится свет чистого идеализма – переполняющей их радости, что смогли остаться в профессии, перемешанной с ужасом от этого несбывшегося салона МТС, альтернативной реальности, где они не смогли сохранить благородную жреческую профессию преподавателя и карьеру ученого, а пали в мир капитала, в торговлю мобильными телефонами, где они получали бы, конечно, гораздо больше денег. Все преподавательские сущности, включая профессоров, объединяет страх быть уволенным, если вовремя не отчитаться публикациями в индексируемых зарубежных журналах, и они постоянно находятся в поиске возможности опубликоваться. Если какая-нибудь пожилая, всю жизнь проработавшая в вузе преподавательская сущность не смогла отчитаться публикациями, ее могут безжалостно уволить, и дальнейшая судьба ее может быть печальна. Страх увольнения довлеет над всеми преподавательскими сущностями и во многом определяет их поведение. Время от времени кого-то увольняют, и тогда все остальные преподавательские сущности одновременно ужасаются и испытывают облегчение, что на этот раз уволили не их. Квалификация, научный и преподавательский талант сущности обычно не играет решающей роли в вопросах увольнения. Преподавательские сущности могут конкурировать между собой, могут враждовать или наоборот союзничать. Со студентами они тоже могут враждовать или союзничать. Как и сущности-студенты, некоторые сущности-преподаватели разумны, а некоторые нет.

Есть еще сущности-аспиранты. Это бывшие сущности-студенты, которые иногда могут быть одновременно сущностями-ассистентами. Их задача – написание диссертации. Они обычно менее легкомысленны, чем сущности-студенты, и имеют более прямые, чем они, отношения с Будущим. Они уже подошли к нему вплотную и пишут свою работу для того, чтобы предложить ему в обмен на допуск. Допуск куда? Внутрь Будущего. Они подошли совсем близко к точке бифуркации: научная карьера или салон МТС. С одной стороны, они слышат лязганье зубов капитала, готовое поглотить их юные жизни, а с другой – видят массивный и манящий призрак Академии. Призрак Академии тоже лязгает зубами, если говорить начистоту.

Аспирант, не защитивший диссертацию, забросивший ее и не вышедший на защиту, сам становится одним из призраков Академии, теперь его существование призрачно: то ли он есть, то ли его нет. Он бродит по коридорам Академии как бледная печальная тень. Он и вовсе растворится, исчезнет, если Академия перестанет подпитывать его энергией, а подпитывать она будет только тех незащитившихся аспирантов, которые продолжают ей обещать, что все-таки защитятся, и делают вид, что работают над диссертацией, а заодно устраиваются на какую-нибудь четверть ставки лаборанта или ассистента. Тогда Академия пока дает им время, подпитывает их призраки, и в этом законсервированном состоянии ни туда, ни сюда, они могут существовать годами, некоторые даже лет семь так существуют. Но как только они произнесут вслух страшные слова: «Нет, я не буду защищать диссертацию» – и в тот же миг Академия пожирает их, и эти призраки исчезают, а их тела, лишенные души, обнаруживают себя в салоне МТС.

Во время моей работы преподавателем я была именно таким призраком, закончившим аспирантуру философского факультета и забросившим диссертацию, но все еще планирующим вернуться к работе над ней, бесконечно затягивающим этот процесс, не понимающим, куда двигаться дальше. Пока я продолжала обещать Академии, что вот-вот вернусь к работе над диссертацией, и, чтобы не порывать с ней и оставить себе шанс на научную карьеру, устроилась преподавать в технический вуз, – я еще не исчезла окончательно в мире Академии и не обнаружила свое лишенное души тело в салоне МТС.

Я думаю, вы догадываетесь, что на самом деле салон МТС – это отнюдь не единственная и далеко не самая частая возможность альтернативной реальности для тех, кто выпал из Академии. Многие добиваются успехов в самых разных и очень достойных областях жизни, кто-то годы спустя возвращается в Академию, бывает и такое, а кто-то достигает высот в искусстве, журналистике, бизнесе – да в чем угодно. Вместе со мной на философском училась девушка, которая уже тогда была оперной певицей и пела в Мариинке, и девушка, которая была фотомоделью, и парень, который сразу после окончания факультета открыл свой бизнес, и парень, который стал востребованным фотографом, и девушка, которая потом занялась графическим дизайном, и несколько человек, которые впоследствии пошли изучать психоанализ и стали практикующими психоаналитиками, и девушка, которая потом нашла себя в поле contemporary art, и девушка, которая перешла из философии в социологию и стала известным ученым, и еще можно долго перечислять. Почему же я пишу об этом злосчастном салоне МТС, в котором самом по себе абсолютно нет ничего плохого? Потому что Академия навязывает призракам, аспирантам и начинающим преподавателям весьма определенные сюжеты альтернативной реальности, своего рода сны-наваждения. Это своего рода манипуляция с целью удержать их при себе, которую Академия понимает как заботу – нежелание дать этим юным сущностям пропасть вне ее стен. Самыми частыми сюжетами этих снов-наваждений действительно были тогда салон МТС и еще «Макдональдс». В самой Академии были натыканы фантомные порталы туда: идешь себе по коридору университета, боковым зрением скользнешь по какой-нибудь аудитории, заглянешь в приоткрытую дверь, а там салон МТС или «Макдональдс». Или хочешь спросить студента на экзамене: что вам ближе – феноменология или аналитическая философия? А вместо этого спрашиваешь: вам просто бургер с колой или еще картошечку фри добавить?

Есть сущности – научные сотрудники, инженеры, лаборанты. Они обычно находятся в специальных корпусах, где располагаются научные лаборатории и куда не ходят студенты. Они занимаются больше наукой и организацией науки, но часто бывают одновременно сущностями-преподавателями и сущностями-аспирантами. Эти сущности ведут разработки. Они разрабатывают машины и технологии, которые любит Будущее. Обычно они сами уже внутри Будущего и являются его агентами. Будущее говорит им: нужно разработать вот это и вот это, и они разрабатывают. Самые умные из них могут менять Будущее и находятся с ним в прямом диалоге. Часто это не простые научные работники, а руководители лабораторий, доктора наук, большие ученые, которые возглавляют научные коллективы. Впрочем, необходимо оговориться, что точно так же, как обычные студенты и преподаватели, некоторые доктора наук и академики разумны, а некоторые нет.

Такие сущности – доктора наук и академики, большие ученые, руководители институтов и лабораторий – архонты науки. По идее, их отличительное свойство и есть способность общаться с Будущим и делать то, что оно скажет, а в некоторых случаях – даже менять и создавать его. На практике же Будущее далеко не со всяким академиком захочет разговаривать, кого выберет – с тем и будет говорить, и к научным званиям оно совершенно равнодушно. Есть также административные архонты. Иногда они могут быть одновременно архонтами науки, иногда – нет. Административные архонты имеют разные чины и ранги: заведующие кафедрами, деканы, проректоры и т. д. Самый главный архонт – это ректор. Проблема ректора – что он должен слышать сразу два голоса: голос Будущего и голос Государства, но эти голоса могут спорить и не соглашаться друг с другом. Государство пытается влиять на Будущее и прогнозировать его, но Будущее устроено очень сложно, в нем много магии хаоса, и на него очень трудно влиять, оно любит складываться само и непредсказуемым образом. Оно любит обманывать. Государство тоже. В общем так себе получается разговор, но ректор так или иначе вынужден в нем участвовать. Если он в большей степени административный функционер, он плохо слышит голос Будущего и хорошо слышит голос Государства. А если он сам – настоящий большой ученый, который стал ректором, он лучше слышит голос Будущего, а вот с голосом Государства у него могут возникнуть проблемы. Но он все равно будет делать то, что говорит Государство, потому что по-другому нельзя. Многие настоящие ученые принципиально не хотят занимать административные должности, потому что не хотят слышать голос Государства. По крайней мере, так мне все это представлялось с моей позиции низшего ассистентского чина и статуса призрака.

Отдельно стоит рассказать про касту бюрократов. Подчиняются они напрямую административным архонтам, и занимают в университете, где я работала, отдельный административный корпус. В основном они носят бумажки, подписывают бумажки, ставят на бумажки печати, вбивают данные с бумажек в компьютер. У бюрократов есть разные ведомства. Есть бухгалтерия, расчетный отдел, отдел кадров. Есть сущность, которая выдает ключи от разных аудиторий и позволяет бронировать аудитории под различные мероприятия; есть сущность, которая заведует хозяйством; есть сущность, которая проводит инструктаж по пожарной безопасности – дает полистать журнал с правилами и после этого ставит печать, что ты прошел инструктаж. Все сущности-бюрократы преисполнены осознанием собственной важности, потому что, как они правильно понимают, все в университете зависит именно от них. Они строго соблюдают все правила, ставят на бумагах свои закорючки и демонические печати: обычно все устроено так, что их нужно обходить по кругу. Одна сущность, забрав какую-то часть твоей энергии, отправляет тебя к следующей сущности, которая, в свою очередь, забрав твою энергию, отправляет тебя к следующей, и так можно ходить по кругу днями, неделями и месяцами, пока не упадешь, выжатый, как лимон, отдав им всю свою энергию до последней капли. Другая отличительная черта этих сущностей, преимущественно женских, это то, как они орут. Стоит тебе сделать что-то не так – прийти не вовремя, задать лишний вопрос, запутаться в их правилах, не там поставить подпись, – и они издают чудовищный крик горгульи, совмещающий в себе вопль, рычание и свист.

А в случае, если ты позволишь себе вслух усомниться в осмысленности всех этих бумажек и правил, не будешь с бюрократической сущностью достаточно вежлив, будешь говорить без подобающей при обращении к ней униженно-просительной интонации, сущность способна наложить на тебя страшное бюрократическое проклятие-порчу. Те, на кого бюрократические сущности наложили такое проклятие, – это уже совсем конченые люди, живые мертвецы. Теперь вся энергия, какая у них есть, на протяжении всего остатка их жизни будет идти к бюрократическим сущностям, а им самим до самой смерти так и придется ходить по инстанциям, что-то вымаливать, терпеть издевательства, и как только одна бумажная канитель вроде бы завершится, сразу начнется следующая. У этих несчастных проклятых людей всегда будет не хватать какой-то подписи, бумажки, они постоянно будут терять паспорт, СНИЛС, ИНН, и даже когда они наконец умрут, изнуренные своими мучительными похождениями по кабинетам бюрократических сущностей, их откажутся хоронить, потому что у них будет что-то не так с документами, опять будет чего-то не хватать, и в конечном итоге их разлагающиеся тела просто сбросят в какую-нибудь яму, и официально будет признано, что такого человека никогда и вовсе не было на свете, потому что нет бумажки – нет человека.

У бюрократических сущностей есть отдельный список таких людей из университета, специальная ведомость тех, кого никогда не существовало. Она называется «Полный учетный перечень мертвых душ сотрудников, которые признаны никогда не существовавшими», там указываются Ф. И. О. человека, дата рождения и дата смерти, должность, которую он занимал, наклеена фотография и рядом подписано: «господин такой-то никогда не существовал и не существует», и стоит дата и подпись административного архонта, ведающего мертвыми душами. Но бывает и обратная ситуация: человека давно уже нет, помер или уволился, а бумажка есть, он по-прежнему числится по какой-то ошибке. В таком случае призрак этого человека остается в университете и выполняет все обязанности, читает лекции, ведет семинары, получает зарплату. Раз уж он получает какую-никакую зарплату, призраку не остается ничего лучшего, чем начать вести нормальную человеческую жизнь, взять ипотеку, поехать отдыхать на юг, жениться. Со временем такие призраки обычно и вовсе забывают, что они призраки, живут хорошо, обзаводятся семьей, детьми, но исчезают в один миг, если кто-то исправит случайную ошибку в бумагах, обусловившую их появление на свет. Родственники начинают их искать, объявляют их без вести пропавшими, и тут-то и выясняется, что этот человек или уже двадцать лет назад как помер, или двадцать лет назад уволился и живет в другом месте другой жизнью.

Жена одного профессора-призрака была женщина очень сметливая и, оказавшись в подобной ситуации, обо всем догадалась, пришла к административному архонту, в ведомстве которого находилась бумага, от которой зависела жизнь ее мужа-призрака, и уговорила его, чтобы в бумагах снова написали, что муж ее якобы работает в университете. Ведь когда там исправили эту ошибку, муж ее моментально исчез, а если вернуть все, как было, – должен появиться снова. Чтобы административный архонт согласился, она обещала ему отдаться за эту незначительную услугу. Она выполнила свою часть договора, а архонт свою, и муж-профессор снова появился на свете, в один миг материализовался из ничто. Они с женой сходили один раз в ресторан, и там она ему рассказала, как все дело было, и что отдалась архонту тоже рассказала, думала – он оценит ее жертву, а профессор-призрак после этого в ярости поехал в университет, проник в отдел кадров и уничтожил все бумаги, свидетельствующие о его существовании, после чего исчез окончательно со словами: «Проститутка! Да пропади оно все пропадом!» В это время его двадцать лет назад уволенный из университета прототип отбывал срок в тюрьме за убийство своей жены из ревности. Жена профессора-призрака, потеряв мужа во второй раз, стала писать прототипу мужа на зону, с тем, чтобы жить с ним вместе, когда его выпустят, думала, он заменит ей покойного мужа, ведь они с ним по сути – один и тот же человек. Прототип откинулся с зоны и женился на ней. Она рассказала ему про своего покойного мужа-призрака и как хотела воскресить его и отдалась архонту. Тогда прототип убил вначале ее, потом себя. Невеселая, но довольно обычная история, но что-то я отвлеклась…

Кроме всех вышеперечисленных, в университете обитают еще многие сущности разных мастей и рангов: уборщицы, работники столовой, охранники, вахтеры и т. д. У всех этих сущностей свой характер и свои полномочия. Кассирша в центральной столовой, например, отличалась очень длинными и сложными ногтями, которыми она еле-еле попадала по кнопкам кассового аппарата. Внешность у нее была стервозно-привлекательная, характер надменный и гневный. Своими ногтями она могла порезать человека на части, искромсать всё его тело и потом отнести куски мяса повару, который бы сделал из них гуляш.

Также есть еще довольно много пограничных, комбинированных сущностей и ведомств, которые сочетают в себе черты научные, образовательные, бюрократические и прочие разные. Есть пресс-служба, есть университетское издательство и редакция научного университетского журнала, есть университетская библиотека – и всюду кишат, суетятся всевозможные сущности. Есть специфические редакционные, издательские, библиотечные сущности, есть комбинированные сущности. Все эти различия знать не так уж важно, важнее понимать, кто перед тобой – мелкая сошка или архонт.

В этой сложной многомерной системе, полной разнообразных связей, я была призраком, забросившим диссертацию аспирантом, нижним чином преподавательской сущности – ассистентом на кафедре философии в техническом вузе, и по совместительству техническим секретарем выпускаемого этим вузом ваковского журнала. Мелкая сошка, призрачная сущность, скользящая по коридорам университета. Почти невидимое, полупрозрачное существо, которое каждое утро входило в калитку и оказывалось на территории могучей силы Науки и Образования.

3

У калитки, ведущей на территорию университета, всегда стояли нищие и просили милостыню. Они ждали, что ученые изобретут что-то, что избавит мир от нищеты и сделает всех равными, ждали, что ученые изобретут что-то, что вернет им дом, что сделает так, чтобы никто больше никогда не голодал. Вместо этого в научных институтах и лабораториях университета изобретали сложные, невиданные доселе технологии, с помощью которых можно делать оружие. Люди стояли у калитки, просили милостыню и ждали, что для них изобретут счастливое Будущее, а вместо этого ученые изобретали способы, какими можно их всех убить. Не так буквально, конечно. Например, они изобретали, как можно сделать из ничего, из пыли, какие-то огромные и сложные детали. А для чего будут эти детали? Например, для оружия, потому что так хочет Государство. Но можно было бы, пожалуй, пустить их на что-то другое: построить общий дом для человечества на Марсе, разбить там город-сад и поселить всех нищих. Они бы сидели там на крылечках своих домов и смотрели на красные несущиеся облака.

У меня бывали группы, собранные исключительно из иностранцев: китайцев, африканцев и ребят из бывших союзных республик. Я преподавала там философию на смеси русского, английского и языка жестов. Среди этих ребят наверняка были те, кто приехал учиться в Россию, чтобы получить Будущее, те, кто не понаслышке знал, что такое бедность. На первом занятии в одной из таких групп ребята написали мне сочинение-знакомство о себе, о том из какой страны они прибыли, на кого учатся, что они слышали о философии, какие темы им было бы интересно изучить, чего хотят от наших занятий. Это был у меня такой идиотский педагогический эксперимент – попросить написать такое сочинение, чтобы по нему понять, что интересует ребят, как лучше построить наш курс, и главное – понять, насколько они вообще владеют русским языком и могут связно излагать свои мысли. Большая часть группы такое сочинение написать в принципе не смогла. Только один африканец, сын философа, смог написать немножко на английском языке, и несколько человек из бывших союзных республик смогли написать полстранички на русском. Одна таджикская девушка написала на корявом русском примерно следующее: «Я поступила учиться на инженера-строителя, но моя мечта – делать пиццу. Я хочу, чтобы моя пицца была хорошая, чтобы она нравилась людям. И я верю, что однажды я осуществлю свою мечту и буду делать пиццу». Я дома читала это сочинение и плакала, и весь семестр чувствовала себя полным дерьмом, что преподаю им философию.

Это очень сложно – преподавать философию и не чувствовать себя полным дерьмом.

Сразу за калиткой находятся административный корпус и церковь. При этом университете есть свой домовой храм в древнерусском стиле с элементами модерна. Я пару раз заходила в него, молилась и плакала. По моему рассказу может сложиться впечатление, что я во время работы в университете только и делала, что молилась и плакала, металась, так сказать, как Ахматова – между будуаром и молельней, то есть между университетской аудиторией и молельней. Но в церкви я была всего раза два, а вот на рабочем месте плакала действительно нередко. Именно в то время очень трудно и медленно подходил к концу мой первый брак.

В красно-коричневом административном корпусе располагалась редакция журнала, в которой я работала техническим секретарем. У меня был ключ от комнаты редакции, внутри было мое рабочее место рядом с компьютером. Это была светлая, спокойная, тихая комната. Через нее можно было пройти в следующую комнату, где работал Леонид, молодой парень, закончивший Горный институт. У него в этой смежной комнате было такое же рабочее место, как у меня. Он был секретарем серии «Наука и образование», а я была секретарем серии «Гуманитарные и общественные науки». Мы только здоровались и прощались, и никогда не разговаривали. Я догадывалась, что Леониду не очень-то нравится мое поведение: в отличие от него я была совместителем, и моя основная работа была преподавательская, поэтому изначально было оговорено, что я буду работать в свободном режиме, приходить, когда у меня нет пар, и уходить, когда мне будет нужно. Леонид сидел в редакции полный рабочий день, а я ходила очень свободно. Частенько вообще приходила на час и уходила, если мне удавалось сделать все дела и я чувствовала, что никакой рабочей необходимости в моем дальнейшем присутствии в редакции нет. При этом свободном графике я все успевала, всё делала в срок, контролировала кучу одновременно протекающих сложных процессов. У меня всегда было что-то вроде ощущения вины перед Леонидом от того, что он видит, что я хожу, как хочу, а он всегда в редакции, поэтому и старалась особо с ним не разговаривать.

В редакции стояли комнатные цветы, я их поливала. В воздухе было видно, как пылинки кружатся в солнечных лучах. Там всегда было медленное, тихое, солнечное время. Почему-то я помню помещение редакции именно весной и летом, в моих воспоминаниях за окнами всегда зелень, всегда светит солнце, хотя я проработала там несколько лет и застала разные сезоны.

Когда меня спрашивали, кем я работаю, я обычно отвечала: «девкой-чернавкой». Почему-то именно с этой древнерусской профессией у меня ассоциировались мои обязанности технического секретаря. Я вела почти весь процесс подготовки журнала: переписывалась с авторами и направляла их статьи научному редактору, потом рецензентам, потом литературному редактору, координировала все инстанции, верстальщика, издательство и пр. Проводила собрание редколлегии. Делала кучу бумажной работы со всеми этими заказ-нарядами, накладными, служебными записками, актами о списании, квитанциями на оплату (журнал, как и многие другие в то время, печатал статьи сторонних авторов, которым срочно была нужна ваковская публикация, за деньги), готовила финансовые отчеты, вела кучу таблиц. И, как ни странно, мне все это было легко. Мне, пожалуй, нравилось так работать, почему бы и нет. В конце каждого редакционного цикла появлялся новый выпуск журнала, свеженький, пахнущий типографией. Стопки новых экземпляров лежали в углу редакции, как свежие, теплые пирожки. В них были статьи, которыми преподаватели могли отчитываться, чтобы сохранить свое рабочее место, но может быть, какие-то из них писались не только для этого, а люди просто хотели поделиться своими идеями, мыслями, работой. Может быть, кто-то ждал выпуска журнала со своей статьей, хотел показать кому-то, родителям, друзьям, чувствовал, что он существует, раз его статьи печатают…

Мне нравилось координировать процессы, составлять список дел по журналу в специальной тетради, и потом вычеркивать их одно за другим. Я приспособилась в редакции все делать так быстро, что у меня еще было время писать собственные тексты, сидя за рабочим компьютером. Но меня все время дергали звонками, стихи писать в такой атмосфере было довольно нервно, и я тогда начала писать прозу – с ней как-то легче, чем со стихами, если всё время прерывают и дергают. Собственно, именно после этой работы в редакции я начала писать прозу систематически. Это было одно из самых больших чудес, которые произошли со мной за время этой работы – открытие в себе способности писать прозу. Я просто по приколу что-то начала писать, баловаться, и вдруг вижу: батюшки святы, да я же, оказывается, могу и прозу писать! Ай да сукина дочь!

Домой не хотелось. После работы хотелось гулять по университетскому парку в тени вековых деревьев, разговаривать с белкой. Главное здание университета поражало своей монументальностью – огромное, белое, с величественными колоннами портиков, в неоклассическом стиле. Простор, свет, высота. Бесконечные коридоры, большие аудитории, лектории классического типа с кафедрой внизу и возвышающимися рядами для слушателей. Портреты ученых на стенах, торжественные лестницы, как в Эрмитаже, пространство, напитанное многослойной памятью. Можно было принюхиваться к аромату этой памяти, раздвигать ее, как лепестки цветка, определять: вот эта тонкая и при этом сильная линия – дух промышленного подъема конца XIX века. А вот предшествовавший основанию университета образ, живший в коллективном научно-пространственном воображении: образ российского института, удаленного от центра города, автономного, представляющего собой целый институтский городок, наподобие Оксфорда или Кембриджа.

В слоях-лепестках памяти, растворенной в воздухе парка, запахе университетских коридоров, я видела своего молодого дедушку, который учился в этом вузе много десятилетий назад, а потом каждый год ездил сюда на встречу однокурсников и продолжал ездить на эти встречи и в те годы, когда я там работала, хотя ему было уже за восемьдесят и университет был на другом конце города; видела своего отца – большого ученого, который учился здесь же, а потом работал и продолжает работать, был деканом одного из факультетов, директором научных институтов при этом вузе; видела свою мать, которая давным-давно, после окончания филфака ЛГУ и аспирантуры, работала здесь преподавателем английского языка. Все они были молоды – в разные годы, в разные десятилетия – и ходили по университетскому парку под вековыми деревьями, среди величественных старинных корпусов.

4

После окончания аспирантуры, перед тем как устроиться в этот технический вуз, я некоторое время работала обнаженной натурщицей в художественном училище и получала максимум десять тысяч рублей в месяц. Добрые студенты-скульпторы сделали мне специальный загончик в мастерской, и там я в перерыве между занятиями спала. Мои коллеги-натурщики, с которыми мне иногда доводилась сталкиваться, в основном были спившиеся, полубичующие люди или пенсионеры. Рядом со мной ставили обогреватели, я сидела голая в какой-нибудь хитроумной, вычурной позе, от которой ломило все тело, и слушала в наушниках аудиокнигу – рассказы Платонова. Текст шел в своем темпе, и я не могла его замедлить, вникать в каждое предложение, как при чтении глазами, голос чтеца навязывал мне свою скорость, заставлял пытаться синхронизироваться с ним. Из-за этого у меня возникало впечатление, что я слышу нечто невероятно прекрасное, но оно ускользает. Я его не могла схватить за хвост, успеть в него вдуматься. Это было очень сильное, интересное ощущение.

В те годы, что я работала в вузе, зарплата на полную ставку ассистента была порядка пяти тысяч, но полная ставка у меня была не всегда, был и длительный период, когда у меня была четверть ставки, и зарплата была 1400 рублей. Преподавать я ездила почти каждый день через весь город. Вначале я любила преподавать (еще в аспирантуре я семестр вела занятия у студентов журфака СПбГУ в качестве педагогической практики, и мне это очень нравилось), но быстро начали накапливаться усталость и ощущение бессмыслицы. Интереснее всего было преподавать первокурсникам-физикам, у которых еще не сформировалось предубеждение против философии. С магистрами было труднее, но я тем не менее старалась дать им все, что я могла. Понятно, что, если человек работает за 1400 или 5000 рублей, он это делает не ради денег. Журнал давал еще немного (12 тыс.), но в целом, конечно, это просто была попытка не выпасть окончательно из Академии, дать себе шансы на возвращение к диссертации, на восстановление той жизненной линии, которая была уже сломана. Это была попытка вцепиться в Будущее, не потерять его навсегда, замедлить ход времени, отсидеться, собраться с силами, понять, что делать дальше, залечить раны в тихом, безопасном месте, в котором есть Дверь.

Дверь в будущее. Небольшая, узкая, только бочком можно пройти и наклонив голову, но все-таки Дверь. Да даже если и маленький совсем лаз – такой, что только на четвереньках можно проползти или вовсе по-пластунски, – все равно это Дверь, это Надежда. Люди и не через такое проходили. Люди проходили через малюсенькую щель, через замочную скважину, через поры в стене. Надо смотреть: если всё глухо, четыре стены, ты и больше ничего – может, где-то есть в стене дырочка полмиллиметра. И если есть, ты можешь думать, что, быть может, однажды ты сможешь пройти сквозь нее, и тебе будет легче от нее в твоих четырех стенах. А еще все стены – это пена, и вообще все вещи. В Будущее есть Дверь. Но хочу ли я в будущее? Может быть, я хочу туда, куда нет двери и быть не может? Дверь в Будущее – это так, временное успокоение, якорь для внимания, объект для медитации, но не более того. Дверь в Будущее – это как таблетка феназепама. А на самом деле мне туда не надо. Мне не надо входить в эту Дверь. Мне надо пройти сквозь стену в совсем другое место. Надо залечить раны, приложить руку к стене и почувствовать, как она медленно плывет. Войти в нее, в зыбкую пену стены, ослабить натяжение связей внутри нее, увидеть, какая она на самом деле мягкая, текучая, сквозная, и пройти туда, за нее.

Лет до двадцати двух я предполагала, что буду заниматься философией и останусь преподавать ее в Университете, где я училась. Так вполне могло сложиться: на кафедре меня ценили, университет я закончила с отличием, поступила в аспирантуру. Но некоторым образом, по причинам экзистенциального характера, всему этому не суждено было сбыться, и я надолго выпала из жизни. Еще с подросткового возраста я осознавала себя поэтом, с семнадцати лет печаталась и выступала со стихами, но в студенческие годы я думала, что одно другому не мешает, и я могу быть поэтом и профессионально заниматься философией одновременно. А потом я оказалась в полной растерянности и психологической неспособности изменить ситуацию, хотя казалось, что формально все возможности у меня были. Это было что-то вроде выученной беспомощности, полной утраты ориентации в пространстве жизни, жуткой потерянности, когда весь ресурс расходовался просто на выживание, а занятия академической наукой казались роскошью, требующей более сытой и спокойной жизни, чем я могла себе позволить.

Я поступила когда-то на философский по велению сердца. Поступила потому, что еще когда я была ребенком, мне явилась София, и я полюбила ее.

Почему я забросила диссертацию? Проблема была комплексная. В 22 года я сильно заболела не до конца понятно чем и почему – поражение мозга, повлекшее за собой что-то вроде синдрома хронической усталости, также в тот момент сильно пострадали мои когнитивные способности: я не могла читать тексты, концентрироваться, запоминать информацию. Я пыталась делать это через силу, но сразу начинало пахнуть гарью, вроде как от перегоревшей проводки. Все это было сопряжено с драмами в моих личных отношениях, моментально забирающих все силы, которые могли пойти на восстановление. Моих ресурсов едва хватало на поэзию, и это было чудом, что я еще могла писать стихи, концентрироваться для моментальной сверхсильной вспышки, а потом продолжала ходить полутрупом. Кроме того, как только в этом моем состоянии я пыталась заняться диссертацией, я сталкивалась с тем, что не понимаю, что мне делать и зачем, как писать этот текст и чем он должен в итоге быть. Мне не удавалось его «увидеть». Я не хотела и не могла просто компилировать научную традицию, как это обычно делают диссертанты, не могла пересказывать чужие мысли или изучать какие-то дико скучные для моего темперамента вещи – историю того или иного понятия у того или иного философа. Меня безусловно посещали философские мысли, они были как искры или вспышки, и совершенно не могли быть развернуты в огромный текст, написанный академическим языком. Я не могла писать неподлинное, выжимать из себя плоскость. Если бы ко мне пришла такая долгая мысль, которая требовала бы именно формы диссертации или хотя бы допускала бы ее, – я бы обязательно ее написала, но такая мысль не приходила, приходили отдельные вспышки-озарения или где-то издалека просматривалось очень смутное и неоформленное пока целое, и разглядеть его пристальнее, увидеть детали, понять, как разворачивать его в пространстве и времени, пока не получалось. И когда я начинала писать диссертацию –, мне казалось, что я лгу, и я останавливалась и говорила себе: попробую это сделать завтра, и это завтра длилось годами. У меня не было темперамента кабинетного ученого или компилятора научной традиции, я хотела сделать что-то, что будет нужно Софии, но не понимала как, не понимала, куда двигаться в философии, и в результате не могла выполнить довольно простую формальную задачу, которую смогли выполнить в том числе и те, кто никогда Софии в глаза не видел и кому ни одна философская мысль никогда не приходила в голову. Скорее всего, если бы я много работала и активно читала современные философские тексты и постоянно пыталась на практике выстроить свою траекторию в мире современной философии, я бы смогла это сделать, смогла бы понять, как двигаться в философии так, чтобы это было для меня органично, но у меня не было тогда внутреннего ресурса на это, я была предельно психически истощена, я еле выживала. И я все думала: появится ресурс, и я смогу сориентироваться на местности, пойму, как двигаться в философии, защищу диссертацию, восстановлю научную карьеру, но ресурс не появлялся, весь расходовался на выживание. Только поэзия каким-то чудом все еще была со мной.

В те годы у меня был вордовский файл на компе. Он назывался «тупик». Он состоял из мыслей-набросков о том, как мне выйти из этого жизненного тупика. Там были названия журналов и издательств, в которые я была готова предложить себя в качестве работника. Были фамилии людей, к которым, по моим понятиям, в самом крайнем случае можно было бы обратиться с вопросом, не могут ли они предложить мне какую-нибудь работу. Были мысли о том, чтобы устроиться администратором в салон красоты, горничной в отель, редактором на ТВ. Особо была выделена идея о том, чтобы осваивать репетиторство – подготовку к ЕГЭ, в первую очередь по обществознанию. Я даже накупила себе соответствующих изданий – учебников и практикумов по подготовке к ЕГЭ, планировала хорошенько их изучить, а потом податься на какие-нибудь сайты искать учеников. В этом файле были ссылки на вакансии курьера, была расписана стратегия как все-таки вернуться к научной работе и защитить диссертацию, оформившись соискателем, мысли о том, чтобы получить второе образование, поступить куда-нибудь в магистратуру. Я думала о возможности работы секретарем, редактором, корректором, школьным учителем, переводчиком на фрилансе, водителем трамвая. Искала варианты сборки косметических комплектов на дому: упаковывать косметику в коробочки, чем больше упакуешь – тем больше заработаешь. Я думала о возможной работе библиотекарем, копирайтером, журналистом, экскурсоводом, няней или гувернанткой. Также я писала в этом файле о тех видах деятельности, которые мне интересны, которыми мне хотелось бы заняться в будущем: о желании изучать психоанализ, научиться снимать фильмы и писать сценарии, а также выучить несколько иностранных языков и, кстати, подтянуть мой английский. Это был особый файл, файл-медитация: посмотришь на него – и кажется, что у тебя есть Будущее. По крайней мере, так кажется из той перспективы, когда это твой файл. А когда это чужой файл, и ты смотришь на него – наверное, кажется ровно наоборот: что у автора этого файла нет Будущего.

5

Иногда мне удавалось подслушать, что Будущее говорит ученым, сотрудникам университета. Как-то раз я шла по парку и услышала, как на тенистой тропинке рядом с березой какой-то молодой задумчивый ученый разговаривал с Будущим. Будущее по своему обыкновению вешало ему на уши лапшу. Оно говорило: «Скоро многие прежние профессии станут никому не нужны. Конвейер и массовое производство – долой! Да здравствуют 3D-принтеры! То, что сейчас делают люди, будут делать роботы. Новые технологии требуют новых материалов. Прямо сейчас происходит революция в промышленности, которая приведет к колоссальным изменениям во всех сферах общественной жизни».

Я подключилась к разговору и начала задавать Будущему неудобные вопросы:

– Уважаемое Будущее, а не получится ли, что половина людей просто потеряет работу, а не переучится на новые, востребованные специальности? Не получится ли, что технократическое общество, о котором вы говорите, будет обществом тотального контроля? Не получится ли, что миром будет править один процент олигархов?

– А что в этом плохого? – спросило Будущее. – Вы что, настроены против меня?

– Не знаю, – честно ответила я, – я просто пытаюсь понять.

Мы помолчали.

– Вы когда-нибудь изучали философию? – спросила я Будущее.

– Меня интересуют науки о мозге, post-human studies, feminist and postcolonial studies, – ответило Будущее, – ну и еще, конечно, аналитическая философия.

– О, Людвиг Витгенштейн?

– Витгенштейн – нет, – ответило Будущее, – я его не понимаю, а вот аналитическая философия в целом нравится.

– А есть ли в Будущем место для Софии?

Будущее сощурилось и, пронзив меня взглядом хитрого деревенского мужичка, который всегда себе на уме и держит фигу в кармане, спросило:

– А в прошлом для нее было место?

Я пошла дальше по тропинке и думала: что за человек это Будущее? Непонятно, где оно шутит, а где оно серьезно, умное оно или глупое, задумало ли оно что-то интересное и сложное, чего я пока не понимаю, или вся его стратегия видна, как на ладони? Чего оно хочет на самом деле? Кто оно – технократ-трансгуманист или хитрый трикстер, или оно хранит в своем сердце скрытую до поры от непосвященных эсхатологическую тайну? Может, оно переодетый монах? Дзенский учитель? Экономист-масон? Раб капитала или враг капитала? Или оно вообще никакое?

Почему я плакала иногда на рабочем месте? Не из-за работы, конечно. Я любила свою работу – и в редакции, и преподавательскую, – как старалась любить любую работу, несмотря на ее тщетность, несмотря на усталость, и разочарование, и постоянное желание идти-идти по дороге, а потом лечь, закрыть глаза и умереть. Я ездила преподавать за 1400 рублей в месяц, и у меня иногда не было денег на метро, приходилось просить у родственников на жетон, чтобы добраться до работы. Доживал свои последние годы мой первый брак. Для того чтобы это пережить, мне нужно было вытащить кол из головы. Кол звучал так: если любовь и тем более поженились – это должно быть на всю жизнь. Это был не единственный кол в моей голове. Вся моя сфера идеалов и ценностей была построена как сложная система колов, воткнутых в голову. Заниматься философией и преподавать – это тоже был кол в голове. Поэзия – это даже не кол, это сверхкол, безусловная доминанта. Ну и еще много других колов: любовь к Родине и то, что за границу уезжать жить нельзя; то, что нельзя жить комфортно и в свое удовольствие, а нужно гореть и страдать; то, что энтропию нужно превозмогать творческим сверхусилием; то, что лучше быть душевнобольным, чем адекватным, вменяемым человеком; то, что брать деньги за работу, которую ты любишь, как-то неловко; то, что счастье – это то, чего стоит по возможности избегать. Были и довольно странные колы, например, такой: если у меня есть возлюбленный, надо периодически ебаться с первыми встречными, чтобы мир меня не поймал через эту любовь. Ну и так далее.

Изменилась ли я, избавилась ли от этих колов? Да ни хера! Все мои колы по-прежнему со мной, правда, я над ними поработала, так сказать, пообтесала их, и теперь лучше осознаю их необходимость, а свобода это и есть осознанная необходимость, как говорил мой дедушка. Все мои колы по-прежнему украшают мою голову как своеобразный идеалистический ирокез, и я ими весьма горжусь, потому что мало кто, честно говоря, может похвастаться таким отменным и по-своему классическим набором колов. Только на месте того самого кола, который был про то, что если любовь и тем более поженились – это должно быть на всю жизнь, осталась с тех самых пор какая-то саднящая дыра. И еще у меня появилась способность эти колы вытаскивать и обратно вставлять в свою голову по своему желанию. По настроению могу какой-то из них убрать, какой-то добавить, а иногда убираю сразу все и так и хожу бесстыдно, как женщина в храме с непокрытой головой. Но потом чувствую: чего-то не хватает, и возвращаю свои колы обратно.

Дни шли за днями. В редакции появилась новая промежуточная начальница, госпожа М. До того, как она стала одним из низших архонтов и получила редакцию в свое условное ведомство, меня архонты вообще почти не беспокоили, в редакцию не заходили, и я предавалась между работой своим порокам: тихонько плакала, когда думала, что никто не должен зайти, или вдохновенно писала прозу, да и стихи порой тоже. Но госпожа М. стала заглядывать ко мне частенько, хотя по работе все у меня было хорошо, всё происходило в нужные сроки, и пару раз она застала меня с опухшими от слёз глазами. Госпожа М. интерпретировала это по-женски, рассказала о своей жизни, о мужчинах, попыталась меня поддержать. Я не очень люблю такие разговоры, как-то теряюсь от них, но я видела, что она хотела проявить участие. Аглая с Леонидом сплетничали про нее, и ее не любили, и очень возмущались, когда ее, пришедшую из ниоткуда, поставили над ними, давно работающими в этом вузе, начальницей. Меня как бы призывали к этим разговорам присоединиться, но всё это на самом деле было совсем не мое дело – кому над кем быть начальником, и я всегда молчала. Меня Аглая с Леонидом за глаза называли «сиротой», но я как-то раз это услышала и догадалась, что они дали мне такое прозвище. Наверное, вид у меня и вправду был потерянный и сиротский, немножко не от мира сего, и я казалась каким-то испуганным существом с огромными глазами, не понимающим, куда оно попало, что ему делать и как здесь всё устроено.

Аглая – преподавательница философии с моей кафедры, которая до меня занимала должность технического секретаря гуманитарной серии журнала, а потом ей предложили стать завхозом: это было более выгодно, и именно она предложила мне занять ее прежнюю должность. Аглая была худенькая, с короткими черными волосами, старше меня. Когда я устроилась в этот вуз, мне было двадцать шесть, а Аглая была старше, наверное, лет на десять. Она порой приходила грустная, иногда даже с синяками: как я поняла, муж у нее выпивал, и происходило всякое. Но она держалась, шутила, смеялась, с юмором рассказывала какие-то истории из жизни кафедры. Аглая всегда казалась мне очень светлым, жизнерадостным человеком. У нее был взрослый сын, и она хотела еще одного ребенка и забеременела как раз в те годы, когда я еще работала в том вузе. Она ходила на работу, беременная, и вся светилась.

Иногда в редакции я пересекалась со своими старыми знакомыми времен моей учебы на философском факультете. Они теперь тоже работали в этом техническом вузе и приносили мне свои статьи в журнал. Так, пару раз я видела Антона Т., о котором когда-то говорили как об одном из самых талантливых студентов на нашем курсе и великолепном специалисте в своей области – он учился на отделении культурологии Востока и, соответственно, был востоковедом, изучал какие-то сложнейшие китайские тексты. Теперь он работал в одном из подразделений того же вуза, где и я, ориентированном на международные образовательные программы. Там же работала Вика, дочка моей покойной крестной, закончившая исторический факультет, располагающийся в одном здании с философским. Неоднократно приносил мне свои статьи Саша П. Он был старше меня и окончил философский раньше, и во время учебы мне все говорили, что мы с ним обязательно должны познакомиться, потому что он тоже был поэтом и тоже писал диссертацию у Александра Секацкого. Покойный Коля Грякалов когда-то нас познакомил, мы попытались поговорить о поэзии, но как-то не очень понимали друг друга, пытались нащупать общие темы, потом вместе сходили на какой-то концерт.

Но вот прошло время – и мы с Сашей П. работали в одном вузе, на одной кафедре. В отличие от меня, он, слава Богу, защитился и был доцентом. Саша регулярно приносил мне свои статьи для журнала – ему было важно соблюдать все формальные критерии соответствия должности: на кафедре проходили мощные сокращения, несколько раз его кандидатура была под вопросом, а у него – трое детей, и ему никак нельзя было потерять работу.

Сама кафедра была огромной, человек семьдесят, в основном все очень пожилые мужчины. Я не знала их имен, не знала, кто они; когда я слышала их выступления – я чувствовала отголосок прежнего мира, жизни философских кафедр в советское время. Тот же язык, то же мышление. Когда они говорили, я понимала: все, что происходило в философии в большом мире в последнюю половину века, – существовало где-то далеко, вовне и вдали, а здесь жила память об истмате, диамате, существовал советский преподаватель философии, серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках. Маленький уголок, один из многих, где сохранилось потерянное время, пережило клоаку девяностых, бандитский беспредел, нашествие свободного рынка, укрылось от тампонов «Тампакс» и резинок «Орбит», от буржуазной философии, от величайшего философа Хайдеггера, от столетнего Гадамера, гениального Витгенштейна, от структуралистов и постструктуралистов, от спекулятивного реализма, от всех плоских онтологий и темных течений, от всех трендов, которые так любит Будущее. Здесь, в уголке потерянного времени, этот серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках постарел, сгорбился, весь как-то обветшал, но продолжает жить и хранить свое время и память в этом укрытии-мавзолее, продолжает укрываться не только от Будущего и новейшей западной философии, но и от досократиков, Платона, Аристотеля, Гегеля, Ницше, от всех тех, кого привык преподавать, излагать в определенных, жестких, фиксированных схемах. Но Будущее все равно вмешивалось, врывалось, требовало публикаций в базах Scopus и Web of Science, требовало сокращений, увольнения стариков, превращения преподавателей в менеджеров, работающих по контракту и вынужденных постоянно бояться.

На самом деле Будущему было все равно, кто перед ним – серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках, советский преподаватель философии в техническом вузе, или точно такой же с виду, а может, и какой-то другой мужчина, например, высокий и с бородой, без очков и в свитере, – настоящий философ, мыслитель, преподаватель от Бога. Или и вовсе не мужчина, а женщина, одноногая чернокожая лесбиянка. Будущее требовало увольнения всех, кто не соответствует формальным менеджерским критериям эффективности. Будущее проводило реформу во всех вузах страны. Оно делало это вместе со своим сообщником-Государством, стариков в пыльных пиджаках увольняли, и они уезжали к себе на дачи вскапывать грядки, выдающихся мыслителей тоже увольняли, и они становились бродячими софистами, уходили странствовать по стране, приставали ко всем встречным-поперечным, жонглировали и показывали фокусы, надевали на себя красные клоунские носы и начинали выступать в бродячих цирках.

Заведующим нашей кафедрой и главным редактором гуманитарной серии журнала, где я работала, тоже был писатель; нас набиралось на кафедре уже трое вместе с ним и Сашей П. У нас с ним сложились очень хорошие отношения, он приглашал меня в качестве поэта на радиопередачу, которую вел вместе с папой любимого, незабываемого Коли Грякалова.

Я любила этот вуз, его монументальные корпуса и вековые деревья, тенистые аллеи его парка и светлые просторные аудитории, я любила преподавать, и мне нравилось работать в журнале, и я по-прежнему любила Софию и не мыслила своей жизни без нее. Я была сотрудником кафедры, которой заведовал хороший писатель, очень симпатичный мне человек, и рядом со мной работал хороший поэт и мой старый приятель. Меня еще помнили на философском, все связи еще были живыми, даже туда еще оставались шансы вернуться. Все вокруг были готовы помочь мне с диссертацией. Проблемы были только у меня в голове. Будущее было открыто, доступно, лежало рядом, протяни руку – и бери. Постоянным фоном, краем глаза я видела возможность своей альтернативной жизни, где я защитила диссертацию, получила ставку доцента, развиваюсь в философии и вся живу ей, пишу философские книги, и меня считают современным философом в той же степени, что и современным поэтом. В этой альтернативной жизни у меня было много сил, я была здорова и продолжала жить вместе с моим первым мужем в ничем не омраченной любви. Но в моей реальной жизни тем временем происходил распад, и все, к чему я прикасалась, утекало из моих рук.

6

Весной 2013 года у меня случилась любовь. Мы беспрерывно переписывались с человеком, в которого я влюбилась, по скайпу, когда я сидела в редакции, – он жил в другом городе. Это чувство наполняло и преображало всю мою жизнь. Для меня это было Живое, Настоящее, огромное вселенское чудо. Я очень любила этого человека и очень мучилась тогда, вся разрывалась, не знала, как правильно разрешить эту ситуацию, и все делала неправильно, как обычно. Я была одновременно бесконечно счастлива и бесконечно несчастна. Я летала, как на крыльях, а потом падала в бездонные пропасти и не могла сосредоточиться вообще ни на чем. Я приходила в аудиторию и не знала, что говорить студентам. Давала писать какое-нибудь сочинение, выходила из аудитории и бродила по коридору туда-сюда. В уме, сердце и во всем теле щебетали птицы.

Вообще преподавание философии в техническом вузе – это особый квест, и я никогда не знала, как его пройти. На одной лекции ты должен рассказать про всю античную философию, на другой – про средневековую, на третьей – про всю философию Возрождения и Нового времени, ну и так далее. По одной лекции и одному семинару на огромный многовековой период, полный всевозможных имен, идей, разнонаправленных подводных течений, и на всю современную философию тоже, соответственно, одна лекция и один семинар. Разумеется, это было профанацией. Я стояла перед студентами, как в моем сне, без штанов и с ослиными ушами, и что-то вещала.

Но все же, наверное, мне удалось сообщить им что-то новое. Проблема была только в том, что начинать каждый раз было нужно с сотворения мира. Перед тем как говорить про античную философию, нужно было рассказать, что такое Античность, а когда я читала лекцию по средневековой философии, выяснилось, что студенты не знают, что когда-то были Средние века. Потом некоторые из них догадались: а, это когда были рыцари и монахи. Лекции я обычно читала перед целым потоком, но и на семинары частенько мне давали весь или почти весь поток. Если на философском факультете семинары проводились для одной группы, в которой было человек десять-пятнадцать, то здесь на семинарах передо мной частенько сидело человек семьдесят. Мы читали разные философские тексты, а после семинаров студенты иногда подходили и задавали вопросы, на которые мне нужно было как-то отвечать. Например, мы читали «Федр» Платона, а потом ко мне подходили юноши-физики и спрашивали, бессмертна душа или нет.

Потом мне вдруг дали курс по философии и истории науки. По философии науки я еще что-то могла сказать, а вот историю науки пришлось изучать практически с нуля. Я оказалась совершенно не способна запомнить все эти факты и даты. Читала лекции, ежесекундно подглядывая в конспект. Вид, наверное, как обычно имела странный. Как-то раз очень красивый юноша-магистр, который сидел передо мной на первой парте, вдруг спросил меня, смотрела ли я фильм «Эквилибриум». Я не смотрела, но дома прочитала про сюжет этого фильма: в тоталитарном мире будущего власти объявили причиной всех бед человеческие эмоции и для их подавления обязали население ежедневно принимать препарат «Прозиум». Похоже на прозак. Я так и не поняла, почему студент спросил меня про этот фильм. Может, ему просто было интересно мое мнение, а, может, это был какой-то намек на то, что я выгляжу отмороженной и лишенной чувств, по крайней мере, студенты могли меня так воспринимать.

В целом сюжет этого фильма, который я так и не посмотрела, действительно перекликался с тем, что тогда со мной происходило: многолетнее подавление чувств и последующая Революция. С двадцати двух лет после внутренней катастрофы я жила, как будто сковав свое сердце обручами, как железный Генрих. Это была единственная возможность моего выживания. И как раз в это время, когда я встретила новую любовь, обручи начали лопаться один за другим, и меня стали затапливать чувства, про которые я думала, что их больше не будет никогда.

Шперрунги. Отдельно стоит рассказать про шперрунги. Шперрунги – это эпизоды внезапного обрыва мыслей, чаще всего встречающиеся при шизофрении. Мне, насколько я знаю, никогда не ставили такой диагноз, но шперрунги у меня были. Проявлялось это так: я рассказываю что-то на лекции, разворачиваю мысль, а потом вдруг – раз, и полный провал, я не помню, о чем говорила только что, все мысли разом исчезли. Я замолкаю на середине фразы и пытаюсь вспомнить, о чем я только что говорила – и не помню НИЧЕГО. Стою молча с растерянным видом. Передо мной сидит поток студентов. Я не помню, о чем я говорила, и не знаю, что говорить дальше. В результате я вынуждена была довольно подробно составлять конспект лекции и все время подглядывать в него, чтобы избежать этих провалов.

Я помню множество забавных случаев, связанных со студентами, смешных студенческих высказываний. Аглая как-то пришла очень веселая после того, как принимала экзамен. Студент отвечал ей билет про начало философии и сказал: «Философия началась, когда кот принес огонь». Аглая, не веря своим ушам, его переспросила: «Кот? Какой кот? Который говорит „мяу“?» «Да, который говорит „мяу“». Студент не шутил. После этого рассказа Аглаи я провела разыскания и выяснила, что существует паблик вконтакте под названием «Философия на каждый день», не имеющий никакого отношения к философии и публикующий материалы самого разного рода, и первая запись в этом паблике – сказка «Кот – серый лоб, козел да баран». И есть в этой сказке такой момент: «Кот – серый лоб уже добыл бересты, обернул козлу рога и велел ему с бараном стукнуться лбами. Стукнулись козел с бараном, да так крепко – искры из глаз посыпались, – береста и запылала. Развели они огонь, сели и греются». Таким образом кот добыл огонь, и с этого началась философия, потому что это было первой записью в паблике «Философия на каждый день». Даже самую сложную логику можно понять, и, проведя целое расследование, я поняла, почему студент ответил на экзамене так, как он ответил. Я вообще хорошо понимаю разного рода безумные, шизофренические логики, полные разрывов, вкраплений абсурда и случайных нелепых совпадений, на которых строятся дикие, неожиданные умозаключения. У меня у самой точно такая же логика, поэтому меня обычно плохо понимают те, кто мыслит своими одномерными силлогизмами, приправленными здравым смыслом.

Однажды я случайно услышала разговор трех студентов после семинара, где мы разбирали с ними «Недовольство культурой» Фрейда:

Студент А: Фрейд – какое-то животное!

Студент Б: Да нет, умные вещи писал.

Студент В: Ну что ж, бывают же умные животные? Маркиз де Сад, например.

Запомнились мне также несколько историй еще со времени моей учебы на философском, которые пересказывались из уст в уста на нашей кафедре. Так, один студент, отвечая свой билет, произнес сакраментальное: «Есть сущее, не-сущее и со-сущее». Прозвучало это, конечно, как сущее, несущее и сосущее. Понятно было, что он имел в виду, но все долго ржали.

Александру Секацкому один студент ответил на вопрос про Хайдеггера: «Согласно учению Хайдеггера, Dasein пасёт». «Что пасёт?» – спросил Саша. «Пасёт – бытие!» – ответил студент.

В Христианской гуманитарной академии, где училась моя подруга Лиличка, одна девушка, у которой русский был не родным языком, отвечала на экзамене про пророка Мухаммеда: «У пророка Мухаммеда было три члена». Все удивились, сказали: «Повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали?» «У пророка Мухаммеда было три члена», – настаивала девушка. «Выйдите за дверь и подумайте, что вы говорите», – сказали ей. Девушка вышла, потом вернулась и исправилась: «Да, я ошиблась, у пророка Мухаммеда было четыре члена». У всех отвалились челюсти, но в конечном итоге выяснилось, что она имела в виду сподвижников Пророка, четырех праведных халифов.

В той же Академии произошло и другое святотатство. Девушка на экзамене должна была отвечать про сочинение «Христос-страстотерпец» – наиболее значительный образец византийской драматургии. Но не смогла правильно произнести название, и вместо Христос-страстотерпец сказала Христос-сладострастник.

Иногда студенты демонстрировали, что узнают меня, знают как поэта. Пару раз подходили и спрашивали что-то вроде того: а у Вас на следующей неделе будет поэтический вечер? В эти моменты мне было очень неловко, я с ужасом думала, что они находят мои стихи в сети и читают, притом наверняка находят какие-то самые эпатажные стихи, с матом и всевозможными неприличиями. Это вроде того, как приезжает в гости пожилая родственница, тебя просят показать ей свою новую книжку, она начинает листать и открывает ровно в том месте, где написано: «Моряк Яснов зашил жене пизду». «Аллочка, что это???» «Ну как Вам сказать…» И стоишь виновато улыбаешься, как полный дурак.

7

Шло время, я писала стихи и прозу и не писала диссертацию. Я жила без денег, падала с ног от усталости, постоянно скучала по любимому человеку, который жил в другом городе, ездила к нему, а он ко мне, но наши отношения тоже все больше запутывались, все больше шли куда-то не туда. Через год от начала отношений он предпочел их завершить. Я чувствовала себя полностью уничтоженной и разрушенной. Примерно в то же время мы наконец официально оформили развод с мужем, который тем не менее был и остался для меня одним из самых дорогих и любимых людей на свете. Просто стало понятно, что жить будет лучше все-таки по отдельности, но в сердце друг у друга мы навсегда. Потом я даже думала, что тот, другой возлюбленный из другого города – это в том числе была своеобразная анестезия, необходимая для того, чтобы мы с первым мужем смогли отпустить друг друга.

С каждой новой группой на первом занятии мы всегда обсуждали один и тот же вопрос: что такое философия?

Иногда я спрашивала себя, что осталось у меня от обучения на философском факультете, некий сухой остаток от всех этих лет слушания лекций, общения с философами, чтения и обсуждения текстов, и отвечала: отношение к свободе и смерти.

Утверждение свободы и упражнение в смерти.

Студенты спрашивали: философия – это как?

Это, ну, например, когда у тебя есть мысль и ты летишь.

Или когда ты смотришь и видишь там, где темно и другие говорят: здесь ничего не видно.

Или когда ты стоишь посреди обычного знакомого пейзажа, где всем, наоборот, все ясно видно, все узнаваемо, все привычно, – и вдруг перестаешь вообще что-либо понимать. И спрашиваешь: «Что это? Почему?» – не про что-то конкретное, а вообще про все.

Вскоре после того, как мы развелись с мужем и расстались с возлюбленным из другого города, я оставила работу, уволилась из университета и уехала в Москву – за новой жизнью.

Я последний раз прошлась по парку, подошла попрощаться с говорящей белкой Лорелеей.

– Удачи тебе! – сказала мне белка. – Ты ищешь выход, да?

– Да, – ответила я, – я ищу выход, но не понимаю, куда. Наверное, туда-не-знаю-куда, как в сказке из детства.

– Попробуй пройти сквозь стену, – посоветовала белка. – Стены – это пена. Или перепрыгни с дерева на дерево.

– Что будет, если я пройду сквозь стену? – спросила я белку.

Лорелея задумалась, потом ответила:

– Возможно, ты станешь белкой.

– Почему?

– Я просто пытаюсь представить для тебя самое лучшее, что возможно.

Я села в поезд, меня провожал дедушка, донес мои сумки.

Я ехала в пустоту, в никуда, в чужой большой шумный город, где меня никто не ждал и не любил.

Я знала, что однажды, если я захочу, если я пойму, как и куда мне двигаться в философии, если у меня появятся силы, если я смогу восстановить себя как человека, как личность, я смогу вернуться, в других условиях и на других основаниях, с той стороны стены, где становится видно, что тупик – это тоже путь, а путь – это тоже тупик.

И движение, которое происходит внутри тупика – это движение без движения, не развитие героя, не развитие событий, а некий внутренний щелчок, смена аспекта, которая превращает место, из которого нет выхода, место, замкнутое внутри себя, в бесконечную ширь, даль, высоту и глубину, в которой ты движешься сразу во всех направлениях, – в сердце Софии.

8

Красные стены.

Салон МТС на окраине Москвы.

Мое лишенное души тело в форменной красной блузке вставляет новую сим-карту в телефон клиента.

9

Огромная стена твердого, как камень, тумана, у которой нет ни начала, ни конца.

За стеной ветвистое, раскидистое дерево.

На дереве белка.

III. Долгий полет

→ Что снится котенку с другой планеты?

(сказка для детей и взрослых)

1

Намело-то, намело сколько снегу!

Вылетел из гнезда летающий котенок Уррум-ван-Мяв, а тут сугробы мерцают и переливаются.

Уррум, как и другие летающие коты, жил с мамой в волшебном лесу О-Мяу-Ми. В этом лесу летающие коты жили в огромных гнездах на деревьях, а деревья своими макушками уходили высоко в небо. В гнездах обычно зимой топилась печь и лежало очень много мягких подстилок и одеял, на которых летающие коты любили нежиться.

Уррум полетел на почту: отправить своему другу летающему поросенку Пи-хрю-Ви открытку ко Дню Рождения.

Пи жил в волшебном лесу под названием Вепрелянд, на другом краю света. В том лесу все обитатели были летающими свиньями и жили в гигантских дуплах внутри деревьев. В этих дуплах обычно были разбросаны желуди, и вообще поговаривают, что свиньи не очень-то любят соблюдать чистоту, но семья хрю-Ви была очень чистоплотной.

Оба этих леса, О-Мяу-Ми и Вепрелянд, как и многие другие волшебные леса, находились на чудесной планете Руннат-о-Рин, где жили добрые и веселые летающие животные.

2

Уже темнело, в гнездах горели желтые фитильки, поднимался в небо печной дым, да летела со станции какая-то старая облезлая кошка и несла в пасти свой скорбный скарб.

Уррум думал: обернусь быстро.

Уррум летает знаете как высоко? Выше во-о-он тех деревьев. А там все серое и ничего не видно.

Кажется, Уррум заблудился.

– Куда попал? – думает летающий котенок.

Ни земли, ни неба не видно, только вьюга серая, прямо по ней и летишь.

Мя-а-ау-у-у! Никто не отвечает. Нет никого.

Летит Уррум, привык потихонечку, стал что-то различать в серых клубах. Понял: летит по облачной серой пашне, а впереди домик в облаках и дымок из печи.

Постучал. Дверь открылась, а там три старика сидят. Один с виду полужуравль-полукот, другой – полуаист-полупчела, а третий – полуворобей-полулось, а лиц у них нет – один ветер.

– Это не Мойсей, – говорит воробей-лось, – это летающий котенок. Ты что здесь забыл?

– Я так…

– Съем тебя, выпью всю кровь, а из твоей косточки сделаю дудку для Волка, – сказал журавль-кот.

– Да что пугаешь малого, Седориха, ишь нашелся, тем более погляди, у вас с ним немало общего, он ведь котенок, а ты тоже наполовину кот, – сказал аист-пчела, – ты, котенок, куда летишь-то?

– Да я на почту… Вот летающему поросенку открытку отправить… Заблудился… А вы, дяденьки, кто?

– А мы ветры. Ты заходи, погрейся. Не съест тебя Седориха, хоть и свиреп люто, зубы-то уже повыпали.

Тут Мойсей пришел, полукомар-полулев, тоже ветер.

– Съем тебя, выпью всю кровь… – котенку начал. А те ему: ладно, ладно, надоел уже. Будьте знакомы.

– Дяденьки-ветры, – говорит Уррум, – а я где, на небе?

– Какое тебе небо! Ни на земле, ни на небе. Здесь места особые.

А Седориха говорит:

– А давайте ему места покажем!

3

Понесли его ветры на себе на четыре стороны. Только Уррум ничего не видит. Серо всё, и нет ничего. Со временем так, едва различать начал. Хижины какие-то, плетень, равнина без конца и края, поля, и все в облаках.

– А животных видишь? – кричит Седориха.

Уррум смотрит: и впрямь животные. Вот облачный пес на него ощерился, только зубы лязгают. Вот цапли облачные, тюлени.

– А города наши видишь? – кричит Мойсей.

Уррум смотрит: и впрямь города. Линии домов, набережные большой реки.

– А вон туда посмотри! – кричат ветры.

– А там что?

– Замок!

Уррум пригляделся: и впрямь замок. Взвихряющаяся воронка размером с гору, и сотни башен и шпилей набегают, как рябь на воде.

– Ого! – сказал Уррум.

Летят теперь обратно.

– Ну, котенок, – спрашивает Седориха, – а видел долину крокодило-цветов? Гору тигров-червей?

– Не-а, – отвечает Уррум, – серое все.

– А видел храм Артемиды? Висячие сады Семирамиды? – спрашивает Мойсей.

– Не-а, – отвечает Уррум, – серое все.

– Серое! – зарокотали ветры, – сам ты серый! Съем тебя, выпью всю кровь… – но тут ветры зарокотали так сильно, что Уррум испугался и свалился.

4

Летит вниз, кувыркается, ниже, ниже – и повис. Смотрит: а он в лесу, висит, зацепившись за сук большого-пребольшого дерева, а прямо перед ним – вход в дупло, да не просто дупло, а настоящее дуплище.

Вокруг такого дерева только хороводы водить: несколько слонов встанут – и то едва обхватят. Ну и дупло дереву под стать.

Уррум не будь дурак – туда и полез.

Влез – и плюхнулся прямо на кого-то теплого.

– Ой-ой! – завизжал кто-то, – ты меня пришиб! Караул!

– Тихо ты, – отвечает ему Уррум. – А то съем тебя, выпью всю кровь… – и вдруг догадался: – Пи, ты, что ли?

– Уррум! Быть не может!

– Пи, – сказал Уррум, – ты прости меня. Я хотел тебе ко Дню Рождения открытку отправить, но вот потерял её, пока на ветрах летел.

– Зато ты сам пришел! – сказал поросенок. – Сегодня как раз у меня День Рождения! Тут у меня тепло и просторно, чувствуй себя как дома. Сейчас поставлю самовар и попьем с тобой чайку с орехами и клюквой. Скоро мама прилетит и тоже очень тебе обрадуется.

– С Днём Рождения, Пи!

5

– С Днём Рождения! – вдруг раздался еще один голос.

Этот голос доносился прямо из кармана жилетки Уррума.

Уррум заглянул туда и увидел, что из его кармана торчит Костяная Дудочка. Он сразу вспомнил, как полужуравль-полукот сказал ему: «Съем тебя, выпью всю кровь, а из твоей косточки сделаю дудку для Волка».

«Должно быть, это дудка для Волка, которую кот-журавль сделал из чьей-то косточки, – подумал Уррум, – притом этот кто-то должен был быть очень маленьким, раз уж дудочка из его косточки уместилась у меня в кармане».

– Ты как сюда попала? – спросил он Дудочку, – и главное, из кого тебя сделали?

– Я потихоньку залезла к тебе в карман, – ответила Дудочка, – потому что хотела сбежать от ветров. Меня сделали из летающей белочки Таратаск-ля-Мысь. Я хочу рассказать вам свою историю:

«Давным-давно на нашей планете Руннат-о-Рин был священный лес Дао-Ди, в котором жили летающие белки.

Однажды в страшную бурю в наш лес упал инопланетный летающий корабль, сделанный из волчьих когтей. На корабле оказался Волк и его слуги-химеры. Волк и химеры срубили лес Дао-Ди и построили Железный город. Волк правил Железным городом, всем небом и облаками.

Изгнанные из своего родного леса, летающие белки стали бездомными. Они жгли костры на кладбищах паровозов. Повсюду на земле, где прежде был наш лес, стали прорастать волчьи когти. Они вспарывали землю и вырастали, как деревья. Из них слуги Волка – химеры – построили армию драконов и летали над всеми пустошами.

Волк постоянно облизывался на Солнце. Все знали, что он хочет его съесть.

Я родилась в священном лесу Дао-Ди, но, когда я была совсем маленькой, мы с моими родителями потеряли дом и стали жить на пустоши.

Однажды я летала над пустошью и увидела приближающегося издалека дракона, на котором сидел полужуравль-полукот, Седориха. Он поймал меня и сделал из меня костяную дудочку. Вероятно, он хотел подарить меня Волку, потому что у Волка есть одна страсть: он коллекционирует костяные дудочки. Сидит на своем троне в облаках и дудит то в одну, то в другую. Но у Седорихи не очень хорошая память, так он и забывал подарить меня Волку несколько тысяч лет, а может, думал: больно уж маленькая это дудочка, как-то несолидно дарить такую крохотную тоненькую дудочку Волку, она бы, скорее, подошла для какого-нибудь котенка. Вы спросите, зачем же тогда он вообще из меня сделал дудочку? И о чем он только думал? Мне кажется, в то время эти химеры вообще ни о чем не думали, просто носились по небу, ловили всех подряд и делали из них дудочки. Просто так, на всякий случай. Ну а потом Седориху назначили ветром, и он переселился в хижину ветров, где мы с тобой и встретились».

– Неужели ты провела у Седорихи несколько тысяч лет? Тебе, наверное, было ужасно скучно? – изумились Уррум и Пи.

– Мне не было скучно, я все время спала и даже не заметила, как прошло это время, – ответила Дудочка, – а потом ты пришел, и прямо во сне я подумала: пора бежать; проснулась от этой мысли и залезла к тебе в карман. Вообще-то я думала, что из тебя тоже сделают дудочку, но за эти несколько тысяч лет химеры изрядно постарели, стали впадать в маразм и старческое добродушие, зубы у них повыпали… Теперь химеры всё больше грозятся, чем что-то действительно делают.

6

– Что будем делать? – спросил Пи Уррума.

– Что будем делать? – спросил Уррум Пи.

В общем, они спросили это друг у друга одновременно.

– Как что? – раздался голос со стороны входа в дупло. Ребята обернулись и увидели маму летающего поросенка госпожу Пипиту-хрю-Ви, большую красивую свинку в элегантном пальто. Она только что вернулась от косметолога, где ей подкручивали хвостик. Оказывается, госпожа хрю-Ви уже давно вернулась в дупло и услышала весь рассказ Костяной Дудочки.

– Как что? – гневно повторила она. – Нужно немедленно отправиться в путь, чтобы найти способ сделать Костяную Дудочку снова летающей белкой! И нужно обязательно победить Волка! Если он, конечно, все еще правит нашей планетой. У меня всегда было подозрение, что этим миром правит какой-то Волк! Таратаск, Волк еще жив? – обратилась госпожа Пипита к Костяной Дудочке, назвав ее прежним беличьим именем.

– Не знаю, – ответила Костяная Дудочка, – сквозь сон я слышала, как ветры его частенько упоминали в своих разговорах, но жив он или нет – я не знаю. Ветры много чего упоминали, чего уже нет на свете. Может, Волка давно уже нет, по крайней мере того Волка, а на облачном троне сидит какой-то другой Волк – или вообще не Волк. А его слуги-химеры либо умерли, либо стали старыми, одинокими, никому не нужными маразматиками, как ветры.

– Ладно, разберемся по дороге! А ну-ка быстро в путь! – застучала копытцами госпожа Пипита. Она страсть как любила приключения.

7

Куда именно отправляться – было непонятно.

Уррум-ван-Мяв с Костяной Дудочкой в кармане, Пи-хрю-Ви и его мама Пипита-хрю-Ви просто летели по небу, куда глаза глядят.

Дудочка тихо пела, Госпожа Пипита взволнованно похрюкивала, Пи летел с выражением одновременно решимости и растерянности на поросячьей мордочке, а Уррум думал: «Когда же я вернусь домой? Моя мама-кошка, наверное, в панике обзванивает соседей. Кстати, сколько времени и куда мы вообще летим?»

Они летели и летели, и наконец Уррум спросил: «У кого-нибудь есть часы? Сколько вообще времени? Я хотел бы к ночи вернуться домой к маме, у нас не принято, чтобы я так поздно гулял».

– Уррум, – пропела Дудочка из его кармана, – я не хочу тебя расстраивать, но прошла тысяча лет.

– Что??? – переспросили хором Уррум, Пи и Пипита.

– Прошла тысяча лет, – повторила Дудочка, – когда я жила у ветров, я научилась чувствовать время. И я прекрасно знаю это чувство – когда проходит тысяча лет. Вы просто спали, пока летели, и поэтому ничего не заметили. И даже того, что вы спали, вы тоже не заметили. Но это совершенно нормально. Когда я жила у ветров, я только к третьей тысяче лет начала понимать, что сплю, и чувствовать, как идут тысячелетия.

– Я хочу к маме!!! – заорал Уррум.

Пи заплакал и прямо на лету уткнулся пятачком в Пипиту.

Пипита сказала: «Мы придумаем, что сделать, чтобы каждый смог вернуться к себе домой. Итак, теперь перед нами стоят три задачи: победить Волка, если он все еще жив, найти способ Костяной Дудочке снова стать белкой, а нам всем вернуться к себе домой, Урруму – в лес О-Мяу-Ми к маме, а нам с Пи – в наш родной Вепрелянд».

8

Стало совсем холодно, и Дудочка сказала: «Нам бы надо поискать в облаках автомобильные покрышки и постараться развести из них костер, чтобы согреться. Мы так делали, когда были бездомными и жили на пустоши».

Однако как раз в это время наша компания обнаружила, что летит над какими-то рельсами, а еще через пять – может быть, минут, может быть, лет, а может быть, столетий – на рельсах предстал старый брошенный паровоз. Уррум с Дудочкой, Пи и госпожа хрю-Ви заняли места, и паровоз поехал.

Всю дорогу Костяная Дудочка пела: «далеко-далеко, далеко-далеко, да-ле-ко-о-о-о…».

Уррум и Пи тихонько подпевали ей: «о-о-о…».

Так они ехали по пустоши, по полям, наступило утро, и прошла еще одна тысяча лет. Теперь у Уррума тоже возникло это чувство – когда вдруг где-то внутри ты понимаешь, что прошла тысяча лет.

И Уррум опять подумал: «Мама». Но больше уже не плакал.

9

Вокруг, на полях, блистали на солнце разбросанные латы, как будто здесь была великая битва.

Потом паровоз приехал на старинный вокзал, выходящий на холм, а на холме – руины храма и библиотеки, и вырванные страницы книг кружили, как птицы. За ними бегало и ловило их нечто странное – переливающееся сплетение нитей, в котором то здесь, то там вспыхивали какие-то мерцающие точки.

Паровоз сделал остановку, Уррум и Пи вышли немного размяться и спросили это сплетение нитей: «Ты кто?»

– Я – Чья-то Память, но не помню чья, – ответило сплетение нитей. Сколько я себя помню, я бегаю и ловлю улетающие от меня страницы книг. Мне эти страницы вообще-то вовсе не нужны, но просто тут больше совершенно нечего делать.

«Поехали с нами, – сказал Уррум, – мы ищем способ превратить Костяную Дудочку обратно в летающую белку, победить Волка, который когда-то захватил нашу планету, а потом мне вернуться домой к маме, а Пи с госпожой Пипитой – в их волшебный лес».

– Волк? – сказала Чья-то Память, – что-то это мне напоминает… Не может быть! Я вспомнила! Я и есть Память Волка!

– Что??? – закричали котенок и поросенок, – так, получается, Волка больше нет? Он умер?

– Скорее всего, да. По крайней мере, я нахожусь здесь уже очень давно и, как видите, совершенно не внутри Волка. Вы здесь видите Волка? Я – нет! А если Память Волка разгуливает отдельно от Волка, то есть только два варианта: либо Волк уже умер, либо он разгуливает где-то без Памяти.

– Так, – сказал Пи, – получается, что задачи победить Волка, скорее всего, уже нет. Осталось решить вопрос с превращением Дудочки в белку и нашим возвращением домой.

– Я вам помогу, – сказала Память Волка. Я вспомню Костяную Дудочку белкой, ведь я помню все, что было за те тысячелетия, что Волк восседал на троне в облаках. Я вспомню Костяную Дудочку – белкой, и она снова станет белкой. Но и вы мне помогите – найдите моего брата, Желание Волка. Расскажите ему о том, кто он такой, и тогда мы с ним объединимся и сделаем нового Волка, сядем в космический корабль и улетим в тот мир, откуда мы родом.

– А вдруг ты врешь? – спросил Уррум, – вдруг вы сделаете нового Волка, и он снова станет управлять нашим миром? И откуда вы возьмете космический корабль?

– Память, конечно, может врать, – сказала Память Волка, – но даю вам честное слово самой честной-пречестной Памяти: Волк уже давно хотел вернуться к себе домой, в мир волков и химер. Я только что вспомнила, как именно умер Волк. Перед своей смертью Волк построил новый корабль из тех деревьев, что выросли из волчьих когтей на месте священного леса Дао-Ди. Уже был назначен и день отлета, но перед тем, как сесть в корабль, Волк все-таки решил напоследок съесть ваше Солнце и сгорел изнутри. Это была, конечно, дурацкая прихоть. Просто в том мире, откуда Волк родом, все волки питаются Солнцами. В том мире очень много Солнц, тысячи тысяч, и каждый день каждый волк съедает по Солнцу. Съесть Солнце – это самая большая радость для волка. А чтобы Солнца никогда не заканчивались, волки научились производить новые Солнца, там есть множество фабрик по производству Солнц, на любой вкус и цвет. Этот Волк больше всего любил фиолетовые и красные. Волки там только и делают, что едят Солнца, а еще сидят в облаках и играют на дудочках, а химеры им прислуживают. Этот Волк и попал-то к вам случайно, его космический корабль сломался и вынужден был приземлиться на вашу планету. Когда мы воссоединимся с Желанием Волка – мы создадим нового Волка, и он в тот же день сядет в космический корабль из когтей, который прежний Волк построил перед смертью, и улетит на свою планету. А в вашем мире пусть будет много разных волшебных лесов, в которых живут волшебные добрые звери, и никто не будет им править, как не правил до прихода Волка.

– Послушай, – сказал Пи, – ну, предположим, мы тебе поверим, найдем Желание Волка и всё такое, и ты вспомнишь Дудочку белкой, но как мы попадем домой? Прошли уже тысячи лет. Ты ведь сможешь вспомнить наше время, наши леса, наш мир, ты сможешь вспомнить нас в нашем мире?

– К сожалению, нет, – ответила Память Волка, – дело в том, что в ваше время Волк был уже мертв, а я уже гонялась тут на холме за страницами из книжек. Поэтому я не могу вспомнить вас в вашем времени. Вам уже никогда не вернуться домой. Найдите Желание Волка, и, как только оно вспомнит себя – я вспомню Дудочку белкой, как обещала.

10

Едет паровоз по пустошам, въехал в сон. Там пустоши все из чего-то одного: одна из кленовых опавших листьев, другая – из крысиных хвостиков, а потом въехали в первый снег, а он игрушечный, из папье-маше.

А потом мыльные пузыри пошли, и радуга, и черемуха, и в каждом мыльном пузыре – радуга и черемуха, и вся радуга в мыльных пузырях, и черемуха в радуге.

А потом был гусиный пух, и весь паровоз перьями облепило.

Потом поехали по дну моря, там тоже рельсы. Смотрели на морские звезды и атоллы.

Потом ехали по воздуху и по черному небу. Увидели скалу.

На вершине скалы стоял Волк, уже разинув пасть, и Солнце клонилось к нему, как перезрелый плод. Дул страшный ветер.

Пасть у Волка стала совсем большой, и Солнце упало в нее, несколько раз рванулось сквозь волчьи клычья багровым пламенем и было проглочено. В этот миг Волк сгорел изнутри – вспыхнул, растрескался, и из его тела вырвались языки Солнца. Волк рассыпался, а Солнце вернулось на небо, как будто и вовсе не было такого, что его только что съели.

Не подходило Солнце планеты Руннат-о-Рин для желудка Волка. На его Родине Солнца были другие, съедобные, а это оказалось несъедобным.

А потом всё началось заново: Волк на скале, Солнце клонится к пасти, дует ветер, и так далее. Потому что здесь, на скале, осталось Желание Волка, только оно себя не помнило, и снова и снова просматривало один и тот же сон: как Волк съедает Солнце, а потом сгорает. Снова и снова Желание Волка чувствовало, как хочет оно съесть Солнце, вновь переживало миг наслаждения и ужаса, и длилось это много тысяч лет.

Уррум с Дудочкой в кармане, Пи и Пипита взлетели на скалу и обнаружили на ней маленькое черное бесформенное облачко. Это было спящее Желание Волка.

– Проснись! – Уррум потрогал облачко своей кошачьей лапкой. Облачко недовольно зашевелилось. В этот момент оно как раз снова собиралось съесть Солнце.

– Проснись! – Пи толкнул облачко своим поросячьим копытцем.

– Проснись! – хрюкнула прямо в ухо облачку госпожа Пипита.

– Проснись! – пропела в другое ухо облачку Костяная Дудочка.

– Уже и поспать пару минут нельзя, – недовольно фыркнуло облачко и открыло глаза.

Как только облачко проснулось, весь театр с поеданием Солнца на скале моментально закончился.

– Ты Желание Волка? – спросил Уррум-ван-Мяв.

– Ты помнишь, кто ты? – спросил Пи-хрю-Ви.

– Ты помнишь свою сестру, Память Волка? – спросила госпожа Пипита.

– Ты хочешь на свою родную планету? Память Волка уже ждет тебя, иди к ней, и вы создадите нового Волка и вернетесь домой, – пропела Костяная Дудочка.

Черное облачко вначале посмотрело на всех с недоумением, потом в глазах у него появилось какое-то другое, новое выражение. Оно засияло всеми цветами радуги и исчезло.

В этот же миг Костяная Дудочка снова стала хорошенькой юной белочкой Таратаск-ля-Мысь.

Память Волка вспомнила ее белкой.

11

Уррум-ван-Мяв, Пи-хрю-Ви, госпожа Пипита и Таратаск-ля-Мысь стояли на небольшой площадке на вершине скалы. Огромное красное солнце клонилось к ним, как перезрелый плод. Точно так же, как в сновидении Желания Волка.

«Никогда еще Солнце не было так близко, – подумал Уррум, – никогда еще не было настолько непонятно, что делать дальше, и никогда еще мне не было так грустно».

Пи с госпожой Пипитой присели, и поросенок уткнулся в маму своим розовым пятачком. Белка Таратаск то ловила свой хвост от изумления, что он снова у нее есть, то пыталась напевать свою любимую песенку «далеко-далеко, далеко-далеко, да-ле-ко-о-о…», но, надо признать, голос ее был не столь красив, и получалось это у нее гораздо хуже, чем когда она была Костяной Дудочкой.

Один только маленький летающий котенок Уррум-ван-Мяв стоял на краю обрыва и смотрел на Солнце.

«Нельзя смотреть прямо на Солнце, – сказала Урруму госпожа Пипита, – глаза испортишь!»

«Зачем мне глаза, если я больше никогда ими не увижу Маму», – подумал Уррум и продолжил смотреть на Солнце, не мигая.

Такое большое, такое красное Солнце.

«Если бы я был Волком, я бы съел его, и оно бы сожгло меня, – подумал Уррум, – хорошо, что я не Волк. Хотя с другой стороны, почему бы этому Солнцу не сжечь меня, зачем мне жить, если я всё равно никогда больше не увижу…» – тут Урруму показалось, что Солнце ему подмигнуло.

12

Котенок вгляделся в Солнце пристальнее, всматривался все глубже и глубже, и чем дольше он всматривался в Солнце, тем больше понимал, что Солнце тоже смотрит на него.

Он увидел внутри Солнца сложную паутину нитей и маленьких вспыхивающих точек, вроде Памяти Волка.

Но Уррум чувствовал, что это было совершенно другое сплетение нитей, у него была другая индивидуальность. Оно по-другому пульсировало, по-другому мерцало. Это сплетение нитей внутри Солнца смотрело на него, подмигивало ему, и Уррум как-то сразу понял, что оно всё про него и про всех здесь знает.

– Оказывается, ты живое, – сказал Уррум Солнцу, и у тебя есть Память. Уррум присмотрелся еще пристальнее и увидел внутри Солнца разлитое переливающееся радужное облако, которое пронизывало и одновременно сливалось со сплетением нитей.

– И Желание у тебя тоже есть, – сказал Уррум, – потому Волк и не смог тебя съесть. На его планете, наверное, все Солнца мертвые, их выращивают как еду, как вещи. А у нас живое Солнце. И твои Память и Желание оказались сильнее Памяти и Желания Волка.

– А у тебя? – спросило Солнце, – у тебя есть Память и Желание?

Уррум задумался. До этого он никогда не спрашивал себя, есть ли у него Память и Желание. У него была маленькая голова совсем небольшого летающего котенка, на голове торчала пара ушей с кисточками, а в голове и ума-то было, должно быть, с наперсток, но Уррум отчетливо ощутил, что и внутри него есть мерцающее сплетение нитей и переливающееся радужное облако. Он понял, что знает, кого он помнит и куда он хочет.

– У меня есть Память и Желание, – сказал Уррум, – я помню Маму и хочу к Маме, домой, в наш волшебный лес О-Мяу-Ми. И хочу, чтобы все мои друзья тоже попали к себе домой.

– Маленький летающий котенок ван-Мяв, – сказало Солнце, – я помню, как возник этот мир, как он существовал сотни тысяч лет до того, как пришел Волк, я помню время Волка и тысячи лет, которые прошли уже после него. И я желаю счастья каждому существу в этом мире. Я могу отправить тебя домой, так же, как Память Волка смогла сделать Костяную Дудочку белкой, когда вспомнила ее белкой. Я могу вспомнить тебя в твоем времени, в твоем волшебном лесу, рядом с мамой, и ты окажешься там.

И я могу вспомнить твоих друзей из Вепрелянда в их доме, в их волшебном лесу, и они окажутся там.

Что касается белки Таратаск, я могло бы вспомнить ее на пустоши, рядом с ее родителями, но в этом нет смысла, потому что их жизнь там, в царстве Волка, всё равно не сможет быть долгой и счастливой. Но кое-что я могу сделать для белки Таратаск: я могу вспомнить ее родителей здесь, и тогда они попадут сюда.

Но ничего из этого я не смогу сделать само, без вас, я дало когда-то такую клятву. Ты должен помочь мне, мы объединим твою Память и Желание и мою Память и Желание. Ты будешь изо всех сил вспоминать свою маму, свой лес, свой дом и очень-очень хотеть туда вернуться, а я немножко помогу тебе и тоже вспомню тебя в твоем времени, в твоем волшебном лесу, рядом с мамой. Тогда у нас всё получится. И точно так же с твоими друзьями: мы сможем вместе с Пи и его мамой вспомнить Вепрелянд, и они туда вернутся, а вместе с Таратаск мы вспомним ее родителей и перенесем их сюда.

13

Уррум возликовал, но вдруг на его кошачьей мордочке отразилась тень сомнения.

– Солнце, – сказал котенок, – послушай, а если мы таким способом вернем меня в мой лес, к маме, – это точно будет мой лес? Это точно будет моя мама? И тот, кто туда вернется, – это точно буду я?

Не получится ли так, что тот лес, в который я попаду, будет не тот лес, который был на самом деле, в котором я жил, а только твое и мое воспоминание об этом лесе?

Не получится ли, что мама, которую я увижу, будет не настоящая мама, а ее копия из твоей и моей памяти, а настоящая мама умерла много тысяч лет назад, и я к ней так и не вернулся? Или наоборот – не получится ли, что тот я, которого ты вспомнишь в волшебном лесу рядом с мамой – это будет не тот я, который стоит перед тобой сейчас?

Вдруг здесь, на скале, останется мое единственное, настоящее тело, а в родной лес, к маме, отправится кто-то другой, и он будет думать, что он это я, а на самом деле он будет просто точь-в-точь, как я, но всё равно другой?

14

– Послушай, – сказало Солнце, – никто до конца не знает, как это устроено, даже я. И что такое действительно твой лес, твоя мама и твое единственное, настоящее тело.

Ты видишь мою Память и мое Желание как разноцветную, мерцающую, переливающую сеть с узлами, разветвлениями, по которым течет и струится свет. Возможно, где-то в этих переливающихся сплетениях нитей есть твое время, твоя мама, твой лес и лес поросенка, родители белки.

Но и само я – лишь часть другой, еще большей переливающейся сети, другого, еще большего, мерцающего узора, но и он тоже – часть другого, еще большего.

Все миллиарды лет моей жизни – и до появления вашего мира, и после того, как однажды его не станет, – это всего лишь сплетение нескольких нитей, маленькая мерцающая точка в другом, огромном узоре. Но и вся его Вечность, его Желание и Память – это часть еще большей Вечности, Желания и Памяти.

А самая большая из всех Вечностей, самое сильное из всех Желаний и самая бесконечная из всех Памятей – это тоже всего лишь часть. Знаешь чего, котенок? Никогда не догадаешься.

Это часть твоего Желания и твоей Памяти, находящихся в твоей маленькой головке, где ума – меньше наперстка.

И точно так же – это часть Желания и Памяти поросенка Пи. И его мамы госпожи Пипиты. И белки Таратаск.

И часть моего Желания и моей Памяти тоже.

Потому что самая большая из всех Вечностей, самое сильное из всех Желаний и самая бесконечная из всех Памятей находятся внутри каждой своей самой маленькой части.

Круг замыкается. Мы все – части Вечности и части друг друга, но сама Вечность целиком находится в каждой из своих частей.

То огромное, мерцающее сплетение нитей, частью которого я являюсь, находится внутри твоего мерцающего сплетения нитей. Оно вложено в твое мерцающее сплетение нитей, а твое мерцающее сплетение нитей, в свою очередь, вложено в него.

Они обоюдно вложены друг в друга. Целое является частью, и часть является Целым.

И точно так же то мерцающее сплетение нитей, частью которого являешься ты, находится внутри меня, и я внутри него. И так мы все связаны друг с другом.

Ну и где же тогда находится твой лес, твоя мама, твое тело?

В настоящее прошлое я тебя отправлю или не в настоящее?

Настоящего тебя или не настоящего?

Как ты думаешь, котенок Уррум-ван-Мяв?

15

Уррум рассказал друзьям, что предложило ему Солнце, не вдаваясь в детали устройства Вечности. Он и сам его до конца не понял и не был уверен, что и Солнце его так уж хорошо понимало. «Вполне вероятно, – подумал котенок, – Солнце просто пыталось казаться умнее, чем оно есть».

Первыми решили вспомнить сюда родителей белки Таратаск. Белка пошла на край скалы и долго смотрела на Солнце.

Две взрослые белки, мама и папа ля-Мысь из леса Дао-Ди, с удивлением осматривались на вершине скалы, взявшись за руки. Они не понимали, где оказались, и вдруг увидели Таратаск.

– Гляди, это же наша Таратаск! – сказал папа-белка.

– Таратаск, как ты выросла! Где же ты была? Ты опоздала к обеду! И где мы вообще сейчас находимся? – всплеснула лапками госпожа ля-Мысь.

Таратаск вначале смотрела на родителей молча, потом подбежала к ним, тыкалась мордочкой, плакала, целовала, обнимала.

– Тише, тише, милая, что случилось? – не могла взять в толк мама-белка.

Когда чувства немного улеглись, Таратаск отвела родителей в сторонку, чтобы рассказать им про всё, что произошло за последние … э-э-э… трудно уже сказать, сколько тысяч лет.

Пи с госпожой Пипитой и Уррум уже тоже собирались по домам.

– Друзья, давайте попрощаемся, – Таратаск с родителями подошли к ним, – вы сейчас вернетесь к себе, а мы останемся здесь. Солнце рассказало мне, – продолжила Таратаск, – что в этом времени не так далеко отсюда есть лес, подходящий для белок. Спасибо вам за всё! Особенно вам, госпожа Пипита! Если бы не ваша смелость и желание помочь мне – неизвестно, как бы это всё закончилось. В конце концов быть в течение многих тысяч лет Костяной Дудочкой – это не совсем то, чего бы мне хотелось. Здесь мы начнем новую жизнь на новой земле вместе с теми, кого я люблю и кого уже не чаяла увидеть снова.

– Будь счастлива, Таратаск, – хором сказали ей котенок и поросенок, а госпожа Пипита даже прослезилась и обняла ее.

– Спасибо вам, что вернули к нормальной… эм-м… беличьей жизни нашу дочь! – сказала госпожа ля-Мысь.

– Подумать только! – сказал господин ля-Мысь. – Подумать только! – и больше он ничего не мог сказать.

Уррум и Пи тем временем уже тоже начали прощаться.

– Скоро увидимся! – сказал Уррум, – весной День Рождения будет уже у меня. Прилетишь ко мне в гости?

– Конечно, прилечу! – ответил Пи. – А до этого будем писать друг другу письма раз в неделю, как всегда. Привет от меня госпоже ван-Мяв! Страсть как люблю ее оладьи!

– А мои-то чем хуже? – возмутилась госпожа хрю-Ви.

Уррум, Пи, госпожа Пипита и Таратаск на прощание обнялись.

16

В этот момент Уррум посмотрел наверх и увидел построенный из волчьих когтей космический корабль, в нем сидел новый Волк, молодой и веселый, совсем не страшный. Волк тоже отправлялся к себе домой, на свою Родину. Он помахал ребятам рукой, а на Солнце вначале облизнулся, а потом показал ему кулак.

Уррум почувствовал, что Солнце внутри смеется.

После разговора с Солнцем он стал чувствовать нечто новое для себя, очень странное – пульсирующую, живую связь своего сплетения нитей и сплетения нитей Солнца. И еще связь со сплетениями нитей всех вокруг. И еще какое-то вообще неведомое, самое большое и бесконечное сплетение нитей, которое каким-то удивительным образом оказалось внутри его собственного, такого, казалось бы, маленького сплетения нитей.

Теперь Уррум чувствовал и то, что солнце внутри смеется, и то, как бьется от счастья быть рядом с родителями сердце белки Таратаск, и то, как поросенок Пи уже хочет поскорее оказаться дома, наесться отрубей и лечь спать под боком у мамы, и то, как госпожа Пипита перед возвращением домой немного беспокоится, не потерял ли форму за время этого странного приключения ее старательно накрученный в салоне красоты хвостик.

Белка Таратаск с родителями полетели на запад, в сторону того леса, о котором рассказало им Солнце. Уррум слышал, как Таратаск громко поет свою любимую песенку: «Далеко-далеко, далеко-далеко, да-ле-ко-о-о-о…». Постепенно эта песенка становилась все тише и тише.

Поросенок с госпожой Пипитой встали на край обрыва, взявшись за руки, и объединили свои Желания и Память с Желанием и Памятью Солнца. Вскоре они исчезли, и Уррум остался на скале один.

Он подошел к краю, широко открыл глаза, и всей силой своей Памяти вспомнил Маму и себя рядом с ней, и всей силой своего Желания пожелал снова быть вместе. Он чувствовал, что Солнце хочет того же, что оно вместе с ним вспоминает его лес, его маму, и его самого в родном лесу, у себя дома.

17

Мама ругалась.

Огромная пушистая летающая кошка-мама ругалась.

«Не было так долго! С крыльев сбилась тебя искать! Облетела весь лес! Обзвонила всех соседей! Где можно было торчать столько времени? Ты о матери своей подумал?»

Уррум был дома, в своем родном волшебном лесу О-Мяу-Ми, в своем гнезде с кучей мягких подстилок и натопленной печью.

«Настоящая ли это Мама? Настоящий ли это лес? Настоящий ли я сам?» – сомнение и тревога вдруг снова на миг охватили котенка.

«Я тебе покажу, как исчезать в неизвестном направлении! Неделю из дома не выйдешь!» – продолжала ругаться мама, и Уррума отпустило.

«Нет, так ругаться может только настоящая Мама, а так любить ее могу только настоящий я», – почувствовал Уррум всем своим существом.

– Мама, прости меня, я больше не буду! Я просто заблудился в облаках, а потом нашелся. Я так боялся, что больше никогда тебя не увижу! – Уррум подбежал к Маме и одновременно замурлыкал и заплакал.

Ночью Уррум спал под боком у мамы-кошки, проснулся и стал слушать, как бьется ее сердце. Он чувствовал внутри спящей мамы бесконечно родное и любимое, живое, мерцающее сплетение нитей и переливающееся радужное облако – мамины Память и Желание.

Он смотрел в них и видел внутри них свое Желание и Память, и Желание и Память Солнца, и поросенка, и белки, и всех-всех-всех.

– Из чего ты сделана, Мама? – тихо-тихо спросил котенок.

Он выглянул из гнезда и увидел, как ночью заснеженный волшебный лес О-Мяу-Ми мерцает и переливается, словно оплетенный мириадом тончайших нитей, по которым течет свет, любовь и память.

Они принадлежали одновременно всем и никому.

Были бесконечные и ничьи.

Котенок долго смотрел на этот мерцающий лес своими кошачьими зелеными глазами, которыми совсем недавно, не отрываясь, смотрел на Солнце. И никакого времени не было и не могло быть, только бесконечный и ничей свет, струящийся по мириадам своих сосудов.

А потом вдруг все равно наступило утро и запахло оладьями.

– Я сделана из оладий, – сказала Мама и засмеялась, – из круглых, как Солнце, теплых, вкусных оладий, а ты как думал, котенок Уррум-ван-Мяв?

Content

Алла Горбунова
Нет никакой Москвы

Ручная работа

I. Надо меняться → Во что верят суфии?

Игнат и Рустам

Лесные жители

Биолюминесценция

II. Тупик → Как увидеть белку за стеной тумана?

III. Долгий полет → Что снится котенку с другой планеты? (сказка для детей и взрослых)