Салов Андрей Владимирович

Проклятие дворфа

Библиография А.В.Салова

Салов А.В. " Свидетель Апокалипсиса " — ММагнитогорск: Магнит, 1992. - 160 с.

Салов А.В. " Нафаня " — Магнитогорск: ИРА, 1997. - 31 с.

Салов А.В. " Мой друг Плешнер " — Магнитогорск: АРС-Экспресс, 2002. - 64 с.

Салов А.В. " Семь смертей Лешего " Том 1. — Челябинск: Издательский дом Олега Синицына, 2007. - 552 с.

Салов А.В. " Семь смертей Лешего " Том 2. — Челябинск: Издательский дом Олега Синицына, 2007. - 376 с.

Салов А.В. " Крах империи Гадэн " — Челябинск: Издательский дом Олега Синицына, 2008. - 268 с.

Салов А.В. " Смертоносная планета " — Челябинск: Издательский дом Олега Синицына, 2010. - 232 с.

Салов А.В. "Малыш в зачарованном мире" — Новотроицк: Урал Печать Сервис, 2012.- 215 с.

Салов А.В. "Каменная коллекция Далина дворфа" — Новотроицк: Урал Печать Сервис, 2013.- 344 с.

Поклонникам игровых вселенных посвящается………

" Проклятие дворфа "

Далин (дворф)

Шла вторая неделя очередной, уже невесть какой по счету ярмарки в мире дворфов, проходящих в просторных подземных залах Ульдерика в течении бесконечного множества столетий. Традиция устраивать ярмарки в мире дворфов уходила своими корнями вглубь времен так далеко, что даже самые старые из дворфов доживающие последнюю отведенную им судьбой тысячу лет жизни, не могли припомнить ее истоков. Одно оставалось незыблемым во все времена. Каждые полгода огромные, вытесанные из гранитных плит Кааркен-Тау ворота, толщиною в несколько метров и высотой в два десятка, управляемые сложным механизмом из цепей, тросов и разнокалиберных шестеренок, творение древних мастеровитых гномов, распахивались настежь, знаменуя всему миру о начале очередной ярмарки. Представители всех дружественных дворфам рас допускались в бескрайие подземные залы Ульдерика, на целый месяц должные превратиться в кипящий жизнью, наполненный шумом и суетой рынок. С бесчисленными торговыми рядами, в которых можно купить все, что когда-либо существовало как в наземном, так и в подземом мире, чем были богаты необъятные морские просторы, и потаенные подземные глубины. С огромным множеством харчевен и таверн, где, утомившись шумом, сутолокой и суетой многоголосой ярмарки, так приятно отдохнуть и расслабиться. За кружкой божественного светлого эля людей, наслаждаясь изысканным обедом, или просто огромным куском хорошо прожаренного мяса, на усмотрение посетившего таверну гостя.

Вечерами, когда на бескрайних торговых рядах Ульдерика становилось тихо, а вместительные лабазы торговцев запирались на увесистые замки, или на крепкое гномское, или эльфийское заклятье, по прочности не уступающее холодной стали людей, в тавернах становится весело и шумно. Бурлящая днем на площадях Ульдерика жизнь перетекала сюда, чтобы наполнить шумом и весельем тихие и непритязательные днем харчевни и таверны. И тогда эль начинал течь полноводной рекой. И все зависело от предпочтений посетителей таверны, и от толщины кошельков желающих выпить и закусить, а заодно послушать невероятных историй, в рассказчиках которых дворфийские ярмарки никогда не испытывали нужды. И совсем неважно кто рассказчик, человек, дворф, гном, или эльф, главное чтобы от услышанного у слушателей загорались глаза, а в глотке начинался пожар, погасить который можно только хорошей порцией хмельного пенного напитка. Веселье и шум в таверне продолжались почти до самого утра, пока самые стойкие из посетителей не разбредались пошатываясь на нетвердых ногах до отведенных им комнат. Или не засыпали прямо здесь, за столами, уткнувшись носом в немудреную, разложенную на столах снедь.

С первыми криками петухов, дивных птиц из мира людей, которых завозили на ярмарку человеческие торговцы не привыкшие к постоянной ночи, освещенной лишь множеством фонарей и факелов, уснувший ненадолго подземный мир оживал, наполняясь гулом, шумом и движением. Открывались запертые на ночь массивными запорами с металлическими замками лавки людей, являлись миру скрытые на ночь магическими заклинаниями лавки гномов и эльфов. Пробуждался ото сна и пировавший полночи в таверне разномастный люд. Спускались со второго, спального этажа его заспанные посетители, со слегка помятыми ото сна, и принятого накануне лицами. Несколько бесконечно долгих минут в тавернах и харчевнях царила тишина, нарушаемая лишь бульканьем разливаемого по огромным пивным кружкам хмельного напитка. Да легким постуком блюд с жареным мясом и прочей нехитрой снедью приготовленной радушным хозяином таверны и его многочисленными подмастерьями страждущему люду, щедро платящему за угощение и выпивку звонкой монетой. Или драгоценными камнями, за каждый из которых можно выручить изрядую толику монет из благородного, столь любимого в мире людей металла, коим во все времена было золото.

Когда огромные кружки оказывались наполнены до краев, таверны оживали, расцвечиваясь многоголосьем множества языков, бывших в ходу на поверхности планеты, и в ее глубинах. Поправив здоровье и подкрепившись, заполняющая таверну многоголосая публика перемещалась на просторные торговые площади Ульдерика. К шумящему там базару, внося свою лепту в его шум и суету. В тавернах воцарялась тишина. Но эта тишина и спокойствие были лишь кажущимися. На самом деле в таверне продолжала кипеть жизнь, скрытая от посторонних глаз крепкими дубовыми стенами заведения. Именно сейчас, в период затишья, которое будет длиться до середины дня, когда огромная толпа страждущих вновь нагрянет в таверну, чтобы подкрепиться и заправиться кружкой-другой пива, для хозяина заведения начинается самая горячая пора.

Во-первых, нужно отдать множество распоряжений многочисленным помощникам и подмастерьям, да еще и проследить, чтобы они выполнили все точно и в срок. Ну, и во-вторых. Самая главная и приятная из всех обязанностей когда-либо выпадавшая на долю трактирщика, — подсчитать полученную за ночь безудержного хмельного веселья выручку. А выручка в ярмарочные дни всегда и во все времена была столь щедрой, что о ней не могли и мечтать владельцы подобных заведений расположенных в человеческом городе раскинувшемся у подножия Кааркен-Тау. Собранная за ночь выручка позволяла хозяину столь прибыльного заведения в человеческом мире, жить целый месяц ни в чем себе не отказывая.

Рудокопы и собиратели драгоценных каменьев дворфы, бывшие большинством из посетителей сих достопочтенных заведений, были невероятно щедры, расплачиваясь за предоставленный им кров, угощение и выпивку. Во многом благодаря тому, что добываемые ими в потаенных штольнях камни имели разную цену в мире дворфов, и в мире людей населяющих поверхность планеты согласно договору подписанному между двумя могущественными расами много тысяч лет тому назад.

В мире дворфов ценилось не количество камней, и не их красота. Ценилась их редкость. Чем реже можно было найти камень в подземных шахтах и штольнях, тем большую ценность он представлял для дворфов. Шкала ценностей составленная для камней в мире наземном и мире подземном существеено различалась. Но были и совпадения, и множество драгоценных камней ценилось одинаково дорого, как в мире людей, так и в мире дворфов. И королем среди камней в этих, столь непохожих друг на друга мирах был алмаз, которому не было равных ни в одном из миров. Хотя, один из постояльцев таверны думал иначе. Он знал, что камень, по красоте, редкости и цене превосходящий алмаз, в природе все-таки существует. И он очень надеялся, что этот невероятный камень существует в единственном экземпляре, и о его существовании кроме него, дворфа Далина не подозревает ни одно живое существо на свете. Порой он искренне верил в это, временами просто надеялся, хотя тень сомнений нередко вползала в его душу ядовитой змеей, оставляя свой отпечаток на его лице. Заставляя хмуриться, и сердито сжимать губы, делая облик дворфа еще более твердым и каменным, чем он был на самом деле.

Порой ему начинало казаться, что найденное им однажды чудо просто не может существовать в единственном числе, и что где-то, быть может на другой оконечности планеты встречи со своим каменным собратом ожидает его брат-близнец, или даже целая плеяда родственников. Каким-то невероятным образом Далин знал, что ничего хорошего миру эта встреча не сулит. Далин постарался сделать так, чтобы ничего подобного не случилось не только в обозримом, но даже в необозримом будущем. Наложенное им заклятье должно похоронить это невероятно опасное сокровище на вечные времена. Далин в это верил, временами просто надеялся. Ведь мир на планете невероятно огромен и исследован населяющими его существами вряд ли на десятую часть того, что он из себя представляет. И никому неизвестно, какие силы, древние и могучие, могут дремать в его потаенных глубинах, ожидая для пробуждения своего часа. И что произойдет когда древние силы проснутся, воспрянут от долгого сна, и выберутся на поверхность. И не окажется ли для них магия дворфов слишком легкой загадкой, разгадать которую не составит особого труда.

Далин прогонял от себя эти мысли, но они, изгнанные несколькими кружками крепкого, темного пива дворфов, со временем возвращались обратно, отравляя жизнь. Особенно с тех пор, как он стал свободен, и у него появилось слишком много свободного времени, в том числе и для того, чтобы нагружать себя мрачными мыслями. А ведь двести с лишним лет тому назад он забыл об этом камне, и, как ему казалось тогда, навсегда, замуровав самым сильным заклинанием вход в шахту. Он даже запретил себе думать о самом ее местонахождении. Он начал разрабатывать новую штольню, благо обзавестись оной в необъятных подземных глубинах Кааркен-Тау не составляло особого труда. Все что не скрыто от глаз можно использовать по своему усмотрению, главное сделать правильный выбор. Все то, что уже кому-то принадлежит, скрыто от глаз живых существ населяющих подземные глубины заклятьем невидимости. И даже если шахты находятся всего лишь в метре друг от друга, они никогда не пересекутся, и их хозяева не встретятся, надежно укрытые древней магией дворфов. Такова магия дворфов, которая зачастую действует независимо от самого дворфа, повинуясь сложившимся за многие тысячелетия законам подземного мира.

Новая шахта оказалась не столь богатой на драгоценные камни, как ее предшественница, но у Далина и в мыслях не было бросить ее, и подыскать себе что-нибудь более стоящее. Тем более, что он только начал ее разработку, это было самое начало штольни, и до ее глубин хранящих в себе самое ценное, было еще очень и очень далеко. Совсем не близкий путь, измеряемый не пройденными метрами, а годами, и даже столетиями. Далин не успел даже толком обжиться на новом месте, как в его жизни случилось судьбоносное событие, в корне изменившее всю его дальнейшую жизнь.

За время всех тех злоключений, что выпали на его долю после того, как он нашел ныне запечатанный заклятьем камень, он сильно изменился. Как внутренне, так и внешне. Он возмужал и заматерел, уже ничем не напоминая молодого и самоуверенного юнца, коим он был в силу возраста и жизненного опыта. Несколько месяцев проведенных им в том, невероятно далеком и фантастическом мире, заставили его возмужать, и набраться недостающего жизненного опыта. Наличие которого так ценится у представительниц прекрасного пола, ищущих спутника жизни, и отца будущему ребенку.

Про историю с тем невероятным камнем Далин предпочел забыть. По крайней мере, он попытался сделать. У него хватило ума держать все в тайне, и даже набравшись хмельного пива в таверне, слушая хвастливые речи подвыпивших рудокопов, молчать о своей, совсем уж невероятной истории, в правдивость которой без веских доказательств никто не поверит. Прослыть вруном и болтуном Далину не хотелось, тем более, что таковым он на самом деле не был, и всему виной тот злополучный камень, который он никому не мог предъявить в качестве доказательства своей правдивости. Скрыть от соплеменников приключившееся с ним не составило особого труда, особенно если учесть, что по своей сути дворфы не слишком любопытны. И отсутствие одного из них даже в течении нескольких месяцев, вовсе не повод для того, чтобы лезть в душу, и доставать расспросами. Если дворфу есть что сказать, и он испытывает в этом потребность, он расскажет все и сам. А если таковой надобности нет, значит, нет и повода для расспросов. В подземном мире Кааркен-Тау множество уютных дворфийских таверн, в одной из которых легко затеряться не то что на месяцы, но даже на годы. Ничто не запрещает дворфам менять привычное место отдыха, где так приятно пропустить кружку-другую пива и расслабиться после многотрудного рабочего дня в компании себе подобных.

Ну, а вскоре в жизни Далина случилось судьбоносное событие, заставившее его на сотню лет позабыть и о найденном камне, и о приключившейся вслед за этим фантастической истории, когда он оказался заброшенным в такие временные дали, что это было превыше даже нечеловеческого понимания. За время своих мытарств, длившихся лишь миг по дворфийским меркам, Далин сильно возмужал. В его глазах появился столь важный для прелестных дворфиек жизненный опыт, которого еще несколько месяцев тому назад был начисто лишен совсем еще молодой, только-только разменявший вторую тысячу лет, дворф. Быть может в его глазах появилось еще нечто, привлекшее внимание самой очаровательной дворфийки, которую Далину доводилось когда-либо видеть в своей жизни. Пусть и сравнительно небольшой по дворфийским меркам, но длящейся целую вечность по меркам людей.

На ближайшей ярмарке, случившейся после возвращения Далина из жестокого первобытного мира, откуда ему чудом удалось вырваться, прихватив с собой отменную коллекцию драгоценных камней, добытых из сердец ее злобных обитателей, прекрасная молодая дворфийка сделала свой выбор. Очаровательная Лорисаль, божественное, неземное создание, положила руку на плечо молодого дворфа ошалевшего от счастья. Для него это было не меньшим потрясением, чем то, что случилось после того, как его алчущая рука коснулась найденного им необыкновенного камня. А, возможно, даже большим. Он застыл на месте, волею неведомого колдовства обратившись в камень. И даже когда она, обойдя застывшего в неподвижности дворфа заглянула в его глаза своими искрящимися от смеха глазами, это не только не вывело Далина из ступора, но вогнало его в еще большую прострацию. Он не помнил себя, позабыв обо всем на свете. Кто он такой, или что он такое, где он, и зачем? Он просто стоял и смотрел, утонув в этих смеющихся, лучистых глазах, растворившись в них без остатка, и не мог найти берегов, чтобы выбраться на поверхность. И наверное, в глубине души не желая этого.

Он мог так стоять хоть целую вечность. Просто стоять и смотреть, купаясь в этих теплых, лучистых волнах, каждой клеточкой, каждой порой своего тела утопая в захлестнувшем его счастье. Он не знал, сколько прошло времени. Всего лишь миг, день, или целая вечность. Он потерял счет времени, и сама вечность перестала для него существовать, вытесненная бездонными глазами, полными любви и солнечной неги.

Наверное, со стороны, застывший в ступоре дворф представлял собой довольно комичное зрелище, но желающих посмеяться, не смотря на весь комизм ситуации, не было. Ему все просто завидовали. И даже не тайно, а открыто. Это можно было прочесть во взглядах множества глаз устремленных на молодого дворфа, и красавицу Лорисаль. В такой ситуации мечтал оказаться каждый дворф, от самого молодого, до убеленного сединами ветерана доживающего последнюю тысячу лет. О том, что его когда-нибудь выберет красавица-дворфийка мечтал каждый дворф, но далеко не каждому удавалось в своей жизни познать, и вкусить всю сладость супружеского союза. И, как результат его и следствие, рождение детей. Сына, или, в исключительном случае дочери, носителей отцовских генов.

В тот судьбоносный, на всю жизнь оставшийся в его памяти день, Далин забыл обо всем на свете, потеряв счет времени, душой и телом находясь уже в другом, ирреальном мире. И только зазвучавший у него прямо в сердце смех возвратил его к жизни, вернув из неведомых далей, куда унеслась навстречу счастью быстрокрылая душа. Словно сотни звонких, серебряных колокольчиков одновременно зазвучали у него в мозгу возвращая Далина к жизни волшебным, переливчатым звоном. Душа его вернулась из далеких, неведомых и прекрасных далей, чтобы здесь, вместе с телом, насладиться всеми прелестями мира земного.

Лорисаль смеялась весело и заразительно, и выведенный ее смехом из ступора Далин улыбнулся. Сначала робко и несмело, не отводя глаз от прелестного образа молодой красавицы, а затем шире и смелее. Скованность и оцепенение крепко державшие дворфа в своих путах, сгинули без следа, уступив место раскованности и ясности мыслей. Медлить было нельзя. Нужно действовать, пока красавица не изменила своего решения, и не убрала прелестной ладони с его плеча.

Далин потянулся во внутренний карман, где, в специальном кисете, пошитом для одного-единственного камня, покоилось его главное сокровище. Алмаз. Король среди камней, вырванный им из сердца дакозавра, властителя хищных и злобных тварей первобытного мира рептилий, в котором Далину пришлось провести несколько месяцев, борясь за выживание.

Не сводя глаз с улыбающейся красавицы, Далин развязал кисет, и протянул ей его содержимое, застыв в ожидании, не сводя с прелестницы глаз. Если красавица дворфийка примет его подарок, то тогда их союз будет официально закреплен по дворфийским законам, если же отвергнет, то ему придется всю оставшуюся жизнь носить клеймо жалкого неудачника. И хотя в истории дворфов, насколько это было известно Далину, такого никогда прежде не случалось, но чисто теоретически подобный исход был вполне возможен. И это заставило Далина застыть в настороженном ожидании, где каждая секунда превращалась в вечность. И в этом он был не одинок. В той же ситуации, и те же самые эмоции испытывали и бесчисленные множества бывших до него дворфийских мужчин, делавших свадебный подарок будущей супруге.

Алмаз, — величайший из камней. Не каждый дворф обитающий в непроглядных подземных глубинах Кааркен-Тау, мог похвастаться подобным сокровищем, и преподнести его своей избраннице. Хотя, по большому счету, избранницей являлся он сам. В силу пришедших из глубины веков традиций, пару себе выбирает не мужчина, а женщина, продолжательница древнего и славного рода дворфов.

Далин по своей натуре не был прижимистым, хотя именно такой чертой наделяли дворфов люди, жившие на поверхности. Быть может позже, спустя пару-тройку тысячелетий, насладившись всем, что дает дворфу жизнь, и пресытившись ею, он обретет иную страсть. Страсть к камням, и тогда в полной мере оправдает идущую о дворфах среди людей славу. А сейчас он стоял, и, затаив дыхание ждал, как ждали все те, что были на его месте бесчисленное множество раз. Ждал ответа молодой прелестницы переместившей свой взгляд с его лица на протянутую к ней ладонь. И хотя в ее взоре явственно звучал готовый сорваться с уст ответ, она продолжала молчать, время от времени бросая на дворфа лукавые, будоражащие кровь взгляды. Она словно наслаждалась его душевными муками, продлевая и без того кажущиеся вечностью секунды ожидания. И только вдоволь насладившись его волнением и смятеньем чувств, она протянула руку за предложенным подарком, что на языке дворфов означало согласие. С этого момента они стали парой, неразлучной на долгие годы. Именно с этого момента начинался отсчет отведенного им судьбой времени для счастья.

Сложившаяся пара оказалась на удивление удачной. И хотя все дворфийские пары были счастливы, Лорисаль и Далин были счастливы по-особенному, что было отмечено свыше. Подтверждением тому стало рождение дочери, случай довольно редкий в мире дворфов, где на десяток мужчин приходится всего одна женщина. Это свидетельствовало о том, что пара совпала самым идеальным образом. Последовавшее за тем, судьбоносным в жизни Далина днем столетие, промелькнуло для него словно один миг. Он любил, и был любим, он был счастлив тем самым счастьем, о котором мечтал каждый дворф все свою жизнь. Сто лет проведенных в любви и согласии канули в вечность, оставив на память о себе лишь сладостные воспоминания, да щемящую боль в груди. Далин жил и работал целую вечность вместе с прекрасной Лорисаль, ни на мгновение не переставая ее любить, утопая в волнах нежности, блаженства и взаимности.

Но всему хорошему когда-нибудь приходит конец. Таковы традиции их мира, насчитывающие не одну тысячу лет. Однажды ему, в силу этих самых традиций, пришлось уйти. Навсегда. Прихватив с собой лишь неразлучную кирку, да боевой топор, составляющие повседневную экипировку дворфа. Прекрасная Лорисаль, и очаровательная дочурка Далия, оказались теперь в другом, далеком и запретном для него мире. Дальше плод их любви будет воспитывать одна Лорисаль, до тех пор, пока не настанет черед Далии покинуть материнский кров, и с головой окунуться в самостоятельную, взрослую жизнь. Лорисаль, Далин теперь вряд ли когда увидит, а если и увидит, то лишь мельком, издали, если она приедет на ярмарку за покупками. Но это уже ровным счетом ничего не значит. Отныне у каждого из них своя жизнь, в которой нет места бывшему возлюбленному или возлюбленной. Ее судьба воспитывать дочь до достижения ею совершеннолетия. Его судьба искать удачу на стороне. В мимолетных связях, ничего не значащих, и ни к чему не обязывающих, где-нибудь в маленькой таверне после напряженного трудового дня. Или же на одной из ярмарок, бесчисленное множество которых было, и еще будет в жизни молодого дворфа.

Ярмарки были, есть и будут в жизни дворфов всегда, пока стоит их мир, пока они защищают его от злобных тварей мечтающих о дне, когда великое королевство дворфов падет, и они справят жуткий, демонический танец на костях его павших защитников. Покинув Лорисаль и Далию, Далин стал свободен, превратившись, как и множество прочих дворфов мужского пола в очередного жениха, ждущего, когда на нем остановит свой выбор дворфийская красавица. И только одному Двалину, отцу и основателю рода дворфов, известно, случится ли это когда-нибудь, или же потенциальный жених таковым и останется до скончания своих дней.

Далин не тешил себя излишними надеждами. Слишком свежа была в его памяти Лорисаль, чтобы пристально разглядывать съезжающихся на ярмарку красавиц. Он предоставил событиям идти своим чередом, не предпринимая попыток что-либо изменить в своей жизни. Он жил, как и прежде, той самой жизнью, которой живут и жили все дворфы. Работал в шахте, вечерами после работы просиживал с кружкой темного пива в полюбившейся ему таверне, слушая бесконечные рассказы ее завсегдатаев. Временами уединялся в номерах специально предназначенных для этой цели с одной из дворфиек. Такой же, покрытой рудничной пылью искательницей подземных сокровищ, чтобы утром расстаться без взаимных претензий, обид и упреков. Ну, и, конечно же, посещение ярмарок, магический ритуал в жизни каждого взрослого дворфа, без соблюдения которого в подземном мире Кааркен-Тау просто не выжить. Запастись припасами необходимыми для жизни, побаловать себя забавными безделушками, бесполезными в хозяйстве, но необходимыми для души. И, конечно же, разжиться парой-тройкой бочонков светлого эля людей, их величайшего, с точки зрения Далина, изобретения. Пива способного скрасить самые тоскливые и унылые вечера, когда даже в таверну идти не хочется. Но, пожалуй, самое главное в посещении ярмарки, это новые впечатления. Столько нового и интересного можно услышать там, в таверне, наслаждаясь вечером, беседой, выпивкой и закуской в компании себе подобных. А также людей, непревзойденных рассказчиков по части разных былей и небылиц, где порой совсем непросто такому неискушенному слушателю как дворф, отделить правду от вымысла.

Люди, особенно торговцы, не чета дворфам ведущим оседлый образ жизни. У них, с их скоротечностью бытия, иное отношение к жизни. Им жизненно необходимо все увидеть, и обо всем узнать. И они с упорством зачастую достойным лучшего применения, идут к своей цели. Путешествуя с торговыми караванами люди побывали в таких землях, о которых дворфы, один из древнейших народов населяющих планету, даже и не подозревали. Повстречали за время своих странствий таких невероятных существ, в существование которых дворфам трудно было поверить. Еще всего какую-то сотню лет назад Далин скептически относился к большинству услышанных им в таверне историй рассказанных людьми. Считая их выдумкой, нужной лишь для того, чтобы выманить у доверчивых слушателей очередную кружку хмельного напитка, да огромный кусок жаркого. Но Далин на собственном опыте убедился, что большинство человеческих историй, какими бы фантастическими они не казались на первый взгляд, на самом деле самая, что ни на есть, правда.

Хотя и среди людей встречалось множество не то, чтобы патологических лгунов, а просто любителей если и не выдумать что-нибудь, то так приукрасить свой рассказ, что от первоначальной истории не остается и следа. Но, для подвыпившей публики коротающей вечер в уютной таверне, годятся и эти истории. Лишь бы они не портили общей атмосферы вечера, ну а на выпивку неутомимому сказителю дворфы никогда не скупились. Тем более, что ни один, даже самый крепкий и искусный человеческий рассказчик не мог тягаться с дворфами в количестве потребленного пива, будь то светлый эль из мира людей, или крепкое, темное пиво дворфов.

Время в таверне за кружкой хмельного напитка, под неторопливый, обстоятельный рассказ очередного неутомимого сказителя летит незаметно. Со временем голова становится невероятно тяжелой и ее все сильнее тянет вниз, навстречу крепкой дубовой столешнице. Негоже дворфу уподобляться человеку, и засыпать прямо за столом, уткнувшись носом в разложенную на нем нехитрую снедь, и дворф пошатываясь, на нетвердых ногах поднимается из-за стола. И идет наверх, туда, где на втором этаже таверны ждут своих постояльцев скромные гостиничные номера. С просторным ложем, могущим при необходимости вместить не только дворфа, но и его мимолетную подругу. С грубо сколоченным столом, да парой колченогих табуретов на случай, если постоялец захочет продолжить вечер в номере, в компании симпатичной подружки. Довершает убранство номера вешалка в углу, а точнее, несколько вбитых в стену здоровенных гвоздей, на которые постоялец может повесить свои одежды, если будет в состоянии сделать это. Но, по большей части, эти гвозди просто ржавели бесполезным дополнением к здешнему, весьма скромному убранству. Ибо, когда голова становится тяжелой, а ноги ватными, и еле поднимают грузное тело дворфа на второй этаж таверны, нет ни времени, ни желания заниматься такой ерундой, как раздевание. Лишняя трата времени, когда хочется поскорее уронить отяжелевшую голову на подушку. Тем более утром, когда голова гудит как медный колокол, а глотка горит огнем от бушующего там пламени, когда только огромная кружка пива в силах потушить бушующий пожар. И чем раньше это случится, тем лучше. И поэтому не стоит тратить драгоценных минут на одевание, когда не терпится оказаться за крепким дубовым столом с кружкой темного крепкого пива в руках, с огромным куском жареного мяса на блюде.

Этот вечер был обычным ярмарочным вечером, единственное его отличие от множества бывших до него заключалось в том, что он знаменовал собой начало второй половины ярмарки. Ровно полмесяца прошло с ее открытия, и ровно столько же ей предстояло жить бурной жизнью, столь несвойственной для суровых и молчаливых подземных глубин. Далин давно сделал все необходимые покупки, и мог бы отбыть восвояси, но не спешил этого делать, как и большинство дворфов. Зачем спешить обратно в размеренную и монотонную жизнь, где он будет наедине с собой большую часть суток, а значит наедине со все чаще обуревающими его в последнее время тревожными мыслями. Постоянно возвращающими его в запретную шахту, к проклятому камню, в корне изменившему всю его жизнь. У прочих дворфов подобного камня на сердце не было, но и они предпочитали задержаться на ярмарке подольше. И лишь редкие счастливцы, чей семейный союз был крепок и нерушим, на ярмарке долго не задерживались. Сделав необходимые покупки, они седлали отдохнувших за день баранов и отправлялись в обратный путь, к семье.

При виде счастливцев торопливо собирающихся в обратный путь, сердце Далина щемила сладостная грусть. Ему становилось тоскливо, рука сама тянулась за очередной кружкой пива, чтобы прогнать столь чуждое истинному дворфу чувство. Дворфы по своей природе, и в силу сложившихся традиций никогда не были особо сентиментальными, оставляя подобные глупости на долю людей с их такой скоротечной, и нелепой жизнью. Но Далин отличался от большинства своих собратьев, об этом он знал с детства. Проклятый камень забросивший его в далекое, замшелое прошлое, лишь усилил его отличие от других, добавил столь чуждых в его окружении эмоций и переживаний.

Сегодня вечером на сердце у Далина было неспокойно. Изгнанные накануне мрачные мысли вернулись вновь, и крепко окопались в мозгу, и уже третья допиваемая дворфом кружка темного, крепкого пива не могла изгнать их оттуда. Далин каким-то внутренним чутьем чувствовал, что должно случиться что-то страшное. И очень скоро. А может это страшное уже произошло, и он только не знает где, и что именно случилось. Своему внутреннему чутью Далин привык доверять. Оно его никогда не подводило, ни в одном из миров в которых довелось побывать дворфу.

Погруженный в свои невеселые мысли Далин отрешился от всего, что происходило вокруг него. Он даже не слышал очередного человеческого рассказчика повествующего многочисленным слушателям очередную захватывающую историю, запивая свой обстоятельный, неспешный рассказ хорошим глотком золотистого эля, на который была так щедра благодарная публика. Далин смотрел на окружающие его лица до отказа заполнившие вместительную таверну, забитую столами с выпивкой и закуской, и крепкими дубовыми лавками, легко выдерживающими вес полудюжины расположившихся на ней крепких, массивных и коренастых дворфов, но никого не видел. Все они слились перед его затуманенным взором в одну безликую, аморфную массу.

Очередная выпитая кружка крепкого хмельного пива не принесла желанного облегчения. На душе было все также муторно, тревожно, и неспокойно. Что-то определенно должно было произойти. Что-то очень плохое, и не когда-нибудь в отдаленном будущем, а в самое ближайшее время. И отчет этого самого времени шел уже ни на недели и дни, а на часы, и даже минуты. Далин чувствовал, что над их миром нависла неведомая угроза. И тем более непонятной для него была вся та веселость и беспечность, с которой отдыхала наслаждаясь вечером пестрая публика, заполонившая полюбившуюся ему таверну, в которой он привык останавливаться во время поездок на ярмарку.

Люди, дворфы, гномы и эльфы развлекались по полной, не обращая внимания на сидящего в углу, мрачного и сосредоточенного дворфа, не принимающего участия в общем веселье, методично поглощающего одну кружку пива за другой. Так продолжалось, как думалось уже порядком захмелевшему дворфу, целую вечность. Ничто, никакая сила на свете, казалось бы, не могла остановить шум и гвалт стоящий в таверне, слышимый далеко за ее пределами. Но это оказалось не так, тревожная весть принесенная в таверну гномом гонцом, заставила разом смолкнуть и протрезветь притихшую и посмурневшую публику.

Случилось страшное. То, чего ждали всегда, во все времена, что однажды должно было произойти, но все не происходило. То, что заставляло дворфа, даже отправляясь на ярмарку, засовывать за пояс собственноручно выкованный им массивный боевой топор. Война!!! Эту новость принес примчавшийся в Ульдерик на взмыленном коне человек, житель Старграда, человеческого города расположенного у подножия Кааркен-Тау. Страшное известие разносили сейчас по тавернам, харчевням и постоялым дворам быстроногие скороходы-гномы, чтобы оповестить гостей ярмарки о том, какая смертельная опасность нависла над городом людей, и над самим их миром.

Орчья орда напавшая на человеческий город, включающая в себя помимо орков и иных темных существ, таких как тролли, огры и темные дворфы, угрожала не только человеческому городу, но и всему их миру. Город только первый шаг на пути орков к цели. Цели, к которой они стремились тысячи лет, всякий раз получая отпор от объединившихся против общего врага рас дворфов, гномов и людей. Обладание Кааркен-Тау, его подземными глубинами, прародиной орков, вот их цель, к котором они раз за разом стремились с маниакальным упорством. Ну, и совсем неплохо разорить, разграбить и сжечь пару-тройку человеческих городов, плюс с десяток деревушек гномов оказавшихся на их пути.

На этот раз орки напали с той стороны, откуда они никогда прежде не приходили, атаковав Старград, самый большой и сильный человеческий город на многие сотни миль окрест. Ранее у орчьей орды были гораздо более скромные аппетиты, и они довольствовались небольшими городками во множестве разбросанными на западной оконечности Кааркен-Тау, что в большинстве случаев сулило им успех.

Примчавшийся в Ульдерик гонец сейчас разговаривал с представителями четырех рас обосновавшихся там на время ярмарки. И пока собирались, трезвели и приводили себя в порядок завсегдатаи харчевен и таверн, совет четырех принял решение. Был объявлен всеобщий сбор у центральных врат Ульдерика, откуда предстояло совершить марш к подножию Кааркен-Тау, на помощь обороняющимся защитникам города.

Все как всегда, все как и прежде. За одним исключением. По словам посланца армия орков не совсем обычная. Нет, она по-прежнему состоит из тупоголовых злобных орков и их, не менее отвратных и мерзких приспешников. Не было замечено иных, не виданных ранее существ в напавшей на город орде, но они определенно были. И никто не мог сказать, сколько их, и что они из себя представляют. Но они точно были. Только их присутствием можно было объяснить тот факт, что в действиях безмозглой орды гонимой одним всепоглощающим чувством, чувством голода, перемешенным с ненавистью ко всему живому, появилась осмысленность действий. Орки в корне изменили свою тактику. Они больше не ломились в одни ворота, не накатывались безудержной волной на одно и тоже место, стремясь захлестнуть его мутной, грязной пеной. После того, как им не удалось взять с наскока отлично защищенный человеческий город, они, оставив груду тел под его стенами, отступили. Но вовсе не для того, чтобы по команде своих тупоголовых вожаков ринуться на стены вновь. Они получили другие приказы, и это заставило людей срочно отрядить гонца с надежной охраной в горы, туда, где собрались на очередную дворфийскую ярмарку их верные союзники гномы и дворфы.

Орки начали окружение города, чего они никогда раньше не делали, и что позволяло уйти из города всем, кто не мог противостоять врагу с оружием в руках. и, по какой-то причине не смог покинуть город раньше. Обычно о приближении орчьей орды становилось известно задолго до ее появления. Об этом людям сообщали гномы, в скорости передвижения с которыми никто не мог тягаться. Гномы испокон веков приглядывали за темными, уходящими глубоко под землю разломами скал, из которых вот уже бессчетное множество тысячелетий низвергались несметные орды орков и их темных приспешников. Своевременное оповещение позволяло людям приготовиться к обороне, покинуть деревни, и перебраться за крепкие городские стены. Тем же, кто в силу возраста или болезни не мог с оружием в руках противостоять кровожадным захватчикам, хватало времени уйти в надежные, потаенные места. Или же укрыться в эльфийских лесах, под защиту древней магии эльфов.

В лес орки предпочитали не соваться без особой надобности, а точнее, без самой крайней необходимости. Будучи по своей сути магическими существами, дальними кровными родственниками эльфов, орки тем не менее боялись магии, старались ее избегать, страшась насылаемого эльфами морока, в котором так легко сгинуть бесследно. У эльфов не было договора с людьми о взаимопомощи, но не было и вражды. Они предпочитали мирно сосуществовать, не ввязываясь в ссоры и свары, что только ослабило бы две расы на радость их общим врагам, которым легче будет справиться с ними поодиночке, случись такая вражда. И хотя люди отняли у эльфов часть леса, эльфы предпочли с этим смириться ради сохранения мира. Мудрые эльфийские вожди не желали повторения войны случившейся тысячелетия назад между древней расой дворфов, и совсем еще юной, и от этого излишне горячей, воинственной и агрессивно настроенной расой людей. Всем было известно, чем закончилась та, длившаяся ровно сто лет война, в результате которой древняя раса дворфов покинула мир наземный, и на вечные времена перебралась под землю.

Во время той великой войны эльфы придерживались нейтралитета, не поддерживая ни одну из враждующих сторон. И поэтому они остались жить в столь любимых ими лесах, не канув в небытие, как многие прочие мистические расы враждовавшие с людьми. Эльфийские вожди оказались более прозорливыми, нежели их простые и бесхитростные соседи дворфы. Они еще тогда, тысячи лет назад почувствовали, что будущее принадлежит людям, их стремительно развивающейся цивилизации, что время магических существ прошло, и расцвет их империй уже давно позади.

У эльфов не было договора с людьми о взаимопомощи, но они никогда не препятствовали людям ищущим укрытия от опасности в их лесах. Как не отказывали и охотникам одиночкам, осмелившимся вторгнуться в страну эльфов. Укрывшиеся в лесу люди, а это были в основном женщины, старики и дети, старались жить по законам леса, и, по возможности, минимизировать лесу урон причиненный ими за время пребывания там. Тем более, что само это пребывание не бывало слишком долгим. Неделя-другая, с многовековыми промежутками во времени, до прихода в мир новой орчьей орды. Этого времени хватало, чтобы объединенными усилиями людей, дворфов и гномов разбить кровожадную орду, и обратить ее в позорное, паническое бегство. До того самого черного провала, из которого вся эта нечисть выбралась на поверхность. И горе обезумевшим от ужаса оркам, рискнувшим укрыться в надежде на спасение в эльфийском лесу. Магия эльфов убивает не хуже стрел этих непревзойденных лучников. Никому из тех, кого угораздило встретиться с эльфами в их волшебном лесу, не удавалось остаться в живых, и найти дорогу к заветному провалу, ведущему в родной мир. У эльфов с орками были свои счеты, и они никогда не упускали случая поквитаться с давними врагами, будь то небольшой вражеский отряд, часть орды, или одинокий разведчик и авантюрист, выбравшийся из непроглядной черноты провала в поисках приключений.

Нынешнее нападение орды было особенным, не таким, как прежде. Орки сделали то, чего не делали никогда прежде. Они окружили огромный человеческий город, осадив его, словно намереваясь заморить голодом его защитников. За всем этим чувствовался чей-то злобный, расчетливый разум. Хотя разум, понятие мало подходящее для орков. Не верилось, что за несколько столетий прошедших со времени последнего нашествия орков, их раса поумнела, и стала гораздо более развитой. Скорее можно было поверить в обратное, в то, что эти злобные обитатели подземных глубин вконец деградировали. Одного беглого взгляда брошенного с высоты неприступных стен Старграда на бурлящую внизу, орущую, визжащую, скрежещущую зубами, потрясающую оружием оголтелую толпу было достаточно, чтобы понять, что представляет из себя это дикое воинство.

Но, тем не менее, орда окружила город, и сделала это так быстро и умело, что посланцу людей отправившемуся за помощью в Ульдерик чудом удалось прорваться через поставленный орками заслон. Сопровождавшие его воины погибли все до единого, приняв героическую смерть от стрел, копий и иззубренных мечей орков. Погибли все, за исключением гонца, который оказался слишком везучим, раз сумел выбраться живым из этого ада, либо стоящая за всем этим неведомая сила просто позволила ему уйти.

Все это наводило на определенные мысли, вызывало вопросы, ответов на которые не было. Да и не было времени терзаться догадками и предположениями. Пришло время действовать, надежно и обстоятельно, как это присуще дворфам. Торопиться в таком важном деле, как война, не стоило. Дворфы не безмозглые орки, чтобы раз за разом разбивать себе лоб о неприступные каменные стены, не останавливаясь ни на минуту для того, чтобы просто подумать. Тем более, что отправленные к городу разведчики доложили, что внизу все тихо. Активных действий не предпринимает ни одна из враждующих сторон. Осажденные в крепости люди спокойно ожидают подхода союзников, армии дворфов и гномов, чтобы действовать по давно отработанному сценарию. Одновременным ударом с двух сторон атаковать осадившую город орду, и обратить ее в паническое бегство. Так было уже не раз. Так будет и сейчас, и ничье злобное присутствие не сумеет им в том помешать. Припасов в городе хватит, чтобы без проблем продержаться не один месяц, так что времени у людей было хоть отбавляй. Но у орков, этих мерзких тварей одержимых вечным, всепоглощающим голодом, времени как раз и не было. И если ничего не предпринимать, то уже спустя несколько дней они начнут жрать друг друга, начав с раненых, больных, или просто слабых своих соплеменников.

Хотя, вряд ли людям взирающим с высоких крепостных стен Старграда на беснующееся внизу море орков удастся стать свидетелями разгула каннибализма в осадившей город орде. Дворфам и гномам потребуется совсем немного времени для того, чтобы прийти им на помощь, и железным, сокрушающим все на своем пути потоком обрушиться на орду. Пара-тройка дней, если учесть, что знаменитая дворфийская ярмарка в самом разгаре, и большая часть этого крепкого, молчаливого народа находится в данный момент в обширных залах Ульдерика, всего в сутках пути от великого города людей. Хотя, быть совсем уж беспечным не стоило. Существовала вероятность того, что их посланник погиб вместе с приданным ему отрядом. Оставалось только ждать. Если в течении недели к ним не придет помощь из Ульдерика, придется повторить попытку снова. И на этот раз в горы придется послать гораздо более многочисленный отряд.

Настораживала легкость, с которой орки применили столь несвойственную им тактику, окружив город, и взяв его в осаду. Но еще больше настораживало то, что никто не заметил их появления близи города. Даже вездесущие гномы остались слепы, не заметив появления орды, и не сообщив об этом в город. Не может быть такого, чтобы все до единого представители этого маленького магического народа в это время отсутствовали, веселясь и развлекаясь на ярмарке дворфов. Для того, чтобы добраться до Старграда от ближайшего из известных людям темного провала, орде пришлось бы миновать, как минимум две гномские деревни, пройти незамеченными мимо которых они никак не могли. Люди были уверены, что мимо селений гномов и мышь не проскочет незамеченной, не то что дикая и шумная, многотысячная армия орков, и их не менее злобных и громогласных приспешников.

Подобраться незамеченным к гномской деревушке невозможно ни одному живому существу на свете, если оно облачено в кости и плоть. А тем более напасть, и подчистую истребить всех ее обитателей, не позволив ни одному из этих стремительных существ вырваться на свободу. Напрашивался совсем другой вывод, и он совсем не радовал людей. Где-то, совсем рядом от Старграда появился новый черный провал исторгший из себя многотысячную орду. Если это действительно так, то положение людей значительно ухудшалось, и казавшаяся ранее такой безопасной жизнь, катилась ко всем чертям.

Имелся и иной вариант объясняющий появление под стенами Старграда незамеченной многотысячной армии. Этот вариант был еще более страшен для людей, и в его пользу имелось некое косвенное подтверждение. Наличие чуждой этому миру темной магии, которой не составило особого труда справиться с магией гномов. А если ей было под силу совладать с колдовством гномов, то что ей могли противопоставить люди, в подавляющем большинстве своем чуждые какой-либо магии.

С появлением под стенами Старграда орчьей орды они разберутся позже, когда погонят прочь это дикое, злобное воинство, беснующееся сейчас под стенами древнего города, угрожающе размахивающее примитивным, грубо сработанным оружием. Что хриплыми, гортанными голосами посылало проклятия и угрозы защитникам города, с холодным любопытством наблюдавшим за бурлящей у подножия крепостных стен дикой, неистовой ордой. Злобной и алчной, где на каждой, отдельно взятой физиономии можно было прочесть одно объединяющее всех чувство. Чувство дикого, звериного голода, не покидающее орков на протяжении всей жизни. Изредка защитники городских стен ради развлечения снимали стрелой наиболее оголтелого, или слишком голодного орка, рискнувшего подобраться к городу на расстояние полета стрелы.

Люди укрывшиеся за надежными крепостными стенами не собирались отсиживаться там, ожидая, когда в осадившей город орде начнется голод, и орки начнут жрать друг друга. До этого было еще далеко. К тому же, отправляемые вожаками орды небольшие отряды на поиски пищи, за это время уничтожат все окрестные деревни, всю живность встреченную на пути, и весь выращенный людьми урожай злаков и овощей. Люди ждали сигнала, который прозвучит, когда сокрушающая все на своем пути лавина дворфов верхом на горных баранах, железным тараном сметающим все на своем пути, обрушится на врага. И тогда распахнутся настежь ворота древнего города, и потечет из него полноводной рекой закованная в броню человеческая конница, ударив в лоб осадившей город орде. И ничто, никакая магия на свете не в состоянии противостоять этой силе. Так было уже не раз. Тактика используемая людьми и их союзниками на протяжении тысячелетий была обречена на успех, какие бы силы не стояли за безмозглыми орками, и их союзниками.

Сбор дворфов и гномов, был назначен на полдень, на главной площади Ульдерика, выходящей прямиком на городские ворота. Этого времени было достаточно для того, чтобы гномы и дворфы составляющие костяк формируемого войска, смогли привести себя в порядок, оседлать своих верных скакунов, привести оружие и амуницию в надлежащий вид. К многотысячному войску дворфов и гномов присоединился и отряд людей из числа торговцев и подмастерьев, а также пришлого люда, посетителей ярмарки. Это был их родной город, в нем проживали родные и близкие, защитить которых их святой долг, даже если этот долг должен быть уплачен кровью. И совсем неважно, чья это будет кровь, доблестного защитника города, или злобного чужака осмелившегося напасть.

Ровно в полдень неистовая, сокрушающая все на своем пути, закованная в броню лавина потекла вниз. Дворфийский таран ударивший с горных круч орчью орду, с легкостью расколол ее на две части, и устремился вниз, оставляя за собой поле усеянное трупами орков, изрубленных топорами дворфов, мечами и секирами людей и гномов. Множество орков пытавшихся в панике убраться с пути низвергающейся с гор смертоносной лавины, было затоптано насмерть, забито подкованными копытами дворфийских баранов. Ударившая из-за крепостных стен человеческая конница довершила начатый дворфами разгром, обратив многотысячную орду в паническое бегство. Мало кто из орков и троллей пытался противостоять нападавшим. Редкие отряды смельчаков осмеливались встать на пути дворфов и человеческой конницы. Их тут же сметали, и втаптывали в землю облаченные в железные или кожаные доспехи воины трех дружественных рас.

Основная часть орчьего войска, как это было уже не раз, обратилась в бегство, бросая наземь оружие, грубые, примитивные доспехи, все, что мешало бегству. Орда распалась на две неравные части. Большая ее часть повернула к недавно появившемуся черному провалу в котором и исчезла понеся огромные потери, устлав дорогу ведущую к провалу телами орков и их темных приспешников. Меньшая часть орды потекла в противоположную сторону, надеясь скрыться в лесах принадлежащих эльфам. Но лишь ничтожная часть отколовшейся орды сумела добраться до спасительного леса, куда не вошли ни бараны дворфов, ни кони людей. Исчезла в лесу и растворилась в нем, и никому не ведомо было, сколько эльфийских стрел нашло там свои цели. Одно было доподлинно известно, из леса эльфов живым не выбрался ни один орк, как это было всегда, и во все времена.

Схватка под стенами Старграда была яростной и скоротечной. Обычно оказывающие яростное сопротивление орки, на этот раз не особо усердствовали в бою, предпочтя отчаянному сражению поспешное бегство. В пылу сражения это никому не показалось странным. Ни людям, ни дворфам, ни гномам. И лишь когда несколько поутихло напряжение вызванное схваткой, в голову начали лезть вопросы, на которые снова не находилось ответов. Со временем ответы обязательно найдутся. Но это будет позже. Потом. А сейчас настала пора праздновать победу, время открывать огромные винные погреба Старграда, чтобы отметить столь знаменательное событие в жизни людей, и их верных союзников. Разгром очередной напавшей на их мир орды, и начало новой жизни, в мире и благополучии на несколько ближайших столетий. Понесшей ощутимый урон орде понадобится немало времени, чтобы забыть весь ужас и горечь поражения, а матерям нарожать новых воинов, которые дерзнут повторить попытку своих отцов и дедов уничтожить столь ненавистный им мир процветающий на поверхности.

Король Рорик Громогласный, правитель Старграда, объявил о начале недельных празднеств в честь величайшей победы трех рас, открыв королевские винные погреба для всех желающих. Но не удалось дворфам в полной мере вкусить всей сладости победы. Их празднование в Старграде закончилось к исходу третьих суток самым неожиданным образом. Примчавшийся из Ульдерика гонец принес пирующим дурные вести. Пока опьяненые победой дворфы пировали в Старграде, в Ульдерик начали прибывать бежецы. Уставшие, еле держащиеся на ногах, многие раненые. Случай невиданный за всю историю существования королевства дворфов.

Новые вопросы влились в общую их массу, подтверждая участие во всем этом неведомого им, чуждого разума. Вместе с этим появляться и ответы на некоторые вопросы. Эта странная орда, что не штурмовала человеческий город вопреки традициям орков насчитывающим не одну тысячу лет, а осадила его, чего никогда прежде не было. И это сражение выигранное слишком легкой ценой. Дворфы, гномы и люди понесли слишком незначительные потери, чего прежде никогда не было. Всегда и во все времена яростно сражавшихся орков словно подменили. Будто это были и не орки вовсе, а нечто другое, лишь внешне похожее на них. Вся эта история с осадой города теперь, в свете открывшихся событий больше напоминала хорошо спланированный неведомым режиссером спектакль. И никому не было известно, что это за режиссер, и как он выглядит. И кто руководит всем действом вообще. Нападение на родной мир дворфов было частью этого самого действа, преследовавшего никому не ведомые цели.

Чей-то холодный, расчетливый разум стоял за этим, не выставляя себя на показ. Время для начала этого грандиозного спектакля было выбрано отнюдь не случайно, а детали предстоящего действа продуманы до мелочей. Ярмарка, — лучшее время для нападения на королевство дворфов, на его окраинные рубежи. Время, когда основная масса дворфов находится далеко от оборонительных редутов подземного народа. Вдобавок к этому нападение на человеческий город, оттягивающее силы дворфов находящиеся в Ульдерике на помощь людям. А это еще неделя к тому времени, что понадобилось бы оркам для того, чтобы добраться до хранимых заклятиями и отрядами дворфийской стражи границам королевства. Из этого следовало, что целью орды и стоящей за ней неведомой силы был не человеческий город, а родной мир дворфов. И нападение на Старград не более, чем отвлекающий маневр, призванный увести дворфов и гномов от назначенного в жертву мира.

Примчавшийся из Ульдерика гонец принес дурные вести, ставившие больше вопросов, чем имелось ответов. Как, каким образом орки оказались в самом сердце Кааркен-Тау, с помощью какого волшебства преодолели его пограничные рубежи, надежно защищенные магией дворфов и отрядами дворфийской стражи в самых уязвимых для нападения местах. Места эти были давно известны за многие тысячелетия минувшие с тех пор, когда между дворфами и орками случилась непримиримая вражда за право обладания богатейшими подземными недрами Кааркен-Тау. Исторически эти земли принадлежали оркам, а не дворфам. На заре времен дворфы потерпев сокрушительное поражение от людей во время столетней войны за право господства над наземным миром, изгнали оттуда орков. В то время совсем еще дикий и примитивный народ, не ожидавший нападения, в панике бежал в такие потаенные подземные глубины, что трудно себе представить. Не устояв под натиском пусть и немногочисленной, но хорошо вооруженной и умелой, закаленной в боях армией дворфов.

Дворфам нечего было терять, и отступать им было некуда. Обратный путь, на поверхность, для них был закрыт согласно подписанному с людьми договору. И дворфы огнем и мечом, с яростной решительностью в сердцах, принялись завоевывать себе новый мир. Мир подземный, который никогда не был для них чужим, в котором они проводили значительную часть своей жизни даже в те времена, когда они обитали на поверхности. Дворфы с древнейших времен занимались добычей руды и драгоценных камней, которых нигде, кроме как в толще горных пород, не сыскать. Война дворфов с орками была быстрой и победоносной. Не ожидавшие нападения орки, даже имея более чем десятикратное преимущество в численности, бежали далеко за пределы Кааркен-Тау, уступив свой древний мир его новым хозяевам, дворфам. Оставшиеся после бегства орков в неведомые подземные глубины тоннели были взорваны, завалены многотонными каменными глыбами, сдвинуть которые с места ни под силу ни одному живому существу на свете. Вдобавок к этому взорванные тоннели были запечатаны на вечные времена магией дворфов, совладать с которой не в силах ни одно магическое существо, ни одна демоническая сущность.

После того, памятного для орков поражения, прошло не слишком много времени, как они попытались впервые вернуть утраченное. Но всякий раз на их пути становились объединившиеся против общего врага армии людей, дворфов и гномов, давая врагу такой сокрушительный отпор, что на несколько столетий отбивали у орков всякую охоту выбираться на поверхность. Если оркам и удавалось поживиться, то только на поверхности, и недолго. Армия орков уничтожалась совместными усилиями, с небольшими разбойничьими ватагами справлялись и человеческие дружины. Придерживающиеся нейтралитета эльфы в случае с орками не церемонились, всякий раз привнося в их ряды урон, едва эти злобные родичи эльфов оказывались в пределах досягаемости их стрел.

Отряды орков, большие и малые, а также целые арми всегда, и во все времена, приходили снаружи, извне. Но в этот раз все было иначе. И поэтому на них не подействовала защитная магия дворфов, поэтому их появления не заметила дворфийская стража. И даже вездесущие гномы мимо глаз которых не пройдет незамеченной ни одна мелочь, не заметили появления врага. Враг пришел не извне. Орки появились из неведомых глубин Кааркен-Тау, в которых обитали в течении многих тысячелетий.

Не ожидавшие нападения дворфы были застигнуты врасплох. Трагизм ситуации усиливало то обстоятельство, что большая часть дворфийского люда находилась в это время далеко от мест, где было совершено нападение. На ярмарке длящейся по многовековой традиции целый месяц. Враг знал об этом, и специально спланировал нападение в день, когда мир дворфов будет наиболее уязвим. Ранее ничего подобного не случалось. Орки могли нагрянуть в любой момент. И это их появление в самый разгар ярмарки можно было бы отнести к разряду случайностей, если бы не одно но… Если сопоставить две даты, время нападения на мир дворфов, и появление орды под стенами города людей, то нетрудно было заметить, что случившееся далеко не случайность. Оба нападения случились в одно и тоже время. И можно было поставить голову в заклад, что все прошло едва ли не с точностью до минуты. Словно оба эти нападения спланировал чей-то невероятно темный, и злобный разум, использующий орков в своей непонятной игре. Игре, в которой замешано слишком много участников, исход которой невозможно предугадать. Главной целью всего этого спектакля был родной мир дворфов, а нападение на человеческий город, не более чем отвлекающий маневр. Способ увести дворфов подальше от Кааркен-Тау, отнять у них, как можно больше времени.

Стоящие за орками силы добились своего. Дворфы верные союзническому долгу покинули Ульдерик, и до их возвращения обратно прошла целая неделя. Время достаточное для того, чтобы захватить оставшееся беззащитным королевство дворфов, или уйти не опасаясь погони. Ульдерик не был захвачен орками, не появлялись они и на подступах к нему. Силы стоящие за орками не ставили своей целью захват мира дворфов, и возвращения его исконным хозяевам этих мест. Неведомые темные силы преследовали иные цели. Эти цели стали понятны дворфам из рассказов беженцев, тех, кто сумел уйти из мест подвергшихся нападению орков, остаться живым вырвавшись из этого ада.

Появившиеся неведомо откуда орки застали дворфов врасплох. У них не было времени для того, чтобы объединиться, и дать оркам достойный отпор. Нападавшие убивали их поодиночке, вырезали целыми семьями, и даже магия дворфов не смогла им в том помешать. Ее просто не стало. Неведомая сила убрала защитные заклятия дворфов, как паутину со стены. Лишенные магической защиты дворфы стали легкой добычей орков. И как бы отчаянно и храбро не сражались в своих домах, шахтах и штольнях их защитники, в одиночку они не в силах были противостоять целой армии. Сражаясь яростно, с отчаяньем обреченных защищая свой кров и семьи, все дворфы погибли. За редким исключением. Небольшой части дворфов удалось бежать, из числа тех, на чью долю не пришлись самые первые и яростные минуты нападения. Но и из тех, кому удалось вырваться из этого ада, мало кому удалось добраться до Ульдерика. Посланные вдогонку за беглецами отряды орков перебили большую часть беглецов, и лишь редким единицам удалось добраться до Ульдерика и поднять тревогу.

Нападать на Ульдерик орки побоялись, а может просто не захотели, и повинуясь магическому приказу отступили обратно вглубь Кааркен-Тау, где основные силы орды продолжали творить свои страшные и черные дела.

Потрясенные услышанным дворфы принялись очищать свой мир от посетившей его скверны, спасать тех немногих, кому удалось остаться в живых, отсидевшись где-нибудь в укромном месте, до которого не добралась враждебная магия управляющая действиями орков. В это время года, в самый разгар ярмарки, на отдаленных рубежах Кааркен-Тау было малолюдно. Лишь те, кто уже успел вернуться с ярмарки, а это, по большей части семейные пары, или же женщины воспитывающие детей в одиночку после ухода мужей. Где-то там остались и Лорисаль с Далией. Далину ничего не было известно об их судьбе, и это незнание заставляло его все чаще пришпоривать своего, и без того изрядно запыхавшегося скакуна. Тревога о судьбе родных и близких, просто хороших знакомых, заставляла дворфов пришпоривать изрядно взмыленных баранов, то и дело пересаживаясь на свежих, давая уставшим отдохнуть. Ни о каком добре закупленном на ярмарке не могло быть и речи. Отправляясь в погоню за врагом не стоит тащить с собой груду ненужных в походе вещей. Только оружие и съестные припасы, на долгую дорогу в неизвестность, по следам вторгшейся в их мир орды.

На третьи сутки дворфы достигли земель подвергшихся нападению орков. Глазам их предстало ужасное зрелище. Жилища дворфов были разграблены, сундуки и сокровищницы разорены, а редкие защитники изрублены на куски, превратившись в бесформенное, кровавое месиво. Вдобавок ко всему у большинства убитых не доставало руки или ноги, а зачастую сразу всего, что свидетельствовало о том, что сразу же после убийств, грабежей и насилия, орки утоляли телами павших своей неистовый, неуемный голод. И оркам было все равно, кто оказался на их пути, взрослый мужчина дворф, женщина, или ребенок. Они безжалостно убивали всех, не зная пощады.

Еще целые сутки мчались обуреваемые жаждой мести дворфы по следам орков. И встреться им сейчас вражеская орда, каждый дворф, не задумываясь ни на секунду, ринулся бы на нее дажев одиночку. Круша все и вся на своем пути боевым топором, топча врагов подкованными копытами не знающего страха скакуна. На исходе суток, когда уставшие от бешенной скачки бараны валились с ног от усталости, они достигли цели. Места, где следы орков круто уходили вниз, в подземные глубины, откуда вся эта нечисть и вылезла на поверхность, используя неведомые дворфам тропы, по которым теперь надлежало пройти и им. В этом самом месте не так давно случилось сражение между дворфами и орками.

Поднятые беженцами по тревоге отряды дворфийской стражи бесстрашно вступили в бой с противником в десятки раз превосходящим их в численности. Дворфы сражались отчаянно, о чем свидетельствовали горы трупов орков, устлавшие землю на добрую сотню метров окрест. Бок о бок со стражей в одном строю бились и вчерашние беженцы, внося свою лепту в общее дело. Дворфы бились яростно, внося опустошение в ряды орков и их темных приспешников. Но, не смотря на ярость и мощь дворфийской стражи, силы сражавшихся были не равны. Дворфы погибли все до единого, до последнего вздоха сражаясь за свой поруганный мир. Они погибли с честью, как и подобает настоящим воинам, приняв самую почетную смерть в мире дворфов. Смерть в бою. Смерть о которой будут слагать легенды, сочинять песни, которые потом будут звучать у походных костров, память о которой пронесется через века, оставшись в вечности.

Дворфийская стража защищавшая подземное королевство от нападения орков извне, перестала существовать, открыв дорогу нечисти и с другой стороны. Но еще одной волны орков, что захлестнула бы королевство дворфов извне, не было. Об этом доложили разведчики гномы, тщательно обследовавшие окрестности. Орков снаружи не было, как не было их и поблизости. Стало известно, что в то время, пока основная масса орков сражалась с дворфийской стражей, небольшой отряд пошел дальше, вглубь теряющегося в непроглядной тьме тоннеля. И это были отнюдь не вожаки орков, и не награбленные ими сокровища. Повозки с драгоценными каменьями и прочим награбленным у дворфов добром оставались на месте до окончания схватки, и отправились вослед за ушедшим отрядом только после ее окончания. Ушедший отряд имел нечто гораздо более ценное, чем рубины и топазы дворфов. Пленные, это гномы легко прочитали по оставшимся на каменистом полу тоннеля, следам. Следы эти принадлежали дворфам. Совсем еще маленьким дворфам. Такие следы могли принадлежать только детям. Значит, убивая дворфийских детей, орки уничтожали не всех подряд, а только тех, кто был постарше, и оказал сопротивление. Самых маленьких орки забрали с собой, и определенно не для того, чтобы откормить их, и съесть. На такое орки были не способны. Если они решили кого-то сожрать, то сделают это сразу же, не забивая себе голову далеко идущими планами. А это значит, что пленные дворфийские дети нужны для другой цели. И, даже не им самим, а стоящим за вторжением, силам.

Ответы на эти вопросы им суждено было найти глубоко под землей, куда уходили следы орков и их немногочисленных пленников. После короткого отдыха, нужного главным образом не самим дворфам, а их скакунам, дворфы поспешили в погоню. В критических случаях дворфы могли обходиться без сна несколько дней кряду, и это был как раз тот самый случай. Отоспаться они сумеют позже, когда дело будет сделано, и с врагом будет покончено раз и навсегда. Ну а тем, кто с честью падет в бою, будет обеспечен вечный сон героя.

Путь по подземному тоннелю неожиданно оказался недолгим. Спустя несколько часов они достигли цели похода. Кромешная тьма сопутствовавшая дворфам на всем протяжении их пути, совсем не мешала продвижению вглубь планеты армии дворфов. К темноте дворфы всю свою жизнь проводившие под землей были привычны, и не становились беспомощными младенцами, как люди. Оказавшись при свете дня на поверхности, дворфы оказывались гораздо более уязвимыми из-за неприспособленности к солнечному свету, слепящему этих детей тьмы, делающих их неповоротливыми и неуклюжими, а из-за этого слабыми. Таковы были все дворфы, за редким исключением.

В отправившейся в погоню за орками армии было одно такое исключение, и этим исключением был никто иной, как Далин. Сила и способности данные проклятым камнем позволяли ему прекрасно видеть и ориентироваться при ярком солнечном свете, как и в непроглядной тьме. А еще добытая им в первобытном мире коллекция драгоценных камней усилила многие чувства, обострила их до предела. В том числе чувство предвиденья опасности. Об ее наличии он узнавал задолго до своих соплеменников, продолжавших оставаться в полном неведении.

Лидера и вожака у дворфов никто не выбирал. Им мог стать каждый, кто чувствовал в себя достаточную силу. Все дворфы были равны от рождения. И, так уж сложилось, что погоню возглавил Далин, совсем еще молодой дворф, уверенно ведущий за собой целую армию. Он уже многое знал, и это знание заставляло его раз за разом ускорять темп, придавая должное ускорение и тысячам дворфов спешащих следом.

Далин уже знал, что Лорисаль погибла, до последнего вздоха защищая свое сокровище, малышку Далию. И ни один орк прочел смертный приговор в ее прекрасных, почерневших от ярости и гнева глазах, пока в ее руках была сила, и она в одиночку могла противостоять десяткам напавших на нее орков. За свою смерть Лорисаль взяла достойную цену. Дюжина орков полегла на полу ее шахты, прежде чем отважная красавица пала под ударами иззубренных мечей орков. А затем настал черед Далии. Малышка отчаянно сопротивлялась, и даже заколола ножом одного из нападавших. В другое время за убийство орка она неминуемо бы поплатилась жизнью. Но сейчас все было не так. Не смотря на то, что Далия убила одного из орков, ей сохранили жизнь. Ее жизнь была целиком заслугой темного разума стоявшего за нападением на мир дворфов. Отчаянно сопротивляющегося ребенка связали, и забрали с собой. И среди следов обнаруженных следопытами гномами на каменистом полу тоннеля, были и следы Далии.

Далин первым заметил мелькнувший впереди, за одним из огромных валунов, силуэт. И принял решение. Пришпорив своего скакуна, с боевым кличем на устах, Далин ринулся навстречу врагу, увлекая за собой закованное в броню воинство дворфов. И в тот же миг из непроглядной тьмы возникло будто выросшее из-под земли войско орков, с отчаяньем обреченных бросившееся навстречу своим кровным врагам, словно рассчитывая проложить себе дорогу к спасению сквозь многотысячное войско дворфов. Обратно в мир дворфов, из сердца которого они отступили совсем недавно, повинуясь приказу ослушаться которого они не могли. Но ярость дворфов мстящих за свой поруганный мир, за смерть родных и близких, была сильнее отчаянья орков.

Схватка в подземных глубинах Кааркен-Тау была яростной и короткой. Пленных никто не брал, никто и не собирался сдаваться на милость победителей. Кровавая бойня проходила в полной, зловещей тишине, нарушаемой лишь звоном мечей и стуком топоров сражающихся, криками раненых и предсмертными хрипами умирающих.

На то, чтобы уничтожить ставший на их пути отряд орков числом в несколько сотен, у дворфов ушло совсем немного времени. Случай небывалый в истории противостояний дворфов и орков. Обычно орки не имея двух, а то и трехкратного преимущества в численности над противником в бой предпочитали не ввязываться. Здесь же все обстояло совершенно иначе, и орки в разы уступая дворфам числом, все-же осмелились принять бой.

Этому должно было быть разумное объяснение, и вскоре оно было найдено. Дворфы теснящие орков, вскоре вынуждены были остановиться. Дальше идти было просто некуда. Знание этого придавало сил продолжающим отчаянно сопротивляться оркам. Огромная, теряющаяся в бесконечности пропасть предстала глазам потрясенных дворфов. Даже их привыкшие к темноте глаза не могли различить другой оконечности пропасти. Она была огромной, как сам мир. Камень брошенный в зияющую чернотой глубь провала не дал дворфам желаемого ответа. Они не услышали стука камня о дно провала. И если у распростершейся пред ними бездны и имелось дно, то оно было так далеко, что никакой звук не доносился оттуда даже для самого чуткого слуха.

Было ясно, что орки пришли не из этой зияющей бездны, а были перенесены сюда неведомой силой, что без вмешательства магии просто немыслимо. Ответы на мучающие дворфов вопросы дал один умирающий орк. Судя по доспехам и вооружению, не рядовой боец, а один из командиров, пусть и не самого высокого ранга, но достаточно осведомленный по части нужной дворфам информации. Умирающий не лукавил, и не пытался хитрить, будучи преданным и оставленным здесь умирать теми, в кого так верил, за кого без тени сомнения шел на смерть. От него дворфы узнали, каким образом орки оказались здесь, материализовавшись из бездны распростершейся пред ними.

Они сюда прилетели. Бессчетное множество крылатых тварей обитающих в бездне, в ее непроглядных глубинах, поднялись на поверхность повинуясь зову древних богов, их демонической магии. Орки называли их гарпиями. Гарпии были молчаливы, и либо не обладали речью, либо не желали общаться с орками. Они просто подчинились призвавшей их из бездонной глуби провала силе. Повинуясь приказу, они перенесли армию орков с одного края провала на другой, в самое сердце королевства дворфов. Туда, откуда никто не ждал нападения. Сделав свое дело, гарпии исчезли, освободившись от ментального воздействия управляющей ими силы.

Спустя несколько дней, повинуясь магическому зову, они появились вновь. Но уже не в таком количестве, как прежде. Да и миссия их была иной. Им надлежало вынести из мира дворфов не всю армию орков, а лишь незначительную ее часть, тот самый отряд, который отделился от основного войска, и увел пленных. А затем гарпии исчезли в бездонной пропасти, освободившись от призвавшей их силы.

Вернувшимся после схватки с дворфами оркам оставалось лишь признать тот факт, что их обманули, и бросили здесь умирать. Оркам не оставалось ничего другого, как ждать, когда к ним нагрянет возмездие в лице спешащих поквитаться за все дворфов. И тогда все будет кончено. Поэтому преданный и умирающий от ран орк разговаривал с дворфами так охотно и правдиво. От него же дворфы узнали о том, в чем состоял дьявольский план тех, кто стоял за этим нашествием орков.

Орки пришли в Актику, в чрево величайшей из арктических гор Пандории, повинуясь магическому зову, против которого ни один орк не смог устоять. И потянулись орки в Пандорию семьями, родами и кланами. Призвавшая их сила была невероятно древней и могущественной, противостоять ей было невозможно. Древние демоны спавшие миллионы лет в чреве Пандории беспробудным сном пробудились ото сна, и это внезапное пробуждение очень их разозлило. Разозлило настолько, что они поклялись истребить разумную жизнь на планете, в каком бы обличии она не была, в какие бы одежды она не рядилась. И только оркам, превращенным древними демонами в рабов, была уготована иная участь. Ибо даже боги за плечами которых целая вечность, нуждаются в слугах, верных и преданных, способных выполнить их самый изощренный каприз.

Древние демоны не откладывая принялись воплощать в жизнь свой жуткий замысел. Что-то, случившееся миллионы лет назад, стало тем самым надоедливым камушком, досадной мелочью, что однажды переполнила чашу терпения демонов, и пробудила их ото сна. И теперь они были полны рещимости поквитаться со столь ненавистным им миром, заставить его исчезнуть навечно, чтобы уже ничто, и никогда не мешало их сну. Оркам было велено охранять сон древних богов. Но это случится позже, когда с привычным всем живущим миром будет покончено раз и навсегда.

Древнее магическое заклятие это целый ритуал, нарушить который нельзя даже в крохотной мелочи, длится несколько месяцев, и должен привести к гибели разумной жизни на планете. За исключением орков, которым надлежало стать жрецами и хранителями культа древних богов после того, как они, отрешившись от земной суеты, вновь погрузятся в бесконечный сон длиною в миллионы лет. Древние боги обещали оркам власть над миром. Но для этого им нужно изрядно потрудиться прямо сейчас, мечом и кровью прокладывая дорогу в свое великое и светлое будущее.

Древние боги объединив разные, зачастую не подозревавшие о существовании друг друга кланы орков, создали сразу три армии, поставив каждой свою конкретную задачу. Одна вторглась в мир людей через открытый демонами портал вблизи Старграда, отвлекая на себя силы не только людей, но и гномов с дворфами, выманивая их из королевства дворфов, еще одной цели в плане древних богов. Самая многочисленная из армий орков вторглась в мир эльфов, пройдя по священным эльфийским лесам огнем и мечом. Освобожденные от эльфийских заклятий колдовством древних богов леса стали менее защищенными, и не столь опасными для вторгшейся в ранее запретные для них места армии орков.

Магический морок защищавший эльфийские леса от вторжения получше эльфийских стрел и мечей, был снят, обнажив истинную сущность леса. Вставшие на пути орков эльфы были разбиты и сметены с пути орды, не сумев остановить многотысячную армию вторгшуюся в их мир. Сотни эльфов полегли в той жестокой схватке, но никто не молил о пощаде. Уцелевшие эльфы отступили далеко вглубь своих владений все еще хранящих на себе защитную магию эльфов, против которой орки были бессильны. Орки не стали преследовать разгромленного противника, чтобы добить их, и присоединить земли эльфов к великой империи орков. Тем более, что никакой империи орков и не существовало, а древние боги совсем не были озабочены созданием оной, преследуя иные цели.

Эльфийские леса были заключительной частью плана древних богов. Прежде чем сокрушающая все на своем пути орда вторглась во владения эльфов, она огнем и мечом прошлась через множество земель, где прежде оркам никогда быть не доводилось. У них и надобности такой никогда прежде не было. Пределом их убогих мечтаний был горный хребет Кааркен-Тау, земля предков ныне населенная их кровными врагами, сражаться с которыми до самой смерти клянется каждый орк. Земли по которой прошлась несметная орда, созданная волей древних богов, населяли многие племена и народы. И все эти гордые королевства пали, или же отступили под натиском бессчисленной орды. Эта армия была самой большой за всю историю существования орков. Ничто не могло противостоять ей. Ни одна из армий ставших на пути орды не смогла остановить ее движения вперед. И не сокровища, ни артефакты поверженных народов гнали орду вперед. Ей управляли древние демоны, для которых драгоценной являлась совсем иная добыча. Демонам нужны были пленники, которых надлежало принести в жертву на алтаре древних богов, чтобы свершилось дьявольское заклятье, и разумной жизни на планете пришел конец.

Из рассказа умирающего орка стали известны и детали зловещего плана. Орде надлежало преодолеть семь стихий: мир снега, морской мир, пустыню, степь, болота, лес, предгорья, и собственно сами горы. И в каждой надлежало брать пленных. И чем больше их будет, тем лучше. Орки повинуясь древней силе и пытаясь ей угодить, стремились перевыполнить план по добыче пленников. Тем более, что им надлежало доставить в арктический мир не взрослых воинов, что значительно бы осложнило задачу, а детей, справиться с которыми не составит особого труда. Самых строптивых и непокорных, можно сожрать на обед, в качестве устрашения остальных пленников, чтобы вели себя со, смирно, не пытались роптать и сопротивляться.

Умирающий орк открыл дворфам еще одну тайну, понять которую был не в состоянии ни один дворф, за исключением Далина, для которого это стало ключом к пониманию происходящего. Помимо захвата пленников, сила стоящая за орками преследовала еще одну цель. И целью этой был поиск камня. Некоего мифического артефакта, с помощью которого магия древних демонов усиливалась многократно. Для того, чтобы добиться цели, и уничтожить разумную жизнь на планете, потребовалось бы значительно меньше времени и усилий будь у них этот камень.

Орки были прилежными и исполнительными слугами древних богов, и они бы обязательно нашли артефакт, если бы не одно но… Никто не знал, что это за камень, и как он выглядит. В мире где обитали орки было много драгоценных камней, зачастую просто валяющихся под ногами в пыли. Для орков они никогда не представляли ценности, как для гномов, дворфов, или людей. Лишь только то, что можно употребить в пищу, ценилось в мире орков, мире в котором правил его величество голод. Имея в своем распоряжении такие богатства, орки могли бы жить безбедно, если бы наладили торговлю и обмен с племенами живущими на поверхности. Но в силу своей звериной сущности орки были не способны к торговле, привыкнув добиваться всего, что им нужно с помощью силы. В мире орков правила грубая сила, только ее почитали и уважали, все остальное расценивалось как слабость, а значит недостойное существования.

Множество бочонков и сундуков с драгоценными камнями награбленными у дворфов оркам нужны были лишь для отчетности, чтобы предъявить хозяевам результаты своих трудов. Будущая судьба этих камней была заранее предопределена. Они будут сброшены в какой-нибудь бездонный колодец, либо свалены в одной из заброшенных шахт, которых хватало и в мире орков. В их собственном мире, помимо самих орков и прочих существ, которым по нраву темные, дремучие подземелья, обитали темные дворфы. Изгнанники и отщепенцы не утратили основных присущих дворфам черт, главной из которых была страсть к собиранию и накоплению драгоценных камней, на которые были столь щедры подземелья орков. Были в их мире и заброшенные шахты насчитывающие тысячи лет, появившиеся там задолго до орков. Эти шахты принадлежали таким древним существам, или магическим сущностям, что даже память о них не дошла до орков. Таких древних, что о них могли знать разве что пробудившиеся ото сна демоны.

Нападение на подземный мир Кааркен-Тау было не случайным. Из всех дворфийских королевств именно оно было выбрано демонами. Именно отсюда пришел сигнал разбудивший спавших беспробудным сном миллионы лет демонов. И хотя сигнал шел совсем недолго, и не давал о себе знать уже более сотни лет, демоны были уверены в том, что камень не покинул подземных глубин Кааркен-Тау, и все еще находится там, укрытый магическим заклятьем. Где его искать не знал никто, и даже управляющие орками демоны не смоги установить его точного местонахождения. Они действовали наобум, взламывая жилища дворфов оказавшихся поблизости, грабя и убивая их хозяев.

Но камень им так и не достался, как и дворф, хранящий в своей голове его точное местонахождение. Этот дворф был жив и здоров, и его разум на незримом уровне продолжал поддерживать ментальный контакт с камнем. Не успел умирающий орк закончить рассказ, как Далин принял решение. Медлить было нельзя. Кто знает, быть может, повинуясь приказу демонов, орки вновь вторгнутся в Кааркен-Тау, и, возможно, в это раз им повезет больше. И они либо найдут шахту, в которой сокрытый заклинаниями покоится камень, либо высосут эти знания из головы умирающего от ран дворфа, хранящего в памяти столь ценную для демонов информацию.

Эти дворфом был Далин, а запечатанный заклятием камень, тем самым артефактом, до которого пытались добраться темные силы, чтобы использовать его в своих дьявольских планах. Далин решил уничтожить камень, и это следовало сделать как можно быстрее, пока он находится в недосягаемости для сил зла.

Далин не стал дожидаться решения, которое примут дворфийские старейшины по поводу дальнейших действий. Одно ему было ясно и так, оставаться здесь больше не имело смысла. Дорога вперед закрыта для существ лишенных крыльев, и не обладающих достаточной магической мощью, чтобы привлечь на службу крылатых тварей обитающих в бездне. Пещера, в которой Далин замуровал свой необычный камень, находилась в сутках пути от места, где состоялось сражение орды и дворфийской стражи. Битвы унесшей жизни лучших дворфийских воинов, и граждан подземной страны. Хорошо, что охотящиеся за артевактом силы не знали точного местонахождения камня. Их удар пришелся в сторону противоположную той, где находился столь вожделенный для них артефакт.

Какое бы решение не приняли старейшины, Далин успеет вернуться, и присоединиться к армии дворфов, где бы она не находилась. С полученным после посещения первобытного мира даром, данным ему собранными там камнями, он мог чувствовать присутствие своих сородичей за несколько часов до самой встречи. С имеющимся у него даром он непременно найдет армию, куда бы она не направлялась, и как бы далеко не находилась в момент его возвращения обратно.

Дальнейшие действия дворфов нетрудно было предугадать. Вряд ли они, потеряв убитыми сотни сородичей, и почти полностью лишившись молодой дворфийской поросли, откажутся от мысли поквитаться с врагом, какие бы силы за ними не стояли. И хотя подобный поход был смертельно опасным, и имел невеликие шансы на успех, он был необходим. Если все, что они услышали от умирающего орка правда, то медлить, а тем более отказываться от похода было нельзя. Нерешительность и промедление будут стоить жизни не только дворфам, но и всем живущим на планете разумным существам, кому не выпадет "счастье" пойти в рабство и услужение древней, злобной силе, возжелавшей превратить мир в хаос. Умирающему орку приходилось верить, поскольку эти злобные, примитивные и ограниченные создания просто физически не способны в врать, а тем более выдумать такую невероятную историю. И пленные дети дворфов, как и представители иных племен обитающих на планете нужны древним силам для совершения жуткого ритуала, должного уничтожить разумную жизнь на планете.

Подземным путем проникнуть в мир демонов не удастся. Магических навыков и умений дворфов, вкупе с магией гномов, которые были гораздо более искусны в делах связанных с магией, оказалось недостаточно для того, чтобы вызвать обитающих в глуби бездонного провала гарпий, доставивших сюда орков, и переместивших их обратно, на другую оконечность бездны. Своими магическими упражнениями они лишь вызвали презрительную усмешку на губах умирающего орка, наблюдающего за их магическим ритуалом.

Дворфам и гномам не оставалось ничего другого, как отправляться в обратный путь, чтобы выбраться из подземного мира на поверхность через сторожевые дворфийские заставы, стерегущие выход наружу. И уже оттуда отправляться в поход, который может оказаться дорогой в вечность. Поход, который для большинства дворфов окажется последним в жизни. Ведь им предстояло пройти половину мира, по землям населенным самыми разными племенами. Которые вряд ли встретят с распростертыми объятиями вторгшуюся в их мир армию, даже если она не предъявляет никаких прав на их земли.

Далин пришпорив барана поспешил в путь. Он знал, что в запасе у него лишь несколько часов, пока дворфы не примут решения, и не отправятся следом, спеша по той же дороге, по которой сейчас спешил Далин, ведя в поводу пару запасных баранов, что значительно ускоряло его ход, и уменьшало время затраченное на отдых.

Чуть больше суток ушло у Далина на то, чтобы добраться до заветной шахты, не ведомой никому из дворфов, запечатанной заклятьем невидимости, снять которое мог только наложивший его. Или же демон, по своей магической мощи значительно превосходящий магию дворфов.

Шахта оказалась нетронутой, что было не удивительно, если учесть, что орки в погоне за камнем ушли в другую сторону, и даже демоны стоящие за ними, не смогли помочь им в поисках. Произнеся заклинание, Далин шагнул внутрь, и зашагал к месту, которое зарекся посещать всего сотню лет назад. А дальше все было очень просто. Он занес над головой топор и со всей силы обрушил его на блистающий в толще горных пород камень, красотой и великолепием затмевающий даже алмаз, царственный камень. Всего лишь миг любовался Далин его неземной красотой, прежде чем камень, а вместе с ним и мир окружающий Далина, взорвался миллионами блистательных, ослепительных осколков. Последнее, что он увидел, это яркое солнце полыхнувшее ему прямо в глаза. А потом был стремительный полет в бездонном и непроглядном колодце, и звериный вопль какой-то демонической сущности звенящий в мозгу. И вместе с воплем пришли слова. Холодные и отчетливые, пропитанные ледянящей злобой. Он не понимал этих слов, и догадывался, что ни одно разумное существо обитающее на планете не знает их, таких же древних, как и сам мир. Он слышал слова, и хотя не понимал их, но чувствовал, что в них заключена страшная сила проклятия, которое будет довлеть над ним всю жизнь.

Далин не боялся смерти. Он давно был к ней готов, и поэтому не раздумывал ни мгновения, занеся над головой топор, и обрушивая его на камень представляющий опасность для всего сущего на планете. Он был готов к тому, что бесконечный тоннель по которому он летит, превратит его плоть в ничто, в пыль и прах. Но блистающий миллионами ослепительных сполохов тоннель неожиданно закончился, так быстро, что Далин не успел в полной мере насладиться его блистательным великолепием. Тоннель закончился, вышвырнув из своего чрева приготовившегося к смерти дворфа.

Но смерти не было, как не было и какого-либо диковинного мира, в котором он мог очутиться, учитывая прошлый опыт общения с невероятным камнем. Когда Далин открыл глаза, ощутив, что ощущение полета прошло, он осознал, что хоть и переместился в пространстве но совсем немного. И что место где он очутился, его родной мир. Внутреннее чутье подсказывало ему, что время, из которого он сюда прибыл, не изменилось. Перехода во времени и пространстве, как это было в прошлый раз, не было. И это на какую-то долю секунды разочаровало Далина, готового ожидать чего угодно, после его варварского обращения с невероятным камнем. Но затем он вспомнил звучащий в мозгу вопль, и голос проклинающий его. Голос, от которого волосы на голове вставали дыбом, а сердце замирало от леденящего ужаса. Он был проклят могущественной и древней силой не простившей ему подобного святотатства. А это значит, что смерть для него слишком легкое наказание. И на его долю уготованы испытания, с которыми не могло сравниться ничто из того, что было с ним в жизни, даже в самые невероятные и фантастические моменты его существования.

Далин внимательно осмотрелся. Его больше не окружал столь милый сердцу мрак подземелья, откуда он был выброшен заключенной в камне силой. Место в котором он очутился ему было знакомо. Он находился на небольшой поляне со всех сторон окруженной огромными развесистыми деревьями, и перемежающимся с ними кустарником. Обычные деревья и кусты его мира, которые ему доводилось видеть не раз. Это могло бы показаться невероятным для существа никогда не покидавшего пределов Кааркен-Тау, но только не для полного сил и молодецкого задора, дворфа. Далин, как и прочие дворфы, молодые мужчины и незамужние женщины, каждый год, в течении месяца нес караульную службу на дворфийских заставах, дабы не пропустить появления орков, или иной нечисти, вблизи от границ подземного мира. И в случае необходимости принять первый, самый жестокий и яростный бой на укрепленных пограничных рубежах, через которые еще никогда, и никому, не удавалось проникнуть их мир. С высоты укрепленных застав он и видел место, в котором сейчас очутился. Эти кусты, и деревеья, небольшой кусочек зелени из бескрайнего моря, раскинувшегося до самого горизонта. Лесные владения царства эльфов с вкраплениями в небольших человеческих городков. Уступка эльфов людям, взамен на обещание жить с лесом в мире и гармонии, не причиняя ему непоправимого вреда.

Эльфы древний и мудрый народ, и они старались не ссориться с людьми по пустякам, и идти на уступки ради главного, сохранения мира в бескрайней зеленой стране эльфов. Раз за разом поселения людей на западе Кааркен-Тау становились все больше, появлялись новые, потихоньку вытесняя эльфов из обжитых мест. Но их все еще было ничтожно мало для того, чтобы считать что леса принадлежат людям. Бескрайнее зеленое море все еще считалось краем эльфов и прочих магических существ обитающих в лесу. И магия эльфов продолжала властвовать над лесом, насылая смертельный морок на чужака вторгшегося в зачарованный мир с дурными мыслями и желаниями. И хотя дворфы никогда особо не ладили с эльфами, и не считали их своими друзьями, откровенной вражды между ними не было. Они были нейтральны по отношению друг к другу, и не лезли в чужую жизнь, что было не сложно, если учесть, что особых точек соприкосновения с эльфами у дворфов не было. Встретиться они могли лишь на ярмарке в Ульдерике, находясь там по торговым делам, да еще в таверне, если случившаяся снаружи непогода вынуждала эльфов заночевать в дворфийском городе. Обычно на ярмарке эльфы не задерживались, и, сделав необходимые покупки, спешили покинуть мир дворфов, считая его слишком темным и мрачным. Каменные стены подземелий давили своей многотонной тяжестью на этих детей солнца и света.

Такова была официальная версия взаимоотношений дворфов и эльфов. Сам же Далин придерживался неофициальной версии не особенно теплых отношений дворфов и эльфов, некогда в мире и согласии живших бок о бок друг с другом. Причину нынешней неприязни следовало искать там, в глубине тысячелетий. Ее корни находились в тех временах, когда на землях принадлежащих дворфам и эльфам появились первые люди, жадные, грубые, и воинственные. Именно тогда случился конфликт людей с дворфами, вылившийся в длительную, бесконечную с точки зрения людей, столетнюю войну, закончившуюся поражением дворфов, и их уходом в подземный мир. Эльфы тогда не приняли ничью из сторон, что во многом обусловило поражение дворфов. Более того, ради сохранения мира с воинственной расой людей, эльфы отдали им часть земель исконно принадлежащих эльфам на западной оконечности Кааркен-Тау.

В благодарность за это человеческие вожди поклялись жить с эльфами в мире и согласии. Это вовсе не означало, что конфликтов между людьми и эльфами никогда не было. Этого просто не могло быть в принципе, настолько непохожими и разными были эти две расы. Но это были мелкие конфликты, никогда не приводящие к крупной ссоре могущей спровоцировать войну. А всякого рода отщепенцы, или просто психически больные, имелись в каждой расе, какой бы древней и благородной она ни была. Имелись такие отщепенцы и в мире дворфов, темные дворфы, изгнанные из подземного мира Кааркен-Тау, и всякий раз возвращающиеся обратно с очередной орчьей ордой, мечтая залить некогда родной мир кровью, и вернуть себе утраченное.

То, что он находился в мире эльфов, защищенном их магией, и то обстоятельство, что эльфы не враждовали с дворфами, хотя и не особенно дружили, еще не гарантировало ему безопасности. Да, в эльфийском лесу для существ не настроенных враждебно по отношению к эльфам было безопасно, но эта безопасность была кажущейся. Ведь не одни только эльфы обитали в этих местах. Обитали здесь и иные магические создания, встречи с которыми одинокому дворфу лучше не искать, так как ничего хорошего эта встреча не сулит. Эльфы благодаря обостренному чутью, и почти физическому единению с лесом, чувствовали присутствие этих существ, и, по возможности, старались обойти стороной, чтобы не спровоцировать ненужный конфликт, если существо ведет себя пристойно по отношению к лесу, и не пытается ему навредить.

Далин был уверен, что большинство живых существ обитающих в лесу даже не подозревает о существовании эльфов, если сами не представляют для них интереса в качестве охотничьего трофея, или объекта для изучения. Далин хоть и являлся по своей сути магическим существом, но не мог похвастаться таким единением с лесом, как эльфы, его исконные обитатели и законные хозяева. Не обладали дворфы в силу своей комплекции и способностью бесшумно передвигаться по лесу, а значит становиться невидимым для прочих его обитателей. И хотя Далин волей проклятого камня, который так стремились заполучить темные силы, и получил некоторый опыт общения с лесом, но это был совсем другой опыт, и в нынешней жизни он вряд ли ему пригодится. Приходилось рассчитывать только на собственные силы, и чувства, невероятно обострившиеся после того, как он стал обладателем уникальной коллекции драгоценных камней добытых им из сердец первобытных рептилий.

А еще Далину следовало решить, что делать дальше. Вернуться обратно в Кааркен-Тау, и примкнуть к армии дворфов, или остаться здесь, ожидая. Далин был уверен, что не пропустит мимо своих ушей движение закованной в броню многотысячной армии, где бы она не находилась.

Глядя на раскинувшуюся вдали, величаво возвышающуюся над миром вершину Кааркен-Тау, Далин без долгих раздумий попрощался с первой идеей. Слишком много времени отнимет поход к горной вершине. На это уйдут не одни сутки, тем более, что передвигаться придется исключительно пешком, так как его бараны остались там, у запретной штольни, где хранился проклятый камень. Дорога к подножию великой горы, даже если ничего не случится, займет несколько дней, и отнимет массу сил. А ведь это будет только первая часть пути, самая легкая. Затем ему придется подниматься по поросшим лесом каменистым кручам наверх, туда, где высились поражая своей монументальностью и неприступностью высеченные из камня сторожевые укрепления дворфов, закрывающие доступ всякой скверне, могущей просочиться в их мир извне. С его комплекцией и массой сделать такой рывок в горную высь будет не просто, как и для любого дворфа оказавшегося в подобной ситуации. Хотя, как думалось Далину, прежде ни у кого из дворфов и не возникало такой надобности. Если он обычный дворф, а не отщепенец, ведущий за собой армаду орков и их темных приспешников, чтобы залить кровью некогда родной мир, откуда он был изгнан за серьезные прегрешения, наказанием за которые стало изгнание.

Но даже если предположить, что он сумеет преодолеть и непролазные лесные дебри, и вздымающуюся к небесам горную кручу, где гарантия того, что он добьется желаемого. Скорее всего его ждет горькое разочарование, ставящее крест на планах поквитаться с орками за Лорисаль и Далию. Время, потраченное на дорогу в Кааркен-Тау, смешает все его планы. Старейшины дворфов не будут раздумывать слишком долго, а решение которое они примут нетрудно предугадать. Миру грозит гибель в случае их бездействия, и поэтому они пойдут в поход даже будучи уверены в том, что никому из них не удастся вернуться обратно, чтобы рассказать немногим оставшимся о великом походе. А это значит, что не пройдет и пары суток, как армии дворфов не будет в Кааркен-Тау. Дворфы выйдут из своих подземелий наружу, чего не делали уже многие тысячи лет. Они пойдут наземным путем к далекой Пандории, и горе каждому, кто осмелится встать на их пути.

Можно было остаться здесь и дождаться, когда многотысячное воинство дворфов железным потоком прольется с горных круч, и потечет в эльфийский лес. Пропустить такой тяжелый поток Далин не мог при самом большом желании, а с его чрезвычайно обостренными чувствами сделать это было вообще невозможно. Хотя и этот план имел слабые места. Кто мог дать гарантию, что дворфийская армия спустится с гор именно здесь. А что если Пандория находится в противоположной стороне, по другую сторону Кааркен-Тау, и дорога туда пролегает через мир людей. Где находится Пандория, Далин не знал, и ему оставалось лишь надеяться на свое везение. Что сила мистического камня забросила его в нужное время, и в нужное место. Хотя, на счет этого у него имелись большие сомнения. Он почему-то был уверен, что камень вряд ли станет помогать ему в делах, скорее осложнит все до крайности, сделав его миссию невыполнимой.

Если Пандория лежит в этой стороне, то он не пропустит появления армии дворфов. Если же она расположена в стороне, куда открывает свои врата Ульдерик, то ему не повезло, и никакое сверхъестественное чутье не сможет ему помочь. Мир людей отстоит от него так далеко, что и мечтать о том, чтобы очутиться там в нужное время, не стоит. Он не успеет присоединиться к армии, даже если у него вырастут крылья, как у птицы. Поход через мир людей дворфам был более выгоден. На восточной оконечности Кааркен-Тау проживают их союзники, люди и гномы. Которые присоединятся к армии дворфов ради спасения мира от власти демонов. Вместе они сила, с которой вынуждены будут считаться все, кто окажется на их пути во время похода. И тогда им придется убраться прочь, чтобы сохранить жизнь, либо принять бой и умереть. Или же присоединиться к величайшей из всех когда-либо существовавших армий, и идти на штурм Пандории, цитадели древних демонов, возжелавших уничтожить жизнь на планете. И либо победить, либо умереть со славой.

Подобный вариант развития событий также не устраивал Далина. Лучше подождать пару дней, чтобы убедиться наверняка, каким путем пошла армия дворфов, а уже затем действовать. И хотя Далин мысленно согласился с этим, его душу продолжал терзать червь сомнения. А что если его перемещением сюда, за сотню километров от запретной шахты, месть магического кристалла не ограничивалась. Что если это только верхушка проблемы, а корни ее запрятаны весьма глубоко. Далин прекрасно знал, что способности камня заключаются не только в перемещении на расстояния, но и во времени. И это было самое страшное. И хотя Далин не видел ничего странного в окружающих его деревьях, и они были в точности такими же, что он наблюдал не раз во время своих ежегодных караулов, это не значило ровным счетом совсем ничего. Ведь для того, чтобы сделать большую пакость, совсем не обязательно забрасывать его в прошлое на миллионы лет. Достаточно одного года, месяца, и даже недели.

Вопросов было множество, и все без ответов. Далин принял самое простое, и, как ему казалось, верное решение. Обождать пару дней, а потом, если ничего не случится, действовать. Тем более, что прежде чем отправляться в дальнюю дорогу, нужно должным образом подготовиться. А все его снаряжение, вкупе с провизией, осталось там, в глубинах Кааркен-Тау, до которых ему уже никогда не добраться. Его баранов когда-нибудь найдут, и отпустят на свободу, посчитав, что их хозяин мертв. Снаряжение и провиант достанутся нашедшему, что поповестит род дворфов о его гибели. То, что тело погибшего не было найдено, никого не удивит после того, как на их мир обрушилась враждебная древняя магия, приведшая сюда орочью орду..

Два дня Далин охотился, точил и без того острый, как бритва, топор, и просто отдыхал. Бездумно глядя на облака, лениво наблюдая за их неторопливым скольжением по небу. В первый день отдыха Далин без труда добыл косулю, убив ее камнем выпущенным из пращи, оружия не используемого в мире дворфов, к которому он пристрастился за время проведенное в первобытном мире, сочтя его весьма действенным и эффективным. На то, чтобы разделать косулю и заготовить мясо впрок, ушло еще несколько часов. Все остальное время Далин был свободен, и бездумным созерцанием окружающего мира коротал оставшееся время. Внутренние часы должны были оповестить дворфа о том, что время ожидания прошло, и настала пора решительных действий.

И однажды в полдень тревожный звонок прозвучал у него прямо в мозгу, заставив дворфа вскочить на ноги, и настороженно оглядеться по сторонам. В течении пары бесконечно долгих минут Далин вглядывался в окружающую его действительность, пытаясь разглядеть пробудившую его из дремотной расслабленности, опасность. И только не найдя оной, Далин понял, что тревога оказалась ложной, а прозвучавший в мозгу сигнал означал вовсе не опасность, а время начала действий. Прошло двое суток с начала ожидания, и теперь у него не оставалось даже формального повода оставаться на месте.

Идти через лес эльфов оказалось гораздо проще, чем через лес первобытный, в котором Далину пришлось провести несколько месяцев своей жизни. И хотя оставалась вероятность распроститься с этой самой жизнью, и приходилось все время быть настороже, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху, простора для маневра было гораздо больше. Эльфийский лес был не в пример чище реликтового леса, в котором довелось побывать Далину. Здесь не было больных, искореженных и поваленных временем и непогодой деревьев, которыми кишел первобытный лес. Все это свидетельствовало о том, что лес имел хозяина. И даже если в эльфийском лесу имеются селения людей, то живут они по здешним законам.

Сами эльфы не занимаются вырубкой леса, так как в повседневной жизни не испытывают потребности в огне, используя для своих нужд и магических ритуалов иные источники энергии. Огонь нужен людям. Зимой для обогрева жилищ, летом для приготовления пищи. Деревья в их жизни занимают далеко не последнее место, особенно если учесть, что сами жилища и хозяйственные постройки сделаны из дерева. И даже прикрывающий селение от нападения врагов остроконечный тын, тоже из дерева. Люди активно используют лес в своих целях, что является причиной раздоров с эльфами. Чтобы свести к минимуму последствия от конфликтов, эльфы разрешают людям частичную вырубку лесов. Для этих целей отдают людям старые, больные, лишившиеся жизненной силы деревья. На деревья ценных пород они накладывают особые заклятья, такие сильные, что окажись дровосек с топором в руках в чаще таких деревьев, он будет блуждать там целый день, но так ничего и не найдет. Деревья нуждающиеся в порубке по причине старости или болезни, эльфы отмечают особым знаком, который заметен издали даже непосвященным.

Если в лесу окажется охотник, то лес является ему во всем своем величии, красоте и разнообразии. Если же в лес забредет искатель редкой древесины, то он рискует оказаться в пустыне, и в случае, если магия эльфов окажется особенно сильной, блуждать там до самой смерти, так и не найдя выхода из колдовского морока.

Далин не принадлежал ни к дровосекам, ни к охотникам за редкими сортами древесины. Он даже не был охотником в привычном понимании этого слова. И закопченная им накануне, и упакованная во вместительный походный мешок перекинутый через плечо косуля, оказалась случайной, вследствии необходимости, добычей.

Далину предстоял неблизкий путь. Где находится Пандория, он знал лишь понаслышке, все свои знания о ней почерпнув из услышанных в таверне историй, во время ярмарок в Ульдерике. Одно он знал наверняка, путь к ней неблизкий, длиною в несколько месяцев. Это если идти открыто, с сильной военной и магической защитой. Как это делают человеческие торговцы, отправляясь с караванами по всему свету, беря себе в услужение порой просто немыслимых, невероятных существ.

Далин не знал точно, в какой стороне находится Пандория, и верен ли выбранный им путь. Он просто шел вперед, надеясь, что внутреннее чутье приведет его в нужное место. Быть может ему повезет встретиться с эльфом, и тот будет достаточно любезен, чтобы ответить на его вопрос, и указать верное направление. Эльфы были древним и мудрым народом, и знали много такого, о чем дворфы и не догадывались. И хотя эльфы никогда не выставляли грамотность напоказ и не кичились своим превосходством, дворфы это чувствовали. И считали эльфов слишком высокомерными, что также являлось одной из тех досадных мелочей, что накладывали негативный отпечаток на взаимоотношения двух древних рас. В глубине души Далин предпочел бы сжать в могучих объятиях такого гордеца, и, как следует потрясти, чтобы вытрясти из него всю необходимую информацию о Пандории.

Если же ему встретится не эльф, а иное существо обитающее в лесу из числа тех, с кем у дворфов вообще нет никаких отношений, то, возможно, при встрече ему придется обойтись без вопросов, с топором в руках отстаивая свое право на существование.

Далин шел осторожно, неслышно ступая по лесу. Ни одна веточка не хрустнет предательски под ногами, ни одна пичуга из тех, что скачет по земле в поисках муравьев или иных насекомых, не взмоет испуганно ввысь, напуганная его приближением. И хотя такой шаг значительно замедлял продвижение вперед, но увеличивал шансы выжить в зачарованном эльфийском лесу.

Эльфов Далин не боялся, временами он даже чувствовал их незримое присутствие рядом. Но сколько бы Далин ни оглядывался, ни озирался по сторонам, он так никого и не заметил. А вскоре пропало и ощущение постороннего присутствия. Вдоволь изучив крадущегося по лесу дворфа и не найдя в его действиях или мыслях ничего, что могло навредить священному лесу, эльфы потеряли к нему всяческий интерес, окатив его напоследок волной любопытства. Не так часто можно встретить в лесу дворфа. А если это не изгнанный своими же сородичами темный дворф, то сделать это вообще невозможно. Но у эльфов в лесу и без того слишком много обязанностей и забот, чтобы еще и разгадывать тайну крадущегося по лесу дворфа, по какой-то причине разминувшегося с дворфийской армией, начавшей свой железный поход к Пандории с восточной оконечности Кааркен-Тау.

Первый привал Далин сделал далеко за полдень, чтобы немного отдохнуть, и подкрепиться. Свою нерасторопность и медлительность Далин решил перекрыть ночью, рассчитывая идти и тогда, когда весь окрестный мир, за исключением его редких ночных жителей, погрузится в сон.

Подкрепившись и передохнув, дворф продолжил свой путь в неизвестность. Многоголосье леса и полное отсутствие ощущения опасности сделали свое дело. Далин перестал красться, перейдя на размеренный шаг, которым привык двигаться у себя в подземелье. Лишь немного ускорив его, чтобы наверстать упущенное. Время от времени эйфория не знающего опасности леса покидала его, и тогда дворф замирал на месте, настороженно прислушиваясь к наполняющим лес звукам. Стремясь в их разнообразии вычислить тот самый, единственный звук сулящий опасность. Но как бы Далин не напрягал свои чувства в поисках опасности, ничего сулящего для него угрозу он не находил.

Все чаще Далину стали встречаться метки оставленный эльфами на деревьях предназначенных для вырубки. Стали попадаться на глаза и пеньки со следами топоров. Метки на деревьях свидетельствовали о том, что в этих местах помимо эльфов и прочих существ испокон веков обитающих в лесу, обитают и люди. И не только охотники, для которых никогда не существует границ, но и дровосеки, которые не склонны удаляться слишком далеко от своих жилищ. А это значит, что человеческое селение находится где-то рядом. И если он движется в верном направлении, то может достичь его до наступления темноты.

И хотя дворфы уже давно не враждовали с людьми, имели с ними торговые отношения, и, верные союзническому долгу сражались в одном строю, одинокому дворфу следовало держаться подальше от маленькой глухой деревушки, затерянной в глубине необъятных эльфийских лесов. Как правило подобные отшельники ведут довольно обособленный образ жизни. И из-за трудностей подобного существования имеют суровый нрав, и с большой неохотой впускают в свою жизнь чужаков, даже если они заглянут в эту жизнь всего лишь одним глазком. В затерянном в непролазных лесах человеческом селении одинокого путника могло ожидать все, что угодно. От дружеского, хлебосольного застолья, до рогатины и топора. Все зависит от того, в каком настроении пребывают эти суровые и немногословные жители затерянного среди лесов селения.

Испытывать судьбу, надеясь, что хозяева лесной деревни встретят чужака с распростертыми объятиями, не стоило. Исходя из существования темных дворфов, которые только и могут встретиться в лесу, и которые в большинстве своем враждебно настроены по отношению к людям, ему скорее приходится рассчитывать на совсем иной прием. И каким бы храбрым и умелым в обращении с оружием не был дворф, ему в одиночку не удастся противостоять десятку рогатин и топоров, пусть и в менее умелых, но крепких чкловеческих руках. Далину пришлось сбавить темп, чтобы не пропустить человеческого селения, или полей, на которых растут выращиваемые людьми овощи и злаки. Такие поля, во избежание потравы лесным зверем, как правило, охраняются, и вторгшемуся туда чужаку может не поздоровиться.

Того, что он станет жертвой стрелы или меча оказавшегося поблизости охотника Далин не опасался. Для людей он не представлял интереса в качестве добычи. Они предпочитают употреблять в пищу диких зверей, а не случайных путников оказавшихся поблизости, даже столь непохожих на них. Убивать его для того, чтобы ограбить, то же не станут. Чтобы там не говорили о лесных отшельниках, какими бы хмурыми, суровыми и молчаливыми они не были, в глубине души это порядочные люди. До которых далеко горожанам, что всегда улыбаются завидев дворфа или эльфа, прикидывая, чем бы поживиться с чужака, или даже убить, если предполагаемый навар окажется достаточно велик. Для того, чтобы выжить в лесной глуши нужен особый склад характера, и чистое сердце, без наличия которого проход в мир эльфов просто невозможен. Люди родившиеся и просто прожившие в лесу много лет в гармонии с природой, являются не меньшими детьми леса, чем сами эльфы. И, по праву рождения являются его законными хозяевами и хранителями.

Далин прошел мимо и человеческого селения, и возделываемых этим суровым людом полей. Метки оставленные эльфами на деревьях продолжали встречаться, указывая на то, что селение людей все еще где-то неподалеку, в стороне от его дороги. До наступления темноты Далин прошел довольно много, и мог со спокойной душой позволить себе очередной привал. Хорошенько отдохнуть, перекусить, и даже пару часов поспать не в ущерб делу. Усталость давала о себе знать, и если продолжать идти и дальше без отдыха, от этого он ничего не приобретет, а скорее даже потеряет на фоне все увеличивающейся усталости.

Эльфийский лес разительно отличался от реликтового леса, в котором Далину пришлось провести несколько месяцев своей жизни. И в первую очередь отличались сами деревья. Не было в эльфийском лесу гигантских хвощей и папоротников, в кронах которых дворф любил устраивать себе комфортное жилище, как на одну ночь, так и на несколько дней кряду. Из того, древнего мира, остались лишь сосны, но это были обычные деревья, не поражающие воображение размерами и мощью. Как ни задирал вверх голову дворф, подходящего дерева для того, чтобы соорудить себе безопасное и удобное ложе, он так и не нашел. Просидеть всю ночь на дереве, крепко обхватив ствол руками, такого в планах дворфа не было. Ведь это не было похоже на отдых даже отдаленно. Если ему и удастся вздремнуть пару часов в такой нелепой и неестественной позе, то желанного отдыха это все равно не принесет. И утром его ожидает такая разбитость, что вечерняя усталость по сравнению с ней окажется детской шалостью.

Внимание Далина привлекло скопление малиновых кустов, занявшее все свободное пространство между деревьями на пару десятков метров в поперечнике. В их гуще даже в наступающей темноте Далин разглядел свободное пространство, эдакую поляну в миниатюре, всего пару метров шириной. Вполне достаточную для того, чтобы на ней мог растянуться в полный рост дворф, крепкое, массивное создание, имеющее небольшой, по сравнению с эльфами или людьми, рост. Приглянувшееся ему место подошло без всяких вопросов. Ему даже не пришлось предпринимать никаких дополнительных усилий, чтобы сделать свое ложе более комфортным. Ему все пришлось по нраву. И пышная трава в центре поляны, и возвышающиеся вокруг неприступной стеной малиновые кусты. Брошенный на траву кожаный плащ убережет его и от предрассветного холода, и от сырости покрывающей лес даже в самое жаркое, и засушливое время года. А кожаный мешок с припасами станет лучшей подушкой из всех, что когда-либо были в его жизни.

За свою безопасность Далину опасаться особенно не приходилось. Вряд ли кто, будь то зверь, или человек оказавшийся ночью в лесу, станет ломиться через оказавшиеся на его пути колючие кусты. Любое живое существо наделенное крупицей разума, постарается обойти их стороной, чтобы продолжить свой путь без этих мелких, болезненных уколов. К тому же дворф рассчитывал проснуться вовремя, повинуясь внутреннему чутью, если рядом с его убежищем окажется некто, или нечто, что может представлять для него опасность.

Поужинав, собрав в ладонь крошки и отправив их в рот, запив угощение несколькими большими глотками вина из бурдюка, Далин широко зевнул, и закрыл глаза, удобно расположившись на импровизированном ложе. Он проделал долгий путь, и пусть на сердце была тяжесть, но совесть его была чиста, и поэтому он уснул, едва его голова коснулась набитого провизией мешка ставшего на время подушкой.

Дуболом Каменная Башка (беорн)

А где-то далеко отсюда, за милю, или около того, остановился раздувая ноздри и чутко принюхиваясь к коснувшемуся его обоняния запаху копченого мяса, огромный человек-медведь. Беорн. Так звали издревле этих обитателей леса, наравне с эльфами проживающих в зачарованных лесах, также являющихся их полноправными хозяевами, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Беорны, — так называлась раса людей медведей, испокон веков проживала в эльфийских лесах, считая эти леса такой же своей собственностью, как и эльфы. С которыми они на протяжении тысячелетий были друзьями и союзниками, совместно защищая леса от попыток проникнуть в них всякой нечисти и скверны.

И им удавалось вплоть до недавнего времени отражать атаки темных сил пытающихся паработить лесной мир, или просто тараном пройтись через него, круша все на своем пути в своем дьявольском стремлении добраться до городов людей, или сторожевых застав дворфов.

Орки знали, что объединившись эльфы и беорны представляют собой силу, с которой нельзя не считаться. И даже будучи от природы весьма недалекими, старались держаться подальше от эльфийских лесов. Предпочитая более долгий и тяжелый путь по Черной дороге, проложенной в незапамятные времена какой-то древней, демонической магией через лес. Дорога не была прямой, как стрела. Она постоянно петляла, делая порой такие невероятные выверты, что уму непостижимо. И, как минимум, вдвое удлиняла дорогу для смельчака осмелившегося по ней пойти.

И эльфы, и беорны, и живущие в лесах люди знали о существовании Черной дороги, и старались держаться от нее подальше, не приближаясь к ней без особой нужды. Поблизости от нее, каждое живое существо охватывал панический страх, заставляющий как можно скорее оказаться от нее на почтительном расстоянии. И только самые отчаянные смельчаки осмеливались приблизиться к проклятой дороге, и даже перебраться на другую ее сторону. Подвигнуть их на столь безрассудный поступок могла лишь небывалая выгода, ради которой стоило рискнуть жизнью, и которая откладывалась сединой на висках смельчака. И даже орки, идя по дороге шириной в десяток метров бесконечной живой змеей растянувшейся по лесу, испуганно замолкали, стараясь держаться поближе друг к другу. Настороженно оглядываясь по сторонам, опустив плечи, на которые давила своей тяжестью древняя, злобная магия угнездившаяся в мертвом лесу.

Здесь не было жизни. Ни животной, ни растительной. Ни одна пташка ни чирикнет в кронах мертвых деревьев, ни один даже самый мелкий зверек не пробежит по черной, лишенной травы земле. Даже насекомые, презренные жуки, или вездесущие муравьи не водились в мертвом лесу. Лишь черные, обугленные деревья, без единого листочка на уродливых, корявых ветвях умерших тысячи лет назад лесных великанах. Не было и ветра, словно бы даже этот бесплотный дух избегал проклятых мест, стараясь обходить мертвый лес стороной. В черном и мрачном лесу царила гробовая тишина, нарушаемая лишь монотонным шлепаньем сотен ног, вздымающих нетронутую веками пыль. Да еще гнетущая, влажная жара, заставляющая орков и их темных приспешников то и дело прикладываться к бурдюкам с водой или вином. Чтобы унять терзающую тело жажду, победивщую даже сопутствующее оркам на всем протяжении всей жизни чувство голода, который не могла утолить никакая, даже самая обильная еда.

Несколько дней для многих, кто отправлялся в поход по Черной дороге, превращались в вечность. Не все моложе денно и нощно выдерживать давлеющий над ними груз. Чем моложе был отправившийся в дорогу воин, тем труднее ему было находиться под постоянным давлением древней, демонической магии. Самые слабые не выдерживали, и ломались. Сходили с ума и набрасывались на ближайшего, оказавшегося рядом, чтобы убить, и найти выход скопившемуся в душе негативу. Безумца умерщвляли. Времени возиться с очередным психом не было. Тело безумца в считанные секунды оказывалось разорванным на куски, которые тотчас же поглощались былыми товарищами. С такой ловкостью и сноровкой, что зачастую черной пыли не касалось и капли крови безумца. Лишь начисто обглоданные крепкими зубами кости, без единой жилки или кусочка мяса. И хотя процент свихнувшихся от общей массы был невелик, но за время существования Черной дороги, на ней скопилось огромное количество выбеленных солнцем костей. Не поддающихся тлению и разложению, как все, что оказалось в этом проклятом месте.

Наиболее дерзкие и безрассудные, кто страшился лишиться рассудка на проклятой дороге, сбивались в стаи, и сходили с дороги, ныряя с головой в зачарованный лес эльфов. В который их более старшие товарищи не пошли бы никогда, из двух зол выбирая меньшее, предпочитая идти до конца по Черной дороге. Никогда и ни один из покинувших орду орков не вернулся обратно, чтобы поведать о том, что происходит в запретном для орков мире эльфов.

Как поговаривали старики, всему виной древняя магия Черной дороги. Старики были уверены, что время внутри дороги и за ее прелами течет по разному. Время проведенное ордой в пути занимает несколько суток, но за ее пределами проходят годы и даже десятилетия. Возможно, какой-нибудь из отрядов орков и возвращался обратно, но попадал в иное время, или задолго до появления орды, либо спустя несколько лет после ее ухода.

Беорн, чутко принюхивающийся к аромату жареного мяса, был один. Он не знал, остался ли в живых кто-нибудь из его сородичей, или из всего рода уцелел он один. О начале движения по Черной дороге им сообщил зачарованный лес, который умел разговаривать, повинуясь магии эльфов. Беорны узнав о появлении орков послали своих лучших воинов к Черной дороге, присматривать за перемещением орды. Так было всегда и во все времена. Эльфы и беорны всегда действовали сообща, и разбившись на небольшие отряды патрулировали границы Мертвого леса, чтобы не пропустить выхода оттуда достаточно большого отряда орков, справиться с которыми магия эльфов была бессильна. Если такой отряд появлялся, его немедленно уничтожали. Если же отряд оказывался слишком большим, чтобы справиться с ним в одиночку, то, несколько небольших отрядов объединялись в один, чтобы совместными усилиями одолеть врага. И каким бы большим не был вышедший из Мертвого леса отряд орков, ему не удавалось слишком долго осквернять своим присутствием священные леса эльфов и беорнов. Орков убивали, а их тела предавали огню, чтобы и следа от них не осталось на этой священной земле.

Так было прежде. Всегда и во все времена. Но только не сейчас. Орда ступившая на Черную дорогу была иной, нежели все бывшие до нее прежде. И появилась она не из известного эльфам черного провала расположенного почти вплотную к Мертвому лесу. Орда пришла издалека, из неведомых эльфам и беорнам земель, сметая все на своем пути. И Черная дорога не была их целью на пути в мир людей и дворфов. Орда просто перетекла через Черную дорогу, чтобы оказаться на другой ее стороне. Оркам нужен был мир эльфов, именно его они хотели уничтожить, вырубить под корень и сжечь священные эльфийские леса.

И они принялись за дело, методично и хладнокровно уничтожая мир эльфов, оставляя на месте волшебного леса безжизненную, выжженную пустошь. Огромную пепельную проплешину в самом центре их священного мира. И с каждым днем эта проплешина становилась все больше, грозя поглотить без остатка мир эльфов. Никогда за все время существования королевства эльфов им не доводилось сталкиваться с такой огромной армией, которой не было числа. Словно все орки обитавшие на планете собрались вместе, чтобы расправиться со всем миром. И глядя на вторгшуюся в их мир армаду, эльфы вынуждены были признать очевидное, что, по крайней мере, половина мира уже успела пасть под этим безудержным напором, не в силах противостоять такой мощи. Те, кто не смирился с вторжением и осмелился принять бой, были уничтожены ордой, те же, кто предпочел жизнь смерти, влились в состав непобедимой армады, чтобы вместе с ней продолжить ее кровавый путь.

Некоторых эльфы знали. Они были родом из земель, с которыми граничили леса эльфов. И не со всеми из них эльфы придерживались дружеских отношений. Были среди них и те, у кого с эльфами имелась древняя вражда. НО, среди воинов орды были и те, кого эльфам видеть никогда прежде не доводилось. Лишь слышать о них от человеческих торговцев объездивших весь мир. Имевших знакомство практически со всеми его обитателями, что не всегда миролюбиво настроены по отношению к чужакам. Это было ясно по тому, какими порой потрепанными приходили из дальних стран торговые караваны людей. А сколько их не вернулось обратно, навеки упокоившись в неведомых землях, того не было ведомо никому. Но, запретные для эльфов края имели такие такие богатства, ради обладания которыми люди продолжали раз за разом рисковать своей жизнью.

Более медлить было нельзя, методично расправляющаяся с лесом орда в ближайшие несколько месяцев могла полностью уничтожить их мир, а проделанная в центре королевства эльфов пепельная пустыня расширилась до невероятных размеров. И эльфы приняли бой. Бой, в котором приходилось рассчитывать только на собственные силы, умение управляться с луком, мечом и копьем. Магия тысячи лет защищавшая их мир непроницаемым щитом, не в силах была им помочь. С началом вторжения орды магия эльфов перестала действовать. Это стало возможным вследствие того, что орками управляла демоническая магия, совладать с которой было невозможно.

Древняя сила стоящая за орками заставила их кланы объединиться, чего никогда не было прежде из-за патологической ненависти орков ко всему живому, и даже своим ближайшим родичам. Любой орк скорее сожрет, чем пожмет протянутую ему руку, если это окажется рука чужака, не являющегося членом собственного клана. Неведомая сила сделала орков более лояльными по отношению к чужакам, и себе подобным. Что во много раз усилило разрушительную мощь орды, а довлеющая над ней магия сделала орду практически непобедимой.

Эльфы встретили орду в Сонной Лощине, священном для эльфов месте, откуда, по их преданиям, и произошли эльфы. Месте, которое они не могли отдать на поругание врагу даже под страхом смерти. Дальше отступать было некуда. Лишившись Сонной Лощины, сердца гордого королевства, они потеряли бы если и не все, то почти все, а душа их была бы навечно поражена горечью, исцелить от которой могла лишь смерть. Эльфы пришли в Сонную Лощину не одни. Их верные союзники беорны стали с ними в один строй плечом к плечу. И человеческие воины, пусть и малые числом, но крепкие духом, присоединились к ним, чтобы отстоять свой мир, и либо победить, либо умереть с честью.

Яростным и отчаянным было сражение. Даже во много раз уступая числом орде, защитники Сонной Лощины оказали врагу отчаянное сопротивление. Они не только выдержали самый первый и яростный удар орды не дрогнув, но постепенно начали поддавливать врага, заставляя его шаг за шагом отступать в пепельную пустыню устроенную орками на месте священного леса эльфов. И, кто знает, будь все и дальше так, возможно дело бы закончилось поражением орков и бегством многотысячной орды. Но самым смелым ожиданиям эльфов и их союзников не суждено было сбыться. Демоническая магия с холодным безразличием наблюдавшая за ходом схватки, почувствовав, что ведомое ею воинство в любой момент может дрогнуть и побежать, в полной мере обозначила свое присутствие. И полное превосходство над магией эльфов. Демоническая сила нанесла по рядам защитников Сонной Лощины ментальный удар невероятной силы, устоять против которого было физически невозможно. Удар демонической магии изменил ход битвы, сведя на нет успехи защитников священного леса.

Ментальный удар такой силы могли выдержать немногие. Лишь самые крепкие, закаленные духом, и сведущие в магии. Таковыми из всех защитников Сонной Лощины оказались только эльфы. Острая боль раскаленной иглой пронзила их мозг, оставив в нем глубокий, болезненный след. Но эльфы выстояли, выдержали удар демонической силы. Остальным повезло гораздо меньше. Сильнее всего демоническая магия подействовала на людей, убив их всех. Никто из людей бившийся плечом к плечу с эльфами против заполонившей лес нечисти не устоял на ногах. Люди словно подкошенные рухнули на землю, чтобы не подняться уже никогда. Беорнам также не повезло, и, возможно, они пострадали даже сильнее, чем люди. Они устояли телом, но не духом. Удар демонической магии выжег их мозг, превратив его в такую невероятную кашу, что от прежних беорнов не осталось и следа.

Рыча и завывая, катаясь по земле от боли, беорны нашли в себе силы подняться на ноги. Но это были уже не прежние люди-медведи, это были совсем иные существа, почти начисто лишенные разума, единственным стремлением которых было убивать. Крупицы разума оставшиеся в головах этих несчастных были полностью подчинены власти демонов. И всю их ярость, злобу и мощь демоны направили в нужное им русло. Беорны подняли брошенные на землю мечи и топоры, и с яростью одержимых ринулись в бой. Но теперь они находились во власти демонов, и их ярость обрушилась на эльфов, превратившихся в их заклятых врагов.

Их звериная ярость сделала свое дело. Не ожидавшие нападения эльфы дрогнули и отступили, а когда на них со всех сторон набросилась орда, ментальным уколом древней магии брошенная вперед, начался кровавый ад. Исход схватки был предрешен, ничто не в силах было помочь защитникам Сонной Лощины. Им оставалось одно, достойно умереть, забрав с собой как можно больше жизней врагов.

Орда уничтожила защитников Сонной Лощины, всех до единого, заплатив за это высокую цену. Яростная схватка уменьшила орду на треть, но она своего добилась. Сонная Лощина была вырублена и сожжена, знаменуя собой падение королевства эльфов.

Орда не пошла дальше, чтобы довершить начатое, и завершить истребление эльфов. Повинуясь давлеющей над ними демонической силе, орки развернулись и ушли по проделанной ими пустоши в мире эльфов. В качестве добычи захватив с собой лишь несколько подвод с пленными, тяжело ранеными эльфами, которые изнемогая от ран оказались на земле, и истекали кровью не имея сил сражаться. Демонам нужны были живые эльфы, а не их тела, поэтому пленники остались живы, но лишены подвижности, чтобы у них и мысли не было о сопротивлении.

Орки повернули обратно и ушли, покинув поруганный ими и оскверненный мир эльфов. Вместе с ними ушли и лишившиеся рассудка беорны, повинуясь магическому зову управляющему ордой. Но некоторые остались в священном лесу, который они поклялись защищать тысячи лет тому назад. И они продолжали защищать свой лес. Но делали это по своему, остатками выжженного магией мозга. Они стали одержимы одной страстью, — убивать. Убивать любого, кто встретится на их пути. И совсем не важно, кто это будет. Орк, эльф, или человек. Отныне любое живое существо встретившееся на пути беорна было врагом, которого нужно убить. И разбредшиеся по лесу беорны принялись воплощать в жизнь новую жизненную установку, впаянную им в мозг демонической магией.

Дуболом Каменная Башка спрятавшись за стволом огромного развесистого дуба, жадно принюхивался к донесшемуся до его нюха аромату жареного мяса пришедшему издалека. Он уже несколько суток не ел по настоящему, бродя по лесу в поисках добычи. Те несколько горстей спелых ягод малины, которые он съел несколько часов тому назад, были не в счет, поскольку они не только не утолили голод, но сделали его еще более пронзительным. В былые времена беорну ничего не стоило поймать какого-либо зверя, которых было великое множество в эльфийских лесах. Но сейчас все изменилось, как изменился и сам мир после нашествия орды, как изменился и сам Дуболом Каменная Башка.

Помимо терзающего организм голода его переполняло новое, ранее неведомое чувство, чувство ненависти ко всему живому. Захлестнувшее с головой, подчинив без остатка его волю. Он стал агрессивен и зол, и гораздо более медлителен. И даже обладая отличным зрением не замечал разной мелочи, вроде то и дело шмыгающих у него под ногами зайцев. Или лениво взлетающих с густого травянистого разнотравья разжиревших за лето куропаток и перепелов. Даже такую крупную добычу, как кабаны и косули он замечал слишком поздно, когда уже сам становился заметен всем.

При его появлении вечно настороженные и пугливые косули бросались в стремительный бег, в скорости которого им не было равных. Догнать их могла лишь стрела выпущенная из эльфийского лука, или арбалета человеческого охотника. В былые временя добыть косулю для беорна не составляло особого труда. Не смотря на внешнюю громоздкость и кажущуюся медлительность, беорны были существами довольно проворными. И при необходимости могли передвигаться по лесу легко и неслышно. Им ничего не стоило подобраться к намеченной жертве достаточно близко, чтобы пустить в ход копье, или дубину, использовав ее в качестве метательного оружия. После удара дубиной нанесенного таким могучим созданием как беорн, подняться на ноги было невозможно ни зверю, ни человеку.

Последние несколько дней мучимый голодом беорн крутился возле человеческой деревни, в ожидании подходящего случая, чтобы напасть и убить. Утолить сперва переполняющее его чувство ненависти, а затем утихомирить и терзающий его вот уже несколько дней кряду голод. Несмотря не переполнявшую его злобу ко всему живому, беорн сохранил остатки разума, удерживающие его от безрассудного поступка. Когда хочется, ревя от ярости и злобы, размахивая над головой неподъемной для обычного человека дубиной, ворваться в человеческое селение, и крушить все подряд, заливая землю кровью людей и животных. Но беорну приходилось сдерживаться, остатками выжженного разума понимая, что ничего кроме смерти этот безрассудный поступок ему не принесет.

Беорн наблюдал, притаившись за огромным, развесистым дубом, и ждал подходящего момента. Но время шло, а подходящий случай не наступал. Словно чувствуя его присутствие, люди отказывались в одиночку покидать селение. Они вообще старались не выходить за пределы укрепленной рвом и частоколом деревни без крайней необходимости. А если и покидали ее пределы, то не меньше чем по трое, при этом будучи вооружены, и держась постоянно настороже. Словно чувствовали присутствие беорна поблизости. Хотя, в действительности, все обстояло не так. Просто даже удаленные от Сонной Лощины места, находящиеся в нескольких сутках пути от места кровавого сражения, достигли известия о вторжении орков, и о злополучной битве, в которой при помощи демонической магии эльфы потерпели сокрушительное поражение, выжить после которого не удалось никому.

В одиночку справиться с троицей прекрасно вооруженных и умелых человеческих воинов у Дуболома не было никаких шансов. Не стоило даже пытаться. Держащиеся настороже люди вовремя заметят его присутствие, и сделают все для того, чтобы огромный человек-медведь умер еще до того, как им придется пустить в ход мечи и топоры. Они изрешетят его стрелами, превратят в мохнатую подушечку для игл, или дикобраза, диковинное создание из далеких стран, полностью состоящее из игл. И хотя живущие в лесу люди с беорнами не враждовали поддерживая по отношению друг к другу настороженный нейтралитет, бросившегося на них человека-медведя они убьют без раздумий. Тем более, что вместе с вестью о нашествии орды до этих глухих мест докатилось и известие о предательстве беорнов, их переходе на сторону зла, хоть и состоялся этот переход помимо их воли. Но, каковы бы не были причины, встреченного в лесу беорна надлежало убить, как предателя и пособника орды, а возможно и ее лазутчика.

Дуболом понимал это остатками своего куцего, ущербного мозга, и продолжал ждать. Вечно так продолжаться не могло. Когда-нибудь страх ожидания опасности спадет, люди потеряют бдительность, и перестанут передвигаться по лесу целыми отрядами, предпочтя, как это принято у людей, действовать в одиночку. Когда-нибудь селяне погонят на пастбище скот, нагуливать бока на сочном разнотравье эльфийского леса, а одинокие охотники растворятся в его бескрайних просторах, чтобы разнообразить дичиной свой ежедневный рацион.

С одиноким охотником Дуболом Каменная Башка справится без труда. Главное сохранять спокойствие и неподвижность до тех пор, пока не наступит подходящий момент. Когда охотник приблизится достаточно близко, нанести молниеносный удар дубиной или копьем, после которого ни одно живое существо на свете не сможет подняться на ноги. А еще лучше дождаться появления пастуха со стадом, с ним справиться будет гоаздо проще. Да и добыча в этом случае будет гораздо весомее, нежели после встречи с охотником. И тогда он легко утолит переполняющие его чувства, ненависти и голода. Убить пастуха, и сожрать одну из его коров, прямо на месте, в сыром виде, с кровью и потрохами. А будет пустить в ход дубину и от души поработать ею, круша все подряд, оставив на месте человеческого стада груду изувеченных, с проломленными головами и переломанными ребрами, туш. И тогда он, пусть хоть и на время, но испытает облегчение, выплеснув наружу скопившуюся в нем злобу и ненависть.

Вот только ждать становилось все труднее, как и сдерживать переполняющие его чувства. Уже несколько суток Дуболом Каменная Башка просидел в засаде, наблюдая за расположенной поблизости человеческой деревней в ожидании подходящего случая. Но время шло, а подходящий случай все не наступал, приближая критический момент. Когда голод станет невыносим, и он, размахивая дубиной, бросится навстречу людям, и своей смерти.

Дуболом чувствовал назревающий кризис, и нервничал, то и дело озираясь по сторонам, прислушиваясь и принюхиваясь, в надежде уловить нечто такое, что изменит его дальнейшие планы, и саму жизнь. И однажды порыв ветра пронесшийся по лесу принес умопомрачительный аромат жареного мяса, вперемешку с густым и тяжелым запахом неведомого беорну существа. Беорн жадно принюхивался к донесшемуся до него аромату, пытаясь вычислить направление, с которого на жутко голодного человека-медведя пахнуло едой, а значит и надеждой.

Уловить направление, откуда пришел волнующий аромат, беорну не составило труда. И хотя запах исчез также внезапно, как и появился, Дуболом Каменная Башка знал, куда идти. Но, не смотря на то, что тело рвалось навстречу чарующему аромату жаркого, Дуболом оставался на месте, продолжая наблюдать за человеческим селением. Днем оттуда вышло несколько групп вооруженных людей, одного взгляда на которых было достаточно, чтобы понять, что это не пахари и пастухи. Это были охотники и воины встречи с которыми одинокому беорну лучше не искать. И хотя он так рвался навстречу новой цели, но был вынужден сдерживаться. Спешка ни к чему хорошему не приведет. Натолкнись он в подступающих сумерках на возвращающуюся в селение охотничью ватагу, ему не поздоровится. Дуболом был уверен, что люди догадывались о том, что у них появился новый враг. И подготовились ко встречи с ним. И если такая встреча случится, церемониться с ним люди не будут.

Нужно потерпеть пару часов, дождаться, когда в лесу станет темно. Охотники обязательно вернутся в деревню до наступления ночи, и тогда у него будут развязаны руки. Тем более, что ему не приходилось беспокоиться об исчезновении новой цели. Дующий в его сторону слабый ветер рассказал беорну о многом. И хотя так взволновавший его аромат жаркого исчез, Дуболом не расстроился. Сопутствующий ему запах неведомого существа был все так же силен. Источник запаха оставался на месте, недвижим, это говорило о том, что неведомое существо, навестить которое намеревался Дуболом Каменная Башка, остановилось на ночлег, и вряд ли сдвинется с места раньше рассвета. А уж он, Дуболом, позаботится о том, чтобы очередной рассвет для чужака никогда не наступил.

Чужак означал врага вторгшегося в священные для беорнов леса, защищать которые они поклялись тысячи лет назад. И даже демоническая магия поразившая мозг Дуболома в битве при Сонной Лощине, не смогла вытравить из него стремления хранить родной лес. Чужак должен умереть во сне, чтобы более не осквернять своим присутствием священного леса беорнов. Расправившись с чужаком и утолив терзающий его голод, он успеет до наступления рассвета вернуться на свой наблюдательный пункт, чтобы продолжить слежку за человеческим селением.

Беорн продолжал терпеливо ждать даже после того, как в лесной городок вернулись последние из ушедших днем охотников. Несущие знатный трофей, подвешенного веревками к стволу молодой березки огромного вепря весом в пару сотен килограммов. Беорн видел, как тяжело ступали охотники, пригибаясь к земле под тяжестью добычи, спеша поскорее очутиться под защитой древесного частокола деревни. И как бы не подмывало Дуболома немедленно напасть, он вынужден был оставаться на месте, ни на секунду не позволяя себе забыть о существовании третьего охотника. Не занятого переноской добычи, чьей задачей было наблюдение и охрана. И каким бы не был беорн специалистом по части неслышного подкрадывания, он был уверен, что люди, прожившие много лет в лесу, не меньше его способны к распознаванию разного рода опасностей, могущих подстерегать беспечного путника.

И даже после того, как последняя группа скрылась за бревенчатым частоколом селения, Дуболом продолжал ждать. Ждать, когда землю и лес поглотит кромешная мгла, непроглядная для существ не обладающих ночным зрением, таких, как люди. Самому Дуболому тьма не была помехой. Ночью он видел также хорошо, как и днем, и разлившаяся вокруг чернильная темнота ни на йоту не умаляла его возможностей и умений.

С наступлением темноты Дуболом Каменная Башка отправился в путь, более не опасаясь, что он будет замечен, или услышан часовыми в деревне. Увидеть его люди не могли из-за отсутствия ночного зрения, как и услышать, благодаря бесшумности передвижения беорна по лесу. Несмотря на почти трехметровый рост, Дуболом передвигался по лесу неслышно, как тень. Ни единая веточка не хрустнет предательски под ногами, ночной зверь не метнется испуганно в сторону при его приближении. Он полностью слился с лесом, превратившись в одного из его диких обитателей, отбросив тряпичные покровы, свидетельствовавшие о его былой принадлежности к расе разумных существ. Плащ и набедренная повязка, амулеты и регалии свидетельствующие о его высоком положении в племени Каменной Башки, остались где-то там, в кровавой мясорубке случившейся в Сонной Лощине. Где привычный ему мир перевернулся с ног на голову, коренным образом изменив внутренний мир беорна. В его голове все перемешалось самым невероятным образом. Друзья, враги, все смешалось в немыслимую кашу, в мешанине которой невозможно было отличить правду от лжи. Единственное, что в нем осталось от того, прежнего Дуболома, это стремление защищать родной лес от любой скверны вторгшейся туда, даже ценой собственной жизни.

Существо, запах которого становился все сильнее, не подозревало о приближении опасности, продолжая безмятежно спать. Не пошевелилось оно даже тогда, когда Дуболом добрался до зарослей малинника, которые чужак выбрал для ночлега. Острый взгляд Дуболома сразу же оценил богатства малинника, ягоды, слаще которой для беорна не было ничего на свете. Пожалуй, здесь он задержится подольше, вот только расправится с ненавистным чужаком обосновавшимся в самом центре малинника.

Расчет чужака был предельно ясен и понятен беорну. Чужак считал, что ни одно живое существо на свете не станет ломиться через густые и колючие малиновые кусты, чтобы добраться до него, тем более ночью. И, судя по тому, какие богатые запасы ягод открылись проницательному взору человека-медведя, в чем-то чужак оказался прав. Малинник был объеден по всему периметру, но только по краям, что свидетельствовало о том, что в лесу и помимо беорна было немало желающих полакомиться спелой, сочной ягодой. Вот только рисковать своей шкурой и лезть в самую гущу малинника, судя по обилию там ягод, желающих не было.

Но то, что для одних было непреодолимой преградой, для беорна не являлось помехой. Его толстая шкура покрытая густым длинным мехом была нечувствительной для болезненных уколов малины. Цепляющиеся за шерсть колючки Дуболом старался не замечать, полностью сосредоточившись на том, чтобы его шаг был по-прежнему тих и неслышен. Он не собирался ломиться через кусты, чтобы оказаться с глазу на глаз с чужаком. Дуболом чувствовал, что чужак не так-то прост, как кажется. И что он может оказаться серьезным противником даже для него, не знающего равных в бою ни среди эльфов, ни среди орков. И тех нескольких секунд, что уйдут у него на то, чтобы продраться через кусты, будет достаточно для чужака, чтобы проснуться и изготовиться к бою. И не стоило надеяться на то, что чужак испугается, и попытается удрать. Одно лишь то, что он оказался здесь, свидетельствовало о том, что незнакомец явно не робкого десятка, и сумеет за себя постоять.

Дуболом чувствовал исходящую от чужака угрозу, обонял запах металла, его мощь, и мог представить силу чужака, способного управляться с такой мощью. По прикидкам беорна это был достойный противник, которому не следовало давать ни малейшего шанса, ибо этот самый шанс может стать роковым для Дуболома. И поэтому его шаг становился все тише, а неслышная поступь все медлительнее. Дуболом уже видел очертания неподвижно распластавшегося на земле крепкого, коренастого тела, укрытого полой кожаного плаща, с походным мешком под головой. Дуболому оставалось сделать последний шаг, чтобы очутиться на крохотной поляне в самом центре малинника перед спящим чужаком, жить которому оставалось считанные мгновения.

Последний шаг сделан, и огромная, отполированная до блеска дубина, взлетела над головой Дуболома, чтобы мгновение спустя обрушиться на голову незнакомца. И в этот самый миг что-то предательски хрустнуло под ногой беорна. И когда занесенная над головой дубина должна была обрушиться на чужака, незнакомец вскочил на ноги. Всего лишь на долю секунды чужак замешкался, отбрасывая в сторону мешающий ему плащ. Но этого оказалось достаточно для торжествующего беорна. Удар огромной, тяжелой дубины пришелся точно по черепу чужака, превратив его в бесформенное, кровавое месиво.

Ошметки разлетевшихся мозгов перемешанных со сгустками крови попали в лицо беорна, лишив его рассудка. На несколько бесконечно долгих минут он выпал из реальности, превратившись в безумного, сокрушающего все на своем пути, демона. Его дубина с молниеносной быстротой взмывала ввысь, и также стремительно падала вниз, превращая бесчувственное тело дворфа в огромный, кровавый студень с переломанными костями. И все это время перед воспаленным мысленным взором Дуболома стояли глаза чужака, горящие и пронзительные, опалившие его сердце. Оставив в душе зияющую рану, исцелить которую было невозможно.

Несколько бесконечно долгих минут продолжал без устали, с пеной у рта, молотить дубиной Дуболом Каменная Башка безжизненное тело дворфа. Он никогда раньше не видел подобного существа, и ничего не знал о нем еще несколько минут тому назад. Но этот пронзительный взгляд обжегший душу, помимо болезненной раны в сердце принес ему знания, которых у него не было прежде. Словно бы перед самой смертью душа дворфа выскользнула из сдерживающей ее оболочки плоти, и проскользнула через глаза в сердце беорна. И это знание его пугало, как всегда пугало и страшило все новое и незнакомое. И вкладывая все силы в очередной удар по бездыханному телу дворфа, Дуболом гнал от себя прочь этот панический, животный страх. И когда он, обессиленный, тяжело дыша упал на землю, рядом с истерзанной жертвой, ему показалось, что страх прошел. Пусть и не исчез полностью, но затаился где-то в глубинах подсознания, больше не мешая ему нормально соображать.

А затем на смену волне всепоглощающей, испепеляющей ненависти, на него накатила иная, не менее сильная волна. Его величество голод предъявил свои права на добычу беорна, кровавым месивом распластавшуюся на земле. Дуболом потянулся к кожаному мешку, служившему подушкой убитому дворфу, а заодно хранилищем его съестных припасов. Дуболом не стал развязывать запирающий мешок несложный узел. Он просто разорвал кожаный мешок руками, вывалив на землю его нехитрое содержимое.

В мешке было множество непонятных беорну вещей, представлявших ценность для его прежнего хозяина. Повертев находки в руках, Дуболом небрежным жестом зашвырнул их в гущу малинника, где им уготовано было упокоиться навек. А затем его руки вцепились в то, что представляло для него истинную ценность. Огромные куски вяленого мяса косули, совсем еще свежие, не утратившие аромата костра на котором они коптились. Крепкие зубы беорна вгрызлись в добычу, перемалывая кости вместе с мясом, не утруждая себя такими мелочами, как отделение мяса от костей. Зубы беорна были в состоянии не только перемалывать кости, но и пережевывать кожу вместе с шерстью, когда голод становится просто невыносим.

На то, чтобы управиться с целой косулей, у беорна ушло всего несколько минут. Дожевав последний кусок, Дуболом облегченно вздохнул. Чувство звериного голода преследовавшее его последние несколько дней исчезло, выпустив человека-медведя из своих цепких объятий. На десерт он съел несколько горстей малины, которые собрал тут же, не сходя с места. Громко рыгнув, беорн завалился спиной в ближайший куст, чтобы после сытного обеда отдохнуть и расслабиться. Мертвый дворф больше не представлял для него интереса ни как добыча, ни как враг. Тем более, что врага он убил, а косулей отлично поужинал.

Утолив зверский голод и переполнявшую его ярость, Дуболом Каменная Башка крепко спал, как может спать существо с чистой совестью, и чувством выполненного долга. Вот только сны его нельзя было назвать легкими и беззаботным. Они были тревожными, наполненными непонятными Дуболому, а потому внушающими страх видениями неведомого мира, о существовании которого беорн даже не подозревал. В его снах были мрачные стены подземелий, без малейшего проблеска солнечного света. Странные создания окружали его, видеть которых ему никогда прежде не доводилось. В его снах не было столь милой сердцу зелени и света, лишь голые каменные стены, да непроглядная, пугающая мгла обступившая его со всех сторон. И был еще Голос, заставляющий его идти вперед ради достижения неведомой цели. Какой именно, беорн так и не сумел понять. А еще он куда-то шел, и пейзажи вокруг него менялись с такой калейдоскопической быстротой, что в мозгу оставались лишь смутные, размытые очертания. Одно он знал наверняка, ему нужно идти туда, куда укажет засевший в мозгу Голос, для достижения некой цели, неведомой и непонятной потрясенному беорну.

С мыслью немедленно куда-то идти Дуболом и проснулся. Весь в холодном поту от очередного, пережитого им во сне кошмара, с бешено бьющимся сердцем в груди и отчетливым пониманием того, что прежняя жизнь для него окончена раз и навсегда. Что отныне все его существование подчинено одной цели. И даже его главная задача, охрана от чужаков священного леса, отошла на второй план. Сперва нужно выполнить миссию засевшую занозой в мозгу, а уже затем вернуться в привычную ему, обыденную жизнь. Хотя, внутреннее чутье подсказывало ему, что дороги обратно не будет, и миссия, к которой призывал его засевший в мозгу Голос, окажется для него роковой.

Как бы беорн не сопротивлялся, он ничего не мог противопоставить Голосу, приказывающему ему идти. Дуболом поднялся на ноги, настороженно огляделся по сторонам и прислушался. Ничто не предвещало опасности. Даже слабой тени ее не витало в воздухе, о чем беорн мог судить с уверенностью бывалого охотника и следопыта.

Утерев широкой, мохнатой лапой пот со лба, беорн решительно шагнул вперед, в гущу колючих ветвей малинника, мимоходом зачерпнув, и отправив в рот пригоршню спелых, сочных ягод, бросив назад мимолетный взгляд. Истерзанная, превращенная в кровавое месиво туша дворфа не вызвала у него ни малейшего интереса. Мысль о том, чтобы захватить ее с собой в качестве ужина, вызвала у беорна неудержимые рвотные позывы, едва не вывернувшие его наизнанку. Хотя еще вчера, не будь там мешка с мясом косули, он бы с удовольствием сожрал и дворфа.

Замешкавшись на мгновение, беорн поднял брошенный на землю кожаный плащ дворфа. Плащ пришелся впору. Убитый дворф оказался довольно крепким парнем, своими габаритами ничуть не уступающий беорну, за исключением роста. То, что было плащом для полутораметрового дворфа, стало отличным пиджаком для беорна, превосходящего его в росте на целый метр. Облачившись в столь непривычную для него одежду, беорн решительно шагнул вперед, тараном проламываясь сквозь гущу малинника.

Дуболом Каменная Башка не пошел к человеческому селению, чтобы поквитаться с его обитателями, как он это планировал раньше. Неведомая сила подчинившая его без остатка, погнала беорна вперед, ради достижения неведомой цели. Он обошел человеческое селение далеко стороной, чтобы даже случайно не встретиться с людьми. Эта встреча могла помешать выполнению возложенной на него миссии, а этого он не мог допустить. Неведомая сила гнала его вперед, все дальше и дальше от места встречи с дворфом, встречи, после которой человек-медведь лишился сна и покоя. Он снова был одержим, как и тогда, во время битвы в Сонной Лощине, когда под воздействием демонической магии мир беорна рухнул, рассыпавшись в прах. Рухнул, похоронив под своими обломками все бывшие ранее незыблемыми ценности, заставив Дуболома поднять оброненное на землю оружие, и с яростью броситься на извечных союзников эльфов, в мире и согласии с которыми беорны прожили тысячи лет.

Дуболом Каменная Башка упорно шел вперед к неведомой цели, не обращая внимания на усталость, и вернувшееся к вечеру чувство голода. Останавливался он лишь когда силы окончательно покидали беорна, чтобы камнем рухнуть на землю, забыться на пару часов тяжелым, тревожным сном, дающим отдых телу, но не разуму. Картины неведомых миров явившихся ему во сне прошлой ночью, продолжали преследовать его, стоило лишь прикрыть глаза и ненадолго уснуть. Одно он успел уяснить своим куцым, ущербным мозгом, путь его лежит к Черной дороге, и Мертвому лесу. Именно там он обретет свободу, и снова станет самим собой. И чем быстрее он достигнет цели, тем быстрее состоится его возвращение к прежней жизни, избавление от неведомой силы занозой засевшей в мозгу, денно и нощно отравляющей его существование.

И поэтому Дуболом Каменная Башка не тратил понапрасну времени на привалы и остановки, гоня прочь становящееся с каждым днем все более сильным чувство голода. Все будет позже, когда он освободится от управляющей его разумом силы. Вот тогда-то он и отдохнет, утолит терзающий тело голод, сожрав вместе с потрохами, шкурой и костями первого же угодившего в его руки зверя. Или не зверя, а чужака блуждающего по его родному лесу. И ему будет все равно, кто это, эльф, человек, или очередной, невесть как оказавшийся в лесу дворф.

К концу третьих суток с начала похода беорна к Черной дороги от того, ставшего Дуболому ненавистным малинника, измученный и оголодавший, он достиг цели своего путешествия. Дальнейших указаний от управляющей разумом силы не было, что стало для Дуболома своего рода сигналом о том, что его миссия, по крайней мере в этой ее части, завершена, и ему позволено отдохнуть и подкрепиться. Неподалеку от проклятой дороги беорн обнаружил поляну усыпанную огромной, сочной клубникой, которой не касалась ни рука человека, ни лапа зверя. Со всех сторон поляну окружал густой подлесок со множеством старых, иссохшихся, а порой и просто поваленных деревьев, что было весьма редким, и необычным явлением для священного леса эльфов. Такое было возможно только благодаря близости Черной дороги. Проклятого места, которого сторонились все живые существа обитающие в округе. Сюда без крайней надобности не совались ни люди, ни эльфы, ни прочие жители леса, испытывая суеверный ужас перед проклятой дорогой, и Мертвым лесом, корявой черной декорацией застывшей там.

Уплетая ягоды, которые не потеряли сочности и вкуса от близости с гиблым местом, Дуболом мог чувствовать себя в относительной безопасности. Абсолютной безобасности близость Черной дороги ему не гарантировала. Если нашелся один безумец рискнувший приблизиться к Черной дороге, значит может найтись и другой, не менее безумный человек. А двум безумцам лучше не встречаться, к какому бы роду-племени они не принадлежали. Но временами беорн настолько увлекался поеданием клубники, что напрочь забывал об этих непреложных истинах, на время ослабляя присущую ему бдительность и осторожность.

Миранда Шепот Ночи (эльф)

О поражении эльфийской армии в сражении при Сонной Лощине Миранда Шепот Ночи узнала несколько дней назад от леса, слушать который эльфы учились с детства. Вместе с осознаием всей горечи поражения пришло и понимание того, что в этом мире она осталась практически одна. И все что у нее есть, это младшая сестренка Лориаль Шепот Звезд, оставшаяся в Изумрудном лесу, месте, где издревле обитало племя эльфов к которому принадлежала Миранда. Их мать не вынесла известия, которое им принес лес испуганным шелестом листвы. Отец и трое братьев Миранды сложили головы в том страшном сражении, после предательства беорнов превратившемся в избиение эльфов, о чем лес рассказывал испуганным шепотом даже будучи в сотне миль от места ужасной трагедии.

Известие о смерти отца и братьев принес Миранде легкий шелест листвы неделю назад, когда она, оставшись за старшую, а значит за добытчицу и кормилицу семьи, была на охоте. Когда она в течении нескольких часов выслеживала пугливую газель должную стать их ужином. И хотя Миранда двигалась по лесу неслышно, словно тень, газель держалась от нее на приличном расстоянии, чутко поводя ушами, вздрагивая от малейшего щороха, и уходя все дальше, на дистанцию не пригодную для одного единственного, точного выстрела.

Миранда умела ждать. Терпения ей, как и любому эльфу, было не занимать. Она продолжала преследовать газель, хотя на это невидимое, молчаливое противостояние уже было затрачено немало времени. Миранда знала, что бить зверя нужно наверняка, с первой попытки, второго шанса у нее не будет. Газель пугливое животное, и умеет очень быстро бегать. В беге газели нет равных. Скорость, с которой она умеет передвигаться, является главным залогом выживания в этом мире. В случае промаха Миранды газель пустится наутек, и будет мчаться насколько хватит сил. Вновь обнаружить ее незадачливому охотнику уже не удастся, и придется искать добычу попроще, и поскромнее. Такую, как кролики и куропатки, которых в священном лесу эльфов водилось превеликое множество, добыть которых не составляло особого труда как для стариков, так и для совсем еще зеленой молодежи, делающей свои первые шаги в деле обращения с оружием.

Терпение и упорство Миранды оказались сильнее пугливости и постоянной настороженности зверя. Ей удалось приблизиться к газели достаточно для того, чтобы сделать один единственный выстрел, который окажется для зверя роковым. Неуловимым движением Миранда сняла с плеч лук, вложила стрелу в тетиву, и натянула ее до отказа. На мгновение Миранда задержала дыхание, прицеливаясь, чтобы попасть зверю прямо в сердце, чтобы смерть его была легкой и безболезненной.

И в этот самый миг слабый порыв ветра пронесся по лесу, заставив вздрогнуть и заговорить деревья, сообщив всем имеющим уши и умеющим слушать, страшную новость пришедшую издалека. Коротким и мимолетным было дуновение ветра, но в шелесте листьев Миранда прочла такое, что в самый последний момент рука ее дрогнула, и стрела, готовая вонзиться под лопатку зверя, в то самое место, где билось его быстрое, пугливое сердце, взмыла ввысь, и впилась в древесный ствол немного выше головы зверя. И в тот же миг прямо с места газель устремилась в стремительный галоп, в мгновение ока исчезнув с глаз Миранды.

Бездумно проводив глазами исчезнувшую добычу, Миранда замерла на месте. Она совсем позабыла о том, зачем, и для чего она здесь, как позабыла и про саму газель, еще минуту назад бывшую объектом ее вожделения. Замерев на месте, она пыталась принять и понять услышанное, о чем ей поведал лес тревожным шелестом листвы. А когда она осознала всю горечь услышанного, мир вокруг нее перевернулся. Миранда вдруг отчетливо поняла, что все изменилось, и возврата к прежней, беззаботной жизни уже не будет. Как не будет больше в ее жизни веселых и храбрых старших братьев, буквально сдувавших с нее пыль, никогда и никому не дававших ее в обиду. Что никогда в ее жизни не будет и вечно молчаливого, немногословного отца, за которым семья чувствовала себя, как за каменной стеной. При виде которого у Миранды радостно загорались глаза в ожидании очередного чуда, которое сотворит для нее любимый папа. Все это в прошлом, как и вся ее жизнь, разделившаяся на две части, до и после прихода орды.

Отец с братьями и раньше уходили в поход. Всегда и во все времена находилось немало желающих поразбойничать в обильных и благодатных эльфийских лесах. Но все это были небольшие разбойничьи ватаги орков, гноллов, или огров, пришедших из-за Черной дороги. И редко причиненный ими вред оказывался достаточно большим, чтобы из-за этого стоило посыпать голову пеплом. Эти походы были скорее ритуальным, обязательным действом, в котором все без исключения эльфы достигшие зрелого возраста принимали участие, когда приходил их черед заступать на пограничное дежурство. Как правило эти походы обходились без потерь для эльфов, слишком хорошо знавших окрестные леса, и отлично в них ориентировавшихся, чтобы угодить в устроенную разбойниками засаду. Умение слышать лес во многом облегчало их задачу по поиску неприятеля. Мало кому из вторгшихся в лес чужаков удавалось убраться оттуда подобру-поздорову. Это касалось только самых разумных и рассудительных из них, у кого хватало ума в тот же день убраться восвояси, ибо встретить в эльфийских лесах очередной рассвет удавалось далеко не каждому. И уж тем более тем, кто упиваясь собственной силой творил бесчинства в запретных землях в течении нескольких дней. Однажды, когда разбойники меньше всего того ожидали, они попадали в засаду, оказываясь в смертоносном кольце, выбраться из которого было невозможно даже при помощи магии.

И даже редкие пришествия орочьей орды случавшиеся на чаще одного раза в несколько столетий, хоть и заставляли эльфов мобилизировать все свои силы и быть в постоянной боевой готовности, особых бед не доставляли. У орков, составляющих костяк орды, эльфийские леса, как, и, собственно сами эльфы, интереса не вызывали. У них была иная цель, уходящая корнями в глубь тысячелетий. Целью Орды были человеческие города и селения, по большей части раскинувшиеся на восточной оконечности Кааркен-Тау, но тоже далеко не главной. Главной целью орков было подземное королевство дворфов, их кровных врагов, история противостояния с которыми терялась в немыслимой глуби веков.

Раз за разом бессчетные орды орков разбивались о неприступные укрепления дворфов, сметенные со склонов горы объединенной армией трех рас, людей, гномов и дворфов. В паническом бегстве они скатывались вниз не разбирая дороги. И тогда наступал черед эльфов довершить начатое союзом трех рас. И хотя эльфы придерживались нейтралитета, и не подписывали никогда и ни с кем договоров о взаимопомощи, им поневоле приходилось становиться на сторону дворфов и их союзников. Разбитая армия в панике бегущая с гор, по большей части предпочитала ломиться напролом, не разбирая дороги через священный лес эльфов. Надеясь найти там спасение от топоров дворфов, и находя смерть от стрел эльфов, обращающих в нужное русло этот неудержимый, изливающийся с гор мутный поток орков и их приспешников. Отбрасывая их в сторону от леса, туда, где черной змеей стелилась Черная дорога, которой сторонились все живые существа в округе, и которой страшились даже пришедшие по этой дороге орки.

В одном из таких сражений погиб дед Миранды, и один из старших братьев отца, когда он был еще ребенком, и только начинал учиться слушать лес и управляться с оружием. На такое же сражение она провожала и отца с братьями, зная, что не все вернутся обратно, и обнимут любимую дочь и сестру, малышку как-то незаметно превратившуюся в потрясающую красавицу со стройной фигурой и огромными, голубыми глазами, впитавшими в себя всю красоту и сочность неба.

В свои двести с небольшим лет Миранда отлично управлялась с луком, излюбленным оружием эльфов. Не было ей равных среди сверстиков и в умении обращаться с мечом. Она одинаково ловко управлялась им как правой, так и левой рукой, а при необходимости могла биться мечами сразу с двух рук. И все-таки ее оставили дома. За старшую. Помогать по хозяйству матери, заботиться о младшей сестре, и кормить их, ставшую в одночасье столь немногочисленной, семью.

Эльфы никогда не проводили всеобщую мобилизацию, такой надобности никогда не возникало. Имеющихся в наличии сил всегда хватало, чтобы прогнать из леса остатки разбитой орды. Никто не думал о том, что в этот раз все будет иначе. И что орда будет совершенно иной, ничуть не похожей на все бывшие прежде. И что орда окажется настолько огромной, что ей не будет ни конца, ни края. И совсем уж никто не ожидал того, что Орда свернет с Черной дороги и войдет в лес. Демоническая магия управляющая Ордой сделала все для того, чтобы нападение орков на королевство эльфов стало полной для них неожиданностью. И когда Орда свернула с Черной дороги и углубилась в священные леса эльфов сметая все на своем пути и предавая лес огню, что-либо менять было уже слишком поздно. И оставшиеся в селениях, поднятые по тревоге эльфы уже не успевали на помощь своим собратьям, принявшим последний бой в Сонной Лощине, священном для каждого эльфа месте. Том самом месте, откуда по преданиям эльфов, посредством божественной магии и произошел их.

Бесчисленная орда орков, включающая в себя представителей всех существующих на планете кланов, объединившая их воедино, чего никогда раньше не было, огнем и мечом прошлась по стране эльфов, превращая древние леса в подернутые пепельной пеленой безжизненные серые пустоши. Помимо орков в Орде в орде были огромные отряды, насчитывающие порой тысячи мечей представителей неведомых эльфам рас, по доброй воле, или же по принуждению присоединившиеся к орде. Все вместе они представляли собой бессчетное, вооруженное до зубов, многоголосое воинство, в десятки раз превосходящее по численности силы защитников Сонной Лощины, полных решимости постоять, а если нужно то и отдать жизнь за родной мир, подвергшийся нашествию легионов нечисти.

Начавшееся сражение показало, что победа не всегда на стороне тех, кто пытается задавить противника числом и напором. Шаг за шагом защитники Сонной Лощины падая под ударами мечей орков и их союзников, теснили нападавших, заставляя пятиться назад все это шумное, многоголосое воинство. Казалось, еще чуть-чуть, и потрясенный их упорством и отвагой враг дрогнет и побежит бросая оружие прочь от этого проклятого места, и его несгибаемых защитников.

И тут в дело вмешелась враждебная, доселе лишь наблюдавшая за происходящим со стороны магия, решившая исход противостояния двух армий не в пользу эльфов. Удар демонической магии потряс застывший в настороженном ужасе мир Сонной Лощины, заставил многих бросить оружие и схватиться за голову, пытаясь унять угнездившуюся там боль. Демоны заставили орков с удвоенной силой, злобой и ненавистью броситься на эльфов, переживших удар демонической магии, лишившей их менее крепких духом союзников. Люди погибли сразу. Существа из плоти и крови, напрочь лишенные магической составляющей, они просто умерли, не выдержав обрушившегося на них ментального удара. Чуть больше повезло беорнам, хотя для эльфов было бы гораздо лучше, если бо они погибли тоже, разделив участь людей.

Беорны выдержали обрушившийся на них ментальный удар, устояли физически, но их разум дрогнул, и помутился. Управляющая ордой демоническая сила овладела их рассудком, помыслами и поступками, обратив в нужное для себя русло. Обезумевшие, потерявшие рассудок беорны с яростью набросились на эльфов, внося опустошение в и без того изрядно поредевшие ряды эльфийского воинства. Предательство беорнов предопределило исход сражения, положив начало полному истреблению эльфов защитников Сонной Лощины.

Деревья рассказали Миранде о том, что в Сонной Лощине не осталось ни одного живого эльфа, только убитые, сражавшиеся плечом к плечу и павшие рядом, отдав свои жизни за священный мир предков. Все раненые эльфы оказались в плену, зачастую в бессознательном состоянии, когда они пали на землю изнемогая от множества ран, не в силах стоять на ногах, и держать в руках оружия, чтобы сражаться. Часть их, на выздоровление которых было мало надежды, орки добили самым безжалостным образом, выколов пленникам глаза и содрав кожу живьем. Некоторых они просто разорвали на части и сожрали, дабы унять вечно терзающий их голод, насладиться сладостью власти победителей над побежденными, что у орков случалось не часто. Остальных орки свалили на подводы, и по проделанной ими пустоши в эльфийских лесах увезли за Черную дорогу, из-за которой они так внезапно появились, уничтожив мир эльфов.

К тому времени, как Миранда, и подобные ей объединившись в небольшие отряды выдвинулись из своих селений навстречу Орде, она уже сгинула в неизвестности за Черной дорогой, являющейся пограничным рубежом мира эльфов, за который никогда не ступала нога ни одного из эльфов. Но не все орки исчезли за запретной для эльфов чертой. Небольшие отряды остались в лесах граничащих с проделанной Ордой пустошью в сердце эльфийских владений. Самые стойкие из орков осмелившиеся ослушаться давлеющей над ними демонической магии в верности которой они поклялись на крови. Хотя, возможно, добившись своего, древние демоны более не стремились удерживать всю Орду в услужении у себя. Выполнив возложенную на нее миссию, Орда стала представлять для демонов меньшую ценность, нежели прежде.

Священные леса эльфов стали конечной целью Орды, после чего она повернула обратно. Подземелья дворфов и человеческие города не интересовали управляющих ордой демонов. Битва при Сонной Лощине стала ключевым моментом этой эпопеи, после чего Орда повернула вспять, и утекла по проложенной ею дороге через павшее королевство эльфов превращенное в безжизненную, пепельно-серую пустошь.

Оставшиеся отряды орков и примкнувшей к ним разнообразной нечисти, быть может, не зная того, были призваны сыграть определенную, немаловажную для демонов роль. Отвлечь внимание, оттянуть на себя нечто, могущее представлять для демонов опасность. Хотя Миранда Шепот Ночи даже представить себе не могла, что могло бы представлять опасность для непобедимой Орды, и стоящей за ней древней магии.

Отряд, к которому примкнула Миранда, состоял из двух десятков молодых женщин и мужчин, в чью обязанность входила защита племени на время отсутствия более старших товарищей. Но, после поражения эльфов в битве при Сонной Лощине, старшими стали они, и на их плечи легла ответственность за сохранность остатков Священного леса, очищение его от поселившейся там скверны.

До вчерашнего дня отряд успешно справлялся со своей миссией, раз за разом выявляя, и безжалостно уничтожая шайки орков и их приспешников. Сравнительно небольшие, чтобы с ними можно было справиться без чьей-либо помощи. Тем более, что в глубине пустоши, вдали от любимых лесов, позвать кого-либо на помощь было невозможно. Пустошь была напрочь лишена растительности, уничтоженной огнем прошедшей Орды, и передать свое послание с просьбой о помощи они не могли.

Отряд Миранды пересек огромную пустошь, заставляющую болезненно сжиматься сердце, практически полностью, и уже видел маячащие далеко впереди контуры леса, указывающие на то, что тех мест не коснулась принесенная ордой скверна. Позади было много дней пути, и несколько коротких, яростных стычек с небольшими отрядами орков решивших обосноваться в пустоши, чтобы оттуда совершать дерзкие, стремительные набеги на близлежащие окрестности, избрав разбойничью жизнь своим ремеслом.

Дело близилось к вечеру, и ведущий эльфийский отряд Дарион Блистательный Меч отдал приказ об остановке. Эльфы решили заночевать здесь, чтобы с первыми солнечными лучами поспешить навстречу лесу, чьей чарующей зелени они не видели уже много дней. Ничто не предвещало опасности. Мертвая, давящая тишина, к которой невозможно было привыкнуть царила в этом невероятном, в одночасье ставшим для них чужим, пепельно-сером мире. К мертвой тишине лишенной даже намеков на звук невозможно привыкнуть. В давящей на мозг тишине трудно уснуть, даже измотав себя многочасовым переходом, наполненным постоянным ожиданием опасности. Но, в конце концов, усталость дает о себе знать, и, далеко за полночь, эльфы засыпают, установив по периметру незаметные в покрывающей землю пепельной пыли ловушки, должные оповестить их о приближении неприятеля. И хотя за все время странствий по пепельной пустоши эти ловушки им ни разу не пригодились, но они были далеко не лишними.

Особенно после последней стычки, случившейся пару часов назад, когда они неожиданно налетели на бредущий с добычей вглубь пустоши отряд орков. В той схватке они потеряли троих, убив всех встреченных орков. Но, как оказалось потом, они рано праздновали победу. Немного позже, когда схлынула эйфория победы, они обнаружили в сотне метров от места сражения следы двух пар голых ног принадлежащих оркам. Что это за орки, было уже не важно. Орки узнали об их существовании, и, не ввязываясь в драку поспешили исчезнуть в пепельной пустоши. И когда эльфы обнаружили их следы, преследовать беглецов было уже слишком поздно. И только одним небесам было известно, куда они ушли, ища укрытия, или спеша за помощью.

Ответ на этот вопрос дала ночь. Ближе к утру сработали установленные эльфами по периметру лагеря ловушки, истошным свистом предупредив спящих об опасности. Пара мгновений потребовалось эльфам, чтобы проснуться, вскочить на ноги, и изготовиться к бою. К тому времени как на них нахлынула выкатившаяся из темноты толпа орков, каждый из эльфов успел послать в наступающего неприятеля по несколько стрел, каждая из которых находила свою цель. Воздух над пустошью наполнился яростными воплями орков, криками раненных, и предсмертными стонами умирающих. Всего нападавших было около полусотни, это эльфы узнали утром, после сражения. Но тогда, в самом начале схватки, казалось, что их гораздо больше, и что на смену каждому сраженному стрелой орку приходит пара новых воинов.

Эльфы сражались молча, стиснув зубы, с молниеносной быстротой посылая в цель все новые и новые стрелы. А когда орки приблизились на расстояние вытянутой руки, на смену лукам пришли мечи, положив начало яростной рукопашной схватке, где орки уже не имели подавляющего преимущества в численности. Не менее трети их было убито или ранено достаточно тяжело, чтобы выбыть из строя еще до того, как оркам удалось сблизиться с эльфами, непревзойденными, не знающими себе равных лучниками.

Миранда сражалась двумя руками, в каждой из которых блистал при свете луны легкий, но невероятно прочный и острый эльфийский меч. Яростное сражение в котором никто не хотел уступать, длилось недолго, к исходу его некогда пепельно-серая пустошь превратилась в багряную, залитую кровью поляну, устланную телами павших.

Остаток дня Миранда и две уцелевшие эльфийки сражавшиеся с ней бок о бок, посвятили рытью двух просторных могил. Одна побольше, для орков, которым надлежало навеки остаться здесь, в земле, которую они осквернили своим присутствием, смертью своей давая силы новой жизни, которая, по прошествии времени появится здесь вновь. Удары меча Миранды были точны и гуманны, ей ни к чему были лишние мучения умирающих орков. Она просто добила врага, даже не помышляя о том, чтобы продлить его мучения. Хотя, и Миранда была в том абсолютно уверена, окажись она в подобной ситуации, эти твари сделали бы все для того, чтобы ее смерть была как можно более болезненной, долгой и мучительной. И закончилось бы все сдиранием кожи и пожиранием заживо измученного, изнемогающего от ран и издевательств пленника.

Вторая яма, поменьше, предназначалась для павших в схватке эльфов, которым не в силах была помочь даже древняя магия эльфов. Даже в смерти своей они оказались рядом с орками, всего в десятке метров от них, словно решив приглядывать за ними и в загробном мире. Те из эльфов, чьи раны не были столь тяжелы, кто мог рассчитывать на выздоровление, поддерживаемые магией ушли в родные края, чтобы уже там продолжить борьбу за свою жизнь.

Их осталось трое. Миранда Шепот Ночи, и две ее подруги, пришедшие вместе с ней из Изумрудного леса, Тесла Свежесть Утра, и Тиранда Дуновение Ветра. Раны их оказались настолько легки, что для заживления их хватило и заживляющей мази, которую носил с собой каждый эльф, если ему приходилось по какой-либо надобности покидать родное селение. Где запасы всевозможных целебных снадобий были в каждом доме, и могли исцелить любые существующие в этом мире недуги, особенно если подкрепить их должным количеством магии, владению которой с рождения учился каждый эльф.

К вечеру Миранда с подругами достигла границ пустоши, которая оказалась значительно больше, чем им казалось вначале, находясь среди пепельно-серого кошмара, некогда бывшего священным лесом эльфов. И только окунувшись в манящую зелень деревьев, Миранда впервые за несколько дней смогла перевести дух и расслабиться. Здесь подруги и решили остановиться на ночлег, чтобы отдохнуть после всего случившегося с ними за последнее время.

Сон накрыл их так стремительно, что Миранда на мгновение даже испугалась. А не находится ли лес, в котором они решили укрыться, под влиянием демонической магии, уничтожившей и лишевшей рассудка союзников эльфов, людей и беорнов в битве при Сонной Лощине. Но внутреннее чутье, которому Миранда привыкла доверять, говорило ей об обратном.

Проснувшись Миранде показалось, что она проспала целую вечность, настолько легко и свежо она себя чувствовала, чего не было с ней уже давно. С тех самых пор, когда она с подружками присоединилась к отряду отправившемуся прочесывать Пепельную Пустошь. Исчезло и преследовавшее ее все последнее время ощущение опасности, отравлявшее жизнь.

Наслаждаясь покоем и тишиной летнего утра, впитывая в себя все многообразие звуков просыпающегося леса, Миранда повернула голову набок. Тесла Свежесть Утра и Тиранда Дуновение Ветра продолжали мирно спать, все еще качаясь на волшебных волнах сна. Глядя на их одухотворенные и такие беззащитные во сне лица, Миранда улыбнулась, и, широко зевнув, решительно закрыла глаза. Спать больше не хотелось, просто лежать наслаждаясь покоем, и ни о чем не думать. Не думать о том плохом, что с ними может случиться завтра, или даже сегодня, возможно уже в следующую минуту.

Тревожный звоночен прозвучвший в мозгу Миранды заставил ее вскочить на ноги, острой болью отозвавшись в сердце. Она почувствовала опасность раньше, чем осознала это. Озираясь по сторонам Миранда настороженно прислушалась. Но как она не старалась, очередного звоночка сигнализирующего об опасности, так и не прозвучало. Этому могло быть только два разумных объяснения. Либо чувства все-таки обманули ее, и ей показалось, либо опасность действительно существует, но находится очень далеко, на самом краю ее восприятия.

Так ли это, она могла узнать от деревьев, задав им вопрос, и получив ответ с первом же порывом ветра коснувшимся этих мест. Но сейчас, в прекрасное летнее утро, лес был неподвижен и тих, ни одним своим листочком не желая делиться с Мирандой подслушанными секретами. Миранда взглянула на спящих подруг, обнаружив, что они тоже не спят, и в их глазах прочла ту же тревогу, что заставила ее вскочить на ноги и настороженно оглядеться. Тесла и Тиранда тоже уловили коснувшийся их разума сигнал, и, так же, как и она, пытались вычислить его источник. И, судя по выражению их глаз, сделать это им также не удалось.

Пробудившая их ото сна опасность могла быть где угодно, и просто блуждать по лесу в поисках ее не имело смысла, можно было оказаться в стороне противоположной той, где этот самый источник обретался. Миранда даже за столь краткий миг почувствовала исходящую от него опасность, источать которую мог лишь смертельный враг. Выход был один, оставаться на месте и ждать тревожного сигнала, который, как в это искренне верила Миранда, обязательно повторится.

Сигнал опасности тревожным набатом прозвучал в мозгу Миранды ближе к полудню, и он был достаточно силен, чтобы с уверенностью судить о том, что его источник находится где-то рядом, и Миранде вместе со спутницами нужно быть начеку, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох неожиданной встречей, могущей оказаться для кого-то последней.

В настороженном ожидании прошло еще около часа, пока, в полдень, по лесу не пронесся первый, легкий порыв ветра. В шуме листьев Миранда прочла ответ на заданный ею утром вопрос. Беорн. Безумный беорн, один из тех, чей разум оказался поврежден демонической магией в битве при Сонной Лощине. Враг. Смертельно опасный враг, пусть и не специально, а по роковому стечению обстоятельств ставший предателем, из-за которого армия эльфов потерпела самое сокрушительное поражение за всю историю существования их древнего рода. Лес нашептал Миранде даже его имя. Дуболом Каменная Башка. Так беорн называл себя сам, разговаривая сам с собой, борясь с безумием захлестнувшим его разум, стремящимся забрать у беорна последнее, что у него осталось от прежней жизни, — его имя.

Несмотря на кажущуюся массивность и медлительность, беорн такой же исконный обитатель леса, как и эльфы. И передвигался он по лесу не менее искуссно, чем Миранда, ничем не выдавая своего присутствия. Но сейчас, находясь под воздействием разрушающей его мозг демонической магии, беорн особенно не таился, ломясь через лес напролом. Миранда смогла вычислить и его примерное местонахождение, и направление движения. Судя по сделанным ей выкладкам, Дуболом Каменная Башка направлялся в сторону Черной дороги, и, в последнее время все его помыслы и действия руководствовались некой целью, которой Миранда не знала, и которая могла представлять опасность для ее мира. Беорна следовало перехватить прежде, чем он ступит на Черную дорогу, место, в котором обитает смерть.

На сборы и раздумья времени не оставалось, и по прошествии пары минут три прекрасных и грозных воина покинули давшую им приют небольшую поляну, и углубились в лес, спеша на встречу с опасностью, которую, как они теперь знали, зовут Дуболом Каменная Башка. Враг, которого они должны перехватить прежде, чем он ступит на запретную для эльфов Черную дорогу.

И все-таки они опоздали. Из шелеста листвьев они узнали о том, что беорн приблизился к запретной дороге задолго до того, как они смогли уловить само его присутствие. Но затем беорн повел себя странно. Он не стал пересекать Черную дорогу, что позволило бы ему чувствовать себя в относительной безопасности, ибо вряд ли бы у Миранды с подругами хватило духу последовать за ним. Беорн остановился рядом с дорогой, не предпринимая более никаких активных действий. И это приводило в замешательство Миранду и ее спутниц, ставя вопросы, на которые у них не было ответов. Либо беорн почуял их присутствие и изготовился к схватке, либо он просто выбрал для привала неподходящее для большинства живых существ место, от которого все живое в округе старалась держаться на почтительном расстоянии.

Как обстоят дела в действительности, Миранда могла узнать лишь оказавшись на месте. Беорны, эти исконные обитатели леса, были такими же умелыми охотниками и следопытами, как и эльфы, и к тому же отличными воинами, своей силой далеко превосходящие рядового эльфа, что вкупе с выработанным с годами мастерством делало беорнов опасными противниками. Залогом успеха для эльфов могла послужить внезапность их нападения. И в этом отношении поведение беорна вызывало у Миранды беспокойство. Кто его знает, быть может под воздействием повредившей мозг беорнов демонической магии в них чрезвычайно обострились некие, столь присущие животному миру рефлексы. В том числе и умение вовремя почувствовать опасность.

Если это действительно так, то беорн мог узнать об эльфах задолго до того, как они сами обнаружили его присутствие. И должным образом подготовиться ко встрече. И в этом случае благоприятный для них исход похода оказывался под большим сомнением. Если беорн нападет первым, то их численное превосходство моментально улетучится, и тогда им придется рассчитывать только на свою удачу и воинское умение. В том, что их ожидает подобное развитие событий, Миранда не была уверена, но саму эту возможность не стоило сбрасывать со счетов, и относиться к ней со всей возможной серьезностью.

Возможен был и второй вариант развития событий, не менее невероятный, нежели первый. Что если управляющая безумным беорном программа, все это время двигавшая его по направлению к Черной дороге дала сбой? И теперь Дуболом Каменная Башка оказавшись без присмотра не нашел иного занятия, как предаться отдыху, находясь всего в паре шагов от заветной цели. Если верной окажется вторая версия, и беорн не подозревает о грозящей ему опасности, то у Миранды и ее спутниц появятся неплохие шансы справиться со своей задачей, и даже выполнить ее без потерь.

Все эти мысли преследовали Мирнду и ее спутниц на всем протяжении их пути, усилившись после того, как они смогли почувствовать присутствие зверя. И хотя исходящие от леса флююды ничего не говорили о возросшей агрессивности зверя, эльфы держались настороже, дабы ничем не выдать своего присутствия. Ьлаго лес был на их стороне, и даже гуляющий по нему легкий ветер колышащий на деревьях листву, не препятствовал им, облегчая их задачу. Ветер дул в направлении эльфов, принеся им издалека тяжелый, удушливый аромат давно немытого звериного тела, становящийся с каждой минутой все сильнее. Источник невыносимых миазмов был настойко силен, что Миранде оставалось лишь удивляться, как беорн сумел дожить до встречи с ними, не став жертвой других эльфов, прочесывающих лес в поисках орков и примкнувшей к ним нечисти. Скорее всего беорну просто повезло, и звериные боги хранили его для этой встречи, которая должна состояться в ближайшее время.

Вскоре Миранда с подругами оказалась на границе леса, внимательно всматриваясь вдаль. Беорн был там, впереди, в небольшой зеленой роще, раскинувшейся всего в десятке метров от Черной дороги. И, судя по поведению зверя, он не подозревал об их присутствии. И это вселяло в Миранду определенную уверенность, хотя и не могло полностью изгнать заползшее в сердце черной змеей чувство тревоги. Что если беспечность беорна лишь кажущаяся? Что если он, непревзойденный мастер маскировки застыл сейчас где-нибудь между деревьев, и наблюдает за ними, строя в голове планы, которые не сулили эльфам ничего хорошего.

Вся сложность ситуации заключалась в том, что между лесом, в котором находилась Миранда со спутницами, и лесной чащей, в которой обосновался беорн, пролегало открытое пространство длиною в несколько десятков метров. Непреодолимая преграда для беорна, если он решится на них напасть. Но и для эльфов открытое пространство было далеко не лучшим вариантом. Они предпочли бы подобраться к противнику скрываясь среди деревьев, а не идя к нему почти в открытую. И даже магия эльфов могущая невилировать такой недостаток как отсутствие деревьев, здесь, в этом месте, не могла им помочь. В непосредственной близости от Черной дорги она просто не работала, угнетенная разлившейся в этих местах черной магией.

Оставалось стать ниже травы и тише воды, варианту редко используемому эльфами, гордыми, и по своей сути весьма высокомерными существами. Подобным методом передвижения эльфы пользовались только в исключительных случаях, и сейчас такой случай настал.

Ни одна травинка не шелохнулась, ни одна попавшая под ноги веточка не издала ни звука, за то время, что понадобилось Миранде и ее спутницам для того, чтобы пересечь отделяющее их от заветной рощи открытое пространство. Рощи, в которой притаился враг, ради уничтожения которого они оказались здесь, совсем рядом от запретной для них черты. С первым же дуновением ветра всколыхнувшим листву на деревьях, пришла новая весть. Беорн знал об их приходе, и спешил им навстречу, чтобы убить.

Здесь, среди деревьев, излюбленное оружие эльфов лук был бесполезен, и приходилось рассчитывать только на свое умение обращаться с мечом. Страх постоянного ожидания опасности исчез, и Миранда, зажав в каждой руке по мечу, решительно шагнула вперед, прикрытая как и прежде с боков своими подругами изготовившимися к схватке. Ее тело сжалось в стальную пружину, готовую распрямиться в любой момент, превратив ее в стремительную, уничтожающую все на своем пути, машину.

Дуболом Каменная Башка терпеливо ждал затаившись среди деревьев, замерев в неподвижности, став неотъемлимой частью древесного братства, ничем не выделяясь из общей массы. За время проведенное в небольшой лесой чаще, куда его привела засевшая в мозгу неведомая сила, он хорошо отдохнул и поел, пропахав вдоль и поперек усыпанную спелой, сочной клубникой поляну. Он прекрасно выспался, и бездумно валялся в траве, разглядывая плывущие по небу облака, пожевывая травинку. И он готов был провести в праздном безделье хоть целую вечность, не находя в том ничего зазорного. Ведь вокруг так тихо и спокойно, и ничто не угрожает ни его жизни, ни безопасности любимого леса. Уже в который раз Дуболом прикрыл глаза засыпая, погружаясь в океан неги, готовый раствориться в нем без остатка.

Но болезненной иглой впился в мозг сигнал тревоги, заставив вскочить на ноги, и настороженно оглядеться, жадно раздувая ноздри, пытаясь уловить исходящую из окружающего его пространства, опасность. Вокруг царила все та же беззаботная тишина, но теперь она не казалась ему такой безмятежной. Неведомый демон засевший в его мозгу, и от которого, как ему казалось он избавился, вновь дал о себе знать. И он продолжал настаивать на том, что опасность действительно существует, что время бездумного отдыха прошло, и настала пора действовать. И хотя Дуболом Каменная Башка не чувствовал опасности, засевший в мозгу демон уверял его в обратном. А затем он заставил Дуболома пойти вперед, туда, где непроглядной зеленой стеной возвышался лес, откуда по мнению демона и исходила грозящая Дуболому опасность.

Дуболом был лесным жителем, и в жизни своей видел намало рождений и умираний лун, от которых они вели свое летоисчисление. Он был опытным охотником и умелым воином, непревзойденным мастером маскировки, обладающим железными нервами и невероятным терпением, что являлось главным фактором удачной охоты. Затаившегося в лесу беорна непросто было разглядеть даже эльфам, правителям священного леса, в чем Дуболом лишний раз убедился воочию, наблюдая за мелькнувшей среди деревьев троицей.

Эльфийские воины, женщины, что ничуть не умаляло их достоинств. В племени эльфов женщины обращались с оружием ничуть не хуже мужчин, а в терпении и выдержке даже превосходили их, что делало их еще более опасными противниками. Приближающаяся троица не издавала ни звука, так искуссно прячась среди деревьев, что порой на несколько бесконечно долгих мгновений исчезала из глаз беорна. Любой другой в подобной ситуации стал бы нервничать, чем неминуемо бы выдал свое присутствие. Любой, кто угодно, но только не беорн. Он терпеливо ждал, когда крадущиеся силуэты появятся вновь, всякий раз с удовлетворением отмечая, что эльфы не догадываются об ожидающей их засаде, и продолжают идти прямо к нему, даже не думая изменить направление своего движения.

И когда до них осталось не более двух метров, беорн атаковал. По замешательству промелькнувшему на их лицах, беорн понял, что нападения никто не ждал, и случившееся стало для них полной неожиданностью. Первая из эльфиек разрубленная мечтом до пояса, умерла раньше, чем успела понять, что произошло. Всего пара мгновений ушла у Дуболома на то, чтобы разделаться со второй эльфийкой, успев прочесть животный ужас в ее глазах. А затем, замахнувшись для одного-единственного сокрушительного удара, он обрушился на последнюю эльфийку из пришедшей за его жизнью троицы.

Эльфийка проворно отскочила в сторону, и готовый обрушиться на ее голову тяжелый меч просвистел где-то в стороне. А затем жгучая боль пронзила его тело, в то время, когда рука начинала делать очередной смертоносный замах. Пальцы беорна разжались, роняя на землю тяжелый, в одно мгновение ставший неподъемным меч. Краем глаз он увидел торчащий наполовину из его правого бока короткий эльфийский меч. Последняя секунда его жизни превратилась в вечность. Когда он все видел, понимал, чувствовал, но уже ничего не мог сделать. Он слышал приближающийся к его голове хищный посвист стали, видел отливающее пронзительной синевой лезвие. А затем его разум угас, и ставшее вдруг невероятно тяжелым тело рухнуло на землю, обильно орошая ее кровью. И лишь в глазах беорна еще некоторое время продолжающих взирать на окружающее, было нечто такое, что заставило Миранду вздрогнуть как от удара, и отшвырнуть ногой страшную голову подальше в кусты. Где ей и надлежало остаться до скончания времен, пищей птицам и мелким хищникам обитающим в лесу.

А затем Миранда Шепот Ночи упала на колени, а затем и ничком на землю, сжимая голову от пронзительной боли раскаленной иглой пронзившей мозг. А затем пришло умиротворение. Полное и всепоглощающее. Миранда больше не думала ни о чем, да и не хотела думать. Подобрав оброненный при падении на землю клинок, Миранда тщательно обтерла его пучком травы, и вложила в ножны. Думать ей не хотелось, да и не нужно было. Она знала, что нужно делать. Миранда поднялась на ноги, и решительно зашагала туда, где чернела наводящая ужас на всю округу Черная дорога. Туда, куда ее влекла появившаяся в ее жизни цель, важнее которой не было ничего на свете.

Хэнк Живоглот (огр)

Хэнк Живоглот проснулся в дурном расположении духа, что было не удивительно, если учесть особенности характера, которым наделен каждый огр с рождения. Как и всякий другой огр обитающий в болотистых землях раскинувшихся на границе с лесом эльфов, злейших врагов огров. У огров все живые существа встретившиеся на пути были врагами. И если огр чувствует в себе достаточно силы, чтобы справиться с противником то он без колебаний пустит в ход увесистую дубину, поднять которую над головой не в силах ни одно живое существо на свете, и обрушит ее на голову несчастного, не утруждая себе разными глупостями вроде разговоров. К чему вести разговоры с тем, кому суждено стать завтраком, обедом или ужином, в зависимости от времени желанной для огра, и столь печальной для его оппонента встречи. Не способны были огры к разговорам по причине дикости и отсталости, а также крайне скудного ума. Ни к чему им все это, ведь в качестве компенсации за крайне низкое умственное развитие небеса наградили огров невероятной физической силой, равной которой не имело ни одно живое существо на свете.

От эльфийских лесов огров отделяла Черная дорога, запретное для всех живых существ место, для самих огров не представляющее из себя ничего необычного. Любой огр обитающий поблизости от Черной дороги не видел ничего опасного в том, чтобы пересечь запретную для всех прочих черту. Тем более, что иногда иного выхода у огров просто не было. В эльфийских лесах всегда в изобилии разной дичи. От совсем крохотной, вроде зайцев и куропаток, до огромной, вроде лося, кабана или медведя. И чем больше оказывалась встреченная огром добыча, тем лучше. Против его огромной дубины бесполезны любые когти, рога или клыки. Единственное, что могло остановить огра в его стремлении набить свое ненасытное, вечно урчащее от голода брюхо, это эльфийская стрела. Если эльфийский лучник окажется достаточно метким, и поразит огра в сердце, или глаз, с одного выстрела убив этого трехметрового, обладающего невероятной мощью монстра. Ведь второго раза могло и не быть. Несмотря на гротескную внешность, кажущуюся медлительность и неповоротливость, в случае опасности огры становятся чрезвычайно проворны. Они мгновенно бросаются на выстрел, и времени необходимого для того, чтобы повторно натянуть тетиву и прицелиться, порой уже не было. И незадачливый лучник превращался из охотника в добычу, в сочащееся кровью месиво из переломанных костей, к неописумой радости огра заполучившего очередной ужин.

Огры не брезговали никакой едой, употребляя в пищу все, что могли разжевать их крепкие, широкие и плоские зубы, способные с легкостью перемалывать даже кости. Поэтому добыча огров, что бы она из себя не представляла, употреблялась в пищу целиком, вместе со шкурой, костями и потрохами. Ни малейшего кусочка не пропадало впустую. Руки огра ловко подхватывали готовящиеся свалиться на землю куски, а мелкие крошки запутывались в его бороде, и аккуратно собранные, отправлялись прямиком в рот сытно отрыгивающего после обильной трапезы монстра. Для огра не существовало никакой разницы, что за добыча перед ним. Не важно, кто это, безмозглое животное обитающее в лесу, или носитель разума, по своей глупости, наглости, или неосторожности, осмелившийся заступить ему дорогу. Всех их ожидал одинаковый финал. Испытать на своей шкуре мощь огриной дубины, от которой не спасал ни щит, ни самый прочный и искуссный железный доспех. Щиты разлетались вдребезги вместе с удерживающими их руками, а принявшие на себя удар тяжеленной дубины доспехи прогибались внутрь, ломая кости своему обладателю. И облаченный в доспехи эльф, или человек, становился для огра своеобразной консервой, откуда ему приходилось выковыривать свою добычу.

Единственное, что могло спасти при встрече с огром, это численность отряда заступившего ему дорогу, и решительный настрой. Не убежать устрашившись яростного рева огра, его безумных, налитых кровью от ярости глаз. Видя, что противник силен, и настроен решительно, огр меняет тактику. И хотя его разум ничожно мал, инстинкт самосохранения развит в нем достаточно сильно. И тогда с огром можно договориться. Хотя, кроме бешеной злобы смешанной с ненавистью ко всему живому, и невероятной физической силы, брать с огра было нечего.

Все его имущество состояло из грязных, засаленных и рваных штанов, чуть выше колен, в незапамятные времена снятых им с несчастного, которого угораздило встретиться с огром в лесу, и стать его ужином. Да еще здоровенной, весом в добрую сотню килограммов набрюшной пластины прикрывающей главное богатство огра, его брюхо. Огриное брюхо могло сказать все, или почти все об его обладателе. В том числе указать и на статус занимаемый огром в их весьма своеобразном обществе. Чем толще брюхо, тем выше общественный статус огра, тем больший почет и уважение вызывает он у соплеменников во время нечастых встреч с себе подобными. И хотя огры предпочитают жить в одиночестве, или семьями, ненавидя все живое в округе, в том числе и своих сородичей, но иногда, по какой-либо надобности, им приходится общаться с себе подобными.

Разговаривать огры не умеют. Все их общение заключается в разного рода выкриках и сопровождающей их мимике, а также отчаянной жестикуляции. Этого ограм вполне достаточно и для общения с себе подобными, и с чужаками, если огры снизойдут до общения, и не сожрут их.

Довершают снаряжение огра огромные, кажущиеся простому человеку безразмерными и совершенно неподъемными ботинки, сделанные из толстой грубой кожи на массивной подошве, обитые спереди железом. Дополнительное оружие для огра, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы забить ногами до смерти упавшего на землю противника.

Из оружия огры отдают предпочтение дубинам. Огромным, увесистым, неподъемным ни для кого, кроме самих огров. Единственное, во что они в полной мере могли вложить всю свою недюжинную силу. Топоры и мечи, даже двуручные, к которым питали слабость люди и эльфы, для огров были детскими игрушками. Нечто вроде перочинного ножика необходимого для того, чтобы вскрыть консерву, а в случае с огром извлечь из сплющенного дубиной металлического панциря его содержимое. Хотя, имелась и иная, подспудная причина нелюбви к иному оружию, крое дубины, таящаяся в потаенных глубинах подсознания огров. Нанесенные ими раны хлещут кровью, проливая на землю столь ценный для огров продукт. Одним из наиглавнейших жизненных принципов огров было не растрачивать впустую ни грамма из того, что можно запихать в свою ненасытную, вечно недовольно урчащую утробу.

Огры были безмозглыми и жадными до чужого добра существами, особенно если это добро облачено в плоть и кровь. И поэтому было не много желающих договариваться с ограми. Их старались либо убить, если предоставлялся подходящий случай, либо обойти стороной, чтобы самому не стать добычей. Тем более, что сделать это из-за тупости огра было несложно. Это огромное, тупое создание трудно было одолеть в открытом бою, но его легко было обмануть, чтобы обойти стороной это кошмарное, обитающее в болотистых землях чудовище. А еще огра можно было купить рассказами о славе и богатой добыче, что ждет его впереди. Если огра кто-то и искал без намерения убить то только для того, чтобы сделать огру предложение, от которого тот в силу своей тупости и невероятной жадности не сможет отказаться.

Очередной человеческий король возомнивший себя правителем мира и затеявший кровавую свару с соседями, нередко искал себе союзников на болотах, в стране огров. Обещание славы и богатой добычи исчисляемой в коровах, баранах и лошадях, заставляло огров вступать в дружины к таким правителям, зачастую ничем не отличающихся от обычных грабителей, разбойников и убийц, которых хватало всегда и во все времена. Как правило примкнувший к такой полуразбойничьей дружине огр погибал в одном из многочисленных сражений. Иногда он возвращался на родное болото живым, нагруженный добычей из многочисленных воспоминаний о схватках и пирушках в которых ему довелось принимать участие. Всякий раз преувеличивая и выпячивая свое собственное участие во всех приключившихся баталиях, из чего неискушенный слушатель мог сделать вывод, что один-единственный огр зачастую решал судьбу целого королевства, приводил к славе, или свергал очередного человеческого правителя. Похвальба была у огров в крови, также как и неуемная тяга к убийствам, ненависть ко всему живому на свете.

И хотя огры с трудом терпели присутствие поблизости даже себе подобных, иногда они сбивались в стаи, и совершали набеги на человеческие селения расположенные за Черной дорогой, и тогда людям оказывалось не просто сберечь нажитое, и при этом остаться в живых. В бою огр в одиночку мог противостоять полудюжине хорошо обученных и вооруженных человеческих воинов, чего нельзя было сказать о поселенцах, чью одинокую деревню растворившуюся в необъятных эльфийских лесах, огры избрали своей добычей. И никакие возведенные вокруг деревни укрепления вроде рва и остроконечного деревянного частокола не могли сдержать обезумевших в предвкушении богатой добычи огров. Если деревня оказывалась недостаточно большой, чтобы оказать ограм достойное сопротивление, они добивались желаемого. Огры врывались в деревню в припадке безумной ярости убивая все живое оказавшееся на их пути, будь то зверь, или человек. И только вдоволь намахавшись дубиной и выбившись из сил, останавливались, чтобы отдохнуть и перекусить. А затем кровавая бойня вспыхивала с новой силой. И горе тому, кто не успел покинуть деревню с первым огриным ревом, когда эти ужасные монстры только-только пошли на приступ.

Огры никогда не преследовали беглецов, довольствуясь доставшейся им добычей. Стоило потенциальной жертве исчезнуть с глаз огра, как он тотчас же терял к ней интерес, особенно если перед его глазами было нечто, что позволяло ему под завязку набить свою ненасытную утробу. В разоренной деревне огры оставались так долго, как им это позволяла захваченная добыча, люди и эльфы. В скудоумии своем огры не ведали страха, искренне веря в то, что никто и никогда не посмеет бросить им вызов. И зачастую эта уверенность стоила им жизни. По прошествии некоторого времени мужчины из разоренной ограми деревни возвращались обратно с подкреплением, и, дождавшись подходящего момента, набрасывались на обидчиков, и разделывались с ними, не смотря на яростное сопротивление огров. Затем человеческая деревня отстраивалась вновь, становясь еще лучше и краше, а на ее воротах, на высоких кольях скалились вперившись в пустоту безжизненными провалами глазниц оскалившиеся в предсмертной агонии черепа огров.

Если же доствшаяся ограм добыча оказывалась не слишком большой, чтобы задержаться там подольше, огры успевали уйти. Но только из человеческой деревни, и, как правило, недалеко. Эльфам и их союзникам беорнам, присутствие в священном лесу кровожадных огров особой радости не доставляло. Огры крушили все оказавшееся на их пути, ломая и вытаптывая все, с чем они соприкоснулись. Неподалеку от деревни огры попадали в устроенную эльфами засаду, и погибали даже не успев воспользоваться любимой дубиной, в одно мгновение оказываясь нашпигованными стрелами, как еж колючками. Для охоты на огров объединялись сразу несколько эльфийских патрулей состоящих из трех-четырех особей, так как в одиночку справиться с ограми им было не под силу. И даже магия эльфов не могла помочь им в этом деле, слишком мал и примитивен был мозг огра, чтобы на него могла подействовать магия. Эльфы никогда не имели привычки недооценивать противника, и никогда не отказываться от помощи если она необходима. И совсем не важно, что это будет за помощь. Дюжина вооруженных человеческих воинов, или пара медведеподобных беорнов, также как и они полных решимости разделаться с нежелательными гостями.

Хрупкое равновесие сил царило в прилегающих к болотному королевству огров землях. С вылазками немногочисленных отрядов огров люди и эльфы научились справляться, с ужасом думая о тех временах, что настанут, если в безмозглые головы огров придет мысль объединиться. И в их рядах отыщется вождь способный собрать огров в единую, непобедимую и все сокрушающую силу. И тогда перед ними не устоит ни одно королевство, и жизнь их жителей превратится в один непрерывный кошмар, если огры выберут их в качестве своей мишени. Даже многотысячная орда орков и их темных приспешников покажется пустяком по сравнению с армией огров, даже многократно меньшей их числом. Но пока, в силу недалекости огров, их патологической ненависти ко всему живому, подобной возможности не наблюдалось.

И даже невероятная плодовитость огров не могла им в том помочь. Причиной тому все та же ненависть огров ко всему живому, даже если это производное от их собственной плоти. Нередко самцы огры убивали и пожирали собственное потомство, когда мамаши не было рядом, а охота как-то не задалась. И огр вернулся домой с пустыми руками, дьявольски голодный, наевшись мухоморов и поганок, которые действовали на огров, как самое крепкое вино на людей. После этого огры становились неуправляемыми, способными на самую жестокую гнусность и низость. И только удар по голове дубиной оказавшейся поблизости самки, мог привести в чувство лишившегося рассудка буяна. Спустя несколько часов, когда он очнется после полученного удара, а из его головы хотя бы частично выветрится ядовитый поганочный хмель.

Да и гости огров изредка появляющиеся на болотах зачастую недружелюбно настроены по отношению к хозяевам. И не встретив достойного отпора, могут убить и сожрать и самого огра, и весь его выводок, если тот не сумеет вовремя спрятаться. Гости на болотах весьма редкое и не приветствуемое явление. И если хозяин дома не сочтет своего гостя достойным противником, то может напасть сам и убить, чтобы порадовать супругу и многочисленных отпрысков внезапно свалившимся на их голову угощением. Каннибализм среди огров был обыденным явлением воспринимаемым всеми как должное..

Молодые огры являясь точными копиями своих зверских родителей без тени сомнений убивающих все, что можно употребить в пищу, в силу особенностей огриного общества рано покидали отчий дом. Если им удавалось дожить до этого времени не став жертвой чужаков, или собственных, слишком оголодавших, или перебравших мухоморного зелья родителей. Молодые огры сбивались в стаи, поскольку это являлось единственной возможностью выжить. В одиночку молодой огр был не в силах противостоять взрослому огру-быку, объединвшись в стаю, они могли дать отпор любому. В стае огры держались до тех пор, пока не начинали чувствовать в себе силы выжить в одиночку. И кажущиеся доселе незыблемыми союзы распадались на множество составляющих. И чувство привязанности друг к другу сразу же исчезало. И при повторной встрече ничто не напоминало им о былой привязанности, и каждый мог убить каждого если подворачивался подходящий случай.

Огр Хэнк Живоглот проснулся в дурном расположении духа, что было не удивительно, учитывая особенности характера, которыми с рождения наделен каждый огр. Нудный, моросящий третьи сутки кряду надоедливый дождь, вряд ли мог добавить оптимизма даже более позитивно настроенному существу, нежели огр. Хэнк Живоглот по собачьи встряхнулся, сгоняя со своего тела скопившиеся на нем небольшие водяные озерца, и огляделся по сторонам. Ничто вокруг не изменилось со вчерашнего дня. Все тот же легкий туман окутывающий деревья в нескольких метров от него, следствие многодневного, нудного моросящего дождя.

Прошло уже больше трех суток с тех пор, как он отправился в незапланированное путешествие. Предпринятый им поход был вынужденной необходимостью. Не отправиться в путь Хэнк не мог, иначе бы он навсегда лишился уважения соседей, которые вскоре узнают об инцинденте случившемся дома у Живоглота.

Но сперва немного о самом Хэнке. Вообще-то у огров не принято носить длинные имена, которые трудно воспроизвести, особенно существам лишенным привычного языка общения. Хэнк Живоглот получил второе имя вдовесок к первому, полученному при рождении, не так давно. С десяток лет тому назад. Тогда он звался просто Живоглот, обыденное и понятное для огров имя, которое легко можно воспроизвести общаясь на языке мимики и жестов. Но однажды все изменилось, и причиной тому стал человек по имени Хэнк объявившейся на его родном болоте. А точнее странствующий рыцарь по имени сэр Хэнк, облаченный в добротные и искусно сделанные металлические доспехи, увенчанный остроконечным металлическим шлемом, богато инкрустированным золотом и серебром. Весьма занятная и привлекательная вещица, так понравившаяся Живоглоту, что он не смог с ней расстаться. Оставив шлем себе, он сделал его постоянным предметом своего повседневного облачения, что гармонично довершало его наряд, состоящий из драных штанов многолетней давности, большой и тяжелой металлической набрюшной пластины, а также обитых железом тяжелых и грубых башмаков.

Среди огров было не принято ношение шлемов. Подобный предмет экипировки оказавшись в руках огров продолжал использоваться, но его назначение кардинальным образом менялось. В лучшем случае он превращался в некое подобие кухонной утвари. Нечто среднее между миской и кубком, а зачастую и тем и другим одновременно. Еще он мог использоваться как емкость для хранения кореньев и снадобий, которые добавляли в варимую дома похлебку заботливые супруги. Если день для огра оказывался неудачным в плане охоты, то ему приходилось довольствоваться приготовленной в большом чане бурдой, отвратной на вкус, но вполне пригодной для того, чтобы набить под завязку недовольно бурчащее брюхо.

С Живоглотом рыцарский шлем обрел вторую жизнь в своем истинном качестве, а не в качестве домашней утвари. С одним небольшим отличием. Раньше он украшал голову благородного рыцаря, рыскавшего по болотам в поисках славы и приключений, а теперь голову огра, свирепого и безмозглого, но, как оказалось, не лишенного чувства прекрасного. В металл шлема были впаяны золотые буквы Хэнк, имя его былого владельца. Хотя, на шлеме темнели места и от других букв, названия которых Живоглот не знал по причине безграмотности, присущей всем ограм без исключения. Хотя Живоглот мог поклясться самым дорогим, что у него есть, собственным брюхом, в том, что изначально, когда на болото пожаловал странствующий рыцарь сэр Хэнк, все буквы были на месте. И отвалились они после отменного удара дубиной, которой огр наградил незадачливого рыцаря. Одним ударом отправив на небеса очередного искателя приключений из числа людей, заодно сломав хребет и его скакуну, хрипящему, и испуганно переступающему с ноги на ногу при виде огра.

В тот день Живоглот был дома. Пару дней назад он удачно поохотился, добыв огромного оленя весом в несколько сот килограммов. Такого огромного, что даже огру, наделенному от природы недюжиной физической силой, пришлось изрядно попотеть, чтобы дотащить тушу до родного болота. Желая облегчить свою ношу, огр прямо на месте удачной охоты оторвал оленью ногу, весом около полусотни килограммов, и сожрал, наивно думая, что теперь справиться с остатками туши будет гораздо легче. Вот только ничего из этого не вышло. Ведь те 50 килограммов, что были в оленьей ноге, по большому счету никуда не делись, и их по прежнему нужно было нести. ведь они исчезли ни куда-то в пустоту, а переместились в безразмерное брюхо огра, отложившись там тяжелой, давящей ношей.

Дорога домой отняла у Живоглота остаток дня. Он только и делал, что шел, пошатываясь под тяжестью добычи, либо сидел в кустах, отдыхая со спущенными штанами, зорко поглядывая на валяющуюся рядом тушу, могущую привлечь какого-нибудь хищника, или другого огра, который не преминет предъявить свои права на добычу. Отложенные им в кустах кучи отпугивали диких зверей, слишком хорошо знавших этот запах, и научившихся его бояться не меньше, чем самого огра. Еще несколько дней, пока не выветрится вонь, сюда не посмеет сунуться ни один зверь, какого бы размера он не был, и что бы из себя не представлял. Другой огр наткнувшийся на экскременты своего сородича сто раз подумает о том, а нужно ли с ним вообще связываться, или лучше убраться подобру-поздорову прочь во избежание возможного эксцесса.

В тот день все его семейство наелось до отвала. Остатки мяса и кости его супруга Сема Большая, прозванная так из-за своих невероятных размеров, одинаково больших вдоль и поперек, бросила в котел с готовящейся там похлебкой. Котел Живоглота был достаточно большим, чтобы кормить все его семейство в течении нескольких дней. Болотного ила, грязи и камыша, а также прочей мерзости, что бросала в котел заботливая супруга, на болоте всегда было в избытке. Так что можно было позволить себе провести несколько дней в праздном безделье. Валяясь в болотной грязи, подставив солнцу зеленое брюхо, лениво его почесывая, отрывая от задницы и ляжек присосавшихся пиявок, и отправляя их в рот. Пиявки это, конечно не еда, а лакомство, десерт, который можно позволить себе, когда уже наелся до отвала, и хочется побаловать себя чем-нибудь вкусненьким. А еще в болотной грязи можно прекрасно выспаться, наслаждаясь прелестью и очарованием летнего дня, когда не нужно куда-то идти, и что-то делать.

В праздном безделье Живоглот мог пребывать хоть целую вечность. По крайней мере до тех пор, пока недовольные вопли Семы Большой не нарушат его безмятежный покой, и не заставят его шевелиться. Большой Семе лучше не перечить. Она дама весьма строгая и требовательная. И в случае ослушания может так приласкать его дубиной, что потом неделю спина будет болеть и почесываться. Лучше не доводить дело до конфликта, и с первым же недовольным ворчанием супруги, отправляться в лес на охоту, которая не всегда оказывалась удачной.

Но в тот, памятный для Живоглота день, его супруга Сема Большая была в добром расположении духа, и даже благосклонно восприняла его грубые ухаживания, и похлопывания по ее мясистой заднице. Что в дни, когда она не была в столь прекрасном расположении духа, могли окончиться для Живоглота получением отменной оплеухи, от которой он отлетал в сторону на несколько метров. А потом весь день прикладывал к опухшему уху различные холодные предметы, чтобы унять угнездившуюся там боль.

Живоглот отдыхал в болотной грязи, наслаждаясь благодатными деньками дарованными ему судьбой, что случались не часто в его непростой жизни на болоте. Он закрыл глаза, готовясь уплыть по укачивающим его волнам сна, как услышал тревожный крик Семы, предупреждающий его об опасности. А затем он услышал цокот подкованных лошадиных копыт, который невозможно было спутать с чем-то другим. Появление на болоте лошади не частое явление. Сами по себе лошади никогда не приходили на болота, в которых обитали огры. Их сюда приводили люди имевшие привычку странствовать верхом на этих чудных животных, что не водились ни в землях огров, ни в эльфийских лесах, чей вкус огры давно оценили на отлично.

Была у людей, считающих себя благородными по происхождению, одна раздражающая огра черта. Их мания шляться по болотам в поисках приключений. Вся их слава сводилась к тому, что порой некоторым из них, самым прославленным, удавалось прикончить пару-тройку огров. Самых старых, ленивых, или слишком толстых и нерасторопных. Или же самок огров, которые, не смотря на отменную силу, которой не мог похвастать ни один человеческий воин, были не столь искусны в умении обращаться с дубиной в бою, более привычные охаживать ею бока разленившегося супруга, чем сражаться с настоящим врагом. Благородные рыцари имевшие дурную привычку тревожить покой жителей болот, были искусными воинами, совладать с которыми одной физической силы было недостаточно.

Иногда им удавалось вернуться живыми с огриных болот, везя в притороченных к седлу мешках головы злобных монстров. Обеспечивая себе почет и уважение в мире людей, а чаще всего получая взамен за храбрость благосклонность прекрасной дамы, ради которой рыцари и отправляются в это, зачастую самоубийственное путешествие.

Огры не любили, не жаловали, и старались не привечать гостей на своих болотах, особенно если гость только и думает о том, как бы насадить тебя на копье, а затем еще и обезглавить для вящей своей славы.

Прибывший в тот памятный для Живоглота день на болото сэр Хэнк был далеко не первым посетителем такого рода. Желающие заполучить в свою коллекцию голову Живоглота находились и прежде. Они словно проторили к нему дорожку, заявляясь на болото для разборок с огром, хозяином здешних мест, с завидным постоянством. Живоглот не был противником подобных визитов. Ведь в результате он становился обладателем отменного ужина, в лице благородного рыцаря, и его скакуна, а также кучи различных побрякушек, что таскает с собой странствующий рыцарь.

Некоторые из вещей, что становятся собственностью огра после того, как их прежний хозяин съеден без остатка, в человеческом мире имеют приличную цену. В мире огров они не стоят вообще ничего, как ничего не стоит все то, что нельзя запихать себе в глотку, разжевать и сожрать. А раз вещь не съедобная, значит грош ей цена, и единственное подходящее ей место, это свалка за домом огра. Свалка состоящая из обломков костей различных животных оказавшихся не по зубам ограм, остаткам черепов благородных рыцарей, или не слишком дружелюбных соседей огров, с которыми Живоглот не смог поладить во время нечаянной встречи. А также обломков доспехов, покореженных и сплющенных после того, как они ощутили на себе всю тяжесть огриной дубины. Возможно, в другом месте, вся эта скопившаяся за домом огра груда железа и нашла бы достойное применение, но только не здесь. Здесь же это был просто хлам, пополнить которую должен был и сэр Хэнк. Главным образом некоторыми костями, обломками черепа, одеждой и снаряжением.

Сема Большая заметив странствующего рыцаря, и оповестив об его приближении тревожным криком беззаботно нежащегося в болотной грязи супруга, поспешила убраться прочь, предоставив право разборки с незваным гостем Живоглоту. Ей были знакомы подобные типы, шастающие по болотам в поисках славы и приключений. В свое время один из таких рыцарей, когда Сема еще не была такой большой, будучи ребенком, заявился и на ее родное болото. Отца в это время дома не было. Поддавшись на уговоры и посулы очередного человеческого правителя несколько лет назад объявившегося на болоте, он ушел в наемники, обещая вернуться с богатой добычей, после чего все они заживут припеваюче. Но ни обещанной добычи, ни самого папаши, она больше никогда не увидела. Она даже не знала, жив ли он до сих пор, живет ли где-нибудь с другой семьей позабыв про них, или же сложил голову в одном из множества сражений, что устраивали в борьбе за власть человеческие правители.

Детство Семы Большой было не легким, и не сытным. Мать редко ходила на охоту, боясь оставлять детей одних, ведь они могли стать добычей любого врага, будь то хищный зверь, или старик Желтобрюх обитавший по соседству, и время от времени пытавшийся оказывать матери неуклюжие знаки внимания. Большей частью им приходилось довольствоваться баландой приготовленной из болотной грязи, ила и камышей, с добавлением множества разных трав собранных здесь же, на болоте. Блюдо пусть и не отличающееся изысканным вкусом, но позволяющее выжить. Иногда им удавалось поймать кролика, или птицу. И тогда для них наступал праздник. А еще они ловили на болоте лягушек, ящериц и змей, а также улиток, пиявок, и прочую летающую, ползающую, или прыгающую мелочь, которую можно запихнуть в глотку.

И так проходили дни за днями, складываясь в годы. Мать так и не поддалась на ухаживания старика Желтобрюха, а когда он стал слишком назойлив, так огрела его дубиной по хребту, что навсегда отбила у старика тягу к шалостям. Возможно, тогда она переборщила, вложив столько сил в удар, либо Желтобрюх был уже не в том возрасте, чтобы спокойно выдерживать подобные оплеухи. Но с тех пор он никогда больше не появлялся на их болоте. Иногда Сема думала, что он умер, и лежит сейчас распухая все больше в болотной грязи, подставив солнцу свое знаменитое брюхо, и его медленно пожирают черви, пиявки, и прочая питающаяся падалью мелочь, сползшаяся к месту пиршества со всей округи. Когда особенно сильно хотелось есть, ее так и подмывало нарушить материнский запрет, и отправиться на болото где жил Желтобрюх, расположенное всего в паре часов ходьбы от их болота. Но всякий раз ее останавливала мысль о том, что, возможно, старик Желтобрюх все еще жив, и его молчание не больше, чем хитрость, призванная заманить любопытного на болото, чтобы убить его, и съесть.

А потом появился странствующий рыцарь о существовании которого Сема знала из рассказов матери с отцом, имевших опыт общения с людьми, и знавшими, что за сокровища ищут люди на болотах, в местах, которые все разумные существа стараются обойти стороной. Сема играла с сестрой в догонялки, и поэтому не услышала тревожный крик матери предупреждающий их об опасности. Она занималась приготовлением похлебки из даров болота, пусть и не особенно вкусной, но сытной и питательной. Сема визжа от восторга гналась за сестрой, с которой они играли в догонялки в редком лесу раскинувшемся на окраине болота. И хотя лес был довольно редок на прилегающих к болоту скудных землях, но кустов там, менее прихотливых к качеству земли, было предостаточно. И для Семы с сестрой в силу их юного возраста недостаточно рослых, кусты ничем не отличались от самой глухой чащобы, что начиналась всего в сотне метров от болота. Из этого подлеска они с сестрой и выскочили увлеченные игрой на некое подобие дороги ведущей в неизвестность, ходить по которой могли только взрослые. И по которой к ним иногда приходили гости. От некоторых из них, вроде старика Желтобрюха, им приходилось прятаться. Некоторых гостей мама приветливо встречала увесистой дубиной, после чего в их жилище начинался праздник живота длиною в несколько дней.

Но сегодняшний гость был особенным. Незваным и нежданным, как и все прочие гости, и к тому же смертельно опасным. И тревожный крик матери был не напрасным. Вот только пропал он впустую. Сема с сестрой увлеченные игрой его не услышали, что в итоге имело весьма печальные последствия для их семьи. Они выскочили на дорогу практически под ноги лошади, испугав ее не меньше, чем испугались сами. Лошадь взвилась на дыбы и готова была помчаться вскачь, прочь отсюда, но твердая рука человека удержала ее на месте. А затем в воздухе блеснула сталь, и человеческий меч стремительно опустился вниз, на головы застывших в изумлении сестер. В каком-то оцепенении Сема наблюдала за тем, как на нее медленно опускается отточенная сталь. И хотя в ее мозгу звучал отчаянный вопль, призывая бежать без оглядки, ноги вдруг стали невероятно тяжелыми, словно налились свинцом. А затем ей в лицо брызнула кровь. Еще какое-то мгновение Сема продолжала оставаться в неподвижности, оцепенело наблюдая за покатившейся по дороге головой сестры. А затем обезглавленное тело с громким шлепком упало на землю, выведя Сему из охватившего ее ступора. И в тот же миг она резво метнулась в сторону, в спасительное редколесье, ломясь через кусты, которые должны стать преградой для человека и зверя на котором он восседал.

Клинок просвистел у самого уха Семы, обдав ее волной леденящего ужаса. Всего мгновение отделило ее от ужасной смерти, не позволило ей разделить страшную участь сестры. Сема помчалась со всех ног, с ужасом ожидая услышать позади топот лошадиных копыт, означающий смерть. Но позади воцарилась тишина. Человек не собирался преследовать Сему, он оставался на месте и чего-то ждал. И только оказавшись в спасительных кустах она позволила себе оглянуться, сразу же поняв, чего именно ждал человек. Человек изготовился к бою, выставив копье навстречу бегущему к нему огру, яростно размахивающему наводящей ужас на все живое, дубиной.

Яростный огринный рев вкупе с его огромной дубиной мог напугать кого угодно. Но только не рыцаря, продолжающего одной рукой удерживать готовящегося взбрыкнуть коня, испуганно косящегося на приближающегося монстра, сжимающего в другой руке копье нацеленное в сердце огра. Дальнейшее произошло так быстро, что Сема ничего не успела понять. За исключением самого главного. Теперь она осталась одна. У нее нет больше ни матери, ни сестры, убитых человеком, невесть как оказавшемся на их болоте.

Спрыгнув с коня человек занес меч над головой поверженного огра, чтобы добыть свой главный трофей, ради которого он рисковал собственной жизнью, отнимая жизни других.

Что было дальше, Сема не видела. Из рассказов родителей она знала, что будет если победу в схватке одержит человек. И поэтому мчалась прочь от этого страшного места, чтобы никогда не возвращаться обратно. Несколько лет она прожила в одиночестве на другой оконечности болота, в простом шалаше. Захватив из старого жилища единственное, что могло пригодиться ей в жизни, — огромный котел, в котором мать варила похлебку, искусству приготовления которой она обучила и своих дочерей. Хотя ей, живя в одиночестве, варить похлебку приходилось не часто. На другой оконечности болота где она поселилась, дичи было гораздо больше, и мясо в ее рационе стало не редким гостем.

С таким питанием Сема быстро превратилась в то, что она есть сейчас, в Сему Большую. А затем она повстречала Живоглота, молодого самца обитавшего на одном из множества небольших болот поблизости. Вкоре Сема Большая перебралась к нему на болото, захватив с собой в качестве приданного огромный котел, позволяющий не чувствовать голода даже в крайне неудачные дни, когда Живоглот возвращался с охоты с пустыми руками. И хотя прошли годы, Сема Большая продолжала хранить в сердце память о человеке на коне, и об опасности, которую он нес. Поэтому, завидев объявившегося на болоте рыцаря, Сема тревожным криком оповестила супруга о неожиданном визитере, и поспешила ретироваться, предоставив дальнейшие разборки супругу, из укрытия наблюдая за развитием событий. Она не знала, тот ли это человек, что много лет тому назад убил мать и сестру, или кто-то другой. Да и неважно все это. Важно узнать кто победит, и что ждет ее дальше, одиночество, или праздничный ужин в ознаменование победы.

Тот бой Живоглот запомнил на всю жизнь. Заявившийся на болото рыцарь был таким же упертым типом, как и все его предшественники, не мало останков которых валялось обглоданными за его жилищем. Но, по части умения обращаться с оружием, он был лучшим, а судя по богатству снаряжения и доспехов, еще и довольно знатным человеком. Живоглот знал, что одним только яростным ревом человека не одолеть. И то, что всех приводило в ужас, для человека не значило ровным счетом вообще ничего. И если яростный рев и мог кого-то напугать, то только его скакуна, с ужасом взирающего на мчащегося с дубиной наперевес зеленого великана. Человеку приходилось затрачивать не мало сил, чтобы удержать коня на месте, и этим следовало воспользоваться. Что Живоглот всегда и делал. И, судя по тому, что он до сих пор оставался жив, а куча рыцарских доспехов за его домом все росла, это у него получалось довольно неплохо. Да и в умении обращаться с дубиной Живоглот был силен, о чем могли бы рассказать многие, если бы мертвецы не хранили обета молчания.

В том поединке сошлись два равных соперника, и преуспеть мог каждый. И в первую очередь сам, вскоре съеденный вместе с лошадью, сэр Хэнк. Вот только его перепуганный насмерть скакун не позволил человеку праздновать победу. И удар копья должный отправить огра на тот свет, а его голову в седельный мешок притороченный к лошадиной сбруе, оказался неточен. Человек не попал в сердце огра из-за очередного конского взбрыка, ударив гораздо ниже. В брюхо огра, в место неприкрытое набрюшной металлической пластиной. Но силы вложенной в удар человеком было достаточно для того, чтобы пронзить огра. Проткнуть его насквозь, как жирную, навозную муху.

Проткнутый копьем насквозь особенно не повоюешь, и с такой родной головой придется расстаться. И он уже почти с ней расстался, но в самый последний момент, когда в его живот уже летело выброшенное рыцарем копье, он инстинктивно сделал шаг назад, что заметно ослабило силу удара. И хотя копье наполовину вошло в массивное брюхо огра, оно не причинило ему вреда, лишь слегка оцарапав кожу. Кожа огра была настолько толстой и элластичной, что пробить ее было не так-то просто. А с учетом того, сделанного им в самый последний момент шага, вообще невозможно. В следующее мгновение на голову благородного рыцаря сэра Хэнка обрушился удар дубины разъяренного огра такой силы, что превратил человеческую голову в кровавое месиво из мозгов и обломков костей. Заодно сломав хребет человеческому скакуну, которому надлежало стать отличным дополнением к восхитительному ужину ожидающему их с супругой.

На память о той незабываемой встрече Живоглот оставил себе шлем искусной работы, стоящий немалых денег в мире людей, предварительно изрядно потрудившись, пока эта сплющенная лепешка вновь не стала тем, чем ей надлежало быть. Живоглот так привык к шлему, что ходил в нем всегда и везде, никогда не снимая. Со временем слова золотыми буквами красующиеся на шлеме стали его вторым именем, дополнившим первое. С тех пор в окрестных болотах его звали не иначе, как Хэнк Живоглот.

Хэнк Живоглот никогда не уходил от дома слшком далеко с тех пор, как обзавелся семьей и у него появились дети. Чтобы в его отсутствие на болото не забрел какой-нибудь недружелюбно настроенный чужак, могущий представлять опасность для его семейства. И хотя с большинством из непрошенных визитеров в состоянии была справиться и его супруга, оставалась вероятность того, что противник окажется ей не по зубам, и тогда присутствие Живоглота поблизости окажется как нельзя кстати.

Больше всего Живоглот беспокоился за свое потомство, трех маленьких огров, двух мальчиков и девочку, которых он очень любил, когда не был слишком голоден, чтобы захотеть их съесть. Он бы сожрал их уже давно, и не один раз, но Сема Большая, когда дети были еще совсем маленькие, всегда была начеку. И готовя свою знаменитую похлебку зорко поглядывала на оголодавшего супруга, шныряющего глазами по сторонам в поисках того, что можно запихать себе в глотку и сожрать. Да и детишки чувствуя исходящую от попаши опасность, старались держаться поближе к матери и ее дубине, всякий раз без жалости обрушивающейся на мужа, едва он осмеливался пересечь обозначенную для него дистанцию. Получив по хребту дубиной, обиженно хрюкая и почесывая спину, Хэнк уходил на болото, пожевать ила с пиявками в ожидании обеда, который варила в огромном котле Сема Большая.

Когда детишки достаточно подросли, чтобы понимать, в каких чувствах возвращался папаша с охоты, они научились прятаться так хорошо, что даже помощь материнской дубины оказывалась не нужной. Они для себя уяснили, когда от любимого папаши нужно держаться подальше. Если он голоден, или обожрался мухоморов с поганками, и стал пьян и невменяем. В таком состоянии он становился безумен, круша все подряд, будь то молодой лес на окраине болота, или собственное жилище. Хотя, особо буйствовать в доме ему не позволяла мать, ударом дубины по голове отправляя отца проспаться, очухаться от поганочного дурмана.

Не за горами был тот день, когда его детишки подрастут достаточно, чтобы начать самостоятельную жизнь на одном из болот, бесчисленное множество которых раскинулось в королевстве огров. Хотя кто у них король, не знал ни один огр, и поэтому, при случае, вполне мог назвать королем себя любимого. Особенно Хэнк Живоглот, считавший свой знаменитый на всю округу шлем не менее значимой принадлежностью к королевскому сану, нежели корона.

Но три дня назад случилось событие в корне изменившее его жизнь, заставившее отправиться в поход, подобного которому он не совершал со времен своей молодости. Когда он был свободен и одинок, и волен был бродить где угодно, и сколько угодно. В тот день он позволил себе углубиться в лес гораздо дальше, нежели обычно, и даже остаться там с ночевкой. Преследуя раненого медведя, еще достаточно опасного, чтобы идти на него в открытую с дубиной наперевес. Медведь потерял много крови, и с каждым шагом становился все более медлителен, а его поступь делалась все менее уверенной. Не за горами было время, когда он окончательно обессилет и упадет. И тогда его можно будет взять голыми руками. Одного удара дубиной будет достаточно, чтобы обеспечить Хэнку Живоглоту неделю беззаботной и сытой жизни. Увидев муженька с такой знатной добычей и Сема Большая, ставшая в последнее время необычайно сварливой, станет гораздо ласковее, а значит его ночи станут более теплыми, нежели обычно.

Хэнк Живоглот убил медведя ближе к вечеру, и, напившись вдосталь свежей крови, взвалив неподъемную, весом в несколько сот килограммов тушу на плечи, медленно побрел по направлению к родному болоту, ведомый не знающим ошибок чутьем. Но желание порадовать детишек и Сему Большую знатной добычей оказалось сильнее его возможностей. И хотя силы позволяли огру двигаться и дальше с неподъемной для прочих живых существ ношей на плечах, сама природа оказалась против. И хотя огр мог передвигаться по лесу и ночью не становясь при этом слеп, как человек, делать это было гораздо труднее нежели днем, да и глупо. В потемках легко можно было лишиться глаза, напоровшись на сук, которых с наступлением темноты вокруг становится слишком много. Лес буквально начинал кишеть ветками, каждая из которых так и норовила ударить огра в лицо, а то и залезть в глаза.

Ночью огр домой так и не вернулся, благоразумно решив не тратить понапрасну силы, не рисковать драгоценным здоровьем, и заночевать с добычей в лесу. Благо опасаться огру собо было нечего. Кроме другого огра могущего оказаться поблизости, который осмелится претендовать на его добычу. Зверье обитающее в лесу уловив исходящую от огра вонь, постарается держаться от него подальше, чтобы не стать его очередным охотничьим трофеем.

Ночью Хэнк Живоглот отлично выспался и отдохнул, и полный сил зашагал по направлению к родному болоту, насвистывая себе под нос незатейливый мотивчик придуманный им на ходу. Вот только порадовать семейство знатным трофеем огру не пришлось. Ему оказалось некого радовать. Взору огра открылась ужасная картина разыгравшейся здесь ночью трагедии, в то время, когда он беззаботно спал в лесу, удобно устроившись на туше убитого медведя. В его жилище под покровом ночи пробрались чужие. И это были не досаждавшие ограм люди, и даже не другие огры. Это были орки неведомо как оказавшиеся на болотах, само существование которых Хэнк Живоглот считал легендой, выдумкой отца с которыми тот якобы однажды встречался, и даже сражался вместе в какой-то междуусобной распре случившейся в человеческом мире.

Были ли это старые знакомые его, давным-давно сгинувшего в неизвестности отца, или просто случайно забредшие на болото чужаки, Хэнк не знал, да и не желал знать. После того, что случилось в его жилище, единственным наказанием для чужаков была смерть. Не менее долгая и мучительная, чем та, что постигла его семейство. И хотя его супруга Сема Большая отчаянно сопротивлялась, и даже уложила одного из нападавших, размозжив дубиной его череп, силы были не равны. В конце-концов орки изрубили Сему в куски, и, разъяренные смертью товарища, с истекающей кровью еще живой Семы живьем содрали кожу, оставив ее умирать в страшных муках. А затем, на ее глазах, разорвали на части и сожрали детишек Семы и Живоглота, о чем красноречиво говорили разбросанные по всей хижине ошметки мяса, и наполовину обглоданные кости.

Обычно при появлении чужаков маленькие огры прятались в лесу, чтобы не привлекать к себе нездорового внимания. Но в этот раз все было иначе. Они не успели выбраться из дома и сбежать. Все произошло слишком неожиданно. Орки бесшумно подобрались к дому, высадили дверь и ворвались внутрь, схватив сонных детишек, и почти застав врасплох Сему Большую. И если бы не ее привычка спать с дубиной под подушкой, и не чуткий сон, ее прикончили бы прямо в постели.

Хэнк Живоглот, как и все огры, не был слишком сентиментальным, или верным и преданным семьянином. И если бы голод оказался слишком силен, он бы и сам с легкостью прикончил и съел и супругу, и любимых деток. Вот только дубина супруги слишком тяжела, а сама она быстра на расправу, чтобы позволить ему такие шалости. Ну а детишки, едва стали немного соображать, всегда прятались если папаша возвращался с охоты с пустыми руками. И не появлялись дома до тех пор пока Сема Большая не скармливала вернувшемуся ни с чем незадачливому супругу половину котла своей знаменитой на всю округу похлебки, по части приготовления которой на болотах ей не было равных.

Хэнка Живоглота больше всего потрясла не ночная трагедия в его доме, а сам факт того, что такое вообще могло случиться. Чтобы кто-то осмелился напасть на огра в его жилище, если он сам не огр, и не полоумный человеческий рыцарь. Это было неслыханным преступлением даже в таких диких местах, как болота огров. Такое нельзя было оставить без наказания.

И даже если Хэнк Живоглот захотел бы оставить все как есть, словно ничего не случилось, ему бы этого не позволили сделать. И хотя новости на огриных болотах распространяются крайне медленно по причине нелюбви огров к гостям, но иногда такие встречи все-же случаются. И скрыть от любопытных глаз отсутствие супруги и детей ему не удастся. Хотя бы в силу того, что по причине своего скудоумия огры не способны врать, и на прямой вопрос дают такой же прямой ответ. Прослыть трусом не отомстившим за свою семью было позором в мире огров, после чего с ним никто не захочет знаться. Более того, каждый уважающий себя огр почтет за честь расправиться с трусом, проломить дубиной его трусливую голову, а потом сожрать. Обесчещенный огр становится изгоем подвергающим свою жизнь ежедневной опасности. И его участь всю оставшуюся жизнь провести в постоянном страхе за свою жизнь, или же стать изгоем и навсегда покинуть родные болота в поисках укромного места, где он сможет влачить свое жалкое существование.

Укромное место нужно еще где-то найти, что сделать совсем не просто. Земли расположенные за огриными болотами уже тысячи лет имеют хозяев, которым вряд ли придется по нраву появление на их земле чужака. С одной стороны болот раскинулись земли гноллов, злобных и жестоких полулюдей-полугиен, с которыми у огров обитающих в приграничных землях издавна сложились весьма напряженные отношения. А точнее непримиримая вражда. Когда то одни, то другие, нападают на соседей, чтобы ограбить, и отнять чужую жизнь. По другую сторону от владений огров простирается Черная дорога, место, от которого все живое в округе старается держаться подальше. За Черной дорогой начинаются владения эльфов, Священный лес, доступ в который чужакам строго-настрого воспрещен. И хотя нередко самые отчаянные из огров выгнанные из болот голодом вторгались в земли эльфов, пересекая запретную для прочих живых существ черту, ни к чему хорошему это не приводило. Владения эльфов богаты добычей, поймать которую по причине ее непуганности гораздо легче, нежели в землях огров. Но огры старались не злоупотреблять вылазками за Черную дорогу, ведь там, в мире эльфов, также легко как и поймать добычу, можно поймать и эльфийскую стрелу. Об этих непревзойденных лучниках гремела слава по всей планете. Им ничего не стоило всего одной стрелой отправить к праотцам даже такое толстокожее, и практически неуязвимое создание, как огр.

Хэнк Живоглот не собирался отсиживаться на родном болоте, или становиться изгоем. Он особо не заморачивался вопросом, что делать. Ответ был предельно ясен и очевиден. Нужно идти по следам орков, догнать их, переломать им кости, а затем сожрать. Живьем, наслаждаясь их предсмертными воплями. При мысли о том, как он будет обгладывать ляжку бьющегося у него в руках в предсмертной агонии орка, Хэнк Живоглот облизнулся, смахнул с лица набежавшую лужицу воды. Проклятый дождь шел уже третьи сутки кряду. Нудный, мелкий, моросящий, начавшийся вскоре после того, как Живоглот покинул родное болото, отправившись по следам ночных визитеров, прихватив с собой вырванную с корнем из тела медведя огромную волосатую заднюю ногу.

Большего Хэнк не мог себе позволить, хотя расстаться с медвежьей тушей, могущей радовать его на протяжении целой недели, было превыше его сил. Но иного выхода не было. Тащить с собой всю тушу значило никогда не догнать обидчиков, и не поквитаться с ними, а этого себе Хэнк позволить не мог. По этой причине Живоглот голодал уже двое суток, сожрав и обглодав до белизны медвежью ногу в первый же день пути. Охотиться по дороге у него не было ни времени, ни желания, да и возможности тоже. Вся обитающая в округе живность пережидала непогоду в теплых и сухих норах, или берлогах, и им не было никакого дела до мучений огромного злобного великана. К тому же следы оставленные орками с каждым днем становились все более нечеткими и расплывчатыми, грозя однажды исчезнуть вообще, поставив крест на мечтаниях Хэнка о мести, полной крови и мучительных воплей орков.

Он обязан найти орков и поквитаться с ними за все, и он обязательно это сделает, причем очень скоро. Он чувствовал, что они где-то рядом, быть может уже за тем, лежащим впереди небольшим болотцем, противоположный берег которого не проглядывался из-за водяной хмари окутавший мир. С каким-то отстраненным любопытством огр подумал о том, есть ли на этом болоте хозяин, или же оно необитаемо, как и сотни других больших и малых болот в их землях. Было бы неплохо встретиться с его хозяином, пообщаться с ним на предмет еды. И если хозяин окажется не слишком сговорчив, можно пустить в ход дубину, а затем с удовольствием отобедать негостеприимным хозяином болота. Он обязательно сделает это позже, после того, как расправится с эльфом.

Эльф. Это слово само возникло в мозгу огра, пронзив его раскаленной иглой. И явилось оно неспроста. Его принес едва различимый аромат чужака коснувшийся нюха ога, чрезвычайно обострившегося за пару последних голодных дней. И с каждой секундой запах становился все сильнее. Хэнку стоило больших усилий удержать себя на месте, и не сорваться на поиски чужака. Эльфов Хэнк Живоглот никогда не видел, но был о них наслышан, и это знание удержало его от печальных последствий, что неминуемо случатся, если он станет ломиться через лес в поисках чужака. Вместо заветного ужина он с большой долей уверенности получит стрелу в глаз или сердце. В одночасье превратившись в закуску для хищных тварей обитающих в округе, что не оставят без внимания гору мяса весом в несколько сот килограммов.

Следовало и дальше хранить неподвижность. Эльф идет прямо на него, а это значит, что он даже не подозревает о существовании огра. Это было невероятно для эльфа обладающего отменным чутьем, но этому было вполне разумное объяснение. Во всем виноват дождь уже третьи сутки кряду поливающий землю, смывший с огра всю грязь и вонь шлейфом стелящиеся за ним все другое время. И слабый ветер время от времени пробивающийся через хмарную пелену дождя был за огра, дуя от эльфа, а не наоборот. Это был шанс дарованный Хэнку свыше, упустить который он не мог. И Живоглот терпеливо ждал, слившись своей зеленой окраской с зеленью окружающих его деревьев и кустов, на их фоне при помощи нудного, моросящего дождя, став практически невидимым.

А затем он увидел эльфа. Это была молодая эльфийская женщина-воин, а судя по ее лицу, фигуре и осанке, даже девушка. Стройное и миловидное создание, наверняка считавшееся довольно привлекательным в мире эльфов. Хотя сам Живоглот любил женщин более упитанных, таких, про которых говорят, что женщина в теле. И чем больше этого самого тела, тем лучше. Такой была Сема Большая, такой будет и его новая супруга, если он надумает когда-либо вновь обзавестись семьей. Разглядывая приближающуюся эльфийку, Хэнк оценивал ее больше не по привлекательности, как представительницу женского пола, а как изысканное блюдо, которое, по его мнению, могло бы быть и попышнее. Он мысленно разделывал ее на куски, решая, что именно сожрет прямо сейчас. Еще теплое, сочащееся кровью, а что заберет с собой, когда утолит голод, и вновь устремится по следам орков. Хотя, чем больше Хэнк разглядывал эльфийку, тем сильнее сомневался по поводу того, что он вообще что-нибудь возьмет с собой. Скорее всего он сожрет ее вместе с потрохами прямо здесь и сейчас, настолько хрупкой и миловидной она была.

Миранда Шепот Ночи слишком поздно заметила застывшего среди деревьев с занесенной над головой дубиной огра. Причиной тому ветер, дождь, маскирующая окраска огра, или неведомая сила засевшая в мозгу и заставляющая ее идти вперед в неизвестность, ради достижения цели, о которой Миранда не знала ровным счетом вообще ничего. Она шла в каком-то полусонном забытье, борясь с поработившей ее разум силой. На какое-то мгновение поработившая разум сила исчезла, позволив ей стать прежней Мирандой, непревзойденной охотницей и воительницей. Она заметила огра, и рука ее молниеносно метнулась к колчану со стрелами. Вот только было уже слишком поздно. Огромная дубина огра обрушилась на голову в тот самый миг, когда ее проворные пальцы накладывали стрелу на тетиву лука. Все это заняло у нее не более секунды, но этого оказалось достаточно для того, чтобы эльфийская красавица-воин перестала существовать, а безобразный, толстобрюхий огр Хэнк Живоглот праздновал победу.

Закуска оказалась превосходной на вкус. Вполне приличный ужин на один раз, не идущий ни в какое сравнение с оставленной на болоте медвежьей тушей. Но сейчас, сытно рыгая и отдуваясь, огр был гораздо более благодушен. Его нынешнее состояние не шло ни в какое сравнение с тем, с которым он проснулся сегодня утром. И даже оставленная на болоте медвежья туша его больше не расстраивала, не давила на него тяжким бременем воспоминаний, как в последние голодные и промозглые дни.

Высасывая костный мозг из переломанных костей эльфийской красотки, огр благодушно думал о том, что попадись ему орки прямо сейчас, он, пожалуй, был бы с ними помягче. Не стал бы их жрать живьем, ведь в ближайшие несколько часов он все равно не сможет запихать в себя даже самый крохотный кусочек пищи. Он просто немножко развлечется, живьем сдерет с орков шкуру дабы насладиться их мучениями. Его тело получило физическую пищу, а душа требовала пищи духовной, и в этом плане для поддержания душевного равновесия предсмертные вопли замученных до смерти пленников будут самым лучшим средством.

По следам оставленным орками огр знал, что их двое, и это опытные воины, справиться с которыми будет непросто. Придется применить все свои знания и умения, ибо одним только угрожающим ревом схватку ему не выиграть. Но он был уверен в своих силах не меньше, чем в толщине собственной шкуры, проткнуть которою не смогло даже рыцарское копье, лишь слегка ее оцарапав. Лишняя пара царапин на его шкуре, если орки будут достаточно проворны, чтобы достать его своими тупыми, иззубренными мечами, ему нисколечко не повредят. Целебные ванны из болотной грязи способны творить чудеса, излечивая и более серьезные раны. Вроде тех, что были у него, когда он был молод и беспечен, и угодил в лапы матерому медведю, который хорошенько его помял. И хотя молодой Живоглот оказался сильнее, и за несколько дней сожрал своего обидчика вместе со шкурой и потрохами, полученные им в схватке ранения еще долго давали о себе знать. И если бы не принимаемые им ежедневно грязевые болотные ванны, возможно, он бы так и околел возле недоеденной медвежьей туши на радость прочим, питающимся мясом обитателям леса.

Высосав из кости остаки костного мозга и сытно рыгнув, Живоглот внимательно осмотрелся по сторонам в поисках того, что он мог поначалу не заметить, терзаемый голодом. Если остался еще хоть один, даже крохотный кусочек пищи, его необходимо поднять и съесть. Ни единого кусочка не должно пропасть даром. Еда была религией огров, воспитавшая в них трепетное отношение к пище, какой бы невероятный облик она не принимала. Но ничего заслуживающего внимания Хэнк так и не нашел. Разве что валяющийся неподалеку череп с остатками волос.

Сам череп был начисто обглодан огром еще до того, как он принялся смаковать пальчики эльфийской красотки. Но что-то в нем привлекло внимание огра, заставило отбросить в сторону обглоданную руку, и потянуться за черепом. И лишь взяв его в руки, огр понял, что именно привлекло его внимание. Глаза эльфийки. Они смотрели на огра словно живые, раня его в самое сердце своим лучистым светом. Острая боль пронзила крохотный мозг огра, и глаза, которые он собирался сожрать, отправились за его толстенный ремень, посредством которого крепился к брюху огра единственный доспех, являющийся гордостью его хозяина. Набрюшная пластина прикрывающая брюхо огра в самом уязвимом месте. Больше у огра за поясом не было ничего, за исключением деревянной ложки, вырезанной им из молодого дуба в незапамятные времена мечом одного из самых первых встреченных им на болотах рыцарей. Ложка нужна была огру для того, чтобы вычерпывать мозги из проломленных черепов, и, чтобы не единой капли крови не пропало из тела жертвы после того, как он голыми руками вспорет ей брюхо.

После сытного обеда не грех было и вздремнуть часок-другой, чтобы позволить пище найти свое место в бездонном огрином желудке. Не стоило растрясать божественный ужин бестолковой ходьбой, рискуя нажить желудочные колики, которых Живоглот очень не любил. Никуда орки не денутся, он их обязательно порвет в самое ближайшее время. И пусть они молятся своим жестоким богам о ниспослании милости огру Живоглоту, позволившему им прожить на пару часов дольше. Сытому огру даже нудный, надоедливый дождь превративший землю в противно чавкающую под ногами кашу не был уже столь противен и невыносим. Увалившись в грязь под ближайшим деревом, Хэнк Живоглот закрыл глаза и мгновенно уснул, дав себе установку проснуться через пару часов.

Но, обильный ужин случившийся после двух дней голодовки, оказался сильнее любых установок. Он проснулся гораздо позже, чем рассчитывал, подарив оркам взамен двух обещанных часов, еще примерно столько же. Оставаться на месте больше было нельзя. Идущий много дней кряду дождь окончательно смыл и без того едва заметные следы орков. Теперь приходилось рассчитывать только на собственное чутье, и на удачу, чтобы воплотить в жизнь задуманный им план мести. И огр поспешал, ведомый внутренним чутьем через болото, обходя гиблые места и губительные топи, выбраться из которых угодившему туда существу не под силу, даже если это будет огр.

Вслед за этим небольшим болотом лежала тонкая полоска суши. Всего ничего, шириной в пару десятков метров. А сразу же за ней начиналось другое болото, на краю которого определенно что-то было. На пару секунд небо прояснилось открыв взору огра лежащее впереди. А затем на мир вновь легла непроницаемая хмарная пелена дождя. Но этих секунд оказалось достаточно, чтобы понять, его путешествие подходит к концу, и до врагов рукой подать. Пересечь болото и нагнать орков в ближайшем лесу, если болото окажется недостаточно большим.

Орки шли по болоту медленно, тыкая палками перед собой и по сторонам в поисках безопасной дороги. Зачастую они петляли и возвращались обратно. У огра, родившегося и большую часть жизни прожившего на болоте, умение ориентироваться там было в крови, даже если это болото он видел первый раз в жизни. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, куда можно поставить свое грузное тело, а откуда нужно держаться подальше. На то, чтобы пересечь болото у орков уходили часы, у огра минуты. Именно поэтому стала возможной сама мысль о том, чтобы догнать ночных грабителей, и примерно их наказать. В лесу, или на открытой местности, более легкие орки значительно превосходили огра в скорости передвижения и угнаться ему за ними было немыслимо. Но только не на болотах.

Заметив орков, огр ускорил шаг, предвкушая грядущую встречу, что окажется для орков неприятной, смертельной неожиданностью. Он так увлекся картинами мести всплывающими в его мозгу, что даже не сразу понял, что хлюпающая, и постоянно проваливающаяся под ногами поверхность исчезла, и он идет по твердой земле, заросшей пышным разнотравьем, и разноцветьем полевых цветов. Не сразу до него дошло, что болото кончилось, а лес так и не начался. А потом пришло понимание, заставившее его ускорить шаг.

В королевстве огров не было степей. Сплошные болота и чахлый лес, и более ничего. То, что он оказался в степи, свидетельствовало о том, что он пересек границу, и оказался в землях населенных гноллами, кровожадными, и не менее злобными чем огры, существами, их исконными врагами. А затем Хэнк Живоглот услышал яростный рев звериной стаи, перемешанный с чьими-то дикими воплями.

Все рушилось, холеный и лелеянный им план мести разваливался ко всем чертям из-за появления каких-то тварей, осмелившихся предъявить свои права на его законную добычу. Одна мысль об этом вызвала у Живоглота приступ бешеной ярости, полностью отключивший его крохотный мозг. Занеся на головой внушающую ужас дубину, и издав боевой клич огров, Живоглот со всех ног бросился туда, за непроницаемую водяную пелену, где в этот самый миг происходила отчаянная схватка, стремясь поскорее стать ее полноправным участником.

Дарк Бешеный Коготь (гнолл)

Его звали Дарк Бешеный Коготь, и он был гноллом. Родился Дарк в огромной пещере носящей название Седая Пасть, расположенной у подножия Лысой горы. Пещера была огромной, просто безразмерной, по крайней мере так казалось Дарку. Прожив в пещере немало лет, он не посетил и малой толики имеющихся там помещений. Это была необычная пещера, и ее происхождение тоже было не совсем обычным. Она представляла из себя многоуровневое сооружение со множеством подземных этажей, галерей и переходов уходящих глубоко под землю. И каждый этаж пещеры имел собственное предназначение. И не везде в силу своей молодости гнолл Дарк Бешеный Коготь успел побывать. Он знал, что в течении жизни каждый гнолл по мере взросления и возмужания перемещался с этажа на этаж, проходы в которые охраняли огромные, сумрачные тролли, слуги гноллов, работающие у них в качестве охранников караулящих проходы между этажами. Чтобы тот, кто не имеет на это права, не шастал по этажам, внося сумбур и анархию в отлаженное сообщество.

Дарк слышал бытовавшую среди молодняка историю о том, что в пещере имеется колодец Забвения, куда выбрасываются тела гноллов умерших от старости, что в мире гноллов случается не часто. Либо умерших от ран полученных в бесконечных стычках и сражениях, от которых бессильны были излечить целебные снадобья рода. А еще в колодец Забвения отправляются тела умерших от страшных и непонятных болезней, что были не редким явлением в мире гноллов, не знающих иной медицины кроме снадобий из камней и кореньев, знаний доставшихся им от предков, пришедших из таких отдаленных временных далей, что трудно себе представить.

Ходили слухи о том, что когда в племени начиналась эпидемия очередной страшной и непонятной болезни, в колодец Забвения отправлялись не только мертвые. И будто бы по ночам, когда все в округе спит и тишина становится просто пронзительной, из колодца доносятся тихие стоны умирающих, надрывный детский плач, перемежающийся с хрипами стариков. Ведь в первую очередь эпидемии косили детей и стариков, и только взрослые, с их закаленными в постоянной борьбе за существование организмами, могли противостоять страшной болезни. Возможно еще и потому, что взрослые проводили на поверхности гораздо больше времени, чем дети и старики, да и питались они, и это всем было известно, гораздо лучше тех, кто в силу возраста, болезни, или еще по какой-либо причине вынужден был целыми днями безвылазно просиживать в пещере.

Старики занимавшиеся обучением детенышей рассказывали о том, что некогда у Лысой горы были другие хозяева. И бесконечные залы и лабиринты Седой Пасти построили не гноллы, а существа жившие здесь за многие тысячи лет до прихода гноллов. Огромные залы, переходы, бесконечные закутки и отвороты, все это дело рук Древних. Колодец Забвения также построили древние строители, возможно используя его вовсе не так, как им пользовались гноллы. А затем древние хозяева этих мест ушли навсегда в неизвестном направлении. По мнению многих они исчезли под землей посредством таких тоннелей, как колодец Забвения, уходящих вертикально вниз. Хотя существовали и другие дороги ведущие вниз, сотни лет назад намертво замурованные гноллами, недолюбливающими темноту и мрак подземелий. Но более для того, чтобы обеспечить безопасность племени и молодняка, обитавшего в непосредственной близости от дорог ведущих в подземный мир.

Многоэтажная подземная пещера построенная расой, о которой не осталось ни следа, настолько древней она была, пустовала сотни лет, покрываясь пылью и зарастая паутиной. Но однажды у подножия Лысой горы объявился один из орчьих кланов, кочевавший в поисках пристанища. Найденная разведчиками орков пещера привела в восторг старейшин и вождей клана настолько, что они без раздумий отдали приказ остановиться здесь навсегда. Клан орков был сравнительно молодой, осколок более крупного клана, отколовшийся от него, когда из-за перенаселения в их родных землях начались кровавые распри и междуусобицы. Часть племени ушла, и пройдя сотни километров в поисках подходящего для жизни места, добрела до Лысой горы, и пещеры, на сотни лет ставшей их домом. Орки клана Седая Пасть привыкшие к жизни в подземельях, продолжили работу начатую древними, приведя пещеру к тому виду, в котором она существовала и поныне. Они углубили и расширили подземные ходы уходящие вглубь земли, построив там часть своих жилищ напоминающих им о родном доме, который они вынуждены были покинуть в результате разразившейся там междуусобицы.

Уходящие под землю ходы гноллам не были нужны, как и раскинувшиеся глубоко под землей огромные подземные залы и многочисленные помещения. Они завалили ведущие вниз ходы камнями, скрепив их особым составом, таким прочным, что отдельные камни завала превратились в монолит, не поддающийся ни лому, ни кувалде, ни самому сильному магическому заклятью.

Спустя сотни лет после того, как в пещере у Лысой горы поселился клан орков Седая Пасть, пещеру вместе с ее жителями обнаружили гноллы. Произошло это чисто случайно, но имело далеко идущие последствия. Племя гноллов гораздо менее многочисленное, чем противостоящее им племя орков, имело гораздо больше умелых, хорошо обученных, и прекрасно вооруженных воинов, отличавшихся врожденной свирепостью и неудержимостью в бою. В племени гноллов каждый мужчина и женщина достигнув порога зрелости становился воином. Они и не умели ничего иного, как только грабить и убивать ради собственного выживания. А еще им очень нужен был дом. Надежный и безопасный, в котором их молодняк мог чувствовать себя в безопасности. И они нашли как нельзя более подходящий для себя дом, и было уже не важно, что у этого дома имелся хозяин, который был не рад непрошенным гостям.

За сотни лет проведенных в Седой Пасти, вдали от забот и опасностей, которых было полно в их родном мире, орчий клан порастерял былую воинственность, и оказался не готов к приходу чужаков. Все, что они могли противопоставить воинственным гноллам, это многократно превосходящий их численный перевес. Но, как оказалось, гноллов этим было не испугать. И не остановить. Битва была долгой и злой. В схватке, о которой последующие поколения гноллов сложили песни и баллады, пало не мало славных воинов воинственного племени. Но своей доблестью и воинским умением они нанесли противнику урон, от которого орки еще долго не могли оправиться. Сменилось не одно поколение орков, прежде чем они смогли восстановить свою былую популяцию.

Гноллы прорвали строй обороняющихся, и прорвались внутрь пещеры, неся на своих мечах ужас и смерть обитающим там оркам. Истошные крики растерзываемых женщин и детей заставили орков дрогнуть. Их, продолжающие выдерживать боевой порядок ряды прогнулись и сломались, неудержимой рекой хлынув вглубь пещеры. Навстречу истошным воплям умирающих соплеменников, не имеющих сил противостоять свирепым захватчикам. В просторных залах Седой Пасти, в многочисленных ее ответвлениях и закутках закипели отчаянные схватки, в которых чаша победных весов колебалась то в одну, то в другую сторону.

На поверхности день клонился к закату, а схватка в полутемных залах пещеры все не утихала. Но потом, что-то случилось, никто уже и не помнил, что именно. Но орки вдруг перестали сопротивляться, обратившись в поспешное, паническое бегство. И в тот же миг сражение превратилось в кровавую бойню, уцелеть в которой удалось немногим. Подземные дороги ведущие в потаенные глубины Лысой горы оказались забиты телами павших орков, закрывая гноллам доступ в святая-святых их мира, подземное чрево горы.

Но гноллы туда и не стремились. И хотя они отлично видели ночью, и царящий в недрах горы мрак не был для них помехой, преследовать поверженного противника в чреве горы они не стали, остановившись на подступах к огромным залам и анфиладам, расположенным глубоко под землей. Там, где укрылись уцелевшие в бойне орки. Гноллы недолюбливали темноту на подсознательном уровне, не любили они и давящих на них со всех сторон гранитных стен подземелья, куда никогда не проникал ни один лучик света. Гноллы не стали преследовать бежавших, но они и не были настолько беспечны, чтобы подставлять им спину. Слишком хорошо гноллы знали орков, это жестокое и гнусное племя. Орк без тени сомнений воткнет нож в спину любому, кто будет настолько беспечен, глуп и неосмотрителен, что повернется к орку спиной, даже считая его союзником в определенный момент. Орки всегда ищут выгоду только для себя лично, и если подвернется подходящий случай, то они своего не упустят, и не раздумывая убьют. Гноллы знали, что вскоре орки придут в себя после поражения, и постараются если и не вернуть утраченное, то по максимуму осложнить жизнь новым хозеевам Седой Пасти. Чтобы не быть вырезанными ночью во сне прокравшимися из чрева горы орками, гноллы поставили вооруженную охрану возле каждого хода ведущего вглубь горы. Дважды в сутки стража менялась, на смену уставшим заступали свежие воины.

Много дней племя гноллов предавалось праздному безделью, пируя и веселясь, развлекаясь с захваченными в плен орками. И самым лучшим развлечением было наблюдать за тем, как мучаются под пытками орки, угодившие в руки опытных палачей. Которые не дают умереть жертве слишком быстро, заставляя ее сполна испить чашу боли, страданий и унижений. Еды у гноллов было навалом. Сотни орков погибших в бою и замученных палачами стали отменным блюдом, которым приятно набивать брюхо, поименно поминая павших в бою товарищей.

И лишь после того, как тела орков стали разваливаться на части киша трупными червями, а от исходящего от них зловония начинала кружиться голова, и хотелось стремглав бежать из пещеры, закончилось веселье гноллов, справлявших кровавую тризну по погибшим. Именно тогда Колодец Забвения и был использован в первый раз в том самом виде, в котором он и существует и поныне. Как свалка для отбросов племени.

К этому времени жизнь в Седой Пасти стала уже не столь безмятежной. Небольшие отряды орков стали все чаще тревожить стражу гноллов, то и дело устраивая стычки, в которых гноллы начали нести потери. Им, привычным к большим открытым пространствам, были не по нраву угрюмые тесные тоннели, сводящие на нет их преимущества и умения перед орками, для которых подземелья были привычными с детства, в которых они чувствовали себя в родной стихии.

Приходящие из глубины Седой Пасти тревожные вести заставили гнольских вождей сначала удвоить стражу, а когда и это не помогло, перейти к более радикальным действиям. Из-за отсутствия множества воинов, вынужденных охранять племя от нападений орков, гноллы не досчитались многих опытных охотников и добытчиков. Как показало время, увеличение стражи только тупик, никак не решающий вопроса. Требовались более радикальные меры, чтобы раз и навсегда обезопасить себя от угрозы со стороны орков.

Гноллы снарядили большой караван с добром награбленным у разных народов, и отправили его в земли населенные людьми и гномами, сведущими в интересующем гноллов вопросе. По прошествии времени, перенеся на своем пути множество мытарств и приключений, и лишившись почти половины сопровождавших караван воинов, посланцы возвратились обратно. Караван вернулся не с пустыми руками, а с телегами груженными бочонками с порохом, и мешками с сухим белым порошком, изобретением гномов, который в соединении с водой давал воистину потрясающий эффект.

Во все проходы ведущие в мир орков были заложены бочки с порохом купленным у людей. И после того, как серия взрывов потрясла до самого основания Лысую гору, проходы ведущие в мир орков оказались завалены многотонными гранитными глыбами. Для того, чтобы довершить начатое, щели между камнями были засыпаны белым порошком из мешков и обильно политы водой, что превратило отдельные гранитные громадины в один сплошной монолит.

С тех пор угроза со стороны орков сошла на нет. И хотя орки никуда не делись, оставшись жить в недрах Лысой горы, для гноллов они уже не представляли опасности. Сами гноллы внутрь горы не лезли, а редкие орки оказавшиеся по какой-либо надобности на поверхности, сразу же уничтожались. Если не оказывались достаточно растороными, чтобы успеть исчезнуть под землей, где они жили своей, непонятной для гноллов жизнью.

Когда Дарк Бешеный Коготь был еще совсем маленьким, и только-только перебрался в пещеру для молодняка, он, также как и все малыши, первое время вынужден был жить прямо у огромных валунов, закрывающих ход в мир орков. Под действием времени, пыли и мхов, они превратились в единое, монолитное целое. Ночами, прижавшись ухом к замшелому валуну, Дарк с замиранием сердца прислушивался к доносящимся оттуда звукам. И чем дольше он оставался в неподвижности, чем сильнее напрягал слух, тем ему становилось все отчетливее казаться, что он слышит негромкое позвякивание металла о камень, и чей-то приглушенный, сдавленный шепот. И тогда ему становилось так страшно, что он, поджав хвост, мчался к куче малышей свернувшихся неподалеку, вливаясь всем своим существом в этот огромный мохнатый клубок. Вместе не так страшно. И вскоре терзающий его страх исчезал без следа, и бешено бьющееся маленькое сердечко гнолла успокаивалось, даря ему покой и умиротворение.

А потом он спал и видел сны. Чаще всего во сне он видел свою мать, большую, сильную и суровую женщину, могущую легко дать отпор любому мужчине племени. Было даже трудно представить, что у этой женщины воина вообще может быть мужчина. Но он все-таки был, иначе бы на свет не появился ни сам Дарк, ни его брат с сестрой. Всего их у матери было трое. Дарк был самым старшим, большим и сильным. Его брат и сестра были коричнево-рыжего цвета, с большим темным пятном на спине, и очень походили раскраской на мать. Будучи точной ее копией, за исключением большого черного пятна на спине, выдававшего их родство с Дарком. Сам Дарк был черного цвета, с небольшим белым пятном на груди. Наверное он походил на отца, которого он никогда не видел, и вряд ли когда узнает кто он.

В племени гноллов не приняты семейные отношения в том виде, в котором они существуют у прочих рас и народов. Просто однажды встречаются самец с самкой, и у них начинается бурный роман, длящийся до тех пор, пока самка не окажется беременной. Когда становится невозможным более скрывать интересное положение, самка покидает зал воинов, где обитают взрослые женщины и мужчины, и переселяется на этаж, где располагаются будущие, и состоявшиеся мамаши со своими выводками. На этом этапе романтические отношения гноллов заканчиваются, и начинаются обязанности. Мужчина гнолл, чья женщина отправилась в зал рожениц, обязан кормить и ее, и потомство до тех пор, пока маленькие гноллы не подрастут достаточно для того, чтобы их забрали у матери. И переместили в залу для молодняка, где им предстояло жить и учиться. После этого женщина гнолл освободившись от сдерживающей ее обузы, возвращалась в зал воинов, и вольна была жить дальше как, и с кем ей заблагорассудится.

За время проведенное Дарком в зале для молодняка с сотней таких же малышей и подростков, образ матери потихоньку выветрился из его памяти, оставив лишь смутные, размытые очертания. Когда ему было особенно плохо и он пытался вспомнить мать, дабы найти утешение в ее мысленном образе, это ему не всегда удавалось. И тогда ему становилось так больно и обидно, что хотелось дать волю чувствам, и не взирая на запреты завыть во весь голос, жалуясь миру на несчастную судьбу. Но всякий раз Дарк сдерживал свои чувства. Завыть, или заскулить от боли, значило показать слабость, что не приветствовалось в их мире. За подобное проявление слабости следовала неминуемая трепка от стариков-гноллов присматривающих за молодежью, обучающих их уму разуму. Да и сверстники, не говоря уже о тех, кто постарше, начнуть постоянно задирать и третировать слабака, устраивать трепку ни за что, ни про что.

Своего отца Дарк не видел никогда, хотя знал, что таких, как он, в племени самцов совсем немного. И что вождь племени такой же черный, как и он сам, что косвенным образом указывало на то, что по рождению Дарк королевской крови. Хотя королей у гноллов никогда не было. Слишком злобны и воинственны гноллы, чтобы повиноваться кому-нибудь, кроме самого сильного и свирепого. Знал Дарк и о том, что ни один вождь, каким бы непобедимым он не был, не правил племенем слишком долго. Несколько скоротечных лет это все, на что мог рассчитывать очередной гнолльский правитель. А затем его ждет смерть на охоте, или в бою, либо в поединке за власть с очередным претендентом на трон. Звание вождя возлагало на его обладателя не только права, но и обязанности, в том числе всегда и во всем быть первым, вести за собой остальных, на охоте и в бою. А когда вождь уже не может быть первым, всегда находится смельчак бросающий вызов стареющему правителю. Иногда вождю удается одолеть претендента, и тогда он еще на некоторое время отсрочивает свою кончину, но чаще верх берет его оппонент. И тогда у племени появляется новый правитель, начинающий тут же устанавливать свои порядки. Удел проигравшего стать изгоем, либо оказаться в Колодце Забвения, если победитель не окажется столь милостив, чтобы сохранить ему жизнь.

Сегодня племенем правил черный гнолл, завтра на смену ему мог прийти рыжий, или коричневый в пятнах. По большому счету в жизни племени это ровным счетом ничего не меняло. Ценности племени оставались незыблемыми во все времена, и при любом правителе. Самое главное, что всегда ценилось в их мире, это сила, умение постоять за себя, и за племя.

Маленького щенка мать назвала Дарком за его невероятно черный мех, редкое украшение в племени гноллов, похвастаться которых могли немногие. Мать не раз говорила, что когда Дарк вырастет, у него не будет отбоя от женщин желающих подарить ему свою любовь. Да и Дарком он стал не сразу, и первое имя, которое ему нашептала на ушко мама, это большое, сильное и теплое, любимое им больше всего на свете существо, было Черныш. Мать ласково трепала его за ухо и называла Чернышом всего лишь год, который был ему отведен обычаями для детства. Пока щенки были совсем еще беспомощны и сосали материнскую грудь.

У Дарка были брат и сестра, родившиеся вместе с ним с опозданием всего в несколько минут. Он был в выводке старшим, чувствовал это, и вел себя как самый главный. И, чтобы добраться до такого жирного и вкусного материнского молока, он пускал в ход руки и ноги, отпихивая брата и сестру, чтобы первым добраться до вожделенного молока, и занять лучшее место. Когда они были совсем еще крохами, это получалось у него легко и просто, почти естественно. Но когда брат с сестрой немного подросли и стали соображать что к чему, они воспротивились его главенству, и всячески старались ему помешать объединяя против него свои усилия. И тогда ему приходилось изрядно попотеть, чтобы добиться своего. И все равно он был первым. Против единения брата и сестры он пускал в ход свое главное оружие, из-за которого брат с сестрой стали звать его Дарк Коготь.

Коготь у него был отменный уже тогда, в детстве, размерами не уступающий когтю взрослого воина. В случае необходимости молодой гнолл без раздумий пускал его в ход, если это требовалось для достижения поставленной им цели. И не важно, что это за цель, кость с остатками мяса в отстойнике для молодняка, или материнская грудь.

С матерью они пробыли не зная забот, впитывая вместе с ее молоком и сакральную память предков до тех пор, пока у них не начали резаться зубы. И хотя они инстинктивно старались не пускать их в ход, сделать это удавалось далеко не всегда. Вскоре матери надоели их постоянные болезненные покусывания, и однажды терпение ее лопнуло. Надовав отпрыскам тумаков, мать отвела визжащих от страха малышей в помещение для молодняка и навсегда покинула их, вернувшись в зал воинов, чтобы продолжить прерванную ей на целый год полноценную жизнь.

С этого дня у Дарка началась новая жизнь, жизнь без матери, в мире, где нужно было уметь постоять за себя. В помещении для малышей, только-только отнятых от материнской груди, было особенно тесно. Страх и напряжение в котором пребывали присутствующие там, провоцировал бесконечные шумные ссоры и свары, то и дело перерастающие в драки по самому пустячному поводу. Будь то обглоданная кость, брошенная одним из охраняющих дорогу троллей, миска с чистой водой, или отдавленный хвост. Схватки были короткими, яростными и злыми, и всякий раз пресекались стариками воспитателями, присматривающими за детьми, и обучающими их всяким премудростям.

Там, в детском отстойнике, к своему имени Дарк Коготь он добавил еще и Бешеный. Он так часто пускал коготь в ход, что уже пару дней спустя из новичка превратился в лидера их малолетнего сообщества, намертво закрепив за собой новое имя. Отныне все звали его Дарк Бешеный Коготь. И хотя за постоянные драки Дарк неоднократно получал изрядную трепку от воспитателей, он заслужил почет и уважение среди сверстников, безоговорочно признавших его своим лидером. После очередной расправы учиненной им над провинившимся, или беспечным новичком, получая тумаки от воспитателей, он чувствовал, что расправа носит скорее показательный характер. И что на самом деле старики гордятся тем, что среди их воспитанников есть ярко выраженный лидер, сильно выделяющийся из общей однородной массы.

А затем Дарк Бешеный Коготь оказался в зале для молодняка, где все повторилось в точности, вот только драки здесь были гораздо ожесточеннее, болезненнее и кровавее. Вскоре Дарк Бешеный Коготь зарекомендовал себя так, что даже более старшие и опытные воспитанники старались не связываться с ним, не провоцировать его на ссору. А когда, однажды, повзрослев, Дарк сошелся в схватке сразу с тремя противниками, и победил, при этом серьезно ранив одного из нападавших, его жизнь изменилась самым кардинальным образом. Воспитатели решили, что его больше нельзя держать в отстойнике вместе с остальными, многих из которых он был младше, и пора выпускать во взрослую жизнь, как закончившего обучение.

К тому времени Дарк Бешеный Коготь вполне оправдывал выданные ему воспитателями авансы. Он был достаточно образован, а самое главное, — отлично управлялся с любым оружием имеющимся у племени, и мог постоять за себя при встрече с любым противником.

Вскоре молодой воин Дарк Бешеный Коготь был зачислен в отряд Тарка Свирепого, несущего пограничную стражу на границе с огриными болотами, присматривая за его обитателями, между делом охотясь на дичь встретившуюся им на пути. И хотя первое время Дарку оказавшемуся в обществе взрослых женщин и мужчин было нелегко нести общее нелегкое бремя, но со временем он привык, втянулся, и находил свою нынешнюю жизнь гораздо лучше той, в которой он прозябал еще совсем недавно, находясь в отстойнике для молодняка.

Для членов отряда Тарка Свирепого пограничная стража была рутинным занятием, которому никто не придавал особого значения. Их деятельность носила скорее упреждающий характер. Баррожирование отряда вдоль огриных болот, призвано было держать в страхе злобных зеленых великанов, обитающих в этих непролазных, смрадных топях. Чтобы они сидели смирно на своих болотах, и носа не казали в гнолльской степи, где дичи было в разы больше, чем в унылых владениях огров.

Ровно месяц длился караул по охране границ. Именно столько времени занимала дорога в оба конца до границ владений племени. Единственным развлечением во время пути была охота, тем более что даже такому небольшому отряду необходимо было питаться. И то, как хорошо они питаются, зависело от самих членов отряда, их мастерства и умения. Степи полны добычи, но она быстронога и пуглива, и ее не так-то просто заполучить в качестве охотничьего трофея. И поэтому дни, когда они набивали желудки до отказа мясом, чередовались с порожними днями, когда приходилось довольствоваться обгладыванием костей оставшихся после последней удачной охоты.

И все равно, такая жизнь нравилась Дарку Бешеному Когтю гораздо больше, нежели в тесноте и духоте отстойника, с бесконечными нравоучениями и нотациями опостылевших наставников, вдалбливающих знания в их тупые головы. Знания необходимые молодежи в дальнейшей жизни, бесполезный хлам по мнению Дарка и большинства его товарищей по учению. И поэтому уроки посвященные истории, порядкам и взаимоотношениям в племени, ценностям и приоритетам, Дарк слушал впол уха, а порой и вообще пропускал мимо ушей. Порой даже умудряясь вздемнуть на уроке, хотя уличенному в таком пренебрежении к занятиям воспитаннику полагалась основательная трепка. Ни идущая ни в какое сравнение с той, что получали они за свои шалости находясь в отстойнике для малышей. После полученной трепки бока наказанного болели еще долго, и в ближайшие несколько дней не возникало даже мыслей о том, чтобы поспать на уроках.

Но если на занятиях по этим предметам Дарк позволял себе расслабиться, и пренебречь услышанным, то на занятиях по боевой подготовке все менялось самым кардинальным образом. И в группе невозможно было найти более внимательного и прилежного слушателя, чем Дарк Бешеный Коготь. Преуспев в освоении самого главного в жизни гноллов предмета, Дарк ускорил свой выпуск из группы, закончив обучение намного раньше, чем его сверстники.

В отличии от остальных членов группы Дарку нравилось время проведенное в пограничном походе. И ему было даже немного жаль, что их поход занимает всего лишь месяц. Мысленно Дарк поклялся, что когда вырастет, и станет вождем, то поведет племя дальше, чтобы как минимум вдвое раширить границы земель племени. А если соседи не захотят добровольно уступить часть своих земель, это уже их проблема, и беда. В племени гноллов достаточно воинов, чтобы заставить считаться с собой любого правителя окрестных земель, как бы он не выглядел, и что бы из себя не представлял.

Жизнь в логове Дарку не нравилась. Слишком уныла и однообразна. Охота, еда, сон, каждый день одно и тоже. Ему хотелось новых впечатлений и ощущений, а их он мог получить только в движении, а не ведя оседлый образ жизни.

Дарк Бешеный Коготь провел в отряде Тарка Свирепого несколько месяцев, заслужив почет и уважение после того, как несколько раз отличился на охоте. А вскоре его авторитет стал незыблем, после того как он в драке взял верх над правой рукой Тарка Свирепого, Борком Рваное Ухо. Грубияном и задирой, не признающим никаких авторитетов, кроме своего вожака, вменившего себе в обязанность издеваться и насмехаться над новичками. Прежде новички терпеливо сносили его издевки, не желая, или боясь связываться с грубияном, но в случае с Дарком коса нашла на камень. Не ожидавший отпора Борк Рваное Ухо отхватил таких тумаков, что ему впору было менять кличку на Борк Безухий. И хотя и Дарку изрядно досталось в той стычке, и у него еще долго болели бока и ныло прокушенное плечо, но он своего добился. В отряде его стали считать за равного, и даже задира Борк больше не доставал новичка, помня полученный отпор, едва не стоивший ему не только ушей, но и самой жизни.

А вскоре ему выпал случай отличиться по настоящему, в схватке с противником, исходом которой могла быть только смерть проигравшего. Он был единственным, кто тогда заметил чужака, и этому было вполне логичное объяснение. Для всех остальных членов отряда, включая самого Тарка Свирепого, их поход был рутинной обязаностью, призванной испугать тех, кто их увидит, и не более того. И поэтому взоры участников отряда были обращены куда угодно, но только не в сторону инспектируемых рубежей. Их больше интересовал другой вопрос, удастся ли сегодня поужинать, или вновь придется спать на голодный желудок. Атмосфера в отряде была наколена до предела, и, чтобы не вспыхнула нелепая свара могущая привести к драке, все предпочитали отмалчиваться, думая о своем. Хотя общую мысль можно было легко угадать, и не обладая магическими умениями. Каждый думал о том, что хорошо было бы встретить косулю, или кабана, прикончить его, и изжарить целиком, чтобы хорошенько поесть. И уже потом, на сытый желудок, можно будет вволю поговорить и пообщаться.

Именно поэтому взоры всех были обращены в степь, в надежде увидеть то, что вскоре должно стать их столь долгожданным ужином. Никто не бросал даже беглых взглядов на череду болот раскинувшихся на границе степи, перемежающихся с небольшими чахлыми рощицами, состоящими из нескольких десятков деревьев да пышных кустарниковых зарослей. И только Дарк еще не пресытившийся тем, что для всех остальных было серыми, унылыми буднями, обшаривал глазами болота, и примыкающие к ним небольшие чахлые рощицы. И в самый последний момент, мимолетно, успел заметить мелькнувший среди кустов силуэт с тяжелой ношей на спине. И хотя прежде он никогда не видел огров, но знал о них многое из рассказов старших, достаточно, чтобы опознать в промелькнувшей тени огра, заклятого врага гноллов.

Огр был молод и здоров, преисполнен энергии и сил, и окруживший его отряд гноллов не смог смутить монстра, и тем более испугать. Единственное чувство что они вызвали у огра своим появлением, это чувство ярости, желание немедленно поквитаться с наглецами осмелившимися предъявить права на его добычу. А предъявлять права было на что. Огромный кабан весом в пару сотен килограммов, добытый огром в гнолльской степи, был весьма весомым аргументом для схватки, тем более для гноллов, чьи животы уже вторые сутки недовольно урчали в знак протеста против голода.

Окруженный гноллами огр придерживался иного мнения на этот счет. Он не собирался делиться своей добычей, а тем более дарить ее волосатым уродам с головами гиен. И пусть они попробуют сделать хоть один шаг по направлению к его добыче, и им не поздоровится. Огр то ли в силу своей молодости, то ли по причине излишней самоуверенности, совершенно их не боялся. Огромное бревно с которым он обращался словно с тростинкой, вселяло в огра уверенность, заставляло гноллов держаться вне зоны досягаемости этого страшного оружия. Огр с легкостью вращал бревно над головой, очертя вокруг себя смертоносный круг, переступать который желающих не находилось.

Отсиживаться в обороне огр не собирался, раз за разом опуская свою ужасную дубину туда, где еще мгновение назад находилась голова одного из гноллов. И всякий раз огромное бревно со свистом пролетало мимо, и должный превратиться в кровавое месиво гнолл оставался жив. Все это не только не остужало пыл огра, но делало его еще более свирепым, приводя монстра в бешенство. Не за горами было время, когда чаша терпения огра переполнится. И тогда он позабудет обо всем на свете, и о кабаньей туше, и о родном болоте, а инстинкт самосохранения злобного зеленого великана отключится полностью. И тогда он с яростным ревом ринется вперед, превратившись в неудержимую, сокрушающую все на своем пути машину смерти. И тогда справиться с огром будет гораздо труднее, и им не удастся обойтись без жертв.

Необходимо было срочно что-то предпринимать, пока крохотный мозг огра не переполнился ненавистью, и не отключился. Но Тарк Свирепый продолжал медлить, опешив от неудержимого напора молодого огра. И тогда, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, начисто отключившему все прочие чувства, Дарк Бешеный Коготь прыгнул вперед, наотмашь рубанув мечом по короткой, толстой шее огра. Свой полет он видел словно со стороны. Все было в замедленном темпе, ползущий навстречу огру меч, и огромное бревно летящее к голове Дарка.

Ему сказочно повезло. Сжавшись невероятным образом, превратившись в концентрированный комок из мышц и шерсти, он избежал удара смертоносной дубины пролетевшей всего в сантиметре над головой, обдав его воздушной, тугой волной. А затем, несколько раз перекувыркнувшись, Дарк оказался вне зоны досягаемости ужасной дубины огра. С налитыми кровью глазами тот продолжал яростно размахивать дубиной над головой, не замечая низвергающегося на землю из перерубленного горла фонтана крови. Он даже сумел сделать несколько шагов по направлению к своему обидчику, вперев в Дарка ненавидящий взор. Но затем пошатнулся, остановился, ноги его подломились, и грузное тело огра рухнуло на землю. И в тот же миг десяток мечей вонзился в его огромную тушу, продолжая подниматься и опускаться до тех пор, пока не прекратились предсмертные конвульсии огромного зеленого великана.

В тот день отряду досталась славная добыча с которой они и вернулись в логово находящееся всего в сутках пути от места сражения. Двухсоткилограммовый вепрь, и огромная туша огра, весом едва ли не в двое превосходящая кабанью. Страже потребовалось немало усилий, чтобы дотащить добычу до дома. Но это были приятные усилия, о которых никто не жалел.

С тех пор слава великого воина и охотника закрепилась за молодым воином Дарком Бешеным Когтем и в племени, узнавшем о храбрости и удали молодого воина. С того памятного дня Дарк Бешеный Коготь стал правой рукой Тарка Свирепого, оттеснив Борка Драное Ухо, который был совсем не против, с некоторых пор начав заискивать перед новым фаворитом Тарка Свирепого, в обозримом будущем могущим стать начальником пограничной стражи.

С тех пор, как племя окончательно и бесповоротно признало Дарка Бешеного Когтя за полноправного, взрослого члена племени, отважного воина и удачливого охотника, прошло несколько месяцев. Жизнь Дарка вошла в размеренную, обыденную колею. Первый месяц дозор пограничной стражи, далеко не всегда являющийся ритуальным походом вдоль пограничных рубежей гнолльских владений. Иногда им приходилось пускать в ход и мечи для защиты своих территорий.

Встречаться с ограми лицом к лицу ему более не пришлось. Слухи всегда распространяются очень быстро, даже в таких пустынных и безжизненных местах, как огриные болота. Огров ему доводилось видеть еще не раз, но только издали, вне зоны досягаемости мечей гноллов. Всякий раз, заметив появление отряда, огры благоразумно убираль вглубь болотистых топей, с ненавистью наблюдая оттуда за Дарком и его товарищами.

Гораздо более частыми гостями на их земле были орки. Чаще всего их можно было встретить не во время патрулирования пограничных рубежей, а на охоте. Охота занимала в жизни Дарка Бешеного Когтя второе место. Охотясь они рыскали в глубине своих владений в поисках добычи. Для гноллов любая добыча была желанной. Будь то кролик, лисица, кабан, или орк. И чем крупнее добыча, тем лучше. Ведь кормить нужно было не только себя, но и прочих членов племени, которые в силу возраста, или интересного положения, не могли охотиться, и целиком зависели от воинов племени, взрослых женщин и мужчин, составляющих боевой костяк клана.

Иногда в поисках добычи они доходили до своих западных границ, земель граничащих с землями принадлежащими племенам тауренов, полулюдей-полубыков. Первое время Дарку казалось странным, почему племя, денно и нощно патрулирующее земли граничащие с болотами огров, не держит стражи на границе с землями тауренов. Но потом, послушав рассказы старших, он понял, что в этом нет необходимости. Река, являющаяся границей между землями кланов, является единственной стражей. И дело вовсе не в том, что таурены не умеют плавать, и поэтому не слишком глубокая и не широкая река является для них непреодолимой преградой. Для тауренов эта неглубокая речушка не была препятствием, и для того, чтобы пересечь ее, совсем не обязательно было быть хорошим плавцом. Ее можно перейти вброд, ежели таковое желание возникнет. Только не было у тауренов такого желания. Они никогда не претендовали на земли соседей, сколь бы чуждыми они им не были, и что бы из себя не представляли. Они довольствовались тем, что имеют, не зарясь на чужое. Но это не было проявлением слабости, или трусости, как это могло показаться на первый взгляд. Это было признаком силы и благородства. Они не претендовали на чужое, но и чужакам, что осмелились бы посягнуть на жизнь и имущество тауренов, не поздоровится. В бою таурены отважные, сильные и свирепые воины, с которыми лучше не встречаться в открытом бою, не имея двух, а лучше трехкратного преимущества в численности.

Давить противника числом было излюбленной тактикой орков, кровных врагов гноллов, история противостояния с которыми насчитывает не одну тысячу лет. Их вражда была непримиримой, и давно бы вылилась в полномасштабную войну, если бы орки в подавляющем своем большинстве не предпочитали жизнь подземную, жизни наземной. Хотя в последнее время орки стали встречаться на поверхности гораздо чаще, чем еще десяток лет назад. Но это были в основном одинокие искатели приключений, крайне редко их группы насчитывали более двух-трех особей. Но сам факт их частого появления на поверхности в последнее время наводил на тревожные мысли. Возможно, убитые ими, или просто замеченные орки, были не авантюристами и искателями приключений, а разведчиками, что-то высматривающими и вынюхивающими в их мире. А это могло означать только одно. В подземельях орков готовится что-то серьезное, и когда все это вырвется наружу, было неизвестно. И никто не мог с точностью сказать, когда все это случится. Через день, год, или неприятностей нужно ждать еще не один десяток лет.

Это могли быть и дезертиры несметной орды, не так давно прошедшейся всесокрушающей лавиной по землям гноллов обитающих на севере, выжигая сопротивление встреченных по пути племен огнем и мечом. Ставя племена перед выбором, либо присоединиться к орде, либо умереть, быть стертыми с лица земли. Дарк Бешеный Коготь знал, что сотни их сородичей с севера вынуждены были примкнуть к оркам, своим извечым врагам, ради достижения некой цели, о которой не знал никто из рядовых членов Орды. Дарк сильно сомневался в том, что цель была известна и вождям присоединившихся к оркам племен. Одно не вызывало сомнений, орками руководили пробудившиеся ото сна древние демоны, сумевшие объединить в единое целое столь чуждые друг другу народы, жившие в непримиримой, многовековой вражде друг с другом, ради достижения ведомой только демонам цели.

Орки встреченные Дарком с товарищами в последнее время и безжалостно убитые в бою, не горели желанием отвечать на вопросы гноллов, предпочитая смерть в скоротечной схватке, пустопорожним разговорам.

Вот и сегодня, они издалека заметили орков, выбравшихся из огриных болот, измотанных долгим и трудным переходом, решивших передохнуть в гнолльской степи. Их было двое. Типичные разведчики, неизвестно что потерявшие в землях огров, либо побывавшие там с некой целью. Ведь огры, как и орки, были заклятыми врагами гноллов, и в случае заключения союза между ними, племени Дарка Бешеного Когтя не поздоровится. И в последующей за этим союзом войне трудно было предугадать победителя. Исход войны мог быть не в пользу гноллов, что означало бы либо полное уничтожение племени, либо их исход с насиженных земель в поисках нового места обитания, что всегда и во все времена было сопряжено с огромными трудностями.

Орки заметили их слишком поздно, когда было уже трудно что-то предпринимать для собственного спасения. Поблизости не было ни малейшей щели в земле, в которой они могли бы укрыться от гнолльских мечей. Они были в степи, и до ближайшей из гор не менее суток пути. Имелся лишь один возможный путь для бегства, повернуть вспять, и раствориться в болоте из которого они выбрались всего несколько минут тому назад. Но готовых было повернуть вспять орков, остановил звериный вопль огра прозвучавший за их спиной в ответ на боевой клич полутора десятка гноллов, бросившихся на орков с мечами наперевес. И орки с отчаяньем обреченных ринулись вперед, на мечи гноллов, желая обрести легкую смерть в чистом поле, нежели бесконечный мучительный кошмар на болотах.

А минутой позже прямо в гущу добивающих своих врагов гноллов ворвался огромный, матерый огр, словно пушинкой размахивая многопудовой дубиной, которая бешено вращалась над его головой, то и дело стремительно падая вниз, всякий раз находя свою цель, превращающуюся в мешок раздробленных, сочащихся кровью костей. Огр был в бешенстве, в трансе, его глаза были налиты кровью, и он ничего не соображал. Все его помыслы были заключены в стремлении убивать, даже если самому при этом придется умереть. Десяток ударов мечей распоровших его брюхо, прошивший бока и спину, не сумели остановить сумасшедшего, свирепого напора. И даже коронный удар Дарка перерубающий сонную артерию взбесившегося зеленого великана, не сумел остановить чудовищную машину смерти. Огр продолжал размахивать своей ужасной дубиной, не обращая внимания на фонтаны крови хлещущие из перерубленного горла.

А затем Дарк Бешеный Коготь потерял сознание. Его блестящий удар принесший ему славу и почет в племени, оказался не столь безупречен, как в прошлый раз. Огр оказался гораздо более опытным бойцом, нежели его молодой предшественник, и его ужасная дубина нашла свою цель в лице Дарка. И ему просто повезло, что он остался жив, и дубина огра не превратила его в мешок с переломанными костями, всего лишь превратив левую руку в раздробленную плеть, на всю оставшуюся жизнь сделав его калекой.

Понимание этого пришло в голову Дарка гораздо позже, когда он пришел в сознание, и сумел открыть залитые огриной кровью глаза. Над степью разлилась ночь. Вокруг было разбросано множество исковерканных, изуродованных тел, застывших в неестественных, причудливых позах. С неким внутренним удовлетворением он заметил среди груды изувеченных тел и сраженного им великана. Левая рука Дарка превратилась в висящую безвольно вдоль тела безжизненную плеть. Одно взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что она уже никогда не будет прежней, и его удел на всю оставшуюся жизнь остаться инвалидом, обузой для племени. И если первое время к нему будут относиться с прежним почтением, то со временем все изменится, и его уделом будет всеобщее презрение, и самый жалкий кусок оставшийся после дележки добычи. А в дальнейшем ему может не достаться и этого, и его уделом будет смерть от голода и болезни, и как результат отправка в Колодец Забвения, к костям таких же несчастных.

Становиться для племени обузой Дарк не желал, как и убогого существования в качестве инвалида. Нужно было спешить. У него оставалось время до утра, не более того. Среди тел павших товарищей он не досчитался двоих, уцелевших в схватке с обезумевшим огром. Этим объяснялось то, что вся их добыча, парочка орков и огромный огр, остались нетронутыми. Справиться с такой горой мяса двум, даже сильным воинам, было не под силу. Они ушли в Седую Пасть, чтобы утром привести сюда сородичей, похоронить павших, и управиться с добычей.

Ожидать их прихода Дарк Бешеный Коготь не стал. Собрав полную сумку провизии, он отправился в путь, на запад, в земли тауренов, единственное место на свете, где, такой как он, мог рассчитывать найти приют. И последнее, что он прихватил отправляясь в дорогу, два пронзительных глаза выпавших из-за пояса убитого огра, притянувших его своим лучистым светом, от которого сжалось его сильное сердце. А еще глаза оказались превосходными на вкус, что немного подбодрило изгоя, отправляющегося навстречу неизвестности.

Торн Кровавое Копыто (таурен)

Торн Кровавое Копыто третий месяц бродил по Великой Степи без определенной цели, целиком погруженный в свои мысли. В странствиях своих Торн пребывал в гордам одиночестве, что было редким явлением для Великой Степи, спокойной и безмятежной на вид, в действительности же полной всяческих опасностей. Вроде укуса ядовитого гада, или тщательно замаскированной охотничьей ловушки. Двухметровой ямы усеянной вбитыми в землю кольями, падение в которую означало неминуемую смерть. И здесь уж, как повезет. Если повезет и зазевавшийся путник или дикий зверь "удачно" свалится в яму, то умрет мгновенно, если не повезет, то будет медленно умирать долгой, мучительной смертью от ран и потери крови.

Таких ловушек в Великой Степи было множество, и поэтому не следовало носиться по ней очертя голову, не глядя под ноги. Множество разумных существ если и не обитало непосредственно в самой степи, то навещало ее довольно часто, и с завидной регулярностью. И хотя хозяевами Великой Степи были таурены, в действительности все обстояло несколько иначе. Период расцвета могущества тауренов давно миновал, их некогда многочисленные племена насчитывающие в своих рядах тысячи воинов ныне, во времена Торна Кровавого Копыта, были не столь многолюдны.

И причиной тому не эпидемия неведомой болезни разразившейся в Великой Степи, и выкосившей множество ее обитателей. Причина была гораздо более прозаичной. Пришедшие из-за делеких гор мигрирующие племена кентавров, полулюдей-полуконей, вторглись в пределы Великой Степи, решив поселиться в привлекшем их внимание и полюбившемся им благословенном краю. И наличие законных хозяев этих земель агрессивных прищельцев ничуть не смутило. Они даже не попытались начать переговоры. Они просто достали луки и стрелы, мечи и топоры, и начали убивать тауренов.

Кентавров было очень много. Они были жестоки и беспощадны, и не щадили ни детей, ни стариков, убивая любого, встретившегося на их пути. И хотя в те времена племена тауренов были сильны и могущественны, имели в тысячи отважных воинов, в одиночку они не смогли противостоять агрессивным пришельцам. Кентавры уничтожали тауренские племена одно за другим, прогоняя уцелевших все дальше и дальше вглубь Великой Степи. Они бы с радостью истребили всех тауренов подчистую, извели бы под корень весь их род, если бы не великие и необъятные просторы степи.

Не смотря на свою многочисленность, кентавры были не в состоянии охватить всю степь целиуом, подчинить ее своей власти. Кентавры были охотниками, и они были всеядны. Любое существо наделенное плотью годилось им в пищу, и совсем не важно, кто это, зверь, змея, или таурен. На тауренов кентавры охотились, как на диких зверей, не делая между ними разницы. А еще кентавры питались съедобными кореньями, коих в степи было превеликое множество, которые они с легкостью выкапывали своими копытами. По природе своей кентавры были кочевниками, и уничтожив всю пищу в округе, будь то дичь, или съедобные коренья, откочевывали на новое место, оставив после себя безжизненную пустыню. Пройдут десятки лет, прежде чем степи удастся восстановиться, восполнить причиненный кентаврами урон.

Охотясь, кентавры никогда не сооружали подземных ловушек. И не потому, что не знали про них, или же не умели. В силу анатомического строения заниматься подобными вещами для них было крайне сложно, порой просто невозможно. К этому стоило еще добавить высокомерие и спесь присущие кентаврам. По мнению кентавров копание в земле ниже их достоинства, это удел низших рас, на которых высокорожденные кентавры предпочитали охотиться.

У кентавров было одно большое преимущество над прочими разумными обитателями Великой Степи. Четыре мускулистые, с крепкими мышцами ноги, дающие им превосходство в скорости над прочими обитателями степи. Если кентавр заметил свою жертву, и эта жертва не дикий зверь, а разумное существо, то спасаться бегством не имело смысла. Напрасная трата времени и сил. Кентавр все равно догонит и убьет. И поэтому лучше остаться на месте, и принять смерть, как и подобает мужчине, встретившись с ней лицом к лицу. Не смотря на свою мощь и воинское искусство, кентавры были не всесильны. Немало их скелетов разбросано по бескрайним просторам Великой Степи, начисто обглоданных то ли дикими зверями, то ли зубами тех, кто оказался сильнее, и расторопнее их.

Кентавры охотились на все живое обитающее в Великой Степи, а все живое в ней ненавидило кентавров лютой ненавистью, и никогда не упускало возможности убить, если такая возможность появлялась. Самой Великой Степи было все равно, кто нанесет убивающему ее чужаку смертельный удар. Таурен, гнолл, орк, или ядовитый гад. Разница лишь в том, что в случае победы последнего, в степи пировало все окрестное зверье. В остальных же случаях громоздкая туша кентавра доставалась победителю, или победителям.

Ловушки в земле предназначенные для поимки степного зверя строили и таурены, хозяева здешних мест, и пробиравшиеся из-за пограничной реки гноллы, и приходящие с гор орки. Опасность исходящая от орков для одинокого таурена была гораздо более весомой, нежели от охотничьих ловушек и ядовитых гадов обитающих в степи. В одиночку ни гнолл, ни тем более орк не осмелится напасть на таурена, а тем более на целый отряд. Но имея многократное преимущество в численности, они могли напасть. И они нападали, о чем говорили Торну найденные им за время странствий по Великой Степи кости тауренов. И нередко это были не одиночные скелеты, а группы из нескольких особей, что говорило о численности промышляющих в их землях разбойников.

Таурены не были агрессивным народом. Они миролюбиво относились ко всем, кто явился в их степь по каким-либо делам. При условии, что в руках у гостя не будет оружия, и он не будет настроен враждебно и агрессивно. Таурены были умелыми охотниками и собирателями кореньев, которых в Великой Степи всегда было с избытком. У них было все, что нужно для жизни. Вода, еда, уютное жилище, которое легко собрать и перенести на другое место. Таурены не нуждались ни в золоте, ни в деньгах, ни в драгоценных камнях, сводящих с ума представителей других рас. Их быт скромен и неприхотлив. Еда на столе, одежда на теле, и оружие, чтобы никто не посмел покуситься на их мир. Несмотря на миролюбивость, таурены не были покорным, трусливым народом. В их жилах текла горячая кровь героев, в груди билось отважное сердце, не знающее страха перед врагом, что бы он из себя не представлял. И если враг появлялся в степи, стремясь причинить тауренам вред, их кажущееся равнодушие отлетало прочь, как ненужная шелуха. И перед врагом оказывались воины, сильные и смелые, и вдобавок весьма искусные в бою.

Не было равным тауренам в открытой схватке. Об этом были прекрасно осведомлены их ближайшие соседи гноллы, обитающие за рекой, приходящие с гор орки, и живущие с недавних пор на окраинах Великой Степи племена воргенов, полулюдей-полуволков. Они знали о том, кто такие таурены, и старались понапрасну не вступать с ними в конфликт. Хотя, в любом племени существуют отщепенцы, которым не писаны никакие законы. Подобных мерзавцев всегда хватает на белом свете. Они находят себе подобных и сбиваются в стаи, где совсем неважно, к какой расе ты принадлежишь. Главное чтобы разделял объединяющую всех страсть к грабежам и убийствам. Таким бандам все равно, кого убивать, пусть даже и собственных соплеменников. Негодяи стояли над законом, и по всем законам были приговорены к смерти, что и случалось рано или поздно, какой бы сильной и многочисленной ни была стая.

Торн Кровавое Копыто три месяца назад покинул Грохочущий Утес, единственный тауренский город, являющийся столицей их мира, основанный пару десятилетий назад Керном Кровавое Копыто, которому судьбой было предначертано стать самым великим из тауренских вождей за всю историю их существования. Превыше любого из тех, кто придет вслед за ним, ибо в славе и величии Керну Кровавое Копыто никогда не было, и не будет равных.

Вождь племени Кровавого Копыта сумел сделать то, что до сих пор не удавалось ни одному вождю жившему до него, каким бы великим он не был. Керну Кровавое Копыто удалось объединить разрозненные тауренские племена, испокон веков привыкшие жить обособленно, не рассчитывая на чью-либо помощь, всецело полагаясь только на самих себя. После того, как разрозненные тауренские племена объединились в единое целое, они превратились в силу, с которой не мог не считаться даже самый грозный противник.

Под руководством Керна Кровавое Копыто открылась новая, славная страница в истории тауренов. Объединившись, жители Великой Степи впервые за сотни лет смогли вдохнуть полной грудью. Именно Керн Кровавое Копыто возглавил объединенную армию тауренов и орков пришедших с гор, у которых были давние счеты с кентаврами в битве, положившей конец власти кентавров. В решающей схватке противник был разгромлен и обращен в позорное, паническое бегство. Кровавому правлению кентавров пришел конец. Империя воздвигнутая ими в Великой Степи рухнула, чтобы уже никогда не возродиться вновь. И хотя в той, памятной для тауренов битве погибли тысячи славных сынов тауренского рода, но это того стоило.

Власти кентавров пришел конец. Из полноправных властителей степи они превратились в изгоев, уделом которых было постоянное бегство ради спасения своей никчемной жизни. После той, памятной для всех битвы, кентавры превратились в дичь, на которую охотились все, убивая бывших всесильных хозяев степи без тени сомнений.

Кентавры не смогли восстановиться после поражения, и, опасаясь мести тауренов за чинимый ими на протяжении столетий геноцид, вынуждены были покинуть благословенные земли, на сотни лет ставшие для них домом.

Одни поговаривали о том, что кентавры убрались обратно за горы, прозванные Грядой Кентавров. Были и такие, что утверждали, что на родину остатки разгромленной империи кентавров так и не вернулись. И причиной тому племена воргенов, полулюдей полуволков, с некоторых пор обживших северо-восточную оконечность Великой Степи, раскинувшуюся у подножия Гряды Кентавров, горного массива, из-за которого в свое время и хлынула в Великую Степь армада кровожадных захватчиков.

Кто был прав в том споре, не так уж и важно. Главное, что Великая Степь освободилась от наводящих ужас на все живое кентавров, полулюдей полуконей. Отныне встретить в степи кентавра было равносильно чуду, которому, как правило, оставалось жить совсем недолго. Охотники взявшие след кентавра не отступали до тех пор, пока не загоняли его в ловушку, и не убивали. С одиночками решившими остаться в полюбившейся им степи разговор был короток. Их ожидала смерть, как представителей проклятого рода.

Изгнав кентавров, таурены под предводительством Керна Кровавое Копыто вернули себе былое господство над Великой Степью, за исключением небольшой ее части. Той самой северо-восточной ее оконечности, что раскинулась у подножия Гряды Кентавров, населенной с недавних пор пришедшими с востока племенами воргенов, полулюдей полуволков. Бросать им вызов, чтобы полностью очистить степь от чужаков, таурены не стали. Слишком много сил они затратили на то, чтобы одолеть кентавров, слишком высокую цену пришлось заплатить за победу. Тысячи тауренских воинов пали во время великой битвы с кентаврами. Чтобы восполнить понесенные племенами потери потребуются долгие годы, прежде чем они вернут себе былую мощь и могущество. В сложившейся ситуации тауренам не с руки было ссориться с могущественным соседом, не проявляющем к тауренам открытой агрессии.

Это вовсе не значит, что в отношениях с воргенами у тауренов царила идиллия. До этого было далеко. Случались и разногласия и конфликты, и даже небольшие пограничные стычки. Но это было не следствием вспыхнувшей вражды между представителями двух рас, а как результат раздела территории, границы, в том месте, где кто ее видел. Все эти склоки были слишком ничтожны, чтобы говорить о том, что между воргенами и тауренами назревала война, что была бы не в пользу последних, сильно ослабленных войной с кентаврами.

Таурены были кочевниками, охотниками и животноводами. Они никогда не оставались на одном месте слишком долго, предпочитая находиться в постоянном движении. От одного места кочевья, к другому, когда богатства степи начинали оскудевать, или, что было гораздо чаще, племенному вождю наскучивало нынешнее однообразие. Племя Кровавого Копыта к которому принадлежал и молодой Торн, не было исключением. Все его члены испокон веков были охотниками, животноводами и шаманами. Они привыкли к такой жизни, и ничего не хотели в менять, рассчитывая прожить так еще тысячи лет. Но судьба распорядилась иначе, и даже Керн Кровавое Копыто, великий вождь объединивший тауренские племена и сумевший победить кентавров, бессилен был что-либо изменить.

Единогласным решением вождей тауренских племен, Керн Кровавое Копыто получил титул Верховного правителя тауренов, главного над всеми, чье слово являлось законом для любого из тауренов, будь то простой охотник, пастух, или вождь. Отныне только Керк Кровавое Копыто решал, как жить тауренскому роду, что делать, и куда идти. Он разрешал возникшие между племенами, или отдельными особями спорные вопросы, став третейским судьей, чей вердикт неоспорим, и подлежит немедленному исполнению. Тауренские вожди обладавшие неограниченной властью в собственном племени, стали советниками Верховного вождя. Дважды в год вожди собирались вместе на совете племен, где решались самые важные вопросы. Они могли только советовать Верховному правителю, высказывать свое мнение и видение сложившейся ситуации. Решения единолично принимал Верховный вождь, и они подлежали немедленному исполнению, вне зависимости от того, нравится ли это кому-нибудь, или нет. Власть Верховного вождя была абсолютной, а решения вынесенные им неоспоримы, их надлежало либо исполнить в точности, либо умереть.

Но, помимо прав, звание Верховного правителя накладывало на своего обладателя и ряд обязанностей, не обременяющих своей тяжестью вождей рангом ниже. Самая тяжелая обязанность заключалась в том, что ему по решению совета вождей предстояло порвать с кочевой жизнью, той самой жизнью, которой жили бесчисленные поколения предков, и начать жизнь оседлую, более подходящую статусу Верховного правителя. И хотя все существо Керна Кровавого Копыта противилось подобному решению, он вынужден был признать, что оно является единственно верным.

Не пристало Верховному правителю кочевать по необъятным просторам Великой Степи, где его будет очень трудно найти тем, кому потребуется его помощь. Каждый таурен должен знать, где находится его вождь, куда он может обратиться за помощью, или за справедливостью. Чтобы соблюсти это правило, на совете племенных вождей было решено основать первый в истории тауренов город. В распадке невысоких Безымянных гор, расположенных практически в центре Великой Степи, с тем, чтобы каждое тауренское племя имело равные возможности для того, чтобы лицезреть своего верховного правителя.

Не всем тауренам данное новшество пришлось по вкусу, и в первую очередь это касалось клана Кровавого Копыта, из которого и происходил родом Керн, величайший из тауренских вождей. Но члены племени вынуждены были подчиниться, не смея ослушаться своего вождя, тем более, что неповиновение означало неминуемую смерть вольнодумцу, как предостережение всем прочим сомневающимся. Ослушника ждала смерть, и иных вариантов не было. Иначе бы червь сомнений разрушил монолитное тауренское общество, подточив его силу и мощь. Только благодаря крепости и нерушимости царящих в племенах тауренов законов, их род продолжал существовать до сих пор, и не исчез с лица земли, избежав участи многих народов, задолго до тауренов населявших Великую степь.

Торн Кровавое Копыто, родившийся, и проведший детство на бескрайних просторах Великой Степи, тоже был не рад случившимся в жизни его племени переменам. О прежней жизни теперь напоминал лишь большой, сделанный из жердей и шкур животных походной шатер, служивший им домом. Вот только выражение походный отныне осталось в прошлом, его дом должен стать неподъемным, пустить корни в землю в распадке меж двух вершин Безымянных гор.

Торну нравилось кочевать с родителями по степи, когда запасы кормов для животных, съедобных кореньев и дичи становились слишком малы, чтобы прокормить клан Кровавого Копыта, к которому по праву рождения принадлежал малыш Торн. Всего тауренских кланов было семь, и с некоторых пор они стали составлять единое целое, под предводительством самого славного из всех тауренских вождей, — Керна Кровавое Копыто.

Жизнь в Грохочущем Утесе, куда Торн Кровавое Копыто попал уже подростком, первое время мало отличалась от той, которую он любил, к которой привык с детства. Совместными усилиями город был построен в кратчайшие сроки. Да и на город Грохочущий Утес походил только благодаря массивной крепостной стене сложенной из камня, окружающей его со всех сторон. Добыча и доставка камня в город была самым хлопотным и накладным делом. Но таурены справились и с этим неудобством, во многом благодаря хранящимся в каждой семье драгоценным каменьям, и прочим безделушкам, не представляющим для тауренов особой ценности, но весьма ценимых за пределами Великой Степи. Особенно в мире людей, чьи торговые караваны с завидной регулярностью посещали земли тауренов по дороге на север, к бескрайнему морю, которое люди называли океаном. Места, где жили совсем уж невероятные для тауренов существа, — наги и мурлоки. Люди-змеи, и люди-рыбы, чья жизнь невозможна без воды, и вдали от воды.

Торговцы рассказывали, что племена мурлоков многочисленны, воинственны, и кровожадны. А еще они падки до чужого добра. И поэтому для торговли с мурлоками караваны сопровождали в пути небольшие армии, состоящие из представителей различных рас. Торговля с нагами и мурлоками была выгодной для людей, с лихвой окупая затраты на содержание целой армии. В противном случае человеческие походы к океану потеряли бы всякий смысл, и быстро бы прекратились.

Торн Кровавое Копыто знал, что по Великой Степи и далее караваны сопровождают и таурены. И не столько ради получения солидного денежного вознаграждения, положенного наемникам за многомесячный поход, сколько ради удовлетворения собственного любопытства, желания увидеть и познать необъятный мир раскинувшийся за пределами Великой Степи.

Когда Торн Кровавое Копыто был маленьким, в мечтах он нередко видел себя солдатом разноликой армии идущей в неведомое. Он не раз думал о том, что когда вырастет, станет самостоятельным, получит право распоряжаться жизнью по собственному усмотрению, то обязательно примкнет к одному из торговых караванов, что несколько раз в год пересекают Великую Степь по пути к океану.

Однажды, будучи еще зеленым мальчишкой он видел человеческий караван воочию, когда их пути пересеклись, и люди на несколько дней остановились в степи, общаясь и торгуя с тауренами племени Кровавое Копыто. Воспоминания о тех памятных днях на всю жизнь отпечатались в голове Торна. Именно тогда он совершил самый безумный поступок в своей жизни, по крайней мере попытался сделать это. Поддавшись внутреннему импульсу, юный таурен сбежал из дома, и несколько дней прятался среди многочисленных шатров и палаток раскинутых людьми и их охраной, разложенных повсюду тюков с товарами и припасами, среди целого стада неведомых Торну животных, на которых люди перевозили свое имущество и припасы. В те дни юный Торн почти ничего не ел, перекусывая чем попало, где попало, и когда придется. Он был счастлив в этом гомоне, шуме и многоголосье, и мысли о еде особенно ему не докучали. Он с нетерпением ждал, когда люди закончат торговлю, и свернут лагерь, чтобы продолжить путь к океану. И тогда он уйдет вместе с ними. А когда люди обнаружат постороннего, будет уже поздно что-либо менять. Они вынуждены будут оставить его у себя, тем более что молодой таурен не будет для них обузой. Он умеет многое, почти все, что и взрослый таурен, только не так хорошо и умело. Но этот недостаток легко исправляется временем, а его у Торна будет целая прорва на пути к океану, и обратно в Великую Степь.

Просить прощения у родителей Торну не пришлось. Как не пришлось и пойти с человеческим караваном к океану. На исходе третьих суток Торн был найден взбешенным родителем, и сурово наказан. Так строго, что вспоминая о полученной им порке, даже сейчас, по прошествии многих лет, Торн Кровавое Копыто морщился, и невольно потирал зад. После полученной порки он несколько дней отлеживался в степной траве на животе, подставив живительным солнечным лучам мучительно ноющую часть тела, на которую не мог садиться еще очень долго. Его маленький зад превратился в один сплошной, багрово-синий синяк с кровоподтеками. Рука отца была тяжела, и даже вмешательство матери не смогло остановить избиения, настолько крепко и основательно выбивал отец через задницу поселившуюся в его голове дурь.

С тех пор прошло много лет. Отныне его домом являлась не вся Великая Степь, как это было прежде, а место под названием Грохочущий Утес, с некоторых пор являющийся столицей тауренского мира, место, где обитал со своим родом Верховных вождь тауренов.

Самую большую выгоду от основания тауренского города получили, как ни странно, люди. Теперь человеческие торговцы приводили свои караваны в Грохочущий Утес, чтобы вести торговлю, и вербовать в свою охрану тауренов, сильных и умелых воинов, не знающих себе равных в степи. Да и сам Грохочущий Утес уже не являлся целиком и полностью вотчиной клана Кровавого Копыта. Было здесь и множество чужаков, живших бок о бок с тауренами, что невозможно было представить еще несколько лет назад. Целые улицы Грохочущего Утеса занимали не представители тауренских племен, а совершенно чуждых им народов, с некоторыми из них у тауренов были далеко не самые лучшие отношения.

Указом Верховного правителя все межрасовые и межплеменные склоки на территории Грохочущего Утеса были строжайше запрещены. Нарушителей указа ждало суровое наказание. От изгнания на вечные времена, до смертной казни, если нарушение высочайшего указа привело к кровопролитию, и смерти. Помимо тауренов в Грохочущем Утесе обитали орки, гноллы, и вездесущие люди, готовые заселить собой весь мир, от берегов океана, и до далеких дворфийских гор.

Торн Кровавое Копыто достаточно вырос, чтобы считаться взрослым, и самостоятельно принимать решения. Но вколоченная в детстве ремнем отца мудрость, заставляла его удерживаться от опрометчивых поступков. И хотя человеческие караваны несколько раз в год заходили в Грохочущий Утес, Торн так и не стал наемным воином, как мечтал когда-то в детстве. Не стал Торн и охотником, как того хотели мать с отцом. Не стал он и животноводом как большинство его соплеменников, после того, как клан Кровавого Копыта осел в Грохочущем Утесе.

Торн стал шаманом. Он научился слушать степь, слышать ее голоса, разговаривать с травой и цветами, понимать голоса птиц и животных. Он мог сказать когда, и куда нужно гнать отары овец и коз, чтобы они быстрее наели бока, а молоко их было самым вкусным и питательным. Он мог указать места, где степь больна в силу самых разных причин, откуда нужно держаться подальше и людям, и зверям. Ибо такие пастбища не сулят ничего хорошего ни зверю, ни человеку. Загнавшему туда стадо животноводу грозят болезни, мор и падеж стаду. Молодой шаман Торн Кровавое Копыто помогал родителям с их огромным стадом. Во многом благодаря его стараниям, их хозяйство крепло и процветало, по праву считаясь одним из самых богатых в роду.

Охотников в племени с некоторых пор почти не стало. Те, кто не смог смириться с новыми реалиями жизни, желая жить жизнью прежней, вынуждены были покинуть пределы Грохочущего Утеса, обрекая себя на отшельническую жизнь. Для охотника и не могло быть иначе. Вся живность в округе исчезла вскоре после того, как в распадке у Безымянных гор раскинулся первый тауренский город. Часть зверя была перебита охотниками, большая ее часть убралась подальше в степь от шумного и опасного места. И теперь, чтобы добраться до добычи, требовалось совершить многодневный переход, порой такой дальний, что возвращение обратно в город, теряло всякий смысл.

Охотником Торн не стал, но он стал шаманом, что было гораздо сложнее. Не каждый таурен мог стать шаманом. Для этого он должен обладать определенными качествами, которые доставались от рождения далеко не всем. Однажды молодой Торн с ужасом смешанным с восхищением понял, что он слышит шепот, тихий и вкрадчивый, даже когда никого нет рядом. А если приложить ухо к земле и прислушаться, становились слышны чьи-то злые голоса, идущие откуда-то из глубины земных недр.

Взволнованный и испуганный Торн поделился новостью с родителями, и уже вечером того же дня стал учеником Старка Кровавое Копыто, одного из самых старых и опытных шаманов племени. Старик почувствовал в юноше скрытую силу и имеющийся потенциал, и умело раскрыл его дар.

Торн оказался весьма прилежным и способным учеником. На то, чтобы раскрыть таящиеся в нем таланты ушли считанные месяцы, в то время как другие, менее прилежные и одаренные затрачивали на учебу годы. Вскоре Торн научился слышать степь, понимать голоса птиц и зверей, пресмыкающихся по земле гадов. Научился понимать и злые голоса идущие из-под земли, призывающие к черным делам и проклинающие все живое на свете. Научился защищать себя магическим, ментальным щитом, чтобы ни мысль, ни магическое воздействие пришедшее извне, не смогли повлиять на него. И хотя магия в мире тауренов не приветствовалась, он сам стал частью магии.

Впитав без остатка все знания и мудрость которую ему мог дать его наставник Старк Кровавое Копыто, Торн решил покинуть Грохочущий Утес, и отправиться в странствия. Так поступали многие молодые шаманы, чтобы побыть вдали от всех, наедине с самим собой, и бескрайним миром. Чтобы самосовершенствоваться, оттачивать свое шаманское мастерство, до тех пор, пока новоиспеченный шаман не почувствует, что он достиг пределов совершенства. И больше в степи ему делать нечего, пора возвращаться в племя, чтобы верой и правдой служить своему роду. Сколько могло продлиться такое странствие, не знал никто. Как не знал никто и того, вернется ли молодой шаман обратно, или же его кости останутся белеть в степи, жестокой платой за одиночество и самоотречение. Бывало проходили годы, прежде чем молодой шаман возвращался обратно в племя, уже успевшее оплакать его. И возвращался уже не молодой, полный жизненных устремлений юноша, а умудренный жизнью муж, чье тело покрывало множество шрамов, свидетельство невероятно тяжелой и смертельно опасной жизни в одиночестве, на бескрайних просторах Великой Степи, полной опасностей, совладать с которыми под силу далеко не каждому.

Торн Кровавое Копыто провел в странствиях несколько месяцев, и хотя ему удавалось избегать опасностей караулящих в степи одинокого путника, он то и дело встречал скелеты тех, кому повезло гораздо меньше. Обглоданные дочиста, выбеленные на солнце скелеты тауренов могли бы рассказать многое о случившейся здесь трагедии, но кости упорно хранили молчание, не желая раскрывать своих тайн, и никакая сила на свете не могла нарушить этого молчания.

Прошло несколько месяцев с начала странствий Торна Кровавое Копыто в поисках новых знаний, и познания самого себя. Но он был все еще не так далек от Грохочущего Утеса, как мог бы быть, если бы его странствиям был задан определенный вектор. Он не выбирал направления, он шел куда глаза глядят, иногда подолгу задерживаясь на одном месте, если оно ему чем-нибудь приглянулось. Красотой, или исходящей от него силой, познать которую он так стремился. Он мог целую неделю идти на север, а затем, повинуясь внутреннему импульсу повернуть на запад, или на восток. А спустя еще несколько дней повернуть обратно на юг. Выбор направления для него не являлся целью. В своих странствиях по Великой Степи он руководствовался лишь внутренним чутьем, да шепотом степных трав, чей язык он научился понимать довольно давно, ежедневно совершенствуясь в познании природы, и усилении магических, присущих лишь шаманам способностей.

В то памятное утро он был разбужен тревожным шепотом трав. Всю ночь Торну Кровавое Копыто снились кошмары, в которых он был всего лишь отстраненным зрителем. От этого кошмар становился еще более ужасным. От невозможности вмешаться в развитие событий, и что-либо изменить. Снился Торну огромный, окруженный высокой крепостной стеной город, гордый и величественный, не желающий открывать своих врат перед морем чудовищных тварей осадивших его. А затем, повинуясь демоническому зову, сонмы кошмарных чудовищ ринулись на штурм неприступных городских стен, прямиком на копья и топоры его защитников. И, как не велика была удаль и храбрость защитников города, исход схватки был заранее предрешен. Росла под городскими стенами гора трупов осаждающей город нечисти, но таяли и силы защитников крепостных стен.

От рассвета и до заката ни на миг не утихала жестокая битва. Потоки крови стекали с городских стен к подножию горы, на которой обосновалась неведомая Торну крепость, образовав небольшое кошмарное озеро из крови и населенное отрубленными головами и конечностями, докатившимися сюда с высоты отчаянного сражения. А вечером случилось то, что рано или поздно, но обязательно должно было случиться. Об этом знали и штурмующие город твари, и мужественные защитники крепостных стен. Настал тот момент, когда трупы павших тварей образовали курган высотой вровень со стенами. Лишив защитников города их последнего преимущества, возможности наносить удары сверху. А затем лавина кошмарных чудовищ хлынула на городские стены, сметая редких ее защитников. И низверглась вниз, на широкие и светлые улицы города, заливая их кровью, наполняя ужасом и кошмаром. Чудовища не знали жалости, не ведали о пощаде, они убивали всех, встретившихся на их пути, кто хоть немного отличался от них. Им, одержимым жаждой убийств, было все равно, кто перед ними, взрослый воин мужчина, или младенец, едва вкусивший материнского молока.

Жители города сражались с отчаяньем обреченных, дорого продавая свои жизни, но силы были не равны. И к утру истерзанный город умер, перестав существовать во славу древних демонов, на чьем пути он так некстати оказался.

Торн Кровавое Копыто проснулся весь в холодном поту от приснившегося кошмара. Он не знал, что это за город, но готов был поклясться, что в нем есть нечто знакомое, указывающее на их с Торном родство. А затем он услышал тревожный шепот трав, разносимый по степи легким, утренним ветром. Еле слышный рассказ о страшной битве, унесшей тысячи жизней, напитавшей травы до самых корней кровью жителей степи, и злобных тварей пришедших издалека.

Торн не знал, о каком сражении рассказывает степь. Он еще не был настолько силен в магическом искусстве шамана, чтобы дословно понимать посылаемые степью слова и видения. Но он чувствовал, что все это неспроста. И тревожный шепот трав, и приснившийся ему кошмар, который был настолько реален, что Торн не сразу пришел в себя, несколько бесконечно долгих секунд в ужасе озираясь по сторонам в попытке осмыслить происходящее. Да и сам город был чем-то смутно знаком, хотя Торн мог поклясться, что видеть его прежде ему никогда раньше не доводилось. Торн Кровавое Копыто городов вообще никогда не видел. Если они где-то и существовали, то не в Великой Степи, а далеко за ее пределами. Единственный город знакомый Торну, Грохочущий Утес, и принадлежал он тауренскому клану Кровавого Копыта, из которого он и сам был родом. Из этого можно было сделать единственный вывод, город явившийся ему во сне и есть Грохочущий Утес. Отсюда и ни на секунду не покидающее его ощущение того, что это место ему знакомо. Торн умел разбираться в снах, знал, что они приходят неспроста, а с вполне определенной целью. Предупредить о чем-то, или напомнить о давно забытом. И если ему в кошмаре явился Грохочущий Утес, значит с ним в самое ближайшее время должно случиться нечто страшное, или же это страшное уже произошло.

Тревожный шелест травы рассказывал молодому шаману о трагедии, которая произошла совсем недавно, трагедии унесшей жизни тысяч жителей степи. Вести по степи для знающего человека разносятся со скоростью ветра, которого не было целых три дня, и вся степь изнемогала в полуденном, знойном штиле. А это значит, что от трагедии его отделяло от нескольких часов, до трех суток, начала знойного безветрия. Ужасная трагедия разыгралась в его родном мире, когда он был так далеко, и так увлечен познанием природы, что не смог предвосхитить, предугадать кошмара нависшего над его родным миром.

В этот момент Торн отчетливо осознал, что его путь познания природы и самого себя завершен, и для него начинается новая жизнь. Он более не медлил, и не раздумывал. Теперь его путь обрел смысл и направленность. И двигался он строго по направлению к Грохочущему Утесу, городу, который он покинул ради совершенствования шаманских навыков и умений, в котором остались отец с матерью, друзья и близкие, все те, кто ему был так дорог в этой жизни.

Не смотря на то, что в своих скитаниях Торн Кровавое Копыто провел несколько месяцев, обратная дорога к Грохочущему Утесу отняла у него чуть больше недели. Вполне объяснимо, если учесть его бесцельное блуждание взад и вперед по степи в самых непредсказуемых направлениях, зачастую противоречащих друг другу. Двигаясь целенаправленно он не отвлекался на всякую ерунду, что в другое время обязательно бы привлекла его внимание. Он упрямо шел вперед, зачастую забывая об элементарных мерах предосторожности, что могло стоить ему жизни, если бы не его невероятное везение, и чутье шамана, позволяющее ему избегать опасности. Торн Кровавое Копыто все время проводил в движении, останавливаясь лишь для того, чтобы отдохнуть и подкрепиться небольшим ломтиком вяленого мяса из имеющихся запасов, да еще ночью урвать у сна пару-тройку часов, чтобы днем не свалиться с ног от усталости.

Когда на горизонте показались сложенные из огромных валунов каменные стены Грохочущего Утеса, ноги Торна подкосились, и он с трудом удержал равновесие, чтобы не упасть. Отчаянье и ужас когтистыми лапами сжали сердце Торна, давя все сильнее, грозя раздавить его в своих ледяных объятиях. До города было еще слишком далеко, чтобы он мог разглядеть его во всех подробностях, но даже этого, размытого расстоянием взгляда было достаточно, чтобы понять, случилась беда, страшная и непоправимая. Все было ясно и так, и, чтобы понять очевидное, не нужно было обладать особым даром. Для этого достаточно было просто знать то, что сразу же бросалось в глаза даже неискушенному человеку.

Птицы. Огромное их количество, просто невероятное для такого места, как степь. И когда они, вспугнутые кем-то бродящим по земле, взмыли в воздух, заполонив собой небо, стало ясно, что города больше нет. Остались лишь призванные его защищать крепостные стены, да его погибшие защитники внутри, что сейчас были пищей для хищных птиц слетевшихся в мертвый город со всей округи, и далеко из-за ее пределов.

Такое обилие пернатых могло быть только там, где много еды, и где ничто не представляет для них опасности. И лучшего для этого места чем мертвый город, трудно представить. Только там пернатые падальщики могли чувствовать себя в безопасности. Торн знал, что пернатые жители степи испокон веков привыкли держаться подальше от обитаемых мест, где их в любой момент могла настигнуть смерть от выпущенной из лука стрелы, или камня из пращи брошенного умелой рукой. Птицы отвечали людям взаимностью, первыми из всех степных хищников являясь на поминки по погибшему в степи ее разумному обитателю.

Еще полдня ушло у Торна на то, чтобы достичь пределов мертвого города, некогда носящего гордое имя Грохочущий Утес. И каждый последующий шаг давался ему со все большим трудом, нежели предыдущий. Его худшие опасения подтвердились еще пару часов назад, когда он смог разглядеть облюбованный птицами город. И ему открылись ранее скрытые расстоянием картины разрушения. Величественные городские стены уже не были столь гладки и ровны. В многотонной крепостной кладке зияли провалы выбитые какой-то ужасающей силой, а у подножия, то тут, то там, проглядывались сделанные неведомыми гигантами проломы, через которые и хлынула в город не знающая пощады и снисхождения сила.

Груды тел самых невероятных тварей устилали землю у подножия крепостных стен. Растущая там трава приобрела небывалый для нее алый цвет, цвет обильно пролитой здесь крови. Тауренской, и разной нечисти, взявшей штурмом и уничтожившей непокорный город. И хотя, судя по количеству мертвых тварей заполонивших собой городские улицы было ясно, что они заплатили высокую цену за город, но они своего добились. И хотя таурены сражались до последнего с отчаяньем обреченных, они были убиты все, вплоть до последнего младенца.

И напрасно Торн в полубезумном состоянии бродил по городу, переступая через горы трупов, а порой шагая прямо по ним в поисках уцелевших, его поиски не увеначались успехом. В живых никого не осталось. И хотя он весь день гнал прочь эту столь очевидную мысль, к вечеру Торн вынужден был признать очевидное. Живых в городе не было. Вообще никого. Ни тауренов, ни их врагов, среди которых помимо неведомых чудовищ были и известные ему создания. Гноллы, их соседи на юго-западе, а также воргены, с недавних пор обосновавшихся на северо-востоке Великой Степи, явившиеся туда по следам кентавров из-за горной гряды носящей имя злейших врагов тауренского рода, полулюдей-полуконей. Большую часть убитых составляли орки разных кланов, о чем можно было с уверенностью судить по их внешнему виду, одежде, оружию, а также боевой раскраске нанесенной на лица. Среди них были и те, кто еще совсем недавно, бок о бок с тауренами сражался против их общего врага кентавров, а затем принимал участие в строительстве первого из тауренских городов, Грохочущего Утеса. Их Торн Кровавое Копыто не смотря на ужасные рожи, скверный характер и отвратный облик считал друзьями, и никак не думал увидеть в числе врагов. Но они были врагами. Они убивали вчерашних союзников и умирали под ударами их мечей и топоров, оказываясь вновь плечом к плечу с ними, но теперь уже в страшном, смертном строю.

Родители Торна Кровавое Копыто погибли на пороге их жилища, защищая свое самое ценное сокровище, младшего брата Торна, малыша Терна, которому от роду не было и десяти лет. Все они пали под натиском орков, взяв за свои жизни цену в два десятка убитых тварей. Даже малыш Терн не смотря на юный возраст не был сторонним зрителем, и отчаянно сопротивлялся, заколов детским мечом одного из нападавших. Но силы сражавшихся были не равны, и какими бы отважными и искусными воинами не были его родители, они пали под ударами десятков вражеских мечей.

Торн похоронил брата и родителей на месте их гибели, некогда бывшем их домом. Зарыл тела близких ему людей поглубже, чтобы до них не смогли добраться рыскающие повсюду хищники, которых собралось в мертвом городе на многодневное пиршество бессчетное множество. От самых крохотных, до великанов, которых даже присутствие поблизости живого таурена не смогло остановить в их страшном деле, пожирании трупов павших. Это было страшное, и отвратное зрелище. При появлении Торна большинство хищных тварей вынуждены были оставить свое гнусное занятие, и неспешно ретироваться в сторону с трудом передвигая свои, волочащиеся по земле, набитые под завязку животы. Самых наглых, которым было плевать на таурена, Торну пришлось убить. Просто так, походя, чтобы внушить страх остальным, чтобы у них и в мыслях не было объединиться в стаю и напасть. Хотя вряд ли они, при таком обилии пищи снизойдут до охоты. Гораздо проще просто отойти в сторону, чтобы пропустить нежданного визитера. А когда он уйдет, приступить к прерванной трапезе.

Еще у Торна был старший брат, которого он так и не нашел, не смотря на все старания, хотя знал наверняка, что в тот злополучный день брат был в городе. Скорее всего брат погиб при штурме нечистью крепостных стен, и его останки покоятся где-то там, среди груды напластованных друг на друга тел. Дальше продолжать поиски не имело смысла, поскольку они могли затянуться надолго. А лишнего дня пребывания в мертвом городе Торн бы не вынес чисто физически. К полудню смрад от начавшихся разлагаться тел стал просто невыносим. От него раскалывалась голова, а желудок выворачивался наизнанку, в сотый раз пытаясь извергнуть съеденное на завтрак. Вот только исторгать из себя давно было нечего. Все съеденное на завтрак было извергнуто на подступах к городу, при взгляде на груды тел напластованных друг на друга у подножия крепостных стен, местами возвышающихся вровень с самой стеной.

Выполнив свой скорбный долг, Торн Кровавое Копыто покинул мертвый город, некогда носивший гордое и величественное имя Грохочущий Утес. Это был первый и последний из тауренских городов, ознаменовавший великую славу первого из тауренских королей, и его славную гибель. Торн был уверен, что больше никто и никогда не поселится здесь, кроме хищного зверья и ворон, облюбовавших городские постройки в качестве жилищ. Уделом мертвого города станет забвение. Пески со временем занесут город, погребя его под толстым слоем песка и пыли. Пройдут столетия, и на месте города вновь воцарится Великая Степь, а некогда бывшие крышами жилищ пространства расцветут полевыми цветами и травами. Пройдут века, и даже сама память о Грохочущем Утесе и его героических защитниках сотрется из памяти тауренов, сохранившись лишь в смутных, размытых преданиях.

Торн Кровавое Копыто остался один, не связанный более никакими узами и обязательствами со своим кланом, кланом который перестал существовать, последним представителем которого был сам Торн. Возможно, в степи остались и другие члены клана Кровавого Копыта, из числа охотников некогда покинувших город, предпочевших вольную кочевую жизнь, жизни оседлой. Для кого степные просторы оказались важнее тесноты и скученности городских улиц и жилищ. Но отыскать такого одинокого скитальца сродни тому, что отыскать иголку в стоге сена, настолько велики и необъятны просторы Великой Степи.

Торн не собирался кого-то искать. Ему было уже все равно, он бродил по степи бездумно, не ставя перед собой никаких целей, как это делал прежде, уйдя в степь, чтобы познать природу и самого себя. И лишь когда его глазам открылась река, являющаяся границей владений тауренов и гноллов, Торн понял, что все последнее время, не сознавая того, двигался на юго-запад, ведомый каким-то внутренним компасом, заставляющим его удерживать выбранное подспудно направление, о котором Торн даже не догадывался. И лишь оказавшись у реки Торн Кровавое Копыто осознал, что это неспроста. Раз он оказался здесь, значит на то есть причины, сокрытые где-то в глубинах его подсознания. А еще он понял, что ему больше никуда не нужно идти. Что его место здесь, тем более, что оно ничуть не хуже любого другого места где бы он мог оказаться.

А затем он увидел гнолла, подошедшего к реке и замершего в раздумьях. Торн знал, что гноллы не редкие гости на тауренской земле. Среди них встречаются смельчаки, что рискуют преодолеть водную преграду, дабы попытать счастья на тауренской земле. Хотя таких смельчаков было немного. По тауренским законам охота на их землях чужакам запрещена, и с браконьерами пойманными с поличным поступали предельно строго. Нарушителя закона убивали без лишних слов, оставляя тело преступника на растерзание хищному зверю и птицам.

Гнолл не походил на авантюриста и искателя приключений, собравшегося в тауренскую степь за добычей. Не был похож он и на бойца сторожевого отряда, что время от времени появлялись здесь, проверить сохранность границ от чужого вторжения. Бессмысленный и бесполезный с точки зрения Торна обычай. Таурены никогда не пересекали запретной черты, и не искали удачи и охотничьих трофеев на землях соседей. Тауренам хватало Великой Степи с ее необъятными просторами и расстояниями, по которой можно бродить хоть целую вечность.

Гнолл показался Торну странным, как и его поведение. С интересом таурен наблюдал за тем, какое решение примет застывший на противоположном берегу реки враг. Теперь Торн знал точно, что перед ним враг. И вне зависимости от того, что ищет гнолл в степи, ему надлежало умереть. Торн Кровавое Копыто не был мучителем и садистом, крики истязаемых и стоны умирающих не были для него сладкой музыкой, как для тех же гноллов. Таурен был благороден и строг. Если перед ним враг, то его нужно убить, и, по возможности прикончить сразу, чтобы тот не мучился, или сразу же добить, если рана не окажется смертельной, и враг будет лишь ранен.

Торн дождался, когда гнолл переплывет реку, и окажется в степи, и только после этого вышел из укрытия, будучи в котором он был невидим для гнолла. Они оказались так близко друг от друга, что об отступлении не могло быть и речи. Но никто и не думал об этом. В руках у Торна был боевой топор, а уже через мгновение после его появления из небольшой древесной рощи, ставшего полной неожиданностью для гнолла, в руке у последнего блеснул меч. А затем, не говоря ни слова, они уставились друг на друга, вперив в противника полный ярости, ненавидящий взгляд. На мгновение во взгляде гнолла мелькнуло нечто такое, ранившее таурена прямо в сердце, ужалив его остро отточенной иглой. Мгновенная боль пронзила сердце Торна, отозвавшись тупой болью в мозгах, заставив его сделать шаг вперед, по направлению к врагу. Которого он внутренне возненавидел с тех пор, как обнаружил на пороге родного дома в мертвом городе среди груды тел орков, парочку трупов полулюдей полугиен.

Гнолл не испугался таурена, не попятился назад, а решительно шагнул навстречу, сжимая в руке меч. Вторая рука гнолла безвольной плетью повисла вдоль тела, след застарелого увечья обрекшего гнолла на одиночество. Но даже будучи по сути инвалидом, гнолл не убоялся таурена являвшегося грозным противником для любого жителя степи, приняв вызов на бой. Издав боевой клич тауренов Торн Кровавое Копыто, занеся над головой топор, бросился на врага. Неуловимым движением уклонившись от гнолльского меча целящегося ему в сердце, Торн обрушил топор на голову неприятеля, с легкостью расколов ее на две части, словно пустой, гнилой орех.

И в самый последний момент, прежде чем душа гнолла отправилась к праотцам, Торн прочел в его глазах, в очередной раз обжегших его сердце цель, к которой гнолл так стремился. Он осознал ее каждой клеточкой своего огромного тела. Но полная ясность длилась лишь краткий миг, до тех пор, пока на него в упор глядели полные ненависти глаза гнолла. Пока его собственные глаза не оказались залиты кровью, залеплены ошметками мозгов проигравшего противника.

Стерев с лица кровь, смахнув с одежды ошметки мозгов и раздробленных костей, Торн Кровавое Копыто развернулся, повернувшись к реке спиной, и решительно зашагал на север, по направлению к океану, туда, куда его гнала завладевшая всем его существом Цель. Великая Цель, о которой он знал все еще какое-то мгновение назад, затаившаяся где-то в глубинах подсознания, и толкающая его вперед. Он должен достичь океана, это его цель, ради которой не жалко пожертвовать и самой жизнью. И ничто не могло остановить Торна Кровавое Копыто на его пути к цели.

" Арон Неудержимый (ворген) "

Со дня уничтожения тауренского города с гордым названием Грохочущий Утес, прошло несколько месяцев. Для Арона Неудержимого из племени воргенов, людей-волков, время пролетело стремительно, словно один миг. Он был упоен властью, возможностью командовать другими воргенами, и делать то, что хочется ему, не обращая внимания на то, нравится ли это кому-нибудь, или нет. За последние несколько месяцев Арон Неудержимый полностью оправдал данное ему имя. И хотя в детстве его имени придавалось совсем иное значение, теперь это было уже не важно. Второе имя прикипело к первому намертво, став его второй натурой.

Еще будучи совсем маленьким, когда Арон по полу жилища передвигался на четвереньках, а по большей части просто ползком, он проявлял изрядное упорство, чтобы получить желаемое. А желал он быть всегда первым при раздаче молока, когда матери приходила пора кормить Арона и двух его близнецов, мальчика и девочку. Аорон всегда оказывался первым, даже если для этого ему приходилось изрядно поработать локтями и кулаками. Он первым присасывался к материнской груди, не отпуская ее до тех пор, пока теплое, невероятно вкусное и жирное молоко не начинало вытекать из него обратно. И только тогда, кряхтя и отдуваясь, Арон отползал в сторонку, уступая место очередному страждущему. Вот только замещать его было некому. За то время, что он сосал материнскую грудь, брат и сестра успевали поесть из оставшейся груди, и затеять нехитрую, и неприхотливую игру. Нападая, и наскакивая друг на друга, или на мать, разомлевшую после кормления детенышей.

В их дурацких игрищах Арон участия не принимал, не находя ничего для себя интересного. Да и жирку после кормежки надлежало улечься. Проспав пару часов после обеда, Арон оживал и начинал шалить от избытка переполняющей его энергии. И тогда брату с сестрой изрядно доставалось. И хотя трепка которую им задавал Арон была шуточной, им хватало и этого, чтобы просить мать о помощи. Но даже матери было не просто совладать с расшалившимся малышом, который был гораздо больше, сильнее и проворнее большинства своих сверстников в племени. И пока Арон не отхватывал от матери несколько веьма ощутимых и болезненных шлепков, он не мог успокоиться. С тех, детских лет, к его имени добавилось второе, Неудержимый, которое, возможно, во многом и определило всю его дальнейшую жизнь.

Арон не признавал авторитетов, не терпел чужого мнения, и когда немного подрос, бросался в драку на любого, кто не разделял его точку зрения по какому либо вопросу, словом или делом задел самого Арона, его брата или сестру. Тех самых, которых он так любил трепать в детстве, и из-за жалоб которых не раз получал трепку от матери. И хотя после полученных тумаков у Арона подолгу болела задница, это его не особенно расстраивало. Отец, бывший для Арона непререкаемым авторитетом, в дела воспитания подрастающих отпрысков не вмешивался, оставив воспитание на долю матери, женщине строгой и решительной, у которой особо не забалуешь. Но всякий раз, когда мать отвешивала ему тумаков за очередную шалость, или драку учиненную им дома или на улице, Арон замечал в глазах отца особый блеск, который вскоре научился понимать. Отец любил Арона больше всех. Он гордился им, веря, что Арона ждет великое будущее, и, кто знает, быть может когда-нибудь он даже станет вождем и возглавит племя воргенов.

Однажды, когда все уже спали, Арон проснулся из-за приснившегося ему кошмара. Он не закричал, не стал звать маму, как это бы сделали брат с сестрой. Он просто набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание, и открыл глаза. Арон не собирался никому показывать своей слабости. Никто не заметил его пробуждения. Брат с сестрой продолжали крепко спать. Улыбаясь во сне, свернувшись калачиком, и прижавшись друг к другу на необъятном ложе, на котором могло поместиться и гораздо больше малышей, нежели трое. Матери с ними не было. Делая вид, что спит, Арон скосил глаза в сторону, где раздавался еле слышный, приглушенный разговор. Отец с матерью сидели за крепким дубовым столом, и пили вино из больших деревянных кружек стоящих перед ними. На краю стола красовался деревянный бочонок, скрепленный металлическими обручами, вмещавший в себя не менее 10 литров хмельного напитка.

Взглянув на часы висящие в углу, забавную безделушку вымененную отцом у человеческих торговцев за дюжину баранов, Арон понял, что близится утро. Значит, отец с матерью просидели за столом всю ночь, что-то оживленно обсуждая. Арон чувствовал, что случилось нечто очень важное, нарушившее мерное течение жизни, заставившее родителей просидеть за столом целую ночь, в компании с 10 литровым бочонком вина.

Таких бочонков в семье было несколько, оставшихся с незапамятных времен, когда отец, будучи еще совсем молодым, в компании таких же, как он смельчаков, промышлял грабежами и разбоями в Великой Степи, на земле тауренов. И, судя по доставшейся ему добыче, изрядно преуспел в этом деле. Но удача сопутствовала воргенам до поры до времени. А затем удача отвернулась от них. При нападении на очередной торговый караван они получили такой жесткий отпор, что едва унесли ноги. Причем не все, а лишь немногие, чему немало поспособствовали таурены, на земле которых молодые воргены промышляли своим лихим ремеслом.

Очередной человеческий торговец, которого они решили ограбить, оказался не только хорошим стратегом, но и тактиком. Мало того, что помимо прочей охраны он нанял тауренов, так еще и разработал план, как поквитаться с разбойниками, если те осмелятся напасть на караван. По всей видимости предыдущее раз путешествие через степь стоило ему слишком дорого, и приобретенный им опыт заставил человека придумать и осуществить хитроумный план мести. Его дьявольская задумка удалась. И когда воргены напали на караван, и начали рубиться с его охраной, преимущественно состоящей из людей, ловушка захлопнулась.

Невесть откуда появившийся тауренский отряд ударил в спину не ожидающим нападения воргенам. Таурены сильны и отважны, это весьма опасные противники в бою. В единоборстве у воргена практически нет шансов на победу. И если тауренов и можно было победить, то только взяв их числом. А этого у разбойничьей ватаги как раз и не было. Они основательно увязли в начавшемся сражении, и поэтому не смогли вовремя и адекватно ответить на новую угрозу. Когда они заметили тауренов, было уже поздно что-либо менять.

Издав боевой клич, таурены набросились на воргенов, к которым испытывали плохо скрываемую неприязнь. В воздухе блеснуло множество мечей и топоров, обрушившись на головы угодивших в ловушку разбойников. Им, праздновавшим скорую победу, предвкушающим огромную добычу, было больно и обидно вдвойне. Умирать в шаге от победы никому не хотелось. Но выбора у них не было, они просто обязаны были умереть оказавшись меж двух огней. С одной стороны охрана каравана, с другой таурены, настроенные решительно по отношению к разбойникам творящим свои черные дела на их земле. Воргены стали перед выбором, умереть сражаясь с тауренами, или попытаться выжить, прорвавшись сквозь ощетинившийся мечами и копьями строй людей.

Отец Арона вместе с дюжиной товарищей сделал правильный выбор. Он выбрал караван и людей, вклинившись туда с отчаяньем обреченных. Воргены в бою теряли рассудок, становясь безумными при виде врага. Большая часть отряда насчитывающего сотню мечей, обезумела от вида тауренов, и осознания того, что эти быки, скотопасы, осмелились на них напасть. С яростным ревом, обезумев от ненависти, воргены повернулись спиной к людям, и бросились навстречу тауренам, не обращая внимания на град стрел и копий ударивший им в спину, унесший жизни многих отважных воинов.

Воргены погибли все до единого. Никому не удалось пробиться сквозь плотный строй тауренов, сильных и искусных воинов. И какую бы цену не заплатил человек тауренам за помощь, оно того стоило. Десятки изрубленных тел воргенов были лучшим тому подтверждением.

Покончив с разбойниками, таурены исчезли также внезапно, как и появились, растворившись в бескрайних просторах необъятной степи. Все произошло так неожиданно, и так быстро, что отец даже не успел понять, к какому из тауренских кланов принадлежали нападавшие. Ему было не до этого. Главное в тот момент было спастись, и очень славно, что его рассудок оказался крепче чем у большинства собратьев, что позволило ему сделать правильный выбор.

Из сотни молодых, отважных и дерзких воинов, бывших гордостью племени, уцелело лишь трое. Все, кто сумел пробиться сквозь плотный строй людей и затеряться в лесистой роще оказавшейся неподалеку.

Люди не стали преследовать сбежавших воргенов, полностью удовлетворившись случившимся здесь избиением разбойников. Да и соваться в лес им было не с руки. В незнакомом месте легко нарваться на ловушку, или угодить в засаду и понести потери, которых после сегодняшнего сражения у людей и без того было немало. К тому же сбежавшая троица больше ни для кого не представляла опасности. Разве только для одинокого путника, или скитальца, который будет настолько безумен, чтобы в одиночку отправиться в путешествие по Великой Степи.

Несколько дней отец и пара его уцелевших товарищей, отсиживались в лесу. Боясь высунуть оттуда свой нос, опасаясь угодить в засаду устроенную для них проклятыми тауренами. Благо времени у них было хоть отбавляй, а в лесу им удалось завалить здоровенного, матерого кабана, так что, по крайней мере голод им не грозил. И хотя они остерегались разводить в лесу огонь, за время вынужденного сидения они сожрали кабана целиком, вместе с потрохами, в сыром виде. Для воинов, это было вполне обыденным делом, ибо не везде и не всегда можно развести огонь в силу множества причин, а кушать хочется всегда.

В родное племя отец вернулся спустя две недели, когда их уже не ждали, считая умершими. С их появлением в племени воргены узнали всю горькую правду о том, как погибла их молодежь, и кто несет ответственность за случившееся. Единогласно таурены были признаны виновными в гибели лучших молодых воинов племени, понесшего весьма ощутимую и болезненную утрату, заметно ослабившую племя. Но, как не велико было желание воргенов отомстить ненавистным тауренам, залить Великую Степь бычьей кровью, они вынуждены были обуздать переполнявшую их ярость и желание немедленно поквитаться с обидчиками. Свое стремление отомстить им пришлось отложить в силу целого ряда причин. Одной из причин было незнание того, какой именно из тауренских кланов должен нести персональную ответственность за случившееся. Ведь ни отец, ни его уцелевшие подельники, озабоченные спасением собственных жизней, не опознали нападавших, к какому из тауренских кланов они принадлежат. В Великой Степи обитало семь тауренских кланов, которые помимо кровного родства объединяла общая неприязнь к воргенам, с недавних пор обосновавшихся на северо-востоке Великой Степи, куда они пришли следом за кентаврами, преодолев гряду Кентавров. Воргены не без оснований думали о том, что если бы не кентавры, с которыми у тауренов случилась затяжная, кровавая вражда, им вряд ли бы удалось так легко обосноваться на границах Великой Степи, заняв достаточно земли для выживания и процветания племени.

Ссориться сразу со всеми тауренскими кланами такого в планах воргенов не было, как и вступать в открытое противостояние с каким-либо конкретным кланом. Исход подобного противостояния был не ясен, и он мог быть не в пользу воргенов, которые, не смотря на годы проведенные ими в Великой Степи, были лишь гостями в этом мире, а таурены его полноправными хозяевами. К тому же открытое противостояние с тауренами может значительно ослабить их силы, что грозит им полным уничтожением уже не со стороны тауренов, а кентавров, врагов всех и вся, с одинаковой легкостью убивающих воргенов, тауренов, и всех остальных, кто оказался на их пути.

Воргены затаились, запрятав глубоко в душе желание поквитаться с тауренами. Они верили в то, что когда-нибудь, пусть даже спустя годы, им представится возможность отомстить тауренам, припомнив им все былые обиды. А сейчас надлежало сделать вид, что ничего не случилось, и произошедшее всего лишь досадное недоразумение.

Не стоило злить тауренов, которые в последнее время стали гораздо сильнее. И причиной тому молодой вождь одного из тауренских племен по имени Керн Кровавое Копыто, и его политика, направленная на объединение тауренских кланов в единое целое. Керну Кровавое Копыто удалось добиться своей цели. Все семь тауренских кланов стали под знамена молодого вождя, который повел их на главное для тауренов сражение. Воргенам оставалось лишь благодарить небеса за то, что у тауренов в степи оказались враги посерьезнее, нежели они. Против объединенной армией тауренских кланов им не устоять. Их уделом было бы принять неравный бой и умереть, либо покинуть полюбившуюся им Великую Степь. Убраться за гряду Кентавров, откуда они когда-то пришли в этот мир, воспользовавшись слабостью тауренов, их враждой с кентаврами.

Объединенные тауренские кланы наголову разбили кентавров, нанеся им такой урон, от которого кентаврам не суждено было оправиться. Но одной лишь победой в сражении таурены не ограничились, взяв курс на истребление всех кентавров. Они охотились на уцелевших по всей степи, безжалостно убивая каждого попавшегося им в руки, в одночасье превратившись из дичи, на которую любили охотиться кентавры, в охотников, не знающим жалости к былым гонителям.

Дезорганизованные и морально сломленные кентавры не смогли оказать должного сопротивления тауренам, и в панике бежали на окраины Великой Степи, в земли обжитые воргенами, которые не собирались уступать приглянувшиеся им земли своим заклятым врагам.

Воргены довершили дело начатое тауренами, изведя под корень остатки рода кентавров, перебив всех, кому удалось выжить и бежать от тауренов. Стараниями воргенов Великая Степь полностью очистилась от кентавров, злобного и кровожадного племени, врагов всего живого в степи. Редкие уцелевшие особи продолжали бродить по степи в самых труднодоступных, и редко посещаемых местах, становясь добычей охотников и искателей приключений, вырождаясь и вымирая, превращаясь в легенду.

После окончательного уничтожения кентавров, взаимоотношения между воргенами и тауренами стали более теплыми, хотя им было далеко до дружеских. По молчаливой договоренности, воргены оставили за своим племенем право жить на границе Великой Степи, своеобразным заслоном перед очередной опасностью, могущей нагрянуть в мир тауренов из-за гряды Кентавров. И хотя взаимоотношения воргенов и тауренов наладились, люди-волки продолжали хранить в сердцах ненависть к тауренам, и мечтать о дне, когда им выпадет шанс поквитаться за все с этими полулюдьми, полубыками.

Арон Неудержиый, как и все его соплеменники поклялся отомстить ненавистным тауренам, но вынужден был ждать подходящего случая, на ожидание которого могли уйти годы. После того, памятного разговора родителей, отца Арон больше никогда не видел. Слишком высокую цену заплатили воргены за право остаться в Великой Степи. Отец погиб в сражении с остатками армии кентавров, когда они попытались осесть в землях воргенов, сделать их своими слугами и рабами. Кентавры были перебиты все до единого, но пало и немало славных воргенских воинов, среди которых был и отец Арона.

С тех пор прошло много лет. Арон из ребенка превратился в высокого, стройного и мускулистого воина, обладающего задатками лидера, которому прочили блестящую карьеру в качестве военноначальника, и даже вождя. И все эти годы Арон Неудержимый продолжал ждать подходящего момента, чтобы разделаться с тауренами, находящимися в зените своей славы и мощи, хотя и изрядно подорванной войной с кентаврами. Он продолжал выполнять взятую на себя воргенами обязанность по патрулированию гряды Кентавров, на предмет обнаружения и уничтожения тайных и явных врагов тауренов. Но на протяжении многих лет им приходилось выявлять и уничтожать лишь небольшие отряды орков, явившиеся в их мир из недр горной гряды расположенной поблизости. И делать это Арону было вдвойне приятно, помня о том, что еще совсем недавно орки были союзниками тауренов в их битве с кентаврами, внеся свой вклад в разгром и уничтожение этих кровожадных тварей. И всякий раз, убивая орков, Арон мечтал о дне, когда он сможет также легко и свободно убивать и мучить ненавистных тауренов. Великая Степь должна принадлежать воргенам, и никому более, эту простую истину Арон впитал в себя с молоком матери, ни на секунду не сомневаясь в том. Тауренам нет места в Великой Степи, как нет им места нигде в этом мире. Арон верил в то, что однажды настанет тот долгожданный день, когда воргены станут повелителями мира, а все остальные их слугами и рабами.

И однажды такой день настал. Арон Неудержимый вместе с другими воргенами составляющими отряд пограничной стражи находился на боевом дежурстве у подножия Гряды Кентавров. Нынешнее дежурство ничем не отличалось от множества бывших прежде. Еще пара дней бессмысленного и бесполезного ожидания, и им на смену придет другой воргенский отряд, который продолжит караульную службу в Волчьем ущелье, единственном месте, по которому может пройти то, что находится там, за горной грядой. По этому ущелью пришли в Великую Степь орды злобных и кровожадных кочевников кентавров, а спустя несколько десятилетий по их следу племя воргенов, к которому принадлежал Арон Неудержимый.

Воргенское племя было вытеснено с океанского побережья, где оно обитало с незапамятных времен, одним из воинственных кланов мурлоков. Полулюдей, полурыб, решивших расширить свои владения и чьи притязания пали на земли воргенов. И хотя в бою мурлоки не могли сравниться с воргенами ни в храбрости, ни в мощи, ни в умении владеть оружием, проигрывая им во всех отношениях, но они брали противника числом. И однажды воргены вынуждены были уйти, покинуть родной мир, уже не имея возможности отбивать раз за разом накатывающиеся на их земли волны мурлоков. Однажды все это могло закончиться для воргенов очень плохо, и поэтому они решили уйти, поискать счастья по ту сторону Гряды Кентавров. Тем более, что даже кентавры не нашли в том ничего зазорного, покинув побережье под натиском мурлоков, и их союзников нагов, воинов более умелых и сильных, по своей мощи ничуть не уступающих воргенам. С тех пор все океанское побережье протянувшееся с запада на восток на сотни миль, принадлежало этим тварям, амфибиям, в одинаковой степени обитающим как в воде, так и на суше.

К счастью воргенов, и прочих живых существ обитающих в Великой Степи, мурлоки и их союзники наги не могли существовать далеко от воды, и подолгу обходиться без нее. Поэтому они в своих захватнических планах ограничились океанским побережьем, и не продолжили свою экспансию дальше. Через Гряду Кентавров в Великую Степь тауренов, или Лысые горы, являющиеся вотчиной гноллов. Или же через Хребет Беорнов, что открыло бы им дорогу в Священный лес эльфов, откуда недалеко и до человеческих городов, и до крепостей дворфов. Мурлоки с нагами могли бы захватить весь мир, если бы не роковая привязанность к воде, значительно сокращающая сферу их разрушительной деятельности.

В тот, памятный для Арона Неудержимого день, через Гряду Кентавров пришли не мурлоки, и не их союзники наги, чего всегда со страхом ожидали воргены. Через Волчье ущелье излилось бескрайнее море орков, самых разных кланов и племен. Воргенам оставалось лишь с ужасом наблюдать за тем, как из ущелья, волна за волной, вытекали бессчетные отряды орков. Тех самых орков, которых Арон любил предавать медленной, мучительной смерти, наслаждаясь их муками, стараясь, по возможности, продлить их мучения. Воргены не знали пощады по отношению к оркам, не вправе были и они ждать пощады.

Целый час воргены наблюдали за низвергающимся из глубины ущелья неудержимым орчьим потоком. Никому из них не доводилось видеть ничего подобного прежде. Пришельцам не было числа. Казалось, что их уже больше чем травинок в степи, а их изливающийся из ущелья поток все не иссякал. Ни о каком сражении и речи быть не могло. Орки их затопчут не доставая оружия, и даже не заметят этого. Ничего не светит и всему воргенскому племени, если оно вовремя не уберется с пути излившейся в степь Орды. Тем самым предав тауренов, но сохранив собственные жизни.

Поняв, что больше ничего нового они уже не увидят, воргены покинули свой наблюдательный пункт, и поспешили домой. Обратно в племя, чтобы предупредить соплеменников о чудовищной опасности нависшей над их миром, о несметной орде, по сравнению с которой орда кентавров была жалкой и ничтожной, не стоящей того, чтобы о ней вообще вспоминать. Два дня и две ночи двигались воргены вглубь Великой Степи к родному кочевью, не тратя времени на такие мелочи, как сон и еда. Слишком высокую ценность имела информация, которую нужно было передать вождю и старейшинам племени.

Два дня пролетели словно один миг, и Арон Неудержимый привел своих людей в племя, не встретив никого по дороге домой. Они где-то разминулись с воргенским отрядом идущим им на смену. Скорее всего это случилось ночью, когда одни беззаботно спали, и поэтому не видели ничего, а другие хоть и бодрствовали, были слишком увлечены дорогой, чтобы шарить глазами по сторонам, выискивая нечто, распластавшееся в пышной и высокой степной траве. Судя по тому, что посланный им на смену отряд обратно так и не вернулся, воргенов угораздило нарваться на орков, которые не оставили не единого шанса на спасение своим заклятым врагам. Возможно, воргены угодили в ловушку приготовленную орками для непрошенных гостей, по части изготовления которых орки были большие умельцы. Иначе просто невозможно было объяснить исчезновение отряда, особенно если учесть, что его костяк составляли опытные воины, побывавшие во многих передрягах.

На совете племени было решено уйти не вступая в конфронтацию с орками на северо-запад, к Безымянным Болотам, населенным ограми, являющимся естественной границей между океанским побережьем и Воргенской степью, как с некоторых пор стала называться часть Великой Степи обжитая воргенами. Было ясно, что орки, да еще в таком количестве явились в Великую Степь не для того, чтобы поквитаться с ними. Чтобы уничтожить одинокое воргенское племя не требовалось собирать бессчетную армию орков, и прочих тварей идущих в поход вместе с ними. Значит у Орды есть цель, к которой она стремится, и дело здесь вовсе не в воргенах. Если они окажутся на пути Орды, их сомнут и уничтожат походя, даже не заметив этого. А затем Орда продолжит движение к цели, словно ничего и не было, и исчезновение с лица земли воргенского племени для них не будет значить вообще ничего. А если племя не встретится на пути Орды, вряд ли кто его станет искать. Слишком сильной была Орда, чтобы опасаться удара в спину от кого бы то ни было.

Воргены рассчитывали отсидеться на Безымянных Болотах, где им ничто не угрожало. Со стороны огров ожидать нападения не приходилось. Слишком злобны и примитивны эти твари, чтобы объединяться в большие отряды, могущие представлять для воргенов опасность. С одиночками или небольшими группами злобных зеленых великанов они справятся без особого труда. Преподав урок мерзким обитателям болот, а заодно разнообразив ими свой рацион, который обещает быть гораздо более скромным, нежели тот, к которому они привыкли. Из-за того, что отныне они вынуждены скрываться, и не светиться в степи, чтобы не привлечь к себе внимания орков.

Уйдя к болотам они добровольно загоняли себя в ловушку, ибо перебраться через них на океанское побережье не получится. Да и сам поход на побережье был равносилен смерти. Где-то там, за Безымянными Болотами находилась столица мурлоков, их самый крупный на всем побережье город. Визит туда воргенов означал бы неминуемую смерть. Но иного выхода не было. Оставаться в степи не зная дальнейших планов Орды было опасно, двигаться еще дальше вглубь степи значило столкнуться с тауренами, которые давно мечтают преподать воргенам урок, указать на их место в этом мире.

Лучше уйти на болота, в надежде, что Орда последует не за ними, а вглубь Великой Степи, в земли тауренов. И тогда их столкновения с твердолобыми быками не избежать. В своем упорстве таурены, окрыленные недавней победой над кентаврами, будут стоять насмерть. В результате безудержного напора одних, и животного упрямства других, в степи останутся тысячи трупов, что уничтожит тауренов, и хоть немного, но ослабит Орду. От былой тауренской мощи не останется и следа. Настанет время воргенов править бескрайним миром под названием Великая Степь.

Но поход на Безымянные Болота пришлось отложить. Воргены просто не успели уйти. Случилось то, чего они не могли представить себе даже в самом страшном кошмаре. Орда сама пришла к ним. И пусть это была не вся Орда, а лишь незначительная ее часть, но этого было достаточно, чтобы вселить в сердца воргенов страх и отчаянье. С первыми солнечными лучами истошно заголосил набат, выгоняя всех на улицу. Наспех одетые, и ничего не соображающие, воргены высыпали на улицы из своих жилищ. С оружием в руках, с которым они не расставались даже ночью, и будучи дома.

Их взору предстало кошмарное, апокалиптическое зрелище, могущее свести с ума любого. Кочевье воргенов было окружено со всех сторон плотными рядами орков, застывших неподвижными, молчаливыми статуями. Самое страшное было в том, что никто не заметил приближения к кочевью многотысячной армии. Не издавшей ни звука, ничем не выдавшей своего присутствия. Это было немыслимо, это не поддавалось никакому разумному объяснению. Единственным правдоподобным объяснением случившегося было вмешательство магии. Только с помощью магии удалось незаметно доставить на место многотысячную армию.

И, судя по всему, магия никуда не исчезла, она продолжала довлеть над орками, не позволяя им напасть. В противном случае, освобожденные от довлеющего над ними ментального воздействия, орки бы уже давно ринулись вперед, залив кровью кочевье, с его не успевшими толком проснуться обитателями. Но, если доставившая орков в кочевье сила не отдавала приказа атаковать, значит по отношению к воргенам у демонов управляющих Ордой были иные планы, нежели истребление волчьего рода. Воргенам оставалось лишь ждать, иного выбора окружавшая кочевье армия им просто не оставляла.

Можно было попытаться прорваться сквозь окруживший их со всех сторон плотный строй орков. Но что-то подсказывало воргенам, что ничего из этого не выйдет. И что каким бы неистовым и безудержным не был их напор, он будет тотчас же остановлен, и мечи орков здесь совершенно не при чем. Их остановит демоническая магия приведшая орков, заставившая их застыть в напряженном ожидании сигнала. И теперь от самих воргенов зависело, прозвучит ли из уст неведомого демона команда, которая уничтожит их род, или им будет дан шанс на спасение.

До полудня длилось напряженное, зловещее молчание, изматывающее душу и отнимающее силы не меньше самого жаркого сражения. Ожидание измотало воргенов, как и царящая неопределенность, и с каждым последующим часом их положение становилось все более отчаянным. Порой Арону начинало казаться, что прозвучи сейчас сигнал к атаке, он не только не сможет с яростью броситься на противника, но и просто сдвинуться с места. На окруживших кочевье орков многочасовое ожидание не оказало никакого воздействия. Они оставались все так же неподвижны, и непоколебимы. И если бы не яростный огонь в глазах устремленных на воргенов, могло показаться, что это не живое, реальное войско, а дьявольский морок, наваждение вызванное демонической магией. Иногда воргенам становилось казаться, что вокруг кочевья никого нет кроме дьявольского миража. Но проверить, так ли это на самом деле, желающих не было. Воргены чувствовали, что неподвижность орков лишь кажущаяся, и стоит приблизиться ближе дозволенного предела, и на голову ослушника обрушатся мечи орков.

К полудню, когда ожидание стало невыносимым, случилось то, чего все давно с нетерпением ждали нескольких кошмарных часов. В кочевье зазвучал голос, который не произнес в слух ни единого слова. Он звучал в мозгу у каждого, и каждый слышал его по своему. Демон предложил воргенам идти к нему на службу, поклоняться ему, как единственно верному божеству, суля все блага мира в уплату за повиновение.

И воргены согласились, заключив с демоном союз на вечные времена, где им, в плату за верность, отдавалась Великая Степь, раскинувшаяся от Гряды Кентавров до реки Тауренов. Из рук демонов они получали то, о чем мечтали всю жизнь, с того самого дня, как преодолели Гряду Кентавров, и впервые вступили на благодатные земли Великой Степи населенной тауренами, считающими себя полноправными хозяевами этих благодатных земель. Они получали все в плату за преданность и поклонение древним богам пришедшим в их мир из земель расположенных далеко за океаном. Но демоны не были столь бескорыстны, чтобы делать такие подарки, не потребовав ничего взамен. Воргенам предстояло на деле доказать свою преданность, заплатив кровью лучших из воинов. Им надлежало присоединиться к Орде, и вместе с ней заняться очищением Великой Степи от тех, кто не хотел поклоняться древним богам, не желал признавать их власти над миром.

Таурены не признали власти демонов, восстали против них, бросив вызов их всесокрушающей мощи. Вновь все семь тауренских кланов собрались воедино, чтобы сообща одолеть врага, как они это сделали сражаясь с кентаврами. Арон Неудержимый вместе с другими воинами воргенского рода принимал участие в том яростном, и кровопролитном сражении, залившем кровью Великую Степь, устлавшуим ее телами тысяч павших воинов, среди которых было немало и соплеменников Арона. Таурены сражались отчаянно, с мужеством обреченных, не желая уступать врагу ни пяди родной земли, не обращая внимания на то, что противник превосходит их числом во много раз.

От рассвета и до заката длилась эта жуткая бойня, остановившаяся лишь с наступлением ночи, когда землю окутала тьма, положившая конец сражению, знаменую начало перемирия, которому суждено продлиться лишь до утра. Чтобы с первыми солнечными лучами две армии вновь ринулись друг на друга, продолжая убивать и калечить противника.

Арон Неудержимый упал на землю как подкошенный, едва в сгустившихся сумерках прозвучал рев горна, оповещающий об окончании сражения. Страшная усталость навалилась на него многотонным грузом, не давая возможности пошевелить ни единой мышцей, ни одним мускулом. Он упал прямо там, где стоял, в чудовищную смесь из грязи и крови, то, во что превратилась степь по периметру грандиозного сражения, равного которому Великая Степь не знала за всю историю своего существования, рядом с которым блекло даже недавнее сражение с кентаврами, унесшее тысячи жизней, и ознаменовавшее начало исчезновения целого рода. Вместо подушки у Арона был чей-то коченеющий труп, то ли орка, то ли таурена, а может одного из тех странных и чуждых существ в обличии рыб, о которых он знал из рассказов родителей. Из-за постоянной вражды с которыми племя воргенов несколько десятилетий тому назад покинуло океанское побережье и перебралось сюда, в Великую Степь, которую по праву рождения Арон считал своей настоящей родиной, взамен мифической, лежащей далеко за горной грядой. Но все эти мелочи Арона ничуть не волновали, ужасная усталость погрузила его в глубокий сон без сновидений, наполненный бесконечной, чернильной пустотой.

А когда над Великой Степью заблестели самые первые, робкие и несмелые солнечные лучи, Арон Неудержимый был уже на ногах, с мечом в руках, полный решимости, ожидал сигнала к атаке, чтобы снова с яростью ринуться в бой. Вот только сигнала к атаке все не было, как не было в пределах видимости и тауренов, как бы Арон не крутил головой по сторонам, силясь разглядеть затаившегося противника. Тауренов не было. Они ушли пользуясь темнотой в неизвестном направлении, оставив тела своих павших воинов на растерзание победителям. Их исчезновение не стало большой неожиданностью, а тем более проблемой для управляющих Ордой демонов. Демоны знали, куда ушли таурены, чтобы дать им последний бой.

В то утро Арон Неудержимый наелся бычьего мяса до отвала, сделав то, о чем мечтал всю жизнь, найдя мясо врага вкусным, но слишком жестким из-за чрезвычайно развитой мускулатуры тауренов. Демоны не спешили, дав своему необъятному воинству вдоволь насытиться и отдохнуть перед дальним походом, должным продлиться несколько дней. Не возражали демоны и против того, чтобы воины до отказа набили свои походные мешки мясом павших врагов, послужившим им платой за день бесшабашной рубки. До наступления следующего дня Орда продолжала отдыхать на месте брани перед походом, который для многих окажется последним.

А затем в жизни Арона Неудержимого появился Грохочущий Утес, тауренский город семи племен, доступ в который для воргенов был закрыт. До этого самого дня. Если бы не пришествие в их мир огромной орды орков, Арон так бы никогда и не увидел города тауренов, расположенного в центре Великой Степи. Месторасположение города тауренами было выбрано далеко не случайно. Именно здесь он становился одинаково доступен для всех тауренских кланов. И одинаково недоступен для тех, с кем таурены не поддерживали дружеских отношений. К отверженным относились и воргены, которым за их помощь в уничтожении кентавров милостливо было позволено остаться жить на окраине Великой Степи, не покидая отведенных им территорий, и не претендуя на новые земли.

Но время тауренов ушло безвозвратно. Это Арон Неудержимый со всей отчетливостью понял еще тогда, в степи, рано утром, когда не нашел изготовившегося к схватке противника, уничтожение которого было смыслом жизни Арона, и любого из воргенов, обладающих гордым и независимым нравом, не привыкших жить по чьей-либо указке. Конечно, если это не древнее божество. Демоны привели бессчетное войско орков под стены тауренского города, а вместе с орками представителей множества рас и народов присоединившихся к ним кто по доброй воле, а кто и по принуждению, чтобы исполнить великую миссию, ради которой их всех и собрали вместе.

Ничто не могло устоять против такой свирепой мощи. Ни один город, как бы не были высоки его стены, мужественны и самоотверженны его защитники. Грохочущий Утес не стал исключением. Под натиском бессчетной орды орков и их союзников, дали трещину, а затем и рухнули его неприступные стены, погребя под руинами сотни нападавших, а также защитников города. Схватка за город была еще более ожесточенной. Крови в ней было пролито даже больше, нежели в той грандиозной битве, что напитала степь кровью на многие мили окрест. Обеспечив всю плотоядную живность степи, бегающую, ползающую, летающую, мясом на много дней вперед. Когда на смену хищникам придут черви, и довершат начатое ими. Изведя под корень гору гниющего и разлагающегося мяса, оставив на земле лишь начисто обглоданные, белеющие на солнце кости, превратив поле в жуткое кладбище. Которое будет пугать случайных путников оказавшихся в этих местах еще не одну сотню лет. До тех пор, пока время и сама природа не скроют от посторонних глаз следы разыгравшейся здесь в незапамятные времена трагедии. Битвы, равной которой еще не знала планета, похоронив остатки костей под грузом наносного песка и пыли.

Участью Грохочущего Утеса было стать городом призраков, местом, где никто, и никогда, не станет жить. Городом мертвецов, населенном орками и тауренами, а также представителями самых невероятных рас, явившихся сюда по воле восставших из подземных глубин Пандории демонов, спавших беспробудным сном многие миллионы лет. Смерть уравняет всех, а время довершит начатое, в течении тысячелетий погребя под тоннами песка и мертвых обитателей страшного города, и его многометровые, гранитные стены.

Уничтожив Грохочущий Утес, положив конец господству в Великой Степи тауренских кланов, Орда потекла дальше. Чтобы продолжить воплощать в жизнь грандиозный по своей жестокости и масштабности, демонический план. Но Великая Степь не должна остаться без хозяина, или, что еще хуже, принадлежать противникам демонов, которые, однажды, могут ударить им в спину. В степи должны остаться те, в чьей преданности демоны могли быть уверены, и чьей родиной является эта самая степь. И лучших кандидатов на то, чтобы стать новыми хозяевами степи, чем воргены, трудно было сыскать.

Отныне степь принадлежала воргенам. И чтобы утвердить в степи власть лояльную демонам, было решено освободить воргенов от дальнейшего похода. Взамен им было вменено в обязанность разыскивать и уничтожать остатки тауренских кланов, которые, хоть и лишились большиства воинов, продолжали существовать. Позволить им жить, значило вырыть яму, в которой, по истечении пары десятилетий окажутся сами воргены. За это время в тауренских семьях вырастут новые воины, которые не простят воргенам предательства, и рано или поздно, объединившись под командой молодого и амбициозного лидера, дадут им бой. И тогда воргенам не устоять. Им придется умереть, либо навсегда убраться из Великой Степи, обратно за Гряду Кентавров. В земли населенные мурлоками, где их ожидала незавидная участь мертвецов, или же рабов этих мерзких тварей, что в свое время вытеснили воргенов с их земель.

Воргены не желали подобного исхода даже в отдаленном будущем, понимая, что если не выполнят повеления демонов, то у них вообще не будет будущего. Со всей страстью и азартом они принялись выполнять полученный от демонов приказ, зная, что от этого зависит их жизнь. Тысяча воргенских воинов разбилась на сотни, которым был отведен для поиска определенный участок степи. Придя в центр участка, сотня в свою очередь делилась на десятки, под командованием самого храброго и уважаемого воина. А затем десятки расходились на расстояние дневного перехода по всем возможным направлениям. Чтобы, по возможности, исследовать наибольшие территории, не пропустить ни единой мелочи, что могла бы указать на затаившегося противника. Спустя пару дней поисковые отряды возвращались обратно, туда, откуда начали свой поход.

Если враг не был найден, сотня в полном составе уходила в другое место, где все повторялось в точности. Используемая ими тактика называлась паучьей, так как исходящие из центра небольшие отряды напоминали множество паучьих лап, протянувшихся во всех направлениях. Если один из отрядов обнаруживал врага и возвращался с этой вестью на место сбора, в действие вступал план уничтожения. И он зависел лишь от того, насколько многочисленно обнаруженное стойбище, много ли воинов, а также молодых мужчин и женщин, могущих оказать сопротивление. В зависимости от полученных данных принималось решение, атаковать ограничившись сотней воинов, или послать гонцов за помощью к другой сотне, о местонахождении которой воргенам было известно почти наверняка благодаря картам, которыми их снабдили демоны. А также научили ими пользоваться, как и владеть стратегией паучьего поиска.

Тауренское кочевье окружалось со всех сторон, чтобы никто не мог ускользнуть, и начиналось сражение, более похожее на бойню. Пленных воргены не брали. Они убивали всех, будь то убеленный сединами ветеран, беспомощный инвалид, или ребенок, еще не успевший оторваться от материнской груди. Воргены не нуждались в рабах, которые однажды могут восстать против своих хозяев, и уничтожить их. Хороший таурен, это мертвый таурен, стало девизом, боевым кличем, с которым воргены бросались на противника, которому надлежало умереть. И, как бы не было велико сопротивление тауренов, как бы мужественно и самоотверженно не защищали они свои семьи и родное кочевье от волков в человеческом обличии, они все умирали, один за другим. И когда воргены убирались прочь, в кочевье не оставалось ни одного живого существа. Ни человека, ни зверя. Одни мертвецы, часть которых служила воргенам пищей.

Так проходили дни за днями, складываясь в недели и месяцы. Сотня воргенов, в которой десятником служил отлично зарекомендовавший себя в боях с тауренами Арон Неудержимый, уходила все дальше от мертвого города, некогда носившего гордое имя Грохочущий Утес, на северо-запад, в места граничащие с Безымянными Болотами, являющимися природной границей между Великой Степью, и океанским побережьем, землями принадлежащими нагам и мурлокам. Свою миссию воргенская сотня выполнила на отлично, оставив за собой тысячи мертвых тауренов, слишком слабых, чтобы оказать им достойное сопротивление. Еще несколько переходов, и их миссия будет завершена. Они смогут вложить мечи в ножны, и зажить привычной жизнью, никого не опасаясь, и не боясь получить нож в спину.

Осознание того, что окончание их миссии не за горами, снижало осторожность, расхолаживая и расслабляя. Арон Неудержимый все чаще и чаще оказывался под влиянием предательской расслабленности, порой не замечая того, что просто обязан был видеть. И однажды ночью случилось то, что рано или поздно, но обязательно должно случиться с потерявшим бдительность воином.

Ночью, когда все уже спали, на их стоянке появился враг. Он возник из ниоткуда, из чернильной темноты разлившейся над миром, ни единым звуком не выдав своего присутствия. И даже воргены, с рождения наделенные невероятным чутьем, позволявшим выживать на протяжении многих веков их небольшому племени, не смогли учуять присутствия врага. Мышь не могла прокрасться мимо спящего воргена, ни один степной зверь не имел ни малейшего шанса проскользнуть мимо оставшись незамеченным. Даже во сне мозг воргена продолжал работать, выполняя роль своеобразного охранника, распознавая заполонившие степь звуки, фильтруя и сортируя их. Все бесполезное отбрасывалось прочь, как ненужный хлам. Все, что представляло для воргена ценность, систематизировалось и раскладывалось по полочкам. Если ворген был голоден, он немедленно просыпался, если добыча оказывалась рядом. Если пришедший извне звук представлял опасность, он тут же просыпался, чтобы принять решение, убраться от опасности подальше, или встретить ее лицом к лицу.

Так было на протяжении многих столетий. Веками отлаженная система еще ни разу не давала сбоя, вплоть до последнего времени. А точнее, до того самого дня, как воргенское племя столкнулось с магией демонов, доставившей в их кочевье многотысячную армию, ничем не выдавшую своего присутствия. Против магии воргены были бессильны, им никогда прежде не доводилось сталкиваться с ней, и тем более испытывать ее действие на собственной шкуре. На побережье, где жили предки Арона Неудержимого, в мире, в котором помимо воргенов обитали кентавры и мурлоки, магии, как таковой, не было. Хотя Арон знал об ее существовании. Магии древней и злобной, пришедшей из неведомых океанских глубин. Из тех самых мест, где обитали мифические наги, существа наполовину люди, наполовину змеи. Благодаря магии, небольшое и замкнутое племя нагов правило не только океаном, но и на побережье, подчинив мурлоков своей власти, сделав их послушными слугами и рабами, готовыми исполнить любую прихоть хозяев.

Неприятель, незаметно подкравшийся к спящим воргенам был не чужд магии, позволившей ему остаться незамеченным, когда незамеченным не мог остаться вообще никто. И это был определенно не наг, поскольку полулюди полузмеи наделенные невероятным колдовским могуществом и силой, имели один существенный недостаток, который весьма умерял их амбиции в плане господства над миром. Наги были амфибиями, существами, которые могли жить как в воде, так и на суше. Но вода им была жизненно необходима для выживания, без нее они могли обходиться гораздо меньше, чем те же мурлоки, их слуги и рабы.

Арон Неудержимый слышал рассказы старших о том, что и таурены не чужды магии, и что и среди них есть колдуны, именуемые шаманами. Но Арон не особенно верил этим рассказам, считая их досужим вымыслом, байками рассказываемыми на ночь. И у него был повод усомниться в рассказах старших, особенно когда он был молод, и ко всему подходил с юношеским максимализмом. Если таурены и впрямь владеют магией, то почему они, используя ее силу, не могут победить кентавров? И если и не уничтожить их, то хотя бы прогнать со своей земли.

И только повзрослев, встретившись с тауренами несколько раз, он стал понимать причину этого, но только разумом, так как сердцем понять этого не мог. Слишком сильно отличался внутренний мир тауренов и воргенов, и что для одних вполне обыденное дело, для других запретное деяние. Таурены владели магией, но в силу своего духовного развития насчитывающего не одну тысячу лет, использовали ее исключительно в мирных целях, в делах военных полагаясь на собственную силу. Магией они пользовались для того, чтобы разговаривать со степью, знать ее хорошие и плохие места, где нужно, а где нельзя пасти скот. Использовали таурены магию и в охотничьих делах, из-за чего их охота всегда была удачной, и племена тауренов никогда не голодали, процветая даже в самые трудные для степи времена. А еще с помощью магии шаманы могли узнать о приближение врага, и либо уйти, спасаясь от опасности, либо встретиться с ней лицом к лицу.

Убивать противника всегда и во все времена таурены предпочитали в честном, открытом бою. Не было в Великой Степи воинов сильнее и искуснее тауренов. Это было известно всем, и в первую очередь самим тауренам, хозяевам здешних мест. И никогда, не один таурен будучи в здравом рассудке, не нарушит сложившихся за тысячелетия традиций. Конечно, если это здоровый таурен.

Но прокравшийся незамеченным в лагерь воргенов таурен был болен. Болен не в физическом смысле, а в душевном. В его мозгу случились необратимые изменения, заставившие его личность распасться на множество составляющих ее частей. Время от времени управлением телом завладевала одна из личностей, порой далеко не самая лучшая. Хотя и прочие личности никуда не девались, а только оказывались в подчинении, отдавая вожаку все свои способности и умения. И когда в лагере воргенов внезапно объявился чужак, он представлял собой самое невероятное существо, когда либо обитавшее на планете. Внешне таурен, по силе зеленый великан огр, а по своей злобности гиенообразный гнолл с Лысых гор.

А затем чужак начал убивать. Медленно и хладнокровно, оставляя за собой коченеющие трупы. Безумный таурен никуда не спешил, в запасе у него была целая ночь, которой с лихвой хватит на десяток воргенов и их вожака, какой бы долгой и мучительной не была их смерть. Действовал таурен обстоятельно, с размеренностью автомата, раз за разом повторяя одно и то же. Одна рука сжимала железным захватом, из которого невозможно было освободиться, и издать даже слабый звук горло, в то время как другая вонзала кинжал в сердце жертвы в тот самый миг, когда на нее ложилось массивное тело таурена. А затем ворген умирал. Молча и неподвижно, ни единой предсмертной судорогой не давая знать спящим товарищам о посетившем их лагерь кошмаре. Чужак убивший очередную жертву не вставал с нее до тех пор, пока из тела не исчезала последняя искорка затухающей жизни. А затем таурен поднимался, и делал несколько шагов к следующей жертве, чтобы продолжить убивать.

И так, не издав ни звука, умерли воргены Арона Неудержимого, опытные и храбрые воины, не сумев предупредить ни друг друга, ни вожака, о нависшей над ними смертельной опасности. А кошмарный ночной зверь в обличии таурена, с яростью гнолла и силою огра, сделал последний шаг отделявший его от Арона, жить которому оставалось лишь несколько секунд. За мгновение до смерти ворген сумел проснуться, его рука молниеносно метнулась к ножу, и даже успела нанести удар, прежде чем поникла безвольно, а его сердце разорвалось на части от пронзившей его боли. Ворген умирал, с яростью глядя в глаза таурену, безумные глаза, в которых не осталось ничего человеческого. А еще он чувствовал, как по телу течет кровь врага, смешиваясь с его собственной кровью. Арон Неудержимый умер ликуя, зная, что перед смертью нанес верный удар.

Спустя пару минут с земли поднялся перепачканный своей и чужой кровью таурен, вглядываясь в застывшие повсюду мертвые тела. А затем он поднял голову к небу, к полной луне, и завыл во весь голос, жалуясь на жестокость и несправедливость этого мира так, как это делали воргены. А затем зверь со множеством личин в обличии таурена, решительно развернулся, и, зажимая рукой кровоточащую рану в боку, направился на северо-запад, туда, куда его гнала управляющая всеми его личинами цель.

" Бурл-бурл (мурлок) "

Бурл-бурл был молодым, но уже достаточно опытным, повидавшим всякого на своем веку мурлоком, находящимся в той благодатной поре, когда его уже нельзя было назвать зеленым юнцом, но и до зрелого, умудренного жизнью мужа, было еще далеко. Бурл-бурл был не только охотником и воином, что уже само по себе почетно и престижно среди мурлоков, где далеко не каждый мог похвастаться принадлежностью к касте воинов. Бурл-бурл был шаманом, младшим шаманом племени, а если точнее, учеником старшего шамана племени Болотных Плавников.

Бурл-бурлу было около 20 лет, возраст знаменующий переход из числа молодежи в разряд взрослых. Хотя, по сути, этот переход не значил совсем ничего. Бурл-бурл в умении обращаться с мечом был далеко не худшим бойцом, и мог дать фору многим зрелым и опытным мужам, чья молодость и юность остались в далеком прошлом. Свое умение владеть мечом он показал не только во время учебных сражений, но и в реальных схватках с противником, в которых ему, не смотря на юный возраст, уже не раз доводилось принимать участие. Причем их противник был самый, что ни на есть серьезный, из числа тех, что способны нагнать жути на любого, в одиночку сражаясь в припадке безумной ярости с целой армией. Противниками в схватках с которыми Бурл-бурл зарекомендовал себя смелым и умелым воином, были огры. Хозяева Великих Болот и дельты реки Мурлоги, где они обитали с незапамятных времен, ведя бесконечную, вялотекущую войну с мурлоками, полулюдьми, полурыбами, обитающими как в самой Мурлоге, так и расселившимися по всему побережью.

Все мурлоки были выходцами из клана Плавников, от которого отпочковались отдельные племена, носящие собственные имена, связанные с особенностями мест их проживания, или историческими событиями оставившими в памяти мурлоков неизгладимый след, заставивший их увековечить сие знаменательное событие в названии племени.

Молодой воин, охотник и шаман Бурл-бурл принадлежал к мурлокам племени Болотного Плавника, с недавних пор обосновавшегося на Великих Болотах, вытеснив оттуда хозяев этих унылых и негостеприимных мест огров. Получеловек, полурыба. Скорее даже рыба с человеческими мозгами, чего долго не могли понять люди, время от времени появляющиеся с торговыми караванами на океанском побережье, где раскинулись деревни мурлоков племени Кровавого Плавника, Зубастого Плавника и Медвежьего Плавника. Недооценка мурлоков порой служила людям недобрую службу, и зачастую за ошибки людям приходилось расплачиваться жизнью.

Бурл-бурл был довольно высок, его рост достигал 1 м. 80 см., что считалось приличным даже среди людей. Это если бы он выпрямил вечно сгорбленную спину и выпрямился во весь рост. Вот только сделать это было крайне сложно в силу анатомического строения организма, да и ни к чему. Никто из мурлоков не пытался этого делать, стараясь выглядеть меньше, чем есть на самом деле. Противников ростом не устрашишь, а вот кажущимися небольшими размерами врага легко ввести в заблуждение, заставить совершить ошибку, за которую придется заплатить кровью. И, как показывала практика, мурлоки лишились бы многих славных побед над врагами, если бы тем был известен истинный рост, а, следовательно, и сила мурлоков.

В сгорбленном положении, привычном для мурлока, к какому бы племени он не принадлежал, рост Бурл-бурла составлял 1 м.20 см., ничтожная мелочь по мнению людей, нечто сродни дворфу, только гораздо более уродливое и тщедушное. У Бурл-бурла было горбатое тело, сочетающее в себе признаки рыбы и амфибии, лягушачьи конечности, выпученные глаза, и три ряда наростов на спине, указывающие на его выдающиеся способности, в то время, как прочие члены племени довольствовались двумя рядами, и чьим уделом на всю жизнь было остаться рядовыми охотниками и рыболовами. Бурл-бурл, как и все мурлоки ходил на двух ногах, при этом сильно горбясь, едва не касаясь руками земли. Кожа была покрыта мелкими чешуйками, что указывало на его родство, пусть и весьма отдаленное, с рыбами, от которых они и произошли в незапамятные времена. Окрас тела был тускло-зеленым, что хорошо для воина, так как делало его менее заметным, в отличии от соплеменника блистающего слишком приметным и вызывающим окрасом, а значит, первым попадающим в поле зрения врага, или хищника.

Бурл-бурл, как и все мурлоки, был одинаково быстр как в воде, так и на суше, во что нельзя было поверить глядя на это сгорбленное, несуразное тело на лягушачьих ножках с огромными ступнями, более похожими на ласты. Его гротескность, кажущаяся неприспособленность к хождению по суше, так же служила дурную службу тем, кто в мурлоках видел в первую очередь не разумных существ, а бестолковых рыб, выбравшихся на сушу по каким-то своим, рыбьим надобностям. И в силу этой роковой и нелепой ошибки любитель рыбы сам становился лакомым блюдом на обеденном столе мурлоков.

В силу анатомических особенностей строения организма, и вследствии того, что мурлоки были амфибиями, и могли с одинаковым успехом жить как в воде, так и на суше, в выборе еды они с одинаковым успехом отдавали предпочтение как сырой пище, так и приготовленной на огне. Для того, чтобы развести огонь, им было достаточно магического заклятья произнесенного шаманом племени, или же волшебных стекол, вымениваемых ими у обитателей подводных глубин океана нагов. Также являющихся амфибиями, обитающих на Взорванных островах, и в подводных пещерах и лабиринтах под ними, где раскинулась столица змеевидных существ, под названием Нагия. Последние пару столетий, с тех пор, как мурлоки вышли из непроглядных подводных глубин гонимые оттуда зловещей магией нагов, и поселились на побережье, в их рационе появились блюда приготовленные на огне. Мурлоки нашли вкус этих блюд отменным, тем более, что новая среда обитания давала им массу самых разнообразных возможностей для приготовления как жареных, так и вареных блюд.

Побережье, на которое выбрались мурлоки, было обитаемым. И населяло его не только разнообразное зверье. Там жили кентавры, сильные и свирепые существа, невероятная помесь человека с лошадью. Туловище коня с четырьмя конечностями, и величающий всю эту мощь мускулистый, накачанный торс с парой рук, увенчанный головой с горящими яростью глазами. Кентавры поклонялись древним и злобным богам давно забытым во всем мире, и признавали только силу. В почете была ненависть ко всему живому, что окружает их, что хоть в чем-то отличается от них. У кентавров не было потомственных правителей. Вождем племени становился самый сильный и злобный кентавр, который в схватке за власть безжалостно убивал своего предшественника. Если же вождь оказывался достаточно силен, чтобы удержать свою власть, он безжалостно разделывался с претендентом, дерзнувшим бросить ему вызов. В этой схватке один из них становился трупом, а тело проигравшего объектом поругания и надругательств.

С этой злобной и воинственной расой мурлокам пришлось столкнуться едва они выбрались из океана на побережье. Кентавры ненавидели все живое, вне зависимости от того, разумное это существо, или дикий зверь. Все, что непохоже на них должно быть убито и съедено. Никто не имеет права жить на побережье, кроме самих кентавров. Ни зверь, ни человек, ни тем более горбатая, несуразная рыбина с лягушачьими лапами и рыбьими мозгами. Но смести с побережья обратно в океан мурлоков, им не удалось. Чрезмерная спесь, вера в собственные силы, и превосходство над нелепым и гротескным противником, к тому же еще и безмозглым, сделали свое дело. В той, случившейся пару столетий назад битве за побережье, кентавры потерпели сокрушительное, и весьма болезненное поражение от нелепых рыб, не стоящих даже их презрения.

Огромную помощь в памятной для мурлоков битве им оказали другие обитатели океана, — наги, существа являющиеся наполовину людьми, наполовину змеями, по воле которых мурлоки оказались на побережье, где им пришлось столкнуться с воинственным, и враждебно настроенным по отношению ко всему живому, племенем кентавров.

Наги оказались искусными воинами, гораздо более сильными и умелыми, нежели кентавры, поставившие силу и воинское искусство во главу жизни. По своей ненависти ко всему живому им тоже не было равных. В этом компоненте они также не уступали кентаврам. К тому же наги владели магией, будучи сами по своей сути частью магии, экспериментом древних, давно забытых богов, породивших в бездонных океанских глубинах невероятно злобную и жестокую расу полулюдей, полузмей.

Кентавры были чужды магии, сталкиваться с ней им прежде не приходилось, и поэтому они не знали, как с ней бороться, что противопоставить магии наг. В том памятном сражении именно магия наг, ослепившая воинство кентавров, и сделавшая его практически беспомощным, сыграла главную роль в битве за побережье. Ослепшие, обезумевшие от ужаса кентавры обратились в бегство, в панике затаптывая павших. Те, кто оказался покрепче духом, в ярости махали мечами, раз за разом разрубая пустоту, или нанося смертельные удары собственным соплеменникам, сражающимся с невидимым противником.

Крики и стоны умирающих разнеслись по побережью, вселяя ужас в сердца живых. Немногим удалось вырваться живьем из случившейся на побережье бойни. Наги были не только сильны в магии, жестоки и коварны, но еще и дьявольски умны, хитры, и расчетливы. И место для сражения с кентаврами было выбрано ими далеко не случайно. Прежде чем встретиться с войском мурлоков, кентаврам пришлось переправиться вплавь через широкую реку, впоследствии получившую название Мурлога. Оказавшись лицом к лицу с противником, кентавры имели за своей спиной широкую, полноводную реку, с таящимися в ней сюрпризами. Давно поджидающими их там, о чем кентавры даже не догадывались переплывая реку. Знай они заранее о магии нагов, и о том, что за ужасный сюрприз ожидает их в реке, они бы без боя отдали мурлокам все заадное побережье, чтобы сохранить за собой его восточную часть.

Но знать будущего не дано никому, ни мурлоку, ни кентавру, ни всемогущему нагу. И когда обезумевшее, ослепшее воинство кентавров бросилось прочь с места бойни в надежде спастись, они угодили в реку, а стало быть в руки поджидающих их там мурлоков. Которых в реке было не меньше, чем в армии заступившей кентавром дорогу на суше. В реке вся сила и мощь кентавров исчезли бесследно. Они были слепы и беспомощны, как новорожденные котята, а их противник умел и беспощаден. Сотни кентавров упокоились навеки на речном дне, пав под ударами мечей и копий мурлоков, чувствовавших себя непобедимыми в родной стихии, где они могли справиться с любым противником даже без помощи магии наг. Редким единицам, которым удалось избежать незавидной участи быть зарезанным в реке, утонули выбившись из сил, в ослеплении своем направившись не на другой берег реки, а вдоль по ее течению.

Остатки оставшейся на суше ослепшей армии кентавров были безжалостно перебиты мурлоками, использовавшими довольно бесхитростную, но действенную тактику в борьбе с четырехногими великанами. Они подбирались сзади к размахивающему мечом великану, и подрубали ему сухожилия, либо просто рубили задние конечности, роняя кентавра на землю. Требовались считанные секунды, чтобы добить упавшего на землю исполина, который уже никому не мог причинить вреда.

Небольшая часть кентавров, которой посчастливилось уцелеть в страшной бойне на суше, и не сгинуть в красных от крови водах Мурлоги, сгинула бесследно в Великих Болотах на юге, населенных ограми, либо погибла еще дальше, на востоке, где у самой Гряды Кентавров обитало молодое, воинственное и дерзкое племя воргенов, полулюдей, полуволков.

Лишь редким единицам обезумевших от страха слепцов удалось встретить своих сородичей кентавров, обитающих на востоке Мурлоги. Рассказ о побоище устроенном мурлоками заставил кентавров уйти подальше от реки, места где обосновалось ужасное, племя полурыб, полулюдей. Вскоре действие магии прекратилось, и слепцы прозрели, взглянув на мир своими глазами. Но не осталось в тех глазах и искры разума, безумие навсегда поглотило их, сделав изгоями, став причиной их скорой смерти.

С тех пор выбравшееся на сушу мурлокское племя Плавников стало называться кланом Кровавого Плавника, в память о знаменательных событиях, открывших новую веху в истории мурлоков. С тех пор они стали настоящими амфибиями, проводящими на суше большую часть времени. Мурлоки обосновались сначала у истоков Мурлоги, основав там свою столицу Буркинавль, а со временем расселились и по всей Мурлоге, основав на ее берегах многочисленные селения.

Впоследствии, когда численность мурлоков стала слишком большой, от племени Кровавого Плавника отделились две ветви, одна из которых направилась на запад, отвоевывая у кентавров и заселяя западное побережье, вплоть до упирающегося в океан Перевала Беорнов. Племя ушедшее на запад стало называться кланом Медвежьего Плавника, в честь мест, которых они достигли, построив там свои селения. Перевал Беорнов носил и другое, данное людьми имя, Медвежьи горы, из-за сходства обитающих там существ с медведями. Племя ушедшее на восток, по направлению к Гряде Кентавров, получило название Зубастого Плавника, из-за их постоянных стычек с кентаврами, которые отчаянно сопротивлялись миграции мурлоков на восток. Племя Зубастого Плавника расселилось вдоль всего восточного побережья океана, потеснив кентавров, а позднее и вовсе вынудив их уйти через Перевал Кентавров в тауренские степи, которые были недоступны для мурлоков.

Ведомые нагами, мурлоки могли бы захватить весь мир, если бы не один, сдерживающий их существенный недостаток. Они были амфибиями, и могли дышать как в воде, так и на суше, но жить без воды они не могли. Как минимум треть суток каждый мурлок должен был проводить в воде, дыша жабрами, впитывая окружающую влагу каждой порой, каждой клеточкой своего тела. Чтобы организм напитался водой, запасся влагой, столь необходимой ему для существования на поверхности. Мурлока, по глупости, или по стечению обстоятельств нарушившего эту священную заповедь, ожидала страшная и мучительная смерть от обезвоживания. Лишившись водяной подпитки, тело мурлока начинало трескаться и кровоточить, сводя с ума мучительной болью. И если в ближайшке время мурлок не находил спасительной влаги, его ждала мучительная смерть. И когда он, обессиленный и потерявший подвижность оказывался на земле, то еще некоторое время продолжал жить, сходя с ума от боли. И уже ничто, никакая влага мира, ни весь излившийся на несчастного мировой океан не в силах был ему помочь.

Такой страшной и мучительной смерти мурлоки боялись больше всего на свете, и поэтому редко отваживались уходить далеко от своих селений, расположенных на берегу океана, или вдоль рек, озер, болот, или иных источников влаги. Чтобы решиться на дальний поход, они должны были обладать достоверной информацией, в подлинности которой у мурлоков не должно было быть и тени сомнений.

Общаясь с людьми, чьи торговые караваны несколько раз в год достигали побережья для торговли с мурлоками, и дальнейшего плавания на Взорванные Острова к нагам, мурлоки покупали, или выменивали у людей не только товары. Больше всего их интересовала информация, за которую мурлоки были готовы заплатить приличную цену, если она того стоила. Их интересовала информация о реках и озерах встреченных караванами на пути к побережью. И если она стоила того, мурлоки не скупились, платя весьма щедро.

И хотя купленные у людей карты нередко имели весьма существенные различия, но это касалось лишь мелких деталей, в главном же они были верны. И если на картах была обозначена река, озеро или болото, то можно было быть уверенным, что они действительно существуют, и их нужно только найти в более-менее верно указанном районе. Подсовывать мурлокам явную липу в надежде сорвать за нее приличный куш, никто не пытался. Люди знали, что если обман раскроется, обманщику не жить, а значит путь на побережье для такого нечестивца будет закрыт, и ничего кроме смерти ему ждать не приходилось.

Карты с нанесенными на них координатами являлись собственностью племени, а не его отдельного индивида, в руках которого они оказались. Карты хранились в жилище шамана, внешне отличающимся от всех прочих жилищ селения лишь большими размерами, да небольшим бассейном за домом, в котором любил прохлаждаться шаман, а также прибывшие к нему по важным делам гости, или же торговцы почтившие деревню своим присутствием. Отказ от предложения шамана окунуться с ним в бассейне, был величайшим оскорблением, смыть которое можно лишь кровью. Причем не только кровью нанесшего оскорбление, но и сопровождающих его лиц.

Все имеющиеся в племени карты хранились в сундуке старшего шамана племени, а после его смерти, вместе с посохом власти, переходили в ведение одного из младших шаманов, который оказывался наиболее достойным занять место вождя, возлагающее на него множество обязанностей, которые тот обязан выполнять даже ценою собственной жизни.

Когда у старшего шамана выдавался свободный вечер, он любил разглядывать хранящиеся в сундуке карты, уже невесть в который раз сличая их друг с другом, находя все больше похожестей, могущих пригодиться племени в будущем. И если на картах значилась река, озеро, или большое болото, то можно было быть уверенным, что однажды, руководствуясь умозаключениями сделанными из лицезрения человеческих карт, вождь даст команду, и племя мурлоков сделает очередной шаг в деле покорения мира. В деле, на которое уже третью сотню лет их подталкивали наги, магией своей выдавившие мурлоков из океанских глубин, и отправившие на поверхность, навстречу новой жизни.

По большому счету, своим появлением племя Болотных Плавников, к которому принадлежал молодой охотник, воин и шаман Бурл-бурл, было обязано нагам. Ведь еще год назад никто из молодых воинов племени Кровавого Плавника и не подозревал о том, что вскоре их жизнь изменится самым кардинальным образом, и им придется распрощаться со всем тем, к чему они так привыкли, прикипели душой за свою, пусть и не особо долгую жизнь. И что океанский берег останется лишь в воспоминаниях, что будут изредка приходить к ним в полных неведомой тревоги и смутной печали снах. И океанские волны, в которых Бурл-бурл обожал резвиться с раннего детства, станут для него недосягаемыми. И славный город Буркинавль останется в далеком прошлом, возврата к которому не будет уже никогда.

Известие о том, что Бурл-бурл и еще несколько сотен молодых людей обоего пола должны уйти, обрушилось на них внезапно, словно снежный ком, принеся с собой панику и смятение чувств. Он, тогда вернувшись с охоты на акул, где ему удалось выделиться из числа остальных охотников тем, что смог в одиночку, с помощью ножа, сразиться с главной хищницей океана, не сразу поверил в случившееся. Посчитав это нелепой, и совсем не смешной шуткой. И даже когда рассудком он все-таки поверил в реальность происходящего, его сердце отказывалось принимать это известие.

В воздухе уже давно витало нечто такое, чего не было никогда прежде. Некое невидимое напряжение, всколыхнувшее город, когда разверзлись океанские волны, и на берег ступила старая нага, Морская Ведьма, со змеями вместо волос, что указывало на ее высочайшее положение в иерархии нагов. И хотя наги были не редкими гостями в селениях мурлоков раскинувшихся по всему океанскому побережью, и по берегам Мурлоги, это был особенный случай. В первую очередь он был необычен тем, что город мурлоков посетила Морская Ведьма, одна из правительниц Нагии, заставляющая окружающих трепетать одним своим присутствием.

Бурл-бурлу никогда прежде не доводилось видеть Морских Ведьм, лишь слышать о них леденящие душу истории, в подлинности которых он нисколько не сомневался. Из рассказов своих потенциальных родителей, в числе которых могло быть все племя, Бурл-бурл знал, что от нагов нужно держаться подальше, чтобы не попасть под влияние колдовских чар. И в первую очередь это касалось женщин наг, которые в совершенстве владели древней, давно забытой на поверхности магией старых богов. Той самой магией, что сделала их теми, кем они были сейчас.

Среди мурлоков ходили легенды о стародавних временах, когда наги были обитателями суши, не имея ничего общего ни с мировым океаном, ни с его обитателями, к числу которых относились мурлоки. Внешне предки нагов выглядели совершенно иначе, ибо по своей сути были иными существами. Они были эльфами! Родственниками тех самых эльфов, что обитали в Священном лесу, за сотни километров от Буркинавля. В местах, до которых ни мурлокам, ни нагам, никогда не добраться в силу особенностей строения их организмов. Легенды рассказывали о том, что часть эльфов слишком увлеклась магией, ее темной стороной, требующей кровавых жертвоприношений от своих последователей. Все это было слишком чуждо миру эльфов, шло вразрез с обычаями и традициями, насчитывающими не одну тысячу лет.

Долго терпеть творящиеся безобразия эльфы не стали, запретив увлекшимся темной стороной магии сородичам заниматься колдовством, поставив их перед выбором, или прекратить свои изыскания, или уйти. Нарушившие законы эльфы решили уйти, и в ином, недоступном для бывшего племени месте продолжить свои магические изыскания.

В своих странствиях изгои, назвавшие себя Отрекшимися, достигли океанского побережья, откуда и перебрались на огромный остров, ныне представляющий из себя архипелаг из множества больших и малых островов, носящий название Взорванные острова. Но тогда, в стародавние времена, это был огромный, цветущий остров, место, лучше которого не найти беглецам, измотанным годами скитаний по планете. Огромный остров был начисто лишен разумной жизни, и обосновавшимся там эльфам из клана Отрекшихся не пришлось вести изматывающих и кровопролитных войн за право остаться на острове.

Обосновавшись на благодатном острове, Отрекшиеся продолжили свои изыскания темной стороны магии, в чем со временем весьма преуспели. И, возгордившись успехами, потеряли всяческую осторожность. В наказание за проявленную беспечность, пришла суровая расплата. Они не смогли обуздать вызванные ими из небытия демонические силы, а когда осознали, что натворили, было уже слишком поздно. Все зашло слишком далеко, и теперь смерть угрожала не только самим Отрекшимся, но и всему миру. И тогда Отрекшиеся бросили все свои силы на борьбу с демонами, пытаясь исправить причиненное миру их беспечностью и высокомерием зло.

Итогом отчаянной схватки эльфов с древними демонами стал чудовищной силы взрыв, потрясший планету до самого основания, расколовший огромный остров на множество частей. Демонов удалось победить, отправив их обратно в ад, откуда они явились в мир, вызванные магическими ритуалами Отрекшихся. С тех пор на месте огромного острова раскинулся целый архипелаг островов, получивший название Взорванные Острова, в память о событиях многовековой давности случившихся здесь в незапамятные времена. Сами же эльфы были затянуты в образовавшийся на месте взрыва гигантский водоворот, увлекший уцелевших при взрыве эльфов на дно океана.

Но они не погибли. Они изменились, стали другими, и это был прощальный, дьявольский дар, которым их наградили демоны прежде, чем кануть в небытие. Эльфы превратились в нагов, став наполовину людьми, наполовину змеями, обретя способность жить на суше и в воде. Где они и обосновались, основав подводный город Нагию, не показываясь на поверхности многие сотни лет. Нрав искалеченных эльфов претерпел коренное изменение, и далеко не в лучшую сторону. И прежде далеко не самые дружелюбные Отрекшиеся эльфы превратились в настоящий бестий, ненавидящих все живое на свете, если в этом живом горит хоть крохотная искра разума. Магия эльфов осталась с ними, позволив новым обитателям океана поработить, и подчинить своему влиянию мурлоков, древнюю расу испокон веков обитающую в океане. Мурлоки стали их слугами, готовыми исполнить любую прихоть господина, какой бы изошренной она ни была.

Сотни лет жили мурлоки рядом нагами, деля с ними океан и его богатства, пока, пару столетий назад, наги не вытеснили их из подводных глубин, заставив мигрировать на побережье, став настоящими амфибиями, тем, чем они были по своей сути. Но даже по прошествии столетий связь мурлоков с океаном оставалась по-прежнему сильной. Без него они не смогли бы выжить чисто физически. Их связь с водой невозможно было порвать ничем, и любая магия была в том бессильна.

Каждый новорожденный мурлок до года находился в специально огороженном от остального океана бассейне, пока не становился способным дышать на поверхности, и мог покинуть общий для молодняка загон, чтобы начать взрослую жизнь. Именно жизнь в бассейне, веселую и беззаботную, лишенную каких-либо проблем, Бурл-бурл считал лучшим периодом своей жизни. Только тогда он чувствовал себя счастливым. Дурачась с друзьями, плескаясь и ныряя, гоняя наперегонки, или охотясь за мелкой рыбешкой просочившейся внутрь сквозь ограждения бассейна. Именно тогда за громкий голос и радостные крики бурль-бурль, он и получил свое нынешнее имя.

Он не помнил, кто из взрослых первым назвал его так, когда он уже достаточно подрос, чтобы отличаться от окружающего его молодняка. Он был уже в том самом возрасте, когда каждый ребенок получает свои, неповторимые черты, некие детали, позволяющие отличать его от других. Своих родителей Бурл-бурл не знал. Так было заведено традициями в их мире уже не одну тысячу лет. Любой взрослый мужчина племени мог оказаться его отцом, также как и любая женщина, матерью.

Во многом это объяснялось тем, что мурлоки, не смотря на разум, отчасти оставались рыбами, с присущей рыбам физиологией. И процесс воспроизводства потомства у них был тоже рыбий. Самки откладывали яйца в специально предназначенном для этой цели, огороженном от молодняка месте, числом от 5 до 10 штук. А потом мужчины самцы чувствуя в том потребность, оплодотворяли их. На этом родительские обязанности будущих отцов и матерей заканчивались. Спустя время из оплодотворенных яиц появлялись мальки, которые, через специально оставленные щели в ограде перемещались в бассейн к молодняку, где им надлежало пробыть до года. Когда у них окончательно сформировывались внутренние органы, и малыши получали возможность дышать на суше, и выбираться на поверхность.

Когда молодой мурлок выбирался на дощатый настил бассейна, он оказывался в деревне, среди таких же малышей, чьим уделом было обучение, познание всего того, к чему племя шло не одну тысячу лет. Свободные от охоты и иных дел мурлоки, мужчины и женщины, проводили свободное время возле бассейна, приглядывая за малышами, кормя и оберегая от опасностей, которых в океане великое множество. Начиная от акул, готовых сожрать все, что попадет им на глаза, или неповоротливых гигантов китов, которые могут разнести все в щепки, и даже не заметить этого. Но главную опасность для молодняка представляли не безмозглые обитатели океана, а его разумная составляющая. Наги и их моргулы были главной опасностью таящейся в океане.

И хотя за свою жизнь Бурл-бурл не видел ни одного нападения нагов на бассейн с молодняком мурлоков, но он слышал об этом леденящие душу истории стариков. Поговаривали, что в стародавние времена когда мурлоки жили в океане и не помышляли о том, чтобы выбраться на поверхность, их отношения с нагами были гораздо более сложными, нежели сейчас. Более того, они враждовали, убивая друг друга при первой же возможности. Так продолжалось до тех пор, пока магия нагов не взяла верх над силой и численностью мурлоков, сделав их покорными слугами нагов. Именно ко временам кровавой вражды с нагами относятся рассказы о том, как наги нападали на бассейны с молодняком, убивая охрану, и всех кто оказывался рядом, чтобы завладеть молодняком и оплодотворенными яйцами мурлоков. И делалось это не для того, чтобы поесть. Цели преследуемые нагами были гораздо более страшными.

Наги воровали молодняк для того, чтобы ставить на них жуткие, дьявольские эксперименты, целью которых было выведение расы полностью подвластной нагам. Наги преуспели в своем дьявольском стремлении, и вскоре в океане появилась новая раса разумных существ. Моргулы. Уродливая, злобная пародия на мурлоков, которых, с точки зрения прочих обитателей планеты природа обделила своей добротой, сделав невероятно уродливыми и страшными. Моргулы могли охотиться, убивать, размножаться, но думать самостоятельно они не могли. За них думали наги. Они руководили всеми их делами, помыслами, и стремлениями. Моргулы стали личной гвардией нагов, готовой без раздумий отдать жизнь за своих господ. Моргулы сопровождали нагов везде, где бы они не появились. И чем выше занимал человек место в иерархии нагов, тем большее количество моргулов прислуживало ему.

Бурл-бурлу за время жизни в Буркинавле доводилось видеть нагов не раз. Но всегда это были мужчины-воины, посланные к мурлокам с какими-то поручениями, и не занимающие в иерархии нагов сколько-нибудь видного положения. Об этом красноречивее всего говорила их охрана, состоящая из двух-трех моргулов. Вечно сумрачных, сосредоточенных и молчаливых, готовых незамедлительно пустить в ход оружие, если их хозяину будет угрожать опасность, или он отдаст такой приказ. И сотни палящихся на них с любопытством мурлоков, не значили для них ровным счетом совсем ничего.

Молодому Бурл-бурлу одинаково интересно было глазеть как на нагов, так и на сопровождавших их моргулов, о которых он был наслышан, причем ни одну из историй в которых упоминались моргулы нельзя было назвать доброй. Но долго пялиться на змеечеловека не получалось. Гонец принесший весть от правящих океаном Морских Ведьм скрывался в хижине вождя, вход в которую посторонним был строго-настрого запрещен, для тайной беседы с правящим племенем шаманом. Бурл-бурлу, как и прочим любопытствующим не оставалось иного, как пялиться на моргулов, застывших неподвижными статуями у входа в жилище вождя, преграждая дорогу всякому, кто рискнул бы нарушить запрет. Но у воспитанных в духе тысячелетних традиций мурлоков, такого желания не возникало. Куда интереснее пялиться на моргулов, которые, если верить старинным легендам, являются их кровными родственниками, и даже сохранили некоторые, присущие мурлокам черты.

Моргулы имели толстую, бородавчатую кожу, перепончатые конечности с когтями, и совершенно безумные выпуклые глаза. Рот, похожий на жабий, имел ряд острых зубов. Кожа грязно-серого цвета покрыта многочисленными наростами, и грязно-белыми разводами. Глядя на них трудно было представить, что эти твари являются их ближайшими, кровными родственниками, пусть и невероятно измененными магией наг. Бурл-бурл не раз слышал шокирующие истории о том, что в океане для охотящихся там мурлоков наибольшую опасность представляют не акулы, киты или осьминоги, а именно моргулы, которых их хозяева наги отпустили "погулять". Лишь небольшая часть моргулов находится у нагов в постоянном услужении, и это в первую очередь касается особей женского пола. Большая часть мужчин моргулов предоставлены сами себе, и являются к нагам лишь заслышав магический зов. Для снабжения нагов дарами моря, всем, что делает жизнь нагов беззаботной и безбедной. Что позволяет им продолжать занятия магией, не тратя драгоценного времени на такие рутинные вещи, как добыча средств к существованию. Всю эту презренную работу за них делали моргулы, ради чего они и появились на свет.

В поиках пищи моргулы охотятся на все, что живет в океане, что бы оно из себя не представляло. И совсем неважно что это, кит, акула, рыба, или мурлок, их кровный родственник. Именно нападением моргулов объяснялось то, что в деревни мурлоков возвращались не все отправившиеся в океан охотничьи ватаги. А это значит, что на вкус мурлоки были ничуть не хуже кита или акулы для всеядных моргулов, их далеких безумных родственников. А самое страшное, что не было никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть бытующие про моргулов слухи.

В тот памятный для Бурл-бурла, отпечатавшийся на всю жизнь в памяти день, в Буркинавль нагрянула процессия, лицезреть которую мурлокам прежде не доводилось, да и не удастся уже никогда. В город мурлоков пожаловала Морская Ведьма, одна из правительниц Нагии, королева в иерархии нагов, со змеями вместо волос, ужасная и прекрасная одновременно. Королеву сопровождал почетный эскорт из десятка нагов, высоких, крепких и мускулистых, с обнаженными мечами в руках, окруживших ведьму со всех сторон. Все, как на подбор молодые, красивые и сильные мужчины, принадлежащие к элите нагов, выходцы из самых знатных и благородных семейств Нагии. Почетный эскорт нагов окружал плотный строй моргулов, с каменными лицами и безумным блеском в глазах, числом не менее сотни, что указывало на высочайший статус гостьи.

Как бы не хотелось Бурл-бурлу подобраться ближе, чтобы получше разглядеть королеву нагов, ему это сделать не удалось, как и тысячам его сородичей, стекшихся со всего города к главной площади где находился дворец Старшего Шамана племени Кровавых Плавников. Стальной клин моргулов с каменными лицами рассекал ставшую на их пути преграду из сотен мурлокских тел, с такой же бесстрастностью во взоре, словно перед ними было пустое место. Бурлбурл верил, что стоит Морской Ведьме пошевельнуть пальцем, и эта каменная стена тотчас же ощетинится мечами, и по улицам Буркинавля широким потоком потечет кровавая река.

Но Морская Ведьма прибыла в Буркинавль не для того, чтобы убивать. Для этого хватило бы моргулов, и рядовых нагов. У морской королевы была иная цель, о которой вскоре узнали все мурлоки, от мала до велика. Старший Шаман племени Кровавых Плавников встретил Морскую Ведьму на середине дворцовой площади, что было величайшей честью, когда-либо оказанной кому- либо из смертных вождем клана мурлоков. И он сопровождал ее до входа в дворец, отдавая дань уважения королеве нагов, смиренно принимая ее превосходство и власть.

Спустя полчаса Морская Ведьма в сопровождении Старшего Шамана спустилась со ступеней дворца на площадь, противоположным концом упирающуюся в океан, где она вскоре и исчезла в сопровождении верной и непоколебимой, не проронившей за все это время ни единого слова охраны. Состоящей из мужчин нагов, и моргулов, лучших из лучших, в чем не было ни капли сомнений. И ничто, никакая сила на свете не смогла бы остановить, и даже просто замедлить ход этой процессии. Толпы любопытных мурлоков легко рассекались на две части моргульским клином, остановить который было невозможно.

С момента появления Морской Ведьмы, одной из королев наг, прошло около часа, но уже ничто в Буркинавле не напоминало об ее визите. Лишь сотни оживленно переговаривающихся горожан, на все лады обсуждающих невиданное доселе зрелище. И практически у каждого мурлока была собственная версия случившегося, которой он спешил поделиться с каждым оказавшимся поблизости. И не просто высказать свою версию случившегося, но и доказать слушателю что только она является единственно верной. И что если собеседник имеет иное, отличное мнение, то пусть засунет его себе под хвостовой плавник. А если не захочет этого делать, и будет настойчив в своей вопиющей, возмутительной ереси, то оппонент с удовольствием поможет еретику осознать свою неправоту, пустив в ход более весомые аргументы, нежели увещевания. Такие, как кулаки, а если понадобится, то и оружие.

Обстановка перед дворцовой площадью, на которой столпились сотни мурлоков, все более накалялась, напоминая растревоженный улей. Визит в Буркинавль Морской Ведьмы никого не оставил равнодушным. Споры по поводу случившегося не прекращались ни на миг, то и дело перерастая в ссоры и склоки. Вскоре начали происходить мелкие стычки и потасовки, готовые перерасти в кровопролитие, если драчунам будет недостаточно кулаков, и они решат пустить в ход оружие. И даже не потерявшие головы мурлоки, пытающиеся примирить дерущихся, не могли полиять на сложившуюся ситуацию. Если в ближайшее время не навести порядок, то склоки на дворцовой площади грозили перерасти в настоящие беспорядки, в кровавый бунт. В котором не будет конкретного врага, а лишь ближайший сосед, так некстати оказавшийся рядом.

В воздухе над городом запахло кровью, гроза была готова разразиться в любой момент. Когда напряжение достигло критической отметки, из своего дворца вышел Старший Шаман племени Кровавых Плавников, а по совместительству верховный вождь всех прочих, отпочковавшихся от материнского, мурлокских племен Большого Плавника и Зубастого Плавника. Шаман поднял над головой посох, символ власти, призывая собравшихся к молчанию. И в тот же миг на площади разом смолк шум и ор, прекратились драки и брожение. Город замер в ожидании слов вождя. В том, что произнесенная шаманом весть будет судьбоносной не только для племени Кровавых Плавников, но и для всего мурлокского клана, никто не сомневался. После визита в Буркинавль Морской Ведьмы, одной из королев нагов, иного ждать не приходилось.

Новость провозглашенная Старшим Шаманом, потрясла Буркинавль до самого основания. Она была судьбоносной, и касалась каждого мурлока, кого опосредственно, а кого самым непосредственным образом. И в первую очередь эта новость касалась Бурл-бурла, а также нескольких сотен молодых мужчин и женщин племени Кровавого Плавника. Велением Морской Ведьмы, им надлежало навсегда покинуть Буркинавль, и по Мурлоге отправиться на юго-восток. В место, где большая река разбивается на множество мелких речушек, а затем и просто ручейков, превращающих бескрайнее царство степи в одно огромное болото. Места, где исчезает теряясь в степи Мурлога, и прилегающие к ним заболоченные земли называются Великими Болотами, и являются границей между побережьем, миром мурлоков, и Великой Степью, в которой правят огромные, и столь чуждые мурлокам существа, как гноллы, воргены, и таурены.

Но эта пограничная земля не была безжизненной и необитаемой. Она была заселена не менее злобной и агрессивной расой, нежели кентавры, в битве с которыми мурлоки отстояли свое право жить на побережье. В Великих Болотах издавна обитали огры, огромные зеленые великаны, неистовые и неудержимые в бою, встречи с которыми лучше не искать, не имея над ними многократного численного превосходства. Даже у дюжины мурлоков небыло шансов справиться с огром в честом бою. Вот только драться по честному со злобными зелеными исполинами никто не собирался.

Мурлокам и прежде доводилось встречаться с ограми, и не раз, даже в те времена, когда о переселении мурлоков на болота не было и речи. Огров хватало и на берегах Мурлоги, куда они забредали в поисках пищи, которой им всегда не хватало из-за невероятной, патологической прожорливости, способности до такой степени набивать свое брюхо, что оно становилось неподъемным. Нередко дорвавшийся до дармовщины, выбросившегося на берег кита, или большой акулы огр наедался до такой степени, что не мог встать на ноги, становясь легкой добычей того, кого сам привлек в качестве закуски.

Огры были не редким явлением на берегах Мурлоги, богатой на разного рода еду, которую можно запихнуть в глотку. Исходя из всеядности и прожорливости огров, для них река была просто бездонной кладезью пищи. Водоросли, ракушки, рыба, подвернувшиеся под руку огра охотники-мурлоки, все годилось в пищу зеленому великану. Все перемалывали его огромные зубы, все переваривал железный желудок, который, в случае крайней необходимости, мог переварить даже огромную дубину, оружие наводящее ужас на всю округу, против которого не имелось иной защиты, кроме расторопности и сноровки. С этим у мурлоков на суше не все было гладко. Ведь в первую очередь они были водными жителями, и именно там, в родной стихии, чувствовали себя легко и уверенно. В воде им был по силам любой противник, чтобы он из себя не представлял, и каким бы грозным он не был на суше.

Потерпев несколько болезненных поражений от огров на суше, мурлоки при встрече с ними разработали новую, гораздо более действенную тактику, всегда приносящую успех. В первую очередь этим успехам они были обязаны тому, что огры не только сильные и злобные существа, но и невероятно тупые, заманить которых в ловушку не составляло особого труда.

Главное напасть на огра, вызвать его ярость, немного помахав мечами у него перед носом, даже если для полной убедительности придется пожертвовать парой-тройкой жизней соплеменников. А затем, разыгрывается спектакль, главным героем которой оказывается, сам того не подозревая, огр. Якобы устрашенные натиском огра мурлоки бросаются прочь, в панике спеша по направлению к воде. При виде ускользающей добычи у огра срабатывает охотничий рефлекс, и он, размахивая дубиной над головой, с яростным ревом мчится за убегающими, чтобы прикончить их, и сожрать. И даже вид воды не в силах остановить, или умереть пыл взбешенного огра. В ярости своей в считанные мгновения огр оказывается по пояс в воде, выбраться живьем из которой у него нет ни единого шанса.

Мурлоки в воде непобедимы. Знаменитая дубина огра наводящая на суше ужас на все живое в округе, в воде становится только обузой, стесняя движения и мешая спасению. Под водой невидимые огру мурлоки наносят ему все новые и новые удары, окрашивая в кровавый пурпур воду вокруг зеленого великана, в ослеплении от ярости и боли продолжающего лупить дубиной по воде, стремясь достать невидимых мучителей. И лишь когда огру становится совсем плохо, в его куцые мозги закрадывается мысль о спасении. И тогда верный друг и кормилица огра дубина летит в сторону, а сам он по мере сил спешит к вожделенному берегу, до которого всего лишь несколько шагов.

Вот только еще никому из огров не удалось преодолеть этих нескольких метров. Когда огр бросает дубину и разворачивается по направлению к берегу, мурлоки уверенными движениями подрубают гиганту сухожилия на ногах, после чего он в состоянии только ползти, хотя и этих отчаянных потуг на спасение хватает ненадолго. И когда до желанного берега останется рукой подать, эти самые руки безвольно обвисают лишенные подвижности ударами мечей мурлоков.

Мурлоки могли убить огра гораздо раньше, едва он оказывался в воде. Но этого не делали, зная, что враг находится в их безраздельной власти. Желание посмотреть на мучения жертвы было превыше любого чувства, даже чувства голода. И мурлоки в полной мере наслаждались мучениями, а затем и предсмертной агонией монстра, заставлявшего их трепетать на суше, но такого слабого и беспомощного в воде, родной стихии мурлоков.

Но это были редкие, единичные стычки с ограми, скорее интересное приключение, не более того. Теперь же, велением Морской Ведьмы, которого не мог ослушаться Старший Шаман племени Кровавых Плавников, им надлежало вступить с ограми в настоящую войну. Войну за право навечно остаться на болотах новому племени мурлоков, получившему название племя Болотного Плавника.

Повинуясь указаниям вождя, Бурл-бурл, а вместе с ним еще сотни молодых мужчин и женщин племени Кровавого Плавника, отправился в путь по ходу течения Мурлоги. Туда, где огромная река превращается в одно почти сплошное болото. Где им надлежало остаться навек, основав племя Болотных Плавников. Именно под таким именем новому племени и суждено было войти в историю мурлоков.

Превратить Великие Болота в вотчину мурлоков племени Болотного Плавника не составило особого труда. Война с ограми испокон веков населявшими болота и никуда не собирающимися отсюда уходить, оказалась не слишком затяжной, и не слишком кровопролитной, чтобы остановить мурлоков в их стремлении подчинить своему влиянию Великие Болота. Столь легкой победой в войне они были обязаны в первую очередь самим ограм. Их патологической ненависти ко всему живомц, в том числе к представителям собственного рода. Не смотря на мощь и ярость огров, им не удалось отстоять родные болота, они были истреблены мурлоками, разнообразив собой питательный рацион людей-рыб.

Огры предпочитали драться каждый сам за себя. В одну группу собирались только огры обитающие на одном болоте. Как правило члены одного семейства, или ближайшие родственники. Если болото оказывалось достаточно большим, чтобы прокормить сразу несколько семей, и при этом не вызвать кровавой междуусобицы между ними. Самая большая группа огров обитающая на одном из здешних болот, насчитывала чуть более двух десятков взрослых особей посмевших заступить мурлокам дорогу, не убоявшись их численного превосходства в десятки раз. Огры были свирепы, жестоки, и чересчур самоуверенны, чтобы сражаться с целой армией. И в тоже время невероятно тупы, что сводило на нет их преимущество в физической силе.

Тот бой запомнился Бурл-бурлу на всю жизнь. Кровавая мясорубка, где из сотен мурлоков сошедшихся с ограми в открытом бою, погиб каждый третий. Будь огры хоть чуточку умнее, и действуй сообща, возможно, праздновать победу мурлокам бы и не пришлось. Зеленые великаны трехметрового роста с огромными дубинами в руках, более напоминающими бревна, перемололи бы все мурлокское воинство в одно кровавое месиво, устроив на болоте славную пирушку длиною в месяц. Но огры были слишком тупы и ограниченны, чтобы действовать сообща. И хотя каждый из них бился неистово, с неудержимой яростью круша противников десятками, но огр оставался одиночкой, а справиться с одиночкой гораздо проще, нежели с организованной группой. Один за другим огры оказывались повержены на землю, где их ждала смерть от десятков мечей, со всех сторон падающих на поверженного великана, не давая ему ни малейшего шанса подняться на ноги, и продолжить схватку.

Бурл-бурл выжил в той кровавой бойне благодаря умению владеть мечом, а также невероятному везению, позволявшему ему раз за разом уклоняться от смертоносной дубины огра, вносящей опустошение в ряды мурлоков. Участвовал он и в других сражениях, которые уже не были такими кровопролитными. На счастье мурлоков остальные болота входящие в состав Великих Болот не были столь огромными, чтобы на них могли поселиться сразу несколько огриных семейств. Одна, максимум две семьи на болото, 5–6 взрослых особей, против целой армии мурлоков, насчитывающей несколько сотен мечей. Несметной по понятиям огров, хотя и понесшей ощутимые потери в самом первом, кровопролитном и жестоком сражении.

Большая часть Великих Болот была или необитаемой, или имела одно семейство. Встречались и одиночки, не так давно отделившиеся от своих семей, и начавшие самостоятельную жизнь, не успевшие еще обзавестись собственным семейством. Не смотря на врожденную агрессивность, огры с этих болот вели себя более осмотрительно, нежели их предшественники. Они не пытались нападать на мурлоков, уходя вглубь болот всякий раз завидев их.

Гоняться по болотам за ограми в планы мурлоков не входило. Они были достаточно благоразумны, чтобы понимать, ничего хорошего в болотистых топях им ждать не приходится. Среди топей и трясин их преимущество в численности теряется без следа, с караулящим их на болоте огром придется драться по очереди, что не дает им никаких шансов на успех. Но и оставить огров в покое мурлоки не могли. Это шло вразрез с повелением Морской Ведьмы и приказанием Старшего Шамана, которого они не могли ослушаться. Да и самим мурлокам спать было гораздо спокойнее, зная, что враг мертв, и не стоит ждать от него неприятных сюрпризов и неожиданностей.

Мурлоки применили новую тактику для борьбы с ограми, которая вскоре начала приносить положительные результаты. Разбившись на отряды, каждый из которых насчитывал по полсотни мечей, мурлоки спрятавшись в небольших лесистых рощах перемежающихся с болотами, поджидали там огров. Которые рано или поздно выйдут из своих болот, гонимые голодом. Когда болотные ресурсы достаточно истощатся, чтобы продолжать и дальше кормить прожорливых зеленых великанов. Или когда в их куцые мозги придет мысль о том, что путь свободен, и более им ничто не угрожает.

Жизнь мурлоков племени Болотного Плавника вот уже целый год напоминала не прекращающуюся ни на миг партизанскую войну. Где половина племени караулила и убивала огров, в то время как другая ее часть, состоящая преимущественно из охотников, не покладая рук охотилась и рыбачила на Мурлоге, чтобы обеспечить припасами воюющее племя. Сколько продлится такая жизнь, никто не знал, хотя Бурл-бурл искренне верил, что недолго. Для подобной уверенности у него были весомые основания. Дело в том, что мурлоки стали все чаще убивать выходящих из болота в поисках пищи молодых огров, и совсем еще детенышей, выгнанных из заповедных болотных глубин голодом.

Вот и сегодня Бурл-бурл пребывал в прекрасном расположении духа. Вчера в ближайшей рощице они прикончили двух совсем еще молодых и неопытных огров, выбравшихся из болота в поисках пищи. Цена уплаченная мурлоками за жизни двух огров была слишком ничтожной, чтобы печалиться по данному поводу. Оставалось подождать еще несколько дней, пока из болота не выберутся огриные детеныши, и прикончить и их. Если они еще живы, и не были съедены мучимыми голодом родителями, старшими братьями и сестрами. Каннибализм среди огров был обыденным явлением, уже давно не удивляющим Бурл-бурла. Если молодняк огров к этому времени оставался жив, то только потому, что успел вовремя сбежать и спрятаться от кровожадных и прожорливых родственников.

Благодаря своим способностям Бурл-бурл занимал высокое положение в обществе мурлоков, позволявшее претендовать на лидерство, а их миграция на болота и война с ограми только ускорили этот процесс. И из учеников шамана перейти в Младшие Шаманы, став вождем общины поселившейся на данном болоте. И он был вправе решать все вопросы, разруливать споры происходящие в их сообществе по праву вождя. И лишь в исключительных случаях, обращаться за помощью к Старшему Шаману, или же являться на Совет Шаманов, где решались важнейшие вопросы касающиеся всего племени Болотных Плавников.

Бурл-бурл уже несколько месяцев как обосновавшийся на довольно большом болоте, все вопросы привык решать самостоятельно, не обращаясь за помощью к Старшему Шаману племени. В свое время он был способным учеником, весьма преуспев в преподаваемой ему науке. Ему удавалось управлять небольшим сообществом мурлоков без чьей либо помощи и советов, решая спорные вопросы и наводя порядок в общине твердой рукой. Ему удалось без посторонней помощи расправиться и с взрослыми ограми, и с молодняком. А также заложить деревню, насчитывающую более двух десятков слепленных из веток и болотной грязи домов, используемых в архитектуре мурлоков. В каждом таком доме проживало несколько человек мужского и женского пола, которые в данный конкретный момент составляли семью. Двери мурлокских жилищ всегда открыты для всех желающих влиться в семью, или выйти из нее, чтобы примкнуть к другой семье, что было вполне естественно для мурлоков, не имеющих семей в человеческом понимании этого слова.

Единственное жилище племени, самое большое, в которое нельзя было войти без приглашения, было жилищем Шамана племени. В нем обитал Бурл-бурл и две его подружки, вольные уйти, когда им этого захочется, чтобы влиться в любую другую, менее закрытую семью племени.

Возле деревни красовался бассейн для молодняка, в котором вызревала оплодотворенная икра мурлоков, и дурачились детеныши, для которых болото было самой настоящей родиной. Которые ничего не знали об океане, и которым вряд ли удастся узреть его воочию.

Мурлоки не были склонны к смене привычной среды обитания. И с места на место перебирались лишь в случае крайней необходимости. Когда на прежнем месте почти не оставалось еды, а воды становилось слишком мало для ведения привычного образа жизни. Для того, чтобы переселиться на новое, благоприятное для жизни место, мурлокам были необходимы человеческие карты. Которых не было в общине Бурл-бурла, и, скорее всего, не будет никогда. Болота совсем не то место, куда спешат человеческие караваны по торговым делам. А если учесть репутацию болот, сложившуюся за столетия их существования под властью огров, то можно было смело предположить, что люди в этих краях появятся еще не скоро, если вообще появятся когда-нибудь. А это значит, что племя Болотного Плавника ожидает нелегкая жизнь, не идущая ни в какое сравнение с той, которой они жили всего год назад, будучи мурлоками племени Кровавого Плавника, пока в их жизнь не вмешалась Морская Ведьма, королева наг.

Мысли о том, что будет с племенем дальше, Бурл-бурл гнал прочь с завидным постоянством. И хотя жизнь на новом месте их особо не баловала, ее можно было терпеть, как и почти пустой сундук в жилище Шамана, в котором хранились немногочисленные сокровища молодой общины мурлоков. Бурл-бурл считал, что богатства дело наживное, и со временем в общине будет все, что подобает племени. И драгоценности, и карты, которые в будущем, возможно, вновь изменят их жизнь.

Но изменения в жизни общины случились гораздо раньше, чем он предполагал. Последние пару дней Бурл-бурла преследовало тягостное ощущение того, что за ним кто-то постоянно наблюдает, пытаясь заглянуть ему в мозг. Но, как ни вглядывался Бурлбурл в наводящее тоску и уныние болото, не пытался прозондировать его с помощью магии, пытаясь обнаружить притаившегося чужака, ничего из этого не вышло. Значит, наблюдающий за ним чужак не чужд магии с помощью которой он пытался заглянуть в голову Бурл-бурла, спрятавшись от магии мурлоков.

Бурл-бурл пребывал в тревоге усиливающейся с каждым днем. И даже вид соплеменников, продолжающих вести привычный образ жизни, и ни о чем не подозревающих, не мог изгнать угнездившейся в сердце тревоги. Возможно, наблюдавший за племенем чужак был достаточно силен в магии, чтобы покопаться в мозгах рядовых мурлоков, воинов и охотников, ничем не выдав своего присутствия, не заставив их насторожиться и занервничать. Если это действительно так, то чужак и без его помощи знал обо всем, что происходит в племени, как оно живет, и чем дышит. А это значит, что он может уйти миновав мурлокский заслон. Или же напасть, если будет достаточно самоуверен или безумен, чтобы решиться на это.

И даже после того, как сначала ослабло, а затем и вовсе исчезло ментальное воздействие на его мозг чужака, дурные предчувствия не покинули Бурл-бурла. Он чувствовал, что вскоре должно что-то произойти, и это знание не давало ему покоя, лишало сна, заставляя его быть нервным и разжражительным, срывающимся на всех по малейшему поводу.

Но безумию не удалось взять над ним верх. Он оказался прав в своих мрачных догадках и предположениях. Ужас о котором он бредил во время своих коротких, дерганых снов, вскоре дал о себе знать. Это случилось ночью, когда над миром разлилась чернильная, непроглядная мгла, а небо заволокло плотной пеленой грозовых облаков.

Из ничего, из чернильного мрака ночи, в центре деревни возник пахнущий магией чужак, пришедший сюда, чтобы убивать. И через мгновение мурлокская деревня наполнилась криками и стонами умирающих, а ее улицы окрасились кровью, чернильно-черной в непроглядной ночи. И хотя проснувшиеся от истошных воплей соплеменников мурлоки схватились за оружие, они не в силах были противостоять неведомому злу. Мурлоки ночью плохо видели, а без призрачного света луны были подстать слепцам. И выскакивая с мечами на улицу, лишь делали более легким ремесло неведомого убийцы.

Один за другим мурлоки общины Бурл-бурла продолжали умирать, криками указывая путь по которому шел смертоносный чужак. И с каждым очередным предсмертным криком он становился на несколько метров ближе к жилищу шамана, к застывшему на пороге Бурл-бурлу, до боли в глазах всматривающемуся в разлившуюся над миром чернильную мглу, пытаясь уловить родившееся в ней движение.

Несколько бесконечно долгих минут Бурл-бурл пребывал в ступоре, почти ничего не соображая, вздрагивая, как от удара от очередного вопля несчастного мурлока, встретившегося с шагающей по деревне смертью. И лишь когда чужак оказался в центре деревни, к Бурл-бурлу пришла способность соображать и принимать решения. От его решения, зависела жизнь оставшихся в живых мурлоков общины. И чем быстрее он примет решение, тем больше шансов спасти то немногое, что еще уцелело после прихода чужака.

Бурл-бурл сотворил заклинание, которое обязан знать каждый шаман, возможность совершения которого отличала его от прочих мурлоков. Бурл-бурл сотворил огонь, отправив молнию из посоха власти в расположенное в паре десятков метров от него жилище, чьи обитатели в панике метались по улице, оскальзываясь и падая, беспорядочно размахивая мечами, в тщетной попытке поразить неведомого противника.

А затем, видимый всем в пламени огромного костра, Бурл-бурл призвал к себе мечущихся в ужасе мурлоков, всех, кто еще остался жив, кому посчастливилось избежать встречи с шагающей по деревне смертью. Спустя пару минут Бурл-бурл оказался в окружении десятков мурлоков, все, что осталось от общины после прихода в деревню чужака, который продолжал убивать, о чем свидетельствовали доносящиеся из-за пределов освещенного огнем пространства вопли.

Младший Шаман племени Болотных Плавников, воин и охотник Бурл-бурл, в окружении уцелевших сородичей, ожидал появления врага. Который был рядом, о чем возвестил очередной предсмертный крик мурлока поблизости. И оставалось только догадываться, кто бы это мог быть. Один из огров, выбравшийся под покровом ночи из болотных трясин отомстить за убитых сородичей?

Пожалуй, это был самый реальный ответ, если бы не одна досадная мелочь. Бурл-бурлу было доподлинно известно, что огры существа дневные, охотиться и убивать они предпочитают днем, а ночью спят, как и мурлоки, тоже являющиеся дневными существами. У огров ночью возникало некое состояние, которое человеческие лекари называли куриной слепотой. Его отличительной чертой было то, что с наступлением темноты, страдающий подобным недугом человек становился практически слеп и беспомощен. Зная об этой особенности огров, их легко можно было перебить ночью, пользуясь временной их слепотой и беспомощностью. Вот только вряд ли во всем мире найдется безумец готовый ночью ползать среди смертоносных трясин, в поисках огров, существ настолько неприхотливых, что любая болотная кочка, выступающая из зловонной жижи, является для них подушкой. Трудно было представить себе и слепца, который в кромешной тьме передвигается от одного мурлокского жилища к другому, убивая его обитателей, отправляя в мир иной всех, кто оказался на его пути.

Существовала еще одна деталь, указывающая на то, что чужак, принесший ужас и смерть в мурлокскую деревню, не мог быть огром. В том, что они давно перебили всех взрослых огров, Бурл-бурл был уверен. Огры слишком глупы и примитивны, чтобы отсиживаться слишком долго на своих болотах, страдая от голода. Пару дней, максимум неделя и из куцых огриных мозгов испаряются даже отголоски воспоминаний о том, что их ждет за пределами спасительных трясин. Огров на болоте, где обосновалась община Бурл-бурла, быть не могло, так как еще неделю назад они убили и съели двух совсем еще маленьких огров, детенышей, которые всегда выползали из болота последними.

Но, какое существо кроме огра могло перебраться через болотные топи ночью? Только еще более страшное, нежели огр, для которого ночная мгла не является помехой для того, чтобы охотиться и убивать. Ничего подобного за год жизни на болотах, Бурл-бурлу видеть не доводилось, и поэтому теперь, задержав дыхание, он напряженно вглядывался в разлившуюся за пределами освещенного огнем пространства чернильную мглу, ожидая появления чужака.

Таурен. В ярко освещенное огнем пространство шагнул таурен, получеловек, полубык, обитающий за многие сотни миль от Великих Болот, в необъятной степи, раскинувшейся за непреодолимой для мурлоков Грядой Кентавров. Бурл-бурлу приходилось видеть тауренов и прежде. Они были не редкими гостями в Буркинавле, куда приходили с человеческими караванами в качестве охраны. Слава о силе и воинской доблести тауренов гремела по всему миру, выйдя далеко за пределы Великой Степи, где они обитали. Пробыв несколько дней в Буркинавле, люди грузились на построенные мурлоками корабли, и отправлялись в океан, к Взорванным островам, месту обитания наг. Их подводной столице Нагии, а оттуда еще дальше на север, в царство клыккаров, людей-моржей, обитающих в холодных водах вблизи горной гряды Пандории.

В детстве Бурл-бурл, как и многие другие молодые мурлоки, грезил путешествиями, приключениями, и открытиями. Но, повзрослев и поумнев, понял, что смыслом его жизни является служение на благо племени, и всего мурлокского клана, способствовать его выживанию и процветанию. И сейчас, глядя на шагнувшего из темноты с безумным блеском в глазах таурена, Бурл-бурл как никогда осознал свое предназначение в этом мире И с яростным воплем ринулся на врага, увлекая за собой десятки верных делу служения родному племени мурлоков.

В свете костра заблестели десятки мечей, сталкиваясь с яростным звоном, высекая из металла холодные искры. Бурл-бурл ничего не видел вокруг кроме ненавистного врага, раз за разом делая разящие выпады, и отскакивая в сторону, уклоняясь от ответного удара. Не обращая внимания на падающие вокруг тела соплеменников, оказавшихся не такими проворными и умелыми в бою, и поплатившимися за это жизнью. С каким-то отстраненным, холодным интересом он отметил, что его меч достиг цели, потом еще и еще раз, с каждым разом все глубже погружаясь в такое твердое и неподатливое тело. Он действовал с размеренностью автомата, поднимая и опуская меч. И лищь спустя несколько минут, когда исступление схватки прошло, Бурл-бурл смог осмысленно взглянуть по сторонам.

Картина, открывшаяся его взору, была ужасной, и не радовала глаз, за одним исключением. Вокруг, в самых живописных позах были разбросаны тела его соплеменников. Некоторые из них еще подавали слабые признаки жизни, но большая часть была давно и безнадежно мертва. Как был мертв и таурен, которому Бурл-бурл по инерции продолжал наносить все новые и новые удары. Таурен был мертв, и лишь его глаза горели негасимым, безумным огнем, хватающим мурлока за сердце.

Двумя точными ударами меча Бурл-бурл погасил вперившиеся в него дьявольские очи, но вонзившаяся в сердце ледяная заноза продолжала жечь его бесовским огнем. И ничего с этим Бурл-бурл поделать не мог. Его племя, община, бывшие смыслом его существования, мертвы, и редкие единицы живых, мечущихся в предсмертных муках, были тому не в счет. По отношению к ним Бурл-бурл совершил акт милосердия, добив точным ударом меча, тем самым избавив от дальнейших страданий.

Хоронить погибших Бурл-бурл не стал. У него не было на это ни сил, ни времени, ни желания. Он очень устал после яростной схватки, и этой безумной ночи, коренным образом изменившей всю его жизнь, зачеркнувшей все, что ему было так дорого и свято. Он просто ушел. Прочь из мертвой деревни, в которой у него не было будущего. И он пошел вглубь болот, туда, куда его гнала угнездившаяся в мозгу ледяная игла, отныне управляющая его жизнью. Ледяная заноза из сердца переместилась в мозг, указав цель, а с ней и новый смысл жизни. Не очень сложный, понятный даже такому простому и неприхотливому существу как мурлок, тем более не обычный, а наделенный магическим даром. Отныне смыслом его существования стал океан. Он должен достичь океана и выполнить возложенную на него миссию, не взирая на трудности и препятствия возникншие на пути. И он должен выжить, ибо лишь выполнение возложенной на него свыше миссии, дает ему право на смерть.

" Изшар Мудрый (наг) "

Изшар Мудрый был старым нагом, родом из самых древних и благородных семей королевства. Бывших в родстве с древними королями эльфов, откуда и пошел род нагов несколько тысячелетий тому назад. Изшар и сам не помнил, сколько ему лет, и вряд ли бы ответил на этот вопрос, если бы нашелся смельчак, посмевший его задать. Вопросы о возрасте в королевстве нагов были под запретом, хотя не каждый наг догадывался о причинах этого. Но Изшар не зря назывался Мудрым, чтобы не знать. Причиной тому были королевы нагов, прекрасные и обольстительные, как 20 летние девушки, с телами податливыми и мягкими, и в то же время упругими в нужных местах, желанные для любого из мужчин королевства, к какому бы сословию тот не принадлежал. Никто не знал, сколько на самом деле королевам лет, и не пытался этого узнать, плененный их божественной красотой. Редкие наги знали, сколько в действительности лет их прекрасным и мудрым правительницам. Но они предпочитали хранить молчание, не предавая огласке столь пикантную подробность из жизни королев.

Изшар Мудрый принадлежал к числу немногих, кто был посвящен в тщательно оберегаемую королевскую тайну. И он все еще был жив, не заплатив за тайну собственной жизнью, что удавалось немногим. Он много повидал в жизни, многое знал и замечал, делая из этого нужные выводы. Он знал, что во время любовных утех истинный возраст королев дает о себе знать особенным ароматом, который у проживших не одну сотню лет женщин, коренным образом отличается от любовных ароматов испускаемых неопытной девушкой, или молодой женщиной, только-только начавшей осваивать науку страсти нежной. Для которых первая столетняя веха в жизни кажется такой далекой и недосягаемой.

Но, не смотря на возраст, королевы остаются женщинами, и им хочется всего, чего хочется всем без исключения женщинам. И поэтому у них, с виду таких юных и желанных, то и дело появляются молодые любовники из благородных семей королевства, несущих службу при дворце, или просто посещающих королевские балы и приемы. Из их числа королевы нагов выбирают себе фаворитов, которые вскоре оказываются в их постели на какое-то, неопределенное время.

Все зависело от того, по какой причине молодой юноша или мужчина-воин оказывался в королевской спальне. Какие личные выгоды преследовал он, став любимцем одной из королев Нагии. Если наг оказывался достаточно умен, то задерживался в королевской постели подольше, пользуясь монаршей милостью, привилегиями и подарками, которые, как из рога изобилия сыпались на королевского любимца. Если же наг не был достаточно умен, или потеряв голову от свалившихся на него благ, становился слишком заносчивым и высокомерным, мня о себе больше, чем он есть на самом деле, монаршей милости приходил конец.

И однажды королевский любимец бесследно исчезал из подводного дворца, и его никто и никогда больше не видел. Не знал, что за ужасная кара настигла попавшего в опалу королевского любимца. Единственные живые существа, которые знали все о том, куда пропал отправленный в отставку любовник, хранили гробовое молчание. Как хранили его всегда и везде, даже сражаясь и умирая за свою королеву. Этими существами были моргулы, лучшие из лучших, готовые исполнить самый изощренный приказ своей госпожи, и без колебаний умереть за нее, даже если придется сражаться сразу со всем миром.

Изшар Мудрый не всегда звался так. Было время, когда он, выходец из благороднейшей семьи королевства, бывшей в кровном родстве с древними королями нагов, звался Изшаром Великолепным. И по праву происхождения, был частым гостем на королевских балах и приемах. Изшар в молодости был хорош собой. Многие девушки из самых благородных семей Нагии втайне проливали слезы по высокому, статному красавцу с бронзовой кожей, черными, как смоль волосами, и голубыми как океан глазами.

Но сердце молодого нага оставалось свободным, ни одна из множества окружающих его красавиц из благороднейших семейств королевства, так и не запала ему в душу. Но однажды это все же случилось, и не где-нибудь, а в королевском дворце, много столетий тому назад. На бале маскараде, который устраивали в ту пору еще действительно молодые королевы, еще только начавшие осваивать сладкую науку любви, делающие первые сладостные успехи на этом поприще.

Это были давние и благословенные времена, когда любовников трех сестер-королев можно было пересчитать по пальцам, времена, когда им дозволялось значительно больше, чем через сотню-другую лет. Изшар Великолепный в тот памятный для него день влюбился без памяти и бесповоротно, всецело отдавшись поглотившей его страсти. Сильное и крепкое тело молодой нагини пленило его не меньше изысканных форм, красноречиво указывающих на ее благородное происхождение. Изшар влюбился в тело, даже не видя скрытого под маской лица незнакомки. Весь вечер и всю ночь, пока длился был, он не отходил ни на шаг от своей избранницы, сумевшей затронуть сердце неприступного красавца. А когда по окончании бала прекрасная незнакомка сняла с себя маску, и взглянула на Изшара искрящимися от веселья изумрудными глазами, он понял, что попался и пропал навсегда. Ее чарующий образ пронзил его сердце, всколыхнул душу, отозвавшись где-то глубоко внутри сладкой и мучительной болью.

Они стали встречаться. То в многочисленных комнатах, залах и переходах дворца, в которых было не счесть укромных мест, как нельзя более подходящих для решивших уединиться влюбленных парочек, то в раскинувшихся вокруг дворца бесчисленных цветочных оранжереях. Прошел не один месяц с момента их первой встречи, прежде чем Изшар узнал, кто на самом деле его прекрасная возлюбленная, ради которой он был готов отдать всего себя целиком. Известие о том, что его возлюбленная королева Нагии, потрясло Изшара. Он стойко выдержал свалившуюся на него новость, и не впал в искушение использовать себе во благо свое выдающееся положение. Он не просил милостей у королевы, поблажек для себя лично, или своей семьи. Он любил свою прекрасную королеву искренне и бескорыстно. И в награду за скромность получил все, о чем можно было дишь мечтать. Не выпячивая себя, не выставляя напоказ, находясь всегда в тени венценосной возлюбленной, он был самым могущественным мужчиной королевства. Одно его слово, шепнутое любимой на ушко после сладостных любовных утех, могло вознести любого до заоблачных высот, а могло и низвергнуть в пропасть, из которой нет возврата.

Он любил свою королеву всем своим существом, каждой клеточкой своего тела. Он боготворил ее, умирая от ревности всякий раз, когда она оказывала знаки внимания очередному привлекательному кавалеру. Но, даже сгорая от ревности, Изшар не терял рассудка, знад свое место. Он не пытался учить любимую жизни. Переполнявшие его чувства он выплескивал в постели, любя ветреную возлюбленную со все большей страстью. Именно поэтому ему удалось больше чем кому-либо, пробыть королевским фаворитом, и остаться в живых.

У него хватило мудрости уйти не устраивая истерик и ссор, не пытаясь выяснять отношений с любимой, как только почувствовал, что ему больше не рады, и у королевы появился новый возлюбленный дольше чем на одну ночь. Именно тогда, у него и появилось новое имя, Мудрый, которое осталось с ним навсегда. С тех пор кануло в вечность не одно столетие. В королевских покоях появилось и исчезло бессчетное множество фаворитов, а Изшар Мудрый продолжать жить, процветая в своем огромном имении. Под охраной полусотни моргулов, его личной гвардии, прощальным подарком королевы Измиры.

Время от времени, когда королеве наскучивали молодые и ветреные любовники, не годные ни на что другое кроме постели, она вспоминала о верном Изшаре, и он в очередной раз призывался во дворец, чтобы стать постоянным гостем в гостиной королевы, и в ее спальне. От верных людей, которые у него были во дворце, Изшар знал, что у королевы Измиры есть с ним совместные дети, редкая честь, которой удостаивался кто-либо из ее многочисленных любовников. Рождались у королевы дети и после возвращений Изшара в королевский дворец. И хотя Ишар их никогда не видел, и не спрашивал Измиру про них, чтобы не впасть в немилость, само понимание того, что они существуют, грело его душу. Когда королева оказывалась увлечена очередным молодым и статным красавцем, седовласый Изшар молча покидал королевский дворец, возвращаясь в родное имение, ожидая очередного приглашения Измиры.

Изшар был старым и мудрым нагом, многое повидавшем в жизни, прожив столько лет что и сам потерял счет времени. И хоть он, как и все мужчины был чужд магии, к его мнению прислушивались даже члены королевской семьи Нагии. И поэтому Изшар был приглашен королевой на тайный совет во дворце, оказавшись едва ли не единственным мужчиной в тронном зале, где решалось дело огромной государственной важности.

На тайном совете помимо трех сестер-королев присутствовало еще несколько высокородных женщин, занимавших высшие посты в иерархии нагов, что было вполне обыденным явлением в обществе нагов, где правил матриархат. Только женщина могла носить королевский титул, и принимать решения, касающиеся всего рода нагов. Во многом это объяснялось тем, что женщины владели магией, были жрицами и колдуньями рода. Мужчины наги были лишены магических способностей, их уделом было ремесло воина и охотника. И хотя мужчина мог достичь в иерархии нагов заоблачных высот, недосягаемых для большинства женщин, ему все равно никогда не занять главенствующего положения в мире людей-змей.

Помимо сестер-королев и высокородных нагинь принадлежащих к элите Нагии, на тайном королевском совете присутствовало двое мужчин. Изшару Мудрому эта честь досталась по праву, за мудрость и преданное служение короне, насчитывающее не одну сотню лет. К мнению его прислуживались высокорожденные особы, в жилах которых текла королевская кровь. Вторым мужчиной присутствующим на совете был молодой наг, попавший сюда не за заслуги перед короной, а только в силу своей молодости и привлекательности. Будучи новым фаворитом Измиры, старшей из сестер-королев, обладающей правом решающего голоса. И хотя Изшару было неприятно видеть рядом с Измирой самоуверенного, статного и смуглого красавца, он привычно погасил в душе чувство досады, чтобы и тени неудовольствия не промелькнуло на его лице. Изшар не зря носил имя Мудрый, чтобы дергаться по пустякам, отравлять себе жизнь таким бессмысленным чувством, как ревность.

От верных Изшару людей, благородный наг знал все о каждом любовнике Измиры, счет которых давно перевалил за сотню с момента их первой, волнительной встречи в королевском дворце на бале маскараде, где юная и прекрасная королева разбила сердце Изшара, навсегда забрав его себе. Знал он и о том какая участь постигла каждого из них. Преданные Изшару существа были даже среди мургулов, черных и мрачных, молчаливых телохранителей и убийц. Кому-то из любовников Измиры удавалось благополучно оставить королевский дворец, когда еще недавно пышущая страстью королева охладевала к недавнему любимцу, поддавшись новому увлечению. Но, даже если впавший в немилость фаворит оказывался достаточно благоразумен, чтобы держать язык за зубами, он был обречен. Изшар никогда не прощал тех, кому не осталось места в сердце Измиры. И вскоре бывшего фаворита находили где-нибудь в глухом углу с перерезанной глоткой, а чаще не находили вообще. Слишком огромен был океан, чтобы отыскать в нем кого-то. Слишком много таил скрытых опасностей и угроз, чтобы с легкостью списать на него любое исчезновение.

Устраняя впавших в немилость, но при этом сохранивших жизнь любовников Измиры, Изшар преследовал и свои собственные цели. Ведь если Измира сохранила кому-то жизнь, даже охладев к нему сердцем, значит, в этом человеке есть нечто особенное, что не позволило ей отдать приказ моргулам на расправу с бывшим любимцем. Однажды королева может вспомнить о получившем отставку любовнике, и возвратить его во дворец, в очередной раз, сделав своим фаворитом, дав в его руки неограниченную власть и возможности. Ведь сам Изшар уже не раз возвращался в королевский дворец, обретая невероятную власть и влияние в мире нагов. И все во многом благодаря тому, что его стараниями у королевы не было иных вариантов, и из ее отвергнутых любимцев в живых оставался один Изшар.

Знал все Изшар и о новом любимце Измиры, находящемся в расцвете своего могущества. В котором прекрасная, но ветреная и любвеобильная королева души не чаяла. О чем оповестила весь мир, взяв статного любовника на тайный королевский совет, на котором присутствовали первые лица королевства. Видя, как горят глаза королевского любимца, как его буквально распирает от гордости за оказанную ему высочайшую честь, Изшар понимал, что дни фаворита сочтены. Пройдет еще немного времени, и он потеряет чувство реальности, и начнет зарываться, беря на себя больше, чем ему положено по рангу. И однажды Измира поставит красавца на место, где он и будет упокоен верными моргулами. Избранник королевы был достаточно глуп, раз не умел скрывать свои эмоции, открыто демонстрируя миру переполнявшие его чувства.

Размышления Изшара были прерваны Измирой, которая оповестила присутствующих на тайном совете о причине, собравшей в тронном зале дворца первых лиц государства, от которых зависела жизнь рода нагов. Она сообщила присутствующим в зале людям о том, что на связь с королевами вышли древние боги, и у них есть, что предложить нагам. А затем, сотворив заклятие призвания, вызвала из пустоты древнее божество, облаченное в плоть и кровь ледяного тролля. Жителя далеких, заснеженных вершин Пандории, обитающего на другой, северной оконечности океана, землях неспокойных и опасных для нагов.

В холодных водах севера обитают клыккары, люди-моржи, с толстой, непробиваемой шкурой, не поддающиеся воздействию магии, убивающие нагов при первой возможности. Когда-то давно, наги сошлись с клыккарами в схватке за господство над океаном. Создавшие мургулов и заставившие подчиниться своей воле воинственных мурлоков наги, почувствовали силу и вкус побед. И вознамерились править океаном, став его хозяевами, превратив всех остальных в послушных слуг и рабов. Они были в шаге от исполнения мечты, когда в северных водах океана им повстречались клыккары. Полулюди, полуморжи с толстой, непробиваемой ни мечом, ни копьем шкурой, и с такими же толстыми лбами через которые не могла пробиться магия наг. Клыккары были гордым и свободолюбивым народом, не признающим над собой ничьей власти. А еще они обладали невероятной физической силой, и храбростью граничащей с безрассудством, позволяющей им в одиночку охотиться на акул, имея при себе кинжал, и короткую рыбацкую сеть. И акуле, самому безжалостному и жестокому убийце океана, которой боялись даже наги, редко удавалось не только победить в схватке с клыккаром, но просто убраться прочь подобру-поздорову, не став добычей.

В своей океанской экспансии наги схлестнулись с клыккарами, которым не понравился навязываемый нагами новый мировой порядок. Решить с наскоку проблему клыккаров не удалось. И даже генеральное сражение устроенное нагами у побережья Пандории с привлечением моргулов, мурлоков, и рядовых воинов нагов, ничего не изменило. Мурлоки, составляющие большинство войска, в панике бежали, встретив серьезное сопротивление клыккаров. Моргулы бились отчаянно и бесстрашно, но их было слишком мало, чтобы выиграть сражение. Сами же наги сражались без фанатизма, и с легкостью отступили, получив такой приказ.

И хотя случившееся на севере поражение вызвало ярость нагийских правительниц, они были достаточно умны, чтобы признать, битва за север проиграна. С тех пор в океане воцарилось хрупкое равновесие, нарушаемое всякий раз, когда кто-то из чужаков по ошибке, или по неопытности, пересекал невидимую, пересекающую океан черту, разделившую его на владения нагов и клыккаров. Чужак без промедления уничтожался, и совсем неважно, на чьей стороне случилась неожиданная встреча. Успех праздновал не тот, кто был прав, а кто в данный момент был сильнее. Вялотекущее противостояние с клыккарами длилось и по сей день, и никто не обращал на это особого внимания, считая это вполне обыденным делом.

Вызванный из небытия заклятием Измиры демон предложил нагам помощь в деле владычества над океаном. Демон поклялся, что если наги послужат верой и правдой древним богам, то боги о них не забудут, и в благодарность за службу изведут род клыккаров вчистую. Древнее божество обещало нагам в награду за труды власть и над всем побережьем, южным и северным. С помощью древних богов империя нагов будет простираться от Пандорейских гор до гор Орков на севере, и от Медвежьих гор до Гряды Кентавров на юге. Под властью нагов окажутся и Великие Болота, места издревле заселенные ограми, огромными и свирепыми зелеными великанами. И везде в этом огромном мире власть нагов будет всеобъемлющей, а все грязные дела, труды и хлопоты, возьмут на себя презренные мурлоки, находящиеся под ментальной властью нагов.

От нагов требовалась лояльность древним божествам, и помощь, когда это будет нужно. Чтобы продемонстрировать преданность демонам, нагам следовало пропустить не чиня препятствий через океан огромный флот орков, из бессчетного множества королевств расположенных в Орчьих горах, на северном побережье. В отношении клыккаров демоны были спокойны. Этим толстокожим и твердолобым любителям свободы было все равно, что движется у них над головами. Лишь бы это что-то не лезло под воду со своими правилами и порядками.

Клыккаров демоны оставили на потом, когда завершат дела на южном материке, в мире людей, эльфов и гномов, и вернутся обратно, щедро платя по счетам друзей и союзников. И тогда они помогут нагам расправиться с клыккарами, изведя под корень толстокожую и твердолобую расу. Оставив лишь малую толику тех, кто присягнет нагам в вечном покорстве и преданности. Кто станет служить нагам в холодных северных водах, отстаивать интересы своих господ и высших существ.

Наги присутствующие на тайном совете с явным одобрением внимали словам демона, сумевшего затронуть самые потаенные струны в темной, змеиной душе нагов. Демон сыграл на желании нагов поквитаться со всем миром, который был жесток и несправедлив к ним, заставил уйти и странствовать по планете в поисках пристанища, где они смогут жить так, как хотят, и поклоняться своим богам.

Посоветовавшись с младшими сестрами-королевами, Измира дала ответ, не вызвавший возражений от собравшихся. Измира от имени всех нагов выразила согласие, поклявшись в преданности древним божествам, и готовности выполнить любой приказ, не вдаваясь в подробности. А еще Измира поклялась в том, что в будущем у древних богов не будет более верных союзников и последователей, чем правящая океаном раса змеелюдей.

Изшар был старым нагом, много знающим и понимающим, и легкость, с которой Измира согласилась с предложением демона, его не радовала. У него было, что возразить на лестные посулы демона. У Изшара были весомые доводы для того, чтобы отказаться от такого сотрудничества, и если и не выступить против демонов, то остаться в стороне, будучи лишь бесстрастными наблюдателями.

Но Изшар не зря звался Мудрым, чтобы держать свое мнение при себе, тем более, когда королевская семья дала довольно убедительный ответ. Высказанные им сомнения ни в малейшей степени не повлияют на принятое королевами решение, а лично ему это может стоить жизни. И никакие былые заслуги перед короной не помогут ему сохранить голову на плечах. И его если и не казнят публично, как изменника, из почтения к возрасту и заслугам, то удавят втихую непременно. И спрячут труп бывшего первого вельможи государства так далеко и надежно, что ни одна, даже самая лучшая ищейка, его никогда не найдет.

Со смешанными чувствами покидал Изшар королевский дворец, хотя и тени переполнявших его сомнений не отразилось на благородном лице. Он оставался невозмутим даже тогда, когда не оказался в числе высокородных нагов, должных сопровождать Измиру в Буркинавль, столицу мурлоков. Куда королева нагов должна доставить свое решение, которое мурлоки будут обязаны выполнить безропотно и беспрекословно, преклоняясь перед ее властью и магической силой. Изшар попрощался с Измирой и ее августейшими сестрами, и поспешил в свое имение, подальше от Нагии, для которой начиналась новая жизнь.

На время про Изшара забыли. Не вспомнили о нем даже тогда, когда пришло время нагов послужить демонам, продемонстрировать им свою преданность. И хотя Изшар находился в своем имении, за сотни миль от Нагии, от верных ему людей он знал все, что происходит в королевском дворце, и далеко за его пределами.

Настала пора нагам включиться в войну, которую развязали демоны на южном материке, отправив туда бессчисленные орды орков и их темных приспешников. Случилось это через месяц после того, как ведомая демонами несметная армия орков возвратилась обратно. Ее возвращение было самым удивительным событием в жизни Изшара. Огромная армия вернулась с победой из дальних земель, о чем свидетельствовали толпы пленников разных рас и народов, о существовании многих из них даже Изшар, несмотря на свою ученость и не подозревал. Помимо связанных по рукам и ногам пленников, которых словно дрова везли на запряженных лошадьми телегах, армия орков не имела никакой добычи. И это было самым странным.

Любая война в первую очередь подразумевает добычу, когда те, кто сильнее, отбирают все у более слабого, кто эту войну проиграл. Ради грабежа и добычи затевается большинство войн на планете. Если не для грабежа, то для того, чтобы добыть новые земли необходимые для жизни рода. Ни того, ни другого, не было в странной войне демонов. Судя по добыче доставленной орками к океанскому побережью, демоны не нуждались в богатстве. Золото, серебро, драгоценные каменья, все что представляло ценность в этом мире, их не интересовало. Как не нужны были демонам, обитающим в подземных глубинах Пандории и новые территории, находящиеся по другую сторону океана, за тысячи миль от их логова.

Изшар был достаточно мудр, чтобы понять, что главным сокровищем, ради которого демоны затеяли вторжение на южный материк, были люди и представители иных разумных рас, обитающих там. И бессчетные стада животных, ведомые за орчьей армией не могли ввести Изшара в заблуждение. Армада животных это даже не ширма от любопытных глаз, а всего лишь еда для прожорливых и вечно голодных орков. Плата за службу, за кровь тысяч погибших на южном материке соплеменников на долгие годы снявших проблему перенаселения в Орчьих горах.

Демонам нужны представители всех разумных рас южного материка, для каких-то своих, неведомых Изшару целей. Одно он мог сказать наверняка, ничего хорошего это миру не сулит. Изшар был уверен в том, что в подземельях Пандории томятся и сотни пленников с северного материка, а также представителей разумных рас населяющих океан, таких, как мурлоки и клыккары. Да и сами наги, несмотря на присягу демонам в верности, наверняка тоже являются их пленниками. Каждый год в океане пропадают бесследно десятки нагов, и ни одно живое существо на свете ничего не знает об их судьбе. Убиты ли они, попав в засаду клыккаров, съедены хищниками, которыми кишит океан, или взяты в плен высшими существами для неведомых никому из смертных целей.

Армия орков, вернувшаяся после похода на южный материк, не стала задерживаться на побережье слишком долго. Орки спешно погрузились на корабли, целый год охраняемые и тщательно оберегаемые мурлоками, и растворились в безбрежности океана, в направлении Пандории, куда им надлежало доставить свой ценный груз. Уже в океане, большая часть кораблей орков освобожденная от магического заклятья, повернула в сторону, взяв курс на Орчьи горы, где расположились бесчисленные их королевства, принадлежащие множеству орчьих кланов. Немногим из огромной флотилии судов удалось достичь родных берегов. И причиной тому были не штормы, достаточно частые в северной части океана, не нападение гигантских монстров пришедших из неведомых океанских глубин, и не чье-либо враждебное вмешательство. Всему виной были сами орки, ненавидящие всех, кто не принадлежит к их клану. Освободившись от магического воздействия демонов, они лишились и тех оков, что заставляли их сдерживать свой нрав, и не враждовать между собой. Орки схватились за мечи и устроили резню на всех кораблях флотилии, на которых оказались представители враждующих кланов и племен.

Лишь малая часть флотилии достигла северной оконечности океана. Большая часть судов либа пошла ко дну, либо превратилась в Летучих Голландцев, став кораблями-призраками. Вечно блуждающими по океану с командой из мертвецов на борту, пока один из штормов не отправит очередного страшного призрака на дно, где ему надлежит упокоиться на вечные времена, наводя ужас на подводных охотников случайно оказавшихся поблизости.

Что было дальше с уцелевшими Изшар не знал, но с легкостью мог предположить, что и из этих счастливцев мало кому удалось увидеть родные вершины, и рассказать своим соплеменникам о Великом Походе орков на южный материк. Причиной тому все та же враждебность орков к представителям не родственных им кланов, и не прекращающаяся ни на миг медуусобица. Что является решающим фактором в решении проблемы перенаселенности Орчьих королевств, и не плохой добавкой к столу, на котором мясо не частый гость. Из бессчетной армады орков домой вернулись лишь представители тех орчьих королевств, чьи владения расположены вблизи побережья. И никаких шансов у тех, чьи королевства раскинулись в глубине северного материка.

Скорость, с которой орки убрались с побережья, сказала Изшару о многом. Победа северного материка над южным, на самом деле не такая уж полная. Спешка, с которой орки убрались с побережья, указывала на то, что они кого-то боялись. А кого можно было бояться на побережье, в окружении мурлоков и нагов, давших клятву верности древним божествам, ставших союзниками орков. Только армии разгромленного континента, которая намерена поквитаться с ними за все.

Спустя месяц после того, как орки покинули побережье, в земли мурлоков вступила армия южного континента, состоящая из людей, эльфов, гномов и дворфов, восседающих верхом на могучих горных баранах, потрясших увидевших впервые этих животных, мурлоков. Заметив приближение огромной армии, мурлоки прятались в болотах, небольших озерах и речушках, где успели к тому времени обжиться. Выбранная ими стратегия была наиболее безопасной. Отсидеться в спасительной водной глуби, пока вооруженная армада не уберется прочь, и все не вернется на свои места. Но, верные долгу перед кланом мурлоков, каждое поселение, вблизи которого оказывалась пришедшая из глубин южного материка армия, посылало гонца в ближайшее селение, по пути к океану. Таким образом, о приближении огромной армии стало известно еще за неделю до того, как эта самая армия предстала взору мурлоков обитающих на побережье.

Прихода вражеской армии ждали, к нему готовились. Пришло время нагов выполнить данное ими демонам обещание. Древние боги требовали крови, много крови, им нужно было целое море крови. И не важно, чья именно кровь наполнит это жуткое море. Человеческая, мурлокская, или какая-либо еще. Змеелюди готовы были пролить море крови, особенно если это будет кровь не высокородных нагов, а презренных мурлоков, пролить которой во имя служения древним богам они могли хоть целый океан.

По велению наг, в полудне пути от океана встала огромная армия, насчитывающая десятки тысяч мечей, трезубцев и ятаганов. Основой армии были мурлоки, жестокие и кровожадные, свирепые и безжалостные в бою, яростно бросающиеся в схватку, имея многократное численное превосходство над противником. Их общее число составляло девяносто процентов всей армии. На каждый десяток мурлоков имелся десятник моргул, в обязанность которого входило вести десяток в бой, и следить за тем, чтобы мурлоки не попытались показать противнику спину, и сбежать. В свою очередь у моргулов был свой десятник, мужчина наг, координирующий в бою действия приданной ему в подчинение сотни.

Умудренные опытом случившейся много веков тому назад баталии с клыккарами, наги сделали все, чтобы поднять и укрепить воинский дух мурлоков, которым надлежало сделать всю самую трудную и кровавую работу. Наги прекрасно знали о том, что если мурлоки встретят серьезное сопротивление, то с легкостью могут показать врагу спину и сбежать, чтобы отсидеться в ближайшем водоеме, пока на поверхности все не утихнет, и не уляжется. Помятуя об этой особенности мурлоков, и не желая повторения прошлой ошибки, наги и выбрали место для предстоящего сражения. Встреча должна была состояться в таком месте, где у мурлоков не будет возможности сбежать, и до ближайшего водоема будет не менее нескольких часов пути. Этих часов им, преследуемым по пятам противником, не хватит для спасения.

У приставленных к ним моргулов, была иная роль, нежели просто драться с врагом, личным примером вдохновляя на подвиги ведомых ими мурлоков. У моргулов были иные обязанности. Следить за сражающимися мурлоками, находясь позади десятка, и убивать любого, кто попытается показать неприятелю спину и сбежать. Моргулы лучше кого бы то ни было подходили для выполнения этой задачи, особенно если учесть ненависть моргулов к мурлокам, их кровным родственникам не испорченным магией наг. Самим же нагам, командирам сотен, оставалось лишь координировать действия моргулов, и отдавать приказы.

Был у армии и главнокомандующий. Мужчина наг, молодой и статный, пользующийся огромной властью и влиянием при дворе, находясь в статусе фаворита Измиры, старшей из правящих Нагией сестер-королев. Изшар Мудрый вновь оказался не у дел. Но такое пренебрежение к его опыту и заслугам со стороны королевского двора его не печалило. Он бы и сам нашел массу предлогов для того чтобы отказаться от такой сомнительной чести, как командование армией мурлоков. К тому же на суше, где эти рыболюди становились медлительны и нерасторопны, и становились легкой добычей для опытного бойца. В том, что армию южного материка составляли опытные бойцы, сомневаться не приходилось. На встречу этой армии и вел свое чешуйчатое и плавникастое воинство любовник Измиры, раздувшийся от переполнявшей его важности, от возложенной на него величайшей задачи.

Яростная схватка на побережье длилась несколько часов, во многом благодаря новой организации мурлокского войска и наличия в нем карателей моргулов. Но слишком долго так продолжаться не могло. И вскоре число павших от рук моргулов мурлоков стало немногим меньше, чем от мечей воинов южного континента. И с каждой минутой проведенной в кровавой мясорубке число тех, кто предпочел показать противнику спину, нежели продолжать сражение, увеличивалось в геометрической прогрессии. И вскоре мечи мурлоков обрушились на головы моргулов, преградивших им дорогу к далекой и заветной воде.

Не смотря на ярость и упорство, с которой моргулы и наги пытались сдержать повернувшее вспять войско, остановить обезумевших мурлоков они не смогли. Они были убиты все до единого, не взирая на внушаемый нагами ужас. Желание спастись оказалось превыше всего, и мурлоки с одинаковой легкостью убивали и ненавистных моргулов, и нагов которых они боялись и боготворили.

Лишенная сдерживающих ее преград, подобно воде из прорванной плотины, армия мурлоков обратилась в паническое бегство. Где каждый был сам за себя, и мог вонзить нож в спину любому, кто оказался впереди, и мешал на пути к спасению. Мурлоки продолжали бежать даже тогда, когда преследовавшая их армия южного материка остановилась, устлав прибрежные степи телами тысяч мурлоков.

Добравшись до океана статки разгромленной армии растворились в его необъятных просторах, спасаясь от мести нагов, взбешенных известием о гибели сотен сородичей, причиной чему стала трусость презренных мурлоков. А на следующее утро на побережье нагрянула армия победителей, везя на своих копьях сотни голов нагов. В числе которых был оскалившийся в предсмертной гримасе череп последнего возлюбленного Измиры.

Весть о вражеской армии и ее страшных трофеях, со скоростью молнии достигла королевского дворца Нагии, вызвав переполох и небывалую ярость нагов. И в первую очередь королевы Измиры, потерявшей очередного любовника, сумевшего продержаться во дворце и королевских покоях достаточно долго. Наги пылали жаждой мести, поклявшись отомстить своим обидчикам с южного континента. Измирой была объявлена всеобщая мобилизация мурлоков. По этому поводу была объявлена высрчайшая амнистия тем, кто уцелел в первом сражении, и был повинен в гибели сотен молодых воинов нагов.

Но вернулись далеко не все сбежавшие мурлоки, предпочтя стать скитальцами и изгоями, нежели сдаться на милость кровожадных и безжалостных нагов, имевших к ним весомый неоплаченный счет. И даже объявление королевской амнистии не сыграло ключевой роли. Мурлоки не верили нагам, и, как оказалось, не зря. После всеобщей мобилизации нагов, мурлоков и мургулов, позволившей собрать армию вдвое большую той, что потерпела сокрушительное поражение на суше, состоялись публичные казни, что для многих не стало неожиданностью. Наги казнили каждого десятого мурлока из числа тех, кто выжил в предыдущей схватке, и вернулся под знамена нагов, поверив объявленной королевой амнистии. И они были не просто казнены в назидание остальным, а замучены, и умерли от пыток, на глазах у десятков тысяч молчаливо взиравших на происходящее сородичей. Которые ничем не могли помочь несчастным, чувствуя за своей спиной холод мечей нагов и мургулов. Казни носили показательный характер. Главной их целью было показать мурлокам, что их ждет, если они снова попытаются сбежать, или поднять оружие против своих хозяев нагов.

Одновременно с созданием новой армии, сестры-королевы позаботились и о командующем, благо вакантная должность королевского фаворита оставалась свободной после трагических событий случившихся в степи. И тогда при дворе вспомнили про Изшара Мудрого, опытного и хладнокровного мужа, неоднократно доказавшего свою преданность короне Нагии, и королевской семье.

Изшар не стал отказываться от чести возглавить в решающей битве армию, вдвое большую той, что так бесславно закончила свои дни под началом последнего фаворита Измиры. Хотя он и не был в особом восторге от выпавшей ему чести, но согласился, понимая, что никто лучше него не справится с поставленной задачей. Ему предстояло уничтожить флот южан, отправив его на корм рыбам. Сейчас все могло получиться. Моргулы и мурлоки будут в родной стихии, где они гораздо более опасные противники, нежели на суше. И при благоприятном раскладе имели неплохие шансы на успех.

В первую очередь исход предстоящего сражения зависел от самих наг. Не от мужчин воинов возглавивших приданные им сотни мурлоков и моргулов, а от женщин наг, чьим оружие была магия, которая и должна была решить исход предстоящего сражения в их пользу. Чтобы ослепить и обездвижить неприятеля, лишить его воли к сопротивлению, в поход с многотысячной армией отправилось несколько сотен женщин нагов, в чью обязанность входило разить противника магией.

Прошел месяц с тех пор, как армия южного материка достигла океанских пределов. Этого времени хватило всем. Одним для того, чтобы собрать все свои силы в единый кулак, другим для того, чтобы построить флот. К тому времени, как флот южан расправил на корабельных мачтах знамена, его уже давно и с нетерпением поджидало вблизи Нагии огромное войско нагов, мурлоков и моргулов.

Изшар был уверен в благоприятном исходе предстоящего сражения. Уверенности в этом ему придавали сотни колдуний, готовых обрушить всю силу магии на корабли людей, и их союзников. Способных вызвать магический шторм, который уничтожит флот южного материка, а редкие уцелевшие корабли раскидает по всему океану, превратив их в легкую добычу мурлоков.

Едва корабли южан оказались вбизи Взорванных Островов, как наги обрушили на них всю мощь колдовских заклятий, которым ничто не могло противостоять на этом свете. С чувством глубокого удовлетворения Изшар Мудрый наблюдал за тем, как вздымаются к небу огромные, застилающие солнце водяные валы. Как они со звериной злобой обрушиваются на корабли людей, такие крохотные и беззащитные среди разыгравшегося природного буйства. Но недолго Изшар ликовал, глядя на то, что творит разыгравшаяся в океане магическая буря, отголоски которой достигали даже океанского дна, вечно тихого и невозмутимого. Самые первые ушедшие под воду человеческие корабли были всем, кого сумел погубить вызванный нагами колдовской шторм.

Вскоре картина творящегося на безбрежных просторах океана магического буйства приобрела совсем иной характер, заставив Изшара нахмуриться. В океане по-прежнему продолжала бушевать колдовская буря, гоняя гигантские, застилающие солнце водяные валы. Но все это безумство волн обходило стороной флотилию южного материка, живущую в своем, особенном мире. На кораблях, которые наги стремились потопить, оказалось не мало колдунов и волшебников из числа людей, эльфов и гномов, чтобы достойно противостоять враждебной магии. Их магия оказалась даже более сильной, нежели магия наг. Исполинские волны бороздившие океан во всех направлениях, исчезали всякий раз, едва с ними соприкасались корабли людей и их союзников. Там, где они плыли, оставалась безмятежной водная гладь, наперекор вздымающимся вокруг черной стеной, исполинским волнам.

Спустя пару часов Изшару стало ясно, что магия бессильна им помочь. Победу может принести лишь яростная схватка, и ничего более. И Изшар Мудрый послал войско вперед, на штурм человеческих кораблей, обрекая на смерть в кровавой мясорубке тысячи разумных существ, и в первую очередь презренных мурлоков. Подгоняемые моргульскими мечами, мурлоки вновь и вновь карабкались по скользким корабельным бортам наверх, на палубу, где они могли хоть что-то противопоставить своим противникам. Мурлоки гибли сотнями, не в силах повернуть обратно, ибо позади их ждала верная смерть от мечей нагов и моргулов. А впереди был шанс уцелеть. Для этого нужно было лишь оказаться на палубе корабля, закрепиться на ней на несколько минут, чтобы очередные поднявшиеся на борт бойцы решили исход схватки в их пользу.

То здесь, то там, корабли людей и их союзников дворфов, эльфов и гномов, оказывались захваченными мурлоками, о чем свидетельствовал сброшенный с корабельной мачты развивающийся там флаг. Уступив место стягу с оскаленной в змеиной ухмылке человеческой мордой, обвитой змеиными кольцами, эмблемой нагов. Но захваченных мурлоками кораблей было ничтожно мало, чтобы говорить о том, что морское сражение выиграно нагами. Более того, Изшар был уверен, что если все продолжится так и дальше, то наступательного порыва мурлоков хватит ненадолго. Слишком высокую цену платили мурлоки за каждый захваченный в бою корабль. А значит, не за горами то время, когда мурлоки откажутся платить за человеческие корабли своей кровью. И в лучшем случае разбегутся, тем более, что сделать это в воде гораздо проще, нежели на суше. В худшем случае Изшара Мудрого ожидало повторение прошлого сценария, когда от мечей обезумевших мурлоков погибли сотни нагов. Если подобное случится вновь, то для него лично все будет кончено. В случае поражения он навсегда останется здесь, предпочтя смерть от мечей людей, или обезумевших мурлоков, возвращению в королевский дворец. Где его не ждет ничего кроме унижения, и позорной смерти, как главного виновника поражения.

И хотя до панического бегства мурлоков было еще далеко, первые симптомы этой заразной болезн уже начали проявляться. Изшар видел, как моргулы, составляющие его личную гвардию, раз за разом бросались вперед, чтобы прикончить очередного труса показавшего врагу спину. Для них не имело значения, по какой причине мурлок вышел из боя. Струсил и сбежал, или был ранен, и просто физически был не в состоянии драться. Единственной уважительной причиной выхода мурлока из боя могла быть только смерть.

Время от времени, желая размяться, Изшар, преследуемый по пятам парой телохранителей моргулов бросался вперед, собственноручно прикончить очередного труса, или добить раненного мурлока, наивно посчитавшего, что для него сражение закончено. Прежде чем прикончить очередного несчастного, Изшар не отказывал себе в удовольствии покопаться в его мозгах, насладиться переполнявшими его чувствами и эмоциями, главным из которых был страх приближающейся смерти. Убив пару-тройку мурлоков, Изшар Мудрый возвращался к исполнению обязанностей командующего сражением, отдавая приказы, в мгновение ока доставляемые по назначению посыльными.

Этого мурлока, медленно опускающегося на дно, и оставляющего за собой длинный, кровавый след, Изшар заметил издалека, и оказался возле раненого прежде, чем кто-либо из моргулов, тем самым утверждая свое право на его смерть. Какая-то невидимая сила толкнула его вперед, заставила сделать рывок, чтобы первым оказаться у обездвиженного тела несчастного, медленно опускающегося на дно. Зорко следящие за происходящим моргулы не обратили на этого мурлока никакого внимания, посчитав его мертвым. Но Изшар Мудрый откуда то знал, что мурлок жив, и очень важен, иначе бы внутреннее чутье не толкнуло его вперед. Когда они оказались на дне, Изшар заглянул в подернутые предсмертной пеленой глаза мурлока, и содрогнулся от того, что прочел в глубине умирающих глаз. Когда его инкрустированный золотом и драгоценными каменьями кинжал первого вельможи государства пронзил сердце умирающего мурлока, его собственное сердце пронзила невидимая золотая игла, угнездившись в нем болезненной занозой.

И сразу же все, что окружало Изшара, потеряло смысл. Таким мелким и ничтожным оказалось рядом с целью, выполнению которой он обязан посвятить всю оставшуюся жизнь. Ему было наплевать и на кипящее вокруг сражение, и на то, кто выйдет из него победителем. Ему было наплевать на людей, на нагов, вообще на все. Он должен уйти, немедленно, незамедлительно, освободившись от сковывающих его оков. И Изшар ушел, оставив далеко позади и труп оказавшегося совсем не простым мурлока, и двух застывших в неподвижности моргулов, некогда бывших его телохранителями, превратившимися в обременительную, и такую ненужную обузу. Впереди его ждали холодные воды севера, суровые и заснеженные вершины Пандории, и тысячи опасностей лежащих на его пути к цели.

" Хнорр (клыккар) "

Его звали Хнорр, он был молодым воином и охотником племени Моржового Клыка. Хотя, иных клыккарских племен кроме их собственного, на северном побережье не было. Из рассказов человеческих торговцев, что несколько раз в год посещали разбросанные по побережью деревушки клыккаров, они знали о том, что север единственное место, где обитали представители рода полулюдей, полуморжей.

И хотя все клыккары являлись представителями одного рода, каждое поселение предпочитало жить обособленно, не общаясь с соседями без крайней надобности. Нередко между соседями вспыхивали ссоры, и даже случались драки из-за спорной добычи. Когда обитатели одной деревни, по мнению жителей другой, охотились или рыбачили на чужой территории. И даже если нарушители не преуспели в этом деле, ссоры было не избежать.

Клыккары были крепкими, суровыми мужчинами, с характером подстать внешности, таким же твердым и несгибаемым. Клыккары были высоки ростом, широки в плечах, имели очень толстую шкуру. С верхней челюсти клыккара свисали два массивных бивня, бывшие предметом особой гордости и заботы их владельца. И чем больше бивни, тем больший почет и уважение в племени имел их обладатель. На бивнях умелыми мастерами, а клыккары издавна славились искусной резьбой по дереву и кости, наносились узоры, которые лишь отчасти являлись украшениями. По узорам на бивнях клыккара можно было узнать все, или почти все о личности их обладателя. К какой деревне он принадлежит, кем является по жизни, какой общественный статус занимает в иерархии общины.

Суровые мужчины клыккары не умели прощать своих обидчиков, что бы они из себя не представляли. Для воина клыккара не важно, что за противник ему противостоит. Клыккар будет сражаться до последнего с любым врагом, будь то орк, человек, наг, моргул, мурлок, или клыккар из соседней деревни, к которому есть неразрешимые территориальные претензии. Разница лишь в том, какое оружие будет использовано против каждого конкретного недруга. И здесь имелось одно важное правило. Никогда клыккар не поднимет меча или копья против другого клыккара, какими бы неразрешимыми не были противоречия между ними. Все они были представителями одного рода, дальними родственниками друг другу, произошедшими от общего предка. И если один клыккар убивал другого, то сам становился жертвой своих сородичей. Нарушителя древнего закона казнили в назидание остальным, и в первую очередь молодежи, имеющей привычку сомневаться в неписанных законах завещанных им далекими предками. Тех самых законов, что они сами, повзрослев и возмужав, будут вдалбливать в головы грядущим поколениям клыккаров.

Ритуальная казнь отступника совершалась еще и для того, чтобы не допустить кровавой вражды между общинами, что было недопустимо в их полном опасностей мире. Где у клыккаров хватало врагов, против которых пригодится каждое копье, каждый меч клыккаров. Опасность для рода могла прийти откуда угодно. Из океанских глубин, от мурлоков и мургулов, и управляющих ими нагов, которые никогда не упустят возможности напасть на охотничью ватагу клыккаров, и завладеть их добычей. В свою очередь и сами клыккары завидев неприятеля постараются заманить его в ловушку, и убить. Но вовсе не для того, чтобы завладеть имуществом поверженных врагов, а чтобы и другим разбойникам неповадно было хозяйничать в принадлежащих клыккарам по праву водах. Убийство нага, человека-змеи, среди клыккаров считалось проявлением особой доблести из-за тысячелетней вражды с этими злобными и коварными обитателями океана. Клыккара доставившего в деревню голову убитого нага, ожидали почет и уважение. Он становился главным героем, пока иное, не менее достойное деяние со стороны другого воина или охотника племени, не отнимало у него лавры победителя в угоду очередному счастливцу.

Клыккары в отличии от мурлоков, моргулов и нагов, не имели привычки пожирать трупы убитых врагов. Забрав оружие поверженного противника, украшения, и прочие безделушки, могущие привнести разнообразие в суровый и однообразный мир клыккаров, они оставляли тела убитых недругов на дне. Где им надлежало покоиться до тех пор, пока до них не доберутся вездесущие падальщики океана акулы, или гигантские кальмары, что наряду с китами являлись главными объектами охотничьего промысла клыккаров. Быть может изрядно погулявший с их помощью, и наевший жирок океанский хищник станет добычей, и тогда окажется, что оставленный прикорм оказался впрок.

Но не только океанские воды представляли опасность для людей моржей. Опасность, гораздо более страшная, могла прийти и с суши. В первую очередь это касалось орков-пиратов востока, имевшим привычку на одном-двух кораблях дрейфовать вдоль побережья с востока на запад в поисках добычи. Орков было гораздо больше, нежели мурлоков или моргулов, по большей части представлявших собой разбойничьи шайки, рыскающие по океану в поисках удачи. В поисках того, кого можно убить и ограбить, а заодно отнять добытую чужим трудом добычу. Орки были более организованными. У них была жесткая иерархия, и более-менее крепкая дисциплина. Наличие капитана на каждом из пиратских кораблей, зачастую позволяло выполнить их задачу. Орки-пираты не пытались нападать на селения клыккаров, опасаясь получить достойный отпор. Они выбирали добычу попроще, более доступную, нежели клыккарская деревня, имеющая не одну сотню отважных и сильных воинов. Равным которым не было на всем северном побережье, поспорить силою с которыми могли лишь ледяные тролли, обитающие на далеких, занесенных снегом и застуженных морозами, ледяных вершинах Пандории. Там находилась столица троллей, город Пандорган. Оттуда дважды в год на океанское побережье приходили обросшие с ног до головы густым белым мехом торговцы тролли. Нагруженные ящиками с драгоценными камнями, и искусно выкованным из металла оружием для торговли с клыккарами, и в первую очередь с людьми, приплывающими с далекого и недоступного для Ледяных троллей и клыккаров, Южного Материка.

Орки, которым не раз доводилось сталкиваться с клыккарами в многочисленных, кровопролитных стычках, непонаслышке знали об их отваге, доблести и невероятной силе. И поэтому без лишней надобности старались не ввязываться в драку, если имелся хоть один шанс эту самую драку проиграть. И только будучи абсолютно уверенными в победе отваживались напасть. Корабли орков баррожировали вдоль побережья, высматривая достойную и доступную добычу. Которую могла представлять охотничья ватага клыккаров, редко когда превышающая десяток человек, добывшая и разделывающая кита, гигантского осьминога, или большую белую акулу, являющихся, помимо рыбы, главным блюдом на обеденном столе суровых жителей севера. Иногда оркам удавалось найти выбросившегося на берег океанского исполина, до которого не успели добраться вездесущие клыккары, превратившегося в поживу для разномастной хищной мелочи обитающей в округе, оказавшейся расторопнее всех.

Сами орки не умели, или не хотели рыбачить, заниматься ловлей акул и кальмаров, добычей китов. Гораздо проще найти клыккаров могущих и умеющих это делать, и напасть. И если моржевидные люди не уберутся подобру-поздорову, оставив свою добычу, убить их, что будет неплохой добавкой к столу орков, не брезговавших никаким мясом, что бы оно из себя не представляло. Не чужд им был и каннибализм, пожирание умерших от старости, ран или болезней соплеменников. Об этой особенности орков знали даже акулы, каким-то непостижимым образом научившиеся отличать корабли орков, от торговых судов людей. И если за каждым человеческим караваном постоянно двигалась стая акул в расчете на поживу, на угощение сброшенное, или упавшее за борт, то за судами орков такого хвоста не было. Эти вечно голодные твари съедали все без остатка, крепкими зубами перемалывая даже кости. Убив или прогнав клыккаров, отняв их добычу, пираты убирались восвояси, и на некоторое время в прибрежных водах наступало затишье. До тех пор, пока привыкшие разбойничать орки не оголодают достаточно сильно, чтобы отважиться на очередной поход.

Клыккары знали про корабли орков. Их знамена с намалеванными белой краской на черном фоне отвратительными орочьими мордами, могли внушить ужас любому. Но для клыккаров их корабли были вроде красной тряпки для быка, и вызывали сильное желание догнать, и уничтожить ненавистных разбойников. Но орки были достаточно умны и осторожны, чтобы держаться подальше от селений клыккаров, где они не могли рассчитывать на теплый прием.

У клыккаров не было больших кораблей вроде тех, что использовали люди и орки. У клыккаров не было в них надобности, так как они ничем не могли помочь им в повседневной жизни. Если клыккарам удавалось захватить одно из орчьих судов, то они без раздумий отправляли его на дно, сделав огромную пробоину в днище, нередко хороня корабль орков вместе с его недобитой командой. Сами клыккары для охоты и повседневных нужд использовали легкие лодки, приводимые в движение весельной тягой. Учитывая телосложение клыккаров и их силу, ускорение приданное лодке было достаточным для того, чтобы догнать любую добычу. И совсем не важно, что она из себя представляет. Кит, гигантский кальмар, большая белая акула, или корабль орков, должны были держаться подальше от людей-моржей, если хотели уцелеть.

Безмозглым водным жителям недоставало для этого мозгов, участью их было стать добычей, лакомым блюдом в рационе клыкаров, по большей части состоящем из рыбы. У орков хватало ума читать морские карты, на которых были отмечены все без исключения селения клыккаров. И если появлялась на побережье новая клыккарская деревня, она тотчас же наносилась на карту, если ее первооткрывателю удавалось унести ноги со ставшего в одночасье опасным места. При приближении к клыкарской деревни орочьи корабли уходили подальше в море, где их не могли догнать самые искусные, жаждущие поквитаться с орками гребцы.

Опасность для клыккаров могла явиться и с севера, откуда порой вместо торговцев ледяных троллей приходили банды разбойников, отправившихся на побережье в поисках добычи. Иногда банды были достаточно большими, чтобы представлять опасность для отдельно взятой деревни. И тогда на быстроходных лодках, посылались гонцы в деревни находящиеся западнее и восточнее той, над которой нависла угроза. Получив сигнал о помощи, на выручку попавшим в беду сородичам спешили десятки воинов, чтобы совместными усилиями прогнать разбойников, отвести угрозу нависшую над одной из общин людей-моржей. В это тревожное время забывались все ссоры и разногласия между общинами, к которым можно было вернуться позже. Когда все уляжется, и когда можно будет решить любой спорный вопрос в открытом, честном бою. Стенка на стенку, где единственным оружием является крепкий кулак сурового северного мужчины.

Хнорр был молодым отважным воином, совсем недавно начавшим взрослую жизнь. Он стал охотником на китов, гигантских кальмаров и акул, оставив рыбный промысел на долю зеленой молодежи и увенчанных сединами ветеранов, чья жизнь подходила к концу, чьи лучшие годы были уже позади.

Когда-нибудь и он сам, если повезет дожить до старости, и обзавестись благородной сединой, вернется к рыбной ловле. В которой не было ничего зазорного для любого члена племени. Если он еще молод, чтобы быть охотником, или слишком стар, чтобы продолжать им быть. Иногда рыбной ловлей занимались и те, кому по возрасту положено быть охотником и воином. Если охотник получал серьезное ранение, или увечье, из-за которого больше не мог быть воином. Если в клыккаре оставалась хоть капля силы, он уходил ловить рыбу, чтобы не становиться для общины обузой, подстать древним и немощным старцам.

Таких заслуженных ветеранов в общине Хнорра можно было сосчитать по пальцам. И хотя они были немощны физически, чтобы продолжать славное служение роду, но хранили в памяти такие кладези знаний, что перед ними склонял голову каждый клыккар, каким бы выдающимся охотником и воином он не был. Седые и немощные старики становились Учителями. Не было в клыккарских общинах звания более почетного и высокого. Им отводилась роль воспитателей и наставников молодежи. Именно они принимали все важные решения в жизни общины, не одно мало-мальски значимое событие не обходилось без их участия.

Каждая клыккарская деревня имела несколько Учителей. Хранителей знаний и мудрости сурового народа, ведущего тяжелую и затяжную войну с негостеприимным миром, таящим массу опасностей, тайных и явных. В большинстве своем клыккары редко доживали до столь преклонного возраста, чтобы становиться Учителем. Слишком много в их мире было опасностей, чтобы позволить клыккарам жить так долго.

Суровая жизнь отложила свой отпечаток на их внешности и характере. Хнорр из общины Моржовый Клык был двухметрового роста, широк в кости и плечах, как и все клыккары, обладал недюжинной физической силой, имел искрящиеся добротой коричневые глаза, и два небольших бивня, на которых мастера племени успели нанести его первые отличительные знаки принадлежности к клыккарской общине. Но больше всего из нанесенных на бивни рисунков Хнорр гордился замысловатым узором, означавшим его принадлежность к касте воинов и охотников.

И хотя Хнорр продолжал жить в одном доме с родителями, младшими братьями и сестрами, он имел право отделиться, и построить пусть и не такой большой и вместительный, как у родителей, но собственный дом. Единственное, что удерживало его от строительства своего жилища, это отсутствие подруги, с которой можно будет его разделить. Той самой, что станет хранительницей очага, семейного уюта, матерью будущих детей Хнорра.

Смотрины молодых мужчин и женщин, случались раз в год, во время указанное Учителями, которое никогда не совпадало с бывшим прежде. Чтобы оказаться достойной партией на выборах и обзавестись женой, молодому охотнику и воину следовало изрядно потрудиться в течении всего года. Чтобы представлять интерес в глазах женщин племени выбирающих мужей. По издревле заведенным обычаям, выбор спутника жизни лежал на женщине. Женщина решала кого взять в мужья. Кто станет добытчиком в семье, защитником и заступником, а также отцом ее будущих детей. Каждая клыккарская девушка на ежегодных смотринах старается выбрать самого лучшего. Чтобы получить право первого выбора, девушки весь год соревнуются между собой под надзором старших женщин племени в рукоделии, умении починить и пошить одежду, обустроить домашний быт, и еще в сотне разных мелочей неподвластных пониманию мужчины. По итогам года они получают право очередности, чтобы сделать свой выбор. Чем лучше девушка старалась, тем больше у нее было шансов получить в мужья лучшего молодого китолова племени, или отважного воина, уже успевшего отметиться заслугами на ратном поприще.

В языке клыккаров не существовало таких понятий, как измена, и супружеская неверность. Сложившиеся пары жили вместе храня верность и преданность друг другу, пока смерть не разлучала их, и пока женщина не становилась вдовой, лишившись мужа погибшего на охоте, или в бою. Если вдова находилась в репродуктивном возрасте, ей давался еще один шанс обзавестись мужем. Но теперь она не могла участвовать в выборах на равных с молодыми девушками. Ей приходилось довольствоваться тем, что осталось после того, как они сделают свой выбор. Либо отказаться от выбора, на всю оставшуюся жизнь обрекая себя на вдовью долю.

Клыккаров мужчин рождалось всегда больше, чем женщин, что являлось одной из составляющих выживания рода. И женщины часто получали право повторного выбора для продолжения воспроизводства клыккарского рода. Старых женщин в племени было гораздо больше, нежели мужчин того же возраста. Женщина никогда не становилась Учителем. Ее удел ведение домашнего хозяйства, и помощь Учителям в обучении и воспитании молодежи, где на их долю выпадали все хозяйственные обязанности и заботы. Но никто не роптал, потому, что это была их жизнь, та самая жизнь, которой жили бесчисленные поколения клыккаров бывших до них, которой будут жить клыккары после их ухода.

Хнорр из общины Моржового Клыка не смотря на возраст, успел зарекомендовать себя умелым и сообразительным охотнкиком еще несколько месяцев тому назад, когда охотничья ватага в которую входил Хнорр, охотясь на большую белую акулу, напоролась на гигантского кальмара. Который и сам был не прочь отобедать акулой, а заодно съесть на десерт и полудюжину клыккаров оказавшихся поблизости. Кальмар был огромным, глупым и самонадеянным, что и определило его судьбу. И если с большой белой акулой гиганту удалось справиться довольно быстро, одолеть клыккаров ему не удалось. Они прикончили кальмара прежде, чем издохла в его смертельных объятиях большая белая акула, заполучив сразу два знатных трофея, с которыми не стыдно вернуться в родную общину. В этой схватке Хнорр и проявил себя, своей отвагой и сообразительностью заслужив уважение старших членов ватаги, и слова скупой похвалы вожака.

По возвращении в деревню новость о сообразительном и храбром охотнике разлетелась очень быстро, о чем красноречиво свидетельствовали бросаемые на него при встрече молодыми девушками весьма красноречивые и многообещающие взгляды. Позволявшие ему надеяться на то, что если выбор невест случится в ближайшее время, что он не уйдет с главной деревенской площади один, с понуро опущенной головой. Что ему улыбнется удача в образе молодой клыккарки выбравшей его в мужья.

В глубине души он надеялся на то, что свой выбор остановит на нем Фтора. Первая красавица, умница и умелица среди девушек на выданье, которым предстоит сделать свой выбор в ближайшее время. В своих догадках Хнорр был отчасти прав. Это было ясно по благосклонным взглядам прекрасной Фторы, которыми она одаривала молодого охотника всякий раз при встрече. И теперь, пожалуй, самым главным противником Хнорра был не какой-нибудь конкретный клыккар, хотя достойных парней было немало среди тех, кому предстоит испытать судьбу на ближайшем торжестве. Главным его противником стала некая неосязаемая субстанция под названием время, на которую он никак не мог повлиять.

Жизнь в холодном и заснеженном мире клыккаров была полна трудностей, для преодоления которых было мало того, что человек родился мужчиной. Чтобы стать победителем, клыккар должен быть отважным воином и охотником, а иногда и просто героем. Слишком часто клыккарам приходилось совершать поступки, которые иначе как геройскими и не назовешь. А это значит, что если в ближайшее время не состоится торжество по случаю выбора невест, то на первую роль в сердцах молодых красавиц может выйти другой достойный клыккар. Чтобы этого не случилось, Хнорру приходилось спать вполуха, и смотреть в оба даже тогда, когда остальные отдыхают, чтобы не упустить ни единой мелочи, которая может оказаться очень важной. Ведь даже самое большое состоит из мелочей, и упустив одну такую мелочь, можно лишиться главного.

Желание оставаться первым всегда и во всем не давало Хнорру заснуть, когда охотничья ватага после целого дня бесцельных скитаний по побережью, не добывшая ничего кроме нескольких дохлых рыб выброшенных волнами на берег, устроилась на ночлег. Быстро управившись с небогатой добычей, клыккары погрузились в сон, помолившись своим далеким и суровым как и они сами богам. Чтобы завтрашний день был благосклоннее к ним, дав им добычу, с которой не стыдно возвратиться в родную деревню, где их с нетерпением ждут многочисленные родственники, и соплеменники. Всем сердцем переживая за каждую охотничью ватагу покинувшую пределы родной общины. Ведь далеко не всем ушедшим удавалось вернуться обратно. Смерть караулила смельчаков всюду, как на охоте, так и в бою, настолько суров и скуп на дары холодный мир севера. Где враг мог напасть и убить даже за гораздо менее ценную добычу нежели кит, гигантский кальмар, или большая белая акула.

Хнорру не спалось. Тревожные мысли о том, что со дня его подвига прошло уже много времени, а Учителями до сих пор не названа дата дня выбора невест, не давали ему заснуть, и он до боли в глазах вглядывался в сгущающуюся темноту. И хотя с каждой минутой делать это становилось все труднее, Хнорр продолжал вглядываться в волны. Которые с еле слышным шелестом накатывались на берег, и тут же откатывались назад, оставляя на прибрежной гальке тонкий налет белой пены, что спустя мгновение смывался очередной накатившейся на берег волной. И когда ему стало казаться, что в мире не существует ничего кроме беспроглядного мрака, в нескольких десятках метров от берега он уловил знакомое движение, видеть которое ему доводилось и прежде, которое трудно было спутать с чем-то другим. Остатки сонливости, казалось бы безраздельно завладевшие всем его существом, покинули молодого охотника, придав ясность мышлению, и остроту глазам. Теперь глаза Хнорра целенаправленно искали мелькнувшую вблизи цель, более не рыская по сторонам. И вскоре обострившимся в предвкушении богатой добычи зрением он обнаружил искомое. И самое первое и отчаянное предположение промелькнувшее в его голове, получило наглядное тому подтверждение.

Он не ошибся. Это действительно был кит, огромная махина несущая в себе тонны мяса и китового жира, величайшая из добыч, предел мечтаний любого охотника. И самая большая слава принадлежит тому, кто успел его найти, и предупредить о находке остальных.

Но, чтобы добыть тонны вожделенного китового мяса и жира, нужно хорошенько потрудиться. Слаженно и синхронно должна действовать вся команда. От действий каждого охотника зависел благоприятный исход охоты. Стоит ошибиться одному, и добыча уйдет, став трофеем других, более умелых и расторопных охотников. В первую очередь нужно соблюдать тишину. Выбравшийся на мелководье кит слишком пуглив и осторожен, и растворится в океане при первых же признаках опасности.

Даже еще не проснувшемуся клыккару, если он на охоте, нет нужды напоминать про тишину. И поэтому охотники разбуженные Хнорром, не издали ни звука. Ни единым жестом или движением не выразив недовольства, или непонимания происходящего. Нескольких красноречивых жестов рукой, и указания на океан, было достаточно, чтобы понять, что это за добыча, и где она находится. Еще несколько секунд понадобилось клыккарам чтобы разглядеть почти неразличимую в ночной мгле добычу. А затем все пошло по давно отработанному сценарию, где у гигантского исполина не оставалось никаких шансов. Только если кто-нибудь из охотников совершит грубейшую ошибку, и раньше времени выдаст свое присутствие. Что, несомненно, насторожит исполина, заставит его уйти.

Ватага, в которую входил молодой Хнорр, была опытной и спаянной не одной удачной охотой. Среди ее охотничьих трофеев были и исполины вроде этого, выплывшего понежиться на мелководье, и почесать брюхо о песчаную отмель, кита. Единственное, что могло выдать присутствие клыккаров, их легкие и быстроходные лодки, неосторожный всплеск весел которых мог свести на нет всю охоту. Но лодки хранились в сотне метров от места ночевки, обычная мера предосторожности для охотников, не одну сотню лет обживающих суровые и негостеприимные земли Северного Континента.

Лодки беззвучно заскользили по воде к застывшему на мелководье исполину. И когда огромный кит соблаговолил пробудиться от дремотного состояния и заметить приближение клыккаров, для него все было кончено. Слишком поздно он заметил опасность, а рефлексы смогли должным образом прореагировать. Когда гигант оторвал брюхо от устилающей мелководье гальки и попытался удрать, он не смог сдвинуться с места, оказавшись запутанным в охотничьи сети, которые ватаги возили с собой для ловли большой добычи.

Охотничьи сети существенно отличались от сетей, которыми в племени занимались рыбацким промыслом старики и зеленая молодежь, еще не заслужившая права влиться в ряды воинов и охотников. В охотничью сеть нельзя было поймать даже самую крупную рыбу, настолько большие ячейки она имела. Зато она, как нельзя лучше подходила для ловли акул, огромных кальмаров, и китов. У кита угодившего в сети не было никакой возможности выбраться из них, повредить сети достаточно сильно, чтобы проделать отверстие необходимое для побега. Охотничьи сети делались общинными умелицами на совесть, и ни одно живое существо обитающее в океане, не могло повредить их настолько сильно, чтобы привести в негодность. До сегодняшнего дня этого не удавалось никому, жертвами сетей стало немало гигантов, которые вполне могли поспорить размерами с сегодняшней добычей. Потуги гигантов ограничивались небольшими порывами и повреждениями, которые легко устранялись за время пребывания охотников в общине. К очередному выходу на охоту, оружие и снаряжение ватаги было в полном порядке, а люди готовы к новым испытаниям, что выпадут на их долю.

Никто не позволит добыче трепыхаться в сети слишком долго. Стоит жертве оказаться в ловушке, как на нее обрушивается град копий и топоров, в считанные минуты отправляющий на небеса любого зверя. Будь то сухопутный хищник типа медведя, морской гигант вроде кита, или акулы.

Прикончив кита, охотники меняли тактику. Теперь добычу следовало доставить ближе к берегу, на мель, куда не смогут добраться крупные хищники вроде акул, или кальмаров. Никогда не брезговавших полакомиться дармовщиной. И если не отобрать у более удачливых охотников всю добычу целиком, то урвать увесистый кусок.

В намерения клыккаров не входило делиться добычей с кем бы то ни было, и поэтому они усиленно налегали на весла, буксируя ставшую вдруг неподъемно тяжелой тушу. Чем быстрее они доставят добычу на мель, тем лучше. Аромат разлившейся в воде крови быстро распространится по округе, магнитом притягивая к ее источнику массу разнообразных водяных чудовищ. И если с одинокой акулой клыккары справятся без труда, то сражаться на равных с приплывшей на запах акульей стаей, им будет невероятно трудно. Если они не успеют доставить тушу кита в безопасное место, то ее придется бросить, либо расстаться с жизнью сражаясь за добычу до конца. Клыккары налегали на весла изо всех сил, тем более, что до заветного мелководья, куда не рискнет сунуться ни одна акула, или кальмар, было недалеко.

В эту ночь охотники больше спать не ложились. Их переполняли эмоции, стремясь излиться наружу. И хотя хотелось кричать от радости, отплясывать неистовый танец вокруг добычи, им приходилось сдерживать свои чувства. Охота закончилась, но соблюдать тишину все же стоило. И если распространившееся по воде кровавое облако укажет любому морскому хищнику верное направление, то шум может привлечь хищников сухопутных. Которые, при виде горы мяса станут гораздо более настойчивыми и агрессивными, нежели обычно. Они могут сбиться в стаю, и напасть. И тогда им будет сложно отстоять свою добычу и остаться в живых.

Чтобы найти выход переполнявшей их энергии, клыккары достали из своей амуниции специально предназначенные для разделки добычи огромные ножи, более похожие на короткие мечи. И уже в следующую минуту на мелководье закипела работа по разделке китового мяса и жира. В океан потекли бесчисленные моря ароматной крови, что вскоре привлекут сюда сонмы хищников, от самых мелких, до гигантов подстать киту. Теплые меховые куртки, массивные и тяжелые сапоги были сложены на берегу, чтобы не мешать работе. И хотя клыккары остались в одних кожаных с меховым нутром штанах по пояс в ледяной воде, их это ничуть не смущало. Их толстая кожа с массивными складками подкожного жира, почти не пропускала тепло наружу. А обильно смазанная китовым жиром и вовсе перестала отдавать тепло. Огромный кусок жира съеденный каждым из охотников в сыром виде, являлся обильным источником тепла поступающим из глубины организма. И все это сводило на нет то обстоятельство, что им приходилось работать по пояс в ледяной воде. И то, что уложило бы в постель любого непривычного к здешнему суровому климату человека, для них было вполне обыденным делом.

Пятеро охотников отточенными словно бритва ножами срезали китовое мясо здоровенными пластами, и перетаскивали его ближе к берегу. С таким расчетом, чтобы оно оставалось в пределах видимости, и не один здешний хищник прельстившись идущим от мяса ароматом, не решил урвать часть добычи. С каждым срезанным пластом мяса, туша кита становилась легче. Если они будут продолжать трудиться в прежнем темпе, то спустя какое-то время смогут вытащить остатки туши на берег, окончательно обезопасив свою добычу от посягательств хищников населяющих океан.

От крупных хищников они обезопасили себя, вытащив тушу кита на каменистую отмель, но и всякая хищная мелочь вроде зубастых рыбешек, которые не обращая внимания на клыккаров, приступили к пиршеству, может если и не урвать солидный кусок добычи, то попортить ее внешний вид. Стайки мелких хищных рыбешек становились все больше, и с ними не было никакой возможности совладать. В своем стремлении добраться до вожделенного мяса, они не разбирали, что кусать крохотными, но невероятно острыми зубами. Порой их мишенью становились не налитые жиром китовые бока, а кожаные штаны охотников, которые они благоразумно оставили на себе, хотя те и мешали отчасти работе. Благодаря штанам их ноги будут в целости и сохранности, избежав болезненных укусов. Если после нашествия зубастой мелочи сделанные из толстой кожи штаны и пострадают, то не настолько сильно, чтобы их нельзя было с легкостью починить за время отдыха в общине.

Пять охотников клыккаров занимались разделкой туши, в то время как шестой член ватаги, самый рослый и сильный, получив в дорогу увесистый кусок мяса, мчался на одной из лодок по направлению к общине, откуда до места нынешнего ночлега не менее семи суток пути. Если двигаться пешком, по берегу, таща на буксире лодки, останавливаясь в поисках добычи. Если же выйти из общины на лодках, и как следеут грести, то срок этот сократится, как минимум, втрое. Посланный в деревню гонец приведет помощь и множество лодок, на которых и будет доставлена в общину сегодняшняя добыча. Каждая лодка с легкостью могла выдержать до тонны груза, если тащить лодки на буксире. А это значит, что на обратную дорогу уйдет все та же неделя. Если лодок из деревни придет достаточно много, то всю поклажу можно будет поровну разделить между всеми, и тогда обратный путь станет значительно короче. Все зависело от того, повезло ли другим охотникам также сильно, как им. Если да, то свободных лодок в деревне окажется мало и добычу придется тащить до общины волоком. Если нет, то проблем с доставкой огромной груды мяса не будет.

Сноровисто работая разделочным ножом, Хнорр с улыбкой на лице отдался мыслям. Настроение было отличным, чему был весомый повод в виде развалившегося на мелководье кита, в добыче которого первостепенная, а поэтому и самая главная роль принадлежала ему. Если бы не проявленная им бдительность, охотники бы остались ни с чем. С первыми солнечными лучами кит убрался бы в открытый океан, и у них не было бы добычи, гордиться которой вправе каждый клыккар поучаствовавший в охоте. Сегодняшний день был лучшим в жизни Хнорра. Его подвиг был настолько значим, что перед ним меркло его прежнее достижение, достигнутое несколько месяцев назад в схватке с гигантским кальмаром. И еще одна мысль грела душу Хнорра. Предположение о том, что теперь, когда в общине будет достаточно мяса и жира, чтобы праздновать несколько дней кряду, Учителя наконец-то назначат день выбора невест. Такой крупной добычи у охотников не было уже давно, и возможно, поэтому Учителя и откладывали день, с таким нетерпением ожидаемый молодежью общины. По клыккарским традициям, каждое такое торжество заканчивалось всеобщим праздником. Когда никто не работал, и не занимался промыслом. Община веселилась и пировала, доставая из хранилищ купленные, или вымененные у человеческих торговцев на дары моря, или резные украшения из моржовой кости, бочонки с вином. В деревне наступал праздник, длящийся по клыккарским традициям три дня и три ночи. И никакие досадные мелочи вроде отсутствия необходимого для празднества запаса мяса и рыбы, не должны омрачать праздничного веселья.

Наступление рассвета не остудило трудового порыва клыккаров. Каждый охотник знал, что от его усердия зависит общее дело. Слишком много опасностей поджидают их в этом мире, и никто не знает, откуда они могут явиться, с суши, или моря. С наступлением светлого времени суток перед клыккарами стала еще одна проблема. Теперь работающих в море необходимо было оградить от опасности с суши, могущей явиться к ним в виде звериной стаи, пиратов орков, или разбойничьей шайки с заснеженных вершин Пандории. И, как Хнорр не упирался, именно ему пришлось стать первым наблюдателем за окрестностями. На подкашивающихся от усталости ногах, молодой охотник взобрался на ближайший каменистый пригорок в нескольких десятках метров от берега, откуда все было видно на многие мили окрест. Ничего. Унылый и однообразный океан, на суше тоже никакого движения. Картина открывшая взору убаюкивала, и уже спустя полчаса Хнорру пришлось прикладывать немалые усилия к тому, чтобы не заснуть. Ползать на брюхе, скинув вослед за мокрыми штанами теплую меховую куртку, полностью обнажившись под по северному скупыми и холодными солнечными лучами. Отжиматься от земли, двигать с места на место огромные валуны весом в несколько пудов каждый.

А когда и это стало мало помогать, он увидел в океане плавник, высоко торчащий над водой, двигавшийся в точно выверенном направлении. Сонная одурь мгновенно покинула Хнорра. Его внимание оказалось приковано к плавнику большой белой акулы, которая направлялась к источнику уносящейся в океан кровавой реки. Хнорр ждал момента, когда акула приблизится слишком близко к разделываемой туше, и станет представлять для охотников пусть и потенциальную, но все-же опасность. Он был готов подать сигнал тревоги, но не делал этого. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, и эффекта внезапности не получится, акула застыла на месте. На приличном удалении от клыккаров увлеченных работой и не замечающих того, что поблизости появился опасный хищник. Акула колебалась, не зная, что делать дальше. Ее органы чувств указывали на губительное для любого крупного существа обитающего в океане мелководье с одной стороны, и источник вожделенного мяса с другой. Акула была слишком безмозглым созданием, и пребывать в раздумьях прежде чем принять решение, могла не один час.

Оторвавшись от созерцания замершей в ожидании акулы, Хнорр осмотрелся по сторонам. И, то ли ему показалось, то ли и в самом деле, вдалеке мелькнул на мгновение, и тут же исчез, знакомый косой парус с развевающимся над ним черным флагом. Несколько бесконечно долгих минут вглядывался Хнорр в горизонт, надеясь получить подтверждение увиденному. Но необъятная даль не желала открывать клыккару свои секреты. Хнорр дежурил еще пару часов, поглядывая то на акулу, держащуюся от клыккаров на приличном расстоянии, то на восток, где на мгновение показался и исчез зловещий парус.

А затем был обед и смена караула, и Хнорру пришлось снова в полную силу орудовать разделочным ножом, гоня прочь тревожные мысли. Про увиденный парус он никому не сказал, а спустя пару часов и сам стал сомневаться в его существовании. Посчитав все это видением, плодом воображения уставшего бодрствовать всю ночь мозга, который, не получив желанного отдыха, принялся выкидывать невероятные фортели.

День пролетел словно миг. Хнорр, успевший еще дважды сходить в караул, не заметил, как наступила ночь, и прозвучал сигнал устраиваться на ночлег. Он так вымотался и устал за бессонную ночь и суматошный день, что отказавшись от ужина, без сил повалился на землю, погрузившись в сон прежде, чем голова опустилась на большой плоский камень облюбованный им в качестве подушки. И это был глубокий сон без сновидений, тяжелый и тягучий, наполненный звенящей тишиной.

Хнорр мог бы проспать целую вечность, если бы с холма не прозвучал сигнал тревоги. И хотя чертовски хотелось спать, секундой позже Хнорр был на ногах. Держа в руках копье и тревожно озираясь по сторонам. Большая белая акула словно привязанная барражировала по океану в сотне метров от берега, и никакой опасности не представляла. Значит опасность на суше, и о ней знает лишь наблюдатель бегущий с холма. По его жестам Хнорр понял, что случилось что-то очень страшное, рядом с которым ни один океанский хищник не стоит и ломанного гроша. И тот час в его голове пронеслось видение зловещего паруса, и черного флага реющего над ним. Судя по жестикуляции наблюдателя, он был прав в своих предположениях. Хнорр уже знал, что беда пришла с востока. Оттуда, где вчера утром ему привиделся зловещий парус.

Услышанное поразило всех, в первую очередь Хнорра, чувствовавшего вину за вчерашнее молчание, боязнь быть высмеянным за свои видения. С востока приближался большой отряд. И хотя из-за дальности расстояния невозможно было определить их видовую принадлежность, клыккары знали, кто это. С востока всегда приходят орки. И это не торговцы. С орками клыккары не имели иных отношений, кроме враждебных. В отличии от ледяных троллей, чьи разбойничьи шайки порой спускаются с заснеженных пандорийских вершин, и шастают по побережью в поисках добычи.

Ледяные тролли, за исключением отщепенцев сбивающихся в стаи для совместных грабежей и разбоев, с клыккарами не враждуют. На то, что это орки указывало и то обстоятельство, что это был очень большой отряд, насчитывающий не один десяток голов. Шайки ледяных троллей редко превышали десяток особей, если они не объединились для нападения на клыккарскую деревню. Захватить деревню людей-моржей было нелегким, и чрезвычайно затратным делом. Отнимающим множество жизней, и почти никогда не заканчивающимся в пользу налетчиков.

Последний раз ледяные тролли собирались в один отряд лет десять назад. Их набралось около полусотни. Учитывая их силу не уступающую клыккарской, при благоприятных обстоятельствах этого могло хватить для захвата деревни. Но склоки при выборе вожака привели к тому, что ледяные тролли потеряли время. И когда споры и разногласия наконец были улажены, им пришлось сражаться не только с воинами выбранной для нападения деревни, но и соседних деревень пришедших на помощь. Ледяные тролли угодили в ловушку, оказавшись в котле, выбраться из которого удалось немногим. С тех пор тролли не предпринимали попыток напасть на клыккарскую деревню. Предпочитая действовать старым, проверенным способом. Нападать на охотничьи ватаги клыккаров, убивая охотников, и забирая их добычу вместе с телами убитых. Ледяные тролли находили, что клыккары довольно вкусны, но во всеуслышание это могли сказать только разбойники, творящие свои черные дела на землях клыккаров.

Орки никогда не пытались напасть на клыккарские деревни, более того, обходили их далеко стороной, хотя могли выставить против людей-моржей армию во много раз большую той, что нашла свою смерть под стенами одной из клыккарских деревень, состоящую из ледяных троллей. Орки физически слабее клыккаров, поэтому осмеливались нападать лишь имея многократное численное превосходство. Для этих целей идеально подходили охотничьи ватаги клыккаров, состоящие, как правило, из шести человек, по числу гребцов в двух лодках.

Клыккары так жили всегда, и ничего не собирались менять в своей жизни, чем орки и пользовались. Каждый пиратский корабль курсирующий вдоль побережья, имел не менее полусотни вооруженных до зубов головорезов. Достаточно, чтобы справиться с охотничьей ватагой клыккаров. Завладеть их добычей, и, празднуя удачу, устроить пир из трупов поверженных врагов. Обнаружив клыккаров разделывающих добычу на берегу, орки причаливали поблизости, и нападали, зная, что клыккары просто так не уйдут. И чем острее в клыккарской общине проблема с едой, тем отчаяннее они будут сражаться за свою добычу. Если же голод общине в ближайшее время не грозит, они оставят добычу, и уйдут, завидев орков. Хотя клыккары довольно крепкого телосложения, медлительны и неповоротливы на вид, догнать их легким и подвижным оркам нет никакой возможности. Единственный способ принудить клыккаров к бою, если они сами того не хотят, это застать их врасплох. В противном случае, заметив приближение орков, клыккары садились на быстроходные лодки и убирались прочь с такой скоростью, что догнать их корабли орков были не в силах. И теперь уже оркам приходилось спешить, загружая добычу на корабль. Рассерженные клыккары обязательно вернутся с подмогой, и если вовремя не поднять паруса и не уйти, им может не поздоровиться. Разозленный клыккар самое страшное, что может ждать орка на побережье.

Нынешнее пришествие орков было очень странным. Обычно клыккары заранее знали об их приближении, заметив на горизонте знакомые пиратские паруса. И если клыккары видели их, то можно было не сомневаться, что и орки знают о них, и даже о том, какая добыча угодила в их сети. И дело вовсе не в феноменальной дальнозоркости орков, и не в их невероятном чутье. На каждом из пиратских кораблей имелись волшебные трубы, позволяющие видеть то, что находится за многие мили от наблюдателя. Подзорные трубы, купленные орками у людей, а чаще всего захваченные у торговцев во время налета на очередной торговый караван.

Сегодня они появились из ниоткуда. Никто не видел их кораблей, и не подозревал об их существовании. Никто, за исключением Хнорра, который предпочитал благоразумно помалкивать, чтобы не навлечь на себя гнев товарищей. Орки никогда не совершают дальних переходов ради захвата клыккарской добычи. Предпочитая не утруждать себя излишней ходьбой, причалив поближе к месту предстоящего грабежа. Значит, если орки и заметили их в свои волшебные трубы, то что-то, или кто-то, не позволил им подплыть к клыккарам ближе.

Решение было принято незамедлительно. Отправить на лодке в деревню двух охотников, что значительно увеличит скорость передвижения. С сообщением о неприятельском отряде, уничтожить который было вполне реально. Слишком далеко находятся корабли, чтобы орки нагруженные добычей, сумели добраться до них слишком быстро. Оставшимся клыккарам оставалось лишь присматривать за орками и их действиями.

Меньше всего неприятностей орки ожидают со стороны воды, так как прекрасно осведомлены о том, что клыккары кораблей не имеют, а пары-тройки охотничьих лодок, пусть и с весьма озлобленными их появлением гребцами, они не боялись. Других врагов могущих прийти с моря у орков не было. И поэтому безбрежные океанские просторы не удостаивались их внимания, и если бы не торчащий из воды неподалеку от берега плавник большой белой акулы, океан был бы полностью ими проигнорирован. Акулу орки заметили, о чем красноречиво говорили их жесты указывающие на торчащий из воды плавник.

Не забывали про акулу и клыккары, и хотя в настоящее время она представляла определенную проблему, но в будущем ее присутствие могло пойти им на пользу. Если у орков исчезнет боец, его исчезновение легко будет списать на акулу, и неосторожность пропавшего. Клыккары с детства отлично плавали, а умению задерживать дыхание под водой их учили с пеленок, так как это было жизненно необходимым умением для охотника и воина, которое в жизни пригодится не раз. Для удачной охоты, или для того, чтобы скрытно подобраться к врагу.

Клыккары сняли с себя одежду, и закопали на ближайшем холме, навалив сверху груду камней, чтобы привлеченный запахом до нее не смог добраться какой-нибудь оголодавший хищник. Из имеющегося снаряжения клыккары оставили лишь охотничьи копья и разделочные ножи, которые с одинаковой легкостью разделывали китовую тушу, и рубили орков в ближнем бою, когда грозному клыккарскому копью не хватало места для маневра. Когда орки подошли достаточно близко, клыккары беззвучно соскользнули с облюбованного ими в качестве наблюдательного пункта холма, и исчезли в воде, где их не в состоянии был заметить самый внимательный зритель.

Клыккары под водой ориентировались не хуже, чем на суше, и видели также хорошо. И если человек, или орк в воде становился практически слеп, видя лишь то, что находится в паре метров от него, то у клыккаров этот показатель увеличивался во много раз. Клыккары умели задерживать дыхание до десяти минут. Этого времени было достаточно для того, чтобы оказаться далеко позади ничего не заметивших и не заподозривших орков. И теперь им осталось, притаившись за здоровенным, торчащим из воды валуном, наблюдать за пришельцами.

Первое, что бросилось в глаза клыккарам, орки принадлежали к разным кланам, о чем говорила не только их одежда, но и видимые физические различия. Это было самым невероятным. Насколько было известно Хнорру, орки настолько злобные создания, что ненавидят всякого, кто не принадлежит к их роду, даже если это орк. Если они и встречаются, то обычно все заканчивается кровавой дракой, если одна из групп почувствует свое превосходство над другой. И резню не остановить до тех пор, пока враг не будет уничтожен. А потом, попирая головы павших, можно будет вволю насытиться мясом. И совсем не важно, на чьих костях находится это мясо. Был ли это кровный родич, или ненавистный орк из чужого клана. Для орков каннибализм был обыденным явлением, одним из средств выживания в суровом горном мире, гораздо более ограниченным по части съестных ресурсов, нежели побережье на котором обитали клыккары.

Если орки каким-то невероятным образом объединились, и позабыли извечную вражду, значит за этим стоит какая-то могущественная сила, сумевшая соединить несоединимое. А это значит, что за орками нужен особый пригляд, трудно было предугадать, как они поведут себя дальше. Одно клыккары знали наверняка. Это не пираты. Орки с аппетитом пожирающие напластованное клыккарами мясо и китовый жир, не принадлежали ни к одному из племен виденных ими ранее. Значит, их королевства расположены далеко от побережья, в глубине материка. При более пристальном рассмотрении клыккары заметили нескольких орков, чьи одежды и раскраска показались им знакомыми. Это могли быть жители прибрежных орочьих земель. Не исключено, что среди них могли быть и пираты, либо те, кто водил с ними дружбу и подбил остальных на поход за добычей клыккаров. Большинству орков раньше не приходилось сталкиваться с клыккарами, раз они осмелились отойти так далеко от кораблей.

Глядя на то, как жрут, хватая двумя руками и запихивая в глотку огромные куски мяса и жира орки, можно было подумать, что они не ели целую вечность. Но так думать мог лишь человек никогда в жизни не сталкивавшийся с орками. Патологическая жадность к еде, какой бы она ни была, в крови орков, заложена в них на генетическом уровне. Даже если орк не голоден, но перед ним будет еда, он будет запихивать ее в себя столько, сколько влезет. И отвалится от еды только тогда, когда ему будет трудно дышать от переедания.

Орков было около сотни. Глядя на то, с какой жадностью они набросились на мясо и жир, трудно было представить, что они вообще сдвинутся с места, пока с огромной китовой тушей не будет покончено. Вряд ли они потащят к затерявшимся за горизонтом кораблям всю эту прорву мяса. Скорее всего они останутся на берегу до тех пор, пока не сожрут всю тушу, или большую ее часть. Значит, у клыккаров появлялся шанс прикончить эту обожравшуюся, с трудом держащуюся на ногах от переедания банду.

Но дальнейшие события стали разворачиваться не совсем так, как рассчитывали клыккары. Наевшись, орки стали о чем-то яростно спорить, крича и размахивая руками. И это совсем непохоже было на начавшуюся ссору из-за добычи. Кит был таким огромным, что обжираться его мясом они могли целую вечность. До тех пор, пока мясо не протухнет и не завоняет, превратившись в яд. Устав спорить и ругаться, орки стали бросать жребий. Победившие отходили в сторону, проигравшие продолжали испытывать судьбу с такими же неудачниками до тех пор, пока проигравшим не остался один.

И только после этого стал понятен спор разгоревшийся в лагере орков. Грабители решали, кто пойдет к кораблям. Бросать добычу орки не желали, как и тащить всю эту прорву мяса на себе. Неудачник, которому выпал жребий покинуть место пирушки, выбрал из груды напластованного мяса огромный кусок, и, сгибаясь под его тяжестью, повернул на восток, туда, где притаились корабли орков.

Если он доберется до кораблей, клыккарам придется распроститься и с добычей, и с возможностью поквитаться с орками. Но и нападать на него вблизи от лагеря было нельзя. Шум начавшейся схватки привлечет внимание отдыхающей на берегу кампании, и тогда им несдобровать. И лучшее, на что они могут рассчитывать, унести ноги подобру-поздорову. И тогда на их планах придется поставить крест. В следующий раз, опасаясь нападения, орки отправят в дорогу не одного человека, а целый отряд, справиться с которым клыккарам будет не под силу. Оставалось ждать подходящего случая, чтобы без помех прикончить гонца орков.

Пропустив вперед ничего не подозревающего орка, клыккары отправились следом, держась на приличном расстоянии, готовые с головой погрузиться в воду, если ему вздумается оглянуться. Но осторожничали они напрасно. Похоже у орка в голове не было иных мыслей, кроме как поскорее добраться до кораблей, покончив с утомительной прогулкой. И хотя с начала похода прошло много времени, орк продолжал упрямо идти вперед словно заведенный. Но клыккары были спокойны. От их взглядов не укрылось, что орк последнее время все чаще стал поглядывать на свою ношу. Люди-моржи были уверенны, что мясо орк сожрет сам. Что он скорее умрет от переедания, чем преподнесет кому-нибудь такой подарок. Они не ошиблись. Едва на горизонте показались паруса множества судов, идущий весь день без отдыха орк остановился, как вкопанный. А затем развалился в хилой прибрежной траве, вонзив зубы в огромный кусок мяса, который весь день тащил на своем горбу. Оставалось подождать пару минут, пока он, увлеченный едой, позабудет обо всем на свете, и за хрустом разрываемого зубами мяса не услышит осторожных, крадущихся шагов.

Орк умер не успев понять, что произошло, впившись зубами в огромный кусок мяса, который он намеревался сожрать в одиночку, чтобы ни с кем не делиться. А затем клыккары разрубили тело орка на две части, бросив большую в воду рядом с местом убийства, а меньшую прихватив с собой. Это нужно было для того, чтобы ввести орков в заблуждение относительно участи постигшей их гонца.

К вечеру следующего дня, не дождавшись кораблей, орки начнут нервничать, и наверняка пошлют на поиски пропавшего целый отряд. И совсем нехорошо, если его найдут на берегу с явными признаками насильственной смерти. Орки сразу же заподозрят неладное и уйдут, прихватив с собой столько мяса и китового жира, сколько смогут унести. Если же они убедятся в том, что случившееся с гонцом несчастье просто несчастный случай, то и действовать будут иначе.

Главную роль в осуществлении клыккарского плана должна была сыграть прочно обосновавшаяся поблизости большая белая акула, еще не утратившая надежды поучаствовать в пирушке. Она была настроена весьма решительно, что на собственной шкуре испытали акулы поменьше, привлеченные ароматом растворенной в воде крови. Поняв, что рассчитывать на поживу им не приходится, а за излишнее рвение и наглость можно поплатиться шкурой, все прочие акулы, за исключением большой белой, убрались восвояси, оставив ее в гордом одиночестве.

Одно время акула двигалась вдоль берега параллельно им, чувствуя клыккаров, но не осмеливаясь приблизиться достаточно близко для атаки, опасаясь оказаться на мели, и превратиться из охотника в добычу. Спустя некоторое время акула потеряла к ним интерес, и повернула обратно, туда, где продолжали изливаться в океан сладостные кровавые реки.

Клыккары потратили остаток дня на то, чтобы вновь увидеть знакомый акулий плавник, и освободиться от кровавой ноши, бросив ее в воду у самого берега, чтобы ее не утащило волнами обратно в океан. Этого было достаточно, чтобы одурачить орков, когда они отправятся на поиски пропавшего гонца. Присутствие поблизости большой белой акулы, которую орки заметили еще вчера, добавит достоверности придуманной клыккарами истории. Обнаружив неподалеку от берега останки своего гонца, а в океане акулий плавник, орки смогут сложить все воедино. Сопоставив имеющиеся факты, спишут гибель гонца на его тупость, благодаря которой тот оказался так далеко в воде, что на него смогла напасть акула. Сожрав его вместе с огромным куском мяса, который тот унес с собой, и без которого отказывался и шагу ступить с места пирушки. Успокоившись, орки вернутся в лагерь, чтобы продолжить пиршество, и бросание жребия для выявления неудачника, на чью долю выпадет очередной поход к кораблям.

Клыккары не исключали вероятности того, что на этот раз посыльных будет несколько, чтобы никакая досадная мелочь, или чья-либо вопиющая тупость не помешала посланцам добраться до места. Но, в любом случае, орки теряли время, и вскоре его грабителям могло не хватить уже ни на что. Справиться с парой-тройкой орков не намного сложнее, нежели с одиночкой. Главное застать орков врасплох, не дать им сбежать, ибо массивные клыккары ни за что не догонят со всех ног удирающих орков.

Хнорру с товарищами не пришлось ломать голову над тем, как заманить в ловушку посланцев орков. Потому, что их просто не было. Лишь спустя трое суток после того, как они бросили возле берега остатки орка, в лагере возникло движение. Наконец-то в тупые головы орков вкралась мысль о том, что с их посланником что-то случилось, и нужно что-то делать. После многочисленных ссор и перебранок, время от времени перерастающих в потасовки, орки занялись излюбленным делом, бросанием жребия для определения неудачника, или целой группы, которым надлежало отправиться на поиски пропавшего.

За метанием жребия их и застали клыккары прибывшие по зову охотников. Основательно отожравшиеся за несколько дней, изрядно отяжелевшие и вконец обленившиеся орки, сразу и не сообразили, что произошло. А когда пришли в себя и схватились за оружие, для них все было кончено. Несмотря на кажущуюся медлительность и неповоротливость, клыккары в считанные минуты окружили орков, и начали их методичное истребление. Все, что оставалось оркам, это отчаянно сопротивляться, ибо на милость победителей рассчитывать не приходилось.

В том жестоком сражении полегло не много славных клыккарских воинов. Но о них никогда не будет забыто, и немало песен и баллад будет сложено в честь павших героев. Погибнуть во благо родной общины было высшим смыслом существования рода. Мертвым слава, оставшимся в живых, честь и хвала.

Но с разгромом разбойничьего отряда миссия клыккаров в этой части побережья была не закончена. Оставались притаившиеся за горизонтом корабли, откуда в любой момент в мир клыккаров могла прийти смертельная угроза. И пока пиратские корабли спокойно качаются на океанских волнах, не будет клыккарам покоя.

Похоронив с почестями павших в бою товарищей, предав их тела земле и накидав сверху огромную груду камней, дабы до них не смог добраться хищный зверь, клыккары принялись за орков. Тела орков штабелями укладывались в лодки, и отвозились подальше в море. Им предстояло сослужить клыккарам последнюю службу, стать кормом, а заодно и приманкой будущей добыче. Большой белой акуле продолжающей терпеливо ждать в стороне, и другим монстрам обитающим в океане, которые не останутся в стороне от роскошного угощения. На обратном пути на месте погребения орков они устроят большую охоту, должную возместить причиненный бандитами ущерб в несколько тонн мяса, что эти прожорливые твари успели запихать в свои ненасытные утробы за несколько дней отсутствия законных хозяев добычи.

Хнорр с товарищами не смотря на огромное желание вместе со всеми поучаствовать в нападении на корабли орков, вынужден был подчиниться, и остаться у остатков китовой туши. Заниматься ее разделкой, а заодно присматривать за тем, чтобы не съеденное орками мясо не растащило хищное зверье, которого в последнее время вокруг развелось превеликое множество. Старейшины племени решили наградить их за труды, ибо во многом именно стараниями Хнорра и его приятелей, и завершилась столь блестяще операция по уничтожению орков. И хотя Хнорр стремился прославить себя и на поле брани, в глубине души он был доволен решением старейшин. А чтобы не забивать себе голову разными глупостями, он с удвоенным рвением принялся за приятное для любого охотника действо по разделке лучшего из возможных трофеев в холодных водах севера.

Хнор так никогда и не узнал, чем закончился поход клыккаров к пиратским кораблям, как не узнали этого и его товарищи. Слишком невероятные события развернулись на отведенном им крохотном пятачке суши и моря. И слишком опасные, чтобы остаться в живых. Опасность появилась откуда ее никто не ждал, и в самом невероятном обличии. Беззвучно разверзлись в паре метров от разделываемой китовой туши океанские воды, и из них появился воин наг, с мечом в одной руке, и булавой в другой. Не издав ни звука, с молчаливой холодностью машины, он зашагал по направлению к клыккарам.

Одного взгляда на нага было достаточно, чтобы понять его намерения. Наг шел убивать, и ничто не остановит его в этом дьявольском стремлении, кроме смерти. Хнорру никогда прежде не доводилось видеть нагов, но он многое знал о них из былин, часто рассказываемых при свете костров во время клыккарских праздников. Знал он и древнюю заповедь гласящую о том, что нага надлежало без промедления убить, иначе смерть найдет нерасторопного. Наги были древними врагами клыккаров, история их противостояния уходила своими корнями в прошлое на многие тысяч лет. И, хотя наги никогда прежде не осмеливались появляться так близко от побережья, где власть клыккаров была неоспоримой, но всему когда-либо приходит конец. Возможно, этот наг всего лишь разведчик армии нагов идущей за ним. И еще одно знал Хнорр о нагах из множества ходящих о них легенд и преданий. Воины наги являются умелыми и искусными бойцами, а их женщины достигли невероятных высот в магии, и одним взглядом могут обворожить, зачаровать любого, сделать послушным исполнителем своей воли.

Перед ним был мужчина воин, а значит в споре за жизнь победит воинское умение и мастерство. Судя по седине в волосах, это был старый, опытный воин, не испугавшийся в одиночку напасть на троицу клыккаров, по праву считавшихся лучшими бойцами на всем северном побережье, поспорить силой с которыми могли лишь ледяные тролли обитающие в горах. Сражаться с опытным бойцом нужно во всеоружии. Обычно клыккары не расстаются с оружием, делая исключение из правил лишь при разделке добычи, где меч, или копье, были обузой, затрудняющей и без того нелегкое дело. Оружие сложено аккуратной стопкой на берегу. Неподалеку, чтобы успеть вооружиться, и встретить во всеоружии любого врага пришедшего с суши.

С суши. Воин наг появился оттуда, откуда опасности клыккары не ждали, из океанских вод. Нужно было со всех ног бежать к оружию, только с копьем и мечом можно было на равных противостоять нагу. А не бросаться на него оголтело с разделочным тесаком в руках. Один из товарищей Хнорра был либо слишком самоуверен, чтоб рассчитывать на то, что лихой наскок на нага принесет ему удачу. Возможно, он решил блеснуть лихостью перед друзьями, чтобы на грядущем торжестве быть в числе самых достойных кандидатов выбора невест. Но его лихой наскок таковым и остался. Ни единый мускул не дрогнул на лице старого нага, лишь мимолетное, неуловимое движение рук. И спустя мгновение пораженный в сердце клыккар падает на колени, а на его голову обрушивается невероятной силы удар булавой, превращая непробиваемый клыккарский череп в одно кровавое, бесформенное месиво.

Все это Хнорр видел краем глаз, уже на бегу, по пути к берегу, куда они бросились с оставшимся в живых товарищем, у которого хватило ума последовать его примеру. Зажав в одной руке копье, а в другой меч, превратившись в сжатую, готовую мгновенно распрямиться стальную пружину, Хнорр настороженно наблюдал за приближением врага. Который никуда не спешил, надвигаясь на них с неотвратимостью судьбы. Глядя на его сильное, мускулистое тело, можно было подумать, что это машина, холодная и бездушная. И лишь безумный огонь горящий в его глазах и проникающий в самое сердце Хнорра, говорил об обратном. К ним приближался человек, безжалостный убийца, не знающий пощады.

Издав боевой клич клыккаров, Хнорр бросился на врага, краем глаз успев заметить ответное движение друга. А затем был яростный звон стали ударившей о сталь, чей-то предсмертный крик, и жгучая боль в груди. Чуть ниже того места, где билось отважное сердце клыккара. И чувство глубокого удовлетворения от того, что его рука сжимающая эфес меча по самую рукоятку вошла в сердце нага. Они падали на землю вместе, крепко обнявшись в смертельном объятии, человек-морж, и человек-змей. А их кровь, смешавшись сто раз, все текла и текла, и остановить ее могла только смерть. Или магия, очень сильная магия.

Хнорр не умер. Магическое заклятье сотворенное нагом странным образом подействовало именно на клыккара. Он остался жив. Но это уже был не прежний, молодой и жизнерадостный охотник. Он стал другим, странным существом, в котором не осталось почти ничего от него прежнего. Множество самых невероятных сущностей поселилось в клыккарском теле, и они гнали его вперед. Прочь от этого страшного места, в одно мгновение ставшего таким мелким и ненужным, как всем наносным и ненужным стало все, что окружало его прежде, что он когда-то любил. Вся его прежняя жизнь превратилась в пыль, в ничто, по сравнению с нынешним служением Цели. А цель гнала его вперед, в горы, к заснеженным вершинам Пандории.

Бросив безразличный взгляд по сторонам, Хнорр неторопливо зашагал вперел, чтобы уже никогда не вернуться обратно. Его ждали заснеженные вершины Пандории, и Цель, ставшая смыслом его существования ради достижения которой не страшна даже смерть.

" Умбарк (ледяной тролль) "

Его звали Умбарк, и он был троллем племени Ледяного Утеса, в незапамятные времена отколовшегося от клана Седой Гривы, как и прежде обитающего на Южном Материке. Когда-то, давным-давно тролли племени Ледяного Утеса тоже жили на Южном Материке, но это было так давно, что даже старейшины племени не помнили тех времен, как не помнили того их деды и прадеды. До настоящего времени дошли лишь легенды и предания о делах давно минувших дней. За многие века прошедшие с тех пор, в них многое изменилось, появилось столько наносного, что трудно было понять, где правда, а где вымысел. Легенды и предания передавались из поколения в поколение, и каждый очередной рассказчик мог внести в повествование некую деталь, которую он считал важной, и о которой было несправедливо умолчено былыми сказителями. Из-за этого, в зависимости от личности рассказчика и его приверженности традициям, легенды менялись порой до неузнаваемости, нередко приобретая смысл противоположный тому, что первоначально туда вкладывался.

Но в одном ледяные тролли, столица которых располагалась в продуваемом всеми ветрами Пандоргане на высоте нескольких километров от уровня моря, были уверены наверняка. Все они когда-то были членами клана Седой Гривы, и жили на Южном Материке. Их предки много тысячелетий тому назад участвовали в Войне Древних на стороне людей. Слишком большой была обрушившаяся на их мир опасность, раз ледяные тролли объединились с людьми, будучи прежде не в особо дружественных отношениях друг с другом. Настолько серьезной была нависшая над миром опасность, грозящая исчезновением всего живого на планете, что прежние распри между людьми и ледяными троллями были на время забыты.

Несколько десятилетий длилась Война Древних. Многие расы и народы в этой войне примкнули к людям и троллям в стремлении покончить с нависшей над их миром смертельной напастью. Множество существ никогда ранее невиданных ледяными троллями, стали с ними в один строй против общей опасности, образовав Союз, который был просто немыслим в другое время и при других обстоятельствах. Мощь Союза сумела сломить хребет пытавшейся поработить их мир нежити. В решающей битве в Великой Степи сошлись две огромные армии, подобным которым никогда не видел свет. Нечисть была разгромлена наголову, и не единой твари из ее бесчисленных легионов не удалось спастись. Укрыться в бездонных и непроглядных подземных глубинах, откуда они однажды излились в их мир неудержимым, сметающим все на своем пути, потоком.

Покончив с нечистью, просуществовавший несколько десятилетий Союз распался. А потом случилось нечто, что в конечном итоге привело к переселению части ледяных троллей с благодатного и теплого Южного Материка в студеный, продуваемый всеми ветрами и негостеприимный Северный Материк. Люди нарушили заключенное с троллями перед угрозой всеобщей опасности перемирие, вероломно напав на них в тот самый момент, когда ледяные тролли ожидали этого меньше всего. Жестокой и беспощадной была та битва, и хотя тролли дрались отчаянно, они, не ожидавшие нападения, были обречены. Много славных воинов-троллей пало в той битве. Оставшиеся ушли далеко в горы, на окраины Южного Материка, в места недоступные для людей. Но не все ледяные тролли смирились с поражением и последующим за этим изгнанием в самые дикие и труднодоступные места. Не все смогли забыть и простить вероломство людей. Некоторые из них восстали, и начали с людьми изматывающую, партизанскую войну, нападая на человеческие селения и убивая их жителей, угоняя скот, и вытаптывая посевы. Люди старались отплатить троллям той же монетой, не делая между ними различий, не разбираясь к какому конкретно роду они принадлежат.

И без того нелегкая жизнь троллей в диких горах стала просто невыносимой. Куда бы они не пошли спустившись с гор, всюду их поджидали люди. И не простые крестьяне и ремесленники, а воины, прекрасно вооруженные, и обученные науке убивать. И они убивали троллей при первой же возможности, не разбираясь, кто перед ними. И тогда на совете клана старейшинами было принято решение изгнать самое воинственное из племен, племя Ледяного Утеса, а его вождей казнить в назидание остальным. Их отрубленные головы вручить людям в знак своего подчинения и смирения.

Племени Ледяного Утеса лишившемуся вождей и старейшин, все же удалось уйти по одной из горных дорог на север, в короткой и яростной схватке сбросив в пропасть поджидавший троллей человеческий отряд. Они были страшны в своем гневе, и никакая сила, никакая армия тогда не смогла бы их остановить. Они спустились с гор и ушли на север, и шли до тех пор, пока дорогу им не преградил океан. Но даже океан не смог остановить троллей Ледяного Утеса. Оставаться на ставшем для них враждебном контиенте они не желали. Они построили корабли, грубые и неповоротливые, но достаточно крепкие для того, чтобы вместить сотни людей и их нехитрое имущество, состоящее по большей части из оружия, воды, и съестных припасов.

А затем они отправились в плавание. У них не было морских карт, они не знали точно, куда плыть, но упрямо шли вперед, положась на крепкие паруса, и силу рук, когда в штиль садились за весла и гребли, упрямо двигая вперед тяжелые, неповоротливые суда. Беглецы верили, что им повезет, и они достигнут Северного Материка, о существовании которого знали сотни лет, но никогда не думали о том, что будут стремиться туда, дабы обрести новый дом.

Великое множество троллей погибло в том грандиозном походе от голода и болезней. Но никто и никогда не пожалел о том, что решился на это. Отправившись в самоубийственное путешествие они давали роду шанс выжить, пусть и весьма призрачный, которого не было вовсе, останься они на побережье. Люди бы не позволили им жить. И если с предавшими их родичами люди договорятся, то для племени Ледяного Утеса была уготована иная участь. Рано, или поздно, на побережье нагрянет армия людей, и уничтожит их всех, от мала до велика. Истребив под корень весь род, чтобы и памяти не осталось о самом их существовании.

Однажды вконец измученные тролли, едва держащиеся на ногах от голода и жажды, заметили на горизонте заветный берег. Им, во множестве бредившим в горячечном бреду, не сразу поверилось в реальность увиденного. Слишком долго, целую вечность наполненную муками они ждали этой встречи. Ждали так долго, так вдохновенно, что в ожидании своем "перегорели". И когда на горизонте появилась заветная земля, встречи с которой они ждали не один месяц, па палубах уцелевших кораблей не было слышно ни ликования, ни криков радости. Они приняли увиденное, как нечто само собой разумеющееся. Они не сделали ничего, чтобы ускорить встречу с долгожданной землей. Они просто смотрели, как медленно, с неотвратимостью судьбы приближается земля, плотнее кутаясь в свои одежды, под которые мороз Северного Континента проникал без особого труда. Они обессилели от голода и болезней, у них не было сил бороться. И лишь в глазах, таких же яростных и неукротимых, продолжал гореть огонь. Тот самый огонь, который бросал их с мечами на человеческие копья, тот самый огонь, что заставил их строить корабли и отправляться в поход сулящий гибель многим, и даже всему роду.

Но судьба, так долго испытывавшая их на прочность, смилостивилась, и, удовлетворенная ниспосланными на троллей испытаниями, решила проявить благосклонность. Двое суток прошло с тех пор, как ледяные тролли увидели впереди далекие очертания земли, а попутный ветер все не стихал, продолжая гнать тяжелые, неповоротливые корабли троллей вперед, на темнеющую впереди полоску земли. Реши судьба сыграть с ними злую шутку, она послала бы встречный ветер, бурю или ураган, который бы разметал немногочисленный флот троллей по всему океану. И если бы и не потопил несчастных, то обрек бы на муки, избавительным финалом от которых была бы смерть. Но удача оказалась на стороне троллей, подогнав корабли к берегу, и посадив на мель, где им и надлежало остаться до скончания времен. Грандиозным памятником великого переселения народа, разрушаясь и разваливаясь на части под бременем лет.

А затем судьба преподнесла им еще один подарок, по значимости не менее щедрый, чем заветная земля. С бортов своих кораблей тролли заметили выброшенную волнами на берег гигантскую тушу неведомого морского животного, весом в десятки тонн. И это был не просто неведомый зверь вынырнувший из потаенных океанских глубин. В первую очередь это была огромная гора мяса и жира, которой удалось вернуть к жизни племя Ледяного Утеса, что к тому времени было в несколько раз меньше первоначального, отплывшего от ставшего негостеприимным и опасным Южного Материка.

Несколько дней и ночей ледяные тролли не отходили от огромной туши, с жадностью заглатывая огромные куски мяса и жира. Ни о каком его приготовлении не могло быть и речи. После стольких недель полуголодного существования троллям было не до кулинарных изысков, вроде варки или жарки мяса. Главное набить под завязку изголодавшую, сводимую от голода спазмами утробу. И они это сделали, за несколько дней съев кита подчистую, оставив под скудным и неласковым северным солнцем лишь начисто обглоданный скелет. А потом еще несколько дней тролли не могли сдвинуться с места, расплачиваясь за неумеренность в еде несварением желудка. Кто-то отделался многодневным, затяжным поносом, иным повезло меньше, и за свою прожорливость они поплатились жизнью. Спустя несколько дней все кончилось. И хотя после мытарств связанных с несварением желудка и со всеми вытекающими отсюда, как в прямом, так и переносном смысле последствиями, тролли выглядели бледными и изможденными, но были полны сил и желания действовать.

И только потом, много позже, ледяные тролли узнали о том, что проявившая к ним благосклонность судьба одарила их третьим подарком, по своей значимости превосходящим два первых. Корабли троллей пристали к земле в пограничных землях, между владениями клыккаров на западе, и бесчисленными королевствами орков на востоке. И во многом именно благодаря этому им удалось выжить. Если бы они причалили к землям населенным орками, часы их жизни были бы сочтены. Орки бы ни за что не упустили возможности убить едва держащихся на ногах троллей. Они сделали бы это не задумываясь, на рефлекторном уровне. Ведь у них в крови с молоком матери заложена ненависть ко всем живым существам на свете, если они хоть в самой малости отличаются от них.

Орки с легкостью убивают и пожирают других орков, только за то, что они не являются их кровными родственниками, и принадлежат к другому клану. Что тут говорить про троллей, которые даже внешне были далеки от орков, как небо от земли. Случись между ними стычка, и тролли были бы перебиты все до единого. А затем ближайшие несколько дней у орков напавших на флотилию был бы праздник, с песнями и плясками, пожиранием мертвецов. Ведь оркам был предоставлен уникальный шанс расправиться с ослабевшими за месяцы голода и лишений троллями. Другого такого шанса в их жизни не будет. Сытый и здоровый тролль слишком опасный противник, перед нападением на которого стоит не раз хорошенько подумать.

Троллям повезло. Их корабли сели на мель в пограничных землях, между западом и востоком, между владениями клыккаров и бесчисленными королевствами орков. Орки не заметили прибытия на материк флотилии троллей, как не заметили этого и клыккары, занимающиеся повседневным охотничьим промыслом. Пиратские корабли все же обнаружили неизвестно кому принадлежащую эскадру, надежно севшую на мель, покинутую пассажирами и экипажем. Но случилось это спустя месяц после того, как окрепшие и изрядно повеселевшие ледяные тролли собрав свое нехитрое имущество, ушли вглубь материка, навстречу возвышающимся на северо-западе ледяным пикам Пандории.

В выборе направления судьба вновь оказалась благосклонной к троллям, указав им единственно верное. На северо-востоке континента также возвышались горы, не такие высокие и величественные, как Пандорейские, но зато довольно плотно заселенные. Отправься тролли туда, и в деле поиска нового дома у них возникли бы серьезные трудности. Хоть орки и проигрывали троллям в физической силе и воинском мастерстве, но выигрывали в числе. Это была их земля, в которой они знали каждую тропинку, каждую трещину в земле, что добавило бы им преимуществ в войне с троллями. И если бы троллям и удалось прибрать к рукам одно из бесчисленных королевств орков, им пришлось бы заплатить слишком высокую, непомерную для троллей цену. Что было немудрено, учитывая какие потери понесло племя Ледяного Утеса на пути к Северному Континенту.

Тролли выбрали иной путь. Им приглянулись величественно возвышающиеся над миром заснеженные пики Пандории, почувствовав сердцем, что именно там находится их новый дом. Найденная пиратами брошенная флотилия странных, грубых и неуклюжих судов, вызвала в прибрежных королевствах орков переполох. Пораженные сделанным открытием пираты на время забыли о походе, развернув корабли к родным берегам. Новость принесенная ими превратила королевства в растревоженный муравейник, где каждый отдельный муравей суетился, не зная, что делать с полученным знанием. А неделей позже, собрав армию, орки отправились в поход, по пути разгромив и разграбив одно небольшое, лежащее на побережье королевство, чьи жители были настолько дальними их родственниками, что об этом самом родстве можно было с легкостью забыть.

Вид севшей на мель флотилии потряс орков, никогда прежде не видевших такого количества кораблей. Человеческие торговые караваны несколько раз в год пристающие под надежной охраной к побережью для торговли с орками, были гораздо меньше. Непонятно было вообще, кому они могли принадлежать. Одно орки знали наверняка, — это не человеческие корабли, и не корабли клыккаров, не имеющие таковых за ненадобностью. Выпотрошив из кораблей все, что могло представлять хоть малейшую ценность, орки повернули обратно. Отказавшись от первоначального замысла отправиться по следам чужаков, чтобы догнать их и убить. Поразмыслив, они отказались от этой затеи. Ведь одному богу известно, когда пришельцы покинули свои корабли. За это время они могли уйти так далеко, что их уже не найти. К тому же, примчавшийся гонец сообщил о подозрительной активности соседей, орочьего клана, находящегося с ними в состоянии постоянного, вялотекущего конфликта, длившегося множество лет. Лучшего времени для нападения чем отсутствие армии соседа, трудно представить. Не исключено, что вражеские лазутчики заметили уход армии орков, и дали об этом знать своему правителю, чем и объясняется возросшая активность в лагере противника. Руководствуясь этими соображениями, вождь орков, не смотря на открывшиеся перед ним соблазны, повернул армию обратно, прибыв домой вовремя, чтобы застать врасплох вероломного соседа, вторгшегося в их земли.

Клыккары тоже видели покосившиеся остовы странного вида тяжелых и неповоротливых судов неизвестного происхождения. Они, как и орки, пришли к выводу, что эти суда не принадлежат их миру. Что это чужаки, а от чужаков лучше держаться подальше. Преследовавшие раненого кита охотники не рискнули приблизиться к судам достаточно близко, чтобы убедиться в том, что они уже давно и безнадежно мертвы, и гниют доживая свой век на мели, находясь во власти ветра и воды. Слишком страшным и непонятным для клыккаров было зрелище застывшего на мелководье, накренившегося, с линялыми и обвисшими парусами флота. Они окрестили это место проклятым, и повернули вспять в суеверном ужасе от увиденного, позабыв про раненого кита, преследуя которого они и забрались в такие дали, где раньше никогда не были.

От вернувшихся в общину охотников весть о невероятной находке разлетелась по всему побережью, не миновав ни одной, даже самой ветхой и убогой клыккарской хижины. И хотя клыккары всегда были начеку, теперь им надлежало быть предельно осторожными. На побережье появились чужаки, и неизвестно чего от них ждать. А если они надумают поселиться поблизости? От такого соседства вряд ли стоило ожидать чего-то хорошего. И дело даже не в открытой, откровенной вражде. Просто их мир слишком суров и прижимист на свои дары, чтобы на ограниченной территории прокормить еще один народ. А когда кому-то не хватает еды, то ссор и конфликтов не избежать.

Прошли десятилетия, прежде чем клыккары увидели чужаков, и узнали место, откуда они пришли. Чужаки называли себя ледяными троллями Пандоргана, города расположенного высоко в горах Пандории. Пандорийские горы находились слишком далеко от побережья, чтобы клыккары и ледяные тролли смогли встретиться раньше. А поскольку они никогда не встречались, то и конфликтов связанных со спорными территориями у них не было. Первые чужаки которых они встретили были торговцами, пришедшими в одно из клыккарских селений торговать.

Именно от клыккаров человеческие торговцы узнали о ледяных троллях обосновавшихся в заснеженных и неприступных для человека Пандорийских горах. Воевать с ледяными троллями, даже просто лезть к ним в горы пусть и с дружескими намерениями, никто не собирался. Ни люди, ни тем более клыккары. Последним хватало и того, что дважды в гор тролли приходили на побережье для торговли с людьми-моржами, и с людьми, которые, прознав про богатства которыми владели тролли, с удовольствием имели с ними дела, находя торговлю достаточно выгодной, чтобы добираться сюда с Южного Материка. Невзирая на трудности и опасности сопутствующие походу. Пандорейские горы оказались необычайно щедры на драгоценные камни, золото и серебро, к которым люди относились с величайшим почтением. Самих ледяных троллей люди в глубине души считали простодушными и недалекими, продавая им свои товары в десятки раз дороже того, что они стоили на самом деле.

Торговля между материками шла полным ходом, увеличиваясь год от года, ибо выгоды от торговли с ледяными троллями с избытком перекрывали затраты связанные с походом, такие, как еда и надежная охрана. Ледяные тролли также считали торговлю выгодной для себя, поскольку драгоценных металлов и камней в Пандории было превеликое множество. А с продуктами было все с точностью до наоборот. Поэтому и уплывали на Южный Материк россыпи драгоценных камней, и пирамиды сложенные из слитков благородных металлов, оставляя взамен на Северном Материке стада овец, коз и коров. А также бесчисленное множество мешков с зерном, и гору бочек с вином, к которому тролли испытывали настоящую страсть. Человеческое вино в мире троллей стоило очень дорого, и позволить его себе могли только очень состоятельные люди. Для тех, кто попроще, имелось крепкое хмельное пиво, по вкусу напоминающее темное пиво дворфов, только еще более горькое, и крепкое.

Ледяные тролли жили привычной, размеренной жизнью. За свое будущее они были спокойны. Не один враг не рискнет сунуться в Пандорийские горы. Отважиться на это мог только безумец, которых было немного даже среди орков. Об орках ледяные тролли узнали от клыккаров, мысленно вознеся богам хвалу за то, что много лет назад морские волны причалили корабли троллей к берегу вдали от их земель.

Но не все ледяные тролли готовы были всю жизнь жить жизнью простых охотников и рудокопов. Были среди них и те, кто спокойной и размеренной жизни предпочел жизнь полную приключений и опасностей. Такие люди собирались в шайки и покидали Пандорган, чтобы жить вольной, разбойничьей жизнью, грабя и убивая всех, кто встретится на их пути. И совсем не важно, кто это будет, клыккар, человек, или их собрат ледяной тролль. Главное, чтобы у несчастного было чем поживиться, золото, драгоценные камни, еда и одежда. Время от времени разбойники наведывались и на побережье, занимаясь там разбойным промыслом до тех пор, пока разозленные творимым беспределом клыккары не устраивали бандитам хорошую трепку, после которой тем приходилось долго зализывать раны где-нибудь в укромном месте.

Но это было самое дно, низшая каста преступной иерархии Пандоргана. Душегубы и убийцы, чей век был недолог, несмотря на кажущуюся удачливость и везение. Рано, или поздно, но все они заканчивали жизнь одинаково плохо. С таким ремеслом невозможно было дожить до седых волос и умереть своей смертью. Кого-то отлавливали пандорийские "охотники за головами", особая разновидность охотников, охотящихся не на дикого зверя, и не на чужое добро, а на любителей этого добра объявленных вне закона. За каждую голову разбойника выплачивалась сумма, достаточная для того, чтобы заниматься таким непростым и опасным ремеслом.

Вернувшихся в Пандорган, чтобы покутить и потратить награбленные сокровища разбойников регулярно вылавливали в самых грязных и гнусных притонах, где собиралась подобающая публика, и где их, казалось бы, никогда не станут искать. Их и не искали. По крайней мере официальные власти города. А охотникам за головами было все равно в какую дыру лезть за добычей, тем более, что зачастую, они и сами были завсегдатаями подобных мест. Пойманный разбойник, если он был достаточно пьян, чтобы сдаться живым, после короткого суда приговаривался к смерти. Ему прилюдно на городской площади отрубали голову, которая еще долго торчала нанизанная на частокол городских стен в назидание одним, и для устрашения других. А затем мастерами шкурных дел с казненного преступника сдиралась шкура.

Все это касалось только обыкновенных душегубов и воров. Для преступников уличенных в государственной измене наказание было более страшным. С преступника шкура сдиралась живьем, под душераздирающие вопли казнимого. А чтобы он не умер раньше времени от болевого шока, шаманы племени поливали его специальным раствором, содержащим в своем составе особые травы, притупляющие боль. Содрав с преступника шкуру, его оставляли привязанным к позорному столбу, где ему надлежало умереть от болевого шока, когда действие зелья закончится и боль со стократной силой вернется обратно. Страшная участь ожидала того, кто приведет в Пандорган чужака, какими бы благими намерениями он не руководствовался.

Пандорган оставался запретным местом для любого чужака, возжелавшего увидеть заснеженную столицу ледяных троллей. И хотя с начала торговли с людьми прошло достаточно много времени, тролли по прежнему не доверяли людям, боясь вновь оказаться преданными ими, как это случилось однажды. Многие человеческие торговцы мечтали поселиться в Пандоргане, чтобы иметь там свое торговое представительство, и круглый год вести выгодную, приносящую баснословную прибыль, торговлю.

Но тролли оставались непреклонны, дважды в год спускаясь с гор для торговли с людьми на побережье, отклоняя заманчивые предложения провести чужаков в город. Никому не хотелось умереть у позорного столба, еще при жизни лишившись шкуры, которую потом, с удовольствием купят люди, толкнувшие тролля на преступление. Изменников не было даже среди отщепенцев, которых в родном городе ждала смерть, пусть и не такая позорная, что уготована изменникам. С них тоже после казни сдиралась шкура, но уже с мертвых. И делалось это не для того, чтобы поглумиться над мертвым преступником. Делалось это исключительно в прагматических целях. Шкура тролля была ценным товаром, который хоть и шокировал немало повидавших на своем веку человеческих торговцев, но представлял для них устойчивый интерес.

В Пандоргане бытовали страшные истории о том, что среди троллей имеются гнусные отщепенцы, действующие под покровом ночи. По сравнению с ними разбойники и убийцы просто ангелы. Они никого не грабят, не убивают, не таскают кошели из карманов зазевавшихся, или захмелевших сородичей. Дела их более гнусны и презренны, и настолько страшны в своем кощунстве, что вселяют ужас в сердца троллей. Ночные тати народной молвой обвиняются в том, что под покровом ночи раскапывают свежие могилы и извлекая оттуда тела усопших, глумятся над ними самым кощунственным и богопротивным образом. Сдирают с покойника шкуру, чтобы затем продать ее людям, зная, каким спросом пользуются шкуры у людей. И хотя этих татей никто и никогда не видел, молва делала свое дело. Покойников из числа зажиточных граждан, ледяные тролли предпочитали хоронить в тайне, чтобы никто, кроме близких родственников покойного, не знал о месте его погребения. Для этого родственникам покойного приходилось уходить подальше от Пандоргана, чтобы никто и никогда не узнал о месте его последнего упокоения.

Похоронные процессии были излюбленной добычей разбойников, бежавших за провинности из Пандоргана, стремясь сохранить голову на плечах, а шкуру на теле. Вместе с покойным хоронили и часть его имущества, все, что могло пригодиться ему в загробном мире. Чтобы дать отпор разбойникам собирались близкие родственники покойного, вооруженные до зубов, и готовые ко всякого рода неожиданностям. Иногда почетного эскорта покойника оказывалось достаточно, чтобы остановить разбойников. Иногда нет. И тогда в город никто не возвращался, а у волков, снежных барсов и пещерных медведей появлялось щедрое угощение.

Когда действия терроризирующих городские окрестности разбойников становились слишком наглыми и циничными, на них устраивалась облава. В городе всегда находились люди, которые что-то знали, видели, или о чем-то догадывались. За увесистый мешочек золотых монет они с легкостью указывали место, где скрывались их вчерашние собутыльники, празднующие успешное завершение очередного бандитского налета, пропивающие награбленное добро. И тогда на одну разбойничью шайку становилось меньше. А затем где-нибудь на городской окраине, в районе трущоб, находили остывший труп стукача. Ведь не только он один был глазастым, и умел делать выводы.

Но чаще разбойников уничтожали гораздо проще. Делалось это, когда умирал кто-нибудь из богатых и знатных жителей города, уносящий с собой в загробный мир целое состояние по меркам простых людей. Весть о кончине знатного горожанина не могла остаться незамеченной грабителями промышляющими в округе. Упустить идущий прямо в руки лакомый кусок, было непростительной роскошью. И разбойники клевали на приманку. Пока истинный покойник оставался дома, оплакиваемый детьми и безутешной вдовой, из города выдвигался лжепохоронный кортеж. Лежащий в гробу покойник был живее всех живых, и ждал лишь подходящего момента, чтобы явить миру свое присутствие. Под видом безутешных родственников провожающих усопшего в последний путь, скрывались воины. Обученные науке убивать, не чета любому разбойнику, какой бы кровавый шлейф преступлений за ним не тянулся. Когда радостно потиравшая руки от предвкушения богатой добычи шайка набрасывалась на скорбную процессию, ее поджидал весьма неожиданный, и неприятный сюрприз. Вместо пусть и вооруженных, но все-же обычных горожан, их встречали воины, одинаково хорошо владеющие и мечом, и копьем, и дубиной. Жестокой и отчаянной была схватка, в которой никто не хотел умирать, или сдаваться. Но итог ее всегда был закономерен. Кучка скорчившихся на земле трупов, тела лишенные шкур, ярко красные на ослепительно белом снегу.

Покончив с очередной терроризирующей горожан бандой, отряд возвращался в город, хороня павших, и справляя поминки по погибшим. На несколько месяцев, а то и лет, городские окрестности становились безопасными для человека, хотя безопасность эта была относительной. Пандорийские горы были диким местом, где до прихода ледяных троллей не было разумных существ. Лишь дикие звери, злобные и кровожадные, издревле царствующие в холодном и заснеженном мире. Они не собирались уступать право на господство покрытым шерстью, в бою не менее свирепым чем дикие звери, ледяным троллям. Одиночке, оказавшемуся за пределами Пандоргана, приходилось быть предельно осторожным, чтобы не стать добычей дикого зверя, не желавшего признавать человека царем природы, и с удовольствием бы пообедавшего таким царем.

Жизнь одиночки за пределами Пандоргана была полна смертельных опасностей караулящих изгоя каждую минуту его существования. Нужно было быть любимцем судьбы, обладать нечеловеческим везением, чтобы не сгинуть в утробе голодного хищника в первую же неделю добровольного отшельничества.

Ледяной тролль Умбарк вправе был считать себя счастливчиком, про которого говорят, что ему чертовски везет. По крайней мере, так и было до недавнего времени, пока неумеренная тяга к спиртному не подвела его под монастырь, коренным образом изменив всю его жизнь. И хотя печальный итог его жизни был предрешен за много лет до того рокового дня, но Умбарк не верил, что погорит так рано, и так бездарно. Умбарк был здоровенным, рослым троллем, в два с половиной метра ростом, и косой саженью в плечах, указывающих на его недюжинную силу, заставляющую любителей задирать прохожих и провоцировать их на драку, держаться от него подальше. Тело Умбарка было покрыто густой белой шерстью, без малейшего черного пятнышка а его бездонные голубые глаза красноречивее любых слов говорили о том, что в его жилах текла благородная кровь. Возможно, его бабушка, или прабабушка, а может и еще более древний родственник по женской линии, согрешила с особой королевской крови, родив от него ребенка. И с тех пор благородная кровь текла в жилах предков Умбарка. Но все его благородство было лишь в ослепительно белой, без единого пятнышка шкуре, бездонных голубых глазах, и статной, рослой фигуре, гораздо более мощной, чем у большинства его соплеменников.

На этом благородство их рода и заканчивалось. Родители Умбарка были представителями тщательно маскирующего себя преступного мира. Вот только они были не разбойниками и убийцами, низшей кастой преступного мира. Не были они и ворами-домушниками, что любят шарить по хижинам во время отсутствия хозяев. Родители Умбарка принадлежали к высшей касте преступного мира Пандоргана. Они были ворами-карманниками, таскающими кошельки у посетителей многочисленных таверн и харчевен Пандоргана. Но это было слишком простым, и почти никогда не приносящим хлопот делом. Невелика честь вытащить кошель из кармана изрядно подвыпившего посетителя злачного заведения. Совсем другое дело стащить кошелек на улице, или на рынке, когда его хозяин не отуплен действием хмеля, внимателен и осторожен. И чем плотнее он прижимает к себе увесистый кошель отправляясь на рынок, тем приятнее лишить его этого груза. А потом, стоя в сторонке, с интересом наблюдать за тем, как хлопает себя по карманам, а затем истошно вопит и мечется по площади обобранная жертва.

Их семья считалась зажиточной. Никто не знал, что является источником ее благосостояния. Семья Умбарка не знала ни в чем отказа, особо не обременяя себя работой. Хотя и у них, как у каждого уважаемого в городе семейства была собственная штольня вход в которую вел прямо из дома тролля, с тыльной его стороны. И если тролль заходил с улицы в дом, никогда нельзя было с уверенностью сказать, чем он сейчас занимается. В поте лица своего с кайлом в руках трудится в шахте в поисках золота и драгоценных камней, или, сидя за грубо сколоченным дубовым столом, подсчитывает очередной улов, прихваченный в таверне у изрядно подвыпившего ротозея.

Власти Пандоргана не следили за тем, кто, как, и сколько времени машет кайлом в штольне. И машет ли вообще. Главное, чтобы человек исправно платил налоги, и вел добропорядочный образ жизни. Умбарк никогда не видел отца размахивающего кайлом в расположенной за домом штольне. Немного повзрослев он всерьез стал подумывать о том, что вряд ли кто-либо из их семейства вообще утруждал свои руки таким тяжелым и неблагодарным трудом. Умбарку было достаточно примера соседей, чтобы понять, честным трудом хорошей жизни себе не обеспечить. Ведь далеко не всем удается найти нечто настолько ценное, что кардинальным образом изменит жизнь в лучшую сторону. Его соседи были настоящими трудягами, постоянно серыми от впитавшейся в шкуру и лицо рудничной пыли, с натруженными, мозолистыми руками, едва-едва сводящими концы с концами. Они мечтали найти в недрах горы сокровище, которое позволит им зажить так же, как семейство Умбарка. Даже не подозревая о том, что для хорошей жизни необходимы умения совсем иного рода.

Отец начал обучения Умбарка с ранних лет. Все тролли начинают обучение детей с детства, поскольку жизнь в холодных и заснеженных землях Пандории сурова и непредсказуема, и может оборваться в любой момент. От голода, болезни, или бандитского ножа, но чаще всего от несчастного случая в шахте, когда на голову незадачливому рудокопу обрушивается огромная каменная глыба, или разом рушится весь свод, погребя под собой искателя подземных сокровищ. И, даже если тролль оставался жив, то, по истечении времени, он все равно умирал. От болевого шока, большой кровопотери, или удушья. Рассчитывать на помощь несчастному не приходилось в силу обычаев ледяных троллей. Каждый тролль работает в шахте в одиночку. Никто не имеет права заниматься в этой шахте старательским промыслом до тех пор, пока жив ее хозяин. И лишь с его смертью, право на разработку шахты переходило к ближайшему родственнику. Если семейство тролля было достаточно большим, то право на отцовскую шахту получал младший из наследников, если он к тому времени в силу юного возраста не сумел обзавестись собственной штольней.

Пройдет несколько дней, прежде чем домочадцы взволнованные исчезновением родственника рискнут сунуться в личную штольню тролля. Ведь нередко бывает и такое, что увлеченный работой рудокоп напрочь забывает о времени, особенно если ему попалась богатая вкраплениями драгоценных металлов жила, или же россыпь каменьев, добыть которые стоит немало времени и сил. В этом случае тролль может провести в шахте несколько дней, и лишь зверский голод и полный упадок сил в состоянии выгнать его оттуда. Если кто-то рискнет сунуться в шахту когда там работает тролль, то это будет воспринято им как личное оскорбление, покушение на самое святое, обида, смыть которую может только кровь обидчика. И никакие кровные узы не в силах здесь помочь. Взбешенный присутствием в шахте постороннего тролль, без раздумий прикончит любого, даже если это его единственный и горячо любимый сын.

Женщины тролли никогда не брали в руки лом или кирку, поскольку работа в шахте считалась исключительной прерогативой мужчин. На долю женщин отводились хлопоты по дому, и любые работы вне его, не связанные с рудничным делом. Мужчины тролли были кормильцами семьи, и совсем не важно, кто это будет, муж, брат, или сын. И пока в семействе остается хоть один мужчина, он будет день и ночь махать кайлом в шахте, чтобы его семья могла жить и выживать.

Умению работать в шахте, отличать драгоценные камни от ничего не стоящих камешков, учили тролли своих сыновей. Все, или почти все. По крайней мере большинство. За исключением знати, которой это было ни к чему, жившей за счет налогов, которые платили в казну рядовые тролли. За неуплату налогов можно было лишиться шкуры, или попасть в рабскую кабалу к знатным вельможам. Не утруждали своих отпрысков рудничным делом и представители преступных династий, предпочитая обучать их иному ремеслу. Хотя и они учили детей отличать благородные металлы от обычных, вроде железа, меди и бронзы. Учили распознавать камни, с первого взгляда определяя его цену как драгоценности, или же пустышку, пусть и привлекательный внешне, но все-же обычный камень, не стоящий и ломаного гроша. Эти знания были необходимы в жизни каждому троллю, вне зависимости от возраста, пола, и происхождения. Знание металлов и камней было таким же обыденным явлением в жизни троллей, как и речь, которому никто не удивлялся, воспринимая как должное.

Это были самые азы, которые родители давали своим детям. Более детальное обучение происходило в шахте, как и обучение шахтерским приемам, знание которых давало возможность обрести в будущем драгоценные камни и благородные металлы, а также сохранить свою жизнь.

Умбарк как и все молодые тролли прошел азы рудничного дела, и не хуже любого взрослого разбирался в камнях и металлах. Но на этом его обучение обязательное для каждого тролля было закончено за ненадобностью. Родители Умбарка, и в первую очередь отец, выбрали для сына иное ремесло. Более опасное и рискованное нежели работа в шахте, но гораздо более прибыльное. Если не терять голову и сохранять хладнокровие, то можно дожить и до седых волос, обеспечив себе беззаботную старость, и уйдя на заслуженный отдых, передать свое ремесло в надежные руки отпрысков. Умбарк знал из рассказов матери и отца, что в их роду были счастливцы, которым довелось умереть от старости, не угодив в руки палача, и не лишившись шкуры. Но лично Умбарку их видеть не довелось.

Он никогда не видел своего деда, а на все его вопросы отец отвечал неохотно, и, по большей части односложно. И лишь однажды, перебрав хмельного пива, что случалось с ним крайне редко, отец рассказал ему о том, какая трагедия приключилась с дедом Умбарка. Дед был пойман с поличным, и казнен. И виной всему хмельное пиво, целое ведро которого выпил дед, прежде чем отправиться на дело. И ни жена, ни сын, не смогли его остановить. Он ушел из дома на нетвердых, подгибающихся ногах, чтобы уже никогда не вернуться обратно. Уходя, он клятвенно пообещал, что не будет сегодня работать, а просто посидит в харчевне, и немного выпьет с друзьями. И он бы сдержал свое слово, если бы не слишком большой соблазн представший перед его глазами. Искушение было слишком сильным, чтобы перед ним устоять, и он не устоял, потянувшись за плотно набитым кошелем посетителя таверны. И либо он был слишком нетрезв, либо выбранный им в качестве жертвы человек недостаточно пьян, но дед был пойман с поличным на глазах у десятков свидетелей, в глазах которых он прочел свой приговор. Завсегдатаями таверны были обычные работяги, в поте лица добывающии средства на пропитание и выпивку. И они всем сердцем ненавидели воров, отнимающих у них кровно заработанное. Рассчитывать на их снисхождение не приходилось, и дед схватился за нож. Но не успел пустить его в ход, так как его сразу же схватило несколько крепких рук рудокопов, вырваться из которых не под силу и трезвому, а тем более человеку выпившему ведро крепкого, хмельного пива.

Суд над дедом был скор, а приговор суров. Его незамедлительно привели в действие, обезглавив деда, и содрав с него шкуру. И долго еще его голова торчала на вершине частокола у городских ворот, пугая предсмертным оскалом прохожих, пока его место не заняла голова очередного казненного. После казни деда отец Умбарка перебрался в место, где их никто не знал, и не догадывался о том, какими талантами они зарабатывают на жизнь.

Отец учил Умбарка, вбивая в его голову мысль о том, что на дело нужно ходить трезвым, чтобы дожить до седых волос, и не стать страшным украшением городских стен, ценным товаром у торговцев отправляющихся на побережье для торговли с людьми. Сам отец свято придерживался этого правила, и никогда не ходил на дело пьяным, предпочитая отлеживаться дома после бурных возлияний, когда на него вдруг накатывало желание погулять на время позабыв обо всем на свете. Отец мог пить несколько дней кряду, благо накопленное им состояние позволяло ему не думать о завтрашнем дне. Отец не любил пить в одиночку, как не любил он и гостей, которые подвыпив начнут задавать вопросы, не на все из которых у отца имелись ответы. Поэтому отец не водил близкой дружбы ни с кем из соседей, ограничивая общение с ними скупым приветствием, если им доводилось встретиться где-нибудь на улице, по дороге на рынок или в таверну. Не водил он знакомств и с другими представителями преступного мира, опасаясь однажды оказаться преданным кем-нибудь из них, позарившемуся на кошель золота, что полагается осведомителю за голову преступника.

Отец никогда не пил один. Компанию ему неизменно составляла мать, женщина сильная и крепкая, по части выпивки могущая составить конкуренцию любому мужчине. По своей комплекции она была женщиной хоть куда, и на ее фоне большинство мужчин просто терялись в силу своей незначительности. Отец Умбарка был мужчиной крепкого телосложения, но все равно проигрывал супруге в стати, и был на голову ниже ее. Но, несмотря на это, имел над матерью неограниченную власть. Мать безропотно исполняла все его желания, души не чая в супруге. Умбарк не раз наблюдал за тем, как мать подхватывала на руки захмелевшего от обильных возлияний отца, и волокла его на кровать. А после того, как отец засыпал, мать начинала хлопотать по дому, благо домашних дел всегда было с избытком.

Мать очень сильно любила отца, и поэтому не смогла смириться с его кончиной. Умбарк тогда был еще подростком, хотя и в совершенстве владел отцовским ремеслом. Признанием его успехов стал тот факт, что отец стал брать его с собой на дело. В уличной толчее идущие по делам отец с сыном привлекали меньше внимания, нежели одиночка бесцельно слоняющийся по рынку и ничего не покупающий. Дни, когда отец брал его на дело, были лучшими днями в жизни Умбарка. В эти дни он в полной мере ощущал духовную близость с отцом, принадлежность к общему делу. И он искренне досадывал на то, что большой базар случался лишь раз в неделю. А это значит, что самые толстые, плотно набитые монетами кошели оказывались на городских улицах тоже раз в неделю. В обычные дни отец отправлялся на промысел один, благо таверн и харчевен, где за умеренную плату наливали в огромные глиняные кружки убойное хмельное пойло, в Пандоргане было великое множество. И хотя в доме Умбарка было спрятано столько золота и драгоценных камней, что на дело можно было ходить только тогда, когда душа истоскуется без дела, отец не переставал ходить на промысел. Это стало его работой на которой он вкалывал не менее вдохновенно, чем рудокоп с киркой в собственной штольне.

К вечеру, посетив несколько таверн, пропустив в каждой по паре кружек пива, отец пошатываясь, на нетвердых ногах возвращался домой, всегда имея при себя один или два кошелька. Пусть и не таких жирных, как во время ярмарки, да и набитых по большей части не золотом, а серебром и медью, но, по мнению отца, лишняя горсть монет в доме никогда не будет лишней. По пьяной лавочке отец не воровал, и вытащенные им кошели, как правило, были из самой первой таверны. Все последующие он обходил для отвода глаз, не засиживаясь на одном месте слишком долго. Тратя несколько монет из сегодняшнего улова, предварительно избавившись от кожаных кошелей, где эти монеты находились.

Много лет отец был неуловим, но однажды случилось то, что случается в жизни почти каждого карманника. Его схватили на выходе из таверны в тот самый миг, когда он пытался избавиться от кожаного кисета, из которого минуту назад выгреб пригоршню золотых монет. Просто невероятный улов для таверны, посетители которой, по большей части, расплачивались за выпивку и еду серебром и медью. Отец был слегка навеселе. Пара кружек хмельного пива для настроения, только и всего. Но легкий хмель ударивший в голову, плюс эйфория от удачной охоты, притупили его бдительность, и это стало для него роковым. Пересыпая золото из расшитого серебряными нитями кожаного кисета в карман, он не заметил, как за ним наблюдают две пары внимательных глаз, абсолютно трезвых, что было просто немыслимо для подобного места. Всего лишь пара скромных посетителей таверны, ужинающих в самом дальнем и темном углу тушеным мясом с овощами. Перед каждым стояла огромная кружка с пивом, но посетители к ним так и не прикоснулись, продолжая лениво ковырять вилками в нехитром ужине. Всем своим видом демонстрируя, что никуда не торопятся.

Заходя в таверну отец оценивающим взглядом окинул посетителей, мгновенно оценивая обстановку. Скользнул глазами и по спрятавшейся в углу парочке, не заметив ничего подозрительного. Обычные посетители, не более того. Слишком разный люд посещал таверны, и далеко не каждый приходил сюда для того, чтобы нажраться до поросячьего визга. Были и такие, но они всегда и во все времена оставались в явном меньшинстве. Большая часть посетителей таверны приходила отдохнуть после трудового дня, пропустить кружку-другую пива в компании с такими же трудягами рудокопами. Обсудить городские новости, пожаловаться на тяжелую жизнь и непосильные налоги, которыми их обложила знать. Или похвалиться добычей, обещающей превратиться в кучу монет. Костяк посетителей составляли одни и те же люди, как правило живущие рядом. Но среди них немало было и тех, кто, как и отец, путешествовал из таверны в таверну, за ночь обходя с полдюжины их, до полной потери сознания, или опустошения карманов.

Отца в таверне знали. Бармен всегда приветствовал его кивком головы, считая отца обычным работягой, зашедшим в таверну, чтобы пообщаться с себе подобными, а заодно пропустить кружку-другую хмельного напитка. Многие из постоянных посетителей таверны были знакомы отцу, он раскланивался с ними, как со старыми знакомыми. Никто из них даже и предположить не мог, что приветствующий их человек причастен к пропаже кошелей с их содержимым, ради обладания которым им пришлось изрядно попотеть размахивай киркой в штольне. В таверне часто появлялись посторонние люди, иногда просто случайные, которых гораздо проще обвинить в пропаже.

Предвкушая неделю заслуженного отдыха, ликуя от позвякивающего в кармане восхитительным золотым звоном улова, отец направился к выходу. И уже потянул дверную ручку на себя, чтобы бесследно раствориться в ночи, как его схватили. Крепкие, сильные руки, вырваться из которых он не смог. А затем, под возмущенный гвалт, свист и улюлюканье толпы, схватившие его типы вытащили отца на улицу, особо с ним не церемонясь. Отец понял, что настал его смертный час. Отец сопротивлялся отчаянно, зная, что на кон поставлена его жизнь. Он бы без раздумий насадил на нож обоих, но ножа у него уже не было. Он был готов рвать их глотки зубами, но вскоре лишился зубов, а вместе с ними и нескольких сломанных ребер. Охотники за головами хорошенько потрудились, чтобы сломать свою жертву, сделать безропотной и покорной, готовой выполнить любой их приказ. Отец сопротивлялся до последнего. Его не сломали. Бесчувственное тело приволокли в городскую управу, получив в награду увесистый кошель с золотом, плату за голову и шкуру преступника.

На следующий день отца Умбарка казнили. С него, в соответствии с законом содрали шкуру, а голову водрузили на частокол у городских ворот. Белоснежная шкура отмытая от крови, стала собственностью городских властей, и ее надлежало обменять на очередном торжище с людьми на кошель золота, точно такой же, что был уплачен охотникам за головами. Шкурой отец оплатил собственную смерть, а за его позор сполна отплатила мать.

Она слишком сильно любила мужа, чтобы смириться с его смертью. Она не собиралась сидеть сложа руки, оплакивая его. На следующий день последовавший за казнью мужа, она вышла из спальни с сухими, красными от выплаканных слез глазами, с холодной решимостью во взоре. Одного взгляда брошенного на мать было достаточно, чтобы понять, она что-то задумала. Нехорошие предчувствия сдавили сердце Умбарка. И они только усилились после того, как мать показала ему тайник, в котором отец хранил фамильные сбережения, благодаря которым и процветала семья. Умбарк хотел предостеречь мать от необдуманных поступков, но осекся на полуслове, прочтя холодную решимость в ее глазах. Мать была сильной женщиной, и отговаривать ее от задуманного было бесполезно, это Умбарк уяснил с детства. Поэтому матери он так ничего и не сказал, заранее смирившись с последствиями принятого ей решения.

Спустя неделю мать пропала. Вечером на ушла из дома, как это делала не раз в последнее время, чтобы больше никогда не вернуться обратно. Ушла ничего не сказав, поцеловав на прощание в лоб выскочившего проводить ее сына. И что-то такое было в ее взгляде, что заставило болезненно сжаться сердце Умбарка. А затем она ушла. Предчувствуя неотвратимую беду нависшую над их домом, Умбарк всю ночь не сомкнул глаз. Тревожные думы одолевали его, а глаза сами собой наполнялись слезами, которые он гнал прочь, как не подобающие мужчине. В конце концов он не выдержал и разрыдался, горько, навзрыд, как не плакал никогда в жизни. Слезы притупили угнездившуюся в сердце боль, и он, измотанный ночным бдением, заснул.

Проснувшись он стал ждать мать, не особенно надеясь на ее возвращение. И лишь боль вернувшаяся с первыми солнечными лучами, острой занозой засела в сердце, не давая думать ни о чем другом. Три дня и три ночи Умбарк продолжал ждать мать, понимая умом, что-то случилось, и она уже никогда не вернется, но сердцем не желая того принять. И лишь когда от голода, напряжения и усталости у него совсем не осталось сил, Умбарк вернулся к жизни. Он впервые в жизни приготовил себе еду и питье, открыл хранящуюся у отца в шкафу бутылку с дорогим вином, приберегаемым для особых случаев. И такой случай настал. Закончилось детство Умбарка. С этого дня у него начиналась новая жизнь, в которой он должен заботиться о себе сам, если хочет выжить.

Хмель ударивший ему в голову после первого же стакана, притупил сердечную боль. На смену ей пришло некое отупление чувств, апатия, и безразличие ко всему. После второго стакана дорогого вина ноги сами понесли Умбарка прочь из дома. Он шел руководствуясь внутренним чутьем, которое само приведет его в нужное место. Вскоре Умбарк оказался на городской площади, лобном месте, где казнили преступников, и где закончил свои дни его отец. Некоторое время Умбарк бездумно глазел на заляпанную множеством кровавых пятен плаху, где одно из пятен было частичкой горячо любимого отца. А затем побрел дальше, к городским воротам и ужасному частоколу, украшенному отрубленной по приказу городских властей головой отца. Но когда затуманенный алкоголем взор разглядел страшное украшение, хмель моментально выветрился из его головы. С высоты частокола расширенными от ярости и боли глазами смотрела на мир голова матери.

Сердце екнуло в груди Умбарка, звонко оборвалась внутри него какая-то невидимая струна. И он поклялся на этом проклятом месте, где приняли позорную смерть родители, отомстить этому миру, и людям живущим в нем.

С тех пор у Умбарка началась новая жизнь, и насколько она будет длинной, зависело только от него самого. Позднее Умбарк, став как и отец завсегдатаем множества таверн, узнал о том, за что казнили его мать. Ее обезглавили за то, что она сполна отплатила за смерть мужа. Это она выследила охотников за головами причастных к гибели отца. Это она перерезала им глотки, с дьявольским удовлетворением наблюдая, как они умирают, хрипя и захлебываясь собственной кровью. Но прежде чем убить, она выведала имя стукача указавшего охотникам за головами на мужа. Им оказался хозяин таверны, в которой схватили отца. Он давно догадывался о том, кто чистит карманы его клиентов, но помалкивал о своих догадках до поры до времени. Пока за имеющиеся у него сведения не предложили горсть золотых монет. И тогда он сдал отца, не предполагая, насколько огромной будет его собственная плата за предательство.

Мать его тоже убила. Но не так быстро, как охотников за головами, а медленно, и мучительно. Предавший отца тролль умер в муках от дикой боли, когда с него, обездвиженного, живьем сдирали шкуру. С этой шкурой мать отправилась в городскую управу, швырнув на крыльцо свою окровавленную ношу. Там ее и схватили стражники. Она не сопротивлялась. Она отомстила за мужа, и хотела умереть, не мысля своего существования без любимого человека. Мать осудили за убийство владельца таверны, попутно она признала себя виновной в смерти еще двух человек, известных в управе как охотники за головами. Ее осудили и казнили, в соответствии с законами Пандоргана касательно воров и убийц, дело закрыли и сдали в архив.

Глядя на насаженную на кол голову матери Умбарк поклялся, что никогда в жизни не возьмет в руки лома или кирки, и будет жить ремеслом, которому его обучил отец. А еще он поклялся, что однажды проберется в архив, и найдет хранящееся там дело матери. И узнает, кто из судей и безликих палачей повинен в смерти матери, и поквитается с ними так же жестоко, как они обошлись с ней. И никакие стены, решетки или замки, не помогут спастись виновным в ее смерти.

С тех пор у Умбарка началась взрослая жизнь. Он, в силу возраста и недостаточного опыта, выходил на дело нечасто, раз в неделю, но работал по крупному. Оттачивал полученные от отца воровские навыки на ярмарке, куда раз в неделю устремлялся весь город. В базарной толчее ему то и дело попадались на глаза набитые золотом, серебром и медью кошели горожан, спешащих на рынок за покупками. Он никогда не кидался на первый же увиденный кошель. Он всегда был осмотрителен, и прежде чем вытащить кошель, долго наблюдал за его владельцем. И если что-то во внешности человека внушало ему опасения, он с легкостью отказывался от задуманного, и переключался на другой объект. И только убедившись в том, что ему ничто не угрожает, и никто не проявляет к его персоне излишнего интереса, он шел на кражу. Вытащив кошель у очередного растяпы, Умбарк не спеша, чтобы не привлекать внимания удалялся, выбрасывая пустой кошель в ближайшей подворотне. Избавившись от улики, он мог чувствовать себя в безопасности. Теперь уже никто не мог доказать, что звенящие в кармане Умбарка монеты являются чужой собственностью. У Умбарка, как и у всякого уважающего себя тролля, был свой, особый кошель, второго такого в городе не сыскать. А это значит, что все, что находится в нем, является собственностью данного конкретного тролля, и никого более.

Умбарк был рослым и крепким юношей, имел плотное телосложение, белоснежную шкуру, и бездонные голубые глаза, в которых тонули многочисленные городские красавицы, плененные его красотой и статью. Умбарк был молод, но выглядел гораздо старше своих лет, что открыло ему дорогу в многочисленные городские таверны, а также дало ему в руки ключик к женским сердцам. Разгульным красоткам, большим любительницам дармовой выпивки, коих было полно в посещаемых Умбарком злачных заведениях. Умбарку хватило ума не отказываться от любви гораздо более старших и опытных женщин. К тому же, попивая пиво в компании разбитной красотки у всех на виду, ему было гораздо проще заниматься своим ремеслом. Никому и в голову не придет обвинить в краже парня, предающегося любовным утехам с женщиной легкого поведения. Больше притворяясь пьяным, чем то было на самом деле, Умбарк не забывал о деле. А когда заветный кошель очередного подвыпившего гуляки оказывался у него в руках, Умбарк, поддавшись уговорам оседлавшей его колени девицы, удалялся в номера расположенные на втором этаже заведения, сдаваемые хозяином таверны своим посетителям для вполне определенных целей. И первым делом, пока очередная любовница на одну ночь прихорашивалась, придавая себе наиболее соблазнительный вид в надежде получить за любовь побольше монет, выбрасывал на улицу злосчастный кошель, могущий стоить ему головы и шкуры. Утром, выспавшись после сладостных любовных утех, Умбарк покидал таверну, оставив на столе у кровати несколько монет из выпотрошенного накануне кошелька. Плату спящей красотке за ночь проведенную в ее объятиях. Умбарк никогда не скупился платя за любовь, и поэтому посещая таверны почти никогда не оставался один.

Шли годы. Умбарк вырос и заматерел, превратившись в здоровенного, ростом в 2,5 метра, крепкого телосложения, статного тролля. Он владел в совершенстве фамильным ремеслом, и доставшаяся ему в наследство сокровищница постоянно пополнялась то горстью золотых монет, то пригоршней драгоценных камней. Серебро и медь он оставлял на жизнь, которая была такой, к какой он привык с детства. Умбарк из симпатичного юноши превратился в крепкого, видного мужчину с деньгами. Став завидным женихом, о котором втайне мечтала ни одна городская красавица, в своих мечтаниях видевшая себя его женой. Но Умбарк не спешил связывать себя узами брака и создавать семью. Ему нравилось жить так, как он жил, и он ничего не хотел менять в своей жизни. Случайные подруги на одну ночь это все, что ему было нужно. Более серьезные отношения Умбарк отложил на потом, когда нагуляется, пресытится вольной жизнью, которая ему пришлась по вкусу. Он знал, что настанет время, и у него будет и жена, и дети, которым он передаст фамильное ремесло, которые продолжат семейную династию.

Но судьба распорядилась иначе, не так, как планировал Умбарк в своих мечтах, отдыхая после очередного удачного дела с бокалом дорого вина в руке. Однажды случилось нечто, в корне изменившее его жизнь. Виной всему стал алкоголь. Пагубное к нему пристрастие появилось у Умбарка после того, как он впервые попробовал отцовского вина, а затем хлебнул хмельного пива в таверне, став по настоящему взрослым. И хотя, руководствуясь заветами отца, помятуя об участи постигшей деда Умбарк никогда не ходил на дело пьяным, но пагубное пристрастие сделало свое черное дело. Будучи навеселе, пленившись видом толстого кошеля, он нарушил ранее запретное правило. Он решился на кражу. Ему тогда казалось, что он все делает правильно, и все у него получится. Но это в нем говорил хмель, на самом деле он был неловок и неуклюж, а человек выбранный им в качестве жертвы, недостаточно пьян, чтобы не заметить огромную волосатую лапу лезущую в его карман. В результате жертва подняла крик, указав на своего обидчика.

И в тот же миг доселе сонная таверна ожила, и пришла в движение. Слишком сильно трудяги тролли завсегдатаи подобных злачных мест не любили воров. Особенно тех, кто таскает из карманов кошели с честно заработанными потом и кровавыми мозолями деньгами. Многие успели пострадать от этих кровопийц жирующих на чужом горе, чтобы отпустить уличенного в воровстве человека живым. В следующую же секунду последовавшую за криком обираемой жертвы, в воздухе блеснули ножи, а из-за столов уставленных огромными пивными кружками, стали подниматься угрюмые охотники и рудокопы. В их глазах не было ничего, кроме желания немедленно поквитаться с вором. Ни у кого из посетителей таверны и в мыслях не было того, чтобы решить все по закону, сдать пойманного с поличным вора в городскую управу. Они были простыми трудягами, а не охотниками за головами. И нужно им было не золото уплаченное за голову преступника, и не его шкура, им нужна была справедливость. Чтобы негодяй сполна заплатил за свои преступления. И единственной достойной ценой за его прегрешения была смерть.

Счет шел уже не на минуты, а на секунды, и каждый миг промедления мог стоить Умбарку жизни. Не раздумывая, Умбарк бросился к двери, ударив ножом поднявшего крик посетителя, а затем двух работяг заступивших ему дорогу у самой двери. И хотя в руках у них тоже были ножи, Умбарк без раздумий бросился на них. Впереди у него был шанс на спасение, но стоит замешкаться, остановиться, или сделать шаг назад, на него сразу же набросятся с ножами подбирающиеся сзади посетители таверны. И тогда у него не останется даже призрачного шанса на спасение.

И он прорвался через нацеленные в грудь ножи, оставив позади двух истекающих кровью троллей. Что-то больно укололо его в бок, но в пылу схватки он не придал этому значения. И лишь оказавшись дома, куда он добрался попетляв для верности по городу пару часов, он заметил в боку кровоточащую рану. Умбарк только выругался, так это было некстати, а когда выветрился хмель, и на смену ему пришло похмелье, ощутил жгучую боль в боку. Рана надсадно ныла и зудела еще несколько дней. И все это время он продолжал прятаться дома, не смея и носа казать наружу. Опасаясь, что его сразу же опознают, и он будет схвачен стражниками, или охотниками за головами. И не важно, кто это будет, в любом случае его ждет незавидный итог. Лобное место на городской площади, насаженная на кол для устрашения голова и содранная в пользу городской казны роскошная, белоснежная шкура.

Но прятаться вечно и отсиживаться дома, он не мог. Рано или поздно, охотники за головами доберутся до его соседей. И они, по описанию легко опознают Умбарка, ведь он имел довольно приметную внешность, заметно отличаясь размерами и статью от большинства жителей Пандоргана. Сейчас все то, чем он так гордился, становилось самой обличительной его уликой. С такой приметной внешностью сложно затеряться в городе большая часть жителей которого заметно от него отличается. И тем труднее это сделать человеку, за чью голову назначена цена золотом, получить которое найдется немало желающих. Да и запасы продуктов в доме подходили к концу. Привыкший жить на широкую ногу, и ни в чем себе не отказывающий, Умбарк не имел привычки хранить дома большие запасы, предпочитая покупать все свежее. Благо фамильное состояние позволяло ему так жить.

Когда затянулась и перестала беспокоить рана в боку полученная во время драки в таверне, Умбарк занялся сборами, которые не заняли много времени. Ничего слишком обременительного Умбарк с собой не брал. Теплое шерстяное одеяло, укрывшись которым можно спать в снегу, остатки провизии, небольшой человеческий меч и праща, умению обращаться с которой ледяной тролль учился с детства. Захватил Умбарк и небольшой мешочек с драгоценностями, на тот случай, если ему удастся договориться с каким-нибудь не слишком щепетильным горожанином по поводу покупки еды. Если он когда-нибудь осмелится вернуться в город. Фамильные сокровища Умбарк спрятал в надежном месте, где их никто и никогда не найдет, надеясь когда-нибудь вернуться за ними.

Поклажа уместилась в одном большом мешке, который он без труда взвалил на плечи безлунной ночью, как нельзя более подходящей для бегства из города. И хотя жизнь в Пандоргане не затихала даже ночью, по причине темного времени суток в городе было менее людно. Ночная мгла опустившаяся на мир скрывала его истинные размеры и внешность, делая неузнаваемым. Умбарк старался не шарахаться от редких прохожих спешащих навстречу по своим делам, чтобы не привлекать внимания. Среди встречных мог оказаться человек, что не применет сообщить куда надо о подозрительном типе бредущем по пустынным полночным улицам с мешком на плечах, прячась от встречных. Честный человек не станет прятаться, значит незнакомец что-то скрывает, и его нужно схватить, и допросить с пристрастием. И, кто знает, возможно он окажется тем, кого давно и безуспешно ищут.

От встречных Умбарк не прятался, но старался идти там, где меньше света, по неосвещенной стороне улицы. И хотя заправленные жиром уличные фонари больше коптили, чем давали света, но лучше перестраховаться. Даже в призрачном свете фонарей какой-нибудь слишком дотошный наблюдатель мог разглядеть знакомые черты. И если слава о нем успела прогреметь по всему городу, а приметы стали известны горожанам, то его без труда опознают. Опознавший его человек может поднять крик, который переполошит весь город, и тогда Убарку будет довольно проблематично из него выбраться.

Больших и шумных компаний, что время от времени вываливались из распахнутых настежь дверей многочисленных питейных заведений, Умбарк не боялся. Он очень хорошо изучил подобную публику. Все они были изрядно навеселе, и единственное, что волновало их после расставания с собутыльниками, как добраться до собственного дома. Не свалиться в сточную канаву, и не уснуть под чужим забором, что при суровом климате Пандорейских гор было чревато серьезными последствиями, вплоть до переохлаждения организма, и летального исхода. И лишь идущие по своим делам одиночки и пары вызывали у Умбарка подозрения по причине своей трезвости. Встречный мог оказаться кем угодно, как припозднившимся в гостях и спешащим домой горожанином, так и охотником за головами, целенаправленно прочесывающим городские улицы в поисках преступника, за чью голову назначена награда золотом.

Умбарку повезло. Никем не замеченный и неопознанный, он выбрался из города. И только оказавшись далеко за его пределами, с облегчением вздохнул, добрым словом помянув отца. Отец хорошо обучил Умбарка фамильному ремеслу. Не забыл он упомянуть и о том, что в их опасном ремесле бывают провалы, и для того, чтобы выжить, нужно иметь отходной маневр. Единственная возможность выжить у провалившегося, — бежать из города. Чтобы сделать это наверняка, нужно знать обходные пути. Неприметные тропинки, которые проведут беглеца мимо постов охраны, караулящей подступы к Пандоргану. Напороться на пост охраны значило подписать себе смертный приговор, поскольку именно посты в первую очередь снабжаются информацией о беглом преступнике, на тот случай, если он, спасаясь от правосудия, надумает покинуть город.

Пандорган в силу естественной неприступности и удаленности от обжитых мест, не был обнесен высокой, монолитной стеной, как это принято в человеческих городах на Южном Материке. Да и опасаться нападения им было неоткуда. Ближайшими их соседями были клыккары, люди моржи обитающие на побережье. Большие, толстые и неповоротливые, слишком увлеченные рыбалкой и борьбой с диким зверем, часто наведывающимся в их селения в поисках поживы, чтобы планировать захватнические походы. Жили клыккары удаленными далеко друг от друга общинами, которые если и объединялись вместе, то исключительно для того, чтобы обезопасить себя от внешней угрозы. От тех же ледяных троллей, банды которых изредка, подобно диким зверям, подбирались к клыккарским деревням, чтобы бросить вызов ее обитателям. Не смотря на свой устрашающий вид, клыккары были добродушными и покладистыми существами. Воспитанными в духе присущих им традиций, в числе которых имелся и запрет на чужое добро. Клыккары привыкли жить своим трудом, такая жизнь им нравилась, и они не собирались ничего в ней менять.

Обитали на Северном Материке и орки, бесчисленные их королевства во множестве находились на восточной оконечности материка. Никто, даже сами орки не знали их точного числа, поскольку то и дело появлялись новые, отколовшиеся от родичей, и основавшие собственное королевство. Другие же королевства исчезали под натиском соседей. Война со всеми, и в первую очередь друг с другом, была у орков в крови. И они сражались со всем миром, чтобы выжить сегодня, не задумываясь о том, что будет завтра. Все, кто не являлся их близкими, кровными родственниками, становились врагами. А врагов нужно уничтожать. И съедать, что было не менее важно в землях весьма скудных на пропитание. Для этих тварей с лужеными желудками, способными переварить любую пищу, даже траву и глину без последствий для организма, мясо являлось роскошью. Чтобы ублажить ненасытные желудки деликатесом, орки постоянно воевали друг с другом, съедая побежденных. А их женщины рожали новых прожорливых уродов, что не позволяло вымереть популяции орков в не прекращающихся ни на миг междуусобицах. Орки населяли как наземный, так и подземный мир орочьих королевств. По большому счету, это были разные существа, но у них было одно, объединяющее всех орков начало, — ненависть ко всему живому, что хоть немного отличается от них.

Орки могли бы представлять для троллей серьезную опасность, стать их постоянной головной болью, обитай они поблизости. Но главной защитой ледяных троллей от кровожадных и воинственных орков, было расстояние. На то, чтобы пересечь разделяющее их пространство, потребуются недели, а этого времени у орков не было. Издревле не доверяющие соседям орки научились приглядывать за ними, и делать соответствующие выводы. И если какой-нибудь орчий король и отважился бы на поход в Пандорию, ничем хорошим это бы для него не кончилось. Соседи ни за что не упустят возможности поквитаться с ним, разорив и разграбив королевство, уведя в плен, и сожрав его подданных, пока король с армией отсутствует. Несмотря на недалекость, порой граничащую с откровенной тупостью, у правителей орков хватало мозгов на то, чтобы это понять. И осознать, что имеющегося у них в запасе времени хватит лишь для того, чтобы нанести разбойничий визит в ближайшее карликовое королевство, и никуда более.

Несмотря на то, что опасаться угрозы извне ледяным троллям не приходилось, городские власти предпочитали иметь вооруженные посты на всех дорогах ведущих в город. Ведь формально существовала пусть и почти мистическая угроза со стороны людей. Которые от купцов узнали о племени Ледяного Утеса, объявленного на Южном Материке вне закона. Пусть и весьма приблизительно, но люди знали о том, где находится Пандорган, столица королевства ледяных троллей. Но в первую очередь вооруженные посты были нужны для того, чтобы защитить ледяных троллей от бывших сородичей, ставших преступниками и изгоями, которые, объединившись в стаи разбойничали за пределами Пандоргана. Не будь дорога в город надежно защищена, банды бы проникли в Пандорган, принеся на его улицы страх, смерть и хаос, утопив горожан в реках крови. Содержание стражи не стоило ни гроша королевской казне. За свою безопасность горожане платили налоги в казну.

Оказавшись за городской чертой, Умбарк остановился, и перевел дыхание. Спешить было некуда. Впереди целая жизнь, и только от него зависело, как ею распорядиться. Он должен бороться за жизнь до конца. И не сдаваться, хотя выжить в одиночку в суровом мире Пандорейских гор было практически невозможно. Еще дома, отлеживаясь после стычки в таверне, Умбарк многое передумал, и многое для себя решил. И поэтому, покинув городские окрестности не застыл, как витязь на распутье, не зная, что делать, и с чего начать. И он не терял времени даром, хотя этого добра у него было хоть отбавляй. Умбарк принялся претворять в жизнь наиглавнейшую часть своего плана на выживание.

Нужно было найти жилище, в котором можно укрыться и от зимней стужи, и от ледяного ветра, что круглый год гуляет по горным вершинам Пандории. Место, где можно безбоязненно, не опасаясь чужих глаз, разжечь костер, чтобы согреться и приготовить ужин. Внутренне Умбарк смирился с тем, что ему придется проститься с фамильным ремеслом, и если и не навсегда, то на весьма неопределенное время прервать потомственную традицию, насчитывающую не одну сотню лет. Отныне он должен стать охотником, удачливым охотником, если хочет выжить, и, возможно, в будущем, передать родовое ремесло будущему наследнику.

Охотничьей науке Умбарк не учился, как и подавляющее большинство жителей Пандоргана. Но элементарным навыкам обращения с оружием был обучен, как и всякий тролль. Обучение ребенка воинскому ремеслу включало в себя и умение обращаться с пращой, главным оружием в руках охотника, наряду с луком. Пандорейские горы покрывали густые хвойные леса, но не везде они высились монолитной зеленой стеной. Имелись среди них и довольно большие проплешины. Огромные, заросшие густой и сочной травой поляны, на которых любили пастись обитающие в лесу олени. На открытом пространстве чувствующие себя в гораздо большей безопасности, нежели в густом, непролазном лесу. И для этого у них имелись веские основания, подобраться к ним хищнику оставаясь при этом незамеченным, было практически невозможно. Как и охотнику подобраться незаметно к намеченной добыче, чтобы поразить ее копьем. Да и стрелы на таком расстоянии были не всегда эффективны. Чего нельзя было сказать о камне, выпущенном из пращи умелой рукой.

В доме Умбарка лука со стрелами отродясь не было, а вот праща имелась. Подвыпив, и находясь в прекрасном расположении духа, отец любил поупражняться в стрельбе по горшкам и кружкам насаженным на вбитые в землю палки на расстоянии в добрую полусотню метров. И всякий раз бурно радовался, когда выпущенный им из пращи камень разбивал на мелкие осколки очередную глиняную посудину. Не обращая внимания на неодобрительное ворчание матери, которой утром приходилось бежать в ближайшую лавку торгующую посудой, чтобы восполнить причиненный отцом урон домашнему хозяйству.

От отца страсть к обращению с пращой передалась Умбарку. И вскоре ученик превзошел своего учителя. Они с отцом часто устраивали соревнования на меткость. Чем старше становился Умбарк, тем чаще он выигрывал такие состязания, пока однажды отец не признал поражения, и не перестал вызывать сына на спор, колотя глиняные плошки исключительно для собственного удовольствия.

Умбарк не часто брал в руки пращу, искренне надеясь, что умение обращаться с нею ему в жизни не пригодятся. Но увы, судьба решила все иначе, и теперь жизнь Умбарка зависела от пращи. Ни один зверь обитающий в лесу или в горах, не подпустит человека настолько близко, чтобы он мог пустить в ход нож, или копье. Добыть зверя можно лишь поразив его издали, и в этом плане праща была незаменимым оружием. Тем более, что заряды к ней валялись прямо под ногами. Достаточно было нагнуться, и подобрать с земли подходящий камень, которых в горах было бессчетное множество.

Можно было добыть зверя используя специальные ловушки, капканы, петли и силки. Но это было уделом потомственных охотников, которые по наследству, из поколения в поколение передавали секреты своего ремесла, постоянно совершенствуя их, делая все более действенными. Умбарку, чье фамильное ремесло было далеким от охоты, эти премудрости были неизвестны. Ему приходилось рассчитывать лишь на свое собственное умение, и на удачу.

Пока удача была на стороне ледяного тролля. Он незамеченным выбрался из города, оказавшись вне досягаемости городских законов и стражи. Но главным везением было то, что случившаяся с ним неприятность, обрекшая его на участь изгоя, случилась не зимой. Зимой одиночке в лесу не выжить, и не найти пещеры, которую можно приспособить под жилье. Все вокруг засыпано снегом, заметены все тропки-дорожки, легко пройти в метре от заветной пещеры не заметив ее. Ледяные тролли имели толстую шкуру, и долго без ущерба для себя могли выдерживать низкие температуры, но всему есть предел. И ни накинутое на плечи шерстяное одеяло, ни потрескивающий у ног костер, не спасут от переохлаждения. Если вокруг не будет стен, что укроют тролля от леденящего, пронизывающего зимнего ветра, легко проникающего под одежду, и промораживающего тело до костей.

Оказавшийся в зимнем лесу одиночка обречен, и дело лишь в том, как долго продлится его мучительная агония. Сутки, двое, максимум трое. А затем он умрет где-нибудь под кустом, занесенный снегом, где и будет лежать до весны, если до него раньше не доберется оголодавший хищник. И тогда от несчастного не останется ничего, лишь груда обглоданных костей. Да объеденный череп уставившийся в небо пустыми провалами глазниц. Когда-нибудь, на его обглоданные кости наткнется случайный охотник, и, повинуясь обычаям племени, предаст останки безымянного тролля земле. Если же несчастного занесет слишком далеко от Пандоргана, то костям предстоит оставаться неупокоенными целую вечность, пока время, дождь и ветер, не сделают свое дело, и не превратят останки несчастного в прах.

Умбарку повезло. На дворе стояла осень, благодатное время, когда до прихода первых жгучих ледяных ветров была еще целая вечность. И когда Умбарк оказался в лесу, он пребывал в благодушном расположении духа. И именно поэтому упустил молодого оленя, подпустившего его довольно близко, что большими миндалевидными глазами не отрываясь смотрел на приближающееся к нему странное существо. И лишь когда до него осталось чуть более десяти метров, олень грациозно отпрыгнул в сторону, и секундой позже скрылся из глаз Умбарка, затерявшись среди деревьев. И хотя молодой тролль упустил добрую сотню килограммов мяса, что позволило бы ему без забот прожить несколько дней, он не расстроился. Олень рассказал ему о том, что в лесу полно еды, и нужно быть только чуть более осторожным и осмотрительным, чтобы ее добыть.

Умбарк в первую очередь был озабочен не проблемой поиска пищи. Было у него дело и поважнее, требующее немедленного разрешения. Нужно найти место, где он мог укрыться от непогоды, и от хищных зверей. Помимо двуногих охотников, в лесу водились и четвероногие охотники, которых было гораздо больше. И им было все равно кого съесть, безмозглого оленя, или карманника в десятом поколении, ставшего изгоем. Летом и в начале осени, найти подходящее для тролля убежище было немногим легче, чем зимой. Из-за обилия зелени, чрезвычайно разросшихся кустов и молодой древесной поросли, видимость в лесу значительно ухудшилась, и, зачастую, именно зелень скрывала то, что так жаждали отыскать глаза тролля.

Несколько дней бродил Умбарк по лесу в поисках пригодной для жизни пещеры, спустившись от вершины горы к ее подножию. Пока он находился в поиске, ему пришлось на собственной шкуре испытать все прелести жизни в лесу, и отсутствия крыши над головой. Утром и вечером, когда в сумрачном хвойном лесу царила прохлада, Умбарк был почти счастлив. Его все устраивало, грех было жаловаться на жизнь, особенно если удавалось убить и приготовить кролика, которых здесь, вдали от Пандоргана, водилось превеликое множество. Кролики не боялись людей, и подпускали их к себе довольно близко, что делало их легкой добычей даже для Умбарка, который не мог похвастаться своей принадлежностью к касте охотников. Но когда наступал полуденный зной, душевное состояние Умбарка менялось самым кардинальным образом. И всему виной были гнус, мошкара, и прочая кровососущая, летающая мерзость, с тупым упорством пытающаяся добраться до вожделенной крови. И хотя прокусить толстую шкуру тролля ни под силу было ни комарам, ни оводам, а порой даже невозможно добраться до нее через густой мех тролля, эта гнусная, зудящая мелочь не оставляла своих тщетных потуг. Умбарку приходилось то и дело останавливаться, и обтряхивать себя, чтобы вычистить шкуру от запутавшейся там летающей мелочи. Но более всего его раздражала мошкара и гнус, что зудящим облаком висели перед лицом, лезли в глаза, рот, нос, и даже уши, от которых приходилось постоянно отмахиваться еловой веткой. В это время суток лучше вообще носа в лес не казать, отлеживаясь где-нибудь в укромном месте. Вот только такого места все не находилось, и это не добавляло Умбарку оптимизма, раздражая его все больше. При этом он был убежден, что поблизости пещеры точно есть, возможно, он пропустил уже целую дюжину их, невидимую за непроницаемой зеленой стеной молодой древесной поросли и разросшегося кустарника.

Когда терпение Умбарка оказалось на исходе, и он готов был взвыть от злости и отчаянья, судьба решили смилостивиться над ним, подарив ему искомое. Хотя сначала, увлеченный отчаянным сражением с атаковавшим его гнусом, он прошел мимо, не придав значения увиденному. Маленькая расселина промелькнувшая из-за огромного колючего куста неведомого Умбарку растения. Но, пройдя несколько метров, Умбарк остановился, как вкопанный, бросив на землю еловую ветку, которой он только что разгонял бессчетную армию мошкары. Подобная оплошность стоила ему нескольких мошек попавших в глаза, и в нос. Но Умбарк не обратил внимания на такую мелочь, в другое время вызвавшую бы у него приступ бешенства. Да него вдруг дошло, что это может значить. Умбарк повернул обратно к колючему кусту, и мелькнувшей за ним расселине.

Удача наконец-то улыбнулась ему! В действительности это оказалось не просто расселиной, трещиной в горе, а самым краешком входа в пещеру, основная часть которого была закрыта бурно разросшимся колючим кустом неизвестного происхождения. Несмотря на переполнявшую его радость, Умбарк не бросился в пещеру очертя голову. Он был осторожен, и не собирался лезть на рожон, не зная, что ожидает его внутри. Торопиться ему было некуда. Он нашел пещеру, и оставалось лишь узнать, нет ли у нее хозяев, которые вряд ли захотят уступать ее чужаку.

Насвистывая под нос услышанный однажды в таверне и врезавшийся в память незамысловатый мотив, Умбарк занялся изготовлением факела, благо необходимых для него ингредиентов поблизости было предостаточно, не нужно было тратить время на их поиск. Вскоре Умбарк из просмоленных сосновых веток и мха соорудил вполне приличный факел, с которым и шагнул вглубь пещеры, запалив его от трута и кресала, которые предусмотрительно захватил из дома отправляясь в бега.

В левой руке Умбарка был зажат факел, в то время, как правая сжимала короткий и тяжелый человеческий меч, излюбленное оружие тролля, которым он орудовал с необычайным мастерством. Предпринятые им предосторожности не были излишними, ведь там, в глубине и мраке пещеры его могло ожидать все, что угодно. Пещера с одинаковой легкостью могла быть и необитаемой, и оказаться пристанищем хищника, самым страшным из которых был медведь, справиться с которым в одиночку под силу далеко не каждому троллю. И хотя Умбарк был гораздо сильнее и крепче большинства соплеменников, из-за текущей в его жилах крови королей, он входил в пещеру с осторожностью, опасаясь возможной встречи. Пещерные медведи в их мире пользовались дурной славой. Завидев тролля, они немедленно атаковали, пуская в ход зубы и когти, каждый из которых был немногим меньше меча зажатого в руке у тролля.

Справедливости ради стоит заметить, что пещерные медведи отличались лютой неприязнью не только по отношению к троллям, но вообще ко всем живым существам встретившимся на их пути. Даже по отношению друг к другу они не проявляли особой симпатии, и без раздумий нападали, если чувствовали в противнике слабину, и были уверены в победе. И тогда начиналась яростная схватка, могущая кончиться смертью одного из дерущихся, если у него не хватит ума удрать, позорно ретировавшись с места схватки, тем самым сохранив свою жизнь. И лишь в короткий сезон спаривания, пещерные медведи становились чуть менее агрессивны к представителям своего рода, конечно если этот самый представитель противоположного пола. Самки пещерных медведей более крупные и агрессивные, нежели самцы, и когда время ухаживаний и любви подходило к концу, недавнему ухажеру приходилось спешно уносить ноги, пока разъяренная медведица не разорвала его на части.

Именно на пещерных медведей в Пандоргане списывали большую часть пропавших охотников. Их тел, как правило, не находили. Лишь проломленный череп, да груду обглоданных костей. Пещерные медведи имели крупные и невероятно прочные зубы, способные перекусить любую кость, перемолоть любую пищу. Конечно, далеко не все пропавшие охотники становились жертвами пещерных медведей. Немало их пало и от рук троллей, таких же, как Умбарк, преступников и изгоев, затаивших злобу на изгнавший их город, стремящихся выжить любой ценой. Тролли никогда, в отличии от орков, не пожирали трупы соплеменников. Каннибализм был чужд им в силу традиций и воспитания, и даже оказавшись по ту сторону закона, они продолжали придерживаться традиций, предпочитая скорее умереть с голода, нежели нарушить их. А то, что никто и никогда не находил тел убитых охотников, имело вполне обыденное объяснение. Убив, ограбив и содрав шкуру с мертвого соплеменника, которую можно было выгодно продать человеческим торговцам, тело закапывали в землю, чтобы скрыть следы преступления. Пускай все думают, что очередной не вернувшийся в город охотник стал жертвой пещерного медведя. Так гораздо спокойнее и безопаснее. Если не соблюдать мер предосторожности, то однажды на их головы может свалиться отряд городских стражников, прекрасно вооруженных и обученных науке убивать, против которых у воров, насильников, грабителей и убийц сбившихся в стаю, не было никаких шансов.

Свет факела прогнал угнездившийся в углах пещеры мрак, обнажив ранее скрытое темнотой внутреннее пространство. Но еще до того, как свет факела разогнал царящую в пещере мглу, Умбарк знал, что пещера необитаема, причем довольно давно. Пещерные медведи не были любителями водных процедур, и исходящее от них густое зловоние могло сказать бывалому охотнику о присутствии медведя задолго до появления самого страшного хищника. Если пещерный медведь когда-нибудь и принимал ванну, то делал это не по собственному желанию, а из-за неблагоприятного стечению обстоятельств. Медведи любили рыбу, за которой охотились стоя на мокрых, скользких камнях, с которых легко свалиться промахнувшись, или не рассчитав силу удара. Оказавшись в воде, медведь спешил выбраться на берег, недовольно фыркая и отряхиваясь. Если бы в пещере жил медведь, Умбарк сразу же бы узнал об этом ступив внутрь. И даже если бы грозного хищника не было на месте, оставшееся после него зловоние сказало бы троллю о жителе пещеры все.

Когда-то медведь здесь действительно жил, о чем свидетельствовал едва уловимый аромат медвежьего тела, до сих пор не выветрившийся отсюда. Запах был настолько слаб, что Умбарк мог уверенно говорить о том, что былого хозяина здесь нет уже много лет. По обнаружившейся в дальнем углу пещеры груде обглоданных костей, среди которых был и проломленный череп безымянного тролля, Умбарк установил примерный возраст ее былого обитателя. Судя по сравнительно небольшой куче костей в углу пещеры, это был молодой медведь, недавно вышедший из подросткового возраста. И из пещеры родной мамаши, в последнее напутствие отвесившей сыночку хороших тумаков, что на всю оставшуюся жизнь отобьет у него охоту вернуться обратно. Куда он исчез, и зачем, Умбарк не знал. Скорее всего молодому медведю просто не повезло, и он не успел удрать, столкнувшись в лесу нос к носу со взрослым и матерым медведем. Быть может, его угораздило встретиться с охотником троллем, и тот оказался достаточно расторопен и силен, чтобы в одиночку отправить к праотцам молодого пещерного медведя.

Теперь у Умбарка имелось жилье, что значительно облегчало его жизнь, в котором без страха можно было ожидать прихода снега и холодов, которые были не за горами. Умбарк принялся наводить в пещере порядок, первым делом избавившись от груды костей в углу. А затем из еловых веток соорудил ложе, на котором и растянулся с чувством выполненного долга.

Последующие несколько месяцев пролетели для Умбарка, как один день. Он привык к жизни в лесу, даже находил в такой жизни определенную прелесть. И даже приход холодов не воспринял как трагедию. Стало гораздо холоднее, и из пещеры он выбирался на охоту уже не утром, а ближе к полудню, отсиживаясь в пещере, и согреваясь пламенем костра. Чтобы раздобыть ужин, ему приходилось затрачивать гораздо больше времени и усилий, нежели летом. Но все-же крайне редко он возвращался домой с пустыми руками. И лишь с появлением снега, Умбарк на собственной шкуре ощутил, что значит жить отшельником, вдали от цивилизации и ее благ, о которых он стал потихоньку забывать за время вынужденного отшельничества. А еще он узнал, что такое голод. Голод стал постоянным его спутником. Деревья и кусты лишились своего зеленого убранства, облысели, лес просматривался далеко вперед, невозможно стало незамеченным подобраться к зверю, ставшему зимой еще более пугливым и осторожным. Многие звери погрузились в спячку, и теперь в лесу за право обладанием добычей развернулась нешуточная борьба. Где с одной стороны был ледяной тролль, а с другой обитающее в лесу голодное и злое хищное зверье. И далеко не всегда в этом противостоянии удача оказывалась на стороне тролля. Случалось и ему спасаться бегством от волчьей стаи, когда его единственным спасением становились деревья, на которых приходилось просиживать по несколько часов, пока осадившая дерево стая не теряла терпение, и не убиралась прочь, в поисках более доступной добычи.

Изредка троллю удавалось убить пращой неосторожно выскочившего из своего укрытия зайца, высунувшуюся из дупла белку, или некрупную птицу, ковыряющую ягоду из-под снега. И тогда в пещере Умбарка был праздник. Но это случалось крайне редко, и чем холоднее становилось за стенами жилища, тем реже становились праздники живота у тролля. Основным его блюдом стали еловые ветки, горькие на вкус, от которых Умбарк еще пару месяцев назад презрительно воротил нос. И с каждым новым прожитым днем, Умбарку становилось все труднее запихивать в глотку эту гадость, и ел он только тогда, когда желудок начинало сводить невыносимой болью от голода.

В поисках добычи Умбарк уходил все дальше от дома. Он понимал, что долго не продержится, что выжить зимой в лесу в одиночку невозможно. И он искал. Искал следы зверей и птиц, а больше всего надеялся найти следы таких же, как он изгоев. И хотя ему мог повстречаться охотник, такой вариант Умбарка тоже устраивал. Он убьет охотника, и заберет его добычу, одежду и прочее имущество, еще на несколько дней отсрочив свою неминуемую кончину. Но, как Умбарк не старался, кроме редких следов животных и птиц обитающих в зимнем лесу, ему ничего на глаза не попадалось, хотя он исколесил окрестности пещеры во всех возможных направлениях.

Умбарк понимал, что если хочет выжить, то должен рискнуть, и в поисках своих навсегда покинуть ставшую родной пещеру. Он ждал подходящего случая, чтобы решиться на это. И вскоре такой случай настал. Ему удалось добыть молодого оленя, раненого неведомым хищником, и чрезвычайно ослабленного, что позволило Умбарку приблизиться к нему довольно близко, чтобы нанести точный, убийственный удар. В тот вечер в пещере Умбарка царил праздник. После огромного куска жареного мяса ему стало так хорошо, так потянуло в сон, что он напрочь забыл о лелеянном им походе. И только утром, наткнувшись на огромный сугроб у входа в пещеру нанесенный ветром, прислушиваясь к завыванию метели снаружи, ледяной тролль решился.

Сборы в поход отняли у Умбарка всего пару минут, так как никаких припасов, кроме освежеванной и завернутой в шкуру туши оленя у него не было. А затем тролля поглотил лес, зелень вечнозеленых сосен и елей на ослепительно-белом снегу. Три дня и три ночи Умбарк был в пути, ориентируясь по звездам держа курс строго на юг. Умению ориентироваться по звездам его научил отец, хотя молодой тролль искренне верил, что подобные навыки в жизни ему никогда не пригодятся. И до скончания своих дней он будет жить в милом сердцу Пандоргане, расположенном на одной из высочайших вершин Пандорийских гор. Умения полученные от отца Умбарку все-же пригодились. Он верил, что они помогут ему сохранить жизнь, если он и впредь будет следовать заветам отца. Отец часто говорил ему о том, что если случится беда, и ему придется навсегда покинуть город, то двигаться нужно на юг, к берегам бескрайнего и необъятного океана. Где выжить гораздо легче, нежели в непролазных лесах, или скалистых горах Пандории. На берегу океана всегда есть чем поживиться, и если станет совсем плохо, то выжить он сможет только там. А еще отец дал ему заветное слово, знаменующее его принадлежность к воровскому миру, которое хранили в тайне даже ведомые на эшафот преступники. Только человек знающий заветное слово мог рассчитывать на то, что его примут в разбойничью семью, и не убьют при встрече.

Умбарк произнес заветное слово на исходе третьего дня пути у подножия одной из безымянных гор, когда из надвигающейся мглы навстречу ему шагнули угрюмые и молчаливые тролли. Ни единым звуком не выдав своего присутствия, к чему их приучила жизнь изгоев полная опасностей. До завещанного отцом океана, Умбарк в тот день не добрался, увидев его лишь на рассвете следующего дня. А перед этим ночь напролет, сидя в пещере у костра в компании суровых и молчаливых людей, рассказывал историю своей жизни, ничего не скрывая, и не утаивая. Отныне это была его семья, и она останется для него таковой до самой смерти. И лишь ближе к утру, выложив все как на духу, и вкусив хлеба в кругу новой семьи, Умбарк погрузился в короткий, тревожный сон, в котором он все время куда-то шел, и с кем-то дрался.

С тех пор у него началась новая жизнь. Он стал десятым членом стаи объединившей в себя преступников нарушивших законы Пандоргана, и заочно приговоренных к смерти. В шайке были воры, грабители, насильники и убийцы, чья страсть к чужим смертям превратилась в неизлечимую душевную болезнь. Они были все такие разные, но их объединяло одно, смерть, ежедневно и еженощно довлеющая над ними от рук таких же ледяных троллей, служителей закона. Дела у его новой семьи шли далеко не лучшим образом, причиной чему была зима, необычайно снежная и суровая, выпавшая на их долю. Добычи в округе почти не осталось, и хотя большой группой легче добыть зверя, вот но где его взять? Все они куда-то исчезли, испугавшись морозов, и разбойникам все чаще приходилось возвращаться в свое логово с пустыми руками. Им, как и Умбарку, приходилось практически ежедневно жевать горькие, и невкусные еловые ветки, заедая их снегом.

Такая кормежка до добра не доведет. Атмосфера в их маленьком отряде накалилась до предела. Между троллями то и дело стали происходить ссоры и стычки по малейшему поводу, грозящие однажды перерасти в кровопролитие и смертоубийство. Этого допустить было нельзя. Первая пролитая кровь положит начало распаду их маленькой семьи, а в одиночку они обречены на смерть от голода и холода. И тогда вожак стаи по кличке Одноглазый Мочила, в прошлом пьяница, грубиян и драчун, а также трудяга-рудокоп, что в пьяной драке в таверне уложил трех повздоривших с ним собутыльников, лишившись при этом глаза, решил пойти к океану. Он был огромного роста, гораздо больше, чем Умбарк, обладающий внушительной комплекцией, заметно выделявшей его из прочей массы троллей. Мочилу никто не осмелился задержать, ведь своих собутыльников он убил голыми руками, свернув им шеи после того, как один из компании забулдыг ткнул его ножом в глаз. Страшный, с торчащим из глазницы ножом, весь залитый кровью, Мочила покинул вмиг притихшую таверну.

Он был пьян, но далеко не глуп, и понимал, что за убийство троих горожан его ждет смертный приговор, и совсем не важно, что он убил их спасая собственную жизнь. Мочилу хорошо знали в городской управе, куда его доставляли не раз за учиненные им пьяные драки и дебоши. Но до сих пор все оставались живы, и наказание для Мочилы сводилось к штрафу, и порке плетьми. К порке он относился спокойно, молчаливо снося удары плетей оставляющие кровавые рубцы на его теле. Да и штрафы его не особо напрягали, не понуждали взяться за ум и прекратить пьяные дебоши. Мочила был добросовестным трудягой, и когда не пил, махал киркой и кайлом в своей штольне, за день выбирая вдвое больше породы, чем другой тролль рудокоп. И гора платила щедро за его старания. Деньги у Мочилы всегда водились. Их хватало и на налоги, и на штрафы, и на выпивку. А выпив, он принимался за старое, тем сильнее распаляясь, если на глаза попадался кто-нибудь из недавних обидчиков, благодаря которым ему изрядно попортили шкуру, и существенно облегчили содержимое карманов.

Мочила хоть и был в тот день изрядно пьян, понимал, что в запасе у него не так уж много времени. И еще он знал, что хоть и был прав в той, конкретной ситуации, всегда найдется доброжелатель, который доложит в городскую управу о случившемся. И даже не для того, чтобы заполучить заветный мешочек с золотом, а чтобы свести с Мочилой счеты. Ведь сколько именно людей хоть однажды пострадало от пудовых кулаков тролля, того не знал он сам. Наскоро залепив дома какой-то целебной дрянью вытекший глаз и собрав нехитрые пожитки, Мочила убрался из города, и когда наутро в его дом нагрянула стража, она никого и ничего не нашла. Ни тролля, ни припрятанных им сокровищ.

Одноглазый Мочила быстро влился в небольшую разбойничью шайку промышлявшую в окрестностях Пандоргана, и, благодаря своим отменным физическим данным и природной смекалке вскоре стал ее лидером. Сразу же после того, как прежний вожак стаи сорвался в пропасть во время охоты на пещерного медведя. Ближе всех к нему находился Одноглазый Мочила, и после той трагедии в головах у многих промелькнула мысль, которую они опасались высказать вслух. А не причастен ли Мочила к его смерти? Но свои подозрения головорезы предпочитали держать при себе, опасаясь пудовых кулаков нового вожака, которыми он мог запросто проломить череп любому почище дубины.

Одноглазый Мочила оказался более смышленным и умелым вождем, нежели его предшественник. С тех пор, как он стал вожаком шайки, ее дела пошли в гору. Под его руководством разбойники совершили несколько дерзких налетов на городские окраины, всякий раз убираясь оттуда до прихода городской стражи, и унося богатую добычу. Однажды им даже удалось ограбить человеческий караван, направляющийся в селение клыккаров, что позволило им без проблем пережить несколько зим. Одноглазый Мочила нашел в городе людей, рискнувших помогать ему, не без выгоды для себя. И теперь, если в карманах разбойников звенело золото, или поблескивали драгоценные камни, бояться зимнего голода им не приходилось. Верные люди в городе с готовностью обменяют разбойничьи сокровища на выпивку и еду, изрядно нагрев на этом руки. Под командованием Одноглазого Мочилы шайке удалось ограбить несколько похоронных процессий, пополнив свою сокровищницу приличной коллекцией шкур ледяных троллей. За которые человеческие торговцы платили хорошую цену, настолько популярен был этот необычный товар на Южном Материке.

Разбойники боготворили вожака. Их шайка достигла вершин своего могущества. Они стали слишком сильны и опасны, чтобы не привлечь к себе внимания городских властей. Уверившись в своей удаче и неуязвимости, они утратили присущую беглецам осторожность, что и стало главной причиной провала. Однажды, верные люди сообщили Одноглазому Мочиле о том, что вскоре из города отправится большая похоронная процессия. Умер знатный вельможа, и вместе с ним в загробный мир отправится целое состояние. Эта новость не могла оставить равнодушным Мочилу. Верные люди не раз давали ему наводку, зная, что если дело выгорит, Мочила не поскупится, и щедро наградит осведомителя. У Мочилы не было причин не доверять наводчику, проверенному во множестве дел. Вскоре бандиты из шайки Одноглазого Мочилы затаились в укромном месте, чтобы, оставаясь незаметными, видеть все, что происходит на подступах к городу, и не пропустить начало движения.

Они вовремя заметили выдвинувшуюся из города траурную процессию, в которой не трудно было разглядеть женщин и детей, что было не совсем обычным, на от этого еще более заманчивым. Детская шкура у человеческих торговцев ценилась на порядок выше, по причине своей редкости, нежели взрослая. Только чересчур самонадеянные вельможи могли включить в траурный кортеж тех, кому принято сидеть дома.

Поначалу известие о том, что в траурной процессии участвуют женщины и дети насторожило Одноглазого Мочилу, но ненадолго. Подозрения, что это ловушка рассеялись, когда ему сообщили о том, что охраняют процессию десять стражников, для защиты от грабителей. Известие о наличии в похоронном кортеже десятка стражников не остановило Мочилу, а только еще более раззадорило. У него давно чесались руки поквитаться за все с этими вояками, тем более, что имеющиеся в его распоряжении силы позволяли это сделать. Слава об Одноглазом Мочиле гремела по всему Пандоргану, и не было в городе ни одной таверны, где бы не обсуждались последние громкие дела удачливого и неуловимого разбойника. Не было отбоя от желающих влиться в его отряд, променяв жизнь трудяги-рудокопа, на вольную жизнь рыцаря удачи. К тому времени отряд Одноглазого Мочилы насчитывал более 50 человек, что заставляло всегда быть начеку гарнизонам пригородных фортов, охроняющих подступы к Пандоргану.

В отряде Одноглазого Мочилы было много людей, и далеко не каждый знал заветное слово, указывающее на его фамильную принадлежность к преступному миру. Многих в отряд привели друзья и знакомые, которых они знали по городской жизни, и которые могли за них поручиться. К началу этого похода у Одноглазого Мочилы было не так много подходящих случаев, чтобы проверить всех в настоящем деле. Отряд отправился на дело, никто не заметил, как в непроглядном зеленом море исчез один человек, устремившийся в ином направлении. В отряде оказался предатель, за огромное вознаграждение обещанное за голову Одноглазого Мочилы рискнувший предать и своих новых друзей, которым еще совсем недавно клялся в верности до гроба, и поручившихся за него людей, которых убьют без раздумий узнав о его предательстве.

Лазутчик быстро добрался до одного из пограничных фортов, где в ожидании похода томилось около полусотни воинов присланных городской управой для расправы с Одноглазым Мочилой, и его шайкой, в последнее время ставшей сильно досаждать властям Пандоргана. Получив долгожданное донесение, отряд устремился вдогонку за шайкой Мочилы, и спустя несколько часов ударил разбойникам в спину. Бандиты не ожидали нападения, и, как ни старался Мочила навести порядок в рядах своего разношерстного воинства, ничего из этого не вышло. Ошалевшие от ужаса разбойники бросились бежать, срываясь со скал в пропасть. Или же, бросив оружие, пытались проскользнуть сквозь сомкнутые ряды стражников, падая под ударами мечей. Лишь сам Мочила, да два десятка его верных сподвижников, бывших с ним с самого начала, не лишились рассудка от страха, и не поддались всеобщей панике. Они сгрудились вокруг вожака, с оружием в руках и решимостью подороже продать свои жизни. Одноглазый Мочила готов был сражаться но не намерен был умирать. И он принял единственно верное решение. Атаковать. Но не наступающих с тыла стражников, а тех, что изготовились к бою впереди, в сотне метров от них. Их был всего десять против двух десятков имевшихся в распоряжении Мочилы. И хотя одни были солдатами, а другие лишь кучкой презренных воров, грабителей, насильников и убийц, но желание выжить любой ценой уравнивало их шансы.

Короткой и яростной была схватка, длившаяся всего пару минут. Больше времени не было, они уже слышали за спиной тяжелое дыхание облаченных в броню и доспехи стражников, спешащих на помощь к сомкнувшим щиты и выставившим вперед копья товарищам. Разбойникам удалось пробить брешь в ощетинившейся копьями стене, и излиться через нее всем, кто уцелел во время этой сумасшедшей атаки. В итоге их осталось только девять, во главе с Одноглазым Мочилой. Израненные и смертельно уставшие, они растворились в лесной глуши, где отсиживались до тех пор, пока их раны не зажили, а из сердец не выветрился пережитой кошмар.

И лишь набравшись сил в щедром на еду и целебные травы летнем лесу, они решились выбраться из укрывавшей их чащобы. Они вновь представляли собой боеспособный отряд, но это уже была не прежняя шайка наводящая ужас на законопослушных граждан. Они попытались сунуться в город, чтобы воспользоваться старыми связями, но там их ожидали дурные вести. Всех, кто помогал бандитам, снабжал их едой, оружием и лекарствами, уже нет в живых. Городские власти обозленные тем, что Одноглазому Мочиле удалось сбежать вместе с ближайшими приспешниками, не церемонились с теми, кто угодил в их руки. Заточенные в подземную темницу разбойники подверглись самым страшным и изощренным пыткам имевшимся в арсенале ледяных троллей. Многие не выдержали пыток, и заговорили. И рассказали своим мучителям много интересного. Ближайшей же ночью, когда добропорядочные граждане крепко спали, власти устроили облаву на тех, чьи имена прозвучали в мрачных, залитых кровью и нечистотами подземельях городской управы.

Со схваченными ночью людьми власти не церемонились. Их тоже пытали, чтобы они выдали имена тех, кто избежал "внимания" властей, и не был схвачен. К утру в городе не осталось никого, кто так, или иначе, был причастен к шайке Мочилы. Суд над пособниками разбойников был скор и суров. Власти не пощадили никого, приговорив всех к смертной казни. Тех, кто по уши был втянут в разбойничьи дела, и даже тех, кто по глупости, или по неосторожности, вляпался в эту дурно пахнущую историю. Приговор для всех них был одинаково строг, — смерть. Утром на городской площади, при огромном скоплении народа, приговор был приведен в исполнение. В назидание одним, и для устрашения других. А чтобы происходящее действо было еще более наглядным и доходчивым, шкурных дел мастера прямо на месте, принялись за свое страшное дело. На глазах у сотен зевак они сдирали шкуры с казненных преступников, бросая в подогнанные повозки запряженные горными баранами сочащиеся кровью, ошкуренные тела. Чтобы затем, по окончании страшного и поучительного действа, сбросить их в ближайшую пропасть, кормом волкам и шакалам, а также прочего, падкого на падаль зверья. В тот страшный для многих день, городская казна получила не один десяток роскошных шкур, за которые на ближайшей ярмарке торговцы из Пандоргана выручат огромные деньги.

После экзекуции учиненной на глазах у всего города, трудно было рассчитывать найти среди его жителей помощников и пособников, какие бы деньги за это не предлагались. Собственная шкура дороже золота. Опасение за свою жизнь заставляло горожан докладывать властям о появлении посторонних, и о подозрительных разговорах ведомых ими. И совсем неважно, кто это, обычный городской выпивоха и бродяга, или разбойник. Иначе можно было поплатиться шкурой за молчание. Своевременное недонесение об объявившихся в городе подозрительных личностях, могло быть приравнено к пособничеству преступникам, что также каралось смертью.

И именно поэтому, после того, как посланные в город с расспросами люди Одноглазого Мочилы нагрянули в ближайшую таверну, подозрительно быстро ее посетители допили свое пиво, и покинули заведение. Их поведение могло насторожить кого угодно. После полученной трепки разбойники стали гораздо более осторожными и осмотрительными. Они придавали значение каждой подозрительной мелочи. А одновременное исчезновение из таверны всех ее посетителей, было не мелочью, а прямым указанием угрозы. Разбойники поспешно ретировались из таверны, не допив пива, и не расплатившись с трактирщиком, который тоже исчез самым непостижимым образом.

Им удалось выбраться из города живыми. В том была немалая доля везения, и неизвестная никому из непосвященных тропа приведшая их в город. А еще, то обстоятельство, что посетители таверны не пожелали лично принести их головы городским властям. Одноглазый Мочила не желал мириться с поражением, и еще дважды посылал людей в город. Однажды они снова ушли ни с чем, опасаясь предательства. А в следующий раз посетители таверны решили действовать, и взять чужаков на ножи, чтобы заслужить расположение властей, и получить в награду за их головы пару увесистых кошелей с золотом. Но действовали они как-то нерешительно, что позволило бродягам вырваться из западни, оставив на заплеванном полу таверны парочку мертвых тел. Сами же бандиты в случившейся в таверне потасовке отделались лишь ссадинами и синяками.

Поняв, что путь в город заказан, Одноглазый Мочила прекратил дальнейшие попытки найти общий язык с его обитателями. Чтобы не стать добычей стражников, которые сменили тактику, и уже не отсиживались в пригородных фортах, а патрулировали город по периметру, Мочила увел своих людей вглубь Пандорийских лесов. Отныне их добычей стали звери, необходимые им для пропитания и выживания. А также редкие охотники отважившиеся в поисках добычи уйти далеко от города. От одного из них Одноглазый Мочила узнал об участи постигшей его людей. Тех, что были захвачены в бою, а также тех, с кем он имел дела в городе. Пленный охотник оказался крепким орешком, и далеко не робкого десятка, что было присуще представителям этой отважной профессии. И он не желал разговаривать с бандитами, с презрительным безразличием снося сыпящиеся на него со всех сторон удары. Но стал гораздо более разговорчивым, когда разведенный по этому случаю костер стал лизать его пятки. И он рассказал Мочиле о том, что он так давно желал узнать. И только после этого охотник умер, и был выброшен в кусты с перерезанным горлом, щедро поделившись с разбойниками имеющимся добром.

Лето и осень разбойники прожили довольно сносно. Пандорейские леса богаты дичью, и при должной сноровке добыть аппетитный ужин не составляло особого труда. Все изменилось, когда с севера пришли пронизывающие ледяные ветра, а землю устлал ослепительно-белый снег. И хотя охотиться группой гораздо легче, чем в одиночку, но все чаще тролли возвращались с охоты с пустыми руками. Все чаще их единственным блюдом становились жесткие и горькие еловые ветки. От подобной жизни добра ждать не приходилось, и все чаще в их небольшом отряде случались ссоры и свары. Не за горами был тот день, когда доведенные до отчаянья голодом тролли возьмутся за ножи, и в припадке безумной ярости перережут друг другу глотки.

И тогда Одноглазый Мочила решил идти на юг, к океану, в места, где обитают клыккары, полулюди, полуморжи. Суровый край, но в зимнюю пору гораздо более благосклонный к людям, нежели скалистые горы Пандории. На океанском берегу трудно умереть с голода, если не сидеть сложа руки на месте. Пронизывающие ледяные ветры севера на побережье теряют свою силу и ярость, становятся более умеренными. Эти сведения Одноглазому Мочиле сообщил другой охотник, который оказался более разговорчивым, и поэтому умер быстро и безболезненно. Разбойники шли несколько дней. По их подсчетам это была последняя ночевка на пути к океану, когда они заметили Умбарка. И хотя внешне он был похож на охотника, сразу же убивать его не стали. Каждый человек имеет право сказать слово, и если это слово правильное, он будет жить.

Умбарк назвал слово, став частью их небольшой семьи, и отныне подчинялся царящим в их узком кругу правилам и законам. Главным правилом было беспрекословное подчинение вожаку, какими бы непонятными и безрассудными не казались его приказы. Строжайшая дисциплина была залогом выживания всей стаи. И если вожак решил идти к океану, значит так тому и быть, и не стоит засорять голову разными глупостями, и тем более сомневаться в правильности его решения.

Умбарк не собирался спорить. Он был рад, что отныне не одинок, что у него есть товарищи, которые в трудную минуту поддержат, подставят свое плечо. И даже съеденная на завтрак охапка еловых веток, подслащенная небольшим ломтиком зачерствевшего черного хлеба, не смогла испортить ему настроения. Умбарк верил, что отныне все будет хорошо, и все плохое в его жизни закончилось.

А затем был поход к океану, поразившему троллей своей необузданностью и громадой. Зимой, в холодное время года, когда пришедшие с севера холода боролись с теплыми течениями Южного Материка, штормы в океане были частым явлением. Что значительно осложняло жизнь клыккаров в части добычи средств к существованию с одной стороны, с другой значительно облегчало жизнь, на время зимних холодов делая ее относительно безопасной. От орков любящих разбойничать на побережье, нападать на охотничьи ватаги клыккаров, убивая охотников, и забирая их добычу. С началом зимы клыккары становились более беспечны, так как на несколько ближайших месяцев были ограждены от разбойничьих набегов орков. Орки не рисковали в это время года, столь щедрое на штормы, выходить в море. Во время шторма клыккары вытаскивали свои лодки подальше на берег, вне досягаемости свирепых пенных валов, и оттуда молчаливо наблюдали за безумствующим океаном, в припадке дикой, необузданной ярости набрасывающимся на землю, раз за разом обрушивая на нее огромные пенные валы. А когда выплеснувший ярость океан затихал, клыккары спускали лодки на воду, занимаясь рыбалкой, и охотничьим промыслом.

Одноглазый Мочила знал о существовании клыккаров, людей-моржей обитающих на побережье. Об этих удивительных созданиях рассказал ему перед смертью один охотник, в своих странствиях дошедший от Пандорейских вершин до океанского берега. О клыккарах знали и жители Пандоргана. От торговцев, что несколько раз в год, везя с собой бочонки с золотом и драгоценными камнями, а также тюки с необходимыми для торговли вещами, спускались к побережью. Для торговли с людьми прибывшими с Южного Материка, и с клыккарами, этими толстокожими и неповоротливыми созданиями. Он знал о них многое, и, приняв решение идти к океану, верил, что когда-нибудь их обязательно встретит. Но не ожидал, что случится это так скоро.

Невероятная картина открылась взору спустившихся с гор, и изрядно оголодавших троллей. Троица моржевидных людей расположилась неподалеку от берега, стоя по колено в воде. От одной лишь мысли о том, как там холодно, Умбарка передернуло. Но, чем больше он вглядывался в этих неповоротливых, толстокожий созданий, тем отчетливее понимал, что находясь по пояс в ледяной воде они не испытывают ни малейшего дискомфорта. Если внимательно вглядеться в их накаченные жиром тела, то можно было понять почему. Их шкура была очень толстой, а жировой запас настолько внушителен, что никакому морозу до них не добраться. Клыккары ничего не замечали вокруг, слишком увлеченные делом, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Не нужно было обладать отменным зрением, чтобы разглядеть огромную тушу то ли рыбы, то ли морского зверя, которую они разделывали большими ножами, более похожими на короткие мечи, вроде того, которым так мастерски владел Умбарк.

Работа у клыккаров шла полным ходом. И продолжалась довольно долго, судя по выросшей на берегу горе напластованного мяса, продолжающей увеличиваться с каждым очередным походом клыккара к берегу. Увиденное не могло оставит троллей равнодушными, особенно маячащая прямо перед глазами груда напластованного мяса, постоянно увеличивающаяся в размерах. Им, последние несколько дней питавшимся одними еловыми ветками, вид огромной горы мяса был сродни красной тряпки для быка. Вызывал ярость, безудержное желание немедленно напасть и отнять у клыккаров всю эту прорву мяса. Одноглазому Мочиле пришлось приложить немало усилий, чтобы навести должный порядок в отряде. Для этого пришлось своими огромными кулаками остудить пару-тройку особенно рьяных и ретивых голов, обезумевших от голода. Не понимающих ничего, кроме грубой физической силы. И лишь получив от Мочилы пару увесистых оплеух, отправивших их в нокдаун, они поубавили прыти, и смогли услышать вожака.

Одноглазый Мочила хотел есть не меньше, а быть может даже больше, чем прочие члены отряда. Ему, такому огромному, было, пожалуй, труднее всех переносить голод, справиться с которым еловым веткам было не под силу. Но голод не помутил его рассудка, а явившаяся взору мясная гора не помешала Мочиле рассуждать здраво. Он знал, что такие дела с наскоку не делаются. Он ни на миг не сомневался в том, что его люди одолеют клыккаров. Ледяные тролли по природе своей были довольно крепкими созданиями, что позволяло им не раз выходить победителями в сражениях с людьми, некогда кипевших на Южном Материке. Одноглазый Мочила опасался другого. Что клыккары, убоявшись не примут бой, и попытаются удрать, воспользовавшись лежащей на берегу лодкой, догнать которую тролли не в силах. Если они уйдут, то у Мочилы и его людей будет совсем мало времени, чтобы справиться с горой мяса, напластованной огромными ломтями, и сваленной в одну большую кучу на берегу. Сбежавшие клыккары вернутся с подмогой, и тогда настанет черед троллей уносить ноги. Клыккары обладают суровым нравом, и обидчику посягнувшему на их добро несдобровать. Единственной достойной расплатой для чужака посягнувшего на их добро, будет смерть.

Нужно застать клыккаров врасплох, вынудить их принять бой. И тогда в запасе у ледяных троллей будет гораздо больше времени, чтобы упрвиться с возвышающейся на берегу и продолжающей расти, горой мяса. План дальнейших действий родился в голове Мочилы почти сразу же после того, как он отправил отдыхать на снег очередного зачинщика смуты, призывающего других сломя голову мчаться к берегу. Нужно было сделать так, чтобы клыккары заметили врага, но предпочли бой бегству. Для этого их нужно было не спугнуть. Мочила разработал план, который непременно должен сработать, и когда его воинство пришло в чувство и смогло нормально соображать, изложил план окружающим. Нужнно действовать тремя группами. В первую группу, ту, что должна идти открыто, не скрываясь, вошло четверо бойцов, самых мелких и тщедушных, которых можно было найти среди довольно крепких и коренастых троллей. Им нужно было по приказу Мочилы, возглавляющего один из флангов, когда все группы займут свом места, явиться взору клыккаров, и, не скрываясь, направиться к мясной горе. Клыккары заметят их и мгновенно оценят ситуацию. Четверо противников не тот враг, что способен обратить в бегство троицу воинственно настроенных клыккаров. Они не подпустят чужаков к добыче, и с легкостью пустят оружие в ход, если пришельцы будут слишком настойчивы в своем стремлении поживиться на халяву.

Тролли будут очень настойчивы, так что стычки не избежать. А когда клыккары окажутся втянуты в схватку, с флангов на них набросятся еще шесть троллей. Клыккарский капкан будет захлопнут, все возможные пути бегству отрезаны. И им останется только умереть, подороже продав свои жизни.

Все произошло так, как и предполагал Мочила. Тролли незаметно подобрались к клыккарам довольно близко, обойдя с флангов, что сделать было совсем нетрудно, учитывая, что клыккары в силу сложившихся традиций не ожидали нападения в это время года. Они были слишком увлечены приятным для каждого охотника делом, чтобы глазеть по сторонам. Они даже идущих в полный рост троллей увидели не сразу. Но когда заметили чужаков, то сразу бросили работу, забегали и засуетились. Они не намерены были уходить без боя, и, вооружившись оставленным на берегу оружием, терпеливо ожидали чужаков. А когда цели и намерения чужаков стали предельно ясны этим медлительным и неповоротливым созданиям, клыккары издав воинственный клич, бросились вперед потрясая оружием. А в следующую минуту, отсекая их от берега, с флангов ринулись в атаку основные силы троллей.

Изменившаяся ситуация заставила клыккаров остановиться. Теперь их было трое против десяти, а это уже совсем другой расклад. Тем более, что ледяные тролли не ровня тщедушным оркам, против которых выстоять у троицы клыккаров были бы неплохие шансы. При подобном раскладе не зазорно и показать врагу спину. Но, обернувшись к берегу, к оставленной там лодке, клыккары поняли, что все возможные пути бегства отрезаны. И то, что огромный белоснежный тролль прорубил здоровенную брешь в боку их хрупкого суденышка, сделав его непригодным для плавания, ничего не значило. Клыккары могли бы спастись и без лодки, если бы смогли добраться до воды. Оказавшись в воде они спаслись бы от любого врага. Клыккары с рождения были отличными пловцами, на всем побережье не было им равных. Одноглазый Мочила предусмотрел и это, поэтому и выжидал, не подавая сигнала к атаке, пока клыккары не отойдут от воды достаточно далеко, чтобы их можно было от нее отрезать раз и навсегда.

Став спиной к спине, образовав подобие ощетинившегося копьями и мечами треугольника, клыккары с холодной решимостью изготовились к бою. Ни тени страхи или сомнения не было на их суровых лицах. Мочила понимал, что победа над троицей клыккар будет стоить ему потерь, а терять людей небольшой отряд не мог. С каждым потерянным бойцом таяла и его сила. И тогда тролли пустили в ход пращи, и в головы клыккаров полетели камни, вышибая из них кровь и мозги. Клыккары были обречены, и понимали это. И тогда, истекая кровью, они ринулись на своих обидчиков в последнюю, отчаянную схватку. Но силы были не равны, а клыккары серьезно ранены. Не прошло и минуты, как с толстокожими созданиями было покончено, а их телам надлежало стать гастрономическим трофеем в рационе троллей, уж очень аппетитно они выглядели.

Яростная атака клыккаров стоила Одноглазому Мочиле одного человека. Он оказался слишком самоуверен, неповоротлив, или просто глуп, раз умудрился напороться на копье умирающего клыккара. Следуя традициям погибшего следовало похоронить, но с этим Мочила решил повременить, отдав другой, волнующий всех без исключения приказ.

Тролли с жадностью набросились на мясо, раздирая его руками, вгрызаясь зубами в мягкую, податливую плоть, запихивая в глотку огромные куски китового жира. Ни у кого не возникло даже мысли о том, что нужно развести огонь, и поджарить мясо. Тролли были слишком голодны для подобных кулинарных изысков, и лишь утолив самый первый и жестокий голод, остановились, тяжело дыша от всего съеденного.

Не отставал от новых приятелей и Умбарк, обеими руками запихивая в глотку все новые куски китового мяса, чередуя их с увесистыми шматками жира, прекрасного согревающего средства в зимнюю стужу, и к тому же невероятно питательного. И только набив до отказа ненасытную утробу, Умбарк остановился, и сытно рыгнув, огляделся по сторонам. Тролли пировали, празднуя победу, кто-то еще продолжал есть, но делал это с ленцой, неохотно, пресытившись мясом, делая это скорее по инерции. А кто-то валялся на песке, тяжело дыша от переедания рядом с огромной грудой мяса, ничуть не уменьшившейся после того, как над ней изрядно потрудился десяток оголодавших троллей.

И тут в голову Умбарка пришла шальная мысль, а вдруг их кто-нибудь заприметит, как они заприметили клыккаров, слишком занятых делом, чтобы смотреть по сторонам. За что в итоге и поплатились. Их тела валялись неподалеку, неплохой прибавкой к горе мяса доставшейся троллям. Еще больше мяса было в воде, в нескольких десятках метров от берега. Клыккары сняли с кита лишь малую толику его мясных и жировых запасов, прежде чем умереть. Вода была обжигающе холодной, и Умбарк с удовлетворением заметил, что хорошо хоть им не придется лезть в воду за едой. Утоление голода по пояс в ледяной воде чревато серьезными последствиями, вплоть до летального исхода.

Умбарк был уверен, что лезть в воду им не придется. А еще он был уверен, что им не под силу одолеть лежащую на берегу мясную гору. Внутреннее чутье подсказывало ему, что благодать не будет длиться вечно, и, возможно, за сегодняшнюю удачу им придется заплатить высокую цену, если они не предпримут необходимых мер предосторожности. Умбарку не верилось, что такую огромную рыбину смогли убить и вытащить на берег трое клыккаров. Даже таким здоровякам не под силу сделать это. Значит, их было больше. Вопрос в том, где остальные? Вряд ли стоило рассчитывать на то, что они где-то затаились, и трясутся от страха и отчаянья, видя с какой жадностью поедают тролли их добычу. Скорее всего они отправились в ближайшую деревню за помощью и лодками, чтобы переправить всю эту гору мяса в родное селение. Если это действительно так, то троллям стоило ждать гостей, которым вряд ли придется по нраву присутствие чужаков убивших их соплеменников. Все дело во времени. Когда ожидать их прихода, через неделю, сутки, или через несколько часов.

Умбарк бросил оценивающий взгляд на Мочилу, продолжающего с размеренностью автомата запихивать в себя огромные куски мяса и жира. Что-то в его взгляде сказало Умбарку о том, что вождь напряженно о чем-то думает, и, возможно, их мысли имеют схожую направленность. Вскоре его предположение получило веское тому подтверждение. Сытно рыгнув, тяжело поднявшись на ноги, Одноглазый Мочила направился к ближайшему устроившемуся на отдых троллю с раздутым от переедания животом. Бросив несколько отрывистых слов, подкрепив сказанное пинком под зад нехотя поднимающегося троллю, Одноглазый Мочила вернулся к прерванному занятию, продолжая набивать мясом и жиром свою бездонную утробу.

Довелось и Умбарку побывать в карауле на вершине холма, среди нагромождения камней, откуда океан просматривался во всех направлениях на многие мили. И хотя ему был выдан огромный кусок мяса с жиром, чтобы он не скучал, и не проголодался, Умбарка это не особенно радовало. Намаявшись с голода, он съел столько мяса, что теперь не то чтобы есть, смотреть на него не мог. И, судя по разбросанным повсюду пластам китового мяса, он был не одинок в своих чувствах. Ему все еще было плохо, продолжало подташнивать. Умбарк с ужасом вспоминал вчерашний день, когда им всем, включая Одноглазого Мочилу, стало плохо от переедания. Кара за обжорство, неумеренность в еде, тем более опасная после длительного голодания. Умбарка передернуло от воспоминаний о том, как огромные куски мяса и жира вываливались из его нутра, а покрытая потом бледно-зеленая физиономия была ничуть не краше физиономий товарищей, испытывающих схожие муки.

Лежать на камнях ледяному троллю облаченному в толстую и теплую шкуру было ничуть не хуже, чем на песчаном пляже берега, вот только невыносимо скучно. Не с кем перекинуться парой слов. Оставалось лишь наблюдать за оживленно переговаривающимися товарищами, начинающими потихоньку отходить от болезненной расплаты за обжорство. Да поглядывать по сторонам в поисках угрозы. Со стороны клыккаров, или иных, неведомых троллям охотников за приключениями.

Вид океана был уныл и однообразен, навевал тоску и клонил в сон. Приходилось прилагать немало усилий, чтобы не уснуть. Ведь от бдительности наблюдателя зависела жизнь их небольшого сообщества. Поддавшись сонному очарованию океана можно было остаться без головы, если придут чужие. Или же иметь весьма бледный вид, подавленный и побитый, если Одноглазый Мочила прознает про любителя спать на посту. Его ожидала такая трепка, что есть долго не захочется, да и жевать будет нечем. Одноглазый Мочила не знал жалости к провинившимся, бил смертным боем, так, чтобы на всю оставшуюся жизнь выбить из тупых голов всякую дурь.

Судя по поведению Одноглазого Мочилы, он, как и Умбарк, был уверен в том, что спокойной жизни не будет, рано, или поздно, им придется либо в спешке уносить ноги, либо держать ответ перед клыккарами за свои злодеяния. Расплатой за которые будет смерть. Клыккары никогда не простят троллям ни убийства товарищей, ни посягательство на их добычу. Мочила был не глуп, и понимал, что втроем гиганта весом в десяток тонн не одолеть, и тем более не вытащить на мель, чтобы заняться его разделкой. Поскольку других клыккаров поблизости не было, напрашивался вывод, что они поспешили в ближайшее селение за помощью и лодками, которых для перевозки китового мяса и жира потребуется целая флотилия. Эту флотилию кто-то должен привести. Лодок потребуется не один десяток, соответственно не меньше будет и управляющих ими людей. Против такой силы троллям не устоять, не стоит и пытаться, единственный их шанс на выживание, это вовремя унести ноги.

Чем больше времени проходило с визита троллей на побережье, тем неспокойнее становилось на душе у Мочилы. От был готов в любой момент отдать приказ к отступлению, но сдерживался, видя, как набирается сил, и веселеет его отряд. С каждым прожитым днем боевой дух его людей повышался, и, Мочила это знал по собственному опыту, он продержится еще довольно долго, даже если в ближайшее время им вновь придется питаться одними еловыми ветками.

Постоянное напряжение и ощущение приближающейся опасности давало о себе знать, и Мочиле становилось все труднее усидеть на месте. Он едва ли не ежечасно проверял наблюдателя, что еще пару дней назад делал крайне редко. Застигнутому врасплох засоне досталось так крепко, что его шкура стала красно-синей от множества гематом, а голова распухла до невероятных размеров. Несчастный не мог говорить, с трудом шевеля разбитыми губами. Полученный засоней урок пошел другим впрок, и назначенный очередным наблюдателем тролль предпочитал ползать по позиции, ворочать тяжеленные камни, отжиматься от земли, и прибегать еще ко множеству уловок, лишь бы не заснуть, и не попасться под горячую руку Мочиле. Который в последнее время стал особенно нервным и раздражительным, и ненароком мог зашибить насмерть провинившегося своими огромными, пудовыми кулаками.

Благодаря преподанному Одноглазым Мочилой уроку, наблюдатель вовремя заметил появление чужаков. Огромная флотилия лодок шла вдоль берега с востока в их сторону. Не мешкая ни секунды наблюдатель кубарем скатился с холма, спеша доложить Мочиле об увиденном. Мочила тотчас же отдал приказ об отступлении. Появившимся на горизонте лодкам клыккаров потребуется несколько часов, чтобы добраться до этого места, и понять, что здесь произошло. Этого времени троллям хватит, чтобы убраться в горы, где тролли чувствовали себя в безопасности. Умбарк был уверен, что клыккары не бросятся вдогонку, не станут искать грабителей и убийц, а займутся неотложными делами. Первым из которых были похороны павших товарищей, которых тролли оттащили в сторону, чтобы они не мешали пиршеству, не портили открывающейся взору картины. Затем клыккары начнут спасать мясо, сотни килограммов которого остались на берегу, и многие тонны в воде, в нескольких десятках метров от берега. Пока они будут управляться с делами, тролли уйдут достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Повинуясь приказу Одноглазого Мочилы, тролли покинули побережье, прихватив по здоровенному, весом около сотни килограммов пласту китового мяса. Захваченных с собой припасов хватит на несколько дней, а там, быть может, им снова повезет, и очередная мясная гора на несколько дней окажется в их полном распоряжении. И хотя тролли с явным неудовольствием бросали оставшееся на берегу мясо, но вынуждены были это сделать, понимая, что промедление чревато смертью. И не от пудовых кулаков вождя, а от мечей разгневанных клыккаров, на милость которых рассчитывать не приходилось.

Клыккары не стали преследовать разбойников. Они лишь воинственно потрясали оружием в сторону гор, куда уходили следы грабителей и убийц, не предпринимая попыток броситься вдогонку. Клыккары были разумными существами. И прекрасно понимали, что погоня ничего хорошего не сулит. Лишняя трата времени и сил. Не стоит понапрасну тратить драгоценное время и силы, когда впереди так много работы, и так много людей в селении с нетерпением ожидают их возвращения. Зимой, когда в океане по нескольку дней кряду бушуют свирепые штормы, не дающие лодкам охотников и рыбаков выйти на промысел, каждый погожий день на счету, и не стоит растрачивать его по пустякам.

Десятки прибывших на место клыккаров споро принялась за дело, и уже к вечеру их и след простыл на побережье, а покоящийся на мелководье кит представлял собой начисто обглоданный скелет. Клыккары постарались на совесть, не оставив никаких шансов на поживу хищной мелочи обитающей в океане, в неглубоких прибрежных водах. Тяжело груженные клыккарские лодки скрылись из виду, и сразу же за их исчезновением на мир опустилась тьма. И была ночь, спокойная и умиротворенная, впервые за многие недели проведенная без болезненных спазмов в желудке от голода.

Всю зиму тролли провели на побережье, охотясь за клыккарами и их добычей в удачные дни, или же собирая выброшенную волнами на берег рыбу, если дни не были столь удачными. Но, в любом случае, это было гораздо лучше, нежели мыкаться в лесу, обгладывая еловые ветки, теряя силы и саму жизнь. Клыккары получив от троллей жестокий урок, стали гораздо более осмотрительными. И теперь, занимаясь разделкой добычи, не оставляли близлежащие окрестности без внимания, всякий раз успевая заметить приближающихся троллей. А затем все происходило по привычному сценарию. Клыккары прыгали в лодки, и удирали. И тогда в распоряжении у ледяных троллей оказывалось несколько дней на то, чтобы управиться с добычей.

Тролли привыкли к подобному развитию событий, их все устраивало, и они ничего не хотели менять. Неприятных неожиданностей от клыккаров они не ожидали, искренне уверовав в их тупость и недалекость ума. И тем сильнее было их удивление, когда однажды они оказались отрезаны от гор двумя десятками клыккаров, нагрянувших в их лагерь не со стороны моря, как обычно, а со стороны гор, откуда всегда приходили сами тролли. Чаша терпения этих суровых и молчаливых людей переполнилась, постоянные разбойничьи набеги троллей и чинимые ими грабежи, надоели клыккарам. Они не желали своим трудом кормить еще и этих нахлебников, тем более зимой, когда клыккарские общины испытывали ощутимый недостаток продовольствия, и им приходилось во многом ограничивать себя, чтобы выжить. Однажды их терпение лопнуло, и они решили раз и навсегда поквитаться с разбойниками крадущими добычу, обрекающими их семьи на нужду и голод.

Пойманный за много миль отсюда молодой кит, весом в несколько тонн, специально был доставлен в место, где совсем недавно тролли совершили очередной разбойничий налет. Время и место было выбрано клыккарами идеально. Одноглазый Мочила и его люди не заподозрили подвоха, когда, патрулируя побережье в поисках добычи, обнаружили троицу клыккаров разделывающих на мелководье небольшого кита. Мочила принял их за молодых и неопытных охотников, не позаботившихся о том, чтобы выставить наблюдателя. Мочила действовал по испытанной схеме. Три группы по три тролля в каждой, окружение клыккаров, и их уничтожение. Дело попахивало бойней, в которой у клыккаров не было никаких шансов.

Желая поймать в западню медлительных и толстокожих созданий, Одноглазый Мочила сам угодил в ловушку. Неповоротливый и не особенно умный противник на деле совсем таковым не оказался. У него хватило и ума, чтобы заманить троллей в ловушку, и проворства, чтобы эту ловушку захлопнуть. Удивление троллей невозможно было описать словами, когда они осознали, что оказались в окружении двух десятков крепких, суровых и молчаливых мужчин.

Ни Одноглазому Мочиле, ни его верным приспешникам, спастись не удалось. Все они пали под ударами копий и мечей клыккаров, не проронивших ни звука во время сражения, более походившего на бойню. За них говорило оружие, и оно не знало пощады. И лишь троице троллей, в числе которых оказался Умбарк, удалось избежать общей печальной участи. Умбарк был очень осторожен, направляясь к берегу заметил подозрительную мелочь, заставившую его сбавить ход, а затем и вовсе свернуть в сторону. Благодаря Умбарку ведомые им тролли оказались не в окружении, а в полукольце, из которого им удалось унести ноги, бросив оружие и снаряжение, что добавило им прыти. Тяжелым и неповоротливым клыккарам трудно было преследовать более легкого и подвижного противника. И вскоре клыккары отстали, осознав всю тщету своих потуг.

За брошенным оружием тролли вернулись на исходе следующего дня. Когда на побережье не осталось ни клыккаров, ни кита, и можно было вздохнуть с облегчением. Хотя на сердце Умбарка было неспокойно. Он уже не был, как прежде уверен в том, что с уходом клыккаров побережье стало вновь безопасным для троллей. После устроенной клыккарами ловушки, Умбарк изменил свое мнение об этих неповоротливых и толстокожих созданиях. Если они додумались заманить разбойников в ловушку, ничто не мешало им устроить засаду, чтобы прикончить оставшихся троллей.

К счастью опасения Умбарка не оправдались. Клыккары ушли. Наличие на побережье троицы уцелевших троллей они не считали слишком серьезной опасностью, чтобы предпринимать особые меры. Они позволили троллям жить, но на их преступном промысле был поставлен жирный, размашистый крест. С тех пор Умбарку со товарищи приходилось довольствоваться лишь тем, что им дарил океан, в виде выброшенной на берег дохлой рыбы и небольших морских животных. Иногда им удавалось добыть пращой небольшого хищника, вроде песца или лисицы, промышляющих на берегу поисками выброшенной волнами падали.

Тролли не умирали с голоду, но и не жировали. Еды хватало лишь на то, чтобы не протянуть с голоду ноги, и поменьше жевать горьких еловых веток. Им не раз за проведенные на побережье месяцы доводилось встречаться с клыккарами, точнее видеть их издали. Клыккары их не боялись. Заметив троллей, грозили им оружием, и издавали воинственные крики. Оказавшись обнаруженными, тролли убирались прочь, не предпринимая попыток напасть, опасаясь вновь угодить в ловушку.

Когда зима подошла к концу, и отступили вглубь северного материка ледяные ветра и метели, океан стал спокойным и безмятежным, привнеся в жизнь троллей новую опасность. С запада материка пришли орки, охотящиеся за клыккарами и их добычей, которые бы не отказались пообедать и троллями. Оставаться на побережье стало опасно, и тролли вынуждены были уйти в горы, заниматься охотой и собирательством ягод и кореньев, благо весной, и особенно летом, Пандорийские леса щедры на угощения.

Однажды на океане разыгрался невиданной силы шторм. Летом шторма в этих широтах были редким явлением, но по своей силе и разрушительной мощи во много раз превосходили едва ли не ежедневно беснующиеся здесь зимой штормы. Находясь на вершине горы, Умбарк наблюдал за лежащим далеко внизу беснующимся океаном. В наследство от Одноглазого Мочилы Умбарку досталась подзорная труба. С помощью ее можно было видеть все, что происходит за многие мили от наблюдателя.

Умбарк разглядывал берег без какой-то определенной цели. Ему нравилось наблюдать за тем, как накатываются на берег огромные пенные валы. Как они, рыча от ярости, набрасываются на земную твердь, и шипя, разбрызгивая мириады водяных брызг оседают, стелются по берегу, а затем, недовольно ворча, уползают обратно в океан. И так раз за разом, минута за минутой, час за часом.

Умбарк был готов смотреть на беснующийся океан и ни о чем не думать, целую вечность. Особенно когда живот набитый мясом благодарно молчал, не напоминая о себе болезненными спазмами. Намедни им удалось завалить молодого оленя, и они, изжарив тушу целиком на костре, позволили себе отдохнуть пару дней перед тем, как снова включиться в борьбу за существование. Его товарищи сыто похрапывали во сне, Умбарку же не спалось. Душа требовала чего-то такого, особенного, чему Умбарк не находил подходящих слов. Поэтому и пялился третий час кряду в волшебную трубу, в безумстве океана топя собственное смятение чувств.

Сначала он даже не понял, что произошло. Просто какой-то огромный предмет, который он поначалу принял за очередную гигантскую волну, особо в нее не вглядываясь. Вот только волна налетев на берег, так на нем и осталась, не уползла, как ее предшественницы злобно шипя обратно в океан, застыв на берегу огромной, покосившейся глыбой. И когда до Умбарка дошло, что это не волны, а нечто другое, то он уже не отводил глаз с чернеющего на берегу предмета. Неведомым предметом оказался потерпевший крушение корабль, с поломанными мачтами, и стелющимися по волнам парусами, превратившийся в покорную игрушку волн. Людям, оказавшимся пленниками искореженного и неуправляемого корабля, сильно повезло, что бушующий океан выбросил корабль на песчаную береговую отмель, а не разбил в открытом море о камни, отправив корабль со всем его содержимым в морскую пучину, на корм рыбам.

Умбарк не сводил глаз с выброшенного на берег корабля. И чем дольше вглядывался в его очертания и разводы, тем сильнее укреплялся в мысли, что севший на мель корабль не пиратское судно орков, а настоящий человеческий торговец. Плаванье в океане всегда было слишком рискованным делом, чтобы отправляться в путь в одиночку. Об этом знали все разумные существа по обе стороны океана. Отправляясь по торговым делам на северный материк, корабли человеческих торговцев собирались в одну большую эскадру. Которой было нипочем ни нападение пиратов, ни набеги мурлоков и моргулов, творящих кровавое беззаконие на бескрайних океанских просторах. И только разразившийся в открытом море шторм невиданной силы, мог стать причиной того, что торговец остался один. Шторм разметал купеческий караван по всему океану. Потребуется немало времени для того, чтобы им всем собраться вместе.

Корабль за которым наблюдал Умбарк не был покинут экипажем и пассажирами. Ощутив под ногами земную твердь, люди начали выбираться из корабля, торопливо перетаскивая на береговую возвышенность, куда не добирались безумствующие океанские валы, имущество и припасы. Всякий раз изо всех сил цепляясь за землю, когда на берег накатывалась очередная исполинская волна. Счастливчики остались жить, менее расторопные были унесены волнами в океан, где их ждала смерть. Вскоре, не выдержав мощного удара очередной накатывающейся на берег исполинской волны, корабль как-то по особенному перекосился, задрожав всем телом постоял еще пару минут, и рухнул, рассыпавшись на множество обломков.

Пока уцелевшие люди со спасенным с корабля добром устраивались на ночлег, Умбарку в голову пришла идея, которой он незамедлительно поделился с товарищами, пинками разбудив их. Пока люди спят измотанные свалившимися на их головы испытаниями, нет лучшего времени, чтобы напасть, и попытаться схватить удачу за хвост. Всего-то и делов, пробраться незамеченными в человеческий лагерь, и перерезать спящим глотки. Тем более, что уцелевших людей чуть более двух десятков, а сундуков, бочек и увесистых тюков спасенных с корабля гораздо больше. Другого такого шанса у них не будет уже никогда, Умбарк понимал это, и гнал троллей вперед.

В темноте была их сила и возможность справиться с людьми, среди которых было замечено несколько воинов. Пока люди спят, отдыхая от выпавших на их долю испытаний, у троллей был шанс. Когда они проснутся, шансов у троллей не будет уже наверняка. Троица троллей небольшая сила, чтобы бросить вызов потрепанному бурей экипажу человеческого торговца.

Тролли спешили вниз, к побережью, подгоняемые толчками и затрещинами Умбарка, которому казалось, что его люди ползут словно черепахи, игнорируя его приказы. И лишь когда до спящих осталось не более сотни метров, Умбарк сбавил прыть. Судя по расположению звезд на небе, до наступления утра было еще достаточно времени, чтобы успеть воплотить задуманное в жизнь. А затем началась ночь длинных ножей. Тролли не спешили. Все нужно было сделать без единого звука, в полной тишине. Люди умирали молча, во сне, не успевая понять, что случилось, почему необычайно яркий сон заканчивался черной, ледяной пустотой.

Тролли наваливались на спящих всем своим немалым весом, и, зажав жертве рот, всаживали кинжал в сердце по самую рукоять. И не ослабляли своей хватки до тех пор, пока жертва не затихала, а тело не переставало содрогаться в жутких предсмертных конвульсиях. И лишь убедившись в том, что жертва мертва, полуночный убийца переходил к следующей жертве, и все повторялось в точности.

К утру из уснувших на берегу людей в живых не осталось никого. Множество бочек, тюков и сундуков с провизией и товаром для продажи оказалось в руках троллей. Перед Умбарком стала диллема, что именно нужно спасать в первую очередь. Лето опасное время года, и пиратские корабли орков в здешних водах далеко не редкость. Заметив на берегу скопление бочек, тюков и сундуков, орки захотят поживиться этим добром, а заодно и теми, кому это самое добро принадлежит. Сокровищами по праву победителя владели тролли, и они не желали делить свою добычу ни с орками, ни с клыккарами. Унести все сразу, тролли были не в состоянии. На то, чтобы переправить вынесенное людьми на берег добро в укромное место, потребуется несколько дней, которых у троллей могло и не быть. Поэтому следовало определиться с тем, что нужно спасать в первую очередь, а с чем можно и повременить.

В тюках оказались предметы предназначенные для торговли с клыккарами, и соплеменниками Умбарка из Пандоргана. Большинство содержимого бочек и сундуков тоже было предназначено для продажи. И лишь один сундук и его содержимое предназначались не для продажи, а для покупок. Довольно увесистый сундук был доверху набит золотыми монетами, изделиями из драгоценных металлов и камней, россыпями драгоценных каменьев. Этот сундук надлежало спрятать в первую очередь, в нем было их будущее. Содержимого сундука даже поделенного на три части, было достаточно, чтобы до скончания жизни не знать ни в чем нужды. Следующими в очереди на путешествие в горы были увесистые дубовые бочонки, в которых оказалось очень дорогое, и ценимое троллями вино, попробовать которое мог позволить себе далеко не каждый. Последними в очереди были корзины с провизией, которые люди держали для собственных нужд, не особенно доверяя своеобразной кухне севера, с непривычки могущей вызвать у неподготовленного человека серьезные желудочные расстройства, что отнюдь не благоприятствовало торговле. Множество тюков и сундуков с содержимым предназначенным для торговли, Умбарк без раздумий отбросил в сторону. В их распоряжении было не так уж много времени, торговать не с кем, а лишняя обуза им совсем ни к чему.

Два дня и две ночи, не зная усталости и не тратя времени на отдых и сон, тролли перетаскивали с побережья в горы необходимые им вещи и припасы. Они утащили в свою берлогу бочонки с вином, примерились к корзинам с продовольствием, когда заметили на горизонте уже знакомые им, скошенные паруса пиратов. Пираты шли с востока, с добычей на борту, ограбив очередную охотничью ватагу клыккаров. И хотя орки возвращались домой, глупо было рассчитывать на то, что они оставят без внимания выброшенные на берег бочки, тюки и корзины.

Ожидать прихода орков тролли не стали, и, прихватив корзины с едой, поспешили исчезнуть в горах, уверенные в том, что орки не рискнут броситься в погоню, довольствуясь добром оставшимся на берегу.

Троллей никто не преследовал, и они без лишних проблем дотащили огромные, неподъемные для обычного человека корзины с едой до своего убежища в горах. Убедившись в том, что со стороны орков угрозы нет, тролли раскупорили один из винных бочонков. Божественный напиток, отведать который в Пандоргане мог лишь тот, в чьем кармане никогда не переводилось золото и серебро.

Вино оказалось превосходным на вкус, и имело весьма ощутимый градус. Замахнув по паре глиняных кружек божественного напитка, тролли изрядно захмелели. А вскоре потеряли счет проглоченным кружкам вина, тем более, что до дна бочонка по-прежнему было далеко. А когда приятели Умбарка уже с трудом ворочали языками, в их одурманенные алкоголем мозги пришла мысль о том, что неплохо бы заняться дележем добычи. Выпивка и еда считались общим имуществом преступной семьи, не подлежащим разделу. Но серебро, золото, украшения из благородных металлов, и драгоценные камни подлежали разделу. По совести и по справедливости. Получивший свою долю тролль волен был распорядиться ею по собственному усмотрению. Носить сокровища при себе, зашив их в пояс, или упрятав в расшитый узорами кожаный кисет, или же зарыть где-нибудь в укромном месте. Если тролль умирал, накопленные им богатства делились поровну между всеми членами банды. Если же его сокровища были спрятаны в земле, то они становились кладом, который терпеливо ждал нового хозяина бессчетное множество лет.

И хотя Умбарк старался разделить сокровища поровну, это у него получалось плохо, и виной всему выпивка затуманившая мозги троллей, сделав их слишком подозрительными и дотошными. И если при дележе золотых монет никаких эксцессов не наблюдалось, то обстановка стала потихоньку накаляться при дележке драгоценных камней, став просто взрывоопасной, когда дело дошло до золотых изделий украшенных вставками из драгоценных камней. И хотя Умбарк старался разделить все по-честному, по совести, троллям казалось, что он пытается их обмануть, забрать все самое ценное себе, сбагрив им ничего не стоящие побрякушки. И чем больше вина оказывалось в их бездонных желудках, тем со все большей злостью смотрели они на Умбарка, и друг на друга.

А затем случился взрыв. С очередной выпитой кружкой троллями была перейдена ранее запретная для них черта, грань, составляющая основу существования преступного сообщества. Тролли не смогли поделить изумрудное колье, которое Умбарк отдал одному из подельников. Второму троллю это не понравилось, он посчитал, что колье должно принадлежать ему, в доказательство своей правоты пустив в ход кулаки. Но, поскольку они были одинакового телосложения, и силы были примерно равны, спустя несколько минут стало ясно, что одними кулаками спор не разрешить. Устав мутузить друг друга кулаками, тролли схватились за ножи. И, не раздумывая, пустили их в ход, нанеся друг другу несколько серьезных ранений. Не устояв на ногах, они рухнули на землю, продолжая сжимать друг друга в объятиях, и наносить удары. И лишь десяток минут спустя, окровавленные и обессиленные, они угомонились, вместе с кровью излившейся из ран, изгнав алкогольный дурман из своих голов.

Они были серьезно ранены и потеряли много крови. Они могли умереть, если им вовремя не оказать помощь. Вот только очередная, отправленная Умбарком внутрь организма кружка вина, придала его мыслям иную направленность. Он не собирался никому становиться нянькой, тем более двум отмороженным уродам, нарушившим главный закон преступного сообщества. Они обнажили оружие друг против друга, тем самым поставив себя вне воровского закона. К своим товарищам Умбарк не питал дружеских чувств, в глубине души презирая обоих. Один был грабителем, второй маньяком-убийцей, низшим существом в иерархии преступного мира. Умбарк будучи вором-карманником, считался элитой преступного мира, и не собирался опускаться до уровня санитара и сиделки, ухаживая за подыхающими отморозками. Нарушив главный воровской закон они оба заслуживали смерти. Воровской закон Умбарк чтил, и если кто-то был приговорен им к смерти, то должен был умереть.

Перед Умбарком стала диллема, которую следовало не мешкая разрешить. Наказав провинившихся, как того требовал воровской закон, он оставался один. Что такое жизнь в одиночестве, Умбарк знал не понаслышке. Сохранив им жизнь, он подвергал собственную жизнь серьезной опасности. Человеку безнаказанно поправшему закон один раз, ничто не помешает сделать это снова. Пока в бочках плещется бескрайнее хмельное море, эта опасность будет довлеть над ним и днем, и ночью. С другой стороны, примерно наказав ослушников, он избавит себя от тягостного бремени жить с постоянной оглядкой, от бессонных ночей могущих свести с ума любого. Да и доставшиеся им богатства ни придется делить. Тролли не успели убрать их с места дележки, и оставалось лишь положить их обратно в сундук. Сокровища будут принадлежать ему одному, когда прочие претенденты на них умрут. Последней каплей на чаше весов с сомнениями стали огромные корзины с едой, которых ему хватит надолго.

Очередная выпитая Умбарком кружка придала ему уверенности и сил. Пошатываясь, на нетвердых ногах, он отправился к умирающим, мечущимся в бессознательном бреду. Их смерть была быстрой и легкой. Два удара мечом, два трупа, а вместе с тем полный покой и гармония воцарившиеся в пещере. А затем и Умбарк оказался повержен на землю. Цветастый хмельной молот ударил по голове так сильно, что он уже не смог подняться на ноги.

На следующий день Умбарк вырыл в дальнем углу пещеры огромную яму, на дно которой поместил свои сокровища. Сундук с золотом, драгоценными каменьями, и прочими ценностями, целое состояние, которому мог бы позавидовать самый знатный и богатый вельможа Пандоргана. Охранять сундук с сокровищами от воров облаченных в плоть и бесплотных, он отправил парочку прирезанных накануне троллей, присыпав их тела землей, и тщательно утрамбовав. Кряхтя от невероятных усилий, затащил на могилу с сокровищами огромный валун, в незапамятные времена отколовшийся от гранитного свода пещеры, и пылящийся в дальнем углу. И лишь водрузив на могилу неподъемный камень, Умбарк вздохнул с облегчением. Сдвинуть такую глыбу с места под силу далеко не каждому, да и в голову нормальному человеку никогда не придет мысль искать под ним спрятанные сокровища.

У Умбарка вновь началась жизнь отшельника, в которой он особо не напрягался, имея в запасе три здоровенные корзины с продуктами, и, по-летнему щедрый на дары лес. А когда ему становилось тоскливо от одиночества, а сердце начинало щемить от безысходности, он черпал вдохновение из бездонных бочек с вином, огромными кружками возвращая утраченное душевное спокойствие. И чем холоднее становилось снаружи, чем реже зверь становился добычей, тем чаще и подолгу находил Умбарк успокоение в вине.

И однажды он перешел грань отделявшую его от умеренных возлияний, до ежедневного, беспробудного пьянства. Он махнул на все рукой, с головой окунувшись в бездонный хмельной омут. Ему больше ничего не хотелось. Только пить, до полного помутнения в рассудке, за которым наступала чернильная пустота без единого звука, или проблеска света. Так продолжалось много дней кряду. Умбарк давно потерял счет дням. Он отощал, стал дурно пахнуть, но продолжал свое самоубийственное занятие, не в силах порвать с ним, обрекая себя на верную смерть. И он наверняка бы умер, смерть от истощения и алкогольного отравления была не за горами, если бы однажды, черпанув кружкой в бочке, не ударился о пустое дно. Вина в бочке осталось лишь на донышке, только чтобы унять боль в раскалывающейся с похмелья голове. И напрасно он переворачивал оставшиеся бочонки, все они были уже давно и безнадежно пусты.

А затем было двое суток жестокого похмелья, когда Умбарк, вконец обессиленный, валялся пластом в пещере, не имея сил подняться. Когда похмелье прошло, на смену ему пришел жуткий голод, который нечем было унять, так как охоту он давно забросил, а в огромных корзинах принесенных ими с побережья, не осталось ни капли съестного. Мучимый голодом Умбарк сожрал сухие, сплетенные из стеблей неведомых злаков корзины, чтобы хоть на время приглушить терзающие его муки голода. Когда Умбарк достаточно окреп, чтобы найти в себе силы выбраться из пещеры, он был потрясен увиденным. Вокруг было белым-бело. Его привыкшие к пещерному микроклимату уши и нос начал болезненно пощипывать леденящий северный ветер, пришедший с высокогорных ледников Пандории. И только тогда он понял, сколько времени прошло с начала его беспробудного пьянства. Ведь последнее, что он помнил, это зелень под ногами, и разлившееся вокруг тепло, столь характерные для поры благодатной осени.

Зима нагрянула в жизнь Умбарка нежданно-негаданно, расплатой за безудержное пьянство, и потерю жизненных ориентиров. Он чуть не умер с голода, и лишь еловые ветки, к которым он еще совсем недавно относился с презрением, позволили ему выжить. Зима суровое время года, где одиночке не выжить, это Умбарк знал по собственному опыту. Вернувшись к жизни, Умарк больше не хотел умирать, изо всех сил цепляясь за жизнь. И когда в очередной раз облазив близлежащие окрестности в поисках добычи вернулся в пещеру ни с чем, отчетливо осознал, что если в его жизни ничего не изменится к лучшему, то он умрет, и случится это очень скоро. И тогда молодой тролль вновь отправился на побережье, где одиночке выжить гораздо проще, нежели в горах. Он больше не верил в счастливую встречу, он просто упрямо шел вперед, к океану, не подозревая о том, что судьба уготовила ему встречу, которая в корне изменит всю его жизнь.

От пещеры до заветного побережья рукой подать, полдня пути для молодого, здорового, полного сил ледяного тролля. В три раза больше для обессилевшего, смертельно уставшего, с подведенным от голода животом, несчастного. Умбарк пройдя сотню метров останавливался, чтобы отдохнуть и перевести дух. Отощавший, со свалявшейся грязно-серой шерстью, с потухшими от безысходности глазами, он мало чем напоминал себя прежнего. Вообще ничем, если бы не стальной огонек то и дело зажигающийся в глазах, заставляющий вновь и вновь подниматься на ноги, и, сгибаясь под напором пришедшего с океана пронизывающего влажного ветра, упрямо идти вперед. У него снова появилась цель, и он был обязан идти к ней, чего бы это ему ни стоило. И ничто, ни голод, ни противная слабость в ногах, заставляющая подолгу отдыхать, не остановят его на пути к цели.

И лишь когда вокруг стало слишком темно, и дальнейшее движение стало связано с риском свернуть себе шею, Умбарк подумал о ночлеге. Еловых веток для того, чтобы поужинать, и выстлать ими спальное ложе, вокруг было в избытке, как и здоровенных сугробов нанесенных у подножия елей и сосен, в которых можно было устроить временное пристанище на ночь. Толстая и теплая шкура ледяного тролля позволяла легко выдержать такое испытание, которое для другого, менее приспособленного к морозам существа, могло закончиться смертью.

Первым делом Умбарк перекусил опостылевшими, горькими и отвратными на вкус, но позволяющими выжить еловыми ветками, а затем, наломав их огромную охапку, направился к ближайшему большому сугробу, которому надлежало стать его ложем.

Умбарк устал, ему хотелось спать. Он был слаб после болезни под названием запой. Случившаяся вслед за этим голодная пора совсем не способствовала его выздоровлению, и не прибавляла сил. Умбарк валился с ног от усталости, когда, устилая промерзшую землю еловыми ветками, нащупал под снегом твердый, похожий на камень, комок. Но это был не камень, Умбарк понял это сразу, едва его рука нащупала необычный предмет. Это было нечто иное, Умбарк знал это почти наверняка, и поэтому, с занывшим от радостного предвкушения сердцем, принялся откапывать свою находку.

Он оказался прав в своих безумных предположениях. Извлеченный из снежного плена предмет не был камнем, это было нечто иное, заставившее тролля издать радостный вопль. Замерзшая тушка огромного тетерева покоилась на дне здоровенного сугроба, по невероятно счастливому стечению обстоятельств не найденная хищниками, рыскающими по лесу в поисках добычи с подведенными от голода животами. И уже вгрызшись зубами в жесткое и неподатливое мясо, Умбарк предположил, чему он обязан такому невероятному везению. Все случилось довольно давно, когда он находился в алкогольной отключке, даже не подозревая о том, что на дворе на смену благодатной и обильной осени пришла суровая и безжалостная ко всему живому зима. И пока он, в очередной раз упившись до бесчувствия спал в пещере, снаружи бушевала снежная буря, и царил лютый холод. Настолько сильный, что смог убить на лету такую здоровую и сильную птицу, как тетерев, для которого, как и для Умбарка, ночевка в снегу была обычным делом. Стужа убила птицу, а буря занесла ее снегом, насыпав над телом огромный сугроб, укрывший ее от алчных, голодных глаз. На дне сугроба и упокоился тетерев с миром, а царящая в природе зима позволила его телу оставаться нетленным для того, чтобы спасти жизнь Умбарку.

Пробуждение утром следующего дня не было для Умбарка столь унылым, как множество их случившихся прежде. И все благодаря тому, что впервые за много дней он был по-настоящему сыт. Его желудок был набит мясом, а не опостылевшими еловыми ветками, что лишь притупляли голод, не давая желанного удовлетворения. Половина тушки птицы ждала тролля на завтрак, радуя глаз, и придавая сил. Умбарк не торопился, спешить ему было некуда. Погода на улице была на загляденье. Дующий весь день кряду мокрый влажный ветер с океана стих, и больше не доставлял Умбарку мучительных неудобств. Морозец хоть и пощипывал слегка уши и нос тролля, но делал это скорее играючи, а не свирепо и неистово, как накануне. В такую благодатную пору не грех было и отдохнуть лишний часок, тем более, что его можно было посвятить такому волнительному занятию, как приготовление на костре обворожительно вкусного мясного блюда. После обильной трапезы нет ничего лучше, чем поваляться часок-другой рядом с костром, подбрасывая в огонь ветку за веткой, подставляя бока живительному теплу.

Умиротворенный едой и разморенный теплом костра, Умбарк уснул, проспав до полудня, проснувшись от мороза пробирающегося под шкуру, на фоне серо-пепельного круга в ослепительной снежной белизне. Полежав еще несколько минут бездумно вглядываясь в ослепительно-голубое небо и неторопливо плывущие по нему облака, Умбарк вскочил на ноги. Он был спокоен и умиротворен, полон решимости продолжить борьбу за существование. Сжевав пригоршню снега, и растерев им лицо, чтобы прогнать остатки сна, Умбарк решительно отправился вперед, туда, где находилась его цель, побережье, где он обязательно выживет, доживет до весны, и вернется обратно в горы.

А спустя несколько часов в жизни ледяного тролля случилась встреча, которой он не ждал. Присев отдохнуть за огромным гранитным валуном на вершине небольшого холма, коими была выстлана дорога к океанскому берегу, он увидел нечто, заставившее его потрясти головой, и еще раз растереть лицо снегом. Он увидел клыккара бредущего по вершине холма во встречном Умбарку направлении. Усталость покинула без остатка ледяного тролля. Он стал олицетворением внимательности и осторожности. Вжавшись в лежащий на вершине холма грязно-серый снег, Умбарк слился с ним в единое целое, становясь невидимым даже для более опытного и зоркого наблюдателя, нежели клыккар.

Несколько бесконечно долгих минут Умбарк наблюдал за клыккаром, начавшим восхождение на холм, на котором притаился ледяной тролль. Не забывал Умбарк и поглядывать по сторонам, помятуя о коварстве клыккаров, и устроенной ими для троллей ловушки, в которой погибла большая часть его преступной семьи, во главе с Одноглазым Мочилой. И хотя он сомневался в том, что это ловушка, но продолжал осторожничать. Кто знает, кем, или чем, является бредущий в его сторону клыккар. Одиночка, изгой, изгнанный из племени за серьезную провинность и обреченный на вечные скитания и муки, или мелкая деталь задуманного клыккарами дьявольского плана. Но, как Умбарк не озирался по сторонам в поисках подвоха, ничего подозрительного таки не заметил. Из этого следовало, что замеченный им клыккар одиночка, изгой, а значит у него появился неплохой шанс поквитаться с врагом, а заодно обеспечить себя мясом и жиром недели на две, судя по комплекции и габаритам клыккара.

Клыккар был опасным противником, которого на испуг не возьмешь. В случае единоборства нельзя было уверенно сказать, на чьей стороне будет победа. И хотя в последнее время удача была благосклонна к Умбарку, испытывать судьбу на прочность он не хотел. И хотя матерый тетерев придал ледяному троллю уверенности и сил он все еще был достаточно слаб, чтобы полагаться только на собственные силы. Силы у него имелись, но их могло оказаться недостаточно для того, чтобы выйти победителем из схватки с клыккаром.

Требовалось везение, приправленной толикой мастерства и таланта. Кое в чем в их преступной семье Умбарку не было равных. В умении управляться с пращой, умении поразить точным попаданием в голову за несколько десятков метров. И при этом совсем не важно, чья это голова. Благородного оленя, свирепого медведя, или глупого кролика. Выпущенный умелой рукой из пращи камень с легкостью проламывал самую крепкую черепную кость. Вкладывая подходящий камень в пращу, Умбарк надеялся на собственное мастерство и удачу, которые могли принести ему победу, выиграть еще не начавшееся сражение. Продолжая прятаться за валуном, Умбарк раскрутил пращу над головой для придания камню убойной силы. И лишь убедившись в том, что снаряду придано достаточное ускорение, чтобы поразить намеченную цель, Умбарк вышел из-за укрытия, в паре десятков метров от которого наодился клыккар.

В тот самый миг, когда пронзительно свистнул вырвавшийся из пращи камень, отправляясь в свой недолгий полет к цели, их глаза встретились, и словно неведомая сила толкнула Умбарка, яростным огнем опалив сердце, вселив неведомый ужас в его душу. Умбарк вздрогнул от пронзившего его дьявольского взгляда, и сделал шаг назад, инстинктивно отстраняясь от неведомой угрозы, не сводя глаз с клыккара. Он видел, как выпущенный из пращи камень угодил тому прямо в лоб, вышибая кровь и мозги.

Не издав ни звука, с проломленным черепом, клыккар рухнул на землю, застыв без движения, орошая ослепительно белый снег алой кровью. Несколько бесконечно долгих минут Умбарк не мог найти в себе силы сделать хоть шаг, пораженный демоническим взглядом клыккара. И лишь сделав над собой огромное усилие, он оказался у тела мертвеца. Взглянув в мертвые глаза, Умбарк испытал безумное помутнение рассудка. В каком-то диком, невероятном исступлении он начал наносить мечом удары в грудь мертвого клыккара, превращая ее в истерзанное, рваное месиво. И лишь когда Умбарк выдохся, и готов был рухнуть на землю от усталости, безумие оставило его.

Он знал, что ему делать. У него появилась цель, к которой он должен идти не взирая ни на какие преграды и опасности могущие возникнуть на его пути. Вырвав из глазниц ненавистные глаза демона, в каком-то исступлении сжевав их, Умбарк решительно развернулся, повернувшись к океану спиной. И зашагал навстречу заснеженным Пандорийским вершинам, величественно возвышающемуся над всем миром Пандоргану.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Неделя потребовалась Умбарку на то, чтобы достигнуть предместий Пандоргана, его сторожевых фортов, прикрывающих доступ в столицу ледяных троллей нежелательных элементов, вроде Умбарка, и ему подобных. И хотя расцвет разбойничьих шаек пришедшийся на время Одноглазого Мочилы был в прошлом, напуганные размахом действий грабителей и убийц правители Пандоргана не решались снижать мер предосторожности.

В другое время, и при иных обстоятельствах, Умбарк не рискнул бы идти в город через сторожевой пост, чтобы не быть схваченным стражниками, и преданным публичной казни с отсечением головы и сдиранием шкуры. Он бы попытал счастья на неприметных тропинках в труднодоступных местах, которыми любили пользоваться преступники, чтобы проникнуть в запретный город. Хотя, в последнее время и эти тропинки стали не безопасны. Большая их часть стала достоянием властей, вытащенная из схваченных разбойников в пыточных камерах щипцами и раскаленным железом.

Неделя потребовалась Умбарку, чтобы дойти до сторожевых постов Пандоргана. Еще совсем недавно подобный путь отнял бы у него, как минимум, вдвое больше времени, учитывая царящую на дворе зиму, и присущие ей голод и бескормицу, значительно отнимающие силы, и удлиняющие подобные переходы. Ему нынешнему по плечу были и не такие переходы, если учесть, что от него прежнего почти ничего не осталось. За исключением облика. Внешняя оболочка осталась прежней, но его внутренняя составляющая изменилась самым кардинальным образом. И то, что он внешне оставался ледяным троллем, было ничего не значащей формальностью. По своей сути он был нечто иное, чему трудно подобрать нужное слово. Некий симбиоз множества разнообразных, чуждых друг другу сущностей заключенных в общую оболочку под названием ледяной тролль. Весь разум и физическая мощь составляющих Умбарка сущностей принадлежали только ему, не вмешиваясь, и не мешая, если он не пытался отклониться от объединившей их всех в единой целое, Великой Цели.

Он стал невероятно силен физически, вынослив, и необычайно проворен, что позволяло ему легко справляться с тем, что еще совсем недавно он был сделать не в состоянии. Туши клыккара, большую часть которой он прихватил с собой, ледяному троллю хватило, чтобы не отвлекаясь на охоту, в кратчайшие сроки достичь предместий Пандоргана, где ему пришлось избавиться от ее остатков. Не принято было среди охотников охотиться на клыккаров, с которыми у троллей были дружеские отношения. Такая добыча была свойственна только разбойникам, с которыми у стражей был разговор короткий. Смерть на месте, если преступник оказывает сопротивление, или публичная казнь в городе, если преступник окажется настолько глуп, чтобы сдаться. С останками клыккара на плечах он становился подозреваемым, которого надлежало незамедлительно схватить для разбирательства и доставить в город. В подземных пыточных камерах язык достаточно развязывается у любого, чтобы судьи вынесли пленнику смертный приговор.

На пути к Великой Цели, которой Умбарк, как и прочие угнездившиеся в его мозгу сущности посвятил свою жизнь, посещение подземной темницы и пыточных камер не значилось. И поэтому он, не мешкая, избавился от остатков туши клыккара, оставляя мясо хищному зверю, которого в это время года в округе было превеликое множество. Волки преследовали Умбарка на всем его пути к городу. Но, несмотря на мучающий их голод, они не осмеливались приблизиться к Умбарку достаточно близко, чтобы напасть. Звери чувствовали таящуюся в нем силу, и предпочитали держаться на расстоянии, не делая попыток напасть, что было немыслимо, окажись перед ними обычный ледяной тролль. Заблудившийся в бескрайней белоснежной пустыне одиночка, которого волки растерзали бы без тени сомнений, если бы он не оказался достаточно проворен, чтобы укрыться от них на ближайшей сосне или ели, которыми заросли склоны пандорийских гор. Волки лишь сопровождали неведомое существо в обличии ледяного тролля, довольствуясь костями и остатками его трапезы, устраивая из-за них шумные свары и драки.

Новые, угнездившиеся в голове Умбарка знания и умения, позволили ему без труда выследить и прикончить молодого оленя неподалеку от сторожевого форта, на главной дороге ведущей к Пандоргану. И пока преследовавшая его по пятам несколько дней кряду волчья стая дралась за брошенное мясо клыккара, Умбарк ушел далеко вперед. Взвалив на плечи тушу молодого оленя, оторвать от земли которую было под силу не каждому человеку, Умбарк зашагал по направлению к сторожевому форту, не делая попыток уклониться, и обойти его стороной. Теперь он изображал из себя добропорядочного жителя Пандоргана, возвращающегося с охоты. А честным гражданам не пристало бегать и прятаться, поскольку их совесть чиста, и бояться им нечего.

Умбарк без проблем миновал сторожевой форт, ни единым мускулом не дрогнув под внимательными и оценивающими взглядами стражников. Бросив в специальный кувшин небольшую серебряную монету, плату за вход в город, и поправив сползающую с плеч тушу молодого оленя, Умбарк отправился дальше, кивнув в ответ на дежурное приветствие стражи. Умбарк не боялся, что его кто-нибудь узнает, и в возвращающемся в город после удачной охоты охотнике опознает преступника, вора и убийцу объявленного в розыск. Много воды утекло с тех пор, как Умбарк покинул Пандорган, слишком сильно он изменился, и в первую очередь внешне. В исхудавшем, осунувшемся, с грязно-белой шкурой охотнике вряд ли кто смог бы узнать статного, ослепительного красавца, которым он был всего лишь год назад. Пока удача не отвернулась от него, превратив баловня судьбы во всеми гонимого и прзираемого изгоя, обреченного на смерть.

Никем неузнанный, сгибаясь под тяжестью добычи Умбарк миновал стражу, и зашагал к городу. Когда пост стражи оказался позади, и его спину перестали буравить подозрительные взгляды стражей, Умбарк расправил плечи и ускорил шаг. С каждой минутой становясь ближе к заветному теплу, крыше над головой, обильной еде и питью, а также девочкам, по ласкам которых истосковался за месяцы мытарств и скитаний выпавших на его долю. Женские глаза, руки, теплота объятий и прочие сопутствующие им прелести, было главным из того, что заставляло его все время ускорять шаг. А когда он увидел милый сердцу Пандорган, в который не чаял вернуться, Умбарк поймал себя на том, что еле сдерживается, чтобы не сорваться на бег.

Вскоре он шагнул в пропитанную дымом и алкогольными парами, насыщенную многоголосьем собравшихся, таверну. Ему никогда прежде не доводилось бывать здесь, поэтому он не опасался встретить старых знакомых. Прежние его приятели и собутыльники были рудокопами, заглядывающими в таверну после напряженного трудового дня проведенного в шахте, чтобы пропустить перед сном пару-тройку кружек крепкого пива. Снять усталость и стресс после трудового дня, похвастать сегодняшней добычей перед такими же работягами, или посетовать на постигшую их неудачу. Рудокоп приходил в таверну только в двух случаях. Чтобы выпить на радостях, если ему повезло, или с горя, если день оказался неудачным. Поскольку в языке ледяных троллей отсутствовало такое понятие, как выходной, то тролли захаживали в таверну каждый день, и только смерть, или тяжелая болезнь, считались уважительной причиной, чтобы этого не сделать. В запасе у измотанных работой троллей было не так уж много времени на отдых, и поэтому они выбирали таверны расположенные поблизости от дома. И ходили только туда, не тратя драгоценного времени на бессмысленные блуждания по городу, учитывая, что ассортимент выпивки и закусок в тавернах был практически одинаков.

В бытность свою вором-карманником, удачливым рудокопом в глазах знавших его людей, Умбарк жил в другом конце города, и поэтому мог быть уверен в том, что здесь никогда не встретит людей когда-то знавших его. Хотя и среди рудокопов случались исключения, любители нарушать общепринятые правила, посещающие за ночь гораздо больше, чем основная масса троллей, питейных заведений. Но в такую даль никому из них добраться было не под силу. С каждой потребленной внутрь кружкой хмельного напитка, походка любителя путешествий становилась все более медленной и нетвердой. После четвертой-пятой таверны бродяга оказывался лежащим где-нибудь под забором, рискуя подхватить воспаление легких от холодной земли, или получить несколько ударов плетью, наказание от городских властей за неподобающее поведение, нарушение общепринятых норм морали.

Лежащая на плечах Умбарка туша оленя обясняла его визит в незнакомую таверну. Ничего особенного. Очередной охотник зашедший в таверну, чтобы продать добычу, которую он мог сбыть лишь в двух местах, если сам не испытывал в ней нужды. Подешевле, но сразу и без проблем в таверне, или подороже, но дольше и с вариантами, на городском рынке. Многие охотники выбирали первый вариант, как менее хлопотный и затратный по части времени. Получить тотчас же кошель набитый серебром гораздо проще, чем весь день торчать на рынке в надежде выручить за добычу побольше. Зачем тратить время на базарные дела, когда его можно с толком провести в таверне, в компании пива и смазливых девиц, готовых на все ради угощения, и небольшого денежного вознаграждения за свои услуги.

Умбарк знал многие подробности из жизни охотников, хотя и принадлежал к клану, не имеющего с охотой ничего общего. За время проведенное в шайке Одноглазого Мочилы ему не раз приходилось встречаться с охотниками, и некоторые их них, в надежде выжить, были весьма разговорчивы, в мельчайших подробностях отвечая на вопросы. Умбарк был любознательным троллем, и поэтому никогда не стеснялся задавать вопросы. Тем самым продлевая бедняге жизнь, которая длилась ровно до тех пор, пока разбойники не теряли к нему интерес, и не убивали, как ненужного свидетеля, узнавшего слишком много.

Полученные знания пришлись Умбарку, как нельзя кстати. Его визит в незнакомую таверну не вызвал ни в чьих глазах подозрений. Лишь мимолетный интерес многочисленных посетителей, да более пристальное внимание женщин, всегда испытывающих к охотникам повышенный интерес. Вернувшиеся с охоты после многодневного вынужденного воздержания, мужчины гораздо более неутомимы в любовных делах, по которым они истосковались за время странствий. Да и по части угощения и оплаты услуг девушек заведения охотники более щедры. Нежели завсегдатаи заведения рудокопы, у которых денег порой едва хватает на выпивку. Набравшись пива, они спешат домой, не помышляя о продолжении вечера в компании симпатичных, и согласных на все девиц.

Привычно, словно делал это уже не раз, Умбарк сбросил с плеч тушу молодого оленя, ожидая прихода хозяина, за которым поспешил смышленый бармен, которому не нужно было слов для объяснения причины появления в таверне охотника с дичью.

Вскоре появился и сам владелец заведения, так быстро, словно он все это время был рядом, и только ждал приглашения. В руках у него был кошель с серебром, обычная плата за оленя таких размеров. Что лишь усилило подозрения Умбарка в том, что хозяин знал о его добыче, и все это время наблюдал за ним в потайной глазок, оценивая, как и насколько он сможет надуть очередного простака. И хотя Умбарк мог оспорить предлагаемое вознаграждение, и начать торговаться, он не стал этого делать, чтобы не вызвать подозрений у хозяина заведения. И если он принял его за простака, которого легко облапошить, значит так тому и быть.

Состроив довольную мину, Умбарк сгреб в карман предложенный в качестве вознаграждения кошель с серебром. А затем направился в угол таверны, где заприметил свободный стол, нисколько не сомневаясь в том, что хозяин внимательно следит за его перемещениями. Умбарк кожей чувствовал, как хозяин таверны в предвкушении поживы радостно потирает руки. Охотник решил остаться, и он явно не прочь потратить полученное серебро, и сколько его останется в таверне, в первую очередь зависело от самого хозяина таверны, его смекалки и расторопности.

Хозяин заведения оказался смышленым малым. Не прошло и минуты, как Умбарк оказался за столом в компании пышущего жаром блюда с мясом, огромного кувшина с пивом, и соблазнительной красотки выросшей перед ним как по волшебству едва ли не раньше того, как на столе появилось крепкое пиво троллей. Подобное развитие событий Умбарка ничуть не смутило. Благодаря сообразительности и расторопности хозяина заведения он избавил себя от лишних ненужных телодвижений.

Обняв пышногрудую красотку усевшуюся ему на колени, Умбарк окунулся в загул, и кувшины на его столе меняли друг друга с поразительной быстротой. И когда он, пошатываясь, на нетвердых ногах, поднимался по крутой деревянной лестнице наверх заведения в предназначенные для любовных утех номера, почти неся на своих плечах изрядно набравшуюся девицу, хозяин заведения удовлетворенно вздохнул. Сегодняшний олень, за которого он выручит немало монет, достался ему практически даром, если учесть, что почти все полученное серебро охотник оставил в таверне. А что не успел проесть и пропить, оставит в номерах, в оплату услуг женщины разделившей с ним ложе.

Умбарк был не настолько пьян, как казался. Поднимаясь с красоткой в номера, он ни на секунду не переставал думать о деле. И заказанный в номер большой кувшин пива предназначался его миловидной подружке, чтобы выведать у нее всю интересующую его информацию. Крепкое пиво вкупе с умело заданными вопросами творят чудеса. И еще задолго до того, как Умбарк оказался в постели со здешней красоткой, он узнал многое из того, что его так интересовало. Оставались лишь мелкие детали, для уточнения которых у него была целая ночь, кувшин с пивом, и девица с волнующими формами, вызывающими у него вполне определенный интерес.

Умбарка ничуть не смущало, что стремясь показаться простодушным и бесшабашным парнем увлекшимся здешней красоткой, он оставил в таверне почти все, что получил за оленя от владельца заведения. Его карманы были набиты золотом, а еще у него было несколько камней, каждый из которых стоил целое состояние. Узнай о том, какой богач скрывается под личиной простодушного охотника, владелец таверны изрядно бы призадумался, оказавшись перед невероятно сложной проблемой выбора. Сдать подозрительного незнакомца властям, и, возможно в будущем, получить за его голову награду, или собственными руками перерезать ему глотку, и скормить тело свиньям. Сокровища, которые имел при себе незнакомец, стоили того, чтобы рискнуть всем, приобщиться к касте преступников, до конца своих дней свято храня страшную тайну.

Умбарк был достаточно осмотрителен, чтобы ни одна живая душа не заподозрила о богатствах хранящихся в глубине его потайных карманов. Утром, не удержавшись от соблазна, Умбарк оставил рядом с безмятежно спящей красоткой подарившей ему ночь страстной и пылкой любви, небольшую золотую монету. Стоящую больше, чем все серебро полученное им за оленя от прижимостого владельца таверны. Он знал, что весть о золоте полученном девушкой из заведения, в самое ближайшее время достигнет ушей хозяина. И эта новость заставит его по новому взглянуть на своего постояльца, и призадуматься.

Вот только оставаться в таверне Умбарк не собирался. Девица подарившая ему ночь сладостных утех, в перерывах между любовными баталиями рассказала все, что он хотел знать. Услышанное заставило Умбарка призадуматься. За год его отсутствия жизнь в Пандоргане сильно изменилась. Произошли настолько значимые изменения, что не оставили равнодушными никого. Ни знатных троллей, ни обычных рудокопов и трудяг, не миновав и распутных девиц увеселительных заведений. Год назад в Пандоргане объявились древние боги, вышедшие из неведомых глубин кратера вулкана, где они спали долгим, беспробудным сном тысячи лет.

Они обладали невиданной силой и мощью, совладать с которой было не под силу самым искусным колдунам ледяных троллей. Ледяные тролли стали передовым отрядом армии демонов, путь которой лежал на восток, в бессчетные королевства орков. Подчинив орков своему влиянию, создав из них костях своей огромной армии, демоны направились на юг, во владения эльфов, дворфов, и людей.

Преодолев безбрежные океанские просторы огромная армию ступила на Южный Материк, вербуя в свои ряды новых союзников. Армия демонов представляла собой немыслимое многообразие рас и народов. Все в ней было подчинено жесткой дисциплине, малейшее нарушение которой каралось смертью. Кто-то вступил в нее по доброй воле, а кто-то по принуждению, но армия демонов все разрасталась. Готовые склонить перед демонами голову народы становились рядовыми бойцами Орды, те же, кто осмелился восстать против их владычества, не признавая над собой власти демонов, безжалостно уничтожались.

Печальная участь постигла тауренов, рискнувших бросить вызов Орде, вступивших с ними в смертельную схватку на бескрайних просторах Великой Степи. Были повержены и эльфы в битве при Сонной Лощине, святом для эльфов месте, пораженные ударом демонической магии, и странными метаморфозами случившимися под воздействием магии у беорнов. Верных и преданных союзников, живших с ними бок о бок в Священном Лесу в мире и согласии тысячи лет. Чуть больше повезло людям и дворфам. И хотя Орда принесла немало бед и в их мир, им удалось выстоять, и даже победить. Но только тогда, когда победа уже ничего не значила, и древние демоны добились своей цели.

А затем бесчисленная Орда повернула обратно, повсюду провозглашая и славя культ древних богов, благо на землях, по которым они прошли огнем и мечом, не осталось никого, кто мог бы бросить вызов этому жестокому и кровавому культу. Обратно через океан переплыли только жители Северного Материка, орки и ледяные тролли. Все прочие расы и народы осели на своих землях, поклявшись на крови денно и нощно блюсти культ древних богов, быть ему верными до гроба.

Часть орков вернулась обратно в свои бесчисленные королевства, неся весть о древних богах, о великих битвах, и блистательных победах, в коих им довелось принять участие, благо благодарных слушателей вокруг было множество. Часть орков в количестве нескольких сотен оказалась в Пандоргане, святом для ледяных троллей месте где прежде городские улицы никогда не знали чужаков. Присутствие в городе чужих было грубейшим нарушением главнейшей заповеди троллей, которую никто не осмеливался нарушить, ибо ослушника ждала позорная и мучительная смерть. Настолько ужасная, что остужала даже самые горячие головы, смертельно обиженные на город и его власти, готовые на все, чтобы поквитаться с обидчиками. Довлеющая над троллями демоническая сила была настолько сильна, что никто не посмел противиться присутствию в городе чужаков.

А затем город узрел чужаков иного рода. Они отличались от орков и внешне, и поведением, и тем, как с ними обращались сами орки. Это были пленники привезенные орками с Южного Материка. Представители множества рас и народов обитающих в землях через которые прошла армия орды, неся смерть и опустошение, огнем и мечом прививая любовь к древним богам. Таурены и эльфы, чьим расам был нанесен невосполнимый урон, дворфы, гномы и люди, сражавшиеся с другими ответвлениями Орды, и даже вышедшие победителями из схватки с ними. А также гноллы, воргены, беорны, огры, мурлоки и наги, верой и правдой служившие Орде, но также оказавшиеся в числе пленников.

Под конвоем орков сотни пленников исчезли в подземных глубинах Пандоргана, где в необозримых подземных глубинах неторопливо текла огненная река лавы. Узнал Умбарк и о том, что вглубь горы идет извилистая, бесконечная лестница, по которой несли пленников. По этой лестнице ледяные тролли переносят огромные мешки с травами, кореньями, и самих пленников. И чем тяжелее груз, который доставляет наемный рабочий вглубь горы, тем весомее и существеннее его вознаграждение. Древние демоны щедры на оплату труда ледяных троллей. И только от самого тролля зависело, что он получит в награду, достигнув дна пропасти. Горсть мелких серебряных монет, или же пусть всего одну, но золотую, с которой не может сравниться никакое серебро.

Из рассказов подвыпившей подружки Умбарк узнал, что несмотря на то, что дорога в подземный мир демонов открыта уже давно, и большая часть мужского населения Пандоргана работает там, забросив собственные шахты и штольни, не приносящие такой ощутимой и молниеносной отдачи, дел там еще невпроворот. И что остались еще пленники, за доставку которых демоны платили золотом. Всех, кто полегче добровольные грузчики давно перенесли, остались лишь самые большие и тяжелые, вроде тауренов и беорнов. И хотя за них полагалось золото, немного находилось желающих заработать на их доставке. Слишком тяжел был живой груз, слишком длинна, крута и опасна дорога до дна пропасти.

Умбарк не сильно удивился, когда узнал почему пленников решили перенести вниз, а не прогнать своим ходом по серпантину лестницы. Слишком сильны были пленные духом, чтобы выполнять приказы своих мучителей, и предпочитали умереть, нежели идти у них на поводу. Первые пленные, оказавшиеся на верхней ступеньке теряющейся в бесконечности дороги бросились с кручи вниз, предпочитая умереть, нежели становиться игрушкой в дьявольских руках.

От идеи доставить пленников вниз своим ходом пришлось отказаться, как и от услуг орков, оказавшихся недостаточно выносливыми и сильными, чтобы с живым грузом на руках преодолеть всю дорогу, и не сорваться вниз, разбившись в пропасти. И хотя орки были слепо преданны древним демонам, в этом деле они не могли помочь своим хозяевам. Для них нашлась другая работа. Они доставляли из мест населенных орками травы, древесину и корни, необходимые демонам для выполнения магического ритуала. Этого добра требовалось огромное количество, настолько великим и эпохальным было творимое демонами в течении нескольких месяцев магическое заклятье. И поэтому не иссякал поток орков движущихся к Пандоргану, и обратно. Давшие клятву верности орки, прошедшие с демонами через океан и кровь, остались служить своим господам в Пандоргане. Охраняя пленников, склады с припасами доставленными с орочьих королевств, застыв молчаливыми статуями на изгибах гигантской лестницы ведущей вглубь горы. Победив весь мир, демоны не были до конца уверены в собственной безопасности, и чего-то опасались, прибегнув к подобным мерам предосторожности. Ничто не должно помешать им воплотить в жизнь грандиозный замысел по изменению привычного мироустройства.

Сотни ледяных троллей собирались каждое утро у складов с припасами, и загона с пленниками, чтобы определиться с выбором груза, и заработать монет на его доставке. Присоединившийся к ним Умбарк не вызвал ни у кого подозрений. Для орков все ледяные тролли были на одно лицо, и если и отличались друг от друга, то только размерами. Умбарк имел внушительные габариты, что выгодно отличало его от большинства ледяных троллей, но недостаточные, чтобы привлечь к собственной персоне слишком пристальное внимание. В Пандоргане было немало мужчин по своим физическим данным не уступающим Умбарку, и даже превосходящим его.

Умбарк вызвал лишь интерес орков караулящих загон с пленниками. На мгновение ледяной тролль почувствовал себя неуютно, заметив вперившиеся в него, оценивающие взгляды орков. Но потом понял, что орки интересуются им не в качестве беглого преступника разыскиваемого властями. Оркам было плевать и на власти Пандоргана, и на его жителей, которых они с удовольствием пустили бы на мясо, пищу для себя, и для семей оставшихся далеко отсюда. Они были здесь, чтобы служить древним демонам верой и правдой, и отлично делали свое дело. В Умбарке их интересовало не возможное сходство с разыскиваемым властями преступником, а физическая сила. Несмотря на прожитый Умбарком, довольно тяжелый, особенно в плане питания год, внешне он выглядел довольно крепким, и физически сильным троллем, а поселившаяся в нем с некоторых пор худоба, указывала на его выносливость.

Заглянув в загон с пленниками, который большинство пришедших на заработки троллей обходило стороной, Умбарк понял причину столь пристального к нему внимания охраняющих загон орков. Пленных осталось немного, чуть более десятка. Зато что это были за пленники! Огромные и плечистые, изнуренные голодом, но по-прежнему невероятно физически сильные. С широкими и мускулистыми телами людей, и бычьими головами. Таурены. Их ледяной тролль никогда не видел, и даже слышать об их существовании ему не доводилось. Но он узнал их, встретившись глазами с одним из них. Это слово всплыло в памяти, занесенное туда одной из сущностей поселившихся в его мозгу, которая при жизни была тауреном. Неожиданно для самого себя Умбарк указал рукой на таурена, с которым он встретился глазами. Прочтя в них жгучую ненависть и презрение, яростное стремление убить, если ему представится такая возможность. Но угрожать оркам и ледяному троллю таурен мог только глазами, поскольку руки и ноги у него были связаны. И хотя для такого крепкого тела связывающие его путы на вид были слабоваты, это ничего не значило. Главным секретом оков были не сами цепи или веревки, а магия, сделавшая их непосильными даже для таких, невероятно крепких физически существ, как таурены.

Выбор сделанный Умбарком обрадовал орков, которым не терпелось скорее избавиться от пленников, среди которых, пусть и связанных по рукам и ногам, они чувствовали себя неуютно. Толчки и затрещины то и дело обрушиваемые орками на неподвижных пленников, лишь подтверждали уверенность Умбарка в том, что орки боятся. И если бы не довлеющая над ними магия древних демонов, они бы уже давно прикончили и сожрали беззащитных пленников, не тратя времени на их охрану и кормежку.

Вслед за Умбарком в загон заглянуло еще несколько троллей пришедших за живым грузом, и полагающимся за их доставку золотом. Умбарк старался ни с кем не встречаться взглядом, превратившись весь во внимание услышав их разговор. Тролли были здесь не в первый раз, и имели достаточный опыт по переноске тауренов, которым, не скупясь, делились друг с другом, что не могло оставить Умбарка равнодушным. Из их речей он узнал много полезного, пока ждал, когда выбранного им таурена орки упакуют для переноски, чтобы сделать поклажу по возможности удобной для носильщика, при этом ничуть не заботясь о комфорте ноши. Глядя на то, с каким удовольствием они затягивали веревки на таурене, было понятно, что сия процедура доставляет им несказанное удовольствие. Доставить оркам удовольствие могла лишь чужая боль, и чем больше ее было, тем в более счастливой улыбке расплывались их уродливые морды, оскаленные торчащими наружу, обломанными гнилыми зубами.

Вошедшие вслед за Умбарком в загон с пленниками тролли не обратили на него внимания, на правах давних приятелей общаясь друг с другом, поглядывая на то, как орки затягивают ремнями выбранных для отправки вниз тауренов. И хотя Умбарк оказался в загоне первым, он не спешил, давая возможность пришедшим позднее, первыми выбраться из загона с тяжелой поклажей на плечах. Идя первым, он мог нечаянно выдать себя какой-нибудь мелочью. Последним он практически ничем не рисковал, ибо позади не было никого, кто мог бы заметить его нечаянную оплошность. Пришедшие сюда рано утром тролли уже давно ушли определившись с грузом. Остались лишь те, кто выбрал самый тяжелый и дорогой груз.

А затем начался бесконечный спуск в бездну, на дно пропасти, теряющейся в такой необозримой дали, что Умбарку трудно было просто поверить, что оно существует на самом деле. Поначалу ему пришлось изрядно помучиться, потратив впустую немало сил, пока он не приноровился к поклаже, и к неспешному шагу своих нечаянных спутников, неторопливо спускающихся вниз впереди него. Лестница выполненная неведомыми мастерами в незапамятные времена была хоть и довольно крутой, но широкой, что позволяло без проблем разминуться двум путникам идущим навстречу друг другу, даже если они идут нагруженные весьма габаритной поклажей.

И хотя Умбарк приноровился к неспешному движению вниз, временами ему становилось казаться, что дорога не имеет конца. И когда он готов был сдаться, бросить свою ношу и повернуть обратно, навстречу им потянулись тролли, уставшие, но довольные, зажимая в лохматых лапах увесистые мешочки с полученным за труды серебром. Заставляющим их мириться с перенесенными трудностями, отправляющим их в бесконечный поход вновь и вновь, день за днем.

Десятки троллей попались ему на глаза прежде, чем их поток иссяк, а вслед за этим исчез и бесконечный, вызывающий тошноту серпантин лестницы. Неожиданно для Умбарка из полумрака горного чрева освещенного тусклыми огнями неизвестного происхождения, появилась лестница ведущая вниз. Идеально прямая, что было весьма необычно после вымотавшего душу серпантина. Там, на другом конце лестницы находился огромный зал, занимающий едва ли не всю внутреннюю поверхность горы, заканчивающийся обрывом ведущим в пышущую жаром лаву дремлющего вулкана.

Ступив на верхнюю ступень ведущей в зал лестницы, Умбарк услышал идущий снизу мерный и ритмичный грохот барабанов, заставляющий тело трепетать от страха и неведомой тревоги, а сердце пуститься в бешенный, неистовый галоп. Чем ближе становилась огромная зала, тем сильнее и отчаяннее били по мозгам барабаны, проникая в самое сердце, тревожа лишившуюся покоя душу.

А затем Умбарк увидел бесчисленные вереницы пленников стоящих на коленях, прикованных ко вкопанным в землю столбам, с колодками на шее, не дающими им возможности подняться с колен. Пленники расположились полукругом вокруг возвышающегося в центре залы золотого алтаря. На котором лежал огромный, блистающий множеством граней камень. Это был камень невероятной ценности, цену которого невозможно было себе даже представить. Умбарк чувствовал, что один этот камень стоит больше, чем весь известный ему мир. И что от этого камня, и от привязанных вокруг него пленников разных рас и народов зависит жизнь всего мира. Не только того, что был известен Умбарку, но всего живого на планете. И что лишающая воли музыка является частью магического ритуала. Как и густой, удушливый аромат горящего дерева, трав и кореньев, идущий из множества чаш расположенных по периметру огромного зала.

А затем Умбарк в мерцающем свете фонарей и колышущемся пламени костров разглядел четыре массивные колонны из неведомого ему минерала. Настолько черного, что даже самая чернильная ночь по сравнению с ним была лишь серой, унылой пеленой. Но не необыкновенная чернота камня привлекла внимание Умбарка, а то, что находилось на вершине ослепительно-черных колонн. На каждой восседал демон. Огромный, и такой же пронзительно черный, как и камень, на котором он восседал. Они были настолько схожи, словно имели общее происхождение, и кровь одного цвета текла в их жилах. Невероятным, первобытным ужасом веяло от черных колонн и восседающих на них демонов, древним злом, равным которому не было ничего на свете. Умбарк это чувствовал кожей, каждой клеточкой своего тела. Вскоре древнее зло вырвется наружу, и тогда придет конец миру, настанет царство демонического зла, и вся планета превратится в ад.

Умбарк не сразу понял, что демоны и колонны не являются единым целым. Сперва он подумал, что демонические фигуры застывшие на вершинах колонн были статуями, делом рук неведомого, тронувшегося рассудком скульптора. Но затем он заметил слабое движение. Восседающие на вершинах колонн статуи были живыми. Они находились в трансе, творя на протяжении многих недель ужасное колдовское заклятье.

Опустив глаза к подножию колонн, Умбарк заметил цепочку орков, выстроившихся по периметру огромного зала, монотонно стучащих в огромные барабаны стоящие на земле. Орки тоже казались не совсем живыми. Они, как и пленившие их разум демоны, пребывали в трансе, подчиняясь демонической воле, внося ритмичным звучанием барабанов свой вклад в творимое магическое заклятье, помогая демонам плести сеть колдовства готового уничтожить весь мир.

Умбарку стало так страшно, как не было страшно никогда в жизни. Сердце бешено бьющееся в груди тролля грозилось вырваться наружу, освободиться от удерживающих его тисков плоти. В глазах идущих назад с мешочком монет троллей, он не прочел ни тени сомнений, или смятения. Ни искорки разума не отражалось в их глазах, таких же пустых и черных, как и вся эта мрачная зала. Шаги их походили на поступь роботов, они шли наверх подчиняясь демонической магии, делая шаги в такт рокоту барабанов.

Вскоре Умбарк остался наедине с огромным залом, пропитанным невыносимым злом, и демонами, денно и нощно продолжающими плести сеть колдовского заклятья должного погубить весь мир. Умбарк опустил свою ношу на землю, вновь встретившись глазами с полными презрения и ненависти глазами таурена. И когда их глаза встретились, в голове Умбарка взорвалась бомба, ослепив его, разорвав мозг на части, швырнув тело на колени, вырвав из его нутра дикий, нечеловеческий крик.

А когда Умбарк поднялся на ноги, он был другим. Спокойным и сосредоточенным. Ни капли страха и сомнений не осталось в нем, он знал, что нужно делать. И он шагнул навстречу золотому алтарю, и лежащему на нем блистательному камню, в котором таился источник демонической силы. Боковым зрением он успел заметить, как вздрогнули, и прекратили свои методичные раскачивания восседающие на вершинах чернильных колонн демоны. Как открылись адские глаза, и вперились в ледяного тролля дерзнувшего нарушить их покой, сверля его мозг магическими буравами. И когда до них дошло то, что задумал тролль, демоны издали дикий, истошный вопль, переполошивший все вокруг, остановивший барабанный бой, заставивший одурманенных магией пленников поднять головы и открыть глаза.

А Умбарк уже бежал к алтарю, на ходу доставая спрятанную за пазухой булаву. И тогда демоны сразу с четырех сторон обрушили на него удар страшной, магической силы, должной превратить в прах любого. Но удары магических молний слетавших с вершин терракотовых колонн не причиняли Умбарку ни малейшего вреда. За секунду до этого он почувствовал, что вновь стал свободен. Он был один. Ледяной тролль Умбарк, вор, преступник и авантюрист. Наполнявшие его сущности покинули тело, серебристыми призраками став на его защиту, отражая непрерывно сыплющиеся на него магические удары.

Время для Умбарка замедлилось невероятно. Казалось, что проходит вечность, прежде чем ему удается сделать очередной шаг. Всего десяток метров отделял его от Цели, но для того, чтобы преодолеть эти самые метры ему понадобится вечность. Умбарк не боялся смерти, перед ним была цель, за которую не жалко отдать и дюжину жизней, если бы они у него были. А они были, и иссякали, раз за разом падая под ударами демонов, помогая Умбарку добраться до цели.

Завороженый видением алтаря и лежащего на нем камня, Умбарк не видел ничего вокруг. Он просто летел вперед, зная, что уничтожив камень, он уничтожит демонов и спасет мир, который гораздо больше, чем эта гора и весь континент. В этом камне всеобщая гибель, и он должен исчезнуть. И только он, ледяной тролль Умбарк может спасти мир. Умбарк не видел, просто чувствовал и знал, как умирают еще недавно составляющие с ним единое целое сущности, серебристыми призраками ставшие на его защиту.

Клыккар Хнорр, наг Изшар Мудрый, мурлок Бурл-бурл, еще пару шагов, ворген Арон Неудержимый, таурен Торн Кровавое Копыто, гнолл Дарк Бешеный Коготь, еще несколько шагов, огр Хэнк Живоглот, эльф Миранда Шепот Ночи, беорн Дуболом Каменная Башка, и последний дворф Далин, остался на его защите когда ледяной тролль Умбарк делал последний, длиною в бесконечность шаг к алтарю. Целый шквал молний обрушился на мерцающего дворфа, из последних сил продолжающего сдерживать их напор.

Но пал и дворф, за мгновение до того, как палица Умбарка обрушилась на камень, царственно возвышающийся в центре подземного зала на золотом алтаре. Последнее, что услышал Умбарк в своей жизни, это предсмертный вопль демонов. Последнее, что он увидел, огромный зал проваливающийся в пропасть, в текущую далеко внизу огненную реку вулкана.

А затем был страшной силы взрыв, взметнувший в небо на несколько километров ввысь стену огня и пепла, расколовший величественную вершину Пандоргана на две части. Спавший в его недрах тысячи лет вулкан проснулся, и он бурлил, клокотал, исторгая из своих недр бесчисленные огненные реки уничтожающие все на своем пути.

Ярко-огненный цветок расцвел над Северным Материком, настолько огромный и яркий, что не остался незамеченным и на материке южном, знаменуя всем о рождении нового мира. На планете наступило первое утро Новой Эры, давшее всему сущему обитающему на планете очередной шанс выжить. И пусть всего на минуту, на мгновение, но все в этом мире стали чуточку добрее и счастливее, чем прежде!!!

Оглавление

— Далин (дворф)

— Дуболом Каменная Башка (беорн)

— Миранда Шепот Ночи (эльф)

— Хэнк Живоглот (огр)

— Дарк Бешеный Коготь (гнолл)

— Торн Кровавое Копыто (таурен)

— Арон Неудержимый (ворген)

— Бурл-бурл (мурлок)

— Изшар Мудрый (наг)

10 Хнорр (клыккар)

11 Умбарк (ледяной тролль)

12 Заключение

Content

Салов Андрей Владимирович
Проклятие дворфа