О'Санчес

Лук и Красные Холмы

О" САНЧЕС

ЛУК И КРАСНЫЕ ХОЛМЫ КЫЗЫЛКУМ

Россия — моя Родина, а Советский Союз — малая родина.

Купаясь в Лете,

Я задолжал печали

Каплю Осени.

ПРОЛОГ

НА СТАРТ

Что такое история, рассказанная вам фильмом или книгой? Это чужая жизнь напрокат.

Зам. декана Якунин с ехидной ухмылочкой на лобастом челе смотрит как бы и на Лука, но, все-таки, сквозь него; оба напряжены, только Луку не до притворных улыбок: он тупо глядит несколько наискось от собеседника, в окно, выходящее во двор. Там две лаборантки из института физиологии им. Павлова наспех выгуливают перебинтованных дворняг. Обе с сигаретами, дабы скрасить скуку нудных ежечасных обязанностей. Шубейки поверх белых халатов придают им сходство с курящими пингвинами. Еще недавно почти весь двор занимали сугробы, но теперь они съежились, и тихо умирают вдоль дорожек и тропинок двора, все в пятнах, словно бы покрылись старческой "гречкой", в неровных желтых дырах от потёков мочи и в натекших сверху, с ветвей, лишаях грязи на горбатых спинках. Собачьи кучки среди липкой слякоти подтаявшего снега… Отвратительно. Луку невмочь захотелось подраться, или, на худой конец, облегчить душу площадной руганью — только, вот, не с кем тут языки да кулаки чесать… да и без толку, легче от этого на душе не станет, проблема не исчезнет, нет, лишь усугубится. Как ни плохо сейчас — всегда бывает хуже. Спокойствие, Лук, и сдержанность!

Собаки лаяли и скулили, их бессловесные жалобы легко проникали сквозь двойные окна деканата, но взвизги эти давно никого не трогают, ибо все к ним привыкли: внутренний двор — общий для факультета психологии ЛГУ им. Жданова, где до сего дня учился Лук, и для Павловского института, где вот уже многие десятилетия подряд ставят научные хирургические опыты над собаками (не забывая выгуливать несчастных тут же, во дворе), как правило, захваченными в плен бездомными животными.

Собаки не виноваты, тетки-лаборантки не виноваты, Иван Павлов не виноват… Никто ни в чем не виноват, но кого-то в этом мире равнодушно пластают скальпелем, во славу науки, а кого-то просто так режут… при помощи пишмашинки и фиолетовой печати… прямо по судьбе, с тем же общечеловеческим равнодушием. За что?

— Так что, Лук… Вот тебе ручка, листок, пиши заявление по собственному.

— Да, я услышал, Валерий Александрович, — угрюмо кивнул Лук, но…

— Никаких но, Лук. Всё. Иначе отчисляем за академическую неуспешность… э… неуспеваемость. У меня категорическая директива из ректората: всем факультетам к завтрашнему дню отрезать все "хвосты". Ваши студенческие хвосты — это ведь и наши преподавательские хвосты. Вот, прямо на твоих глазах и осуществим. Если ты так этого хочешь.

Лук, естественно, не хотел ни того, ни другого, однако на сей раз он прочувствовал до самого сердечного донышка: срок его студенчества истек, терпение деканата иссякло. Действительно всё, абзац, если уже из ректората… Даже если и врет Якунин… даже если… Ни пощады не будет, ни последней попытки пересдать злосчастную матстатистику.

Лук покатал большим и указательным пальцами выданный ему пластмассовый шестигранник зеленой шариковой ручки (сам Якунин, как и всякий уважающий себя советский функционер, предпочитал дорогую перьевую), поднес ее к белому листку формата а-4…

Латунный кончик стержня задрожал, упираясь из последних сил перед неизбежным…

— Я напишу, Валерий Александрович, но все-таки — отчислять за один единственный не сданный зачет Суходольскому — не экзамен даже! — этот странно, вы не находите?

— Не вижу ничего странного, все свои попытки ты безрезультатно исчерпал. Ты сдавал, но не сдал. Геннадий Владимирович совершенно справедливо отказался принять у тебя зачет. Знания твои этого не позволяют. Пиши, у меня еще много дел сегодня.

Лук был редкостный разгильдяй, но здесь, в данном академическом предмете, запасы у Лука позволяли, уж он не понаслышке мог сравнивать объем своих математических познаний: они были кратно весомее, нежели у большинства его однокурсников и однокурсниц, благополучно сдавших весь "матстат" — с первого раза, и со второго раза, и с третьего… и с четвертого… Все сдали, только не Лук.

— И не сдашь! — почти по-дружески, с некоторым сочувствием даже, неделю назад шепнул ему в коридоре Юрьев Александр Иванович, — решение по тебе принято.

Лук правильно понял намек: дело не в матстатистике, дело в самом Луке.

А Лук все же надеялся до сего злосчастного утра… не разумом, но душой и сердцем…

— Пишу, Валерий Александрович, понимаю вашу академическую загруженность. Но что с восстановлением? Вы говорили…

— Да говорил. — Якунин вновь осклабился, уже веселее, почуяв бескровную бесскандальную победу, кивнул…

Теперь несколько дежурных успокаивающих фраз, и дело сделано, колея накатана, финиш. В архив. Теоретически, он ведь даже и не соврал этому Луку.

— Говорил и повторяю. Пойдешь, поработаешь на производстве, образумишься, через годик представишь положительные характеристики с места работы, и мы посмотрим… Прецеденты были, положительные прецеденты, почему бы и нет?

— Через годик? — Лук снова усмехнулся, и опять получилось мрачно. — Через годик меня точняк в армию загребут.

— И в армии люди достойно себя проявляют, и даже на флоте, между прочим… — Якунин поднажал голосом на этих словах, как бы намекая на свой бесценный жизненный путь. — И еще никому это не помешало в дальнейшем, поверь мне.

— Угу. Ну, а если я в августе с характеристиками подойду, а, Валерий Александрович?

Якунин качнул очками вверх-вниз и опять легко согласился: тут уже главное не спорить и не вступать в пустые пререкания с приговоренным. Что толку в словах? В данную секунду этот всех доставший Лук все еще здесь, перед ним сидит, с ручкой наготове, а завтра исчез навсегда… В армию, там, или не в армию, да хоть в тюрьму — кому какая разница!? Главное, чтобы на факультете никому глаза не мозолил.

Недавно, в марте, буквально в первый день весны, Якунину стукнуло тридцать пять лет, это возраст солидный, опыт общения со студенческой шантрапой подобного сорта накоплен богатый. Вот, ручку с золотым пером преподнесли, на "некруглый" промежуточный юбилей…

— Хорошо, в августе подходи, приемная комиссия рассмотрит.

— И восстановит? При наличии положительных характеристик?

— Этого, как ты понимаешь, я не обещаю, единоличных полномочий у меня таких нет, но… Почему бы и нет? Рассмотрим, комиссия рассмотрит. Тэк-с… Число вот здесь, сегодняшнее…

Любые "да" усеяны шипами. Еще двадцать минут назад Лук входил в кабинет заместителя декана по учебной части студентом-третьекурсником дневного отделения факультета психологии ЛГУ им. Жданова… — а вот он уже стоит и курит во дворе, вдыхая вместе с клубами папиросного дыма запахи талой земли и собачьего дерьма. Стоит и любуется на академический вердикт: отчислен по собственному желанию…

Не студент, не школьник, не рабочий, не военнослужащий срочной… тьфу-тьфу-тьфу!.. Никто, короче говоря.

Надо реально смотреть на вещи: бомж, недоучка, разгильдяй, человек без определенных занятий и места жительства. И куда ему теперь?

Некоторое время он перетопчется, конечно, проживет там, где и сейчас завис, в полузаброшенной квартире на Смоленской улице. Оттуда не выгонят, ребята свои, войдут в положение… Хотя… Но это неделя, другая, от силы месяц, а дальше что?.. И деньги откуда брать? Тем более, что надобно как можно более срочно сматываться из города, от весеннего призыва, иначе в армию подметут! Военкомат не дремлет! Как коршуны витают повестки среди студенческих орд!..

А в армию не хочется — это еще два года из жизни долой, в прибавок — и это уже свершившийся факт Луков бытия! — к только что потерянному учебному году. Это если в стандартном случае! А то и три, если на флот, как тот же Якунин!.. Нет уж!

Лук пошарил по карманам, нашел то, что искал: монету-двушку, и потопал в сторону студенческой столовки, вернее к кофейне в полуподвале, где был исправный и почти всегда свободный телефон-автомат. Надо Тане звонить.

Шувалова Татьяна, однокурсница Лука, отнюдь не была самой красивой девушкой на курсе: просто симпатичная блондиночка, ленинградка, своенравная дочь благополучных родителей, на хорошем счету в деканате и в комсомоле… Что она в Луке нашла такого особенного? Никто не мог понять, в том числе и сам Лук. Но против фактов не попрешь: она явно выделяла его из всех многочисленных факультетских знакомых, а он ее… Общаться с Таней Шуваловой Луку очень нравилось. Но в данном случае Лук был далек от того, чтобы просто поделиться с нею мрачной новостью… которая вряд ли кого-нибудь удивит, ибо студент Лук давно уже "висел на волоске"… Просто Лук уже неоднократно обсуждал с подругой перспективы откосить от армии "в случае чего", и Таня пообещала помочь. Определенно пообещала, предметно!

Ее отец — ученый, довольно большая "шишка" во ВСЕГЕИ, это такой геологический институт на Васильевском острове… Так вот, Танин отец, Шувалов Юрий Михайлович, возглавляет очень важный отдел, связанный с поиском кое-каких полезных ископаемых на территории Советского Союза и в дружественных сопредельных государствах, типа Монголии.

И в данные дни как раз формируется обычная "полевая" экспедиция, да не куда-нибудь, а в пустыню Кызылкум, в Узбекистан. Полезные ископаемые называются просто и буднично: "урановые руды". Их поиск и разработка помогают крепить ядерный щит СССР. На должность начальника экспедиции Лука никто не возьмет, место занято, а младшим техником, с окладом семьдесят пять рублей в месяц, плюс полевые и за вредность — возьмут, Юрий Михайлович весомо пообещал, исполняя горячую просьбу единственной, очень любимой дочери.

И Лук согласился на такой расклад: барханы, романтика, положительные характеристики с места работы… Плюс военкомат надорвется его искать к весеннему призыву. Да!

Умный не упорствует в собственных ошибках, он признает их чужими.

ГЛАВА 1

Истинный самурай сдается только внаем. Четырехэтажное серое здание ВСЕГЕИ расположено как бы и в сердце города-героя Ленинграда, на Среднем проспекте Васильевского острова, по самой его середине, дом 74, но, в то же время, чуть в стороне от эпицентра питерского людского муравейника: три трамвайные остановки до суеты ближайшего метро "Василеостровская". Оно огромно, оно солидно, это строение эпохи неоклассицизма.

Мелкий дождь доканывает снеговые остатки на тротуарах Среднего проспекта, угрюмая дворничиха в валенках с галошами настырно трудится посреди водяного-ледяного месива, шкрябает, дрязгает алюминиевой лопатой на углу Девятнадцатой линии, прямо под ногами у пешеходов, и даже ухом не ведет на их испуганные взлаивания…

Март на излете, новая питерская весна развернулась вовсю, с дождями, лужами, сосульками, но до цветов и листьев должен пройти целый календарный месяц… а как бы и не больше…

Лук за годы студенчества не раз, "по примеру старших товарищей", пытался устроиться дворником, где-нибудь на Васильевском острове или на Петроградской стороне, чтобы отдельное служебное жилье, да плюс в самом центре… Правда, пришлось бы работать каждый день, и утром, и вечером, и в непогоду, но это, наверное, можно вытерпеть, особенно когда еще и деньги платят… Невеликие денежки, а все-таки вдвое-втрое больше стипендии. А главное — соседей в комнате нет, никто не мешает вести молодую личную жизнь. Ан нет: парней, годных к армии, но еще не служивших, в дворники почему-то не берут, трудовыми книжками с соответствующими записями не оделяют. Девицам и без армии в дворничихи можно, к метлам, ломам, лопатам и валенкам с галошами поближе, а парням нельзя. Любопытно, почему все дворники, а особенно дворничихи, такие сердитые, почему не улыбаются, они ведь не просто лопатой машут, а участвуют в социалистическом соревновании, прихорашивают родимый город, родину трех революций?..

— Э, тетка, харэ нарочно брызгаться!..

Не слышит, якобы. А так бы наверняка обматерила в ответ.

Монументальное здание с гранитным цоколем украшено перед входом табличкой:

ВСЕРОССИЙСКИЙ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГЕОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ им. А.П. КАРПИНСКОГО.

Чтобы прочитать надпись, а паче того, войти внутрь, надобно подняться по широким серым ступеням вперед и вверх, вознестись высоко над окружающим миром, туда, где приступок перед тройной дверью похож размерами на небольшую площадь.

Лук не раз и не два проходил пешим и проезжал на трамвае мимо этого могучего архитектурного сооружения, с его палисадниками, колоннами, дверями и табличками, он даже по роскошным ступеням поднимался (однажды с Таней договорились на приступке у колонн встретиться, она ему там свидание назначила), а внутрь ни разу не заглядывал… Теперь, вот, пришлось восполнять неизведанное ранее, с паспортом наготове.

Охрана, состоящая из пожилых женщин в черном, с револьверными кобурами на поясных ремнях, бдительный досмотр паспорта, пропуск с печатями, короткое ожидание того, кто встретит и проведет куда надо. Это должен быть молодой мужчина в очках, звать Виктор.

— Вы Лук? А я Виктор.

— Угу, вот пропуск, паспорт.

— Да мне-то зачем, не надо, вы уже внутри, я просто проводить, пойдемте.

Такой роскошной парадной лестницы, что открылась взору после преодоления всех препон, Лук не видел, пожалуй, нигде в Ленинграде… ну, разве что в Эрмитаже… Там, в главном музее города и страны, Лук успел побывать дважды за неполные три года… Да, дважды, ну и что?.. А другие за пять лет вообще ни разу не были. А он, Лук, был, и в Кунсткамере был, и Русском музее отметился… однажды.

— Нравится?

— Угу.

— Всем нравится. Кстати говоря, эти окаменелости на постаментах подлинные, им довольно много миллионов лет. Но нам не сюда, а направо, потом чуть вниз…

И вот Лук уже в полуподвале, в небольшой комнате, сплошь уставленной какими-то ящиками, приборами, вещами непонятного назначения… Всюду камни по столам и полкам, склянки с каменным зерном крупного и мелкого помола. Стеллажи с папками для бумаг. Любопытные декорации.

— Шеф где-то здесь, сейчас придет.

Лук понимающе кивнул и продолжил оглядываться. Угу, вот и голоса в коридоре, они приближаются, один из них наверняка тот, что нужен… Точно.

— Витя, спасибо, дорогой! Проходите, молодой человек, присаживайтесь к столу, я сейчас… только бумагу и ручку найду… А… в свободной форме, "шапка" вот по этому образцу, на мое имя… Как вас, Лук, я правильно помню?.. Лук, значит?.. Ага, Лук, понял!.. Ничего, если я на ты?..

Первым делом (но уже после того, как заявление со второй попытки было написано и отдано в высочайшие руки), настырный Лук спросил у своего будущего начальника по экспедиции Козырева: кто такой Карпинский? Спросил и вскорости пожалел об этом, ибо Владимир Иванович, вместо того, чтобы шлепнуть печать в нужную, и уже подписанную им, бумажку, ударился в развернутые экскурсы по истории российской геологической науки. Скучновато, но кое-что Лук усвоил, а именно: академик Карпинский — это ученый, отец-основатель сего заведения под аббревиатурой ВСЕГЕИ (которое, в свою очередь, является преемником и продолжателем традиций Геологического комитета, созданного в Санкт-Петербурге указом царя Александра III, императора Всея Руси, трагически помершего от пьянства), и что до середины тридцатых годов, до самой смерти Александра Петровича Карпинского, сотрудники института обращались друг к другу со словами "господин" и "госпожа", вместо гражданин и товарищ. Понятно. Очень стебово, если так, да только Лук не поверил в услышанное, хотя, вопреки обыкновению, вслух оспаривать не стал, ибо протекция протекцией, но, вот, как разозлятся, как придерутся к какой либо мелочи — так и гуляй, Вася, жди повестки!..

Угу, значит, при Ленине и Сталине у них "господин" и "сударь" а нынче здесь в моде родное советское, то есть, сверху вниз, одностороннее "ты". Ну, и ладно, и очень хорошо, Лук нисколько не против, ему и самому, в неполные двадцать, представляется нормальным, совершенно естественным обращаться к людям старших поколений на "вы", он даже и бабушку родную на "вы" зовет! А взрослые — пусть себе как хотят… Он, Лук насчет этого пока не возражает. Между тем, большой начальник Козырев Луку сразу понравился: простой в обращении чувак, но вполне деликатный, явно, что не вредный по характеру. Возрастом — где-то под пятьдесят, на носу очки для чтения.

— В нашей славной "Краснохолмской экспедиции", дружище Лук, непосредственным начальником для тебя назначен Козюренок, Лев Алексеевич, один из лучших геологов нашего "металлогенического" братства, но его сегодня с нами не будет, потому что день рождения у человека, то, да се… Про тебя он в курсе, что ты закреплен в его команду, и не возражает.

— А кто еще в команде?

— Правильнее сказать — в группе. Он и ты, на первое время. Позже лично познакомитесь, в Ташкенте уже.

— В Ташкенте!? Как это, Владимир Иванович?.. Я не совсем…

Так это. Козырев объяснил новобранцу, младшему технику Луку, что его назначение в экспедицию было сверхскоропалительным, и если бы не Юрий Михайлович Шувалов, если бы тот лично в ситуацию не вмешался, то всех организационно-кадровых препон в начинающейся экспедиции было бы уже не преодолеть. Поэтому и Лук должен со своей стороны поднажать, проявить инициативу и сметку: то есть, не мешкая, максимум вот до этого календарного дня, добраться до Ташкента, прийти вот по этому адресу, в ведомственную гостиницу, и там устроиться, предъявив, само собой, паспорт и вот эту писульку, за подписью начальника экспедиции Владимира Ивановича Козырева от него, то есть. В гостинице Лука уже будут ждать, потому что им, насчет него, Лука, позвонят из Ленинграда заранее, и, стало быть, все будет в полном порядке. Деньги, потраченные на дорогу, разумеется, вернут до копейки, даже суточные начислят задним числом. Но аванс — до поездки — никак не выписать, просто технически не успеть. А билеты и квитанции, буде таковые образуются, надобно сохранить, это обязательно. Луку все понятно?..

Луку все было понятно, кроме одного: где взять денег на дорогу???

Времени для решения поставленной задачи оставалось в обрез. Впоследствии Лук не раз задумывался: а если бы не удачное стечение обстоятельств в те нелегкие дни — состоялось бы его путешествие? И каждый раз твердо себе отвечал: д-да, блин-н-н! Наизнанку бы вывернулся, а денег бы достал!.. Вопрос один и весьма непрост: где доставать-то? Занимать бы пришлось по самые уши, не воровать же… У кого?.. Черт его знает… У всех подряд.

Без "займа" все равно не получилось: Таня самоотверженно ссудила ему червонец, наперед уверенная (это она сама потом призналась Луку), что обратно ей своих денег не видать! Еще один червонец Лук, за день до этого, выиграл в общаге на Мытне, сорвал куш в покер у двух "юристов", студентов-третьекурсников юридического факультета, практически на пустом месте, буквально за один последний кон: у него образовался трефовый флешь-стрит от тройки до семерки против каре на десятках… И тридцать рублей совершенно внепланово прислали родители почтовым переводом, в честь грядущего "юбилея": 12 апреля Луку должно было исполниться ровно двадцать лет! Итого — хватило: и на плацкартный поезд в Ташкент, с пересадкой в Москве, и на рюкзак, который — кровь из носу! — пришлось покупать, и на всякие бытовые мелочи, типа носков и трусов…

В Москве Лук провел почти полный день, с утра и до вечера, бесцельно слоняясь по огромному городу. День солнечный, не чета Ленинграду, на улице восемь градусов плюса, но, все же, холодновато на ветру. Пару-тройку часов удалось скоротать в гостях у Тимофеевых (Микула Тимофеев — друг и бывший одноклассник Лука, ныне москвич, но сам он пока в армии, и Лук пообщался с родителями, а им пришлось плести бессовестную чушь о причинах внепланового путешествия посреди учебного семестра…), после чуть-чуть на Красной площади, затем побродил по улице Горького, потом и на Казанском вокзале поболтался… То пирожок поесть, то газировки попить… Родителям позвонил из переговорного телефон-автомата… Наменял пятиалтынных на рубль пять копеек и позвонил… Наплел всякой фигни… Жалкое получилось вранье, неубедительное… Но тут как раз якобы "монеты кончились", и он пообещал им звонить еще…

В итоге, Лук сел в поезд Москва-Ташкент с оставшейся мелочью в кармане (рубль двадцать монетами), початой пачкой беломора, коробкой спичек и с рюкзаком на плече. А рюкзак, при всем бытовом Луковом спартанстве, оказался вполне даже округлым, ибо внутри, в некотором беспорядке, лежало практически все движимое имущество Лука: старомодная болоньевая куртка, смятая комком, свитер, запасные штаны, потертые, чем-то напоминающие отечественные джинсы "орбита", а еще две пары новых носков, две пары новых трусов, плавки, одна рубашка, одна майка (все это завернуто в отдельный бумажный полурасползшийся пакет), полотенце, зубная щетка, полувыжатый тюбик с зубной пастой "Поморин", бритвенный станок с безопасной бритвой, отупевшей и ржавой от небрежного обращения (это в другом отдельном полиэтиленовом пакете), кружка эмалированная… Кулек с сушками — скромный запас, провиант в дорогу, на вокзале куплен. Всё, что ли?.. Да, пожалуй, всё… Нет, еще журнал "Вокруг света", свежий, за февраль, с продолжением "Пасынков Вселенной", запасная пачка сигарет без фильтра "Прима", запасной коробок спичек. У Лука была и шапка, и пальто, и зимние ботинки, но все это осталось в Питере, берлоге на Смоленской улице, авось не пропадет… Лук бы и куртку там же оставил, ибо стеснялся ее старомодности и почти никогда не надевал, но… на всякий случай… Вдруг холода ударят, а он в одном свитерке…

Обошлось с холодами, он уже в поезде, а там во всех купе микроклимат… наверное. А вернется уже летом.

Время и пространство — чужие нам, почти целиком, если не считать крохотных "здесь" и "сейчас". За недолгие годы студенчества Лук привык надеяться на благосклонное отношение окружающих взрослых к представителю учащейся молодежи — и в магазинных очередях, и в случайных компаниях, и вообще… Вот и здесь, в плацкартном вагоне, он явно рассчитывал, что попутчики, хотя бы разок, поделятся с ним не только рассказами о собственной житье-бытье, но и… того… Жратвой, короче говоря, угостят.

Ошибся Лук, ох, капитально ошибся в расчетах своих! На протяжении почти трехсуточного путешествия, его лишь однажды, во время совпавшего совместного чаепития, две пожилые тетки из Оренбурга, родные сестры, угостили конфетой-тянучкой, по типу ириски. А больше ничего и ни разу! И дело было отнюдь не в черствости или жадности пассажиров, вполне могло иначе всё обернуться, просто Луку не повезло, не случилось. Вагон плацкартный, народу битком, шум, гам, теснота, запахи, духота, перепады температур, сквозняки… Всяк свое думает, о своем заботится. Едет и едет себе молодой парень, валяется на верхней полке, то спит, то читает, то курить в тамбур ходит… А чем питается, и ел ли хоть что-нибудь? — кому какое дело до этого… Не пьет, не шумит — и ладно. Попросил бы — так конечно бы накормили! Но Лук не захотел просить, не из гордости, но из чистого упрямства — как он сам про себя подумал. Курево, если что, можно было бы стрельнуть, это в обычае, а "накормите, напоите, люди добрые" — на фиг! В первый день он даже не прикоснулся к сушкам, берег "энзэ", а на второй, ближе к обеденному времени, не выдержал, "распечатался"… Чай ему показался дороговат, но все покорно платят этому жирному проводнику-узбеку восемь копеек за сахар и заварку в стакане, значит — он, Лук, что-то пропустил в новых железнодорожных порядках.

Грязновато, шумновато, тесновато, душновато — все это можно вытерпеть, такой уж вагон достался, но почему один туалет, он же умывальник, все время закрыт!? Даже ночью перед заветной дверью почти постоянные очереди!

Лука, по молодости лет, всегда бесило отсутствие справедливости в окружающей действительности — вне зависимости от того, касалась эта несправедливость его лично, или нет, вот и здесь: НО ПОЧЕМУ, ЧЕРТ ПОДЕРИ??? Народу и так битком, да плюс в проходах и в тамбуре полузайцы топчутся, безбилетники на короткие расстояния, едущие за небольшой бакшиш тому же проводнику… а вместо двух туалетов работает один! Лук не поленился, спросил у проводника — и получил ответ: испортилась канализация, надо ждать, пока починят, в поезде штатным расписанием дежурный сантехник не предусмотрен. Логично. Только, вот, Лук довольно скоро убедился, что дело не в поломке и не в медлительности ремонтных служб: однажды он наливал бесплатный кипяток в родную кружку (чтобы с казенным стаканом в подстаканнике лишний раз не заморачиваться), а проводник, как раз в тот момент, открывал дверь в неработающий туалет. Лук сориентировался вовремя и успел заглянуть: туалет доверху, в буквальном смысле до потолка, забит всякими-разными картонными коробками, кулями…

Ясен пень: коммерсантит сукин сын проводник, спекулирует, закрытый туалет для него — вроде дополнительного склада!

На следующий день, после Самары, Лук, дождавшись очередного обхода поезда Главной Проводницей, с расчетливым простодушием на лице поинтересовался у нее — когда туалет починят? И на голубом теткином глазу получил ответ, что над этим вопросом работают лучшие умы вселенной и поезда, сантехника найти не могут! Ну, теперь всё понятно, дальше можно справедливость не искать. Лук еще до этого разговора специально проследил: послушный кивку Главной, проводник отпер "неисправный" туалет, и та видела, что там к чему… И смолчала.

У Лука было немало особенностей характера и личности, заметно выделявших его из окружающей социальной среды, одна из них — непрестанное желание выспрашивать у Вселенной: зачем, почему, по какой причине, а кто так решил, где это доказано?.. Иногда это помогало в повседневности, но чаще вызывало раздражение у тех, кто не мог ответить, или отвечал "неправильно" (опять же, по мнению Лука), или уклонялся от ответа. Если помножить это свойство на презрение к "вещизму", к сытому "буржуйскому" благополучию, то Луку открывался прямой путь в профессиональные революционеры-бунтари, в человека, готового на все ради установления мировой справедливости, вплоть до внесудебного расстрела провинившихся в допущенном несовершенстве мироустройства. Но Лук так никогда и не сделался ни мечом, ни муравьем революции, он даже в мечтах никогда не желал им стать, потому что… Хм… А действительно — почему? А, Лук?

— А потому что не фиг! На хрена мне нужна ваша партийная дисциплина!? Из всех видов осточертевшей дисциплины я, как бывший октябренок, признаю только самодисциплину! Да! Но и ее не соблюдаю. Это во-первых! Кроме того, откуда мне знать — кто и зачем посылает меня бомбу метать, или доносить на врагов народа, или пропагандировать идеи марксизма среди подсобных рабочих на рытье котлована?.. История учит нас осторожности в социальной оценке добра и зла. И взвешенности! Все остальное — промывание тупых мозгов, то есть, пропаганда. Пропаганда, переходящая в низменную драку с пролетариями, как тогда, когда я в Оленегорске, посреди котлована, спьяну попытался с ними о политике заговорить, разоблачая культ личности!.. Партийная демократия, сек ее век! — да я ею еще в пионерской дружине переболел! Под грохот барабана! Товарищ Троцкий, что ли, руководить мною будет? Или товарищ Сталин? В гробу я видал ваши маевки, пароли, секретность и постоянные поиски врагов, а также провокаторов-стукачей! У нас в универе, блин, в общаге и на факультете, и то, блин, постоянно шепчутся, догадываясь друг про друга, кто, блин, и куда стучит!.. Противно.

Лук загорался в моменты подобных бесед, почти всегда начинал орать и грязно ругаться, беспорядочно, почти бессвязно перескакивать с фразы на фразу, которые он почему-то считал аргументами, клеймил неведомых оппонентов — стопроцентных выжиг, карьеристов, сталинистов, перерожденцев, мещан, диссидентов, стукачей, лицемеров и тупорылых ослов…

Вот и здесь, в поезде, Лук, люто, по-пролетарски, возненавидев подлую шайку спекулянтов-проводников, тем не менее, проявил внеклассовые ум и осмотрительность: не пошел дальше разговора с Главной Проводницей, не стал и не захотел никому доносить, строчить жалобы, проявлять социалистическую бдительность, комсомольскую принципиальность… Он просто намотал на несуществующий ус очередную гнусноту советского быта, состоящего из недостатков и иных реалий, также нуждающихся в "хирургическом" исправлении.

Намотать-то Лук намотал, но даже и внутренне смириться с увиденным не мог, ибо чувствовал себя насквозь советским человеком. Да, таковы парадоксы человеческого сознания: Лук с детства прекрасно понимал всю фальшь и лживость плакатного пионерского движения в родном СССР, а потом и плакатного комсомольского… и партийного… Заодно невзлюбил ДОСААФ и профсоюзы…

Но при этом искренне, до печенок истово считал, что в основе своей коммунистические идеалы общества, свободного от корысти, пороков, религиозных заблуждений, вранья и узколобости — единственные, ради которых стоить жить и строить свое и общественное светлое будущее. Но теория — это одно, а практика, реальность — это… это… как бы это сказать… реальность пока еще не дотянула до приемлемой степени воплощения… Дебилов много.

Не лезть каждый раз на рожон — ума и опыта у Лука хватало, пусть и не всегда, однако "понять жизнь", внутренне принять для себя двойную мораль бытия, "идейно" слиться-смириться с нею — это было ему не по силам и не по нраву.

— Только что кипяток набирал, смотрю, а тубзик, туалет, который у нас, типа, "на ремонте", ну, который возле проводника, элементарно доверху набит коробками какими-то…

— Да… обычное дело… Спекулируют дефицитом, суки, в Москву одно возят, обратно другое. Вон, и вон, и вон там — все полки под потолком ихними тюками да мешками заняты! А в вагоне-ресторане здешнем так и вообще черт те что! Хочешь жить — умей вертеться, место хлебное. Чучмеки вообще умеют устраиваться, у них все схвачено… В наших краях, в Актюбинске, тоже самое.

В вагоне-ресторане Лук не был, по скудости капитала, но охотно верил в услышанное. Вот, такие примерно разговоры со случайными соседями-попутчиками проводил идеалист Лук — и получал в ответ примерно сходную реакцию: все всё знают-понимают, но биться за социальную справедливость не спешат, ибо все очень мудрые и смирные, особенно когда трезвые…

Эх, есть в этом определенная правда: лучше потерпеть часок или денек, сойти на перрон в точке назначения и навсегда забыть об этом душном, грязном, неудобном вагоне. А там, за перроном и вокзалом, уже Ташкент, гостиница, прекрасные незнакомки, романтика дальних странствий… Положительная характеристика для восстановления в вуз! О, вот что главное! Презреть фигню и думать о высоком! Да и ехать осталось меньше половины суток!

Но нет! Даже здесь судьба решила проверить Лука на прочность, пусть и не по-серьезному, а так, легкий щипок за мягкое место, просто, чтобы не забывал злиться-ругаться на матушку-судьбу! Короче говоря, поезд "МОСКВА-ТАШКЕНТ" опоздал почти на семь часов против графика. Мало того, что для оголодавшего Лука это дополнительное свинство бытия оказалось нешуточным испытанием, так и дальнейшее осложнилось резко: ведь одно дело днем оказаться в незнакомом городе, в поисках нужного адреса, а другое дело к ночи, когда рабочий день везде закончен, когда уже столовые и магазины продуктовые закрыты. На такси денег нет, только на общественный транспорт, с нечастыми пересадками.

Район Чиланзар (там где-то, в недрах его, ведомственная гостиница, пункт назначения) — новый район, как и все в недавно отстроенном Ташкенте, перенесшем сокрушительное землетрясение… Ташкентцы Анвар Вахидов и Сашка Навотный, однокурсники Лука, рассказывали ему про Ташкент, и про этот самый Чиланзар, самый хулиганский район, и про ташкентскую уличную шпану… Значит, надо быть аккуратнее… Особенно вечером. Ну, когда же!?

Лук изнывал от жары и нетерпения, Лук хотел жрать, хотел вырваться из вагона, хотел погулять по незнакомому городу, и потом устроиться солидно и взросло в ведомственной гостинице, свести знакомство с будущими коллегами по экспедиции, а тут какая-то задрипанная станция… Сары Агач называется… Казахская ССР. До Ташкента рукой подать, километров двадцать по прямой, люди говорят, а то и меньше, но встали мертво! Полчаса поезд стоит, час, полтора, два… Да ёлки же палки!

— Э, когда поедем-то? Навсегда, что ли, застряли здесь? Сколько можно!?

— Скоро поедем, скоро… Откуда я знаю, почему стоим? Я проводник, слушай, я не машинист, я паравоз-маравоз возить не умею. Значит, надо им так. Скоро поедем.

Уже смеркалось, когда, наконец, локомотив электропоезда, нехотя и словно бы с досадой, ткнулся фигурными сцепочными причиндалами в подставленную морду первого вагона — чавк-чавк, дрынь-брынь, чмок-чмок… Теперь он не просто транспортное средство на электрической тяге — теперь он полноценный поезд! Позвонки вагонов, составленных в унылую пыльную летку-енку, осторожно стукнулись друг о друга, примеряясь к новой руководящей голове — все цело, все работает… Секунда молчания… Поехали! Медленно и осторожно — а куда спешить весенним вечером в полупустыне, битком набитой рельсами, пылью, придорожными будками, бочками, фонарями, запахами, человеческой суетой, мухами?..

Только мух не хватало измученной душе!

Лук заранее, в тамбуре еще, приладил за спину рюкзак, и самым первым из всего вагона (кроме проводника, разумеется) выпрыгнул на перрон Ташкентского вокзала. В лето!

Минут пятнадцать кружил он по привокзальным окрестностям, в попытках найти нужную остановку с нужным транспортом… Прохожие отвечали разное, указывая противоположные направления, но, наконец, попался на глаза и автобус с "правильным" номером, как и в шпаргалке написано, и вот уже Чиланзар, и та самая улица…

Но гостиница никак не хотела находиться, а редкие прохожие никогда о такой не слыхивали…

Из раскрытых окон вкусно пахло вечерней жратвой, может быть даже пловом…

На Лука явно обратила внимания дворовая компания, рассевшаяся неподалеку, на пустынной детской площадке, и Лук нервничал. Ребята — рыл восемь, все сплошь пацаны, ни одной девчонки — чуть помладше него, двое, типа, сверстники… Это уже Лук рассмотрел, когда подошел к ним вплотную. Между собою разговаривают по-русски, при том, что в большинстве "местные", с характерными чертами лица.

Законы улицы всюду примерно одинаковы, черта ли тут бояться? Проявишь страх — стопроцентно докопаются, проявишь характер — может, и обойдется. Хотя и не обязательно.

— Э, парни, извините, что отвлекаю! Заблудился на хрен, выручайте! Где тут гостиница "Звездочка"? Никто не слышал? А то я первый раз в Ташкенте.

— А сам откуда? Из Москвы?

— Что?.. Из Ленинграда.

— Чё за звездочка?.. А чё там?..

— Звездочка?.. А, "Юлдуз"! Ему "Юлдуз" нужен! Это рядом, вон там! А чё тебе там?

— Да адрес дали, не понять по нему, где что, а я в Ташкенте впервые, заблудился! А где — там?..

Видимо, Луку повезло, и он взял верный тон: уже через три минуты, сопровождаемый гурьбой своих новых знакомых, он вышел к заветной двери.

Расположилась гостиница на первом этаже панельной пятиэтажки, чтобы туда войти, потребовалось долго звонить, и объяснять через дверь, что он приезжий командировочный "от Владимира Ивановича".

— Какого еще Владимира Ивановича? Не знаем такого.

— Козырева, начальника экспедиции Краснохолмской…

Долго ли, коротко, но его пустили внутрь. Первая цель достигнута!

ГЛАВА 2

Нелегко жить бездомным, да и негде. Дежурная по гостинице, добродушная с виду русская тетка в служебной униформе, изрядно в возрасте, за сорок, не знала ни о каком Козыреве, и ужасно не хотела вникать в обстоятельства вновь прибывшего паренька, поскольку ее ждал законный воскресный телевизор. Но… Циркуляры гостиничного гостеприимства сильнее досады отдельного человека… Геологи непростой народ, кочевой и слабопредсказуемый, и занозистый, и со связями, кто их знает, когда нагрянут, какие "корочки" предъявят? Так что, если написано "круглосуточно", то и должно быть круглосуточно, куда тут денешься. Этот малый приперся невесть откуда, но вежливый, держится скромно, винищем от него не разит, уже хорошо. Стало быть, не врет, что ленинградец.

Гостиница невелика размерами, сугубо ведомственная, одноэтажная, жилых номеров на полдюжины, половина из которых занята. По поводу Лука никто из Ленинграда не звонил и не предупреждал, а может быть и звонили, да записку дежурной сменщице не оставили. Такое тоже случается. Командировочное удостоверение? Нет у Лука, пока еще нет никакого командировочного, здесь, на месте прибытия должны выдать… Паспорт есть, вот он! И билет до Ташкента имеется… Оба здесь: Ленинград-Москва, Москва-Ташкент! Понятно, что этого мало, но чем богаты… Денег, чтобы вперед оплатить номер, у Лука тоже нет. Всюду накладки, одна к одной…. Прямо беда. На счастье Лука, высунулся из своего номера скучающий постоялец, знающий ВСЕГЕИ, Козырева, Ленинград… Лука так и так не выгнали бы на улицу в ночь, ибо не звери, но, все-таки, гораздо надежнее, когда недоразумение уже разрешилось, хотя бы частично. Тетка-портье-администратор, ее звали Сорокина Зинаида Сергеевна (кремовая сорочка на рыхлое тело, черная, мятая, со складками поперек и наискось, юбка по колено, тапочки на босу ногу, войлочные, с орнаментом), укоризненно покачала в адрес Лука пергидрольными локонами, похожими на крупный бело-желтый каракуль, и сунула ему анкету, пристукнув сверху шариковой ручкой: для заполнения и заселения. До завтра, до понедельника. А наутро и далее уже будет видно, что там и к чему.

Поселили незадачливого путешественника Лука в трехместном номере, но до его появления все три кровати стояли нетронутыми, помещение пустовало. И очень хорошо! Лука сие обстоятельство несказанно обрадовало, потому что за время путешествия он слегка притомился от постоянного соседства незнакомых людей в общем крохотном пространстве вагонного купе. Три уже застеленные кровати, две вдоль стен, одна у окна, перед каждой коврик с восточным рисунком. Лежбища очень даже современные, совсем не как в студенческой общаге, все по-взрослому: так называемый ламинат "под дерево", подушка, цветное покрывало поверх постеленного белья, на тумбочке сложенное полотенце… два полотенца, одно поменьше, а другое махровое! Это тебе не железная койка с полупродавленной пружинной сеткой, беременная пахнущим хлоркой матрасом… Закрыв дверь за Зинаидой Сергеевной, Лук брякнулся тощим задом на толстенное плато ближайшей кровати — запросто выдержало, да еще и спружинило! Хорошевски!

Лук, по праву первопроходца-завоевателя, выбрал себе "козырное" место, хотя, по густому вечернему времени, из окна даже носом вплотную не видать ни зги.

Замок так называемый французский, "самовзвод", то есть, автоматически защелкивается, а вот ключи от номера ему не оставили. Ой! А как же тогда… Но Лук сам быстро обо всем догадался: дверь в номер открывается снаружи и не закрывается изнутри, это чтобы у гостиничных хозяев всегда был беспрепятственный доступ в номер, мало ли там чего… Он вышел из номера, дверью хлопнул — дверь закрылась. Хочешь войти — дежурная откроет. Таким образом, постоялец всегда на виду: с кем идет, что несет… Как-то так. Сойдет, на сутки-двое.

А кроме того, ништяк, что он один здесь — в роскошном, почти двухкомнатном, если считать совмещенный санузел с отдельной дверью… на щеколде изнутри. Все правильно: друг от друга стеснительные постояльцы могут отгораживаться, исключительно "в местах общего пользования", но от персонала — никак нет! Но если номер пуст, а вернее — заполнен на одну треть… — это же почти квартира отдельная! Нет, ну если честно, он всего лишь занимает койко-место в недозаселенной "трешке"… впрочем, по фигу! Что приятно — проживание в таком стоит заметно дешевле, чем в двухместном, а тем более в люксовом одноместном! Есть вероятность, что все эти роскошества не из своих денег нужно будет оплачивать, но это пока вилами по воде. Если, например, из заранее установленных суточных-командировочных, то оно все равно, что из собственного кармана. Ладно, черт бы со всем этим, подсчеты потом! На данный отрезок времени, у Лука трехместный номер на одного, с тумбочкой, столиком, зеркалом! Унитаз не самый современный, слегка покоцаный, с трещинами, но зато в самом номере присутствует, никуда на этаж бегать не надо! Сказка! В былые времена, да хотя бы и месяц назад, Лук обмечтался бы об этаком варианте: другой город, возможное романтическое знакомство, все удобства, целая ночь впереди… Реальность куда кислее мечты: служебных документов на него нет, денег и знакомств нет, жрать хочется. Телевизор не работает, радио молчит, да и хрен бы с ними, завтра газеты почитает, тоже хорошо. Какую-нибудь "Зарю Востока", или "Ташкентскую правду", наверняка есть такая.

Принять душ и в койку. Эх, очень бы не худо пожрать, пойти у хозяев попросить, что ли?.. Нет, это было бы уже совсем наглостью — спасибо, что ночевать почти на халяву разрешили! Да Лук и устал: напряжение ушло, силы вдруг иссякли, спать хочется куда больше, чем ужинать. Зеркало над голубым фаянсовым умывальником большое, овальной формы, в пластмассовой рамке с цветочками… Явно под бабский вкус сделано. Неужто в дальних экспедициях столько женщин, что в такой, вот, крохотной гостинице могут заполнить трехместный номер? Хм!.. Ну, время покажет.

Лук выкладывал на подзеркальный приступочек мыло, зубную щетку, "Поморин", бритвенный станок, а сам, с привычным интересом, умеренно гримасничая, все посматривал на свое отражение… В фас, в профиль… скосив глаза… Ничего, так, но особо гордиться поводов нет. Может, уже пора побриться?.. Нет, фигня, скоблить под усиками нечего, и так обойдется, две три волосинки по подбородку не в счет. А левый ус по-прежнему чуть гуще правого, хоть продергивай лишнее! Эх, патлы очень уж короткие, почти солдатские. Успеют отрасти до приличного состояния за время экспедиции?..

Лук умылся, громко прополоскал рот после ядреной зубной пасты… Сплюнул в унитаз, нажал на рычажок. Почти как в Европе! Пластмассовый белый штырь из стены, слева от унитаза, явно предназначен для рулона с туалетной бумагой, но был привычно пуст: даже узкая пыль успела накопиться на гладкой хребтине штыря…

Лук только однажды в своей жизни — "в натуре", в житейском быту, а не в "витринной" постановке преимуществ советского образа жизни — видел возле унитаза рулон с туалетной бумагой, это было в квартире первого секретаря обкома партии.

А здесь все как у всех, как и должно быть, штырь пуст и запылен. Зато листки нарезанной бумаге стопочкой лежат, приготовлены к употреблению: чистая желтая бумага, совсем даже не газетная. По типу оберточной… но тоньше, и сминается хорошо. Что ж, цивилизация постепенно проникает и в провинцию, на дикий восток!.. Лук и в ванной бы с удовольствием поплескался, да слишком уж холодна водица из правого крана! Мутновата слеггонца, но это и в Ленинграде сплошь и рядом, а левый кран вообще пересох, вероятно, по задумке архитекторов и сантехников он предназначен для подачи теплой или горячей воды. Ну, не беда, в постели согреется!

Йес, матрас выше похвал, но одеяло могло бы и потолще чуток… Ладно, ладно, и так нормально, тепло держит. Несколько секунд Лук с любопытством прислушивался к звукам, проникающим в номер сквозь окна, двери и стены, попробовал, было, помечтать, но внезапно провалился в сон и смирно спал до самого утра понедельника.

Разбудил его в девятом часу утра новый заселенец, теперь сосед по комнате, молодой мужик, худощавый, рослый, возрастом под тридцатник. Увы, слишком быстро закончилось одиночество-уединение. Что теперь толку валяться — вставать пора, туалет зовет, умывальник.

Познакомились, разговорились.

Оказалось, что Юра тоже ленинградец, тоже геолог, но у него иные задачи и маршруты… Лук вроде бы и не проявлял в разговоре излишнего любопытства, но уклончивость Юры ему показалась надуманной: то ли он картограф, то ли с месторождениями золота дело имеет, то ли вообще секретный сотрудник от КГБ…

Ну, если ему нравится выставлять себя значительным лицом, хранящим тайны от соседей по трехместному номеру — пожалуйста.

О себе Лук не счел нужным скрывать да умалчивать: отчислен из вуза по надуманному предлогу, смотался в пески от весеннего призыва, будет искать уран…

Весь Луков рассказ уложился в пять минут, и Юра в любом раскладе не успел бы соскучиться. Все это время он сновал по номеру, обустраиваясь, но Лука слушал вполне внимательно и тактично, совсем не "дежурно".

— А-а… хорошее дело. До жары пока далеко, сейчас по пустыне рассекать во всех направлениях — одно удовольствие. Где искать будете — под Самаркандом, или дальше на запад?

— Не имею ни малейшего представления! Я, покамест, вообще, блин, тут как воробей на жердочке: вчера вечером пустили переночевать, и паспорт у себя оставили, будто я подозрительный элемент какой!

— А похож, — засмеялся Юра, глядя на всклоченные вихры Лука.

— Угу, это я голову на ночь помыл и лег спать, не высушив. Сейчас чубчик намочу, причешу, да пойду наружу, попробую что-нибудь выяснить.

Юра, тем временем, успел окончательно обустроиться в умывальной комнате и перешел в жилую половину своих новых владений. Он достал из своей объемистой сумки, под надписью Dresden, коробочку с кусковым сахаром, батон белого хлеба, уже нарезанный, аккуратно, тонкими ломтиками наискось, бережно вынул пузатенькую, похожую на гранату-лимонку, баночку тонкого, всю в рельефных квадратиках, стекла, с желтовато-белой субстанцией — это, скорее всего, сливочное масло… Лук невольно сглотнул. А там еще и колбаса докторская… Б-блинн…

— Ты… это… Лук, не в службу, а в дружбу, кипяточку попроси у них, когда будешь насчет себя спрашивать, кипяток они обязаны дать. И сразу же возвращайся с кипяточком, не жди там ничего другого, поскольку до десяти утра они вряд ли тебе хоть слово скажут внятное… Нет, не скажут. Я местные порядки хорошо знаю. Так что набурли свежачка — и сразу сюда, пока не остыл. Заваривать свежий чай остывшим кипятком — распоследнее дело, как говорят и учат китайцы! Они нам хоть и враги, а в чайных церемониях разбираются. Позавтракаем по-человечески, а то мне с самого полудня было недосуг. До сих пор не проголодался, тем не менее — для порядку! Булка вчерашняя, вечерняя, но вроде бы не подсохла. Думаю, что ты как раз проголодался аки волк! А я тем временем сервирую завтрак.

— Я? С чего ты взял? — фальшиво изумился Лук.

— Так сам же рассказал, что без денег ехал, и вселился ночью. В данном пятизвездочном отеле кухни или буфета не имеется… А я пока заварочки натрясу правильную порцию, на двоих, да колбаски порежу, ибо, как я уже упомянул, сервировка за мной. Настоящий геолог на марше всегда готов пожрать и поспать. У геолога в походе нет никаких иных прав, мыслей, забот и проблем! Геолог геолога всегда поймет и выручит, в походе и за столом! Но женщиной не поделится!

Лук весело кивнул, в ответ на прибаутки, и отправился выяснять.

И через пять минут вернулся, с чайником в руке.

— При мне забулькал! Что дальше, куда его?

— Ставь сюда, вот на эту кружок-деревяшку, я с нее возьму.

Юра проворно залил кипяток в маленький бело-синий шар с крышкой и носиком, обернул его одеялом, взятым с соседней пустой кровати.

— Вот! Через… три минуты — засекай — чай готов к полноценному употреблению. Цейлонский, а не эти дрова… Чай черный, сразу предупреждаю.

— Понятно, что черный, а какой еще? — Лука удивил интонационный нажим Юры в слове "черный". Он знал, конечно, что есть еще и зеленый чай, но особой разницы между этими понятиями не видел, потому как не доводилось пробовать зеленого. Вахидов Ава и Сашка Навотный не раз грозились из Ташкента привезти, да все как-то забывали.

— А еще белый бывает, и желтый китайский, и каркадэ, и красный, и, наконец, король всех восточных чаев: Его Величество Зеленый! Дома, в Ленинграде, я, в основном, черный пью, а здесь, в походах, исключительно зеленый. Сам скоро поймешь и увидишь, так что заранее привыкай к этому обстоятельству. Есть у меня сахарный песок, но советую конфетками прикусывать, в порядке свычки с местными обычаями, или, на крайняк, рафинадными кусочками, как сейчас. Черный, но вприкуску. Здесь никто в зеленый чай сахар не булдырит: или с конфетками, или, как я уже озвучил, рафинад кусочками грызут.

Лук был совсем не прочь отведать новые реалии бытия, тем более что чай вприкуску пробовал не раз. Главное, что хлеб с маслом и колбасой от этого менее вкусным не становится. Но надобно и приличия соблюдать, а то сожрет тут все… как какой-нибудь… в одно рыло…

— Даже и не думай, Лук! Что на столе — все должно быть сметено, ты на меня не смотри. Я еще весь домашний, хоть и с дороги, то есть, как сыр в масле укатался под бдительным присмотром бабушки и мамы — сыт насыто! А где ваш факультет находится, не в Петергофе?..

— Не-а. На Васильевском, на набережной Макарова 6. А раньше на Красной 60, потом переехали, всем факультетом. Надо же, батон свежий, как будто сегодня из печки!

— Булка, что ли? А, да, повезло, надо будет запомнить тот магазинчик, где я отоварился. Так ты, я смотрю, недавно в Питере?

— Как это недавно — скоро три года уже!

Разговор тек неторопливо, и во время завтрака, и после него… одна тема беседы меняла другую. Лук, слегка одичавший от одинокого путешествия в Ташкент, разговор охотно поддерживал, но довольно скоро заметил, что Юра предпочитает больше задавать вопросы, нежели отвечать на них, а вопросы у него, как правило, касаются подробностей Луковой биографии.

Хм… Комитетчик, что ли, кагебешник?

Нет, нет, нет, это был не допрос, ни в коем случае, просто болтовня, включающая в себя анекдоты, фразы из фильмов, рассказы о знакомых… К тому же она регулярно прерывалась — то Лука выдернули к дежурной, то Юре куда-то срочно позвонить… Все недоразумения с Луком так или иначе утряслись: до завтрашнего дня побудет в гостинице, а завтра с утра машина заберет его в Ангрен (городок под Ташкентом), там, или еще в Ташкенте, его будет ждать Козырев Владимир Иванович, со всеми необходимыми документарными и организационными атрибутами, потом из Ангрена в Гушсай (геологическая база), а потом уже поход!

ВСЕГЕИ включал в себя картографический комплекс всесоюзного уровня, Юра, из его объяснений, трудился именно там, и Лук не видел причин сомневаться в его словах. Это даже удачно, поскольку Лука давно уже интересовал вопрос именно из питерской топографии.

— Юра, послушай. Вот, ты говоришь, что у тебя какой-то там режим секретности, и что за границу тебя не выпустят, так?

— Нет, ну… если в составе правительственной делегации, то выпустят, но мне до этого дальше, чем до Южного полюса. Вторая форма. А что?

— То есть, получается, что ты носитель неких важных секретов?

— Ну, наверное. А почему это тебя так интересует, а Лук?.. Шпион, что ли?

— Почти. Погоди, щас, Юра… Сформулирую… Вот, считается, что с развитием современной техники, можно увидеть и сфотографировать машину, там, или человека, прямо со спутника. Так?

— Что — так?

— Ты лично в это веришь?

— Ну, наверное. Человека или не человека, но прогресс крепчает очень быстро и круто. Ну, предположим, спутник способен сфотографировать, и что?

— А то. Ты говорил вчера ночью, что ваша фабрика выпускает, в том числе, и всякий ширпотреб, типа туристических карт города-героя Ленинграда…

— Говорил. И не только Ленинграда, и что?

— Я всяких-разных карт Ленинграда в руках держал, наверное, с десяток разновидностей, и заметил, что масштабы деталей искажены, типа, островов, проспектов… Даже углы пересечения некоторых улиц отличаются в одних картах от других.

— Отличаются, так и есть, но это же туристские карты, с изображением достопримечательностей на них, понимаешь? В реальности Сфинкс или Александрийский столп меньше, чем видится на карте. Это же элементарно. Лук, ты что, против лубковых поясняющих рисунков на туристских схемах?

Юра, как уже успел заметить Лук, был живчик, непоседа, руки и ноги у него не ведали покоя: то он банку из под масла протирает, то к окну подскочит, то приседания делать начнет… А тут рухнул в кресло напротив Лукова лежбища и замер, с любознательностью во взоре. Глаза у него карие и веселые.

— Да, и большие белые буквы НЕВА по воде не плывут. Я-то не против, понимаю, что декоративные рисуночные масштабы не соответствуют топографическим, не совсем еще дурак. Но, во-первых, получить представление об истинной конфигурации города очень трудно, из-за всех этих искажений, а во-вторых — добыть подробную карту города, чтобы там все углы и масштабы совпадали, чтобы все правильно, я не могу. Знаешь, бывают такие "трехверстки", у рыбаков, у охотников?

Юра ухмыльнулся в ответ и кивком дал понять, что уж он-то знает что такое "трехверстка".

— А, ну, да, кого я спрашиваю!.. Ни купить, ни достать, одним словом. А так хочется! Я бы тогда себе коллекцию создал: поехал куда-нибудь — в Москву, в Челябинск, в Омск — сразу же цоп! Купил карту. И потом она лежит себе, есть не просит, а я на досуге изучаю, или, там, сравниваю… Но не могу достать почему-то. Юра, почему?

— И не достанешь. По соображениям секретности и государственной безопасности, таких карт не делают в Советском Союзе. Делают, вернее, но не для всех. В свободной продаже их нет. А зачем тебе такая коллекция? Смысл?

— Из любопытства. Мне один парень с географического, прошлым летом, в стройотряде, как-то рассказал, что у них в универе турмалаи были в гостях, типа, дружба-фройндшафт, ну, финны, и у одного из них была карта Ленинграда, очень большая и подробная, на финском языке. Так вот, вопрос: у этого финна карта была "настоящая"? Без подвохов?

— Ну, Лук, ну, ты спросил! Я же ее не видел. Скорее всего, настоящая, и что с этого?

— Почему у них можно, а у нас нельзя!? В свободной, ведь, стране живем?

— Гм… Лук, не ори, пожалуйста, что ты разорался на весь отэль? Сейчас Сергеевна примчится, драку разнимать. Я уже заметил за тобой эту манеру: чуть что — сирену включаешь!

Лук, растопырил перед собой пальцы обеих рук, наклонил голову, в знак извинения, голос сбавил и продолжил упрямо:

— Если у тупого пьяного турмалая в кармане запросто лежит подробная и верная карта Ленинграда, то почему им можно, а нам нельзя?

— А кто тебе сказал, что нам нельзя?

— Ты и сказал! Алё, Юра, ты сам только что и сказал, что, дескать, по соображениям государственной тайны! Если финские войска вдруг ворвутся в СССР, захватывать Ленинград и Карелию, то уж наверняка у них в планшетах будут "ихние" карты, а не наши туристические!

— Верно говоришь. Но если мы к ним ворвемся, то и в наших планшетах…. Будет лежать все необходимое на русском языке.

— Отлично. Тогда почему я сейчас не могу приехать на выходные в "финку", с картой Хельсинки на русском языке? Они к нам запросто могут, а мы к ним — нет!

— У них сухой закон, они к нам пьянствовать едут, на выходные.

— Да плевать. Ну, ладно, не хотят меня пускать на выходные в капиталистическую страну — это тема иного разговора…

— А ты что — собрался уже?

— Юра, не это самое… не подначивай. Не собрался я никуда. Но, блин, я хочу знать ответ на простой вопрос: почему в моей собственной стране, советская карта на русском языке, без искажений, карта моего советского города, мне, советскому человеку и патриоту, не доступна, по соображениям секретности, а тупому и пьяному загрантуристу — доступна.

— Ты же сам ответил: по соображениям секретности. И с чего ты решил, что они тупые? Два раза повторил насчет их тупости, обидели тебя чем-то?

Лук видел, что Юра дразнит его, отвечает с подковыркой, со смешками, но отступить от "дознания" не мог и не хотел. Он забегал по комнате, уже не стесняясь носочной дырки на правой (иногда на левой) пятке, дырищи, которую вот-вот собирался заштопать, да все никак… скоро второй месяц…

— Меня лично ничем. Но мне стыдно и противно смотреть, как они прямо на Невском, или на Васильевском, ползают на четвереньках, блюют, и думают, что все им позволено. И менты им действительно все позволяют, редко когда под локоток — и в луноход, бережно, в отличие от нашего брата советикуса. Ладно. Не тупые. Но тупые те, кто засекречивает от тех тупых, кто не видит в этом ничего тупого!

— Не ори, Лук. На первый взгляд, ты рассуждаешь логично, хоть и громко… А на второй…

— Ну, ну? Что на второй?

— На второй то, что игры с секретностью куда сложнее, чем они кажутся несведущим людям, вроде тебя.

— Да ты что!?

— Лук, убери звук.

— Все, буду шепотом слушать. Ну, так и?.. В чем сложность игр по секретности?

— Гм… Ну… буквально один пример, навскидку. Парень ты неглупый, ты меня поймешь. Вот, я, например, или ты, спрашиваешь свою жену…

— Я не женат.

— Ну, невесту… Или, там, сестру… В нашем примере это вообще не важно. Ты ее спрашиваешь: у тебя с Лехой Пупкиным что-нибудь было до свадьбы? Она говорит: нет. А с Джоном Смитом? — Нет. А с Франсуа Давид-оглы? — Нет. А с Мишей Мышкиным?.. — Не скажу!

Понимаешь, Лук? На последнем вопросе она вдруг соблюла режим секретности и отказалась отвечать. Но тебе-то все сразу стало ясно! Так же и тут, в картографии: если врать — то следует делать все тотально, без единой щелочки. Ибо если наши контрагенты засекут, что — среди множества адекватных карт — некоторые области географического пространства пошли с искажениями, то оно означает: шухер, джентльмены! Здесь надо искать! Понимаешь? А сегодня все знают, что в стране победившего маразма просто традиция такая: искажать все, что можно и нельзя! Понял, Лук? Пример был чисто аллегорический. Там, куда ты поедешь в ближайшем будущем, есть места ни на каких картах не обозначенные. Кроме секретных ведомственных, разумеется. С помощью спутников наши американские друзья могут шарить сколько угодно и фотографировать тоже. Но страна СССР настолько велика, что даже при наличии подробных и достоверных снимков они там, у себя, умучаются просмотреть все глазами специалистов. Говорят, что там, у них, да и у нас, работают по теме сверхмощные ЭВМ, но, думается мне, без человеческого разумения там ловить нечего. Для того и разведка, шпионаж, агентурный и аналитический. Скажем, принесла сорока на хвосте — Лук сболтнул, где не надо — что в районе Трех Минаретов до хрена золотой и радиоактивной руды добывают… Х-хоба! Ареал поиска вражеской советской ресурсной базы резко сократился, ну-ка, спутнички туда, посмотрим на фото… Понимаешь меня, Лук?

Лук задумался и снял с казенного блюдца последний "колбасный" бутерброд, хотя только что давал себе крепкое внутреннее слово: не жадничать, хотя бы его оставить Юре, хозяину всей этой снеди!.. Но пальцы уже обняли золотистую корочку-ободок, и даже смяли, сузили мягкий овал белой булочной основы, и уже замаслились… Поздно возвращать.

— Пример хороший. Но финны, там, штатники-американцы — они что, настолько глупее и слабее нас, если не пользуются этаким хитрым приемчиком? Ихнее НАТО слабее нашего Варшавского договора?

— Я этого не говорил… "Ихнее"! Меня папа с мамой за таков вот "ихнее" так песочили, что дым от меня шел! Лук, учись говорить грамотно, коли уж в Питере живешь.

— Хоп, замечание принимается, но…

— Хоп??? Ты уже перенял местные формы речи? Молоток без ручки. И что за "но" у тебя?

Но тут их беседу за уже приконченным завтраком прервали, и Лук не успел рассказать Юре, что этой формуле согласия, аналогу слова хорошо, его научили еще в Питере, однокурсники и однокомнатники (по общаге) Анвар Вахидов и Сашка Навотный.

— Лук? К телефону, срочно!

А тут еще совпало: как по команде, всем остальным обитателям гостиницы тоже посыпались телефонные и телеграммные "гостинцы": ехать, встречать, подготовить, отчитаться… И все это срочно, и всем аврал!..

Начался сумбурный организационный ералаш, похожий на голубиную панику в мусорном баке. Луку было велено собраться и ждать, а тут не к месту вклинились вопросы оплаты койко-места, номера и марки мотора, который за Луком заедет в город Ташкент, и где его надо будет встретить… Личность шофера — и ее согласовали аж после трех телефонных бесед… Бардак.

Но теперь уже Лук был не просто пришельцем, пригретым аборигенами в ведомственной гостинице, но полноправным членом геологической экспедиции, младшим техником на окладе! Плюс полевые, плюс за вредность… а может и премиальные будут… Где почта?.. Хоп, а где этот переговорный пункт?.. Как туда и обратно идти, чтобы не ехать?.. Да, паспорт нужен, кто без него мне что выдаст?.. Вещи-то я у вас пока оставляю, ну, Зинаида Сергеевна!..

Лук закрутился во всей этой суматохе крепко, выдохнул только в третьем часу дня. Хватился Юры — а того уже и след простыл: где, где… съехал и уехал по своим делам, с вещами, нам не докладывал. Ни адреса у Лука, ни телефона — а так бы хотелось встретиться и договорить на разные любопытные темы… Но Зинаида Сергеевна отказалась даже Юрину фамилию Луку сообщить, отмахнулась, дескать, некогда сейчас… То ли из вредности, то ли соблюдая некие ведомственные секретные инструкции.

ГЛАВА 3

Опьянение — это репетиция маразма. Однако же, до поры, по молодости лет, почти все участники возлияний об этом не то что бы забывают, но стараются не думать… Иными словами, истина о вреде пьянства неубиенна и стара, но она для других, для посторонних.

— "Портвейн "Чашма" Узплодоовощвинпром. Узбекистон Виноси."

— Кошмар какой. Сколько там?

— Девятнадцать оборотов, ноль семь литра, цена — два двадцать пять, без стоимости посуды.

Свежеиспеченные друзья, Лук и Валера, вдумчиво рассматривают этикетку, розовато-красную, посеченную в мелкую квадратную сеточку…

— Смотри: даже легковушка футурмодели нарисована. Стебово! Что это за шайба рядом с низеньким небоскребом?.

— Не знаю. Умножить на два — итого четыре рубля, пятьдесят копеек, плюс еще двадцать четыре на стекло… В пятеру укладываемся. Ну, что, Валера, берем?

— Две?

— А чего? Аванс обмоем. Вон, ведь, ехать сколько!

— Берем.

Валера — Валерий Пушкарев, студент-геолог, ленинградец, на преддипломной практике. С Луком они познакомились и тут же "скорешились" в Ташкенте, у ресторана "Титьки", где они оба должны были ждать главного своего начальника, Владимира Ивановича Козырева, дабы узнать и выполнить его распоряжения насчет дальнейшего.

Полдень, до жары еще далеко, температура чуть больше двадцати, но если бы не легкий ветерок…

Луку повезло: и до ресторана добрался на удивление точно, и "газон" с шофером Толиком нашел менее чем за полминуты поисков — сделал десяток шагов и сразу же наскочил на нужный автомобильный номер.

— Толик?

— Я, салам.

— А я Лук. Привет! Владимира Ивановича ждем?

Парень, который должен быть Толиком, местный, узбек, по описанию похож: худенький, щупленький, кудрявый. Ладонь маленькая, но крепкая.

— Угу. И тебя ждем. Он скоро будет. Бросай рюкзак вон туда, к остальным вещам. Только примни его, чтобы задний обзор не заслонял.

Толик улыбается, и Луку очевидно, что эта улыбка от сердца идет, не просто дежурная, но по характеру. Толик если и постарше Лука, то на пару лет, не больше. По-русски чисто говорит. Рядом с машиной еще один парень стоит, курит — тоже свой оказался, поздоровались за руку.

— Лук.

— Валера.

В официальной реальности, а не в простонародье, ресторан имеет другое название: "Голубые купола", однако, эти самые чаши куполов над открытой террасой, по виду и впрямь напоминают молодую женскую грудь, дерзко глядящую в южное безоблачное небо.

Подошла ресторанная тетка в служебном чепчике, русская, но явно из местных.

— Мальчики! Вас-то мне и нужно! Вы из Ленинграда, геологи? Тогда прошу за мной, Владимир Иванович ждет уже.

Толик, узбек-шофер, остался у машины при вещах.

Общепитовское пространство наполовину пусто, что Луку в диковинку: здесь, небось, и цены занебесные, под стать куполам!

В самом дальнем углу просторной террасы, за отдельным столиком, покрытом светло-зеленой скатертью, расположился Владимир Иванович Козырев, главный начальник Лука и Валеры.

Виски седые, в голубых глазах добродушное веселье, белая рубашка с коротким рукавом. Шея и лицо уже загорели, а руки белые, умеренно волосатые.

Перед Козыревым на столе едва початый салат, рюмка, графинчик с чем-то таким… насыщенного чайного цвета. Но в рюмку чай, как правило, не наливают.

— Ну-с, молодые люди, вот мы и встретились. Все хорошо, надеюсь?.. Сам вижу, что вопрос риторический. Беру быка за рога: сейчас мы подпишем всю необходимую трихомудию, я выдам вам аванс, распишетесь в ведомости, получите соответствующие документы — и марш-марш из Ташкента в Гушсай, это наша база под Ангреном. Бывали в Ангрене?

— Нет.

— Нет.

— Вот, скоро побываете, Толик наизусть дорогу знает. Пока проездом увидите, потому что, минуя Ангрен, сразу в Гушсай. Там обоснуетесь, и где-то послезавтра или еще днем позже — в поход! В Гушсае, на месте, вас встретит наш старший техник, Олег Николаевич Виноградов. Покажет где что, устроит, определит койко-место. Вот. А мне тут нужно будет задержаться до завтра. Кстати, сегодня день геолога. Ну-ка, по капельке!.. За знакомство и для почину. Пьяниц не перевариваю, сразу предупреждаю. Надеюсь, к вам это определение не относится?

— Нет, не относится.

— Конечно, нет, не относится.

— Ну, тогда за геологию-матушку!..

Как тут откажешься!? Никто и не пытался.

Валере и Луку досталось граммов по тридцати. Теплый горький коньяк, без закуси, фу!..

— Все подписали, все получили, еще раз проверьте?

— Да.

— Порядок.

— Тогда я вас больше не держу. По коням!

Ну, раз день геолога — святое дело отметить. Да и в дороге не скучно будет. Где гастроном? Гастроном рядом.

Платил за портвейн Лук, но это было не важно, ибо и Валера готов был башлять, с пятеркой наготове, да он и закуску покупал, хлеб, сырки и чайную колбасу… И запивку, типа лимонад непонятного цвета и консистенции… Вероятно, именно лимонад подвел неокрепшие организмы новообращенных геологов. А может и колбаса, черт теперь разберет причину!

Лук не увлекается выпивкой как таковой, и никогда не увлекался, просто в их студенческой среде алкогольные сабантуи в обычае, а Луку нравится лихачить: к примеру, выпить много, "перепить" окружающих — и самому при этом устоять, сохранить память и здравый смысл. По большому счету, подобное поведение — превеликая глупость, и Лук тоже это понимал… дальним разумом… тем более, что вкус вина ему не нравился, равно как вкус пива или водки, состояние опьянения также не нравилось, ибо для Лука в нем присутствовали только две досадные эмоциональные составляющие: "мало" и много". "Мало" заканчивалось добавкой, дабы что-то ощутить, "много" — обязательными приступами рвоты. Но "правильной" меры, чтобы "в самый раз", Луку за всю его жизнь попробовать так и не удалось. Поэтому Лук, несмотря на сложившуюся среди друзей и сокурсников репутацию дебошира и прожигателя жизни, пил на особицу, не как все: к примеру, еще со школьной скамьи в тайне от других вел за собой статистику "частоты употребления" и строго следил, чтобы в одну неделю выходило не чаще одной выпивки — без разницы, бутылка водки это, или хотя бы стакан пива. Но окончательное "поумнение", полную трезвость, откладывал до будущих рубежей. А до них еще оставалось целая бездна времени, если точнее — десять лет.

— Толик, будешь?

— Не, я за рулем. Да и не пью вино.

— Вообще не пьешь?

Толик кротко улыбается в ответ, глядя на Валеру в зеркало заднего вида:

— Нет, почему, водку пью. Но только не за рулем. Вино — обычай пить не позволяет: по Корану запрещено.

Валеру объяснения Толика вполне устроили, а настырный Лук встрепенулся и перехватил эстафету разговора, дальше с вопросами полез.

— А ты уверен, что этот портишок из виноградной лозы? На цвет и запах — так из хлопка, или из опилок.

— Аллах его знает.

— А что такое "Чашма", как переводится?

— Это… вода течет. Ну… ручеек такой из-под земли.

— Родник?

— Во, точно, да.

— А ты верующий, что ли?

— Нет, но… Так, на всякий случай, знаешь… В мечеть не хожу, но обычаи соблюдаю.

— И свинину не ешь?

— Нет. В армии ел, конечно, куда там денешься, а дома уже нет. Я в позапозапрошлом году весной дембельнулся.

— Угу. А водку вера позволяет, да?

— Ну, это… Сам я не читал, но люди говорят, что в Коране про водку ничего не сказано, только про вино из винограда.

— Понятно. А если пальмовое вино?

— Не знаю.

В "бардачковом" хозяйстве у Толика нашлась кружка-малышка, железная, зеленая, с побитой эмалью, граммов на сто пятьдесят объемом, из нее и пили.

Первая бутылка (только сахара маловато!) прошла хорошо, со свистом: они еще толком из Ташкента выпутаться не сумели, когда емкость опустела, а вот вторая…

То ли в качестве узбекского "виноси" причина пряталась, то ли в проклятом этом лимонаде, липком, тягучим с запахом стирального порошка… Или, быть может, парней просто укачало на извивах асфальтового шоссе, бегущего между невысоких гор…

Первым попросился на обочину и стал там блевать Валера. Минут через пятнадцать-двадцать не выдержал и Лук: внезапно перестал хохотать и знаками, похожими на конвульсии, попросил Толика: останови, срочно останови! Проблевался, помочился, сполоснул рот остатками лимонада… Вроде бы полегчало.

Но от второй бутылки оставалась еще половина. Ну, так, не выливать же!..

Выпили, куда денешься, раз уж денежки плОчены!

Валера, после повторного вытряхивания желудка, полусполз на заднем сидении и тихо заснул, а Лук перебрался вперед, к Толику. Его мутило настойчиво и долго, приступов рвоты было ровно четыре, последнюю порцию он лихо исторг на полном автомобильном ходу по узкой горной трассе, прямо из окошка Толикова "газона", куда-то в пропасть… Это уже было в горах, на подъезде к Гушсаю. Нет, памяти Лук не утратил, но работала она вяло и как-то рывками. Вот здоровенный пожилой мужик — полон рот кривых и металлических зубов, а также двух провалов между ними — причитает почти по-женски, выспрашивает у Толика, где нажрались это двое обормотов?.. Представился как Олег Николаевич. Э, точно, это же старший техник… Деревянный домик двухэтажный стоит, на холме среди зелени — это их база, да?.. А вот уже проснувшийся Валера вяло отбивается от попыток Олега Николаевича и Толика помочь ему подняться по каменной лестнице, от ворот к дому, сам пытается идти. С трудом, но справляется. Вот Лук склонился над канавой, сиречь, мелким арыком, чтобы плеснуть прохладой в лицо, икоту запить… Сунул ладонь в жгучий холод и смутно удивился знакомому, но далекому, давно забытому ощущению, вспомнил вдруг, что в Алма-Ате, где он, после четвертого класса школы, участвовал в детских шахматных состязаниях, тоже были арыки, и тоже вода по ним текла холодная, с сумасшедшей скоростью, аж руку держать трудно под таким напором…

Потом обнаружились вдруг две раскладушки в светлой квадратной комнате (на одну Валера уже повалился), из стены клокочет радио на узбекском языке, из открытого окна раздраженное бурчание Олега Николаевича… Потом всё.

Просыпался Лук дважды: первый раз посреди ночи, попить и помочиться, благо совмещенный умывальник с туалетом тут же за дверью, а второй раз уже утром, где-то на четверть часа раньше Валеры. Ночью голова сильно болела, но к утру полегчало… вроде бы…

Лук, подавленный смущением за свое свинство и чувством вины, ждал грозы, разбора полетов со стороны принимающей стороны… А как иначе, если ты набедокурил, да при этом находишься в самом низу служебной иерархии, где всяк над тобой начальник!? Но обошлось, на удивление просто все обошлось: уже к обеду, к двум часам пополудни (на базе своя столовая, кормили по талонам, на Лука и Валеру успели выписать), все будущие участники похода перезнакомились, дежурно подружились… Ну, не все пока еще: шоферов, Искандера Нугаева и Володи Маматова, на базе не было, они в самый последний момент появятся, Владимир Иванович Козырева тоже пока в Ташкенте задерживается…

О вчерашнем "пьяном" происшествии со стороны приехавших новобранцев, Лука и Валеры, никто и не вспоминал… почти. Ну, так… наравне с перегоревшей лампочкой на кухне… Из всех последствий — головокружение и легкая подавленность, да и то лишь у Лука: Валера вполне оправился, здоров и бодр, и уже весело охмуряет брюнетку-студентку Аню Шашкову, также геологиню и участницу экспедиции.

Девица симпатичная, на пару лет старше Лука, брюнетка в очках, формы очень даже привлекательные… Лук попытался, было, составить конкуренцию Валере, переключить на себя интерес и внимание девушки Ани Шашковой, но — уже все, уже поздно: между нею и Валерой проскочила искра, и отныне — третий лишний. Вероятно, что не навсегда, если, конечно, дело свадьбой не закончится… Но здесь и сейчас — ку-ку, поезд ушел. Эх, Луку в какой-то мере досадно, что предпочли не его, а другого… И дело, скорее всего, не во внешности и не в опыте общения с девицами… Нет, нет и нет, увы: Пушкарев студент-дипломник, ленинградец с пропиской и будущим местом работы в одном из питерских НИИ, а Лук? А Лук — не пойми кто, младший техник, студент-изгнанник, родом невесть откуда… Ну, и так далее, все понятно, одним словом. А с точки зрения выгоды, практичности… Не то, чтобы Аня Шашкова осознанно охотится на женихов, с холодной головой и спокойным сердцем выбирает из тех, кто поперспективнее, нет, конечно же, это не так, но, тем не менее, кастовые, социальные, имущественные границы — они есть в свободной советской стране, да еще как есть! Скорее всего, и в Германии эти факторы влияют на отношения между людьми, и в Аргентине, и на Ямайке… Важен итог: ему, единственному и неповторимому Луку, предпочли другого.

Лук вздыхает и, в поисках вражеского эфира, крутит ручку настройки переносного радиоприемника, так называемого транзистора, который часть движимого имущества министерской геологической базы Гушсай, на нем латунная блямба с инвентарным номером, накрепко привинчена.

Луку повезло: далекий вражеский голос какого-то Севы Новгородцева из вражеского радиодалека объявляет "Звезду автострады" в исполнении "Deep Purple", а Луку песня очень нравится. Только, вот, эта самая Бибиси ни уха, ни рыла в современной музыке, которая в данном случае — рок, а никак не поп, не попса! "ДИ ПАПЛЫ" — это хард-рок, истинный рок! Хайвэй стар — песня из одна тысяча девятьсот семьдесят второго года. Да, старая вещица, но… но… Слов нет!

Звук из транзисторного динамика дрянной, да к тому же уплывает то и дело в шумы, но — гораздо лучше, чем ничего или частушки Марии Мордасовой… Заглянули в комнату Валера с Аней, им до всех этих "паплов" глубоко и пурпурно фиолетово, они ищут место, куда бы приткнуться вдвоем от посторонних взглядов. Но, видать, не судьба… А с другой стороны: Луку что — выйти на улицу и до утра завывать, луну пугать?

При базе есть садик, со всех сторон окружающий гостиничное здание, но на улице вечер, густой и безлюдный, небо, если не считать толстого лунного серпа и россыпи крупных звезд, по южному черным-черно и безоблачно, при этом знобко так, что даже пар изо рта: холод ночной уже приполз с невысоких гор, и отступит только утром, сменится на умеренную весеннюю жару. Да и страшновато ночью в незнакомой местности: за короткое время пребывания на гостеприимной узбекской земле они все (в том числе и Лук) уже успели наслушаться всяких кошмарных историй, с ядовитыми пауками, с глубокими трещинами в скалах, в нераскрытыми убийствами приезжих…

— Алё, пипл, может, чайку попьем?

Пипл переглядываются коротко, и Аня решает за двоих:

— Конечно. Я перемещаюсь на кухню, там поставлю чайник, вы же пока тумбочки составьте бок о бок, дабы не на кровати нам чаевничать.

Речь у Ани правильная, гладкая, но словно бы книжная, без жаргонизмов, без слов-паразитов, и Лука это весьма редкое свойство устной речи очень забавляет. Интересно, а в другой какой ситуации, более неформального оттенка, она что — тоже… гм… Нет, поздняк метаться, отшумел тот клен: и сам теперь этого уже не узнаешь, и Валера не скажет.

Кроватями названы простые раскладушки, на которых очень уж ненадежно расставлять что-либо из наполненной посуды, сдвоенные тумбочки — совсем другое дело. Сидя на раскладушках, пировать, пожалуй, низковато, но для неформальных посиделок с кружкой пустого чая в руках — сойдет. Лук, подавшись грудью вперед, на своем ложе восседает, а эти двое напротив устроились, на Влерином койко-месте, в полуобнимочку. Всех все устраивает. Чай у в заварочном чайничке, что Аня с кухни принесла — пока еще черный, грузинский, но они все уже знают: "в поле" будут пить только зеленый, местных сортов, ибо черный здесь, у местных, не приживается.

В комнате подрагивает мягкий полумрак, освещаемый месяцем из под ситцевых шторок и слабосильным светильником возле Лукова койко-места, а светильник этот — небрежное творчество местных "Кулибиных" — вроде самопального бра: состоит из непосредственно из сорокаваттной лампочки, патрона, в который она ввинчена, прилепленного-припаянного к патрону полуметрового шнура с вилкой, плюс проволочный каркасик вокруг патрона, чтобы лампочка не прикасалась к стене своим стеклянным боком. Свободная розетка есть только возле изголовья Лукова лежбища, поэтому и лампочка там.

С коротким вопрошающим стуком приоткрылась дверь, заглянул в полутьму Олег Николаевич, старший техник, зыркнул наметанным глазом в сторону распиваемых напитков, сначала с подозрением на лице, потом успокоенно, даже показал в улыбке черный провал рядом с тусклым железным зубом, но разделить чаепитие деликатно отказался. Олег Николаевич выглядит экзотично, а на первый погляд — пожалуй, даже, брутально: возраст пятьдесят два, рост метр восемьдесят шесть, жесткие, сплошь седые, волосы торчат во все стороны над невысоким лбом, резкие черты лица, богатырская грудь, тоже вся в седой шерсти… Но молодые люди, во главе с Луком, мгновенно, в первый же день знакомства, раскусили старика: у него добрый характер, он работящ, незлобив и простоват. А еще, оказывается, учился танцам, от юности своей, в балетной школе при знаменитом Кировском театре, и помнит самого Чебукиани, Вахтанга Михайловича!

Наверное, и даже наверняка, Чабукиани заслуженный человек, артист, суперзвезда, но это было так давно, еще до войны, а сейчас на дворе четвертая четверть двадцатого века, даже великие творения, типа Хайвэйстар и Смоконзэвотэр, уже четыре года как устарели, тупое диско отовсюду и во все щели повалило, хоть топор вешай, а тут допотопный балерон Чабукиани!.. Смешно.

О чем болтают молодые люди в середине весны одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, кто теперь вспомнит?.. Разве что современники не забыли, да и то не наверное: память человеческая ненадежна, изменчива, пристрастна и напоминает этим гуманитарную науку историю. Впрочем, если поднапрячься сознанием… Конечно же, о первых впечатлениях, о местной экзотике, о предстоящем походе, о Ленинграде, о политике, внешней и внутренней — куда же без нее советскому человеку!? Политические обсуждения и события непременно сдабриваются "политическими" анекдотами, которые под запретом в советской стране, но слушать их никто почему-то не стесняется, а рассказывать никто не боится… А кроме политики? Об универе, о шмотках, о спорте, о музыке… Музыка — это уж непременно! Лук предпочитает аглицкий хард рок, Аня "битлов" и "криденс", а Валера весь в отечественной эстраде, но только не в той, что в "Голубом огоньке", нет-нет, ни в коем случае нет! Валера любитель и знаток бардовской песни. Лук, разумеется, тоже слушал Кукина, Клячкина, Окуджаву, Городницкого, Галицкого, Высоцкого (не, не, Лук, это ты не туда побрел! Ты чего!? Высоцкий — это совсем другое, тоже стебово, тоже талант, но это же совсем другое!), Долину, Камбурову… Но — нет! Жидковата и бедновата для Лука вся эта нудная бардовская лирика!..

— А ты там был? Ты хотя бы раз на Федоровских лугах был? А я был, в прошлом году! Это вааще! Да, не Вудсток, но гораздо больше, да, представь себе! Ага, это еще кто из нас осёл!?

— Аня, мы же с Валерой не ссоримся, мы всего лишь интеллигентно дискутируем на темы высокого искусства. Да, эх, вот если бы русский рок!.. Но нет его на просторах Советского Союза… Кто-кто-кто, как ты сказала??? Анютик, э, ау! Да скорее ваша с Валерой Новелла Матвеева русский рок, чем эти… блин… гитары, блин, поющие!.. Ну… "Машина" получше, наверное… Да, да, "лица стерты" и все такое… Но все равно это не хард! И битлы не хард! Роллинги — еще туда сюда, да и то…

У Лука есть редкий по силе дар: взбешивать, выводить из себя собеседников своими безапелляционными суждениями, высокомерием в словах, ехидными ухмылками во весь рот, громкими раздражающими репликами, и молодые люди сейчас вот-вот переругаются, двое против одного… Но — нет, до ссоры так и не доходит, чья-то примиряющая фраза, может быть даже и Лукова, смешок, анекдот, еще смешок… И вот уже дальше беседа покатилась. Всем хорошо и уютно, с недопитым чаем в стаканах с подстаканниками.

А который час!? Два, третий уже, спать пора. Мальчики, позвольте пожелать вам спокойной ночи, завтра полноценный трудовой день, подъем в восемь, если я не ошибаюсь!

И пришел новый день, и подарил младшему технику Луку долгожданного непосредственного начальника.

Лук младше всех в экспедиции возрастом и чинами, но тот же Олег Николаевич был ему не командир, а просто старший, и вот теперь…

— Лук, понятно. Очень приятно. Мне наш уважаемый шеф, Володя, Владимир Иванович, о Вас рассказал. А меня зовут Лев Алексеевич. фамилия Козюренок. Многие над нами за это шутят: вот, де мол, в Краснохолмской собрались в одно кубло — Козырев и Козюренок, но нам с ним это бара бир, то есть, все равно. Звать Вас Лук, угу. Как к вам… на ты, на вы?

— Да… по фигу, в сущности. Лев Алексеевич, учитывая разницу в возрасте и общественном положении, говорите мне ты, я абсолютно не против.

— Ну, и ладушки. Чтобы времени драгоценного нам не терять, пока мы здесь, "на берегу", хочу спросить, ну, уточнить: в какой степени вы… ты осведомлен о характере и объеме предстоящей работы?

— В минимальной. В предельно минимальной. Полный ноль. Но я готов к познанию.

— Замечательно! В том смысле замечательно, что готов к познанию и созидательному труду! — Козюренок внезапно рассмеялся жиденьким тенорком и ободряюще ткнул полусжатым кулаком в локоть младшего техника Лука — знакомство состоялось.

Лук помнит, что Козюренку сорок шесть лет, совсем недавно исполнилось, внешность у него заурядная: невысок ростом, жилистый брюнет, сразу видно, что не из "флибустьеров", не из лихачей — осторожен, где-то даже и робок (Лук знает о нем немного — только то, что слышал в Ленинграде от Козырева и еще от Тани Шуваловой, и совсем чуть-чуть здесь, в Гушсае, во время совместных трепов за обеденным столом), но свое дело геолог Лев Козюренок знает и любит — это дружно утверждают и подтверждают все окружающие.

Луку довелось убедиться в этом "не отходя от кассы", в первый же день знакомства и притирки. Козюренок подробно, и, пожалуй, нудновато, рассказывает, словно бы лекцию читает, а Лук не поленился добыть из недр базы полевой блокнот б/у, пожамканный, с подозрительными водяными разводами на страницах, и черной шариковой ручкой с черной же пастой внутри вносит туда каракули, должные означать конспект. Позднее он и сам затруднится расшифровывать им же написанное, почерк у Лука очень уж крив и горбат, но — все равно пригодилось, ибо записанное запоминается лучше.

"Камеральный период, камералка, является заключительным этапом геологической съёмки. Проводится вся эта трихомудия после окончания полевых работ, начинается осенью, когда мы уже дома и в нее включены:

1 — оформление и обработка полевого геологического материала (в основном, это канонические шлиф, проба, образец, ну и, там, еще кое-что)

2 — построение графических приложений — это карты, схемы, зарисовки, фотографии… По нашей специфике — дело секретное. (Луку немедленно вспомнился картограф Юра из ташкентской гостиницы)

3 — составление геологического отчета. Вот главная трихомудия! Но тебя она не коснется, дорогой коллега Лук, как, впрочем, и рисование схем с картами. А вот нам всем — охохонюшки хо-хо!.. Но до этого, к счастью, далеко. Будем пока радоваться жизни, солнышку и свежему кызылкумскому воздуху.

Все образцы, собранные во время полевых маршрутов, тщательно изучаются и… что?.. Правильно: систематизируются. Горные породы систематизируют по так называемому генезису, минералы — по химическим классам, а окаменелости — по их таксономической принадлежности. Что-что?.. Гм. Таксон — это нечто вроде единицы классификации. Таксономия — это как бы наука систематика. Нас в универе жестоко требушили за неумение отличить собственно таксономию от систематики, но я так и не запомнил. Короче говоря, понятие систематики чуть шире, таксономии чуть уже. Каждый образец после окончательной диагностики укладывается в коробки или ящики, или в мешочки, вот в такие. Мы их очень много с собой возьмем, чтобы до осени хватило, в них полпустыни уместится. На каждом образце горной породы, нами взятой, должен быть написан отдельный номер. К каждому образцу прикладывается соответствующая этикетка, заполняемая нами по единому порядку, без каких-либо отклонений и собственных новаций! Это важно — запомни и запиши! Мелкие кристаллы, окаменелости и сыпучие породы хранятся в пробирках или баночках, закрытых пробками или крышками. Все сведения о каменном материале заносятся в специальный журнал, по единому, как я уже говорил, стандарту. Стандарт — еще раз подчеркиваю! — это очень важно для науки геологии. Подчеркни и ты у себя в голове: все описание должно быть стандартным — в этом важнейшая суть камеральной обработки материала! Запомнил?

— Вроде бы. Что не запомнил — записал.

— Ну, хорошо. А теперь спрашивай.

— Что спрашивать?

— Да что хочешь, не обязательно по камням и мешочкам. Ты будешь выяснять для себя все, что тебя интересует в предстоящем периоде нашего совместного геологического быта, а я буду знакомиться с тобой, исходя из характера и направленности твоих вопросов.

И Лук не ленится, спрашивает — он вообще любит терзать Вселенную вопросами, которые она, устами своих земных представителей, как правило, именует дурацкими.

Лев Алексеевич только покряхтывает, выслушивая, чаще с усмешкой, но иногда и одобрительно!.. И отвечает, со всей доступной ему тщательностью, потому как пообещал — значит выполняй! Геолог должен держать: нос высоко, а слово крепко! Что?.. Нет, на местных женщин вообще лучше не смотреть, забудь о них на все время экспедиции.

О-о-хо-хо-хо-хо!.. Грехи наши тяжкие!..

ГЛАВА 4

Старость наша хитра, и до двадцати почти не заметна. Пожалуй, самое ценное в походной романтике — это веселый неуют и короткие невзгоды. И подробные, взахлеб, рассказы друг другу об этом пережитом уцелевших участников приключения. Остальное блекнет в воспоминаниях. Касается это и недельной жизни в палатках на берегу озера "Боровое", и летней службы на студенческих офицерских сборах, и встречи Нового года вдвоем на неотапливаемой даче…

Многомесячное отсутствие женщин в личной жизни геолога никоим образом не подпадает под вышеупомянутые определения.

Не, ну ни фига себе: "Забудь о женщинах на все время экспедиции"! Ничего себе романтика!

А с другой стороны… С местными девицами, похоже, действительно каши не сваришь, а наши, которые участвуют экспедиции, они того… Или, подобно Ане Шашковой, заняты плотно (а геологиня по бокситам Галя Шипко вообще замужем за геологом-картографом Сергеем Шипко, правда, они из соседней экспедиции), или, как повариха Нина Ивановна… типа, возраст глубоко пенсионный. Ладно, там видно будет, экспедиция покажет.

Лук с превеликим сомнением оглядывает ящики и мешки, которые обречены сопровождать их в дороге, а пока собраны в единую рукотворную гору под навесом, прикрытую для дополнительной надежности брезентом… От солнца, небось, укрыты, дабы не загорелись? Дождя-то никак под навесом не предвидится. Или от возможных шпионов, агентов ЦРУ? Лук спросил насчет брезента у Козюренка, у Виноградова — и получил одинаковый ответ, который его не удовлетворил, но вполне устроил: "так положено". Угу, то есть, почему — сами не знают.

Все это груз, который скоро таскать-носить кому-то придется… Любопытно — кому именно, а Лук? Да еще камнями заполнять — и опять носить-перетаскивать… Ответ загадки прост и однозначен: техническому персоналу, на горбу пресс качать. А камни-то и песок не простые, они "с икрой". В руках у Лука весьма невыразительного свойства и вида мягкая тонкая брошюрка с бледным, словно бы выцветшим от времени и солнца, шрифтом, допотопная, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года выпуска: нечто вроде производственной инструкции по технике безопасности при работе с радиацией и материалами, ее излучающими. Для служебного пользования, если верить штампу на тыльной стороне брошюры. Ладно, изучил, усвоил, осталось только в дело употребить, предварительно скомкав и промяв. Но нельзя, ибо фиолетовый штамп, обозначающий госимущество. Снял с полки, проникся — верни на место. Бред, в самом-то деле: скучно такое читать, да и следовать инструкциям — также малореально, из области научной фантастики. Ну, где они возьмут посреди настоящей пустыни достаточно воды, чтобы тщательно промыть и протереть все то, что прикоснулось к предметам и веществам, излучающим радиацию!? Например, кузов экспедиционного грузовика? Или те же ящики с ураносодержащей породой? Лук не боится последствий радиации, но не от тупого незнания или гусарской бравады, а просто не боится — и все тут! Высоты и укачки — да, а радиации нет. Он еще в Питере наслушался про излучающий фон города и про то, как нынче радиоактивные дожди сыплются из небес. Фигня какая-то, бабкины сказки на постном масле, по типу якобы непременного "нестоина" у личного состава с атомных подводных лодок. Вон, взять, хотя бы, многострадальных японцев, которым довелось воочию пережить атомный кошмар: Хиросима и Нагасаки опять заселены доверху, люди там без масок и счетчиков Гейгера живут, без миллиона бумажных журавликов, запущенных в небо, это что они — оба города протерли насухо после тех бомбежек? Лук проверял, просеивал прессу, даже изучил статью в энциклопедии на тему — живы те два несчастных города или мертвы? Оба живы. Первые полгода радиация убивала, но потом вроде бы как перестала. Но — увы и ах! — никто и не перед кем за этот гадский "эксперимент" так и не ответил. Ох, война — подлая штука. А еще Лук собственными ушами слышал, как люди служили на Семипалатинском полигоне, спьяну пробалтывались, жалуясь на подорванное атомными взрывами здоровье, про то, чему были очевидцами… Врали они, или правду баяли, но двадцать лет прошло после термоядерных грибов — живы-целехоньки, не хуже остальных своих ровесников… Тем не менее, объяснения "по профилю" от своих новых коллег, и, в особенности, наставления Льва Козюренка и других "полевых" профессионалов, Лук слушал со вниманием. По их словам выходило, что радиоактивный фон тех участков пустыни, где им предстоит работать, заметно выше в среднем, нежели на гранитных набережных Невы, но тоже безопасен. При этом, предохраняться в нужных местах и моментах очень даже стоит: тщательно умываться, когда вода имеется, не лениться проверять предварительно уровень радиации на местах привала и ночлега, избегать долгого нахождения в местах, где "фонит" особенно сильно… Образцы пород в карманах не таскать, а из складок одежды, из обуви все тщательно вытряхивать при первой возможности. Примерно так. Это совсем не трудно, обычная профилактика против маловероятных случайностей, которую желательно соблюдать, неукоснительно и ежедневно. И тогда малая вероятность лучевой болезни склонится к абсолютному нулю, а ты будешь жив-здоров, и у тебя все будет стоять, что должно стоять, до счастливой старости.

— Компреневу, мсье Лук?

— Ес, ай как жес.

В экспедиции насчитывается до трех единиц гужевой транспортной техники — один Газ-69 и два грузовика, пятьдесят первых газона, а также до полувзвода личного состава: три шофера, повариха, начальник и остальное второстепенное — геологи, старшие геологи, техники, старшие техники… Есть и младший техник, звать его Лук.

Но как бы ни щеголяли военными терминами начальники (главный из них, Козырев, наконец, присоединился к народу), рассуждая за безалкогольным достарханом о предстоящем походе, на воинскую часть вся эта орава из людей, с механизмами и вещами, не похожа ни на молекулу: скорее, на цыганский табор, только без лошадей, гитар и цыганок.

Первое полевое задание Луку: в восемь ноль-ноль утра встать по будильнику, разбудить Толика (он уже на базе, ночует в отдельной каморке гаража) и вместе позавтракать (повариха Нина Ивановна встает в семь, сама), чтобы через полчаса забрать с собой личные вещи, включая документы, взять вот эту вот папку с кое-какой канцелярщиной, доехать с Толиком до Ангрена, где тот подвезет Лука прямо к дому Володи Маматова, штатного водителя экспедиции. Это на самой окраине города. Впрочем, Ангрен — городишко невеликий, в отличие от Ленинграда или Ташкента, на сотню тысяч населения, так что понятие центр-окраина значимо только для местных жителей, а для Толикова газона — три минуты разницы. Далее, Лук вместе с Маматовым едет к дому Искандера Нугаева, также штатного водителя экспедиции. Но грузовик Искандера уже в Гушсае, ждет загрузки и заправки, а грузовик Маматова в Ангрене. Таким образом, всем вместе, втроем, на грузовике Маматова доехать до Гушсая и ждать дальнейших распоряжений свыше. Луку абсолютно все понятно в простом задании, кроме одного: на фига брать с собой личные вещи, если все равно возвращаться в Гушсай?.. Но раз велено приказным порядком, что толку спорить с чужим отсутствием здравого смысла?

— Ну, что, начальник, командуй! Куда едем?

Шофер Володя Маматов сразу не понравился Луку, с первой же минуты знакомства. Невысокий, плотненький, хриплоголосый, лицо загорелое, аж бурое, глаза желтые, хитрые, щупающие…

Обут в шлепанцы, на теле зеленая майка, на ногах голубые, с лампасами по швам и пузырями на коленях, треники, чем-то похожие на кальсоны.

Лет сорок ему, а то и больше — навскидку определил Лук (и почти угадал: сорок три по документам), курит "Памир", и курит много. Ну и что, что курит, Лук тоже при "Беломоре", да и преклонный возраст Маматова пока еще сам по себе не повод к неприязни. Оно все бы так, но… речь, но повадки!..

Толик постучал в запертую калитку, тотчас залаяла, загремела цепью собака, и через минуту дверь открылась, без всяких там дополнительных "кто там", "вам кого" и "чего надо". Открыл мужчина, сам хозяин дома.

Лук и Маматов познакомились-представились, обменявшись всего лишь несколькими фразами после рукопожатия, а Маматов успел уже плеснуть матерного негатива в сторону запряженной осликом телеги с аборигеном-дехканином, пылит, дескать, матерно ругнулся на жару, которая только еще готовилась вступить в дневные права, раздраженно рявкнул на жену, спросившую что-то по поводу предстоящего завтрака… И насчет водителя Толика, едва тот дал по газам, отъезжая… вроде бы ничего особенного, словами без ругани: устроился, ездит себе налегке… Но сказал, как сплюнул…

На завтрак был борщ и зеленый чай с конфетками. Лук охотно ел и осторожно хвалил, а сам все ждал, в нетерпении, когда завтрак закончится — и, вот, тогда уже все, наконец-то: оба заберутся в кабину, рюкзак в кузов, ключ на старт, педаль в пол — экспедиция началась!

А тут на тебе:

— …начальник, командуй!

Маматов не хуже Лука в курсе предстоящего задания, с вечера предупрежден, только Лук, в отличие от Маматова, дороги не знает. Думает, небось, что Лук издевки насчет "начальника" не заметит. Лук заметил, но как тут придерешься? Внешне все спокойно и доброжелательно. Ну-ну…

— К Искандеру Нугаеву сначала, потом в Гушсай.

Теперь на Маматове белая рубашка с короткими рукавами, брюки с невнятной степенью отутюженности, обувь — сандалии-плетенки на босу ногу. Городские почти все одеты подобным образом, а местные сельские чуть иначе…

Заехали за Искандером, тот с семьей в панельном доме посреди Ангрена живет, в трехкомнатной квартире, но, как выяснилось, крюк делали зря: тот уже с утра пораньше, не дожидаясь Лука и Маматова, умчался в с оказией в Гушсай: друган его, тоже шофер согласился подбросить Искандера до базы, ему по пути. Судя по жене и маленькому ребенку — девчонке года три-четыре — Искандер наверняка помоложе Маматова будет, и вроде бы национальностью татарин. А жена явно русская, лет двадцать пять ей или чуть более того.

Уехал и уехал, так еще и лучше, потому что в противном случае Луку предстояло бы переселиться из кабины туда, назад, ехать в кузове, по пыльной жаре. Вперед!

— Закуривай, угощайся!

Маматов кивает на почти полную пачку "Памира" что лежит вместе с коробком спичек, между Луком и Маматовым, под лобовым стеклом на самодельной полочке, но Лук благодарит и отказывается: у него "Беломор", типа.

Лук — с недавним стажем курильщик и еще не успел "прикипеть" к кому-то определенному сорту курева, напротив, Лук то и дело меняет выбор: сейчас курит папиросы, в Ленинграде предпочитая "Беломор", производства фабрики Урицкого, а до этого "Пегас", сигареты с фильтром, а до этого "Приму"… Одно время баловался "Золотым руном", ну о-очень духовитые сигареты, дорогие, правда, пахнут не то медом, не то еще черт те чем. Но этой весной Лук увидел, что "Руно" курит его обидчик Суходольский, препод по матстату, причина луковых гонений — и как отрубило! К черту "руно"! Ташкентский "Беломор" — дрянь редкостная, еще хуже ленинградской "Клары Цеткин", и Луку любопытно бы отведать местный "Памир" за двенадцать копеек пачка, но Лук внутри себя уже все понял насчет своего собеседника и решил: у этого не брать!

— Угу, спасибо! Я лучше свои, от "Памира" у меня кашель.

(При чем тут какой-то дурацкий кашель??? Отказался без реверансов — и привет, и всё! И не фиг тут лишнего объясняться, чуть ли не оправдываться!.. Потверже надо быть.)

— Да, это да: наш "Памир" — тот еще дерунок. "Нищий в горах". Я от него уже лет двадцать кашляю, но и ничего, привык.

Двое избывают длинную дорогу, в одной кабине, как тут не разговориться, тем более, что машинное радио почему-то перестало фурычить? Разговорились. Лук по-прежнему сохраняет осмотрительность в словах, а Володя Маматов — как бы наоборот: раскрепостился, словоохотлив и откровенничает.

Лук, по-своему обыкновению, пользуется чужой разговорчивостью, любопытствует на самые разные темы, но в основном — о повседневной жизни в далекой республике, типа, каково оно тут — что плохо, что хорошо? Богато живут или бедно, есть ли проблемы с наркотиками, с преступностью, с религией?

— Тут? По-разному тут, — отвечает ему русский человек, пригревшийся и пустивший корни в Узбекистане, и проживший под Ташкентом всю сознательную жизнь, — в основном хорошо, и даже на малую родину, в Калугу, не тянет, потому что работа, стаж здесь, все друзья, знакомые, новая родня — здесь, дети неподалеку, в Ташкенте, да опять же и хозяйство, дом свой… Все ходы-выходы понятны, ты всех знаешь, тебя все знают. И климат благодатный, зимы, почитай, что и нету.

Хозяйство у Маматова добротное, основательное, как успел заметить Лук во время короткого гостевания с завтраком, хотя и ничего такого особенного: дом скромный, без наворотов, одноэтажный, дворик с плодовыми деревьями и кустами, гараж, мотоцикл, огород, собака в будке на цепи…

Маматов поглядывает на Лука, искоса и прямо, вот, спросил вскользь насчет родственников… Но и без вопросов-ответов очевидно, что Лук тоже русский, свой, так что можно и не стесняться…

"Звери"! Не больше и не меньше! Лук уже не в первый раз слышит этот термин, и в устах Маматова он обозначает местных жителей, узбеков и таджиков. Лука несказанно коробит от подобных определений, но встревать с возражениями на сей счет он категорически воздерживается, ибо не знает броду. Здесь, на чужой территории, в прямом и переносном смысле этого слова, у Лука хватило здравомыслия не спорить, а такое с ним случается не сказать, чтобы очень часто. Он — как Лук о себе думает — не трус и не приспособленец, а просто… Не фиг переть на танки на ровном месте, сначала надо бы попытаться понять… Лук, конечно же, знает, откуда именно взялся этот термин: из мест не столь отдаленных, это лагерное обозначение жителей восточных республик, попавших за колючку. Масть — не масть, а просто категория сидельцев такая: "звери", "зверьки". Почему именно "звери" — вот этого Лук не знает, равно как и причину, по которой слово из блатной фени перекочевало на волю, в мирную гражданскую жизнь. И Луку стыдно за своих земляков, за тех, у кого такая позорная пакость на языке висит в повседневной речи. Блин! Вот, как ты так можешь, чувак: по плечам друг друга похлопали, ты у него спрашиваешь, как жена, дети, здоровы ли родители, а разошлись на сотню шагов, чтобы не слышно, и уже опять, теперь в их адрес: звери, зверьки, чучмеки, калбиты!? Лук в этом отношении и сам был отнюдь не безгрешен, причем, с самого раннего детства, но однажды, вдруг! Прямо на улице, без видимого повода, просто при раздумьях! Словно током его пробило от стыда за себя!.. Это он еще в школе учился, в десятом классе… И с тех пор — никогда. Но остатки расовых предрассудков, конечно же, никуда не делись от Лука, просто притихли, страшась хозяйской немилости, и живут в глубокой-преглубокой темнице, не поены, не кормлены.

Кругозор у Маматова явно, что не очень широк: начальники-сволочи, все жадные, все на лапу берут без оглядки на ментуру, которая тоже насквозь куплена, тити-мити (деньги) мизерные платят, вдобавок, за них ничего стоящего не купить, а только достать, а достать что-либо стоящее все дороже, и всюду деньги требуют, на каждый чих башли нужны, а зарабатывать их все труднее. На бензоколонках очереди, водку местную пить невозможно, отрава, приходится у ребят из Сибири приобретать, начальство все как один придурки… "Американцы вот-вот бомбой шарахнут, а Ленька наш и не чешется!.. Лук, что там у вас в столицах думают по этому поводу, если конечно, есть кому и чем думать?"

Лук отвечает, что Ленька, Брежнев который, хоть и чокнулся от старости у себя в Кремле, но и кроме него там народу хватает, кто в полном разуме, так что до войны дело не дойдет. Это точно, что не дойдет! Все понимают — и у нас, и у них, что если шарахнуть изо всех стволов по всем направлениям, то ни одного лаптя целого не останется ни от СССР, ни от Америки.

— А эта… ну, Африка?

— Эти все Африки-Австралии сдохнут в третью очередь, после Штатов и нас, но тоже месяца не протянут, пусть не сразу и не от взрывов, так от радиации и вдребезги разрушенного климата. Если серьезное что заварится — тут Хиросимой не обойдется, всем кирдык прикарячится: глубоководные рыбы в недрах Тихого океана, может быть, и выживут, а караси и бразильцы с китайцами уже нет.

Маматов радостно хохочет и крутит головой, ему очень понравилось, что китайцев Лук поставил в один ряд с пресноводными карасями, и разговор, по его инициативе, накреняется в сторону рыбалки, но Лук не рыболов…

Долго ли, коротко — и вот они уже в Гушсае, Лук рапортует Козыреву о частично выполненном задании, а тот, в свою очередь, знакомит Лука с темноволосым скуластым парнем лет двадцати семи: Лук — Искандер. Ростом с Лука, одет по "городской" моде: светлая рубашка с нагрудным карманом, темные очки над щегольскими усиками, джинсы, плетенки. Хлоп своей ладонью в Лукову ладонь — и засмеялся! И Лук вслед за ним, потому что очень уж ладно хлопок у них получился.

Вот, Искандер Луку глянулся сразу, с первых же слов знакомства, симпатия к нему возникла, может быть, даже, еще стремительнее, чем неприязнь к Володе Маматову.

Хорошо бы оказаться в одном экипаже с Искандером, а не с Маматовым, — загадал про себя Лук, и сбылось по желанию его, и Лук впоследствии еще не раз, и не два порадовался этому своему скромному "служебному" везению.

Ехать предстояло от Гушсая через Ташкент и дальше, ибо их первый маршрут лежал в Самаркандскую область; после недолгого совещания у Козырева было решено не заморачиваться никакими объездными путями, а проехать прямиком через Ташкент, оно заметно короче, и пока они налегке, городских гаишников можно особенно не бояться, придираться к геологам не станут. На выезде из Ташкента, все же, гаишники тормознули машину Искандера, но тот, во время экспансивного обмена мнениями с блюстителями дорожного порядка, стонал, показывал обеими руками на кузов, пинал переднее колесо, взывал к небесам…

— Ф-ух! Видать, настроение у них было хорошее, безо всякого бакшиша отпустили, пиявки чертовы! Теперь-то помчим!

Козюренок, как старший член импровизированного экипажа, был волен выбирать себе место в машине Искандера, но по какой-то прихоти выбрал для себя лежанку в кузове, а "козырное" место рядом с шофером пожаловал Луку. И теперь к пассажирским правам Лука прибавилась обязанность: общаться с Искандером, развлекать, следить за тем, чтобы тот не задремал от однообразия мелькающих под колесами километров. А никто и не против!

За пределами Ташкента проложена прямая и широкая дорога, но не асфальтовая, а сплошь вымощенная огромными бетонными плитами, чистыми, ровными, почти без выбоин. Плиты примыкают плотно друг к другу, но, все же, зазоры между ними остаются, узенькие и мелкие, не шире и не глубже сантиметра-двух, как на глаз определил Лук, и теперь грузовик весело мчал вперед, негромко тарахтя-отсчитывая колесами эти самые щербины и зазоры.

— Сам Рашидов так распорядился, типа, этими аэродромными плитами дорогу замостить. Нигде такого больше нет, только у нас, и только на этом шоссе, на Чимкентском!

— А почему Чимкентском? — удивляется Лук, услышав хорошо ему знакомое географическое наименование. — Чимкент — это же Казахстан!

— Ну, да, так и есть. Вот этот кусочек, что мы сейчас проезжаем, это Казахстан, Чимкентская область. Километров сорок, вот, через Джетысай, проедем по спидометру — и опять в Узбекистане. Мудрят с географией товарищи ученые, но вообще нам по фигу, какая разница — Казахстан, Узбекистан? В Казахстане вроде бы с бензином чуть попроще, если подальше в глубь к ним заехать, пробки не такие, как у нас, и разбавляют меньше. Слово "километров" Искандер произносит не совсем грамотно, с ударением на втором слоге, и Лук втихомолку обратил на это внимание, потому что все остальные, включая Маматова, правильно ставят ударение, на "е".

— Чем разбавляют, водой, что ли?

— Не, солярой. И ослиной мочой, как в том фильме, помнишь?

Оба хохочут, вспоминая фильм, у обоих отличное настроение. Искандер объясняет Луку, что дома-то очень хорошо, всегда сыт-обут-одет и обласкан, дочь красавица, жена любимая, но мужчине свобода нужна, вольный ветер в уших, простор, друзья… Искандер любит экспедиции и особенно Краснохолмскую, которая из Ленинграда.

— Да мне плевать, что уран-муран, гейгер-мейгер! Засадил стопаря, когда отдых на базе — и любую радиацию как рукой снимет, главное, чтобы в меру и вовремя!

Насчет целебных свойств "стопаря" Лук отнюдь не уверен, однако спорить не собирается: мужики на то и мужики, чтобы время от времени окунаться в пучины страстей и порока — были бы только деньги и женщины в нужном количестве и качестве!

Молодые люди болтают, и Лук между делом промыслил! — словно озарило его! — ответ на загадку, что зацепила его в Гушсае, открытие предельно простое, так что Луку даже неудобно за свое тугодумство: почему у Толика и у Володи Маматова (и у Искандера, как оказалось) левая рука рука загорелая, а правая нет!? А у Козырева наоборот? Ясен пень — почему: у шофера левая рука из окошка торчит, на солнце жарится, а у пассажира в кабине — правая под солнцем! Лук чуть было не поделился с Искандером этим наблюдением, но прикусил язык, поостергся выглядеть в глазах нового приятеля недалеким болваном.

С тех пор, как Лук был насильно катапультирован из стен родного университета, прошло совсем немного времени, считаные недели, но Лук уже слегка изменился душой. Именно слегка, ибо двадцать лет — далеко не тот возраст, чтобы вот так, вдруг, поддаваться воздействию полученного опыта… Тем не менее, все-таки, перемены произошли: Лук стал чуточку осмотрительнее в словах, он, для начала, словно бы замыкается во внутренних впечатлениях, осмысливает их, а потом уже… а потом уже продолжает делать прежние ошибки. Но — реже.

Луку все интересно вокруг: а как в народе Новый год празднуют, бывал ли Искандер на знаменитом Самаркандском базаре, и много ли в Самарканде архитектурных памятников старины, а что это за красные цветы вдоль дорог цветут, целыми полями, не маки ли?

— Не, тюльпаны, — отвечает Искандер и даже оглядывается на Лука. — А чего это тебя маки вдруг заинтересовали? Чего тебе до них?

Лук смущается, почуяв во взгляде Искандера некое подозрение, и объясняет ему, что ташкентские ребята, у них в универе, рассказывают, что в Узбекистане нешуточные проблемы с наркотой, и что мак с коноплей здесь едва ли не комбайнами по полям убирают.

— Не, ерунда, авторитетно заявляю! — Искандер прикуривает, зажигая спичку одной рукой (он курит "Приму"), — остановимся где-нибудь поссать, я тебе покажу, какие это маки: простые тюльпаны цветут. Но их много. А насчет конопли — веришь ли, Лук, я в этом и прошлом году, да и в позапрошлом, ни разу не видел, как она растет в диком виде! То есть, она есть, и много есть, но это башли, большие деньги, какой дурак их будет без присмотра оставлять!? Про Чуйскую долину слышал? Вот! Вот там да, там, говорят, той конопли целый океан растет, но это уже в Киргизии. А из мака варят кухнар, сам видел. Но он еще дороже анаши. Но я тебе не советую даже пробовать, Лук.

— Да я и не собираюсь! Ты чего, Искандер, за кого ты меня держишь, в натуре! Я не то, что анашу, просто курить табак скоро завяжу! А в тридцатник и вообще в ангелы подамся, даже пиво пить не буду. Напрочь! Даже шампанское на Новый год! Так что не учи ученого, в наркоманы и алкоголики можешь не сватать!

— А чего так строго? Здоровье, с ним проблемы?

— Просто я так решил, здоровье тут не при чем, со здоровьем у меня, покамест, полный порядок. Зачем бодяжить трезвый образ жизни? Всему свое время, всему своя мера.

— О! Мудрые слова! Мой папан абсолютно то же самое и точно такими же словами говорит! И у него тоже, у отца моего, такие, примерно же, как у тебя, гуси в голове живут! Вот, секи, Лук, сейчас расскажу!..

И Искандер рассказывает про чудачества своего отца, де, мол, он себе на год вперед зарок строгий дает: в этом году пьет только шампанское вино! Только шампанское и ничего другого больше! А в другой год — только красное молдавское вино Каберне. А, например, в позапрошлом году пил только коньяк!

— Хиппово!

— Еще бы! Он у меня такой.

Но бухим своего отца Искандер ни разу не видел, потому что пьет он совсем понемногу и никогда допьяна. Как поедет отец в Крым, родные места проведать, а потом как вернется, весь в горючих слезах и вздохах — так начинается для него год нового зарока… Искандер рассказывает Луку, что они с отцом из крымских татар, семья древнего рода, их, крымскую нацию, почти всех в сорок четвертом выслали к чертовой матери, кого куда, их — в Узбекистан. Отец каждый год туда ездит, это у него тоже зарок такой, а вот Искандер собирается, собирается на родину предков, да все дела мешают. То да се… Нет, конечно же, надо будет обязательно побывать, там дальние родственники остались, есть где остановиться…

Эх, в жизни своей каждый человек принимает множество решений, малых и больших, серьезных и пустых, то и дело дает себе строгие зарок насчет пристрастий: "Поводок, поводок, я рука или шея!?" Но вот только процент приятных результатов обычно весьма невелик. Да, Лук действительно перестанет употреблять алкоголь, категорически, вплоть до пива, до бокала шампанского на Новый год, как и обещал, с тридцати, легко! А вот с куревом, с обычным табачным куревом… Курить и курить ему еще, начиная от того разговора в кабине грузовика, аж целых двадцать четыре года, с небольшими перерывами на очередное бросание!.. Но Лук, уверенный в своих силах и в своей воле, об этом пока не знает…

ГЛАВА 5

Некоторые геологические эпохи даже не подозревают о существовании исторических эпох. Сколько лет пустыне Кызылкум и ее верным песчинкам? Хотя бы примерно, с точностью до часа? Ну, или с точностью до месяца?.. До года?.. Столетия?.. Тысячелетия?.. А не хотите добавить в своих предположениях о точности пару сотен миллионов лет допустимого хронологического разброса? А то и поболее раза в два-три, если добуриться обнаглевшим разумом к ордовику либо кембрию? На таких календарных просторах даже оценочное суждение "с точностью до размеров голоцена" (геологическая, она же историческая эпоха "Голоцен" началась с десяток тысяч лет тому назад и почему-то продолжается до сих пор) покажется неуместной шуткой педанта, по типу "в семь ноль-ноль утра после эпохи Ренессанса"! Стара пустыня Кызылкум.

Велика пустыня Кызылкум: если верить Козыреву и Козюренку, избороздившим ее вдоль и поперек за десятки лет неустанных походов, а также статье БСЭ (Большой Советской энциклопедии), то площадь ее чуть ли не триста тысяч квадратных километров! Сахара больше, но она дальше. Понятно, что на этакую прорву пространства никакого песка не напасешься, поэтому пустыни проступают на поверхности планеты неровными пятнами: здесь пески, пески и пески, собранные в волны-барханы, а за краем плоскогорья Букантау тусклые глиняные равнины пошли, а там солончаки, а потом опять пески… песчаники, всхолмления… бывшие русла рек, поймы иссякших и забытых водоемов… Опять же, если верить ученым, то реки Сыр-Дарья, Аму-Дарья меняли в древности свои имена да русла во всех возможных извивах и направлениях, а неизменной оставалась только громадина-пустыня, жаркая до красноты, немилосердная ко всему постороннему живому, то есть, к человеку… Раньше, до появления человека, все эти сотни миллионов лет неосмысленного и беззаботного существования Земли, никому и дела не было до несправедливого распределения земли, воды, весен и лет, ночных и дневных температур в пустыне Кызылкум! Время и пространство взаимно равнодушны.

Потом пришел человек, подселился поближе и суетливо задумался: а чегой-то она именно такая, а как с нею дальше-то быть? Оросить ее, быть может, или цветами засадить, а то вычерпать до дна весь песок и развезти его по бесчисленным стройкам народного хозяйства СССР?.. Не смешите меня. Хотя… по-моему, кто-то из земных властителей пытался повелеть что-то в этом роде… И не раз. По счастью, глупости такого объема не под силу современной цивилизации, но зато хитрые люди-человечки сумели приноровиться к пустынной особости не хуже черепах и джейранов, только на свой, человеческий образец: взяли да и построили дороги поперек пустыни, вдоль пустыни, в обход пустыни… Одну, другую, третью, двадцатую, тридцатую… А при советской власти еще и асфальтом умудрились покрыть некоторые из них!

Вот и мчится грузовой автомобиль ГАЗ-51 сквозь пустыню по хорошему асфальтовому шоссе, проложенному в Джизакской области республики Узбекистан. Едет не абы куда, но следует четко проложенным заранее маршрутом, для начала — в древний город Самарканд. Карта здесь просто необходима, чтобы не заблудиться, или не проскочить нужный поворот, ибо редки, очень редки дорожные знаки вдоль этого шоссе, да и зачем они, бесполезно-декоративные? Поставили указатель на ближайшую автозаправку, предположим, как оно и требовалось по дорожно-строительному плану, а он проржавел, или иначе обветшал, повалился, попав под смерч, или украден. И можно быть уверенным, что у районных властей не скоро дотянутся руки, чтобы починить, ибо у них множество других, более насущных забот и спущенных сверху государственных планов. Прежде всего, по хлопку. На многие версты-километры окрест нет ни перекрестков, ни школ, ни предприятий общественного перекуса, ни дорожных работ… А если вдруг знаки и обнаруживаются где-нибудь на обочине, целые и невредимые, то все проезжающие на них ноль внимания: какая тут еще предельная скорость сорок кэмэ??? Топим дальше, Лук, это простой мираж перед нами! Пустыня же! Мне в том году возле горы Букантау вообще "кирпич" привиделся и пляшущие человечки над ним! Искандер хохочет над собственной шуткой, Лук подхватывает и откашливается: папиросный дым попал не в те бронхи… Не успел прокашляться Лук — захрипел-забулькал закашлял капот газоновский… Стоп-машина.

Поломка. Из кабины вышли двое, Искандер и Лук, да из кузова, крытого тяжелым армейским брезентом, трое: Козюренок, Нина Ивановна и Олег Николаевич.

— Вот только ее как раз нам и не хватало для полного счастья. — Это Козюренок про поломку.

— Лев Алексеевич, оно ведь железо, оно тоже устает. Сейчас глянем, что там такое мотору не понравилось. На базе сто раз проверяли — все чисто вроде бы, все в порядке, для "газоновского-то" возраста. Он же мне ровесник!

Искандер сдвинул на лоб темные очки, завздыхал, снимая чистую рубашку… Вот, сейчас, вот, через десять секунд… и все хреновое для него начнется. Надолго ли? — А кто его знает! По-любому — жать на газ куда как веселее, чем раком стоять, с головой в капоте!

Ни встречных, ни попутных автомобилей не слышно и не видно, до ближайшего поселка у дороги, если карте верить, километров двадцать, если поперек, по барханам идти, то меньше, но таких дураков-самоубийц еще не народилось: времени дневного — полдень с получасом, жара явно за тридцать, хорошо за тридцать, пойдешь — умрешь.

Из пятерых присутствующих, один только Искандер способен разобраться в возникшей проблеме — что именно случилось-испортилось в раскаленном чреве двигателя. Лук из вежливости предлагает помощь, но Искандер только матерно отмахивается: он вовсе не хочет ссориться с Луком (и Лук правильно его понимает, поэтому не сердится), просто нет никаких человеческих сил, чтобы добровольно лезть из одного пекла в еще более горшее! Но деваться-то некуда! И помощники не нужны, потому как бесполезны.

В округе ни холмов, ни деревьев, ни хижин, одни только барханы. Лук сдуру сунулся, было, под кузов, единственное место с кусочком тени, если не считать пекла под брезентовым тентом (на полном ходу ветер, все же овевает-остужает кузовное пространство, делает зной терпимым), но грузовик нагрелся по самый кардан, по самые рессоры почти до точки воспламенения, там легко можно печь яйца и ящериц с черепахами!

— Нина Ивановна, а вода во фляге у нас есть? — Бдительный и осторожный Козюренок, перепроверяя себя вопросом, зрит прямо в корень: вода в пустыне — это жизнь. Причем, сколько времени она будет продолжаться — зависит от количества воды в запасе. Флягой здесь привыкли называть здоровенные алюминиевые бидоны по типу молочных, с защелками на крышках, с оттопыренными ушками-петлями для переноса вручную.

— Как не быть, Лев, Алексеевич, плещется покуда. Но литров пять-шесть ее, не более того.

И, предупреждая возможное негодование старшего по экипажу, повариха сбивает его упрек на ближнем подлете:

— Сами же утром, вместе с Козыревым, говорили-торопили: скорее, скорее, в Самарканде свежей заправимся! Вот и заправились!

Козюренок чешет под тюбетейкой обритый затылок, молча обстукивает ладонью звонкий серебристый сорокалитровый бидон — а что тут скажешь?

— Э! Э-э! — Хрипит из-за капота бедняга Искандер, — литра три, не меньше, для мотора понадобится!.. А может и не понадобится, если мотор окончательно сдох!

Присутствующие медленно осмысливают зловещую шутку Искандера, а также вырисовывающиеся перспективы предстоящего светового дня, и Козюренок виновато гмыкает. Внешне он спокоен, но остальные члены его команды вполне взрослые люди, они все понимают без дополнительных пояснений.

На самом-то деле, Козюренок не очень виноват в водяном дефиците, скорее напротив: он уже почти договорился с завхозом базы о дополнительной фляге в имущество экспедиции, конкретно для своего маленького подразделения, но Козырев пресек и поторопил всех волевым порядком, даже не дал имеющуюся флягу "дозаправить"! И Козюренок не решился спорить с непосредственным руководством (А когда-то был Козырев Вовка, однокашник с параллельного потока!) перед началом похода, а проявил бы твердость, помешкали бы с пяток минут, отнеся к колонке и налив доверху — сейчас бы воды оставалось никак не меньше половины.

— Ладноть, тогда воду пока не пьем, терпим, все и дружно. В течение этого часа точно не пьем, а там поглядим. Время пошло. Всем отдыхать, от машины далеко не отходить.

Пользуясь случаем, Лук побрел к ближайшему бархану, потому что ему интересно понять, как тот устроен, и плотен ли в нем песок, и трудно ли было шагать по нему красноармейцу товарищу Сухову, персонажу одного старинного кинофильма?

Идти можно, пусть и не асфальтовый тротуар, но, по крайней мере, ноги в песке не вязнут, он явно, что не зыбучий.

Спрятаться от немилосердного зноя в безветренной пустыне, когда солнце жалит с самого верху, нет никакой возможности, но каждый (кроме Искандера, героя поневоле) пытается сделать это по-своему: старший техник Олег Николаевич сел на земляную обочину и храбро выставил под солнце косматую грудь в расстегнутой рубашке, Нина Ивановна, хитрющая бабка, пристроилась рядом и как бы за ним, по другую сторону от палящих лучей: старший техник, рослый и широкий, дает тень, она хоть маленькая — да есть! Козюренок аккуратно расстелил коврик (это его личный коврик, из Питера привезен!) прямо на песке, сел поодаль и съежился, как бы сгруппировался: руками подогнутые колени обхватил, сверху панама, вокруг шеи платок… И объяснил свою позу окружающим, хотя никто на сей счет любопытства не проявлял: шар, дескать, это физическое тело с самой маленькой поверхностью при равных объемах тел. Лук его теплоизоляционные рассуждения понял, остальные, скорее всего, нет. Хотя Олег Николаевич, давний сподвижник и Козырева, и Козюренка, наверняка множество раз слышал от каждого из них всё, что можно услышать от привычных собеседников в типовых ситуациях.

Хождения Лука по раскаленному песку наверняка им всем кажутся очевидной глупостью, но у Лука просто нет душевных сил, чтобы сидеть неподвижно и тупо ждать манны с небес. Так, по крайней мере, отвлечься можно.

На первый взгляд песчаные барханы пусты, ничего в них нет, кроме жары и мелкого растительного сора… Но вдруг прошмыгнула из песка в песок ящерица, другая… Наверняка черепахи и змеи ползают где-то поблизости… Лук не боится змей, он уверен, что он фаталист; вдобавок к этому, на ногах у него нечто вроде полуботинок из плотного брезента — песок пропускают, конечно, вытряхивать потом и вытряхивать, но от змеиного укуса, небось, защитят… Опытные члены экспедиции, а старательнее всех Олег Николаевич, еще на базе, дружно уверяли новичка Лука, что из всех ядовитых опасностей пустыни самая главная отнюдь не змея, не скорпион и не фаланга, но каракурт — небольшой такой паучишка, с туловищем в ноготь величиной: этот укусит, особенно весной — и верная смерть! А сейчас весна, в разгаре апрель. Отличить его от других "паучиных" разновидностей легко: у каракурта на спине и брюшке ровно тринадцать красноватых пятнышек. Впрочем, у "черной вдовы" — которая самая что ни на есть ядовитая разновидность каракуртов — пятнышки не обязательны и размерами она побольше среднего раза в два, потому что самка, Вот она-то — поганая стерва даже среди каракуртов! Но и скорпион ежели укусит, или эфа — тоже мало не покажется. Короче говоря, всего живого надо бояться, что шевелится в твою сторону в дикой пустыне. Мудрость сия безусловно хороша, но зной сегодня просто невыносим, даже бояться чего-то иного, кроме солнца, нет никаких сил, ни душевных, ни физических. И к тому же мнительный Лук подозревает, что никто из рассказчиков не только не был укушен злобным каракуртом, но и покусанных-то собственными глазами не видел… да и самих каракуртов все они знают, небось, по описаниям в умных книгах и устным пересказам таких же как они "очевидцев".

После слов Козюренка всего лишь двадцать минут прошло (Лук бдительно засек по своим наручным), это значит, что еще сорок минут жаждой мучиться.

Лук медленно, стараясь не дышать глубоко, чтобы легкие не ошпарить, вернулся-добрел до "своих" и тоже брякнулся джинсовой задницей на пыльную обочину. Джинсы у Лука простые советские, то ли "Восход", то ли "Орбита", иными словами — обобщенной марки "Сельпо", такие не очень жалко и в пыли извалять. А фирменных у Лука нет и еще ни разу не было. Сам он заочно полюбил суперрайфл и левайсы, "левиса" в просторечии.

"Не хочу жениться, не хочу жениться, а хочу я джинсы, джинсы!.. Мне не надо райфл, носите сами! Я приду прикинутый "левисами!" Обезумевший от жажды Лук бормочет тупые тексты из хипповского фольклора, но сам он с легкостью бы дал сейчас зарок: на пять лет… н-на три года вперед отказаться от мечты по фирменным джинсам за возможность спрятаться от жары до конца дня и за возможность вволю напиться холодной газировки!

Лук грезит наяву, а жизнь продолжается. Чего, чего там они бурчат?.. Что случилось?..

Это Искандер попросил воды, залпом опорожнил четвертьлитровую кружку, что нашлась у него в бардачке… Примерно такая же, чуть поменьше, в кабине у Толика есть. Да, индивидуально попил, вне всякой очередности, и оно вполне справедливо: Искандеру можно и нужно, он мается среди раскаленного железа, от него сейчас все зависит.

Лук заметил, что не только он, но и остальные поглядывают на часы, чтобы ни на единую секунду не пропустить время водопоя…

И вдруг, когда уже оставалось до вожделенного мига минут восемь с секундами — мотор рыкнул, взревел и затих. И тотчас опять загремел, зарычал всем своим металлическим естеством!..

— Порядок, мать его перемать! Едем, сваливаем отсюда, пока он (двигатель, в смысле) не передумал!..

Откуда и прыть взялась у истомленного зноем народа: прыг, прыг, скок, клац, бамс — уже все на своих местах, кроме Искандера и Козюренка.

Лев Козюренок очень осторожный мужичок, физическая стать в нем невеликая, дерзостью и нахрапом не отличался никогда, сколько его помнят сослуживцы и университетские однокашники, но…

— Так. Все уселись?

— Все!

— Да, Лев Алексеевич.

— Все, порядок!

— Все выходим и организованно, по очереди, утоляем жажду, из расчета: одна кружка на одного человека. Начинаем с уважаемой Нины Ивановны, а потом все остальные в произвольном порядке. Я последний.

Козюренок умеет, когда надо, находить в себе и включать командирские качества, без этого в пустыне пропадешь, вместе с коллективом и анархией.

Машина ждет, покорно пофыркивая, она тоже изнывает от жары.

Всем очень и очень страшно, что мотор опять заглохнет, однако дикая жажда сильнее страха, никто не прекословит Козюренку, даже Искандер, который главный жрец при моторе, и, кстати говоря, член коллектива, уже выглохтавший внеплановую порцию.

Пьют в порядке живой очереди из одной посуды, некогда распрягать багаж и искать другую. Первая Нина Ивановна, за нею Олег Николаевич, потом, после коротких "уступающих" друг другу препирательств, Лук, потом Искандер, и последний — командир сухопутного корабля пустынных песков Лев Алексеевич Козюренок.

Вот теперь поехали!

Километра через три — бам-бам по кабине из кузова!

Оказалось, Козюренок решил перебраться в кабину, но не потому, что ему надоело валяться в жаркой полудреме на мягких тюках, о, нет, Козюренок всегда поступает с конкретным расчетом!

Вот, если, предположим, тормознули гаишники машину, когда Козюренок рядом с водителем сидит, и оштрафовали шофера — Толика, там, или Володю, или Искандера, часть вины при разборе полетов непременно ляжет на Козюренка: он старший, он обязан был предусмотреть, упредить, не допустить… А если он в это время в кузове спал — имеет право планировать время отдыха, свое и членов своей команды. Тоже часть вины остается на его плечах, без этого никак, но уже поменьше!

Из кабины удобнее обозревать город, в который они вот-вот въедут, если доверять карте и вновь появившимся дорожным знакам.

Впереди Джизак, маршрут козюренковской группы пролегает чуть восточнее Джизака, небольшого городка, центра небольшой области, но Козюренок решил "дать крюка", слегка вильнуть, с заездом в город, а за Джизаком вернуться на ранее обусловленную трассу. Во-первых, чуть передохнуть, во-вторых, в Джизаке бывают неплохие завозы в магазины (все, кроме Лука, сразу оживились), а в третьих, и в главных, водой запастись! Чтобы до самого Самарканда — блин горелый! — пресной питьевой холодной воды у нас было вдоволь! Не три литра, екарный бабай! — а все сорок, чтобы под завязку!

— Точно, Лев Алексеич! А я талоны попробую отоварить, баки залью, типа, и воды, и бензину пусть доверху будет!

Приехали в Джизак. Городок невелик, жителей тысяч сорок-пятьдесят, но это не просто населенный пункт, каких по многомиллионному Узбекистану арба и маленькая корзинка, а родина замечательного руководителя, верного ленинца, настоящего пламенного коммуниста и, по совместительству, руководителя союзной республики Узбекистан, первого секретаря ЦК компартии Узбекистана, товарища Рашидова, Шарафа Рашидовича! Соответственно, и снабжение этого городка заметно лучшее, нежели на остальной периферии.

Лук повторно и публично высказал полное презрение к товаронаполнению магазинов областного центра, за что и был награжден-наказан обязанностью присмотреть за машиной, покуда остальные члены экипажа пробегутся в окрестностях центральной площади по местным лабазам, продуктовым и промтоварным.

Первым вернулся Искандер, с какой-то пластмассовой дребеденью красного и зеленого цвета: набор игрушечной мебели для дочки Алины…

— Конечно, дрянь, уродство, но авось сойдет, на часок поиграть. Вот, будем живы если, доберемся до Навои — вот там можно что-то хорошее купить, а это… Почти рубль отдал — а за что, спрашивается?..

Примерно с такого же качества покупками вернулись и остальные члены козюренковского экипажа, но зато сам Лев Алексеевич пренебрег промтоварами города Джизак и разжился двумя бутылками жигулевского пива. Луку показалось, что жидкость в бутылках слегка мутновата и вообще цвета мочи, и он, чтобы смыть с себя приступ внезапной брезгливости к увиденному, глотнул воды из личной походной фляги (нарочно загрузился, улучив момент, чтобы не заморачиваться каждый раз с открытием-закрытием сорокалитрового бидона), вода надежнее, да и вкуснее.

В ответ на просьбу одолжить ему кружку из бардачка, Искандер позволил себе лишь ухмыльнуться одним уголком рта, невидимым Козюренку, и молча достал емкость.

Потом они доехали до водяной колонки, вылили старую воду, налили свежую холодную: снизу флягу поддернули Искандер с Луком, сверху приняли Виноградов с Козюренком.

— Лев Алексеич, закрываем борт?

— Закрывай, поехали!

В кабине молодые люди закурили, каждый свое, Искандер нажал на все необходимые рычаги и педали — вперед!

И вот уже позади Джизак, малая родина товарища Рашидова, а впереди лента шоссе, бегущая прямиком в Самарканд.

— Не, Лук, ну ты видел это пиво, что Козюренок купил?

— А что?

— Он же мутное! А завод, на котором его выпустили, ты усек?

— Тем более нет, я даже и не всматривался. А что такое, что с ним не так, кроме того, что мутное?

Дрянь на вкус, кислятина. Мы в Ангрене такое вообще никогда не берем, даже в голодный год! Вот, например, ты хотел бы сейчас пивка?

— Не-а. Я к пиву равнодушен, лучше лимонад, вода или молоко. Нет, ну, если, конечно, жара, как сегодня днем, так я бы его вместе с пробкой бы выпил! А так… по фигу, мне оно невкусное.

— А мне вкусное, только я сейчас за рулем. Но если бы даже и не за рулем — хрена бы я его пил! Вылил бы, а посуду бы сдал. Плюс двенадцать копеек в кассу!

В справедливости Искандеровых суждений о качестве местного пива Лук убедился в этот же вечер и на следующий день. Первую бутылку пива Козюренок открывал за ужином, на глазах у Лука, бережно, чуть ли не с нежностью, так, чтобы, не дай бог, скола на горлышке не образовалось — тогда бутылку не примут в магазине! Первую порцию пил из собственной чашки, эмалированной, с двумя веселыми гусиками на боку. Выпил и едва заметно поморщился. Лук нарочно смотрел-наблюдал, как бы проверяя, насколько Искандер был прав. Козюренок опорожнил и тут же наполнил чашку вновь, но ее он осушил уже не единым махом, а постепенно, глоток за глотком, заедая зеленью, вареным картофелем с курятиной, белой мягкой лепешкой…

И раньше, и сейчас и вообще за все время экспедиции, Лук так ни разу и не увидел хоть сколько-нибудь пьяного Козюренка, который был весьма и весьма умерен в еде и выпивке….

Первую бутылку пива Козюренок мужественно выдул сам, ни с кем не поделился, он вообще был прижимист и экономен, а вторую — это было уже на следующий день — Козюренок открыл, наполнил чашку, медленно, всем было очевидно, что делает он это с усилием, выпил, уже с нескрываемой брезгливостью… И вылил остальное на землю, предварительно попытавшись угостить членов своего экипажа. Все дружно отказались от щедрого предложения, Лук сделал то же самое, хотя, конечно же, было у него сильнейшее искушение оценить-попробовать степень отвратительности данного пивного пойла. Но это бы значило себя ронять в глазах окружающих, не будешь же каждому объяснять, зачем он согласился?

Козюренок — тот еще жадюга, это общеизвестная истина. За спиной Льва Алексеевича на сей счет прохаживались все кому не лень, от Козырева до Галины Шипко, знакомой с ним по прошлым совместным экспедициям. Жадноват, это у него не отнимешь, качество сие у почтенного геолога Козюренка изо всех щелей проглядывало, здесь даже и вглядываться особо не надобно… Тем не менее, Лук, по роду своих обязанностей ближе всех работавший с Козюренком, к концу своего путешествия не то чтобы усомнился, или, там внутренне опроверг эту козюренковскую особенность, но… Но, но, но… Сумел взглянуть на нее чуточку иначе, как бы с иной понятийной точки обзора. Впрочем, до философского переосмысления накопленных впечатлений предстояло прожить, пропутешествовать не один месяц, а в данную минуту Лук, одолживший у Искандера темные очки (просто, часок поносить), незаметно разглядывал Козюренка, но думал, прежде всего, о себе, любимом и невезучем.

Рост у Козюренка едва под метр семьдесят, узкоплечий, худенький, но крепко сбитый, жилистый, что называется, такого соплей не перешибешь. Голова круглая, наголо стрижена, проросшая за эти недели щетина с заметной проседью. Щеки и подбородок он бреет, но усы отращивает — это у него такая личная традиция на период летнего экспедиционного сезона. Геологи любят чудачества подобного рода, так они, типа, "отвязываются" от городской обыденности, романтики себе подбавляют. И всяк изгаляется по-своему. Козырев, например, усы, бороду бреет практически каждый день, и голову тоже налысо обрил, но только один раз, в самом начале похода. Шувалов Юрий Михалович, Танин отец, помогший Луку в экстренном "трудоустройстве", не стрижется и не бреется в дальних походах, вернее, не стригся и не брился, обросшим и лохматым возвращался в осенний Ленинград, но это было давно, а теперь ему как бы не солидно "выпендросами" баловаться, в парткоме не поймут. Лев Алексеевич — ровесник Юрию Михайловичу, однокашник, но тот вырос, сделал определенную карьеру в масштабах ВСЕГЕИ, а Козюренок так и остался старшим геологом. И, похоже, его это устраивает.

Нынче все посмеиваются над Козюренком, когда тот далече и не слышит, перетирают ему косточки, прежде всего за жадность и маниакальную жажду подстраховываться на каждый чих, а тот и в ус не дует: или игнорирует шушукания, или не понимает их вовсе.

Вот и он, Лук… Наверняка ведь за его спиной тоже идут пересуды: что он, да кто он, и почему здесь… Не так давно, случайно, еще в ленинградской общаге на Мытне, он постиг, испытал на себе довольно грустную истину: даже лучшие друзья, в доску свои, такие как Сашка Навотный, Жора Ливонт, Ава Вахидов — не очень-то лицеприятно отзывались о нем, Луке, будучи уверены, что он не слышит… А он подслушал и едва не заорал во весь голос от черной обиды! Но смолчал, так и продолжил тихо лежать на кровати за занавеской, и никому ничего не сказал. Через несколько часов, ближе к вечеру, они общались, как ни в чем не бывало, ужинали, сорили анекдотами, играли в карты…

Лук исподволь вглядывался в каждого из друзей и гневно горевал — не вслух, конечно же, а мысленно, тайком.

Но довольна большая часть этого негодования была направлена внутрь, на самого Лука: ну, а ты сам-то — что, никогда не смеялся над Ливонтом, не злословил про Аву?.. Ты точно такой же, как они все!.. Как эти… Маматов, Виноградов, Аня Шашкова, Козюренок, Валера…

Неужели даже Искандер, с которым они скорешились за эти дни и ни разу не поцапались… Неужели Искандер тоже кидает ему в спину отнюдь не похвалы!? Хм… а почему бы и нет? Лук вспомнил мелкий эпизодишко…

Это в самом начале пути, когда они ехали колонной на трех машинах и еще не разъехались по маршрутам, Искандер угостил его, Аню и Валеру шашлыком в придорожной харчевне. И раз, и другой… На третий раз Лук заметил несколько нервную готовность Искандера платить за всех, толкнул Валеру в бок, шепнул Ане — и они дружно отказались, заплатили за себя сами. А потом еще с полчаса, наверное, шла у них, у четверых — трое против одного — нудятина из словес на тему: "нет, Искандер, ты еще дважды потратился на нас троих, вот возьми…", "Э, зачем обижать, слушай!.. Что я не мужик, да!? Друзей угостить не могу?"

Друзья друзьями, но Лук, на всякий случай, даже курево предпочитает "стрелять" только в самом крайнем случае, даже у Искандера. Хрена ли тут сомнениями париться!? — Чужое бескорыстие невнятно, а волчьих законов природы пока еще никто не отменял.

Лук лежит на раскладушке, в спальном мешке, смотрит в угольно-черное самаркандское небо и размышляет. Нет, уже спит.

ГЛАВА 6

Жизнь отвлекает от мыслей о ней.

В любой далекой экспедиции, как, впрочем, и в любой домашней обыденности, состоит она из ежедневных забот и потребностей, больших и малых, пустых и важных, причем, все они — равно для обывателя-домоседа и дерзкого конкистадора — неотвязны и докучны, словно мухи в чайхане. Ох и много их там, назойливых насекомых этих, аж гроздьями налипают на ленты-мухоловки!. И если начальство иной раз имеет силу и возможность своей властью отогнать-отложить на некоторое время рой из особо досадливых забот, младший техник — не может и этого. Не для того его брали в штатное расписание. Что ж, тоже опыт, авось в дальнейшем пригодится.

Придорожная чайхана — это нечто вроде придорожной столовой, назвать ее рестораном или кафе язык не повернется. Обрусевшее когда-то слово трактир, вероятно, подошло бы гораздо больше к этой разновидности пунктов общественного питания, да только трактиров не существует в реальной жизни советской страны уже с полвека, или около того. Но и столовой, как их привык представлять Лук в своей прежней жизни школьника и студента, чайхану, пожалуй, не назвать, сходство между ними прямое, но самое отдаленное, если судить по внешнему виду, а если по сути — то да, почти одно и то же: в столовых люди сообща питаются, за деньги "в рабочий полдень", и здесь аналогично.

Подкатывают питерские геологи на грузовике с ташкентскими номерами, тут же машину ставят на прикол (желательно под присмотр), ей тоже отдыхать и остывать, а люди, предварительно умывшись чем бог пошлет, усаживаются вокруг дастархана и ждут… Некоторые спохватываются, бегут в туалет, но те, кто поопытнее, предпочитают "сделать свои дела" загодя, не прибегая к услугам кошмарных местных клозетов. Се обычные уличные сортиры, как правило, обустроенные чуть поодаль от самой чайханы и автомобильной стоянки, существуют без слива и вообще без воды, поэтому грязные… По внешнему и внутреннему убранству они запредельно грязные, сплошь обгаженные! Справить малую нужду — еще так сяк, на внешнюю заднюю стену, внутрь не заходя, а что-либо посерьезнее… Бедные женщины-путешественницы… О, нет, лучше на данные темы не рассуждать и не думать в преддверие обеденного отдыха.

Очередей на посадочные места в придорожных чайханах почему-то не бывает, свободные места за свободными дастарханами есть всегда или почти всегда, иное — большая редкость, как правило обусловленная местными важными событиями. Дастархан — это низенький, меньше полуметра в высоту, квадратный столик. Есть дастарханы побольше размерами, есть поменьше, но форма у них всегда примерно одна и та же, круглых, например, не бывает.

Сидеть за дастарханом приходится по-восточному, ноги калачиком, тли бочком, как Нина Ивановна, у которой ноги в коленках скрипят и болят от возраста. А чтобы заднице посетителя было удобно — не холодно, не жарко и не жестко, под нее подстилается курпача, это такой матрасик тоненький, неровной ватой набитый, он в чайхане заменяет стул и кресло, а иногда и лежанку.

У Лука от природы очень приличная растяжка в суставах, он и в позу "лотос" садится, причем запросто, без разогрева, в любое время дня и ночи, так что ему лично узбекские "стул" и "стол", курпача с дастарханам, вполне даже удобны. Остальные обедающие — кто как, но тоже рано или поздно "приерзываются" к местному трапезному столу.

"Официант" — это, как правило, молодой парень в тюбетейке и легком халате, уже несет на подносе непременный чайник с зеленым чаем и горку чашек-пиалушек, по числу обедающих.

Луку жарко, ему хочется пить, аж в глазах темно: водички бы, похолоднее, как можно холоднее, а еще лучше бы — только что растаявшую газированную воду с большими кусками льда из Антарктиды, но пить ему суждено зеленый чай-кипяток… от пуза, хоть четыре чашки, но — горячий, он очень, очень горячий, словно в пиалу полуденного солнца плеснули!

Тоска, блин! Однако, уже накопленный в дороге опыт подсказывает Луку, что "дело не беда", что после первых глотков бледно-желтого кипятка, организм почувствует робкие, но довольно ясные проблески ощущений: с каждым глоточком жажда помаленечку, но неуклонно утоляется!

Выпил пиалу, долил себе вторую — порядок, вроде бы и аппетит проснулся, вот-вот голодом станет! Заказ уже принят, скоро всем все принесут, что заказано. Каждый расплачивается за себя, индивидуально, только расходы на зеленый чай берутся в складчину и делятся поровну, вне зависимости от количества выпитых чашек — так удобнее, и никто не против, даже Козюренок.

Козюренок выпил две пиалы, и Лук тоже, но не в подражание, просто двух ему вполне хватило, чтобы жажду сбить. А все же ледяного бы кваску!..

Фарфоровый чайник местного образца, как правило белый, с синими узорами, или синий с белыми, похож на обычный заварочный, только в изрядно побольше объемом: туда засыпают горсть зеленого чая, заливают доверху крутым кипятком, потом перемешивают содержимое (это целый ритуал: трижды наполняют пиалу завариваемой водой и трижды выливают обратно в чайник — до полной готовности), потом пьют. Кончилась вода — сюда же и дольют, ослабла заварка — сюда же и досыплют, отнюдь не вытряхивая старую. И это не лень, это не жадность, но — обычай!

В свои первые "чайханные" трапезы, Лук "покупался" на заманчивое слово шашлык, одно из любимейших блюд в его кулинарных предпочтениях, но, увы, то, что ему приносили на обгорелых палочках-прутиках, вдребезги его разочаровывало, несколько раз подряд, пока, наконец, он не сдался и не переключился на что-либо менее бездарное, более съедобное…

Не, ну в натуре — фарш на шампуре!.. Лук очень даже не против баранины, баранина для шашлыка — самое подходящее мясо, это он еще с детства усвоил, но какой может быть шашлык из рубленой котлеты???

Плов, дежурное блюдо обычной придорожной чайханы, тоже не вполне плов, но скорее рисовая каша на воде и на гнусном хлопковом масле, с добавлениями неких жировых и хрящевых субстанций, то ли из барана, то ли из верблюда или осла! К чертовой матери такой плов, уж лучше лагман.

И лагманы бывает разные, по вкусу и качеству — раз на раз не приходятся, но Луку так мнится, что сквозь полупрозрачную жидкость проще различить, по виду и запаху, все съедобные составляющие. Иллюзорна простота сия, и не Луку тягаться в знании уличных кулинарных секретов с теми, кто на профессиональной основе и с целью дополнительно заработать, экспериментирует с так называемыми продуктами питания: лагман совсем не так прост в распознании загадки — из чего и как его делали, но до поры Луку лагман нравится, и он его заказывает вместо первого и второго блюда. Лагман классический — нечто вроде супа, с большим количеством лапши, а также лука, жира, перца, моркови, мясных ошметков, налипших на порубленных костях неведомого зверя, поэтому прозрачной жидкости в лагмане заметно меньше, нежели в обычном супе или бульоне, хороший лагман так густ, что и ложкой с трудом его провернешь-размешаешь… К тому же лапшинки в нем длинные, скользкие, как щупальца медузы…

Собственно, за густоту и наваристость, при относительно скромной стоимости, за его способность делать Лука сытым — он и был выбран в основные блюда, как на обед, так и на ужин. А если еще и с лавашом, мягким, белым, теплым!. У-у-уммм!.. Главное, следить и вовремя оттуда, из пиалы, мух выбрасывать, ибо иногда попадают.

Чего обычно нет в простых придорожных чайханах — так это вилок, но все посетители, так или иначе, обходятся ложками, перочинными ножами и пальцами.

Каждый платит за себя! Простоту и привлекательность этого принципа взаимоотношений внутри коллектива, вне зависимости от количества дружбы и привязанностей внутри него, путешественник Лук оценил только здесь, в длительном рабочем походе! Да! В студенчестве, когда все вокруг молоды и беззаботны, когда всегда неподалеку стипендия или помощь далеких предков-родителей, об этом почти не задумываешься, тратишь и все, за себя, и за других, если под щедрую руку подвернутся, но когда ныряешь вдруг, как в прорубь с неба, в подлинную взрослую жизнь, да еще с элементами экстрима, то прежние привычки, повадки, заблуждения приходится менять на иные, более подходящие к обстановке. Если, конечно, ты не собираешься прослыть дурачком или невежей. Опираться в повседневном существовании на чужую щедрость — оно, быть может, и не опасно для жизни и здоровья, когда ты среди нормальных людей, но все одно глупо, ибо нетрудно перепутать иной раз широту души, глубину кошелька и чужие подспудные расчеты, до поры тебе неведомые. Что неминуемо связано с теми или иными сложностями и неприятностями в межличностных отношениях.

Вручили-вернули Искандеру деньги, потраченные им на угощение новоиспеченных друзей — и делов-то на полчаса всеобщего галдежа с препирательствами и взаимными заверениями насчет бескорыстной дружбы — и оттаял лицом Искандер, вернулись к нему смех и добродушие! Нет, нет, нет, и еще раз нет, Искандер нормальный чувак! Лук не раз и не два за все время экспедиции убеждался в искренности Искандера, в доброте его натуры и в готовности бескорыстно помогать другим, но… Как это ни странно — принцип "каждый за себя" гораздо легче помогает обрести настоящую дружбу и проверить ее на прочность! Парадокс, но факт!

— Екарный бабай, Лук! Ты чего там ругаешься?

— Я ругаюсь?

— Да, бормочешь тут про "факи"?

— Я бормочу?

— Ну, а кто, я, что ли? Бормочешь и ругаешься, только и слышно: факи, передок-с… Озабоченный, что ли? Сейчас тогда ослицу какую-нибудь одолжим у местных, за пятьдесят копеек сеанс, порадуешься!

— Я!? Ты лучше за баранку держись и за дорогой смотри, а то как раз какого-нибудь бабая сшибешь, вместе с ослом! Это ты озабоченный, шофер Искандер, типичный маньяк, отторгнутый от домашнего супружеского ложа, в погоне за длинным рублем! — а я просто, как и это и должно истинному ученому, размышлял о природе факта и парадокса.

— А я думал, что насчет фака. А чё за зверь такой парадокс?

— Хм… Парадокс — это четвертое измерение смысла. Одолжи сигаретку, а то у меня последние папиросы осыпались! Увидим лабаз — тормозни, пожалуйста, я затарюсь.

— Да без вопросов, кури мои, до магазина еще часа полтора-два ехать.

— О, благодарствую. Папиросы здесь дерьмо, полный абзац! Просто вааще!

— Ну, не скажи! Говорят, Бибиси передавало, что английская королева курит только Ташкентский "Беломор".

— Угу. Маматову "Голос Америки" рассказал, что она курит только ташкентский "Памир"!

А у нас в Питере, как ты, наверное, догадываешься, вражеские голоса рассказывают, ну, насчет английской королевы, что она предпочитает исключительно Беломор фабрики Урицкого, а тех, кто подсовывает ей "Клару Цеткин" — бросает в застенки, но чаще сажает на кол. Ну, не сама, разумеется, а руками членов палаты лордов. Их нравы, называется!

Искандер отсмеялся и вернулся к теме своего вопроса:

— Как ты сказал? Какое измерение смысла? Что за хрень такая? Да вон спички.

— Угу, мерси, спички у меня свои. Ну… короче говоря… Скажем так, у любого физического тела, исходя из физики Ньютона, есть разные обязательные параметры: высота, ширина и толщина…

— У арбуза, типа, да, или у футбольного мяча?

— Блин! Ну, при чем тут арбуз, Искандер!? И у арбуза есть, только не так явно. Вот спичечный коробок, на этом примере возьмем. Вот его высота, ширина, толщина…

— Раньше одну копейку стоили, а теперь две.

— И теперь есть за одну, просто эти вдвое толще.

— Угу, в карман хрен засунешь и обратно высунешь! И у нас пацаны специально сравнивали, считали: стоит вдвое больше, а спичек там не додано, типа, на два прежних коробка не хватит.

— Ну, может быть. Но ты спрашивал про четвертое измерение, и я отвечаю. Вот, смотри: толщина, ширина, высота. Но это не все характеристики предмета. Есть еще и материал, из которого они сделаны.

— Из шпона.

— Чего, чего?

— Из шпона эта коробка сделана. Это… ну, из деревянных отходов, из очень тонко наструганного дерева, как спички, только еще тоньше в толщину. За границей давно уже бумажные коробки, а у нас вон какие уродищи… И чирки дрянь лохматая, ни в звезду, ни в красную армию. Секи масть: фабрика г. Чудово! Не зажечь с первой спички! Ломается этот шпон только так, спички через дно высыпаются… Все, все, все, молчу!.. И что там четвертое измерение?

— На хрен! Не хочешь слушать ╛- не надо!

— Да я слушаю, Лук, не сердись, "я вас внимательно слушаю", типа, что там про передокс?

— Парадокс. Ну, короче говоря, это нечто вроде кажущегося противоречия, неожиданный дополнительный смысл, заключенный в привычных словах. Как в анекдотах, вроде того.

— В каких анекдотах? Ты на примере мне говори, я же в институте не учился, как некоторые вспыльчивые…

И впрямь, Искандер тоже недоучка, вроде Лука, но только его не с третьего курса универа, а из восьмого класса средней школы турнули, у него даже нет аттестата о неполном среднем образовании. "Фигня, Лук! Вот выберу время, соберусь с деньгами и куплю. За всю десятилетку! Лучше вечернее, оно дешевле, но посмотрим. А то дочка вырастет, неудобно перед нею будет!"

— В университете, а не в институте.

— Ну, одна байда. Ну, так?

— Гм. Джимми Картер и Лёня Брежнев вдвоем на спор бегут стометровку, защищают спортивную честь своих стран. Пробежали. ТАСС уполномоченно заявляет на весь мир:

"Леонид Ильич занял второе призовое место! Картер пришел к финишу предпоследним!"

Искандер поперхнулся смехом прямо во время затяжки, опять вильнул рулем.

— Ништяк! Он же и так едва ходит! Екарный бабай, Лук, предупреждать надо, я ведь чуть в кювет не свалился! Ну, а еще парадокс? Давай еще!

— Давай, лучше, тормози, слышишь, барабанят. Сейчас Козюренок точняк меня сгонит, у него и спросишь про парадоксы.

Так и вышло: Козюренку в кузове наскучило, он выспался, на небе легкие облачка, посвежело, потому что дело к вечеру, скоро поселок с магазинами, а поселок при золотом руднике, магазины богатые…

Олег Николаевич, старший техник, и Нина Ивановна, повариха, почему-то не любят ездить в кабине, даже когда предлагают, свили каждый себе гнезда из мягкой походной рухляди, и большую часть поездки дремлют, а то болтают между собой по-стариковски. Луку выгодно.

Когда Лук пересаживается в кузов, он тоже пытается спать, но если дорога идет не по ровному асфальту, а по обычной "грунтовке" или просто по плоскому бездорожью, то его начинает укачивать, стоит ему лишь смежить веки… С Ниной Ивановной говорить, ему, в сущности, не о чем, зато Олега Ивановича он не устает теребить насчет довоенной жизни в Ленинграде… Самое дорогое и яркое воспоминание, как тот, в составе кордебалета, четырнадцатилетним подростком, на сцене Кировского театра плясал лезгинку перед первым секретарем Ленинградского обкома партии Ждановым, которого только что сделали членом Политбюро…

Состав маленького летучего отряда, так называемого ПГРЭ (полевой геолого-разведочной экспедиции) в котором трудится Лук, не имеет четкой структуры: Нина Ивановна кочует-перемещается, в качестве пассажирки, из грузовика в грузовик, а иногда и в "командирский" газон-66, но это при передислокациях с "точки" на "точку", а когда экспедиция, закончив переезды, становится "на якорь" — она неотлучно при котлах и запасах с продовольствием.

Олег Николаевич отчего-то любит выходить на полевые работы с кувалдой на плече: он дробит ею камни, чтобы сделать сколки на шлифы, трудолюбив и безотказен в поле, но работает чаще с Козыревым, а не Козюренком, в то время как Лук — только с Козюренком. Луку, по большому-то счету, почти все равно: в первые дни экспедиции он — да, склонялся к тому, чтобы пронырнуть на постоянной основе в команду Козырева, а потом свыкся и даже обнаружил в совместной работе с Козюренком некие положительные моменты. Во-первых, тот не пьет, во-вторых, дело знает, в третьих способен с искренним интересом рассказывать о своей работе и объяснять смысл той или иной составляющей… Терпелив. Сколько бы Лук ни донимал его вопросами — Лев Козюренок никогда не раздражается… ну, почти никогда, если вопрос по теме, и старательно объясняет, в силу своего разумения. А еще Лук бросил курить (наверное, впервые за все свои последующие бесчисленные попытки), не так чтобы навеки завязал, а поспорил с тем же Козюренком на срок, до августа: тот взял его "на слабо" и Лук охотно поддался, ибо сам захотел вдруг проверить силу своего слова и своей воли. О чем теперь жалел по десять раз на дню, особенно в кабине грузовика, рядом с беспрерывно дымящим Искандером.

— Да, ладно, Лук, чего ты там? Я не заложу, зуб даю, — Искандер для убедительности тычет пальцем в передний золотой зуб, — вообще никому не скажу, а в заднюю амбразуру из кузова нас не видно. Хочешь, я занавеской дополнительно прикрою?

Луку нестерпимо хочется закурить: покатать в пальцах сухую, аж похрустывающую "приму", округлить ее, слегка сплюснутую от тесноты в пачке, прикурить, затянуться, выдохнуть… Будь он один на всю пустыню — наверное так бы и сделал, но рядом Искандер. Может быть, он и не "продаст" его Козюренку, но сам-то будет знать: Лук слаб, Лук сдался и хитрит!.. А может и "продаст", просто заложит ненароком, развяжет свой длинный язык — не по-подлому, не Льву Алексеевичу непосредственно, а так… из минутной слабости… на ушко Маматову или Нине Ивановне. А те уж непременно дальше понесут. НЕТ. Лук твердо вознамерился выспорить бутыль трехзвездочного коньяку, но не от жадности к спиртному, которой в нем и сейчас нет, и в будущем так никогда и не появится! — а просто из упрямства, из норова! Или, иначе говоря, из принципа, хотя Лук недолюбливает слова "принцип" и "принципиальность", ибо вдоволь насмотрелся на их носителей, еще по комсомолу и пионерии, на всю жизнь пресытился.

Машины Краснохолмской пэгэрээ, в просторечии экспедиции, колесили по Узбекистану, то выстраиваясь в трехзвенную колонну, то разбегаясь друг от друга на десятки, даже сотни километров, но не по прихоти своей, а выполняя четко начертанные планы! Для Лука было откровением узнать, что Краснохолмская экспедиции как таковая — это огромное, на тысячи сотрудников, подразделение с штаб-квартирой в Ташкенте, а то, что Лук уже привык считать Краснохолмской экспедицией, это всего лишь мелкое полевое подразделение-соединение, и даже не все ленинградское отделение, а только часть его. Таким образом, экспедиции, каждая из которых привыкла именовать себя Краснохолмской, рассыпаются, подобно пчелам или муравьям, по своим направлениям и трудятся, добиваясь выполнения конкретных, поставленных перед ними задач. Большой общий результат будет подготовлен и сдан-доложен поздней осенью, предварительно в Ленинграде, а потом уже и в Москве, на уровне совместной коллегии министерства геологии и Средмаша, быть может, даже самому Антропову, Петру Яковлевичу, а мелкие промежуточные итоги своей командирской деятельности на посту руководителя пэгэрээ, Владимир Иванович Козырев обязан подводить и докладывать регулярно, согласно графику, своему начальству, местному.

В мелочах этот график можно поменять и сдвинуть, и растянуть, хоть он и не резиновый, но в целом…

В геологии до сих пор любят вспоминать и декламировать лозунг сталинских времен: "Умри, но сделай!" Или, при неудачах, от которых никто не застрахован, дай качественный, убедительный, пуленепробиваемый "отмазон" — за себя и для будущих докладов непосредственного начальства "наверх" — почему не получилось!

В кузове Лук, чтобы завязать разговор, да и просто от скуки, перерассказывает старикам, Нине Ивановне и Олегу Николаевичу, потешные "кабинные" бредовухи по поводу курительных пристрастий английской королевы, и вдруг, нежданно, негаданно, выслушивает из уст Виноградова рассказ насчет двух табачных фабрик города Ленинграда.

Дескать, придумал папиросы "Беломор" фабричный мастер с греческой фамилией Иониди и русским именем Василий Иванович, якобы хороший знакомый родителей Олега Виноградова, фабрика Урицкого стала их выпускать в тридцать седьмом.

И мастера в этом же году чуть было не репрессировали, за то, что он подменил технологию набивки бумажных табачных гильз, то есть, в Беломор фабрики Урицкого табак (сверхсекретная смесь молдавского и турецкого табаков, рецептура до сих пор под охраной КГБ) набивался чуть плотнее предписанного, поэтому он не рассыпался из картонных гильз. А сами гильзы те картонные имеют диаметр семь целых, шестьдесят две сотых миллиметра, точно под винтовочный диаметр, чтобы в любую минуту, если понадобится, перейти на тех же станках к выпуску боеприпасов. Мастера почему-то не посадили, но зато его родного брата закатали надолго, а технология до сих пор идет "с нарушениями", оттого курильщики выше всех остальных папирос ценят питерский Беломор именно этой фабрики. Сам Василий Иванович Иониди умер несколько лет назад, глубоким стариком-пенсионером, героем Советского Союза.

— Да неужели??? — щегольнул геральдическими познаниями Лук. — За технологию набивки папирос — высшую награду Советского Союза, звезду героя плюс орден Ленина?

— Ну, может и героем соцтруда наградили, я уж деталей, честно говоря, не помню.

Лук все равно усомнился в правдивости всего этого повествования, но, тем не менее, оно ему показалось на два порядка правдоподобнее, чем байки о многострадальной английской королеве-курильщице, надо бы сделать зарубочку на память.

А байки эти напомнили ему древнюю, как ленинская кепка, пошлую легенду о попранной и восстановленной справедливости на одной из танцплощадок страны. На одной из, поскольку инцидент этот лично пронаблюдали, а потом пересказали окружающим, в том числе и Луку, многочисленные очевидцы в Омске, Алма-Ате, Чернигове, Москве, Ленинграде, Выборге…

Некий пьяный иностранец с заграничным удостоверением личности, обличьем негр, приглашает в грубой форме девушку на танец, и бьет ее по лицу, когда та отказывается. Подбегают менты, дружинники, но чернокожий обидчик вынимает пресловутый заграничный паспорт, типа, Эфиопии, Конго или Занзибар, и советские стражи порядка отступают перед всесильным документом, подобно вампирам, увидавшим перед носом и клыками христианский нательный крест! Наши пацаны с танцплощадки рады бы отметелить негодяя, но мусора и повязочники в двух шагах, они не дремлют и при первом же поводе сцапают всех и посадят за расистское нападение на темнокожего иностранца! Вдруг один парень решается: подходит и резко выписывает в табло обнаглевшему куражисту! Опа! Тот падает, блюя кровью и рыдая от страха, на храбреца налипают дружинники и менты… Но тут — о чудо! — парнишка вынимает из заднего кармана джинсов "Монтана" всамделишний французский (американский, канадский, бельгийский, немецкий…), махровый капиталистический паспорт… и вразвалочку уходит, в полной неприкосновенности, под рукоплескания толпы…

У советских собственная гордость, так это называется.

В городке с неразборчивым названием они провели не более получаса, бесплодно, сиречь без покупок, и помчались дальше, Козюренок по-прежнему в кабине, а Лук в кузове, среди вьюков, мешков, коробок, пока еще пустых ящиков. Ну и ладно, ну и очень даже хорошо, что он сослан, зато нет искушения закурить, пусть там Козюренок хоть под пытками допрашивает Искандера — Лук чист по условиям пари!

Самарканд. Один из древнейших городов на Земле! Москвы и Киева с Новгородом еще в проекте не было, а Самарканд уже полтора тысячелетия разменял!.. Угу! Ноль значимых впечатлений! Ну, пыльный, грязноватый, улочки неровные узкие, старинной архитектуры нет ни хрена, Луку, во всяком случае, не попались на глаза… Из всех достопримечательностей — постоялый двор на окраине, где они ночевали намедни, да ресторан "Юлдуз" на высоком пригорке, куда им пришлось заехать за двумя равночинными начальниками, Козыревым и Антоновым, обмывающими кандидатскую степень жены Антонова…

В другой раз Лук успеет чуть подробнее взглянуть на город, побывает на знаменитом базаре, но это будет позже, а пока — Самарканд мимо, и Бухара мимо… Дальше, дальше, южнее, к туркменской границе, там срочно требуется провести геологоразведку, залатать чужую производственную дыру!..

Лук очень быстро почувствовал себя геологом, настоящим разведчиком недр земных!

Он уже не новичок в поле, за этот месяц уже который раз пешком пустыню меряет! На нем расстегнутся рубашка без майки, штаны поверх сатиновых трусов (чем они больше, — советуют опытные наставники, тем — чреслам легче и свободнее), на ногах парусиновые ботинки, на голове не пойми какая шляпа, из фетра не пойми какого цвета, за спиной рюкзак с необходимыми для пустыни вещами, из которых самые ценные — это две литровые фляги с водой.

А на груди у Лука прибор, похожий на коричневую шкатулку с полукруглым экранчиком. Верхняя дуга экранчика расчерчена делениями с цифрами, и стрелка, словно бы от часового циферблата, шатается вдоль цифр туда-сюда. К шкатулке с помощью недлинного шнура подключена зеленоватая пластмассовая трубка, на верхнем конце которой привинчена рукоятка, что придает трубке сходство с очень толстым, но довольно коротким, сантиметров семьдесят, костылем. Все вместе это — полевой радиометр, чтобы мерять уровень радиоактивного излучения местности непосредственно у поверхности земли.

Их трое на очередной вылазке — Лук, радиометр и Козюренок. Козюренок, вооруженный геологическим молотком, бодро шагает где-то впереди, обязательно в пределах прямой видимости, Лук и радиометр — следом, и Лук, понимая заранее обусловленные знаки, тычет трубкой в указанные точки, и тут же, если надо, записывает несколько цифр, показания счетчика.

Пустыня до поры молча все это терпит.

ГЛАВА 7

Созидать, творить, постигать — вот единственная реальная возможность обрести бессмертие. На какое-то время.

Никогда раньше Лук не задумывался так глубоко о природе жизни и смерти, о тщетности ненадежного человеческого бытия, столь часто и предметно, как здесь, посреди вечной бесчувственной пустыни, где вокруг только неприветливая целина, состоящая из глины, песка и вкраплений сухого сора от скудной растительности, где за весь день скитания в пределах указанного на карте квадрата можно встретить, хотя и это далеко не так просто, местную живность: змей, черепах, скорпионов, случайную стайку одичавших бактрианов, ночью — летучих мышей и ежиков.

Зачем он здесь, что его сюда занесло!? Почему он должен скрываться от армии? Ведь он призван Природой к совсем иному: Лук хочет науку двигать, не прочь мировые открытия делать в самых разных областях человеческого знания, мечтает сочинять гениальную рок-музыку и петь суперхиты, намерен сниматься в эпохальных кинофильмах, на худой конец готов книги писать!.. А он тут… как этот… как не знаю кто… не пришей и не пристегни… Это же голимый абсурд: тратить время на участь муравья или песчинки! Но винить, увы, некого, сам во всем виноват, только он сам! И еще замдекана Якунин с преподом Суходольским!

Однажды в поле, на коротком привале, вольтерьянец Лук, по своему обыкновению, пустился в спор с Козюренком, своим начальником, насчет того, как правильно именовать дикий верблюжий коллектив: стадом или стаей!? Де, мол, стая из хищников, стадо — из травоядных терпил! Козюренок, внимательно выслушав, с подковыркой спросил у Лука насчет голубей, воробьев — и Лук временно заткнулся с контраргументом, что позволило Козюренку продолжить про верблюдов, дескать, диких просто нет, а есть домашние, временно одичавшие… и расписать последствия нападения группы озверевших двугорбых на ничем не защищенных геологов… Бывали такие случаи, не раз бывали!.. "Уж не знаю — стая она там была, или стадом всех в общую кровавую грязь втаптывали!"

Этому фантастическому "фильму ужасов" Лук, конечно же, не очень поверил, но к верблюдам стал относиться с подозрением, и гораздо хуже, чем до козюренковского рассказа. По логике — все четко: одичавшие они, или дикие, но это их территория, они ее защищают от пришельцев-иноземцев. Верблюду по фигу — с какой планеты люди!

Козюренок постоянно делает записи в своем большом блокноте, карандашом и шариковой ручкой, на привале и на ходу, и даже на сон грядущий, лежа в спальном мешке перед костром! Лук не однажды заглядывал в эти записи, старался исподволь, а иногда и внаглую, но Козюренок и не таился от Лука, вот, только что-либо внятное понять в этих цифирках-закорючках, без пояснений автора, было невозможно решительно! Впрочем, Козюренок сам охотно поясняет: все геологоразведочные группы, любой "урановой" экспедиции, в том числе и Краснохолмской, действуют в рамках неких теоретических разработок, причем, теории эти зачастую противоречат друг другу и служат основанием для непримиримой, не на жизнь, а на смерть, вражды между научными школами, или, даже, без преувеличения — кланами. Но за годы и десятилетия теоретических войн, ученым и научным работникам удалось выработать более или менее универсальный понятийный ряд, сиречь профессиональный лексикон, в рамках которого докладчику проще объяснять своим сподвижникам и возражать оппонентам — что именно он, они считают-предполагают по тому или иному наблюдаемому феномену. И записи (вот эти вот, к примеру) — есть некий фундамент для дальнейшего научного постижения истины, подтверждающей либо опровергающей фактами ранее высказанные предположения. Без практиков — науке никуда и никак. Козюренок — тот самый практик, один из мелких слонов-китов-черепах, на которых стоит фундаментальная наука.

— Андестуд, Лук?

— Ейс, яволь! А вот это что за нумерация?

— Эта трихомудия? Порядковые номера групп и экспедиций, наши с тобой, в том числе. А также баз, временных и постоянных поселков, где экспедиции останавливаются. В целях соблюдения секретности, суперстрожайшей государственной секретности, ни у одной из наших полевых и стационарных "краснохолмских" групп названий и прозвищ нет, а только номера. Под двадцать третьим номером, к примеру, вообще пашет коллективчик на несколько сотен человек! Там у меня и у Козырева знакомых до чертовой матери. Может быть, в скором будущем, поближе к майским праздникам, к девятому мая, на одной из баз, к примеру, на "семерке", мы их увидим, не всех, но кого-то из них. Это пусть Козырев решает — где именно якорь нам бросить, а мне бара-бир, все одинаково. Есть десятая экспедиция, особо привилегированная и секретная, по слухам, буровую установку имеет на балансе, но в это мало кто верит. Я лично ее не видел.

Козюренок, несмотря на свой преклонный возраст — чуваку уже скоро под пятьдесят — неутомим в блужданиях по пустыне, во всяком случае, очень вынослив! И Лук старается не отставать, но у них с Козюренком совсем разные трудовые стимулы: Козюренок рвется что-то там такое постичь и доказать, себе и другим, а Лук терпеливо считает шаги и минуты, которые осталось преодолеть, прежде чем брякнуться на короткий привал, или дождаться обеда, а лучше ужина!.. Эта разница в мотивациях очень и очень влияет на степень трудового энтузиазма! Раньше Лук наскоро зубрил исследования "по теме", насчет стимулов и результатов, в ночь перед экзаменами по инженерной психологии, а теперь имеет полную возможность испытать психологическую разницу сию на собственном организме.

Однако, если всмотреться попристальнее в личное пролетарское Я — оно и так ничего, совсем не каторга, и если все завершится благополучно — очень даже стебово, будет что ребятам рассказать!

Многотрудная обыденность для него — приключенческая романтика для слушателей…

Это случилось на юге, не так уж далеко от Бухары, а еще ближе к небольшому населенному пункту под названием Караул-Базар.

Полевых работ по плану было отмерено им с Козюренком на один световой день.

Шли себе и шли, собирая попутно камешки, мельча их в щебень, помещая в "триадные" мешочки: шлиф-проба-образец. В рюкзаки делили поровну: три мешочка Луку — столько же Козюренку, здесь Лев Алексеевич, не берет во внимание свой возраст и экстерьер, поблажки к себе не знает. Все по плану, резких неожиданностей не предвидится. Собрали они, распихав по мешочкам, уже более половины требуемых образцов. На каждый краткие карандашные каракули-пояснения, "чтобы все как положено". Потом, согласно козюренковской диспозиции, они слегка отдалились друг от друга, продолжая находиться в пределах прямой видимости или слышимости. Лук, разумеется, с радиометром.

Прибор весело подрагивает, елозит стрелкой по экранчику, показывает Луку наличный уровень радиоактивного загрязнения местности, ну, скажем, 30–40 единиц на самой нижней из шкал. Это фон, это условный ноль. Если вдруг выход породы на поверхности земли дает 60–70 единиц, Лук докладывает, Козюренок заносит аномальную точку на карту. Если 80–90 — не грех и образцами затариться! Это лишний вес за спину, однако, Лук понимает важность порученного дела и никогда не филонит, не скрывает увиденного, даже если устал.

Тридцать-сорок, тридцать-сорок, тридцать-пятьдесят… пятьдесят-шестьдрррры! Затарахтел радиометр в наушниках (к радиометру наушники присоединены, да только Лук еще в первые дни наигрался ими, теперь они, включенные, просто на шее висят, вместо воротничка) и стрелка увалилась до упора вправо! Хо-хо!.. Лук щелк тумблером — перевел шкалу на порядок выше. Радиометр застрекотал покорно, и стрелка индикаторная опять брякнулась вправо, до упора! Ну, ни хренашеньки себе! Лук тревожно ухмыляется увиденному — такое аномальное чудо он встречает впервые! — и вновь щелкает тумблером, переводя шкалу еще на порядок выше, на максимум.

Дрррррры-ыы! Индикаторная стрелка подумала слегка и, пусть уже и не столь резво, накренилась и уперлась вправо, в предел, самый крайний из всех положенных данному прибору.

Ой, мама.

— Ле… Гм… Ау! Э-э! Лев Алексеич! — Лук машет руками, дрыгает ногами, аж подпрыгивает, а Козюренок, как назло, присел на корточки, спиной к Луку, и молоточком выковыривает что-то там такое… черт бы его побрал вместе с молотком! — Лев Алексеевич! Аврал!

Услышал, наконец, заторопился бодрой рысцой.

— Чего у тебя? Самородок нашел, золотишко? Ась? — Это они с Козюренком буквально сегодняшним утром обсуждали особенности в золотосодержащих месторождениях Колымы и Кызылкума. Козюренок умалчивает, но, Луку очевидно: Козюренок любит богатство и деньги, мечтает о кладах… да, он точно жадноват…

— Нет, откуда здесь самородкам, вы же сами говорили, что в местных краях россыпей нет, не намыть, а только промышленным способом.

— Говорил. Что у тебя?

Лук хотел доложить просто и внятно о своем открытии, но вместо этого по привычке начал выделываться.

— Да, вот… Шкала ни хрена не показывает, стрелка завалилась вправо и возвращаться не хочет.

— Режим переключи.

— Уже. На максимуме стоит. Может, приборчик того… испортился? Хотя наушники тарахтят, надрываются…

Козюренок — ладонь в растопырку — сдвинул тюбетейку на лоб, нижнюю губу выпятил, поморгал раздумчиво… и тут до него стало доходить — аж усы зашевелились. И звенящим тенорком:

— Лук, екарный бабай! Долго у тебя детство будет в ж… играть!? Я тебе кто, чтобы меня разыгрывать? Ну-ка, дай сюда!

Лук снял с себя радиометр и передал Козюренку. Тот принялся бегать с прибором, как бы очерчивать границы выплеска аномалии. Минут на пятнадцать работы здесь одному Козюренку, а Лук стоит столбом бездельным и прислушивается к разрушительной работе уранового излучения у себя внутри. В принципе, если начальник спокоен, то и ему бояться не фиг. Хотя… с другой стороны… Козюренок свое пожил, детей завел, а у Лука как бы того… все еще впереди… Надо сваливать поскорее из этой атомной подводной лодки. Вместе со всем личным хозяйством. Козюренок вернул прибор Луку, а сам быстро-быстро начиркал чего-то в блокноте. И тут же Луку показал, то, что намерял, на бумаге и на земле. Получилось в итоге нечто вроде округлого крохотного пятна, метров пять в диаметре.

— М-да. В общем, так. Никаких проб мы брать с собою не будем. Были бы на машине — другое дело, в ящике безопасно. А вот так на горбу таскать — я не Кюри-Складовская!

— А что, очень опасно, да?

— Не знаю, не носил. Теоретически — оно как бы и не того, но… Я, признаться, планировал устроить здесь небольшой привал на полчасика, по типу полдника, благо тут и тенек под скалами, и стоянка уже здесь намолена-проверена… Вон кострище. Но лучше пойдем отсюда от греха подальше. Понимаешь, повторюсь: в принципе безопасно, если здесь не пить, не есть, не спать и ничего на груди не таскать, но… Изотопы они всякие бывают, с разной длиной излучения, вопьются в мудэ — мало не покажется. Короче говоря, собирайся, двинулись. Хочешь посмотреть, как бикфордов шнур горит?

— Хочу! Конечно! — Лук однажды видел горение бикфордова шнура, года полтора назад, на Синявинских болотах, но все равно любопытно!

Козюренок повел Лука к тому месту, где он что-там исследовал: оказалось, что это брошенный когда-то моток-обрывок шнура, метра два длиною. Лук украдкой махнул понизу радиометром — практически ноль, чистый фон, да плевать, он и так не боится! Запалили от спичины (Козюренок сам хотел поджечь, но Лук упросил доверить это ему), насладились зрелищем бегущего огонька…

— Пшик, да и все. Пойдем, Лук, через час пешего пути, если верить карте, будет у нас место для привала не хуже этого. Эх, была бы сейчас толовая шашка, развлеклись бы!..

— Да-а!.. — мечтательно откликнулся Лук, но благоразумно умолчал, что однажды, на тех же Синявинских болотах, уже поприсутствовал при подобном пиротехническом эксперименте. Восемь килограммов взрывчатки ушло на один "бабах"! Почти как на войне!

Долго ли, коротко, пришли они к намеченной Козюренком точке привала. И пригорюнились.

Место, хотя и абсолютно безопасное, если иметь в виду радиоактивный фон (где-то 20–30), оказалось больно уж неудобным, потому что выходы скальной породы на поверхность плоские и невысокие, тень от них слабовата. Но это бы еще полбеды: и без того жиденькая тень съеживается прямо на глазах, ибо время привала очень уж неудачным оказалось! До вечера далеко, солнышко почти над головой стоит — и движется сволочь, по часовой стрелке, к той части большого камня, она же маленькая скала, где притаилась тень, довольно узкой полоской! Прохлады в ней мало, да и вообще нет, но, по крайней мере, от прямых лучей солнца укрывает, а они так мучительны в больших количествах! Еще немного и тень закончится, словно высохнет. Ой, не надо!

Лук с Козюренком прижались к стене, сдвинулись, насколько возможно, к тенистому краю и молча стоят, ждут, пока передышка закончится естественным путем. Если присесть, хотя бы на корточки или в лотос, то коленки с ботинками уже под солнцем окажутся…

У Козюренка из двух фляжек одна полнехонька все еще, конечно, ему и шею можно смочить! А Лук нерасчетливо полторы опорожнил, теперь "в завязке", терпит нешуточную жажду, потому что впереди могут случиться неожиданности. Наверное, Козюренок поделился бы с ним на пиковый случай", но это было бы позорно! Да и вообще он не хуже Козюренка и красноармейца товарища Сухова способен по пустыне рассекать!

— Лев Алексеич!?

— Аюшки? Да я уже сам вижу: кончилась тень! Двинулись дальше!

— Нет, я спросить хотел: мы к ночи-то успеем вернуться? По моим подсчетам — километров под двадцать отмахали, обратно ведь столько же?

Козюренок расплывается в хитрой ухмылке: щеглов желторотых учить и учить!

— Нет, Лук, рано тебе еще в геологи!

— Ха! А я и не собираюсь!

— Рановато, да! Не созрел! Вопрос: как следует ориентироваться по местности, если нет дорог, указателей, высокой растительности и иных реперных точек?

— По карте.

— Я не про это. А если нет карты?

— По компасу.

— У нас есть компас. На. Он тебе лично поможет найти прямую дорогу к стоянке?

— Нет.

— Екарный бабай, Лук! Что ты дуешься, как мочевой пузырь!? Я тебе дело показываю, а ты слушай. Одним компасом не обойдешься, это верно. А если утром, выходя со стоянки, ты: а — кинул взгляд на компас, б — кинул взгляд на положение солнца, в — не поленился поозираться вокруг, внимательным взглядом, соотнес меж собою а, б и в, то сам черт тебе будет не брат, и ты и без карты не пропадешь. Смотри сюда: мы сделали мощный восемнадцатикилометровый полукруг, даже больше полукруга, и сейчас находимся вот здесь. От нас до бивака по прямой шесть километров, зигзагами семь. В полтора часа уложимся. Понял?

— Хм… Забавно. Спасибо за науку, я запомню.

— Трубу над исследуемой поверхностью пониже держи, сантиметров пять, тире, десять, согласно инструкции.

Лук загадал про себя: закончит ли Козюренок свои привычные нравоучения коронной фразой жмотюга бережливого обыкновенного? Задумал и, само собой, угадал, слово в слово:

— Но об камни, об землю не бей, все это больших денег стоит, вычтут!

И вот, наконец, вечер вожделенный, ждет их на ужин гречневая каша с говяжьей тушенкой, увядшая зелень, прочерствевший за день лаваш, зеленый чай под конфетки — жизнь так хороша!

Им предстоит ночевать в пустыне, в спальных мешках, хотя, по идее, Козюренок мог бы настоять, и Козырев прислал бы за ними Искандера или Маматова, потому как задание выполнено, квадрат обследован до упора… Но Козюренок опытен и мудр: на стоянке еще вчера вечером было тесно, всюду шум-гам, автомобили гудят, собаки лают, люди и москиты завтракают-обедают-ужинают, не зная перерыва… Суета! Поэтому Козюренок предпочел переночевать в тишине, а утром за ними заедут, и так будет очень даже хорошо! И результаты просто выдающиеся! Это он, Козюренок открыл-пометил! Собственноручно! С помощью одного лишь младшего техника!

Лук так никогда и не узнал впоследствии — на что они такое набрели: случайный это выплеск породы, или макушка мощнейшего уранового месторождения? Да оно и не важно, по большому счету, ибо главное известно: Козюренок и Лук лишь завершили очередной маленький этап огромного общего труда, в который до них еще было вовлечено огромное количество людей и техники, вплоть до космической, если верить слухам.

"В этом квадрате стопроцентно есть, должно быть! Осталось всего ничего — локализовать точки выхода! С соблюдением мер противопожарной — ха-ха-ха! — и иной безопасности. Вперед! И доложить!"

С ночевкой им дополнительно повезло: поначалу Маматов подвез их к месту, где люди уже неоднократно разбивали лагерь, если судить по остаткам костра и мусору, жестяному да пластмассовому, разбросанному вокруг, но Козюренок приметил зорким глазом нечто, его привлекшее, и они откатились на пару километров вглубь от дороги.

Кошара! Это были развалины заброшенной кошары, Козюренку понадобилась именно она.

Однако, заселяться внутрь, в вонючую темноту, вить там гнездовье для ночевки, геологи не стали, ограничились тем, что составили за глинобитные стены, от нескромных глаз подальше, сорокалитровую флягу с водой, спальные мешки, продовольствие…

— Спать будем рядом с кошарой: овцы жрут и змей, и каракуртов, и скорпионов. Слышь, Лук, стадом их жрут, не стаей!

— Угу…

— Да, они их жрут, а те их боятся. Поэтому и кошма у нас всегда на раскладушку под спальный мешок подстелена, потому что она всю эту ядовитую нечисть от нас отгоняет. Ну, а кошара нам еще одна дополнительная защита.

Лук не очень-то верит в защитные свойства овечьего запаха и овечьей шерсти, из которой тачают кошмы-подстилки, но — почему бы и нет, если просто на всякий случай? Да и предметы, включая мешки да рюкзаки, целее будут.

Луку вновь захотелось попить после сытного ужина с зеленым чаем, и он лениво подбредает к бидону-фляге. За целый день они с Козюренком не истратили и четверти запаса, фляга почти полная — пей, залейся, хоть захлебнись! Спрашивается, зачем они с Маматовым корячились, такую тяжеленную дуру в кузов подсаживали, когда и половины взятого более чем хватило бы? Но Лев Алексеевич Козюренок тверд в кулацко-куркульских настроениях своих: запас карман не ломит! Мало ли?..

Чего, спрашивается, там может быть "мало ли"??? Война с Америкой начнется, вулкан Попокате́петль извергнется, басмачи нападут?.. Лук насмехается — не вслух, про себя, конечно же! — над загибами в козюренковской психике, но спорить ему лень: что с них взять, старое поколение, выросли в тесноте и лишениях, их уже не переделать! Наверняка он и не подозревает, на какой из букв "е" ударение ставится в названии мексиканского вулкана.

Даже на базе в Гушсае, на отшибе, на краю мира, среди гор, звуки цивилизации присутствуют, а здесь нет.

Ночью в пустыне бывает очень тихо, особенно при безветрии, ни тебе сверчков, ни соловьиных трелей, ни даже шуршания песка от подползающих вот тьме басмачей. Давешняя жара постепенно перерождается в зябкую ночную прохладу, из мешка не высунешься лишний раз.

— Лев Алексеевич, не спите еще?

— Сплю, да, но ты меня разбудил своим свистящим шипением курильщика. Спрашивай.

— Между прочим, я не курю, согласно заключенному пари! У меня вопрос такой… гм…

— Ну?

— Вот, у нас экспедиция, нам всем платят надбавки, такие и сякие, полевые, там, и прочие. Стало быть, признают, что работа вредная и серьезная, так?

— Серьезная, в этом пункте соглашусь. А насчет вредности… Если будешь соблюдать технику безопасности, как следует соблюдать, для себя, а не для дяди, то и не вредная.

— Я к тому и веду. Если я правильно прочел в инструкциях, экспедиции положено нарезное огнестрельное оружие, как минимум одна единица. Так?

— Не знаю, что за инструкция такая, и где ты ее прочел? А? Когда, у кого? Как называется инструкция? Я о такой не слышал?

Лук смущенно шмыгнул носом, и получилось громко, на всю окружающую тишину, но, правда, без эха. Честно говоря, он надеялся, что обычно въедливый Козюренок не будет цепляться к мелочам, и просчитался.

— Ну, я не знаю, не помню точно. Может, не читал, а слышал, да какая на хрен, разница!? Ведь положено оружие на экспедицию? Лично вам, например?

Козюренок долго, секунд пятнадцать, держал паузу, так что Лук даже усомнился, что тот вообще ему ответит. Но Козюренок снизошел:

— Лук, чем, интересно, твоя голова набита? Мусором одним? А еще университетский! Ладно, давай рассмотрим. В былые времена, пятилеток несколько тому назад, оружие полагалось многим из нас, более того, некоторым геологическим партиям придавалась вооруженная военная охрана. Только те времена давно миновали. Да, разумеется, есть всякие разные инструкции, большинство из которых я не читал, или читал, но давно уже забыл за ненадобностью. Сейчас, когда мирное небо над нами, и басмачей повывели, надобность в "вохрах" отпала, сам видишь. Ездим себе и ездим, вполне гражданские люди. Один ствол на экспедицию дают и теперь, у Козырева при себе есть, пистолет или револьвер, я точно не знаю, не заглядывал к нему в сейф, но я бы на его месте и этого не брал.

— Почему?

— Потому. Видишь у меня часы на руке?

— Нет, темно.

— Тьфу!.. Ну, днем видел? Вот. Старенькие, дешевенькие, ремешок на честном слове держится. Но идут себе, спешат совсем чуть-чуть, даже и не каждый день подводить приходится. То же с обувью, со штанами, и прочей одежной трихомудией. Взять с нас, с геологов, нечего, кроме небольших карманных денег. И всякие лихие люди трижды подумают, прежде чем рисковать статьей и сроком ради раскладушки, пяти рублей или стоптанных башмаков. Иное дело — если узнают, что в экспедиционном имуществе наличествует пистолет.

— Вы же сказали, что револьвер.

— Я не говорил. Я сказал: или — или. Но какая здесь разница, пусть револьвер, или даже маузер.

— Маузер — это пистолет.

— Какой ты, право… Чуть грубого слова не сказал. Знаешь, Лук, не кажись глупее, чем ты есть на самом деле, и не считай всех людей за дураков. Ты вопрос для чего задал — понять что-то, или языком чесать, как помелом? А?

— Все, Лев Алексеевич, молчу и слушаю. Иное дело, если узнают… Кто узнает?

— Кто угодно. Сарафанное радио всюду работает. Оружие — это сильная приманка для разбойников, а здесь их навалом, местных и пришлых: как только весна проклюнется, как пустыня чуть оживет на короткое время — так неминуемо начинаются побеги из здешних колоний. Помнишь, проезжали мимо колючей проволоки, зона там заброшенная, бывшая ИТК?.. За Дзизаком? Вот. Раньше здесь, в Кызылкумах и вообще в Узбекистане, гораздо больше было зэковских пионерлагерей, но и сейчас хватает, возле Чермитана, к примеру, или под Навои. Там они на рудниках и заводах трудятся.

— На каких рудниках, на урановых, да?

— Не обязательно, в тех породах и золота полным полно. Короче говоря, и на золотых, и на урановых, потому как и там, и здесь, и в Дальстрое, и у нас в Обухово — всюду без зэковской рабочей силы не обходится. Где зэки — там побеги. Да и простые местные бабаи тоже по ночам преобразиться могут, тем более, что оружие дорого стоит: укради или отними, и перепродай, коли сам стрелять не хочешь. Поэтому я считаю, что брать с собою оружие в поле — дурь несусветная! Пистолет ведь не винтовка, с ним не поохотишься даже! Зато приманка еще та: нападут, если пронюхают, и тебя же из него застрелят! Спи, давай, завтра я рано разбужу, чтобы мы собраться успели. Я ответил на твой вопрос?

— Да, все четко, я врубился, биг спасибо. Спокойной ночи.

— У-у… хр-р-р…

Лук получил ответ на свой вопрос, и это главное. И нет нужды опять ввязываться со Львом Алексеевичем в никому не нужный спор: был бы у Лука ствол — фиг бы он отказался носить-возить его с собой по пустыне! Как это так, блин горелый! Если ты при оружии — это они тебя должны бояться, а не ты их! В универе пистолет не нужен, это да. Там учиться надо, и он будет учиться! Каждый день! Лекции, семинары, зубрежка… Это по нему, это для него…

Вот это да! Похоже пар изо рта идет, ничего себе похолодало! Точно пар от дыхания, только жиденький. Лук набирает набирает полную грудь дыхания, надувает щеки, и ждет, пока воздух в нем согреется… И выдыхает. Вроде бы, есть пар. А ну еще!.. Лук глубок вдыхает раз, и второй… Эксперимент на сей раз завершается естественным путем: Лук заснул.

Утром он проснулся сам, одновременно с Козюренком.

— Семь часов, тридцать пять минут. С учетом убегания "на моих золотых" — тридцать четыре минуты. Таким образом, Лук, что мы сейчас делаем?

— Думаю, завтракаем.

— Гм… Да. Но сначала умываемся, собираемся, проверяем — одну за другой! — наличие всех единиц личного и государственного имущества. И только потом уже один из нас кипятит чайник на костре, а я проверю вчерашние записи: мало ли что — упущу, не дай бог, ту или иную деталь — придется возвращаться, делать все повторно.

Угу, как же. Недоверчивый Лук подозревает, что Козюренок просто лодырничает, взвалив всю тяжесть разведения костра и заварки чая на его, Луковы, плечи… Что ж, такова судьба всех угнетенных в мире…

Позавтракали. Конечно же, как Лук и ожидал, вернее, заранее знал — ничего Козюренок не забыл, все восемь раз пересчитал и перепроверил, теперь самое томительное: ждать, пока на базе проснутся, вспомнят о них и пришлют машину.

— Мне показалось вчера, что Володя, Владимир Иванович, какие-то указания Маматову давал насчет магазина? Лук, ты не слышал?

— Нет, честно говоря. Если вы имеете в виду насчет бухла — ничего такого я не слышал, а что?

— Да ничего, но если они там пили вчера, то сегодня могут припоздниться.

— Нет, я не слышал. Лев Алексеевич, если у нас пока работы нет, я отлучусь вон туда, где дюны? Просто похожу.

— Какие дюны!? Обычная кучка песка из песочницы. Вот на северо-запад когда заберемся, в самое нутро Кызылкумов, вот там пески. А это чушь одна! Сходи, но только держись в пределах прямой видимости. И уши прочисти заранее: как только услышишь мотор — бегом назад, ждать не будем!

Врет Козюренок, ждать они будут, если вдруг что, но Лук не собирается плутать по пустыне, ему любопытно походить по окрестностям, именно что безо всякого дела, просто так — руки в карманах… Десяти шагов не сделал — заурчал, закашлял горизонт!.. Едут!

Лук загадал про себя, что это будет Искандер. Но приехал Маматов.

ГЛАВА 8

Все жители Земли примерно равны по количеству непрочитанных книг и не просмотренных фильмов. В этом смысле дремучий школяр из Болоньи одиннадцатого века мало чем отличается от прилежного краснодипломника ЛГУ: и тому и другому суждено отколупнуть от Старухи Вечности малые песчинки познания: сколько их там накопится у каждого, да и то лишь на краткий миг бытия? Вечность, подобно пустыне, даже не почувствует ни убытка, ни разницы в бескрайней утробе своей.

По прихоти судьбы и начальников, Искандер и Лук снова рядом, в одной кабине, чему Искандер, похоже, весьма рад, а уж о Луке и говорить нечего: соседство с Володей Маматовым и тупое сонное безделье в кузове его достали почти в равной мере. Задача Лука не просто разговаривать с шофером и, таким образом, отвлекать его от монотонности долгой дороги, чреватой внезапным сном и аварией, он еще должен по сторонам посматривать, в поисках… в поисках… да неизвестно чего, приказы на сей счет не содержат никакой конкретики, просто надобно держать ухо востро. Вот он и держит. А в довесок, грузит Искандера всякими разными историями, по большей части почерпнутыми из прочитанных книг и просмотренных фильмов. Искандер книг не читает, а фильмы предпочитает индийские, или почему-то арабские, если нет индийских, но Искандеру двадцать шесть лет, он уже "кое-что повидал в этой жизни" и уверен, что понимает ее… Короче говоря, им обоим есть что рассказать и послушать, главное, что оба напарника довольны этим общением.

Краснохолмский "караван-сарай" то разбухает до размеров среднего табора, за счет ленинградских и ташкентских командировочных, то вновь разлетается автономными брызгами по намеченным к поиску территориям. Теперь они вновь в окрестностях Самарканда, и Лука злят постоянные и бесплодные обещания "старших" нагрянуть на знаменитый Самаркандский Базар!..

Небось, и нет на свете никакого такого базара, а есть элемент издевательства старожилов над новичком! Глумитесь, сволочи, ага? Ну-ну!..

— Да ладно тебе, Лук, — успокаивает его Искандер, — есть базар, и мы точняк его увидим. Там такие дыни, о-о! Больше на свете нигде таких дынь нет!

— Угу, и ты туда же! А я тебе говорю: нет никакого базара, и Самарканда нет! Все это миражи! Когда зарплата???

— Ага, нет! А где мы ночевали давеча? Ты тогда еще незрелые черешни во дворе обирал!?

— Это было давно, и кроме глиняных сараев во дворе и пьяного Козырева в ресторане "Юлдуз", я ничего дельного так и не увидел.

— Увидишь еще! У тебя, кстати, первая "полевая" зарплата будет — так, нет?

— Вроде бы.

— Отлично: обмоем! С тебя, короче, проставка! Ну, это когда уже в Гушсай на побывку приедем. В Ангрене у меня дома и отметим: водка твоя, все остальное мое, Верка готовит — будьте нате! Но сейчас я тоже без денег сижу, меня самого скоро домой не пустят, Верка скажет: пропиваешь все и на баб тратишь! А я же не виноват, что Ташкент никак ведомости не пришлет! Завтра дадут, Нина Ивановна слышала, как они по телефону ругались. Или, край, послезавтра.

Искандер, как и любой подневольный пролетарий, тоже любит пожаловаться на зажравшееся начальство и нехватку денег, но карманные зузы-музы, как он их называет, у Искандера не переводятся. Дело в том, что он постоянно за баранкой, вне зависимости от того ╛- в поле геологи, или на базе: туда-сюда съезди, то привези, это отвези, кому-то что-то передай. Искандер почти ежедневно топит по трассе, а это значит, что всегда можно приработать! Взял пожилого бабая с мешками — на базар подвезти, зачастую даже и крюка давать не надо, вот уже и полтинник, а то и целковый на кармане, в зависимости от ситуации. Другие шоферы и "мануфактурой", "дефицитом" подзаработать не прочь: там купил, например, в богатых магазинах Чермитана, а там перепродал, в том же Ангрене или Ташкенте. Но Искандер, по его собственному признанию, спекулировать не умеет. Говорит, что пробовал несколько раз, да только всегда сам стриженым возвращался, то есть орудовал себе в убыток.

И в этом Лук ему верит… ну, или почти верит, ибо знает, убедился по опыту совместного путешествия, что Искандер не жулик и не жмот. Гораздо труднее было раскрутить Искандера на признание в еще одном виде заработка, по всем статьям "левого", но Луку удалось, ибо Искандер уверен: Лук его никуда не заложит. "Да и вообще — все и везде это проделывают, что — не так, что ли!"?

Лук не согласен категорически, он считает, что — нет, не все и не везде, но… На чужбине всякое бывает, в каждом тереме свои обычаи.

Искандер что делает (и уверяет, что не по доброй воле, дескать, обстоятельства заставляют)? — Он с государственным бензином "химичит", под грузом тяжелых неизбежных обстоятельств, разумеется, но — в свою пользу, то есть с выгодой. Ничего хорошего в подобном обращении с народным достоянием нет, ибо грузовик, по идее, принадлежит народу и бензин тоже, сие безусловно, да только кто такой Лук, чтобы других жизни учить!? А кроме того, конкретно здесь, насчет бензиновой "химии", он в объяснительно-оправдательных аргументах Искандера не сомневается ни на атом, потому как всему очевидец.

Организациям, имеющим на балансе гужевой и пассажирский автомобильный транспорт, полагаются талоны на бензин (ну, или, там, на дизельное топливо, но это другая епархия), которые отовариваются на всех государственных бензоколонках — а других и не бывает в советской стране. Отдал талоны — закачал бензин. Все это в рамках норм планирования социалистической экономики. Но только иногда, а вернее, очень часто, зачем-то приходится искать бензоколонки, где топливо имеется, да еще и в многокилометровых очередях постоять. А отстояв — залить строго ограниченную норму и проверить, чтобы не слишком "заливщики" облапошили. Все одно ведь недольют или дрянью разбавят, это неизбежно: махинации на автозаправках — они как запах бензина и соляры, они здесь всегда есть и будут.

Поэтому, каждый уважающий себя хозяйственник и его подведомственные шоферы, стремятся делать накопления, брать топливо в запас, пока оно в наличии. Канистры, баллоны, даже бочки-баррели — все в дело идет. И, соответственно, там, наверху, директора и министры выбивают для подведомственных хозяйств фонды на топливо, чем больше, чем лучше! Бюрократические порядки жестче булыжника: не выполнил план, значит, виноват, на, получи по башке и по карману! А как его выполнишь, если ездить не на чем, если топлива, "гэсээма" не хватило!? Поэтому, все подают "наверх" заявки, намного превышающие разработанные нормативы. Обосновывают тем, что, дескать, техника устарела, практически списана, бензина жрет много, всюду автомобильные пробки в пустыне, приходится постоянно ехать на первой скорости, что опять же ведет к перерасходу! Угу. Еще лужи и озера с запрудами в Кызылкумах преодолевать в объезд на постоянной основе! Одним словом, "на местах", в результате подобного планирования-хозяйствования, в одних и тех же производственных и иных структурах, сплошь и рядом топливная проблема разделяется на две противоположных: "где взять бензин!?" и "куда девать излишки!?"

Если ты в Ангрене или в Гушсае — вопросов просто нет, они решаются элементарно! Дай в резерв бензиновое озеро — все осушим, есть куда залить и кому перепродать. А вот в пути… Ежели, не дай бог, кончится в дороге запас — так намучаешься, и так потратишься (свои кровные отдашь, никто потом не компенсирует!), что в другой раз подумаешь о смене профессии на более спокойную! Но и в противоположном случае неприятный затык: сэкономил, к примеру, директор автопарка сто литров за месяц, или, там, тонну, это не принципиально — молодец, хороший мальчик! Держи награду: сто рублей премии на твой героический коллектив, а в следующем квартале урежут лимит на сэкономленный объем! Урежут, и хоть лапу соси потом, во главе своей шоферской гвардии!

Лук сам видел, как перед Ташкентом, в конце очередного этапа экспедиции, Толик и Маматов сливали в кювет излишки нормального, качественного бензина! А Козырев и его попутчик Самохин, коллега Козырева, терпеливо ждали, пока операция завершится. Толик и Володя отнюдь не дураки, чтобы ценное добро на ветер выбрасывать, но уж вышло так, не удалось путевые листы подписать, не успели продать лишнее, у талонов тоже ведь есть срок использования. Стало быть, даром бензин списывай, в канаву лей! Искандер в этом смысле оказался половчее: и талоны вовремя отоварил, и бензиновые излишки сумел загнать по выгодной для покупателей цене, и с путевыми листами все оформил, как положено, даром, что неполных восемь классов проучился.

Лук видит, слушает, и его слеггонца подбешивает, корежит от этих особенностей социалистического уклада хозяйственной жизни; он бы и рад обсудить это еще с кем-то "из своих", поспорить или, хотя бы, по-хозяйски наметить на государственном уровне возможные меры по устранению "отдельных недостатков", которых до черта и больше в окружающей действительности, куда ни плюнь! Да, вот, только не с кем обсуждать! С Козыревым на такие темы не поговоришь, уровень общения и социальная дистанция не позволяют, Козюренок категорически не желает "лезть в политику", ибо трусоват. Или, вернее, не то чтобы трусоват, но излишне, подчеркнуто осторожен, избрал себе стратегию премудрого пескаря: моргать да помалкивать. Да и кто такой Лук, чтобы Козюренку с ним откровенничать на "зыбкие" темы? Нынче, разумеется, "воронки" по ночам не ездят, дабы оперативно выпалывать из кухонь и постелей разоблаченных врагов народа, нынче ты любые антисоветские анекдоты рассказывай — всем чихать на их низкий идеологический уровень, лишь бы смешные были, но это не значит, что нигде никто никому не постукивает и на карандаш не берет. Тот же и Самохин, якобы начальник соседней экспедиции. Чего они там с Козыревым часами обсуждают? Причем, на трезвую голову оба! Самохин после этих посиделок светел и невозмутим, а Козырев как из бани, после жестокой парилки! Лук подметил, как в первый день их встречи, за обедом, Козырев вспомнил "вдруг", что в холодильнике случайно притаилась початая бутылка "Столичной", чтобы им с коллегой по рюмахе для аппетита… Самохин только дланью повел над столом — вправо-влево — и Козырев больше не заикался на сей счет. Самохин явно важнее, все видят. Луку показалось, что и на него Самохин прицельно поглядывал, не раз и не два… Но разговора не удостоил, да и хрен бы с ним, еще и лучше! Может быть, у Козырева расспрашивал, а может, это у Лука подозрительность развита выше крыши. Но от кагэбэшников (если Самохин действительно из "органов"), предполагаемых или всамделишних, всегда лучше подальше держаться, ибо социалистический реализм — это тебе не только майор Пронин и кинофильмы про шпионов и разведчиков. Но даже всемогущие "органы", похоже, бессильны против Госплана и его методов хозяйствования: уж если Козырев прямо при Самохине дал согласие, не побоялся попустительствовать загрязнению природы и разбазариванию, а Самохин не возразил ни словом, ни жестом, то извините!..

У Лука есть школьный друг, самый близкий, самый лучший, ныне москвич, с которым они давно уже не виделись, так тот не раз Луку втолковывал насчет Госплана и планового хозяйства: отец-заводчанин его просвещал, а он Лука. Странно было слышать всю эту антиутопию, и сомнения остались, но кое-какие "нюансы" Лук накрепко запомнил. Из рассказов получалось, что в некоторых вопросах Байбаков, председатель Госплана, повыше, поустойчивее самого Андропова будет!

Искандер — что надо парень, и отнюдь не дурак, с ним, как раз, поговорить всегда неплохо, причем на самые разные темы, но он родился и вырос здесь, среди орнамента местных взаимоотношений, поэтому для него все эти "баш на баш" и "дашь на дашь" — совершенная обыденность, всосанная с молоком матери, как слово чайхана вместо слова столовая.

Нина Ивановна демонстрирует полное невежество и презрение к политике, а Олег Николаевич улыбнется и поддакнет тебе, но его "да" не многого стоит, ибо через пять минут он ровно с той же степенью охоты и доброжелательности поддержит прямо противоположное высказывание…

Есть и еще у Лука надежные друзья (Лук почему-то считает, вероятно, по молодости лет, что они у него есть), с которыми бы в самый раз все это обсудить, но они далече: одни в Питере, а другие в Москве или за Уралом…

Да, Лука очень раздражают "родимые пятна" несоциалистического мировоззрения, даже не сколько они, сколько лицемерие, несоответствие произнесенных наружу слов, с теми что подспудны, "шопотны"… Луку очень хочется верить, что вывороты эти — всего лишь отрыжка прежних времен и восточно-азиатских особенностей, однако, разум и здравый смысл нашептывают, напевают, выкрикивают ему в извилины головного мозга совсем обратное.

К тому же и курить хочется! Вот, проснулся утречком, то, се, умылся, зубы почистил, ногти подпилил… Ба! Да он же не курит! И не хочет! Ура, наконец-то бросил! Но к вечеру опять тоска, что по голове доска! А Маматов с Искандером так и смолят одну за другой, словно бы назло страдающему без курева Луку! Ну, справедливости ради — не совсем и страдающему… Грустящему, вздыхающему — так оно точнее будет.

Поэтому неудивительно, что Лук задумал про себя отведать, что за зверь такой "насик", "насвой".

Считается, что обычный жевательный табак с ароматическими прибавками. Ну, и?.. Если он попробует, то это ведь не будет нарушением пари, заключенного с Козюренком? — Не будет. Конечно! Зато — любопытство удовлетворит и, быть может, снимет никотиновый зуд в мозгу. А может быть и нет: истинный ученый не врет, не верит, и наперед не знает.

Нина Ивановна, повариха, не подвела в своих предсказаниях: пришел новый день и принес народу зарплатную ведомость.

Все расписались — и Лук расписался, все получили денежки — и Лук получил!

Одновременно, в один день, обретенные авансы и зарплаты сделали членов экспедиции веселыми, требовательными и бесстрашными:

— Владимир Иванович, отец родной! Вели своим нукерам везти нас, грешных, на самаркандский базар! Душа горит, как хочется по рядам походить, прицениться да поторговаться!

Самохина уже нет с ними, дальше поехал, так что Козырев способен легко вытерпеть эти мелкобуржуазные отрыжки общественного самосознания.

— Ах, душа горит, скажите на милость!?.. А может, еще что? С водкой увижу кого — шкуру спущу! Техников и шоферов и касается в первую очередь! Ладно, что с вами поделаешь, похоже, мещанство и вещизм пустили во всех вас глубокие корни, дорогие товарищи геологи!.. Включая некоторых членов партии! Завтра к вечеру поедем в Самарканд — если, конечно, до этого момента в полном объеме выполним поставленные перед нами задачи… А послезавтра, буквально на часок… На базар!

— На два часика, Владимир Иванович!

— Ну, там видно будет…

— Ур-р-раааа!

— Ну, что, Лук! Видишь три арки? За ними базар! Слышишь галдеж? Сиабский базар, называется! Какая там толпища, ни конца, ни краю!

— Сомкнись с толпой — и ты уже лавина!

— Что? А, ну, да. Этот базар еще старше египетских пирамид! Не забудь меня сменить через полчаса… или минут через сорок.

— Толпа, толпа! Ты лужа из народа!

— Ась, не понял?

— Накапало толпы!

— Лук, говори громче, не слышно ничего!

— Хоп, Олег Николаевич, сменю без опозданий.

Первый караулить у машины вызвался старший техник Виноградов. Обычно снятый до половины брезентовый полог у грузовика, на этот раз жестко закреплен, так, чтобы даже лилипут с недобрыми намерениями не смог бы неожиданно запрыгнуть в недра его! Сам "караульный" просто ходит вокруг грузовика, или в кабине сидит. Вид у него внушительный, лицо зверское. Этого вполне достаточно, чтобы защитить имущество геологов от случайного, сиречь, неподготовленного грабежа или воровства. Да и милиция поблизости, ее довольно много.

— Э, Николаич! Ты молот на плечо закинь — сразу все домушники-момушники со страху обделаются, только тебя увидят!

Олег Николаевич оскалился в ответ железными зубами, покивал с улыбкой, но за молотом не полез.

Лук не удержался и поправил Искандера, заспорил с ним насчет домушников.

— Искандер, опомнись, дорогой! Какие, н-на фиг домушники! Тут если какой дурак и полезет за мешочками от проб, он даже на скокаря не потянет! Гоп-кусочник, в лучшем случае.

Минут десять они с Искандером ходили вместе, но Луку быстро надоело давиться-кучковаться в потной толпе, и они разошлись бродить по павильонам самостоятельно, куда глаза глядят, в рамках отведенного времени: у Искандера час-полтора, у Лука поменьше.

Лук оглядывается в поисках хоть какой-нибудь возвышенности — пригорка, приступочки, помоста, дабы приподняться над бескрайней толпой и обозреть масштаб!.. Ни фига, даже лобного места нигде не видать. Но базар впечатляет! Любой из павильонов размером с футбольное поле, уставленное прилавками. Крыши есть — стен нету, иначе все вообще бы задохнулись. Ого, там даже кузницы стоят, с горнами, с наковальнями, все как положено! И сколько их! Реальные кузнецы в фартуках, звенят молотами по наковальням! А там кувшины из глины тачают, гончары! А еще дальше портные — на "зингерах" (древние швейные машинки с педальным приводом — прим. авт) клоузы (одежды — прим. авт) строчат! Ряды за рядами, и всюду свое! Фрукты, овощи, мясо! Глаза разбегаются от этого безумного изобилия! А крику-то! Ковры туркменские, в Ленинграде бешеный дефицит — вот они, покупай не хочу, любые размеры, в любых количествах!.. Но цены! Какой дурак будет платить за это многие сотни рублей!? — А вон! Даже тысяча с лишним! — за какой-то там пылесборник!? Психи, честное слово! Когда у Лука появится собственная квартира, в ней не будет ни ковров, ни паласов, ни стенок румынских, ни прочей мещанской дребедени! Вот чем угодно поклясться — не будет! Его удел — мыслить, постигать. Портьеры, комоды, трельяжи… Да ни за что! Он вернется и будет вновь учиться, уже без дураков, с полной выкладкой. И опять из павильона в павильон… Ого-го… Тут целый город, со своими улицами и миазмами. И такое ощущение, что сам этот базар воет, или поет без слов, как единый живой организм. Этот вой идет откуда-то сверху, но точно, что не с неба и не из репродукторов.

Лук возмущенно сплевывает, едва не въехав ногой в кучку ослиного навоза, но, верный привычке задирать и спорить собеседников — а сейчас он сам себе собеседник! — спрашивает самого себя:

— Ну, хорошо, они все мещане, а ты холодный философ Диоген. А что же тогда квартира? Зачем тебе именно квартира? Не лучше ли всю жизнь прожить по-спартански: в коммуналке, а то и в общаге, или, паче чаяния, в казарме??? Это еще проще, чем в бочке?

— Ни хрена подобного! — возражает Лук самому себе. — В военном коммунизме пусть Троцкий живет, а у меня должна быть отдельная маленькая вселенная. Моя и только моя! Ну… еще и моей семьи. Но семья — это не скоро, это когда-нибудь потом… Но и в семейной квартире у Лука должен быть, пусть крохотный, но свой уголок, своя бочка Диогена, чтобы никто, чтобы никому, кроме него! Хотя бы иногда!.. А они хоть мытые!?

Худой и черный, почти как мулат, продавец перегнулся через прилавок — и цап Лука за рубашку! Просит попробовать абрикосы! Просто попробовать, даром! Улыбчивый такой. Мытые, мытые, все мытые. Вчера мыл, позавчера мыл… На смуглом запястье татуировка: ВДВ-68 на фоне парашюта и под этой надписью цифирками помельче: 103.

Хм. Почему бы и не уважить простого человека? Лук, чтобы как-то скрасить продавцу горечь отказа от покупки (абрикосину съел, вкуснотища, и косточку для разгрыза удержал за щекой), спросил у него про насвой.

— Насвой… На-свой! Табак жевать! Блин! Ну, вот… Лук показал жестами, как он подносит щепоть ко рту. Продавец понял и затряс реденькой бородкой. Пальцем в сторону потыкал.

— Нас. Там. Там иди, там много.

Раньше Лук думал, что среди женщин только цыганки себе золотые зубы обоймами вставляют, а здесь у каждой второй тетки-продавщицы не пасти, а золотые прииски! Странная мода. Ужели им кажется, что это красиво? Хорошо, хоть, наколок на руках не носят.

Лук аккуратно вынул изо рта разгрызенную скорлупу от абрикосовой косточки, поискал глазами — ага, жди больше! Только урны здесь и не хватало! Вон туда, в груду мусора: мухи, это вам, кусайте на здоровье.

Запахи. Запахов много, не меньше, чем мух, и они очень разные, и попеременно вторгаются в ноздри, но в единый букет почему-то не смешиваются. Вот курит кто-то, а здесь явно, что ослиная моча, запах премерзкий, почему позволяют? Жуткая антисанитария! Хорошо, хоть, в туалет пока не хочется! А это уже дынями пахнет! И зеленью. Огурцы кто-то режет. Из харчевни, бесцеремонно перегородившей дорогу потокам покупателей, густо валит горячий хлебный дух! Свежайший! Вот они, знаменитые самаркандские лепешечки! Взять одну, что ли? Нет, после, сначала дело. И тут же аромат шашлыка, да не того, в котором фарш из черт знает из каких костей намолот, а реальный! Лук уже научился отличать по запаху баранину от говядины, свинина здесь редка. Дороговат шашлык. Не вообще, а для Лука дорог, ему ведь в Питере еще и долги отдавать.

И вот, постепенно, от ряду к ряду — нашлись продавцы насвоя.

Лук старается выглядеть внушительно и важно, он подходит к старому деду: маленький такой дедок, с густой бородищей, на голове чалма, одет в халат, на ногах нечто вроде галош…

— Э, отец! Нас бар ма?

Старикан оказался сообразительным и, несмотря на попытки Лука говорить по-узбекски, понял, что от него хочет этот нахальный юноша-чужестранец.

— Да, есть, есть. Самый лучший на весь базар есть! У меня бери, только самый лучший!

Перед стариком появляется нечто вроде подноса, а на нем кучка зеленоватого порошка. Старик выкладывает на поднос, рядом с зеленой горкой, упаковки с товаром: это двухкопеечные спичечные коробки, может быть даже фабрики города Чудово, битком набитые такого же вида и цвета порошком. А Луку советовали покупать в гранулах, отнюдь не порошком, дескать, в гранулах качество гораздо лучше. Лук растерянно поискал глазами по сторонам… Черт их всех знает!.. Там порошок, и там порошок, а где все эти гранулы?

— Э, отец, точно хороший товар?

— Якши товар! Самый лучший товар! Весь базар обойди — ко мне вернешься!

Лук смотрит на часы… Пора возвращаться, Олег Николаевич замену ждет, очередь Лука следующая. Так!.. Не торговаться нельзя, надинамят.

— Лучший? Что-то не вижу я, что лучший.

— Лучший, лучший, на всем базаре лучший, на попробуй, сам скажи!

В Луке вспыхивает секундное искушение: попробовать на халяву и свалить! На фига ему целый коробок? Еще и неизвестно, сколько стоит…

— Почем у тебя? Сколько стоит?

— Писят капеек! Вот эта — писят капеек. Три возьми — за руп отдам!

Что ж… Отдать полтинник ради научного-просветительского эксперимента — это не деньги. В машине и попробует, чтобы не на ходу.

— Э, давай одну, держи полтарь. Отец!.. Это… Ну-ка, покажи на себе — сколько брать, куда класть?

Лук подбородком качнул в сторону зеленой горки, и дедок отлично его понял: вытянул вперед ветхую руку, ладонью вверх, сжал в щепоть и разжал три пальца: указательный, средний и большой, опустил пальцы на зеленый порошок — цап!

— Вот, вот как бери, столько бери, да!? — Бабай широко раскрыл беззубый рот, чтобы Луку все видно было, задрал язык, положил туда, под язык, шепотку насвоя, пальцы убрал, а рот закрыл.

И засмеялся, кивая Луку белой бородой.

— Спасибо, ата! — Лук улыбнулся в ответ — и дал ходу вдоль бесконечных товарных рядов! Дело сделано, осталось заступить на дежурство по охране имущества и техники… А там уже… с толком, с расстановкой, никуда не спеша… Продегустировать и, тем самым, доблестно завершить научное исследование.

Лук опоздал на пару минут, против обещанного получаса, но Олег Николаевич ничуть не рассердился, он вообще был на редкость уживчивый и добродушный старик. Луку лишь пару раз удалось увидеть его раздражение и гнев, и оба раза были связаны с поздней пьянкой около его спального места.

— Купил что-нибудь? А, Лук?

— Неа, только приценивался. Да мне и не надо ничего.

— И правильно, и молодец. — Олег Николаевич воздел над собою самодельную матерчатую сумку и угрожающе встряхнул ею. — Ну, я пошел?..

— Угу, удачи вам.

Лук дождался, пока спина Олега Николаевича затерялась в толпе, обошел вокруг машины, поискал глазами — нет никого из своих. З-закинемся!

Щепотку насвоя он взял как надо, положил туда, куда указано, под язык…

М-матушка родная! Глаза у Лука полезли на лоб — половины минуты не прошло, как насвой, пропитанный слюнями, стал расползаться по носоглотке! Что-то пошло не так! Ой, ой, не так, мамочка дорогая! Горько, противно, да еще и жжется!

Лук выплюнул, насколько смог чисто, все, что было у него и заикал. Грузовик стоял в довольно людном, но весьма захламленном месте, у окружающих свои заботы, им не до Лука.

Два пальца в рот не помогли — Лука не стошнило, только зеленая слизь закапала из раззявленного рта — насвой в слюнях! Но икота и жжение во рту, несмотря на их силу и яркость — были всего лишь орнаментом, гарниром к главным ощущениям Луковского организма: голова шла кругом, руки трясутся, ноги ватные… Он сейчас умрет… без воды… Надо попить, надо добраться…

Лук, шатаясь, забежал за грузовик, но брезентовый полог не поддавался — пальцы не слушались! Ну, конец! На счастье Лук вспомнил, что в кабине Искандера, в бардачке лежит фляжка с остатками воды, Лук сам ее туда положил…

Воды было мало, граммов триста, но Лук неимоверным усилием воли удержался и первый глоток выплюнул, предварительно сполоснув рот… Остальное выпил в четыре приема, сквозь икоту, давясь… Кошмар отступал постепенно: сначала резкое жжение во рту ослабло, потом икота стала пореже… голова постепенно перестала кружиться… Долее всего держалась в нем общая слабость, коленки дрожат, руки трясутся… Чисто собака имени Ивана Павлова! Минут через тридцать после окончания научного эксперимента вернулась Нина Ивановна, за нею Козюренок, потом Искандер… Никто ничего не заметил за Луком, а он так никому и не рассказал, даже Искандеру.

Нет, ему никто специально отраву не подсыпал, это точно! Дед съел то же, что и Лук, но какова разница в эффектах! Это надобно тщательно обдумать.

ГЛАВА 9

Личность — пластилин под пальцами пристрастий.

Им только волю дай — из тебя, любимого, такое смастерят…

Коробок, вместе с едва початым насвоем, Лук выбросил пару дней спустя после покупки и неудачной дегустации, но перед "расставанием" все же рискнул еще разок отведать "наса", только заранее приготовил удобный и безлюдный "интерьер", запасся литром холодной воды, а порцию "жевательного табака" на пальцы взял крохотную, совсем чуть-чуть! Это было на базе, неподалеку от Хивы, куда они "прилунились" после Самарканда, в промежутке между походами. Лук решил про себя так: ближе к вечеру "просто прогуляться" в воскресный день, выйти в одиночку "за околицу", то есть, к пустырю за территорией базы, где кончаются проложенные и протоптанные дорожки с тропинками. Сказано — сделано. Оттуда он прошагал по прямому и ровному бездорожью десять минут — и вот он уже в километре от всех благ цивилизации. Вокруг солончаки, полупустыня, булыжники, валуны… Лук выбрал камень, плоский и большой, как столешница, теплый под безоблачным небом — аж горячий, ладонью смахнул пыль, присел на очищенный краешек, достал из кармана злосчастный спичечный коробок "с товаром", из холщовой сумки фляжку… Обошлось на сей раз без судорог и рвоты, но рот полоскал долго. Дрянь и есть дрянь! Отвррратная! Луку вдруг вспомнилось, как они с Вовкой Мауновым курили в третьем классе папиросу "Север". Отошли от школы подальше и залегли в бурьян. Ощущения сходные — тоже было очень хреново, причем — именно Луку, а Вовке Маунову как бы и ничего! Ныне же Вовка заядлый курильщик… И Лук курильщик… То есть, уже бывший курильщик, но ведь до сих пор мечтает об утраченном! Хотя бы об одной затяжечке! Лук — малый начитанный, умный и знающий, он очень даже просвещен по поводу всех дуресодержащих препаратов, включая мескалин, алкоголь, ЛСД, опиаты, барбитураты, "конопляты", первитины, кокаины… В основном — чисто теоретически подкован, ибо наркотиков он очень боится, но про алкоголь и табак знает не понаслышке.

Да, он все на свете знает, все до тонкости понимает, а на табак-то подсел!? Подсел, факт налицо! Стало быть, если усердно и ежедневно тренироваться — то и к насвою, небось, привык бы, да так, что за уши не оттянешь!? И с алкоголем подобная же фигня может случиться, миллион примеров налицо… Весело так, шаг за шагом, и незаметно для себя… Бррр!.. Кстати говоря, а если "нас" не в бараний рог свернул бы Лука на первой пробе, а наоборот — понравился бы? А!?

Занудно-повседневные: "почему?", "зачем?", "отчего так?" выдают в человеке homo sapiens, — гордо подумал Лук и нетерпеливо разъял коробок с насвоем на две составляющие, "коробку" и "рубашку". Затем единым росчерком руки, наотмашь — зеленая пыль описала слева направо эффектную дугу — вытряхнул содержимое в душное безветренное пространство! Обе части коробка растоптал, и ногой забил "шпоновые" останки в какую-то земляную нору. Не из сакральной мести к порошку, разумеется, и не со злобы, а просто, чтобы лишнего не мусорить, пусть даже посреди пустой равнины… Суслики простят, пустыня переварит.

Но эта расправа с неудавшимся пороком произойдет через двое суток, а пока Лук решил предметно поразмышлять над испытанным у Самаркандского базара. Зачем ему все это — пробовать, размышлять, вновь и вновь процеживать прошлое сквозь сито воспоминаний?

Вроде бы и нет повседневной нужды в подавляющем большинстве заданных вопросов, но Луку любопытно в этом мире, просто любопытно!

Еда, небось, тоже своего рода наркотик, подобно воде, потребности спать и дышать, но без еды организму никак! Без еды и питья, и особенно без дыхания, жизнь твоя довольно быстро закончится. Стало быть, пищу, коль скоро от нее не избавиться при жизни, следует терпеть с огоньком, облизываясь и требуя добавки!

Мгновению некогда. Вот и ужин прошел, еще один, в череде многих, чаще всего похожих один на другой. На сегодня плов с бараниной, салат овощной, из помидоров, лука, огурцов, сметаны… Даже редиска чуть-чуть туда подкрошена. Лепешки, чай. Ужин сытный и обильный — ибо днем обедать было некогда, все "пахали" в поле, со вчерашнего дня и до нынешнего вечера. Лук не любит запахи "полевой" местной кухни, потому что весьма заметную часть этих "ароматов" дает хлопковое масло, отвратительнейшее, по мнению Лука, из всех растительных. Почему именно оно? — из экономии, ибо, в отличие от подсолнечного, стоит гроши, продается не запечатанными бутылками, а "в налив". Масло местное, неочищенное, самодельное, без специальной подготовки употреблять его в пищу категорически нельзя! Для начала надобно прокалить его как следует, надежно прокалить в казане, чтобы на километр вокруг набулькало жирным вонючим хлопковым чадом! Потом уже — так-сяк, но — можно в пищу заправлять. А салат — нет, все равно нет, салат овощной только со сметаной! Или с подсолнечным маслом, но это за ним в Ташкент нужно ехать.

Все кто хотел добавку — получили ее. Чаем запить — вот он, пей от пуза. И отдыхай. И размышляй о вечном, презрев суету. В "гостиничном" бараке ой, как душновато, а в крохотном полудворике перед ним обдувает слегка вечерним ветерком. Но куда тут мыслям, когда отвлекают почем зря!? Во, как раз кто-то в Искандеровых тапочках подшаркал!

— Не возражаешь? — Искандер присел рядом на поваленный, лежащий вдоль барака прямо под окном, бетонный фонарь, который давно уже служит временщикам-постояльцам импровизированной скамейкой-завалинкой: парень с самого раннего утра не жрал, не успел, теперь, вот, насытился по самые уши и очень этим доволен: жизнь опять хороша! Он хлопает руками по карманам, проверяет наличие ключей от машины, бумажника, темных очков, курева, а сам, вдруг вспомнив нить незаконченной вчерашней беседы, начинает возражать давешним поправкам интеллигентика Лука, не знающего жизни, и даже вознамерился приватно поддеть-поддразнить: ну, ну, и чем, дескать, домушник отличается от скокаря?

У них с Луком, за время совместных переездов по городам и весям, вошло в привычку — спорить и подначивать друг друга по всяким пустячным поводам, но до драки дело ни разу не дошло. Более того — так и не поссорились ни разу! Сошлись характерами, что называется.

Лук, тут же повелся на подначку и, начисто забыв о философском состоянии духа, о жажде размышлять над извечными проблемами бытия, пространно и веско объясняет различие между шнифферами, домушниками и скокарями.

— …фферы и домушники по сто сорок четвертой, без вариантов, не спорю, а скокари — это извини, это вааще! Это на уровне плинтуса! Ни подготовки, ни квалификации, ни ума! Взял техническое средство фомку, взломал первую попавшуюся дверь в квартиру, а там бабка-пенсионерка, и вот ты уже получил свой трудовой максимум, от шести до пятнадцати, по сто сорок шестой и громыхаешь в "столыпине" на восток. Только не на ваш, курортный, а на Дальний Восток, или на Крайний Север, поближе к хищным тюленям!

Искандер, услышав столь энергичную пространную тираду-ответ, аж рот разинул — зуб золотой блеснул! — тут незажженная сигарета и выпади на землю! Искандер встал, потянулся, было, поднимать… А Лук-то смотрит своими пучеглазами, да еще и подколоть пытается, да еще и с "понятийным" уклоном! Весь из себя ехидный!

— Что, Искандер, на щепочку упала, да?

— Э, чего буровишь, какую такую щепочку, да!? — Искандер наступает подошвой тапка и небрежно растирает в пыль уроненную сигарету, а сам нагибается еще чуть-чуть и трет руками поясницу. — Почки ноют, мама дорогая!.. К сорока точно без почек останусь, все на дорогу вытрясу! Погоди! А почему сто сорок шестая-то? Все равно сто сорок четвертая же!? Какие пятнадцать, откуда они упали, с ума ты сошел, да!? Ты же про РэСэФэСэРэ говоришь?

— ЭрЭсЭфЭсЭр. М-да… Илот-земледелец прибежал на агору, и пытается учить меня, философа и ликурга! Увы, бритва Оккама бессильна против оглобли невежества! Смирись, Искандер, послушай умного человека! Иной раз и шнифферу сейфовую отмычку в укор поставят, типа, холодное оружие, а тут скокарь-пекарь подзаборный! Да с таким дураком вообще церемониться не будут, вообще казенного адвоката назначат! Секи: ведь если он с "фомой" вломился, значит, это уже само по себе инструмент, "могущий служить оружием", представляющий собою угрозу жизни, здоровью той бабушке-терпилихе, так что глупому скокарю на следствии непременно это подболтают, а бабка обязательно подтвердит, повторит все, что ей подскажут… И ку-ку: пятнаха, вплоть до конфискации имущества, ведь он уже разбойник, а не крадун!

Искандер взялся, было, раздумывать над Луковыми тирадами, хотел, было, спросить про илота, но не выдержал и захохотал — уж так ему понравились услышанные обороты речи!

— А-ха-ха! Ой, не могу!.. Бабушка-терпилиха!.. Разбой, да? А, да. Ты смотри-ка, ловко рассудил!.. Лучше нашего дедка Тенгиза из второго ремонтного! Про бритву я понял. У нас в Ташкенте щипачи из-за этого, небось, перестали бритвы носить… ну, мойки, лезвия от безопасок. Чтобы вместо "щипка" разбой не подвесили. Теперь, чтобы карманы и сумки резать, затачивают края у двушек, у двухкопеечных монеток, чтобы отбояриться от "инструмента", если возьмут на кармане. Типа, я не я, и ходка не моя! А если найдут и предъявят двушку, и докажут, что она из тебя выпала — то на сдачу, типа, дали, носил не заметил.

— Ну, надо же… Стебово, если так. А ты откуда знаешь об этом, а, Искандер?

— Пацаны знакомые рассказывали.

— А пацаны твои откуда знают?

— Это я не знаю, откуда они знают, сам у них спроси. Слушай, а ты ничего так по жизни, в науках шаришь кое-что, хоть и студент. Я думал, в ваших институтах-проститутах ерунде всякой учат, марксизму с онанизмом, а там вон что! Ловко!

— В университетах.

— Одна байда. Ты вот что лучше скажи: говорят, что у вас в Ленинграде во время белых ночей народу на улицах больше чем днем, и всё в городе работает до самого утра — автобусы, там, кабаки, метро?..

Лук ностальгически вздыхает в ответ… Народу много, это да, особенно в ночь Алых Парусов, и рестораны работают заметно позже обычного, но, в общем и целом…

Луку грустно, ему вдруг наскучило трепаться и общаться, хорошо бы сейчас уйти в астрал от всего, типа дзен… И помечтать… никого не слушая и не слыша, если уж не размышляется ни фига… Универ! Он тоскует по нему и мечтает вернуться! Но Искандер ведь не виноват, что у Лука дурацкие перепады в настроении, надобно отвечать.

— Эх, в Питере в любое время хорошо, особенно осенью! Но лето всего остального превыше! Кроме весны.

В Ташкенте Лук был, в Ангрене был, в Навои — заедут через неделю-другую, в Самарканде был, в Джизаке… ну… и в Джизаке, можно сказать, тоже был, но больше рядом, в Голодной степи. В Бухаре и в Самарканде был.

Где-то людно, где-то шумно, где-то грязно — и всюду по-своему любопытно. Лук старается держать глаза и уши открытыми, поскольку этнографический колорит Средней Азии очень уж сильно отличается и от средней российской полосы, и от столичных русских городов, и от Северного Казахстана, и от Прибалтики… Но Хива!.. Городишко сам по себе невелик, и при этом великолепен древней красотою своей! Вот это город-заповедник, вот это экзотика! Нечто подобное Луку довелось увидеть лишь в Старом Таллине. Застывший кусочек древности, а ты в нем завис, как муха в янтаре! Но Таллин, все-таки, Европа, сходная цивилизация строила. А здесь…

Мужчина-экскурсовод, узбек, лет пятьдесят ему, по-русски говорит чисто, закроешь глаза — не отличить, водит геологов с удовольствием, не просто участь влачит — с огоньком трудится. Лук пропускает мимо ушей многословные исторические справки, он слышит лишь то, что ему хочется узнать.

— Как это называется!? Ичанкал? Здорово!

Был бы у Лука фотоаппарат, как у Козюренка, уж он бы нащелкал там снимков, не пожалел бы времени и денег на пленку! Стены городские неровным кольцом окружают Хиву — именно такими они и были триста лет тому назад. Понятно, что с реставрацией, но все-таки! Мощные, эффектные!

— А это что такое?

— Зиндан. Это такая тюрьма средневековая.

— Не, ну это я и сам знаю, что такое зиндан! А это? — Вот, на гильзу от "макарова" похожа?

Афигеть!

— Минарет Кальта-Минар.

— А это?

— Это айван. Своды такие, ну… стиль архитектурный.

— Как вы сказали? Айван? А вот это???

— Десятый век, мечеть Джума.

— Блин! Был бы у меня фотик!!!

Из всего увиденного и опробованного, больше всего Луку понравились две и очень разные, достопримечательности древнего города Хивы:

— огромный, весьма необычный по виду, словно бы наполовину разрубленный поперек, аквамариновый, дивной красоты минарет Кальта-Минар с орнаментом в белую шашечку,

— местная питьевая вода.

Казалось бы, вода — эка невидаль! Она в Ташкенте ашдвао и в Ленинграде ашдвао, и в Антарктиде! В магию и мистику "заряженной" или талой воды Лук не верит, заварка под "белый ключ" — это для глупцов. Однако же с местной питьевой водой существуют вкусовые нюансы. Все верно с химической формулой воды, универсальной для всех планет и галактик, да, магии тут никакой — а вот соли, минералы, в этой воде растворенные!.. Они есть, их много. Сам Козырев не поленился прочесть Луку лекцию о водных запасах в пустынях и городах Узбекистана и, заодно, по поводу особенностей местной питьевой воды!

Хоть из крана, хоть из фильтра, хоть в колодцах, или в глубоких скважинах — всюду она, вода-матушка, едва ли не минеральная по густоте, накипь в чайниках и котлах образуется — только чистить успевай, хоть ломиком ее скалывай! А Хива!.. О-хо, б-братцы мои милые, в Хиве простая пресная вода — чистый нектар! Впрочем, и ее тоже лучше кипятить. Обязательно кипятить, здесь и там, и везде, во избежание поноса и желудочных паразитов. Зато хивинская ашдвао и после кипячения все так же хороша на вкус и цвет.

Лук крепко засомневался поначалу, выслушивая эти дифирамбы хивинской водичке, но попробовал, разок, другой… И распробовал! Именно этого Луку не хватало все последнее время: обычного безвкусия обычной пресной воды с малым содержанием в ней солей и прочих минералов! К тому же и без среднегородского "аромата" хлорки.

Перед тем, как тронуться в путь туда, дальше, на северо-запад, к самому сердцу грозной Кызылкум, все три геологические ветви Козыревской орды запаслись хивинской водичкой: и кухонные бидоны-фляги, и личные "походные" фляжки — все под завязку! А шоферы, соответственно, для своих "металлических аргамаков" водичку обновили. Конечно же, все это несерьезно, как школьная художественная самодеятельность: день да второй — и снова изволь привыкать к очередной местной водичке, хоть и считается, что пресной, а все же солоноватой, невкусной.

Намедни, в одном из придорожных магазинчиков, Лук разжился за пятьдесят копеек новым развлечением, своего рода смысловой скоропортящейся погремушкой: взял, да и купил лотерейный билет ДОСААФ, а розыгрыш ╛ один раз в три месяца, и пройдет буквально через три дня!

— Ты что, Лук, перегрелся, да? Ты совсем дурной сегодня! Нет, ты всегда психический, но нынче больше обычного!

— Блин, Искандер, пойми! Пятьдесят копеек — все равно не деньги, если так рассудить сразу после получки. Но представляешь: выиграю "Волгу" на этот клочок бумажки, изъятый мною у местного лабазника-двоеженца из задрипанного магазина, причем, всего за полтарь! Сечешь!? Волгу! И деньгами возьму!

— О-о-о! Еще бы! Это да! И грузовик ЗИЛ в придачу! Чтобы было куда сотенные складывать! Неужто ты думаешь, что такие козырные билеты, с главными выигрышами, вот так вот, кому ни попадя, продадут?

— И еще как думаю! Это же в Москве выпускают, там и барабан крутят. Ну, может, и не барабан, а еще как-то там определяют выигрышные номера. Как их подтасуешь? К тому же все местные, которые столичные, чиновники и так уже при "волгах", личных и служебных. И дети их, и внуки их, и тещи их — все, как минимум, при "запорожцах"! Зачем, к примеру, нашему Леньке Брежневу еще одна "волжанка", если он даже в туалет только верхом на специально обученных охранниках ездит? Но чует мое атеистическое сердце: за все мои долгие мытарства и невзгоды, за радиоактивные поражения тех или иных частей тела — опа! И я граф Монте-Кристо! Раньше "Волга" двадцать первая пять с половиной тысяч стоила, а теперь-то вообще… До небес и выше! По-моему, девять двести, нет?

— Девять двести, да. Вот, только нигде ее не купить за такие деньги, если, конечно, ты не родной сын первого секретаря апкома-райкома!

— Девять двести! Причем настоящими советскими рублями, а не какими-то занюханными долларами да фунтами!

— За доллары сажают и стреляют.

— А нам-то что, у нас полновесные рубли! Мэйд ин Юэсэсэса! На эти деньги можно многое спроворить, вплоть до собственной квартиры!.. Б-блин! Кооператив построить! Так и поступлю. Дело за малым!

Лук молотит откровенную чепуху, он и сам, по совести говоря, не верит ни в собственный выигрыш, ни в то, что обычному человеку позволят срубить столь большие деньги, не отравив ему радость удачи какими-нибудь социальными нагрузками: в фонд Мира, типа, отжертвуй кусман, в фонд помощи голодающим Африки… На строительство БАМа, во всесоюзную пионерскую организацию… Но Лук сам вовлекся в им же придуманную игру ожидания тиража, и вовлек Искандера. Тот вдруг загорелся, поверил в чужую фортуну!

— Э, Лук! Нет, даже не вздумай! Будет "Волга" — натурой бери! С меня десять тонн, как с куста, я отвечаю! Безо всяких там налогов-маналогов! Мне самому Волга не нужна, зато я знаю — кому нужна, в очередь встанут. Тебе десятка — и я еще наварюсь! Лук, а ты точно выиграешь?

— Посмотрим сквозь билет на солнце. Тэк-с. Водяные знаки вроде бы выгодно расположились, да еще в конце квартала!..

Искандер фыркает: гадание на водяных знаках убедительным ему не кажется. Потом судьба-индейка вновь их развела на несколько суток, и опять свела — на этот раз уже в городе Навои.

Луку этот город очень даже "показался": современный, просторный, дороги всюду ровные, сплошь асфальт, без выбоин! Кинотеатры, Дворцы культуры взамен мечетей и минаретов, девятиэтажки, двенадцатиэтажки! Фонтаны… пусть не все, правда, работающие.

Козюренок, Виноградов и Маматов проговорились Луку по секрету (по очереди пробалтывались, тет-а-тет), что в Навои построен комбинат, и даже два громаднейших комбината: на одном золото добывают, а на другом… нашу профильную продукцию… Уран и плутоний, грубо говоря… Все строго секретно, за разглашение сажают, и надолго! Так что, это… — никому!

Два вида стратегического сырья в одном месте! Отсюда и деньжищи ввалены в город просто немилосердные! Такого и в Ташкенте не увидишь!

Лук возражает про себя: какого еще такого?.. Что тут видеть? Ну, город, ну дома. Город светлый, по-современному красивый. Ну, фонтаны с магазинами всюду понатыканы… Однако же, это не Хива, далеко не Хива, которая так полюбилась Луку, и даже не Бухара. Он такие панельные "навои" и в Мурманской области видел, и в Коми… Но зато здесь газетные киоски, почти такие же, как в Москве и в Питере, можно купить относительно свежую газету "Труд" и проверить номера досаафовской лотереи!

Эх… Волга почему-то уехала к какому-то другому счастливчику… Досады по несбывшейся мечте Луку хватило на полчаса, но зато Лук выиграл утешительные три рубля и тут же получил их в местной сберкассе! Тоже ведь везение, тоже не пропадут выигранные денежки! Особенно когда эти рубли так помалу втекают, и так быстро выплескиваются! А долги!? А повыделываться, когда в Питер вернется!?

Оклад у Лука семьдесят пять рублей. Но со всеми надбавками вышло аж сто пятьдесят! В Ленинграде примерно столько получает инженер средней руки, но он, инженер этот, сидит себе в теплой комнате за кульманом, или просто за рабочим столом, и по пустыне, высунув язык на плечо, не бегает, каракуртов и змей не опасается! В то время как Лук… Блин! Все равно это несправедливо: ученый, или грамотный специалист с высшим образованием, по-любому должен больше получать, нежели тупой пролетарий с пятью классами во лбу! В данном случае, Лук самолично исполняет роль этого самого работяги-морлока, но в принципе… Что-то есть неправильное в социалистической системе насущных материальных благ. Козюренок, само собой, получает в разы больше Лука, он инженер, здесь справедливость соблюдена, ибо если, на первый поверхностный взгляд, Лук и Козюренок мало чем отличаются друг от друга, особенно когда бредут по барханам, с вещмешками наперевес, то по сути — Лук вьючный ишак, любой физически развитый дебил его запросто заменит, если на грошовый оклад польстится, а вот работу Козюренка выполнит за него только равный по квалификации и опыту полевых работ! Но и здесь все не так просто! К примеру, толстый плечистый мужик, завмаг рядового сельского магазинчика, у которого Лук билетик покупал, имеет оклад около девяноста рублей. Мало, да? Но предложи ему вдвое больше, за право вскапывать мотыгой землю — откажется. Мужчинам в падлу трудиться на хлопковом поле, это удел женщин и подростков. Зрелый мужчина должен головой думать, деньги зарабатывать. И втрое больше предложи — отвернется и даже не задумается, ни на одно мгновение, ибо на своем месте получает куда больше и чаще.

Но Лук не завидует всем этим делягам от торговли, он твердо намерен восстановиться к осени в универ, получить высшее психологическое образование — и зажить полной жизнью великого ученого! Слава, признание, научные труды! Деньги, разумеется, в виде сверхсуперских окладов и всякого такого прочего… типа, публикаций, премий, наград… Загранкомандировки!

— Ма-а-а! Лук! Окно!

Страх — не враг и не вождь, он просто сигнал тревоги. Лук вылетает из грез и на рефлексах быстро-быстро-быстро вращает оконную ручку!.. Поздно!

— Оййй, мляа-аа! Ой, больно! Прямо в чан плеснуло!

— Ага! — орет ему в ухо Искандер. — Мне тоже! Думал, сейчас глаза повыстебает! У-у-ххх, пронесло! Вроде, живы? Хорошо, хоть, очки не на мне были, а то бы в хлам!

Грузовик притормаживает у обочины ╛- Искандер одной рукой держится за ухо, а другой добывает сигарету из пачки. Лук, ему в помощь, чиркает спичкой.

— Живы. Ну, ни хрена себе торнадо! А, Искандер?

— Да уж. Пойдем, глянем, что там в кузове? Погоди, я только обзырю по сторонам, чтобы еще раз под раздачу не попасть!.. Нет, дальше умотал, пойдем.

Это Лук с Искандером вдвоем перевозили ящики с образцами, чтобы сдать на склад, недалеко, примерно тридцать километров туда, и столько же оттуда, а на обратном пути угодили под смерч. Когда путешествуешь по пустыне, то в пределах прямой видимости всегда крутятся два три воздушных потока, темных и непрозрачных от песка и пыли. Обычные пустынные смерчи, ростом от земли и чуть ли не до неба, но слабосильные: автомобиль в облака не унесут, ни грузовой, ни легковой, разве что пустую бутылку или ежика… Но Луку все интересно: первое время Лук остро любопытствовал насчет смерчей, внимательно за ними следил, в надежде, что какой-нибудь из них подкатит поближе, и он его рассмотрит в упор. Но все как-то не складывалось: грузовик по своим делам мчит, а смерчи своим путем следуют, далеко и мимо.

Лук грезит наяву, погруженный в свои мысли, он, конечно же, видит очередной смерчик, который мчится наперерез асфальтовому шоссе, но Лук их много уже повидал, острое любопытство давно успело подугаснуть до рассеянного… То же самое и Искандер: видит, но не воспринимает, также весь в свое погружен… и только в последние секунды сообразил: сейчас они с ним на всем скаку поцелуются!

Искандер и Лук вылезли из кабины, наскоро оглядели капот, фары, колеса, недра кузова — все, вроде бы, нормально, без видимых повреждений: штабеля пустых ящиков для мешочков с камнями целы, походная утварь на месте, бочка с бензином цела, новых дырок в брезенте нет… Друзья-приятели смотрят друг на друга — и вот уже захохотали, потешаются один над другим показывая пальцами: у Лука правая щека и правая бровь припухли, вот-вот синяк набрякнет… А у Искандера левое ухо изрядно поцарапано, кровь из него не капает и не хлещет, слава богу, но проступает мелкими бусинками. Так еще бы! Это как пригоршню мелких острых камешков с размаху в рожу бросить! Впрочем, они оба легко отделались, потому как успели стекла, хотя бы частично, поднять!

— "Вокруг меня занудствовал торнадо!"

— Чего, чего?

— У нас говорят "смерч", а на Западе, в той же Америке, такие вихри зовутся торнадо.

— Э, да хрен бы с ними, как там у них что называется. Мне, вот, придется новое ухо пришивать! Верка увидит, наверняка заподозрит, что подрался по пьяне. Ты уж подтверди, как было!

— Отмажу, не волнуйся!

— Ай… Она и тебе не поверит. А ревнивая!..

Искандер любит рассказывать Луку о своей многочисленной родне, и особенно о своем маленьком семействе, о жене с дочерью, а Лук вежливо слушает. Когда-нибудь, наверное, и он обзаведется домашним очагом: квартира, жена, дети… Если детей будет трое-четверо, то квартира нужна побольше трехкомнатной, чтобы — ух! Чтобы и детские комнаты были, и спальня и общая гостиная, и комната-библиотека, специально для книг, и маленький уютный кабинет — исключительно для Лука! Пусть даже крохотный, чтобы только стол, стул и лампа! Он там будет работать и размышлять, один на один с собой. Лук всю свою жизнь, с самого раннего детства мечтал о собственном уголке вселенной!.. Да все как-то не вырисовывается. В дворники — и то не берут!

Искандеру хорошо: где-то через недельку с хвостиком они приедут на побывку в Гушсай, где Искандера ждут родственники, друзья, дом, любимая дочь, любимая жена, супружеские объятия! Против жарких девичьих объятий и Лук ни секунды бы не возражал, но где их взять посреди песчаных холмов!? Познакомиться с местными красотками — дохлый номер, то есть, абсолютно: с ними даже взглядами не встретиться! А с землячками из какой-либо соседней экспедиции — это должно крепко провезти, ибо все заняты! Валерка Анюту Шашкову слету подхватил — и теперь, небось, горя не знает! Но тоже опасно: может потребовать жениться!

И опять дорога сквозь пустыню, в районе каких-то трех колодцев, которых Лук так и не увидел, где им всем, и в частности Луку, предстоит искать обозначенные точки, проверять и перепроверять, измерять уровень радиации, заготавливать и носить за спиною образцы.

ГЛАВА 10

Опыт — дальний родственник разума. Тот и другой бок-о-бок существуют и произрастают в нормальном человеке, но если разум следует неустанно и самостоятельно развивать, пестовать, упражнять, окучивать, то опыт более неприхотлив, сам приживается и всю жизнь растет дичком, однако тоже довольно часто полезен.

Мотор грузовика выл, выл, вдруг перешел на неуверенный басок — скорость убавил. Машина стоп, но все в порядке.

Самое начало мая. Невысокое солнце на западной части белесого неба все еще жаркое, пустыню прогревает исправно, до уровня сковородки, но ветерок, вечера предвестник, откуда-то с севера приносит путникам освежающую прохладу… Нет, прохлада — это слишком сильно сказано, а все же с этим ветерком легче живется и дышится. Чего остановились, что там впереди? Поселок, вроде бы. Хлопает правая дверца кабины, шаги, над бортом кузова появляется тюбетейка, под нею стриженая голова с черными усами — это Козюренок оглядывает личный состав и вверенное имущество. Убедившись, что все на месте, доводит до подчиненных свои соображения в полувопросительной форме. Это у него манера такая — мягко приказывать. Есть смысл передохнуть минут двадцать, в магазины местные заглянуть… на авось… Иногда на выходные сюда завоз товара делают… А там уже последний перегон — и на базе, аккурат к позднему ужину.

Лук вылезает из кузова не сразу — он читает-перечитывает осточертевший отрывок "Пасынков вселенной" из замусоленного журнала. Автор Хайнлайн в этом не виноват, но Луку скучно. А в магазин ему вовсе не надо, покупать он ничего не собирается. Были бы книги на прилавках — тогда другое дело, не пожадничал бы, но богатые россыпи супердефицитных книг на полках узбекского сельского продмага существуют только в охотничьих рассказах коллег-геологов. Лук верит этим побасенкам еще меньше, чем в глубокомысленные репортажи газетных рыцарей пера, законченных идиотов, о хилерах и лозоходцах! Он вообще книг не встречал в поселковых магазинах! Вот, цветную репродукцию картины маститого художника Налбандяна — видел, и даже купил, и возил с собою, в виде скатанной трубочки на двух аптекарских резиночках… Искандер тогда всё удивлялся на Луковы прибабахи.

— …да не мастевого, Искандер, не мастевого, а маститого, блин! Это диаметрально разные вещи! Маститый — это вроде как наоборот: авторитетный, понял, да?

Постепенно глянцевая бумага поистрепалась в дороге, среди бидонов, камней и спальных мешков, покрылась трупными пятнами от капель хлопкового масла… В итоге, Лук ее выбросил, так и не довез до Ленинграда, дабы ребятам показать. А называлась та картина: "Л.И. Брежнев на Малой земле". Эпично и актуально. Этот Налбандян тонкий стебок! Лук наткнулся на нее в одном из магазинов города Навои, а всмотревшись — радостно захохотал! И купил, не торгуясь, за шестьдесят копеек (Искандер только пальцем у виска повертел!). Очень уж она показалась ему похожею на картину другого знатного советского живописца, Юрия Непринцева: "Отдых после боя", только вместо Василия Теркина, под шутки и прибаутки забивающего косяк из красного кисета, в центре холста — бровастый полковник, сразу же после боя читающий политинформацию разгоряченным, охреневшим от неожиданного счастья краснофлотцам и красноармейцам.

На этом отрезке маршрута у них Володя Маматов шофером, и Лук предпочитает отлеживаться в кузове… хотя и не всегда ему это удается. Принято в экспедиции так: рядом с водителем кто-то обязательно должен сидеть, развлекать, за рулем не давать уснуть. Дорога-то, как правило, пуста и монотонна, километр за километром все одно и то же, тут и до беды недалеко. Сон за рулем! Трагических примеров в истории экспедиций — сколько хочешь. Старший в группе, в данном случае Козюренок, сам выбирает очередность своего "дежурства", а Лук — по остаточному принципу. Нина Ивановна — пожилая женщина, ей за шестьдесят, у нее и без посиделок в кабине с полевой кухней забот хватает, к тому же она терпеть не может запаха курева в маленьком помещении, а Маматов с Искандером дымят как паровозы… Толик, когда ему доводится Нину Ивановну за припасами возить, воздерживается от курения при ней, а эти двое нет

Олег Николаевич тоже в "развлекаторы" не годится, хотя и не возражает, просто он засыпает на посту в первые же полчаса, и воздействует на шофера с точностью до навыворот: дурной пример подает. Лук в кабине тоже способен задремать иной раз, но, как правило, исправно бодрствует.

Ну, остановка. Ну, вылез. Эх, потягушечки… Это корявое растение, с зелеными веточками-веретенышками вместо листьев, называется саксаул. Почти аксакал, и почти без тени. А где тут попить?.. И где прочие, например, отхожие радости цивилизации? Хоть и сказал Козюренок про двадцать минут, но меньше часа они тут не проторчат, это к гадалке не ходи. А откуда-то из-за дувалов шум, крики, бубны, барабаны стучат, зурны мерзко дудят! Не лень людям заниматься художественной самодеятельностью в такую-то жару? Хотя, как раз сегодня жара умеренная.

Вдруг из-за угла Козюренок показался, дробной рысью мчит к машине и что-то орет: глаза далеко вперед выпучены, едва не на усы свесились, одной рукой полиэтиленовый пакет к груди прижимает (уже успел купить что-то!), другой тюбетейку на затылке удерживает:

— Все по местам, сматываемся, быстро! Быстро! Олег, Нина, Быстро! Володя, заводи! Лук, в кабину!

Увы… Не успели. Вслед за Козюренком выкатила из-за домов толпа: с десяток ярко разодетых мужчин, старых, зрелых и молодых — некоторые даже в чалмах и халатах, и все к ним бегут, руки радостно растопырив! Главный среди них, золотозубый пузан лет пятидесяти с небольшим, в Козюренка ростом. Одет в темный, видимо, шелковый, костюм, в пиджачную пару поверх белой шелковой сорочки, в тюбетейке и без галстука, на ногах черные лаковые туфли. В петлице пиджака живой красный цветок угнездился, здоровенный, пышный такой! Не роза, не тюльпан и не гвоздика. Может, астра или георгин? Лук отнюдь не силен во флористике.

— Э, пожалуйте, дорогие гости! НИКОХТУЙ! — у нас, праздник! Не надо обижать жениха, не надо обижать невесту — свадьба у нас! Просим всех к нам!.. Э, нет, дорогой, что такое говоришь!.. Куда спешить, зачем спешить, выходной сегодня! Как тебя звать-величать!?.. Лев Алексеевич! А меня Маджид! У нас все честные, охрану-мохрану поставим, все в целости будет! Я в армии был, в Москве пять лет учился, сам русским стал. Теперь сына женю! Всех прошу к дастархану! По-русски если — к столу, к столу, к столу!.. Что? Э, какие подарки? Мы же знаем: экспедиция, откуда подарки!? Вы наши гости, вот главный подарок! Там, вон там, можно умыться, освежиться — все вас ждем! Без вас не праздник!

Гуляла свадьба широко, ее эпицентр — в общественном здании, похоже, что в поселковом клубе, но гульба также идет и вокруг него. Все здесь говорило, пищало и кричало о том, что очень важные люди этого района женят своих детей: целое стадо волг и жигулей собралось на местном футбольном поле, все в розовых ленточках, на капотах куклы!.. Жигули разномастные, волги — в основном черные, но и белые были.

Под огромными навесами и под деревьями ковры сплошь настелены: и на траве, и прямо на земле, а между ними все плотно уставлено конструкциями, на кровати похожими, только эти кровати широкие, на них низкие столики, застланные скатертями, а на скатертях подносы, а на них горы яств: фрукты, овощи, сласти, мясные блюда, мучные блюда…. Эти полустолы, полукровати называются чарпаи, Лук еще с прошлого месяца термин знает, специально спрашивал. Народищу полно: кто на чарпаях, кто просто на земле, на коврах вокруг дастарханов, места всем хватает, никто из гостей стоя не ест и не пьет. Разве что дети, которые бегают всюду, где им вздумается, но им можно и на ходу лакомиться, что они и делают.

Там, чуть в стороне, где кухня выгорожена — сущий ад на огне, на десятках огней! По центру — четыре котла-казана, каждый без малого в кубометр объемом!..

Лук потянул воздух опытными ноздрями — нет: здесь вонючее хлопковое масло никто не прокаливает, видимо, совсем иного качества оно! Жрать-то как хочется! Еще ведь полчаса назад не хотел, в кузове укачивался!

Однажды Лук спросил Толика — женат ли тот? Оказалось, холост.

— Что, и невесты нет?

Есть невеста, как не быть, ждет, пока Толик деньги на калым не соберет, выкуп родителям невесты. Велик ли калым, если не секрет? Восемь тысяч рублей, и выяснилось, что это еще весьма скромно, предельно щадяще для юных любящих сердец Очень уж велики расходы на свадьбу, вся родня напрягается, а жених тем более. К ее восемнадцатилетию Толик надеется собрать.

Мужчины отдельно пируют, женщины отдельно. Как ни трепыхалась Нина Ивановна, как ни уговаривал хозяев Олег Николаевич — повели ее в женскую часть мироздания.

Но перед этим, всей геологической командой, под водительством Козюренка (мужчины достали из сумок и рюкзаков и надели рубашки вместо маек и футболок, умылись с мылом, причесались), пошли поздравлять жениха и невесту. Жених в черном костюме, черная тюбетейка на его голове жита золотом. Невеста вся в белом, только фата на ее голове — скорее, чадра, столь она плотна. Козюренок, взяв слово, проявил недюжинное ораторское искусство, речь его была громка и цветиста, искренняя улыбка пересекала небритое лицо от уха до уха!.. Любому на свадьбе понятно было, что пришлые гости случайно здесь оказались, хорошие честные люди, не туристы, работяги, путешествуют по делам, явились пусть и без подарков, но и без расчета полакомиться на дармовщинку. Как тут не угостить, пусть эти русские знают наших!

Путешественники попытались, было, держаться вместе, да не получилось: Козюренка, явного начальника, повели усаживать за особо украшенный чарпай, к почетным гостям, а остальных кого куда, на свободные места-проплешины. Обувь надо снимать. Вон, вон там ей место, почти у каждого чарпая оно свое, не перепутаешь.

Лук, как самый молодой, оказался недалеко от входа на территорию клуба, под развесистой чинарой, на ковре перед низеньким дастарханом, в компании молодых и относительно молодых ребят и мужчин. Лук сразу засек особенность: более молодые позволяют себе в рубашках за дастарханом сидеть, и, как правило, в белых рубашках, а гости постарше обязательно в пиджаках или халатах. На головах у всех тюбетейки, но у Лука из головных уборов только видавшая виды соломенная шляпа, которую он оставил в машине, но даже если бы она и при нем была — надеть бы такое он постеснялся. Да и не по русскому бы обычаю — за столом в шапке или шляпе. Козюренок — иное дело, он в тюбетейке, он прав, соблюдая местные правила, а в этой дурацкой пыльной шляпе — нет, ну ее на фиг. Маматов и Виноградов тоже с непокрытыми головами пришли, так что все в порядке, им, пришельцам, можно и так.

Хозяин лично подошел к нему, разломал руками лепешку, нарочно для Лука! И Маматова с Виноградовым не забыл, всех обошел, никого своим вниманием не оставил!

— Э, как звать тебя? Лук? Очень приятно, будем знакомы, а меня Анвар! Откуда, из Москвы?

— Из Ленинграда, геологи мы.

— Самый красивый город, хочу побывать! Что желаешь, брат? Кушай, все что видишь — все твое!

— Анвар!? Ха! У меня в Питере есть друг Анвар, Анвар Вахидов, он из Ташкента, со мной вместе училс… учится.

— Ух, здорово! Да, верно, у нас всюду земляки живут, хоть на Сахалине, хоть где! Я на Сахалине служил. Ну, что, водки?

Луку не нравится, что для многих, особенно для иностранцев, образ русского — это водка и балалайка, и хотя вокруг все свои, не иноземцы, а дети одной страны ╛- все равно, как-то оно так…

— Не, я сначала чайком разомнусь. Пить хочется. А лимонада нет?

— Чего нет? А, лимонад… Лимонада нет. Чай сейчас будет!

Анвар, которому, похоже, поручено присматривать, чтобы гость ни в чем не нуждался, плеснул чаю на самое донышко пиалы, и Лук оценил заботу: он знает уже, что маленькая порция — признак уважения, а жажду утолить он еще успеет. Анвару лет двадцать пять, а может чуть меньше. Руки у него небольшие, но грубые, все в бугорках, в белых и красных пятнах от заживших царапин, ногти неровно обломанные-обстриженные, на двух ногтях — черные пятна, гематомы… Одет почти налегке: без пиджака, в белой рубашке на голое тело, но с длинными рукавами.

— Шофер?

— Кто? Я? Нет… да, на тракторе работаю, давно, как с армии вернулся. Как догадался?

— По рукам. Сразу видно, что сам все чинишь. — Лук кивает Анвару на его корявые пальцы, и тот смеется, довольный Луковой догадливостью.

— Это есть, да. Трактор старый, ломается, понимаешь. Ну, что, Лук, по водочке?

— А ты будешь?

— Буду.

— Ладно, за знакомство можно. У-ух, блин! Теплая!..

— Ых!.. Другой нет, да. Чаем запей, пахлавой заешь.

— Не, я вот этим лучше. Хороша баранинка! Слушай, Анвар, а… это… лагман будет? Что-то мне так лагман ваш узбекский полюбился!?

— Кушай на здоровье. Лагман? Какой лагман, что невеста готовить станет? Это еще не скоро, через два… послезавтра будет. Ты этот лагман хочешь?

— Да нет, просто лагман, ваше национальное блюдо. Я думал, что вон там… Вон, вон за тем столо… за дастарханом — не лагман разве?

— Вон то? Да лагман! У нас его сколько хочешь! Погоди, сейчас приду, принесу! Плов есть, лагман, шашлык — что хочешь у нас есть, только скажи!

Водка ударила в голову сразу, но мягко, вкрадчиво, и как бы не сильно. И Лук, памятуя об опыте с портвейном "Чашма", решил быть настороже! Главное — тосты прореживать, а заедать, закусывать — мясным и жирным, да поплотнее!

— Удобно, Анвар, все удобно. Как ты сказал: кушак?.. А, тушак. А почему не курпача? Я думал, что сей матрасец курпача называется?

— Нет, у нас тушак. В разных местах по-разному, а у нас тушак. Еще по водочке?

— Давай. Только мне чуть-чуть, как себе. А то я боюсь, что меня развезет, с устатку и на тепле.

Выпили еще. Головокружение стало явственнее, но, постепенно, после третьей порции, трансформировалось в эйфорическую оглушенность, в предвестницу "море по колено".

Лук бросил взгляд на три початые бутылки водки на своем дастархане, все три разных сортов: "Столичная" поллитровка, "Сибирская" и "Московская" по ноль семь литра, и еще коньяк три звездочки, выпить все — немыслимо, даже Анвар малопьющий, остальные вообще к водке не прикасаются. Стало быть, не хрен устанавливать рекорды выносливости… Сегодня главное — чтобы не допиться до тошноты.

— Не, Анвар, не! Пропускаю этот вес, водка мне сбивает вкус от шашлыка и лагмана. Что — какой вес? А-а, понял! Выражение в спорте такое, у штангистов: дескать, пропускаю вес. Васю Алексеева знаешь, штангиста? Нет? Ну, не важно. А этот кефир как у вас называется? Ух, хорош!

Такое ощущение, что пир начался в прошлом тысячелетии, все продолжается и никогда не закончится. Лук ел, ел и ел, шашлык, манты, лагман, лепешки, сласти!.. Кстати говоря, местный лагман оказался не совсем таков, к какому Лук привык в придорожных чайханах-забегаловках, здесь он больше напоминал не суп, а некое второе блюдо, с очень обильной и густой подливой. Это хорошо! И мясо несравнимо вкуснее, и костей меньше! Лук чем дальше, тем решительнее отказывался от водки и коньяка, Луком — с умеренного пьяну, вероятно, овладела подозрительность: его хотят подпоить… и… И что дальше? Неважно что: его хотят напоить, а он не желает напиться. Интересно, а как там остальные в этом смысле?

Лук деликатно улыбнулся соседям, показывая, что хочет встать, расплел ноги из калачика — его слегка шатнуло. Буквально чуть-чуть, но… Любопытно, это он просто икроножные мышцы отсидел, или уже напивается, незаметно для себя? Главное, дальше не пить. Понятно, Лук? Понятно, понятно, все мне понятно, я иду инспектировать местный туалет, а также степень устойчивости моих боевых товарищей по экспедиции. Пить больше не собираюсь.

Нину Ивановну Лук увидел издалека и не ясно, через постоянно мелькающие пиджаки, спины и квадратные тюбетейки, вроде бы она оживленно беседует с соседками по дастархану. Козюренок улыбается белозубо, даже смеется, с пиалой в руке, кому-то поддакивает, судя по быстрым кивкам… Маматов Володя чувствует себя привольно за низеньким дастарханом, который, в свою очередь, установлен по центру огромного чарпая. Ну, это понятно, он, можно считать, местный уроженец, все порядки наизусть знает. Володя ест за обе щеки, и пьет, немало, судя по красной роже: глаза в характерную щелочку прищурились… Лук знает этот прищур, он уже не однажды видел пьяного Маматова. Но тот держится.

А вот Олег Николаевич Виноградов сумел-таки Лука удивить: еще вечер над свадьбой не сгустился как следует, а старший техник, без пяти минут выпускник балетной школы довоенного Кировского театра — пьян в зюзю! До этого Лук ни разу не видел, чтобы Олег Николаевич выпил за одно застолье больше одной рюмки водки или стакана сухого вина, а тут!.. Длинными руками размахивает, что-то ими в воздухе отмеряет, как заправский рыбак при обсуждении улова. И хохочет!.. О! Пиалушку с напитком расплескал!.. Вот-вот запоет, что-нибудь, типа "Ой мороз, мороз!.." — под местные дудки.

Луку неловко за своего коллегу, но он-то что тут может сделать!? Разве, что самому не пить. Да нет, с Николаичем худого быть не должно: он мирный чувак, по крайней мере, в трезвой своей ипостаси, авось, и пьяный буянить не станет.

Лук, слегка освеженный прогулкой, возвращается к своему дастархану, а там его уже ждут!

— Лук, дорогой! Где ты ходишь! Все тебя ждем! Плов стынет! Присаживайся скорей!

— Сейчас, разуюсь только. А что я? Ни фига себе, тут целая гора! А чего ждали-то? Да мне в любом случае досталось бы!?

— Э, не понимаешь! Ты гость, ты с плова первый пробу снимаешь! Вилок нет, ложка есть. Хочешь — бери ложку, да, а лучше руками! Правильно — руками есть!

У Лука только что вымыты руки, да и у остальных, небось, тоже чистые. Он, вдохновленный рассказами ташкентцев-однокурсников — Авы Вахидова и Сашки Навотного, закатывает рукава своей рубашки, светлой, в мелкий серый цветочек, протягивает руку к плову: рука у Лука слегка напряжена, потому что он чувствует на себе любопытные (а может быть, даже, и слегка насмешливые) взгляды сотрапезников, Лук медленной щепотью захватывает немножко риса, как бы приминает его о край расписного блюда, чтобы комочек плотнее был, и аккуратно отправляет его в рот. Его соратники по дастархану почти одновременно, словно по команде, повторили его жест, всяк на свой манер. И вот уже все едят плов: какой праздник без плова!?

Но до того, как сунуть руку в ароматную гору, Лук внимательно ее осмотрел, чтобы запомнить, чтобы ребятам, прежде всего Аве и Сашке, рассказать — каков он, плов из центра Кызылкум!?

Нарочно обратил внимание на архитектуру плова, на весь его натюрморт: зернышки-рисинки, образующие огромную гору на блюде, сами по себе длинные, бело-желтые и между собой не слипаются, как и положено в настоящем плове. Мясо — коричневая от прожарки, ароматная баранина с жирком — довольно крупными кусками покрывает большую часть рисовых склонов, тут же, бок о бок с мясными кусками, воткнуты в рис две целые, неочищенные головки чесноку, но не сырого, а запеченного в том же казане, что рис и мясо. Ава на свой день рождения отдельные зубчики готовил — и так тоже можно, это Луку только что объяснили, в ответ на его любопытство, но здесь принято готовить целыми головками. А тут еще и перец есть, и лук, и морковь…

— А редька… вот эта вот штука, ломтиками, она маргеланская?

— Да, маргеланская, да! Откуда знаешь?

— Ребята рассказывали, твой тезка, Анвар. Я тебе про него говорил, помнишь?

— Помню. Ну, что, за тезку?

Анвар плеснул в поставленную перед Луком пиалушку (специальная, для водки), и Лук не возразил. Но когда пришла пора пить — только отхлебнул из нее, граммов пять-десять, ибо твердо решил сохранить ясную голову. Между прочим, и Анвар из своей пиалы сделал глоток не больше Лукова.

"Все-таки, водка влияет на меня, — подумал Лук, — может быть, я не шатаюсь и языком без задержки плету, а сознание-то помаргивает… И от речей отвлекаюсь, и аппетит уже не тот, водка ведь высо… высоко… калорийная, и говорить хочется веско и громко… И подозрительный я стал без меры. Ну, с чего бы простому трактористу меня опекать и напаивать? Прибытка от этого никому не будет, военных и государственных тайн я до сих пор не знаю, да и выдавать их не научился. Это алкоголь на мое Эго влияет. Я в сознании? Пока — да. Плов вкусный, вода и водка теплые. Манты попробованы, тоже вкусные. Лучше всего — лагман. И шашлык хорош. А это что за крики такие, танцы, что ли?

Ряды и толпы гостей, сидящих, стоящих, снующих — загораживали обзор, и Лук опять встал, дав понять Анвару, что скоро придет.

Встал, отошел к заасфальтированной площадке, где, оказывается, уже давно выступали артисты — может, уличные, бродячие, а может, и из города привезенные, дабы услаждать слух и зрение преп… препочтенной пу… публике. Икота, икота, перейди на Федота. Попить бы надо. Вон, вода и холодный чай для гостей, на отдельном дастархане… Лук пьет тепловатый чай, а сам наблюдает, как под звуки местной музыки высоко над землей пляшут на канате молодые люди, два парня, по очереди выступают. Лук смотрит на канатных плясунов, и ему страшно за них, потому как никаких лонж и страховочных тросов на них явно, что нет. Упадут — если не насмерть разобьются, то все кости себе переломают, метров пять до асфальта лететь… К счастью, этот цирковой номер закончился благополучно, и Лук двинулся к намеченной цели, к сортиру.

Там, в административном здании, клозеты наверняка цивилизованные, с унитазами и спуском воды, но они для важных персон, а Луку и попроще сгодится, лишь бы рядом… Он с некоторым страхом вступает на территорию довольно аскетично устроенного уличного туалета, с дырками в бетонном полу и с длинным металлическим желобом вдоль одной из стен… В первый-то раз там было довольно чисто, но это было давно, а людей много… Любой аромат в пределах туалета становится запахом, а уж ароматы и запахи банкета и сортира, слившиеся воедино!.. Храни нас Аллах от этого!.. Но нет! Лук удивлен, приятно удивлен: оказывается, устроители праздника, в отличие от администрации придорожных чайхан и харчевен, хорошо продумали меры по сохранению приемлемого уровня "очковой" гигиены: молодые пацаны, лет пятнадцати-шестнадцати, в два шланга то и дело промывают "посадочные места" и бетонный пол, и делают это тщательно. Мелкие лужицы от воды швабрами разгоняют.

Лук пробирается сквозь толпу к своему дастархану, а сам размышляет… Он сыт по уши, дальше-то что? Выпить, что ли? Перепить этого Анвара, напоить его в хлам?.. План прекрасен, хотя и глуп, но, только вот, получится ли он? Анвар старше, повыше Лука и поплотнее, килограммов на пять-восемь… Держится трезво, даже очень, словно и не пил, вот, еще пытается Луку подлить…

Лук благодарно кивает, с энтузиазмом приподнимает пиалу к груди, лихо, почти не морщась, делает глоток из нее (на самом деле только губы смочил), закусывает ломтиком маргеланской редьки. Лук смотрит на часы — только еще половина девятого, но уже темнеет… да вполне уже стемнело, кругом фонари зажглись, голова тяжелая…

— Анвар, послушай…

— Да, дорогой? Чаю налить? Сейчас свежий несут, под пахлаву, а? Сегодня пахлава просто вообще! Мама готовила для свадьбы, моя мама!

— Да, глотну, пожалуй, пахлава замечательная. И это… Блин, в сон меня рубит не по-детски, вторые сутки в дороге, не выспался ни хрена! Где тут можно прикорнуть? Может, я в машину?

— Ты чего, Лук! Какая машина, о чем ты говоришь! Спать хочешь — поспи, конечно! Идем, отведу, там все гости отдыхают, кто хочет. Пойдем. Потом опять к нам приходи!

Анвар отводит Лука в "место отдыха". Это даже не помещение, а пространство под навесом, с двумя смежными деревянными стенами, "глухими", то есть, без окошек. Но зачем окна, когда вместо двух других смежных стен — вольное пространство пустыря, огороженного, впрочем, от "дикой" пустыни глиняным забором высотой в метр. Забор видно, что очень ветхий, неровный, весь в вертикальных трещинах, похож на нижнюю челюсть с выщербленными зубами. Понятно, что не от лихих людей, а просто, чтобы мелкая живность и дети не шныряли где ни попадя.

Луку отвели топчан, подушку в виде мягкого узкого валика, тонкое шерстяное одеяло.

Ну, конечно же, храп! Не может быть все хорошо, непременно какая-нибудь весь отдых испортит!

Лук с неудовольствием вгляделся: мама дорогая! Ну, надо ведь, какое совпадение! Да тут уже полэкипажа в сборе: он и пьяный Виноградов. Это Олег Николаевич во сне рычит, подобно грозному льву из Ниобийской пустыни! Лук — так и сяк, поворочался на деревянном ложе… Да, нет, вроде бы как и без матраса удобно!.. Да, увы, мать и перемать. При этаком храпе под самым боком, точнее, ухом — на сон можно и не надеяться! Если даже отгрести к противоположному боку данного сарая, все равно от стонов и хрюкания не уйти, громкие слишком! Да и не один он храпит, спящие из местных тоже помогают, кто как умеет!..

"Ладно, — благодушно подумал Лук, — зато я лежу, отдыхаю, мне тепло и удобно, я сыт и выдержал испытание попойкой. Я молодец, следует только набрать дзена во всю грудь, запастись терпением… Следует быть добрее к простым людям, с их грошовыми страстишками, суетными недостатками… Самое то сейчас — вдрызг, до нобелевского уровня и результата задуматься о вечном! А что сон? Подумаешь, сон? Человек неделю подряд может бодрствовать в экстремальных условиях…

— Лук, проснись! Подъем! Сматываемся! Лук, присмотри, чтобы Олег опять не завалился! Встали оба, проверили вещи на себе — и к машине! Маматов уже там!

Лук тупит спросонок, он все еще там, где легкие и радостные сновидения… Вот, еще бы минутку-другую, буквально чуть-чуть, чтобы их досмотреть… Ого! Четыре утра на дворе, темным темно, кабы не фонари, четыре лампочки по периметру навеса.

— Олегус Николаевич! — Лук тормошит за плечо старшего техника без малейшей жалости! — Подъем! Пора, пора, пора! Нам срочно уезжать! Нина Ивановна о вас беспокоится!

При упоминании поварихи, с которой Виноградов успел накрепко сдружиться (абсолютно платонически — по единодушному мнению Лук и обоих шоферов, то есть, уже безгреховно… — возраст!..), Олег Николаевич застонал, сел, все еще оглушенный сном и опьянением, на топчан…

— Надо, значит надо!.. А что в такую рань приспичило? Ой, голова моя, головушка! А Нина Ивановна где?

ГЛАВА 11

Мир прост, как беспорядок. Луку никто не докладывал причины столь раннего пробуждения экипажа, да только он и без пояснений насквозь понимает резоны Льва Алексеевича и полностью их разделяет: любое гостеприимство имеет свои границы, а также оборотные стороны. Если они сейчас не уедут, а доспятся до светового дня, то свадебный пир продолжится с их участием: гостей просто так никто не отпустит, ибо хозяевам лестно подержать в почетном плену ученых путешественников из Ленинграда, потом будет чем похвастаться перед окружающими, будет, что вспомнить! Да и вообще… Что-то не видел Лук никакой "охраны-мохраны" возле их родной машины, а люди-то всюду люди — хороших больше, но есть и плохие: стибрят, что плохо лежит, и вовсе необязательно, что ограничатся в украденном только запасными радиоактивными пробами в холщовых мешочках, по копейке десяток! К хозяевам празднества нет, и не может быть никаких претензий: отнеслись к ним ко всем по-честному, без кривых задних расчетов! Если на востоке гостеприимны — они гостеприимны! Есть, конечно же, и недочеты, но их совсем немного: Володя Маматов опохмелиться не успел, да и с собой не сумел захватить ни грамма "золотого запаса", Олега Николаевича одновременно мучают изжога, икота и головная боль, Нина Ивановна потеряла носовой платок, а Лук расческу. Может быть, и у Козюренка что-то не так, тоже "косогоры" какие-нибудь, с желудком или по имуществу, но он начальник, он молчит, держит авторитет и дистанцию. Да, в обычных условиях авторитет его довольно скромен, чтобы не сказать невелик, но в "пиковых" ситуациях все головы к нему повернуты, все глаза на него смотрят: решай, командир!

Время на рассвете — субстанция мягкая, обволакивающая и очень мощная: никто из проснувшихся сторожей и организаторов при свадьбе даже и не подумал выяснить причины "побега" дорогих гостей, или попытаться их уговорить на сон, с последующим продолжением банкета. Мужик в шароварах, с большими светлыми пятнами на мотне, и в кальсонной рубахе, позвенел цепью на ржавых воротцах — она даже не на замке, а просто спутана была — качнул бритой головой без тюбетейки: кх" юришгунча, счастливого пути, дорогие гости!

— Хайр!

Ехали минут двадцать, и остановились. Лук уже успел, было, расслабиться и закемарить, как вдруг будят, в плечо толкают: его очередь в кабине сидеть. Это желание Козюренка показалось Луку весьма странным, поскольку с пьяным водителем лучше бы начальнику соседствовать, у начальника голова большая, так что, в случае чего, ему и ответ держать… Да и шофер Маматов успел по самую маковку надоесть Луку за предыдущие "дежурства"!.. Но логика решений Козюренка постепенно прояснилась и здесь: во-первых и в главных, Маматов успел проспаться, хотя, даже под утро, спустя несколько часов после возлияний, перегар от него не вполне перешибался собственным Луковым перегаром. Но в данную минуту Лук практически трезв и Маматов тоже — а ведь наверняка пил вволю, в отличие от "умненького и благоразумненького" Лука! Трезв Маматов, и зол, и говорлив, и раздраженно весел — потому что по-дурацки вляпались в свадьбу, вместо того, чтобы послать всех "зверьков" по адресу и уехать, потому что в пути из-за свадьбы задержались, потому что поспешили хрен знает зачем и куда, потому что уехали от роскошной свадьбы ни свет ни заря, вместо того, чтобы попраздновать, в кои-то веки отоспаться и отожраться на размер души! А еще Маматов тем, оказывается, недоволен — прорвало его вдруг! — что питерское начальство запрещает ему вешать в кабине под стеклом, усами наружу, фотографию товарища Сталина!

— При Сталине порядок был, а сейчас, куда ни плюнь, бардак, а не порядок! Другие ребята все как один портрет на стекле возят — и проблем не знают ни с местными гаишниками, ни вообще… Чего боятся ваши ленинградцы? Вот же трусы!.. А премиальных или оплаты за постоянные сверхурочные хрен допросишься!

— Но у нас у всех "в поле" день не нормирован, даже у Нины Ивановны.

— Так ведь то у вас, а мне какое дело до ваших норм!?

И все эти жалобы и нытье вываливались из него, как жидкие какашки, без перерыва, неровною струйкой!

— Хорошо, хоть, бензин не слили! Я нарочно перед уходом на ихний бараньий дастархан лозой проверил, в бензобаке и в бочке! А с них бы сталось!

Лук давно уже протрезвел, и прежняя подозрительность, по поводу попыток местного населения их всех зачем-то подпоить-напоить, улетучилась вместе с водочными парами, самому теперь смешною кажется. Хотя… подливали же… Маматов, тем временем, брюзжит, брюзжит вонючим ртом, и — вполне возможно, что и незаметно для самого себя! — постоянно склоняет Лука к сплошному совместному облаиванию обычаев коренного населения и их самих (при чем, ему без разницы — туркмены это, узбеки или таджики!), а Лук не согласен категорически, но он не спорит, потому что лениво, и потому что не с кем тут спорить. Тем не менее, Луку даже в голову не идет — поддакивать нудному собеседнику. Тот, похоже, отлично чувствует отношение Лука к себе и отвечает взаимностью. Но внешне оба доброжелательные коллеги, члены одной команды.

Это что такое, Лук — лень, трусость, конформизм или слабохарактерность? Или преждевременная мудрость?.. К черту мудрость! Надо обдумать на досуге. А этот нудит и нудит… И как его Козюренок терпит? Товарища Сталина, мать и перемать, ему не хватает!

Да, не очень понятно, зачем они, даже пастухи овечьих отар, ходят при такой жаре в костюмах, в рубашках, в кальсонных сорочках и в кальсонах под брюками. Да, не очень приятно видеть, как они плюются направо и налево коричнево-зелеными "насвойными" слюнями-сгустками… Да, много чему и кому в чужих обычаях легко бы попенять, но Лук хорошо понимает, что и он с Маматовым — наверняка не кажутся кому-то верхом совершенства… Чужой Олимп, чужой Парнас — другие сказки, чем у нас!

Угу!.. Оказывается, Козюренок, с его же слов, в пересказе Маматова, вообще почти ничего не пил, ссылаясь на больной желудок, а вечером-ночью глаз не сомкнул, все переживал за машину, за имущество и особенно за свои бумаги!..

И вот, Лев Алексеевич не спал, не спал, все бодрствовал, глазами лупал, время на часах стерег, а когда все вокруг заснули — начал действовать, подобно хитроумному Одиссею, чтобы осуществить побег. Не поленился и приметил, где кто из личного состава сидит и лежит. И не однажды проверил, на всякий случай! Самое трудное во всей этой операции, задача из задач: как предупредить и разбудить Нину Ивановну, захваченную в женскую половину свадьбы. Но тут уж Козюренок сумел договориться — и с нею, и с женой хозяина, с которою Нина Ивановна успела женскую дружбу свести за несколько часов совместной стрекотни! Оказывается, Фархунда жила в Москве со своими родителями, где и познакомилась со своим будущим мужем, который на одиннадцать лет ее старше… Козюренок стук-постук в заранее указанное место на стене — а с той стороны, в доме, предупрежденная заранее Нина Ивановна чутко, вполглаза дремлет, сигнала ждет… У Лука, при этой части маматовского рассказа, тут же заерзали остроты на языке, насчет ромео-джюльеттовской романтики персонажей пенсионного возраста, но он благоразумно смолчал при Маматове, только ухмыльнулся.

Про себя, про свой сон и пробуждение, Маматов рассказывать не стал, да Лук и не усердствовал, ибо ему было глубоко начхать — где и как Маматов спал, и что он ел, да чем запивал…

Впрочем, буквально через три четверти часа неглубокие мучения слушателя Лука на этом и закончились: Маматов, заметив впереди что-то важное, стал притормаживать, въехал на крохотную площадку, полудиким способом оборудованную "дальнобойщиками" для отдыха и привала. Стол стоит, грубо сколоченный, очаг камнями выгорожен, тропинка между валунами и жидким кустарником… понятно, куда она ведет… Да и все. На стоянке пусто.

— Амба, товарищи начальнички! Приехали! Пе-ре-рыв! Потому что еще пятнадцать минут, и я угроблю наш газон, вместе со всеми нами, в ближайшем же кювете. Поспать мне надо. Пойду, Козюренку скажу.

Козюренок, разумеется, не воспротивился, ибо существует неписаный закон (а может, и писаный где-то, но никто его не видел), что если водитель говорит: устал, надо поспать — то сам товарищ Брежнев, а до него товарищи Сталин и Ленин, не говоря уже о лысом Подгорном и дураке Хрущеве, не смели и не смеют против этого возражать! Техника безопасности — называется!

Насчет остановиться, не возражал и Лук: его тоже прошибло вдруг на дрему, а в неподвижном кузове засыпать куда как способнее… Лук поискал глазами по кузову и понял, что личный его урон утерянной расческой отнюдь не ограничился: журнал "Вокруг света" куда-то делся. Наверное, теперь молодоженам достанется. Да и хрен бы с ним! Спа-а-аттть…

К вечеру все три группы геологов воссоединились на базе, где-то неподалеку от какого-то непонятного места… Вроде бы три колодца, типа, Учкудук. Кого ни переспросишь — плечами пожимают, не знают, не понимают, где это место на карте, далеко ли от Самарканда, или от Нукуса?.. Ну, то есть, абсолютно никто не знает! И самое главное, — никто и не волнуется по поводу собственного невежества и возможности заблудиться в невыясненных координатах: ни Козырев с Козюренком, ни другие геологи, волею случая оказавшиеся здесь же, на базе… Внимают недоуменным вопросам Лука, невозмутимо, как индейцы из фильмов о Диком западе, разве что плечами пожмут, с иронической усмешкой, или без нее, но сами отнюдь не беспокоятся. Странно все это…

А ведь есть же, должна ведь быть у базы точка на карте, место, блин, географической привязки!? Секретничают, что ли?.. И чего тут секретничать, когда американские спутники над ними летают? Позднее Лук узнал, что к чему, откуда такая таинственность, под грифом "невдомек", но это уже были другие времена. Короче говоря, "под колодцами" таились мощные урановые месторождения и огромные перспективы их разработки!

Буквально через несколько лет, сам всемогущий КаГэБэ, в лице весьма высокопоставленных начальников соответствующих управлений, затеял нешуточный конфликт с Советом министров Узбекистана и Министерством культуры СССР, по поводу песни "Учкудук — три колодца"! Песни, которая сама по себе, названием своим и текстом способствовала раскрытию важнейших государственных тайн! Атомных секретов! Но Петр Нилович Демичев, министр культуры и "вечный" кандидат в члены Политбюро, видимо, знал более короткую дорогу к сердцу каждого из престарелых генсеков — во всяком случае, песня, однажды прозвучав, сделала это и во второй раз, и в третий, и в тысячный… Не осталось такого ресторана в любом из крупных городов, где бы местный кабацкий "вокально-инструментальный ансамбль" не исполнял на бис "Учкудук"! Оглушительный успех, сравнимый разве что с "Море, море, мир бездонный" Юрия Антонова!.. Но это случилось много позже, лет через пять… А в ту далекую весну 1977 года даже и про Юрия Антонова мало кто знал…

Именно здесь, под Учкудуком, Лук впервые задумался над феноменом кызылкумских "баз".

Когда база в Гушсае угнездилась — нет вопросов, там ей место. Когда в Ангрене, в Самарканде, В Джизаке — тоже понятно. А если посреди пустыни — как она именно тут обосновалась? Кто и почему выбирал? Ответ оказался настолько прост! — предельно прост, Лук и сам о нем догадался, но, все равно, долго еще крутил головой, вспоминая собственную тупость! Это же оазисы, блин! Обыкновенные оазисы! Почти все выглядят как мусорные свалки в рабочем поселке, но, по сути — оазисы, только без соблазнительных гурий, освежающего шербета и кокосовых пальм! Ибо, где люди воду нащупали, там и оазис посреди пустыни, а где оазис — там и опорная база, на которой проезжему люду можно остановиться, передохнуть, портянки перемотать. Впрочем, ни у Лука, ни у кого другого из людей, повстречавшихся Луку, никаких портянок нет: все, как правило, носят легкую обувь на босу ногу. У Лука были две пары носков, черные и серые, они и сейчас в рюкзаке, но обе пары с дырами на пятках, для визита в приличный дом такие не наденешь.

По возвращении в Питер придется немедленно купить новые, но до этого надобно еще дожить.

Самая лучшая, самая удобная база для восстановления сил — это, конечно же, Гушсай, именно туда они всем Козыревским гамузом завтра-послезавтра возвращаются, на четыре дня, с тем, чтобы скинуть накопленные материалы, написать отчеты, проверить матчасть, просто отдохнуть… И тогда уже обратно в пустыню.

Лук приглашен в Ангрен, с ночевкой, в гости к Искандеру, на день рождения жены Вероники. На самом-то деле круглая дата у Веры давно позади, двадцать пять ей стукнуло еще неделю назад, но… С мужем отметить-то надо!? Искандер уже все продумал: в первый день они с размахом гуляют, своей привычной компашкой, на второй день с родителями, чинно и благолепно, а на третий — предельно скромно, в узком семейном кругу: Искандер с женой и дочерью, ближайший его дружбан Равиль с невестой (Равиль и Аллка дружили, дружили, она залетела, теперь жениться будут), и Лук.

Лук не против. Он еще более был бы не против, если бы на тихую вечеринку пригласили симпатичную девицу без матримониальных планов…

— Каких? Матри… чего?

— Матримониальных. Без цели захомутать меня на женитьбу. Так, знаешь… подружиться, на денек другой — это с удовольствием, а жениться — я для этого еще слишком неопытен и юн.

— Не, не, не! Ты чего, Лук! Меня за такие штуки Верка на ножи поставит! Обалдел совсем!? Одно дело, когда мы в пустыне по-холостяцки рассекаем во всех направлениях, случайные знакомства-макомства… под водочку, то, сё…

— С кем это, любопытно бы знать, мы с тобой случайные "макомства" водили? С беглыми верблюдицами, что ли? Так ты и там флирт до конца не завел, не то, что шампанского — воды пожалел для бедняжки!..

При этой Луковой подколке оба дружно расхохотались, вспоминая!..

Дело было как раз на последней по времени базе-оазисе, аккурат перед возвращением в Гушсай.

Лук строгал перочинным ножом овальную в срезе, кривоватую палку, длинною в метр, пытаясь придать ей форму японского меча, Искандер штопал любимую "ковбойскую" клетчатую рубашку, порванную на левой подмышке: никакой другой работы в этот день для них не предвидится, до обеда никак не менее двух часов — вон, Нина Ивановна только-только вытянула воротом из колодца ведро с водой, перелила в свое ведро — литров восемь в нем… Тетка очень даже крепкая, сама донесет…

Лук однажды взялся ей помочь, решил наносить воды из колодца, но оказалось, что никто его джентльменства не понял, включая Нину Ивановну! И дело не в жлобстве, не в черствости, не в восточном менталитете и не в лени! Все гораздо проще и весомее: увидят люди, что повариха сама как бы не в силах за кухнею следить, не может воды из колодца принести, в посторонней помощи стала нуждаться — замечания вслух не сделают, но в следующий раз "в поле" никто ее не возьмет! В экспедиции лишних ртов, рук и денег нет, все давно заранее поделено и определено! Геологические экспедиции из Москвы и Ленинграда с весны и до осени — это не обуза и не повинность, это лакомая тема для жителей Ангрена: у приезжих платят хорошо, работа не каторжная, вдобавок, полным-полно возможностей поездить по местам да магазинам, с частым "дефицитом" на полках, так что эту работу ценят все, и повара, и шоферы.

Идет Нина Ивановна с почти полным ведром, как вдруг из-за стены крайнего барака, он же местный магазин, вывернула верблюдица и чешет торопливой рысью вдоль дувала, прямиком к Нине Ивановне! Та испугалась, ведро выронила — и бежать, и кричать на бегу! Но верблюдица на женщину орущую ноль внимания: добежала до ведра и сунула трепещущий язык в липкую грязь! Пить хочет, бедняга, аж стонет, ан воды-то уже нет в ведре, вся мгновенно впиталась в дорожную пыль!

Верблюдица лижет мокрую землю, а Лук с Искандером на верблюдицу глядят во все глаза, потому как подобное чудо-юдо впервые в жизни видят! Верблюдица, видать, почти до смерти жаждой истомлена: горбы у нее не горбы — а две тряпки на спине, передняя, бывший горб, на правый бок легла, задняя на левый. На животе и груди ребра очень уж рельефно сквозь кожу выпирают, на морде одни глаза и зубы остались — кошмар-кошмаревич! Где она так настрадалась, бедолага!?

Первым Искандер опомнился, бочком-бочком подошел к несчастному животному, поднял облизанное ведро — и к колодцу. Колодец глубокий, пока ведро колодезное вниз долетит, пока утонет (а оно само тонет, железным кольцом оббито для тяжести), пока его обратно воротом вытянешь… Но верблюдица, похоже, все поняла и никакой от нее агрессии: подтрусила к колодцу, ждет смирно, глазищи выпучив.

Искандер воду перелил из ведра в ведро, перед верблюдицей поставил. Та мгновенно лакать, но осторожно действует, ведро не повалила!

— Искандер, а Искандер!? А ведро после ее слюней кто мыть-отмывать будет???

— Я буду, я помою. Но пусть бедная животная воды попьет, умирает ведь! Есть же запасное ведро! Зачерпните пока из бочки, мы с Луком потом пополним. Точно ведь, ну?

Лук здесь только за:

— Без вопросов, пополним, конечно!

Вот такие тонкости: бочки водой наливать, про запас, для нахождения в поле, это целиком и полностью входит в право и обязанность всех членов экспедиции, при случае — ни Козыреву, ни Козюренку не зазорно ведро в руки взять, а для кухни постороннему человеку воду таскать — нет, это значит, что кухарка на свое дело не годится!

Пока Искандер с Ниной Ивановной обсуждали проблему ведра, вода закончилась, так что Искандеру пришлось повторить операцию, что он и проделал без промедления. И получил тот же результат: бульк-бульк, хлюп-хлюп — выпита вторая порция. Третью воду постигла та же участь с той же скоростью. Тут Искандер вдруг вспомнил, что у него в "газоне" масло надо проверить, да и воду посмотреть, перебрать кое-что в моторе, машина хоть и не верблюд, но тоже требует… да и вообще… Три ведра выпила — теперь уже не сдохнет, после перерыва много пить вредно.

Однако же Лук с такими рассуждениями ленивца, приятеля своего, не согласился, принял ведро, как эстафетную палочку, вместе с обещанием его отмыть, и бодро двинулся к колодцу. Ему понадобилось поднять наверх семь ведер воды и все их споить обезумевшей верблюдице, и только после этого он решил прислушаться к словам Искандера насчет умеренности после воздержания. Вон уже какие бока у нее — вот-вот лопнет! Почти десять ведер на грудь приняла — теперь уж точно сегодня от жажды не помрет.

Но она еще ведь хочет! Как быть? По счастью, рядом с колодцем случился Толик, он взялся присмотреть за ведром и водопоем!..

— Толик! И это… Ведро сполосни потом, чтобы Нина Ивановна не причитала!.. А я буду подходы считать, твои, мои и общие, суммарные.

В итоге, верблюдица выпила в один прием четырнадцать ведер воды! Наверняка попыталась бы еще, но очевидцы единодушно решили, что хватит, дальше пить вредно! Пока случайные свидетели "водопоя" предавались неожиданному развлечению, вокруг колодца постепенно собралась небольшая толпа из местных жителей. Они оживленно беседовали о чем-то, вероятно, о верблюдице, потому что показывали на нее пальцами, на ноги, ближе к заднице, и махали руками куда-то в сторону. Толик пересказал потом Искандеру и Луку, что эту верблюдицу давно уже считали пропавшей, но она вдруг взяла и нашлась! Где она с декабря жила-бродила, почему отбилась от домашнего стада и сбежала — один аллах теперь ведает! Может, это был мимолетный приступ неудавшейся неурочной любви, или древняя, живущая глубоко внутри, но так и не угасающая дотла жажда свободы?..

Через какое-то небольшое время, к "месту происшествия" подошел невзрачный мужичонка, одетый как заправский чабан: на плече рыжая кожаная сумка-мешок, на ногах низкие кожаные сапоги с широкими голенищами, в них заправлены серые брюки, на туловище зеленая, похожая на байковую, расстегнутая рубашка, под под нею видна другая рубаха, нательная, а сама зеленая пододета под серый пиджак. На голове, само собой, тюбетейка. Верхние зубы во рту почти сплошь железные. Подошел — верблюдица смирно стоит, ушами потряхивает — потрогал задние ноги, показал окружающим какие-то знаки на шкуре правой и левой ноги — все опять загалдели, закивали… Оказалось — нашелся хозяин верблюдицы. Клейма на ногах, поставленные, когда она еще была верблюженком, неоспоримо это доказывают. Да там никто и не спорил, все и так друг друга знают.

Потом чабан-хозяин тихим, медленным голосом вступил в разговор с движимым имуществом своим, погладил по морде, скормил ей что-то с руки… Через пару минут верблюдица уже взнуздана, и уже ее повели куда-то, видимо, в родное утерянное стойло, а она бредет, покорная, наконец утолившая нестерпимую жажду, но взамен утратившая свободу, оказавшуюся такой жестокой… Она бредет, не в силах отныне спорить и возражать, кисточка ее короткого хвоста не трепещет задорно, как когда-то, но обреченно висит, тихо покачиваясь в такт неспешному ходу.

Искандер, отгрузив на благотворительные цели свои три ведра, малодушно сбежал, а потом совесть кусанула его в грудь, и Искандер вернулся к верблюдице, чтобы вместе с другими дальше ее выпаивать, но увидел сквозь дорожную пыль только задницу костлявую, с клочьями свалявшейся шерсти на ней, и грязный короткий хвост…

И вот, наконец, Ангрен! Огромный город, в сравнении с оазисами и кишлаками, море огней и соблазнов! Лук приглашен Искандером отпраздновать задним числом уже прошедший день рождения его жены, Лук рад приглашению, но что дарить!?

Искандер довольно долго упрямился и слышать ничего не хотел ни о каких подарках, но Лук уже пригляделся и притерпелся к местным обычаям: уперся наглухо!

— Или ты мне конкретно советуешь, что именно, чтобы прилично, и в то же время, чтобы мне по деньгам, или гуляйте без меня! Точка! Блин, Искандер! Конечно, никто и ничего не скажет! Но я, я!.. Я буду все понимать и помнить. Короче, давай совет!..

Куда Искандеру деваться? — Лук этот все правильно говорит. А с другой стороны — что тут присоветуешь, когда у самого башка почти целый месяц насчет подарка болела!? Купил жене часики золотые, очень стильные, по мнению Лука.

Сговорились на том, что Лук у Искандера выкупил за 20(!!!) рублей комплект шелкового постельного белья, который Искандер буквально урвал в магазине при золотом руднике, на Чермитане, но не успел проговориться об этом своей благоверной! Двуспальный комплект, натуральный шелк: простыня, пододеяльник, две наволочки — все это в драконах и райских птицах, золотом по зеленому, производство Китай! Двадцать рублей — своя цена, без накруток, Искандер сам за эти же деньги покупал! Все равно дорого, конечно, безумно дорого, зато проблема подарка вчистую решена! Искандер покупал не в качестве подарка на день рождения, а просто, чтобы порадовать женушку, загладить прошлые и будущие вины перед нею, но так — даже и лучше: подарок есть, а обвинений в транжирстве не будет.

Подарок Вере, Веронике понравился, она тотчас одарила улыбкой и поцелуем в щечку смущенного Лука, стрельнула взглядом в Искандера — но тот невозмутим: э, клянусь мамой, про это белье не знал, сам только что увидел!

Вечер был долгим и приятным, продуктов и напитков после "больших" празднеств осталось на целый полк голодных янычар, ешь-пей-не-хочу! Лук налегал, в основном, на полюбившийся ему лагман, а также копченую рыбу-форель и на шашлык по-карски. Пили в меру, после заздравной бутылки полусладкого шампанского мужчины прикладывались к напиткам посерьезнее, именинница выпила бокал белого вина и совсем чуть-чуть красного, сухого. Лук попробовал и то, и другое — дрянь на вкус, кислятина, а коньяк вообще… Хуже коньяка только водка… Искандер с Равилем были не столь привередливы, но после обильных возлияний предыдущих дней ограничились тем, что раскатали на двоих почти всю бутылку конька (граммов пятьдесят в Лука, все-таки влили под уговоры). Алла и маленькая Алина по понятным причинам к алкоголю не прикасались.

Время от времени Луку становилось скучновато, пусть и самое чуть-чуть, от необходимости

выслушивать истории, воспоминания, полунамеки на события местной жизни, о которых он не имел ни малейшего понятия, но — куда тут денешься. Гораздо больше ему досаждала необходимость сидеть в рубашке, хотя на улице и в комнатах верный тридцатник, жарко, даже душно!.. Нет, нельзя по пояс голым, местные приличия категорически этого не позволяют…

Почти весь вечер, вокруг застолья и через него (ужинали на полу, вольно, "по-узбекски") прыгала и скакала маленькая Алина, ей почему-то очень понравился Лук! Она ему игрушки свои носила, песенки пела, загадывала загадки… Лестно, конечно же, и девчонка очень обаятельна, однако Лук с облегчением вздохнул, когда, наконец, ребенка увели спать. Она тоже устала к тому времени, стала капризничать, проситься на ручки то к маме, то к папе…

Равиль с Аллой ушли поздно, далеко за полночь, но все-таки ушли, несмотря на искренние уговоры хозяев, а Луку, по его просьбе, постелили в лоджии. Лоджия огромная, одиннадцать метров квадратных, там спокойно поместилась кровать, металлическая, с четырьмя шарами-набалдашниками по краям! А почти над нею матерчатый абажур в шотландскую клетку. Вот в этом царском алькове Лук и переночует. Пока Вера, низко наклонившись, застилала ему простыни (чистые, но обычные, белые), он с тревожной грустью смотрел на то, как движутся и покачиваются ее руки, ноги… иные части тела… и очень остро вдруг позавидовал Искандеру, который уже через несколько минут наверняка вступит в законные супружеские права… Заступница усердная! Хоть бы на один только денек очутиться бы сейчас в Питере, в общаге… хотя бы во сне…

ГЛАВА 12

Человек — это фауна с парадоксами. Дай ему все необходимое и желаемое для ублажения тела, без ограничений чтобы — сон, пищу, тепло, воду, плотскую любовь — стремительно оскотинится, а до этого, если успеет, коротко затоскует о чем-нибудь таком… несбыточном и полунесбыточном, по типу экзотических приключений, захватывающих зрелищ, буреподобных страстей, безудержной свободы… Отдай ему все это, но лиши взамен регулярной сытости, или, например, беспрепятственного доступа в туалет — озвереет, быстро и очень ярко! Жаль, что в лоджиях у них отсутствует второй туалет, чтобы нарочно для гостей!.. Придется вставать, так и не доразмышляв толком о вечных истинах.

Утро было теплым, но каким-то шумным, суетным: тонкие оконные стекла не препятствовали птичьему гаму, а те, от голубей и ворон до плюгавых воробьев, словно бы нарочно старались, чтобы Луку досадить, последний сон с него сорвать! Вдобавок, и Алина продолжила свои вчерашние шалости: спряталась за задней кроватной спинкой и дерг-подерг! — трясет ее снизу, думает, что Лук не догадается! Лук терпеливо сносил всё это минут пятнадцать, в попытке вновь заснуть, или, хотя бы, задремать, но, увы, куда деваться от чужих людей и собственных потребностей — явно уже не отстанут от него, пора принимать вертикальное положение, приветствовать хозяев, совершать утренний туалет. Лук прикинул малодушно: может, достаточно будет в простыню обернуться, подобно патрицию, для прохода к "местам общего пользования"?.. Нет! Провинция, старые добрые нравы не терпят неприличного для них поведения! Лук сел на кровати, позевывая громко и беззаботно, якобы он никакого Алининого озорства не чувствует и ничего ни о ком не догадывается… Накинул рубашку, небрежно застегнув на пару нижних пуговиц, надел брюки-полуджинсы "мэйд ин урюпинск"… И резко — прыг к тому месту, где Алина спряталась!.. Остатки дремотных "глюков" словно ветром выдуло, когда обнаружилось, что никакой Алины за кроватью нет, чисто за кроватью, а она, пустая и железная, тем не менее, трясется, безо всякого мотора внутри! И вообще!.. Кровать подрагивает, теперь стекла мелко задребезжали, матерчатый абажур закачался!.. Что за чертовщина!

Так Лук оказался очевидцем и участником, на правах объекта воздействия, знаменитого Кызылкумского землетрясения, громыхнувшего в ночь с семнадцатого на восемнадцатое мая одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, всполохи от которого докатились до Ташкента и даже до Ангрена!

— Ой, мама! Искандер, может, нам с Алиной… нам всем на улицу выбраться, чтобы здесь не похоронило!?.. Ой, я боюсь! Будет, как тогда в Ташкенте случилось!.. Вон, смотрите, смотрите, люди уже с вещами выбегают!..

— Верка, не сходи с ума! Эта старый Мусалиев со своей Мусалиихой вышли ковры выбивать!.. Все уже, ничего нигде не трясет!

Вера постепенно успокоилась, паника в Ангрене так и не вспыхнула: подребезжали недолго чешские люстры и румынские стенки со стеклянным своим содержим, да так все на этом и завершилось. Как позже рассказали специалисты-сейсмологи: окажись эпицентр землетрясения сотни на четыре сотни километров западнее — не миновать бы Ташкенту беды, сравнимой с ужасающим землетрясением одиннадцатилетней давности, когда оказался разрушен практически весь центр огромного города!

Но, к счастью для столицы и республики, эпицентр пришелся на безлюдную пустыню, как раз на те места, откуда недавно совсем, на прошлой неделе, прибыли три машины Краснохолмской экспедиции, одного из ее подразделений, возглавляемого Козыревым Владимиром Ивановичем. Места слабо населенные, глухие, про человеческие жертвы никто ничего не сообщал, ни официальные каналы, ни забугорные "вражеские" голоса.

В Гушсае землетрясения вообще не заметили.

Праздник закончен, денежки, на дорогой подарок истраченные, уже тю-тю, никогда не возродятся из пепла, а значит, не фиг их и жалеть. В Гушсай Лука вернет Искандер, на своем служебном "газоне", то есть, поедет Лук барином, с пассажирским комфортом… Искандер, ясное дело, будет дома жить-ночевать все эти дни, в Ангрене, а Лук на базе в Гушсае, на своем законном койко-месте. Но возвращение предусмотрено рабочим расписанием ближе к вечеру, не раньше восьми, а сейчас утро, чем бы заняться? В киношку сгонять, разве? Только есть ли, что смотреть?

Лук долго и придирчиво разглядывал памятник геологу Чикрызову, потом двинулся дальше, в подсказанном направлении, и увидел то, что хотел: несуразный серый куб, расписанный гербами союзных республик, ромбами, зелеными зигзагами а ля нити днк: кинотеатр "Ангрен". И афишу, приклеенную прямо на неровно оштукатуренный бок стены… Фильм французский, похоже, что новый… Актеры, правда, никому не известные: какие-то Биркины, Депардье, Пикколи!.. А, нет! Марина Влади там снимается! Уже хорошо!

Молодые девицы рядом стоят, афишу изучают, но на Лука почему-то не засматриваются, даже вскользь, и сами поодиночке не ходят, все больше парами да тройками… В Питере знакомиться проще. Может, в самом кинозале с соседкой повезет?..

— Надо сходить! — решил про себя Лук, тем более, что название " В сетях мафии" показалось ему весьма заманчивым. Непонятно только, откуда во Франции мафии взяться? Может быть, они имеют в виду марсельские и корсиканские банды?.. Лук считал себя знатоком по международной организованной преступности, собранной в шайки, банды, кланы так называемого мафиозного толка, и решил дополнительно обогатить свои информационные авуары просмотром художественного фильма.

Как он потом ругался, почти всю дорогу от Ангрена до Гушсая! Фильм не то, что не понравился Луку, он его возмутил до глубины души, Лук плевался из окна "газона" как рассерженный верблюд, в попытках передать Искандеру свои впечатления!

Во-первых, полное отсутствие мафиозно-гангстерских коллизий, обещанных ему афишей, а во-вторых — алогичное, то есть, невыносимо дурацкое поведение персонажей, типа, этого носатого Депардье, который под конец фильма расстрелял собственную семью, вместо того, чтобы поквитаться с обидчиками!

— Ну, бред, блин! Гнусный сраный бред! Искандер, зуб даю! Такая дрянь!

— Ладно, хорошо, что сказал, а то уже Верка меня блатовала на завтра на вечер! Дескать, девчонки с ее работы смотрели давеча, так все обрыдались.

— И ты обрыдаешься, если пойдешь, это я тебе гарантирую! — Лук сказал, а сам спохватился, что с такими характеристиками, которые он фильму дал, можно получить обратный эффект, потому как если Искандер любит индийское кино, к тому же еще и арабское… Но Искандер все понял правильно: хэппи-энда там нет, конкретного мочилова нет, песен и танцев нет, любовных сцен и коллизий почти нет — что там смотреть!?

— Не, я на бабское кино не ходок! Ну, разве что, ради Верки иногда, но на это и сам не пойду, и ее не пущу! Пусть лучше мне любимую рубаху подштопает, а то я тогда на скорую руку иглой потыкал, так она снова расползается!

Лук только вздохнул… Он хотел, было, напомнить Искандеру обещание, чтобы тот попросил жену, а та, если, конечно, это возможно для нее и нетрудно, ушила бы одну из Луковых рубах… а то и обе, сделала бы приталенными, по моде! Но нет, Лук постеснялся напоминать, а Искандер сам так и не вспомнил.

В Гушсае Лука ждала новость, которую он немедленно причислил к хорошим: юная геологиня Аня Шашкова уже на базе, в то время как Валеру выдернули в маршрут под Бухару, это ему по учебе понадобилось, для универа. Судя по косвенным данным, Аня и Валера не скучковались в устойчивую пару жених-невеста, а это значит… Нет, конечно, Лук отнюдь не собирается в женихи взамен Валеры, и на девичью свободу не покушается, но… но… За последние недели в бесконечных маршрутах Лук весьма и весьма соскучился по неформальному общению с молодежью противоположного пола, а "товарищ Шашкова" и раньше воспринималась им как симпатичная, во всяком случае, фигуристая!..

Но планам Лука на походный адюльтер в Гушсае так и не дано было осуществиться: дальше непринужденного общения под элементы нахального окучивания с одной стороны и умеренного кокетства с другой — дело не двинулось. Да еще и Олег Николаевич мешал, вторгался то и дело в сдвоенное пространство молодых людей, словно бы не желая оставлять их наедине, испытующе зыркал на них обоих, задавал дурацкие вопросы…

Одним словом, немало раздраженный амурными неудачами и кознями завистников, Лук залег спать… причем, один-одинешенек в комнате, вот что особенно досадно!.. Да только не успел он домечтать до первой дремы, как из соседней комнаты раздался истошный крик все того же Виноградова, Олега Николаевича, старшего техника, молотоносца и ревнителя чужой нравственности:

— Лук! Лук! Скорее!.. Лук!

Лук в одних плавках (двое на ночь стираных трусов на веревке сохнут) примчался на крик — и ничего понять не может: в комнате свет горит, у окна стоит, полусогнувшись, Олег Николаевич, в майке и в трусах и тычет пальцем по направлению к подоконнику!

— Чего там такое!? Алё, я не понял?.. А-а-а! Понятно! ╛ Ого! — на стене под подоконником обосновалась здоровенная, сантиметров в пять длиною, фаланга, видимо из подоконной щели на охоту выползла, ночь встречать. Сидит смирно, шевелит конечностями… Ох, и противная!.. Все ясно теперь. Дело в том, что в копилку к некоторым другим своим причудам, типа, за молодежью подсматривать, Олег Николаевич смертельно боится фаланг, пауков и скорпионов. И змей боится, но умеренно, как и все остальные люди-человеки, а вот крупных ядовитых насекомых — просто ужас-ужас!

— Успела укусить? — это Лук тоном эксперта Виноградова спрашивает.

Олег Николаевич, кстати говоря, уже привык полагаться на бесшабашность и показное бесстрашие Лука: за время поездок, совместных маршрутов с приключениями, не раз убеждался в наличии того и другого, поэтому и позвал. А с другой стороны — ведь не Козюренка ему на помощь выкликивать, не Аню…

— Бог миловал! Убери ее, Лук, умоляю, убери, убери ее скорее отсюда, от меня подальше!..

— Момент… — Лук метнулся в свою комнату, выхватил из тумбочки пустую литровую банку с пластмассовой крышкой, и назад, к месту происшествия. — Ну-с, красотка, поедем кататься, давно я тебя поджидал-л-л!

Одной рукой Лук крышку с банки сковыривает, а другую в толстую резиновую перчатку сует… Неудобно, черт!.. Лишь бы фаланга никуда не убежала… сиди, сиди на ж…пе ровно, голубушка, я щщас!..

Наконец, Лук справился с крышкой и с толстенной перчаткой: цоп неуклюжими пальцами фалангу поперек талии — и в банку! Главное здесь — не покалечить ценное насекомое, не повредить ей конечности, жвалы, мускулы, грудную клетку, дыхание не сбить — иначе какой из нее боец!?

Лук уже давно планировал стравить в ограниченном "гладиаторском" пространстве двух фаланг, а лучше фалангу и скорпиона! Скорпион, по идее, должен быть круче фаланги. Но со скорпионом придется до завтра подождать, до светлого дневного времени, на горном склоне за домом их должно быть полно. А ночью наощупь скорпионов искать — романтика сомнительная, Лук пока еще не сошел с ума. Днем — другое дело: Козюренок, опытный пустынник, Лука четко научил охоте на скорпионов: подошел к каменной россыпи, на глаз выбрал булыжнички подходящего вида, один, другой сковырнул в сторону острым краем геологического молотка — и вот они, голубчики: под каждым третьим камешком скорпион притаился! Правда, для самого Льва Алексеевича на факте обнаружения вся охота и заканчивалась… А для Лука нет!

Пусть фаланга до завтра в банке посидит, сил перед битвой наберется!

— Олег Николаевич! Если что, если там, вдруг, в пару к этой фаланге, подружка обнаружится — меня даже не спрашивайте, хватайте ее за плечи, целуйте и несите прямо ко мне!

Олег Николаевич хохотнул вымученно, а сам свою раскладушку в сторону двигает, прочь от окна… и от двери… к глухой стене, в саму середку, подальше от щелей и трещин…

Эх… Аня из своей комнаты даже не высунулась, на Луковы подвиги не взглянула!.. Вот так всегда!..

Следующий день принес Луку трагическую новость: сдохла фаланга. А потом, в тот же утренний час, возник сюрприз на смежную тему, короткое и мелкое приключение, которое он, тем не менее, запомнил на долгие годы вперед!

Послезавтра им выезжать в сторону Ташауза, а до этого сделать крюк по окрестностям Мурунтау. В общей сумме это далеко и надолго, а сегодня так… пустой день. Равнодушная Шашкова в Ташкент уехала, Искандер в Ангрене застрял, машину готовит-проверяет…

Гостиничный дом, где с незапамятных времен, еще с конца пятидесятых годов, обосновались геологи Краснохолмской экспедиции, стоит прямо на склоне одной из невысоких местных гор, оттого и сам как бы не симметиричен, разнобок. Сверху, с горы на него смотреть — одноэтажное здание, а снизу, от шоссе — двухэтажное. За гостиничным домом, вверх по склону, расположен полудикий сад, пересеченный, для удобства отдыхающих, узкими бетонными дорожками, старыми, в многочисленных трещинах. Луку скучно в одиночестве и безделье, он и решил побродить, посмотреть, без цели и четкого плана, где там и что…

Вдруг видит: на бетонной дорожке, в двух шагах перед ним, в узкой трещине птенчик желторотый бьется. Видимо, из гнезда выпал, и обратно, понятное дело, ни взлететь, ни вскарабкаться не способен. Лук не разбирается в породах птиц, но четко знает, что это не воробей и не курица, а гнездо — вон оно, у самой дорожки, метра два с небольшим до него, ловкому и сильному человеку подобраться нетрудно. А разве он, Лук, не таков!? Лук еще раз примерился к дереву — да нормально, достать до гнезда проблем не будет, так что птенчика он спасет! Лук наклонился и без лишних умилительных сюси-пуси сунул руку в щель, чтобы осторожно и бережно вынуть, не повредив, птаху малую, неразумную. Хвать — и… почувствовал! Осознание чуточку запоздало против ощущений, но безусловные рефлексы на опережение сработали исправно: Лук пальцы разжал, руку выдернул, и только после этого холодными пупырышками покрылся, от загривка до задницы — там змея!

Адреналин так и воет в ушах и в венах, действия просит, но тут уже и сознание включилось:

— Цел?

— Да.

— Рука не покусана? Что там кожные покровы?

— Все на месте, ранок нет. Выжил. Н-ну-с? И кто же там прячется?..

Лук оглянулся в поисках оружия — как по заказу черенок от тяпки неподалеку стоит, к соседней яблоне прислонен… Примерно, около метра длиною, узкий, прочный — очень даже подойдет!

Лук в четыре прыжка добежал до дерева и обратно, с палкой наперевес.

Птенчик трепыхается, продолжает пищать, но Луку, честно сказать, уже не до птичек, он сейчас — причем, в одно и то же время! — ошеломлен, почти оглушен, и взбудоражен.

Аккуратно, чтобы, все-таки, птенчика не задеть, Лук погрузил деревянный "щуп" в раззявленную дырку и слегка пошевелил. И вздрогнул! Настолько внезапно и стремительно выскочила из щели змеиная голова! Крохотная бездна с клыками торчит на коричневатой узорчатой шее, в сантиметрах пятнадцати над щелью и покачивается, а язык из оскаленной пасти аж трепещет! Но Лук, само собой, знает, что язык, так называемое жало, яд впрыскивать не может и не умеет, на это клыки есть. Птенчик пищит и дергается, и вот тут же Луку видно стало, что к чему: змеиный хвост обвился вокруг птенчиковых лап, и добычу отпускать не хочет. Лук палкой своей тык, тык в змеиную морду, дабы отвлечь ее от птенчика, на простор змею выманить, а та вдруг дважды птенчика поцеловала! Лук даже засомневался в первые секунды: может, ему померещилось?.. Но нет: птенчик пищать перестал и обмяк, глазки погасли. За какие-то секунды, почти мгновенно! Стало быть, змея не простая, но ядовитая. И Лук вспомнил, что из змеиной кожи умельцы делают много всяких красивых и полезных штучек — ремешки, например, для наручных часов! Ну, коли птенчика уже не спасти, то за него и отомстить можно проклятому ядовитому аспиду. А кожа на ремешок очень даже сгодится!.. Это было бы весьма и весьма хиппово! Перед друзьями и девчонками в Ленинграде, когда вернется и восстановится в студенческое сословие — хвастать и хвастать! Натуральная змея, добытая лично! В неравной, правда, схватке…

Отомстить за смерть птенчика Лук отомстил, змею обезглавил и кожу с нее содрал… Неумело, правда, с кусками змеиного мяса на ней… В руке у Лука полуободранный остов змеиный без головы — а все еще шевелится! Вот это круть! И что дальше делать?

Змея, по свидетельству знатоков, рассмотревших темные поперечные узоры на темно-песочной коже, оказалась щитомордником обыкновенным, реально ядовитой змеей: укуси она Лука — не видать ему дальнейших походов и маршрутов, загремел бы в ангренскую, а то и в ташкентскую больницу, на недельку, на полторы!

По поводу кожи — чтобы ее очистить от постороннего мяса — мнения разделились: большинство советовало засунуть кожу в бутылку со спиртом, или в водку, раз спирта нет, но Лук пожадничал на водку деньги тратить, и последовал более экономичному совету: запихнуть в бутылку с растительным маслом. Так тоже делают и с тем же результатом. Еще и кожные покровы лучше сохранятся!

Можно с любым растительным, да? Ну, тогда точняк хлопковое! Оно и дешевле, и вообще его не жалко!

Следовало также, согласно все тем же советам, отмачивать кожу двое или трое суток, но, увы, уже на следующий день Лук положил конец эксперименту: во-первых, время не позволяло, в маршрут пора собираться, а самое главное — заветное место в саду, куда он прикопал бутылку с кожей, нашел бы по запаху даже слепой с хроническим насморком, настолько удушающей была вонь!

Лук надел всю ту же резиновую перчатку, чтобы не запачкаться ненароком в омерзительной этой настойке, вывинтил бутылку из земли, отошел подальше в гору, стараясь не дышать — и забросил а густо заросшую расщелину! Должно сработать не хуже атомной или химической бомбы!

И снова в дорогу.

Лук, изъездивший Кызылкумы вдоль и поперек (пару раз так, и пару раз этак) уже чувствовал себя опытным покорителем пустынь и соблазнов: Аня смотрит на него без прежней настороженности, охотно поддерживает беседы, как общие, так и на двоих, тет-а-тет… Большего, правда, не позволяет, даже когда они во время очередного переезда рядышком в кузове на мешках валяются… Но это поправимо, время еще есть! Что же до пустынных просторов и работы в них, то здесь все в полном порядке! Радиометр он освоил четко, шлиф-пробу-образец в темноте на ощупь отличит, этикетки заполнять умеет, жару переносит на "хорошо" и "отлично"!.. То есть, Лук, внимательно перебрав свои прежние и вновь приобретенные тактико-технические данные, постепенно осознал, что он без пяти минут супермен, способный бороться с превратностями судьбы, искусами, опасностями!

Блин, да его непременно восстановят к сентябрю! Пусть на курс младше, с потерей года, но там тоже неплохие ребята учатся, он многих знает, по общаге и так, по преферансу и покеру! И студенчество на год продлится, что тоже само по себе отнюдь не минус, если честно!

Под такие, вот, духоподъемные мысли и уселся Лук за импровизированный праздничный стол-дастархан!

Это было на одной из баз-оазисов возле местечка Мурунтау. Здесь им показали одноэтажное здание, магазин, разумеется, полностью разрушенное недавним землетрясением. Н-ну, да, гора обломков мелких очень впечатлила всех "экскурсантов". Что называется, восстановлению не подлежит!

И вот, старшее поколение геологов сошлось в щедром застолье: ветераны пьют водку, закусывают верблюжатиной (если не соврали, конечно), обмениваются историями, одна другой страшнее, а Лук… А Лук знает, что отныне он, вооруженный немалым опытом преодолений того, сего и этого, может спокойно махнуть пиалушку-другую, не теряя контроля над собой! Что, еще один тост? Да запросто, он сумеет остановиться в нужный момент, внешне абсолютно трезвый и непроницаемый для взглядов, пристальных, насмешливых, оценивающих!..

Потом его мутило, и он, как обычно, блевал, успев скрыться на задворки о глаз людских, потом слегка протрезвел…

Если не считать периодически подступающей к горлу тошноты, держался Лук прекрасно и уверенно, улыбаясь за общим столом надменно и чуть устало… Потом он был откомандирован вместе с Володей Маматовым в соседний, уцелевший после землетрясения, магазин — два километра по дороге, чтобы пьяный (к тому времени) Маматов не заблудился и ничего не перепутал в покупках…

Доехали, взяли что нужно для общего стола, расплатились, но купили на одну бутылку больше, Маматов уговорил. Тут же, в кабине, разлили поллитровку водки на два стакана и выпили залпом, закусили урюком. В бутылке еще оставалось граммов сто, но допивать не стали, дескать, это лекарство, Маматову на утро… Только-только выпили, не протикало и двух минут, Лук еще очередные спазмы в горле не погасил, как Володя стал расползаться на куски… Единственное успел сказать: веди ты, я посплю. Трезвый человек в такой ситуации стушевался бы, встал в тупик, но только не Лук! Люди-то ждут! Они всей душой надеются на Лука, они послали его старшим — именно, что на случай возможных неожиданностей, а он!? Тпру — и лапы кверху!? Самое трудное было выковырнуть пьяного Маматова с водительского сидения на пассажирское!.. Но удалось кое-как.

И вот уже Лук восседает за рулем, пытаясь вспомнить на колышущемся разуме Искандеровы уроки вождения… Маматов скорчился рядом, ближе к полу, больше подсказать некому… Сначала ключ…

Машина завелась и поехала в нужном направлении. Почти все, что сохранилось у Лука в памяти от остального вечера — это страх промахнуться: что при въезде на базу нужно преодолеть неширокий мост через канаву… Всё. Дальнейшее ему рассказывали сторонние очевидцы, от Нины Ивановны до Олега Николаевича, со всякими обидными вариациями, но примерно одинаково:

Р-ревет, надрывается мотор, из клубов пыли появляется маматовский "газ", самого Маматова не видать, а за рулем гордый и в стельку пьяный Лук, давит на газ изо всей дури своей, мчится — передача на первую скорость поставлена! — и орет песню:

— Чуваки долбают модный джаз с вечер-ра и до утррра-а-а!

— Может быть, все-таки: "чуваки лабают модный блюз"?

— Да какая разница, Лук!? Главное, что оба напились как свиньи. Мотор заглох, ты вывалился в одну дверь, Маматов в другую… Хорошо, хоть, бутылки остались целы. Козырев все спрашивал про сдачу, но ты к тому времени уже даже мычать не мог…

Раннее утро следующего дня. Как больно падать в глазах своих! Лук слушает все эти издевательские рассказы о самом себе, он не выспался, его опять мутит. Услышав про сдачу с покупок, удрученный Лук пытается припомнить… Деньги, вроде, Володя Маматов платил, сдачу получал…

— А Маматов на тебя указывает.

Лук морщится, у него даже нет сил обматерить этого хитрож…го придурка! Ну, ведь, точно Маматов платил!

Лук обхлопывает себя по всем карманам… Почти все деньги, кроме трешки, он еще загодя, вчера днем, железно затырил в потайное место рюкзака, в обложку паспорта, а рюкзак в домике, где у него койко-место. При нем сейчас денег нет, кроме рублевки, полученной за купленную вскладчину бутылку. Стало быть, Маматов врет. Но доказывать? Кому? Зачем? Это еще ниже себя ронять.

— У меня, да? Ладно, что смысла спорить? Пусть у меня. Чувак брал за неурочное время по четыре рваных за пузырь. Четырежды четыре — шестнадцать. С двух червонцев сдача — четыре рубля ровно. Пусть пять, если про наценку не поверят. Лень сейчас в хижину идти. Вернусь — сразу же отдам.

Где Маматов? Маматов спит. Козюренку и Луку пора в поход, на место их отвезет Толик. Через трое суток, ровно к полудню, за ними вернется дежурный водила. Все готово?

Луку очень и очень плохо после вчерашнего: голова кружится, ноги дрожат. Нина Ивановна рекомендует Луку "поправиться", выпить на посошок граммов сто, она добудет ради такого дела… Но Луку проще съесть змеиную шкуру в хлопковом масле, нежели подумать хотя бы о глоточке спиртного. Сейчас опять вытошнит, ой, мама… И ведь еще вчера он так собой гордился! А теперь он объект шуточек и насмешек для всех остальных. Вот Козырев, видать, уже опохмелился: чай пьет, брынзой заедает. Козюренок вообще свеж, потому что допьяна не пьет. И Толик бодр, он тоже вчера только чай зеленый употреблял. Лук не подает виду, как ему хреново, наравне с Толиком грузит в кузов Маматовского грузовика провиант, походные постели, два сорокалитровых бидона с водой, всякую другую мелочь… А Искандер в тридцати километрах отсюда, с другой группой… Вот, почему, спрашивается, все балдеют и в постелях нежатся, с утра пораньше, а ему и Козюренку чесать невесть куда, ни свет ни заря??? Ох!.. Надо срочно личную воду проверить, обе фляжки под завязку наполнить, и впрок напиться самому. Жажда безумная! Но она не от жары. Может, взять и попросту взмолиться, чтобы пожалели и дали отдохнуть до завтра!? Нет, никак нельзя. Нельзя, нельзя, блин, и нельзя!

— С чего тебе отдыхать? — спросят! Не можешь пить водку — жри… понятно что… И ведь будут правы! Однажды, когда он был по приглашению Тани Шуваловой у них в гостях, довелось ему поболтать за обеденным столом с Юрием Михайловичем. Тот ему четко объяснил насчет геологических попоек, словно заранее провидел: пей сколько хочешь, если разума не теряешь и на утро способен выполнять порученное дело. А иначе — пшел вон, кому ты такой нужен, гиря на шее, хоть в тайге, хоть в пустыне!? Лук, уже здесь, в пустыне, проверял окольным путем, насчет самого Юрия Михайловича — единодушное мнение: здоров мужик, и выпить мастер, и в работе первый! Что надо мужик — Юрий Михайлович Шувалов! Теперь он барин, конечно, высоко подскочил, но по заслугам: полжизни в поле!

Ну, если старцы к полтиннику достойно держат удар, то Лук и подавно переможет! Вперед, он готов. Только отныне пить водяру в пустыне он не будет, ни много, ни мало!

ГЛАВА 13

А вам бы хотелось пасть жертвой чужого милосердия? Вот и Лук не пожелал! Редкий ишак способен потягаться в упрямстве с Луком.

Ему еще повезло, ад начался не сразу: ехать до "точки" примерно час, Козюренок в кабине, лично контролирует путь, а Лук, забравшись в кузов, угнездился среди тюков с постельным тряпьем и затих в полубреду. Не то, чтобы ему хорошо, но… пока терпимо. Дальше, на солнышке, будет хуже, резко хуже, Лук это знает.

Козюренок — человек ехидный, и где-то мелочный, но он отнюдь не жесток. Он, конечно же, понимает, что Луку нехорошо с дикого перепою да под косматым солнцем, но даже примерно не догадывается о степени мук, выпавших с утра на долю этого балбеса, младшего техника Лука! Все пьют, даже и Козюренок засадил вчера граммов семьдесят грузинского коньяку, но… Пей — и знай свою меру! И все будет отлично! Тот же Юра Шувалов, однокашник Козюренка и приятель его студенческих лет, сколько бы ни пил вечером — с утра здоров и в путь готов: пузо вперед выставит, да на остальных покрикивает!

— Видел, у него шрам на пузе?

— Нет, откуда бы…

Луку показалось, что Козюренок при этих словах глянул на него, ну… вроде бы как испытующе… и рассказал Луку старинный случай, произошедший с Шуваловым лет двенадцать назад на Дальнем Востоке: дескать, активно участвовал в поножовщине, борясь за внимание одной молодой поварихи. Лук даже рассмеялся сквозь головную боль: оказывается, и зрелые солидные мужи способны вести себя в определенных обстоятельствах нормально, по-человечески… Да, Шувалов симпатичный дядька.

А Лук — ну, что Лук… Голова поболит и перестанет, вперед умнее будет. Козюренок так и сказал.

Да, он прав, с академической, так сказать, точки зрения, ибо сам, небось, ни разу в жизни перепойных ощущений не изведал, поэтому сочувствовать засранцам вроде Лука он хочет, а сопереживать — так ему просто нечем! Лук влачится по глинистой равнине, потом ноги начинают вязнуть в песке… то и дело приходится протирать от пыли радиометр… Потом опять наст глиняный пошел… или это уже солончаки… по ним легче идти… И опять эти поганые пески! Луку грезится: вот сейчас они заберутся на бархан по пологому склону, а за ним уютная такая ложбина — и вся заполнена снегом! И Лук туда нырнет, и лениво будет перекатываться в сугробе, пожевывая снег, как сахарную вату, с живота на спину, со спины на живот… И час, и два… и ему не надоест!

Но с гребня бархана виден только спуск и подъем на следующий… Перед глазами скачут красные и черные пятна, Луку хочется рыдать и орать, но нет на это никаких сил: только и остается брести в заданном направлении, вслед за Кюзюренком, да выкрикивать ему в спину данные радиометра… и мечтать, уже и не о сугробе, но всего лишь о твердой глиняной корке под ногами, вместо зыбучего… фигучего песка!..

Одиннадцать утра по местному времени, а одна из фляжек уже до суха пуста! И жажда меньше не стала! Жажда облизывает Лука, она кусает его, она пожирает его заживо и требует, едва ли не в громкоговоритель: вынь другую флягу, попей досыта!

— Фиг тебе, сволочь! — из последних сил возражает Лук, и тут же морщится покаянно: сам себя сволочью назвал! Но доставать флягу, чтобы утолить сиюминутную жажду — это почти самоубийство: в желудке бултыхается вполне достаточно воды, он ее чувствует… Да, он ее осознает и ощущает, точно так же как и лютую жажду. Она только притворяется нестерпимой, и через десять минут… ровно через десять минут Лук это проверит, сделав последний маленький глоток из почти опустошенной первой фляги. Погоди, как это… Он уже делал последний маленький глоток из этой… Лук на ходу встряхивает — и память возвращается к нему: да, пил уже, там и капли не осталось! Лука пошатывает, он не раз, и не два спотыкался на ровном месте, однажды упал… Хорошо, хоть, Козюренок этого не заметил.

— Трид… Гм, гм… Тридцать пять где-то, Лев Алексеевич! Идем, идем, а стрелка на месте торчит, ни туда и не сюда.

— Что ты там сипишь издалека, громче говори!

— Я говорю: норма, Лев Алексеевич! За тридцать пять ни разу не поднималась!

— Это хорошо, это значит, что правильно действуем, по плану! Видишь вон те саксаулы?

— Что это именно саксаулы — не вижу, далеко. Может они березы.

— Говори громче! Курс на них. Там передохнем с полчасика, там тень от камней.

Да, саксаулы среди громадных камней-валунов. Сам саксаул практически прозрачен для зноя и солнечных лучей, но валуны спасают. Надо только поаккуратнее: местная живность, довольно часто ядовитая, тоже хорошо понимает, что ночью от камней почти до утра тепло исходит, а днем прохлада сохраняется. Лук снимает с себя ненавистный радиометр, вслед за Козюренком добывает из-за спины фляжку… У запасливого Козюренка еще и первая фляжка наполовину полна, в то время как Лук…

— Голова бо-бо?

— Есть немножко, Лев Алексеевич. — Лук не чувствует злорадства в вопросе, поэтому отвечает правдиво, без гонора.

— На таблеточку. Это аспирин, он у меня всегда с собой, на всякий провсякий. Во-первых, сосуды чуть расширятся, боль уймется, а во-вторых вода из тебя начнет не только через почки уходить, а вместе с потом. Потеть при жаре — первое дело! Держи!

Луку хреново, ему бы из козюренковской фляжки вдоволь напиться, свою не трогая, но — пожалуй, что и впрямь надо аспиринчиком закинуться, те же северные американцы из Северной Америки на все случаи нездоровой жизни аспирин жуют.

— Спасибо, Лев Алексеевич! Я смотрю — усы у вас отросли будь здоров! Без малого как у Буденного Семен Михалыча!

Лук думал тонко подольститься к начальству, заговорив об усах, а Козюренок наоборот, даже поперхнулся очередным глотком.

— Правда!? Екарный бабай! Я думал, рано еще! Как вернемся на базу — сразу надо будет подобрать чуток, покороче с боков сделать!.. Ты уже знаешь про усы и Буденного, рассказывал тебе кто-нибудь?

— Нет, а что?..

Почему-то Лук до этого дня и впрямь не слышал довольно широко распространенную байку насчет Буденного, но Козюренок уверяет, что сам был свидетелем очередного "боя быков"! И, похоже, что не врет, во всяком случае, сам верит в свой рассказ, это очевидно.

Смысл повествования в том, что в двадцатые годы, уже после окончания гражданской войны, конница Буденного огнем и мечом прошлась по узбекским провинциям и вообще по всему тогдашнему Туркестану, подавляя басмаческие мятежи в Хорезме, Бухаре, Самарканде. По личному указанию самого Семена Михайловича, имевшего большой практический опыт борьбы с белоказаками, Красная армия действовала предельно жестко, вырезая чуть ли не поголовно все мужское взрослое население восставших кишлаков.

— Зашли в кишлак, созвали всех мужиков на площадь, ну, или там, на открытое место: штаны снять! По лицу-то как их отличить — кто мирный дехканин, а кто басмач? Те, которые басмачи — себя можахедами называли. Кто отказался портки снимать — расстрел на месте! У кого задница красная-потертая от недавнего похода в седле — опять же в расход, шашкой или пулей! С той поры во всех кишлаках осталась память о Буденном и коннице его. Стоит лишь показать местным бабаям, что ты вроде как пышные усы расправляешь и подкручиваешь, особенно если ты сам безусый, как те бабаи начинают орать, плеваться и проклинать. Помню, где-то неподалеку от Бухары, на сельском базаре, в году пятьдесят пятом, примерно — я еще был зелен и молод! — главный наш, Петренко Алексей Александрович уж я не помню, с какого куражу, показал вот так (Козюренок провернул кулаками у себя под носом) усы местному населению — так мы в тот раз едва ноги унесли! Сам он урожденный местный, кстати говоря, туркестанский! Ох, давно это было! А ныне он лауреат Ленинской премии, очень большой начальник! Как-то увиделись в Ташкенте — соизволил меня узнать, поручкались.

Лук мгновенно поверил в этот рассказ, и сам ни разу не попытался потом испытать на местных стариках действенность такого жеста. Много десятилетий спустя он, все же, проверил информацию насчет Туркестана, Буденного и его Первой конной — нет! Не было Семена Михайловича там ни раньше, ни позже обозначенных Козюренком событий. Михаил Васильевич Фрунзе — вот он был, подавлял, и также запечатлен с усами на всех сохранившихся фотографиях. Вполне вероятно, что простое население, откуда выделялись те самые басмачи, поначалу ненавидело именно Фрунзе, но с годами, когда память о Фрунзе подзабылась, а слава первых маршалов Буденного и Ворошилова, благодаря официальной пропаганде, широко, на весь Советский Союз, разрослась, те расстрельные репрессии стали ассоциироваться именно с Буденным. То есть, и аксакалы зря на Буденного злились, и Петренко с Козюренком насчет него ошибались, но — сама по себе история вполне правдоподобна.

— Все, дальше двинулись, нам еще много надо успеть! У нас всего три дня.

Может быть, таблетка аспирина помогла, или это молодой организм сумел справиться с алкогольным отравлением достаточно быстро, но после получасового привала и двух небольших глотков воды Лук приободрился, цвета, звуки и запахи этого мира стали доходить до него гораздо более внятно. К вечеру, к самому концу долгой вылазки первого дня, он уже совсем оправился и даже почувствовал голод. На стоянке все чисто: за время их отсутствия — ни команчей, ни койотов, ни даже беглых каторжников. Козюренок, по своей укоренившейся привычке Гарпагона, тотчас проверил запасы воды и провизии. Все присутствует в должном количестве. Можно отдыхать и ужинать.

Толик высадил их в излюбленной для Козюренка близости к заброшенной кошаре. От овец там и запаха уже не осталось, но Козюренок тверд в однажды обретенных предпочтениях: кошара — это надежно. Где кошара — там нет места всяким ядовитым тварям… во всяком случае, вероятность их появления снижена в разы, что немаловажно.

— Эх, нам бы еще ручеек, или колодец какой…

— Так у нас полно воды, Лев Алексеевич!? Два бидона почти по горлышко оба! Восемьдесят литров за три дня нам не выпить и на лицо не выплескать!

Козюренок в ответ только многозначительно качал головой: мало ли что… Запас должен быть.

Запас, запас… А сам, небось, за Луком каждый лишний глоток считает! И выплеск во время умывания! Перестраховщик хренов!

Умывались они отдельно: каждому на процедуру ковш воды, утром один и вечером один. Без рукомойника это делать неудобно, а лить друг другу на руки и на шею — оба молча не захотели, своими силами обошлись. И набирать в рот воды, по местному обычаю, чтобы оттуда выливать на обе руки вместо рукомойника — тоже оба почему-то не пожелали.

Костерчик они развели маленький, только чтобы чай вскипятить да консервы подогреть, предварительно смешав их в глубокой сковородке: две банки чистой говяжьей тушенки плюс две банки гречневой "армейский паек", тоже, кстати, содержащей скромную долю говядины.

Получилось много, весьма сытно и очень вкусно, по мнению Лука!

Поднялись рано, почти с рассветом. Но не потому, что Лук с Козюренком горели рвением трудиться до упаду — нет, вовсе нет: Луку вообще работа по барабану, а Козюренок любил соблюдать четко выстроенный график труда и терпеть не мог штурмовщину с авралами. Как раз по этому поводу у него с Козыревым то и дело возникали короткие перепалки, потому что у Козырева не получалось ровно: то "давай-давай-давай!", то "успеем еще". Но оба трудяги, этого у них не отнять. С рассветом "геологи-пустынники" встают из-за жары, чтобы успеть сделать как можно больше по относительной прохладе, а уже потом, опять же без спешки, выбрать подходящую тень и спокойно, в сонной полудреме, переждать самые тяжелые часы полуденного зноя.

Козюренок просыпается быстро: вот только-только еще похрапывал-посвистывал в своем спальном мешке, но глаза открыл — и вот он уже одет, умыт, напевает что-такое невнятное древнее, типа… типа…

— Как получим диплом? Да, Лев Алексеевич? — за твои трудодни, гоп стоп дуба… пахать и сеять?..

— Чего?..

— Ну, песню поете?

— Какие еще трудодни!? "Шеф нам отдал приказ: лететь в Кейптаун!" Была такая дворовая песня в моей молодости, при чем тут трудодни?

— Мотив похож, вот я и перепутал.

— Все, все, все! Харэ в огонь подбрасывать! Мы быка жарим, или чайник кипятим!?

Сухой горючей "ботвы" кругом — за год не спалить, тут тебе и доски поблизости, и хворост, и еще всякая пластмассово-резиновая дрянь, но Козюренок верен себе: экономить надо, запасаться на сто лет вперед!

Козюренок легок на подъем, но и Лук не хуже: спит — чик! — моргнул два раза! — и сна ни в одном глазу! Вчера было так тяжко, что впору сдохнуть, а сегодня — вроде бы привычная норма самочувствия. У Козюренка с собой радиоприемник, который он называет транзистором, но вечером он его включал буквально на несколько минут, это чтобы зря батарейки не разряжались. А сегодня за завтраком слушал, слушал, все погоду ловил…

— Ну, дела! Сегодня обещают в наших краях до сорока в тени! Хоть в маршрут не выходи! Однако — надо, мы, благодаря некоторым начальникам (Козюренок явно целится намеком в Козырева, но тот очень далеко и не слышит), и так уже выбились из графика! Поэтому пойдем. Лук! Еще раз проверь фляжки с водой, и надо нам впрок напиться, про запас, чтобы не сомлеть на жарище раньше времени. И еще. Тут это… Ты как хочешь, а я голышом пойду!

— Что!? Как это — голышом, Лев Алексеевич!? Босиком и без радиометра? — Лук придуривается со своими вопросами: ему по рассказам бывалых людей уже известна старая маршрутная "примочка", но участвовать в ней Луку предстоит впервые, и он не против.

— А вот так. Сейчас увидишь, и я тебе советую сделать как я. Не указываю, но советую.

Лук к совету прислушался, как и собирался с самого начала, и вот уже они с Козюренком идут в противоположную сторону от первого дня, по солончаковой пустыне. Если бы по обычной песчаной, как вчера, с барханами, с песочными поземками, то худо бы им пришлось: песок, забиваясь в не защищенные одеждой складки кожи, растер бы им все, что можно, а так, по твердому насту — очень даже удобно! И хиппово, жаль фотика нет! На голове у Лука соломенная шляпа с обгрызенным боком, спина и плечи закрыты самодельной жилеткой из толстой фланелевой рубахи, чтобы между рюкзаком, радиометром и кожей прокладка была. И еще у него из одежды — парусиновые полукеды на босу ногу. Всё. Ни штанов, ни трусов, ни майки, ни рубашки.

Примерно так же одет и Козюренок, но вместо "страшильной" шляпы у него — добротная панама цвета хаки, а на ногах носки и ботинки с высокими, по-над щиколоткой, голенищами. Темные очки Лев Алексеевич считает пижонством, вредным для работы: искажает оттенки песчаных и каменных пород, в то время как геолог обязан быть наблюдательным и чутьистым! Но другие-то геологи носят — и ничего, на оттенки не жалуются! Лук тоже нацепил бы на нос темные очки, но у него нет, а покупать — негде, да и денег жалко.

Первые полчаса-час, Луку было дичайше себя ощущать в таком, вот, прикиде: словно два клоуна или эксгибициониста вышли на променад! Но километров через пять-шесть и Лук вполне даже освоился, ибо все равно — в любую сторону горизонта смотри, иди, поворачивайся! — нигде никого нет! Ни людей, ни даже беглых верблюдов. Разве что суслик пробежит, или ежик ушастый, или ящерица… Да, ёжики здесь иные, нежели в средней полосе.

— Видел, да? Уши как у лисицы! Местные их варят и едят, как лекарство. Говорят, что от туберкулеза помогает, и еще от чего-то!

Луку было бы жалко есть ежей, они ему нравятся. Вот, змеиного бы мяса он попробовал, это да, и черепашьего тоже… Что там еще из кулинарной экзотики проколлекционировать?.. Верблюжатину он ел однажды, попалась жирная и жесткая, Искандер утверждает, что на предыдущей базе, в местной столовке, их потчевали ослятиной под видом баранины!.. Дескать, сам видел содранную шкуру, с бараньей никак ее не спутать!..

То ли день был такой удачный, то ли у Лука второе дыхание открылось, то ли Козюренок решил дать роздых себе и младшему технику, но проскочил второй день — и усталости в мышцах почти не оставил! Даже зной, похоже, был не столь изнуряющим, как ожидалось по метеопрогнозу — сидеть и полулежать за камнями было вполне удобно: подстелил жилетку под голую задницу и отдыхай себе! Бдительно поглядывая, правда, насчет зловредных насекомых и рептилий возле чресел! Чресла, небось, свои, не казенные!..

Мешочки с грунтом и камешками делили поровну, и в общей сумме оба отнюдь не перегрузились, шли "домой" почти налегке. Ужин совмещал в себе, также, и обед, и состоял все из той же тушенки, на этот раз, с рисовой кашей, плюс к чаю — не успевшие очерстветь лаваши со сгущеным молоком. Отлично! Хотя, гречневая каша для Лука вкуснее рисовой. А Козюренку наоборот, он рисовую громче нахваливал.

И пришел третий день. Его Лук запомнил на всю жизнь. Начиналось все как обычно: встали, умылись экономно, позавтракали (чай черный, сухой лаваш, сгущенка), пора бы и в маршрут, но Козюренок заявляет:

— Сегодня я один иду в маршрут, а ты, Лук луковый, остаешься на точке. Твоя задача заполнить бумажки по нашим образцам, запихнуть их в соответствующие мешочки, а на отдельном листке составить нечто вроде реестра. Ну, умеешь ведь, видел, как я делаю…

— Да, и видел, и сам умею. А с чего так, Лев Алексеевич? Почему без меня? Вы за золотыми слитками пошли, что ли, древний клад искать? Чтобы не делиться, да?

У Козюренка смех тонкий и дребезжащий, но шутку он оценил и не обиделся.

— Нет. Про золото я тебе уже не однажды рассказывал: россыпей здесь нет. Древние клады наверняка есть, но где они, вот вопрос?.. Те места, куда мне сегодня идти, достаточно хорошо промерены, там радиометр ни к чему, пробы, шлифы и образцы не нужны, ибо уже представлены где надо в должном и нужном количестве. А просто мне хочется прогуляться в те места и кое-что проверить… Ну, всякую теоретическую трихомудию, к которой некий геолог Козюренок чувствует себя причастным! Я для собственного самолюбия хочу побродить в местах, где я бывал, и которые описывал. И там, по той теме, у меня есть точки разногласия с другими геологами. Дело прошлое, но я хочу еще раз перепроверить, кто из нас прав был, а кто нет. Понятно?

— Более или менее. Так, вроде бы, не полагается одному в маршрут, сами же говорили?

— Полагается… не полагается!.. Мало ли что в этой жизни полагается и не полагается!.. Мне так удобнее будет, екарный бабай! Мы договорились? Лук?

— Якши, Лев Алексеевич. Но давайте тогда сверим наши часы и уговоримся: с какого времени мне начинать беспокоиться по поводу вашего отсутствия!? Короче, когда собираетесь вернуться?

— Резонно. Тэк-с. На моих шесть двадцать две, заболтались мы…

— Ваши спешат на три минуты.

— Подведи свои, чтобы тоже спешили. К восемнадцати, по моим, я вернусь. Все плановые работы, кроме камеральных, разумеется, мы уже здесь выполнили. Мы молодцы. Провиант и ужин — банки, там, костерок, просто подготовь но банки не вскрывай, мало ли какие задержки… Ну, все? Воду особенно не транжирь, вода — это жизнь.

— Хорошо, наэкономлю как следует, но только куда ее беречь — завтра утром сматываемся же?

Козюренок аж поморщился каким-то своим мыслям, но озвучивать не стал.

— Все, я пошел!

— Э, э, э! Лев Алексеевич! Может, это… Третью фляжку возьмете, мне-то сегодня фляжки не нужны!

У Козюренка одновременно вздернулись усы и брови — задумался коротко…

— А давай! Мало ли! Залей при мне свежей водички, пригодится третья! Четыре как бы тяжеловато будет, а три возьму.

Козюренок ушел, и Лук остался один. Ему показалась странною причуда Козюренка идти в поход без напарника, он, не имея никакой ясной цели, даже вскарабкался на ближайший горбик-холмик, вероятно, остатки строения возле кошары, и, сколько смог, проследил взглядом уходящего вдаль Козюренка. Тот шел по маршруту первого дня, где-то в пределах полутора километров вовсе исчез из поля зрения… Черт его знает, может и впрямь пошел проверять аргументы в теоретическом споре!.. Но какая, в общем-то, разница?

Лук походил кругами возле стоянки, потом отошел в сторону от нее — туда метров триста, обратно… Если не считать трения ветра о брюхо пустыни, а также собственных "луковых" шумов — хрустов да пыхтений — полная тишина кругом. Даже ящерицы с ежиками пропали куда-то… Жарко. И что, что жарко!? Можно: а) попить вволю! б) ополоснуть лицо и спину, воды более чем полно! Лук так и сделал: попил вволю, голову намочил, не вытирая…

Потом опять вскарабкался на малый холмик и замер, прислушиваясь…

И тут его накрыло!

Вот, он стоит, голый, если не считать обуви и дурацкой шляпы, стоит совсем один, один-одинешенек!.. Родители наверняка думают о нем, беспокоятся… И он о них тоже, но меньше… гораздо меньше. У Лука сжалось сердце на миг: а вдруг с ними, или с бабушкой, или с братом что-то стряслось, пока он в пустыне, без писем, без звонков!.. Будет в Ангрене — закажет разговор с предками! Сто процентов! Сделает — лопни глаза! Да, они думают о Луке, но ничем не могут ему помочь, или посочувствовать, или просто с ним поговорить!.. Упади он сейчас бездыханный — сколько времени пройдет, пока об этом узнают там… "на большой земле"? Двое, трое суток? Больше?

Ребята в Ленинграде — пацаны, девчонки — помнят ли о нем?.. Нет, ну наверное, помнят, но вспоминают ли, у себя на пьянках-танцах-посиделках?.. Лук не уверен, он слишком хорошо помнит, как проявляется память о тех, кто в армию загремел, или отчислен, подобно Луку, за те или иные грехи! Поржать, повспоминать пару стебовых событий… и все, и на другие темы переключились, столь же поверхностно и легко.

То есть, умри Лук здесь и сейчас… И что тогда? Нет, оно понятно, что мир останется прежним и дальше в будущее покатится, невзирая на отсутствие Лука, но… Реально, ведь, его смерть затронет, глубоко и надолго огорчит совсем немногих- человек пять-шесть, включая членов родной семьи! Мать с отцом, бабушка с братом, Ну Таня Шувалова, быть может… Ну, Мика Тимофеев… Всё!? И это всё???

Лук, нарезающий бесцельные круги по периметру стоянки, решил развеяться от скорбных мыслей: он вдруг подпрыгнул высоко и заорал: УРА! ГИП-ГИП УРА-ААА!

Зачем он это сделал?.. Ясно зачем: чтобы проверить наличие в себе зависимости от социума, вот зачем! Проверка показала: зависимость есть, и она большая! Потому что никого вокруг нет, даже беркутов и черепах, а он все равно ведет себя так, словно его могут увидеть, услышать… и, например, осмеять, или принять за сумасшедшего! Лук заозирался, в поисках несуществующих очевидцев и тут же принялся спорить с собой:

— Это не фантомная зависимость от социума, но элементарные опасения, что Козюренок может внезапно вернуться и застукать Лука за неподобающим поведением.

— Ну, так тогда марш на холмик! Осмотрелся, обежал окрестности, радиусом… триста метров, этого вполне хватит! И дальше экспериментируй!

— Да вполне здраво. Ну, я побежал!

Лук минут за двадцать легкой рысцой обежал окрестности, убедился, что вокруг надежно никого нет, из мыслящих существ… Взялся экспериментировать: совершать нелепые телодвижения, молоть чепуху, петь детские песенки… И убедился, что не в силах полностью избавиться от ощущения, что тебя видят и слышат, высказывают по поводу твоих поступков оценочные суждения! Все равно продолжает работать внутренний цензор-редактор, заставляющий тебя "знать меру", дабы не выставляться полным дебилом, физическим и моральным уродом.

Неплохое развлечение, хороший опыт… Только при одном, блин, условии! Только при том условии — блин горелый! — что об этом развлечении найдется, кому рассказать, будет, с кем опытом поделиться. А если представить на секунду, что — все, ку-ку, никогда более в своей жизни Лук не увидит живых людей — родственников, знакомых, друзей — то и опыт получается насмарку, и забавного в его кривляньях ничего нет! Такой вот парадокс.

А вокруг по-прежнему тихо. Это реальная безлюдная пустыня, Лук! Здесь, под ногами, кострища, шины полуобгоревшие, бутылки… Но если отойти вон туда хотя бы метров на триста-четыреста, или даже меньше, то не останется никаких свидетельств, что ты по-прежнему в двадцатом веке! Самолеты в этом небе не летают, белыми полосами по небу не чиркают, железной дороги нет, машин не слышно… Есть во всем этом безмолвии зловещая красота равнодушия. Пустыня вечна, тогда как ты — комар-однодневка! Что ты здесь делаешь, Лук, как ты сюда попал? Что ты в жизни совершил? Хорошего, там, или плохого, чтобы своей след прочертить, остаться надолго ╛- если не с людьми, то хотя бы в памяти людской!?

Лук начинает перебирать воспоминания — и ни фига ценного в содеянном за годы жизни… да, не находит! Стихи пробовал писать — где они? Научная полемика по проблемам обобщенного перцептивного образа? — Три ха-ха! Никто и понять не в силах крамольной Луковой идеи об абсурдности данной формулировки! Еще что? Карты, пьянки, девочки, драки… А! Диссидентский стишок про Леню Брежнева! Еще что? Что еще, Лук? Стрельба из Козыревского пистолета по дорожным знакам пару недель назад? Украденная в прошлом году из библиотеки книга сицилийского автора Микеле Панталеоне?..

Лук ухмыляется надменно: дескать, ему еще двадцать лет, он успеет!.. Но тут же понимает, что ухмылку демонстрировать некому… Пустоцветом живешь, Лук! Вон, как тот саксаул, от которого ни плодов, ни тени!.. Лук нещадно грызет себя, наперегонки с совестью, и постепенно светлеет душою. Да, он не подарок, не ангел… и вообще в нем сегодня живут-балдеют одни только "не"… Но еще не поздно опомниться и проявить свое Я, свою силу воли, свой разум, талант, чтобы все они были под стать его вселенским амбициям! Да, да, да, именно так! Отныне он будет жить и ценить любой день, час и миг скоротечной жизни своей, взвешивая каждый на весах рассудка! Лени и безделью — нет! Плевать на красный диплом! Он просто будет учиться и открывать! Пьянкам и картам — нет! Девицам и случайным связям… гм… об этом позже. Дракам и скандалам — нет! Он будет холоден, выдержан и упрям. Он вернется в Питер, в универ, другим человеком, ибо кое-что постиг в этом безумном мире, а именно его надо встречать, как он есть. Мы часть красоты, которая нам дана! И не надо ждать-дожидаться Питера, он сейчас, с этой минуты… ну, например, возьмет и добьет все бумажки с обозначениями, чего там откладывать!?

ГЛАВА 14

Мир без забот, зависти, обид, испытаний, обмана, поражений, ошибок, усталости — кому он, н-на фиг, нужен такой!? Разве что золотым рыбкам в аквариуме? Козюренок вернулся ранним вечером, без пяти семь по Луковым часам, и выглядел не то чтобы довольным, но умиротворенным.

— Получилось, Лев Алексеевич?

— В общем и целом да. Жрать хочу. Что там с ужином у нас? Вот, возьми свою фляжку, спасибо, к счастью, не пригодилась.

— Пища почти готова: банки вспороть — и на сковородку, итого пять минут. Угольного жару полно, даже подкидывать ничего не придется. Гречневую, да?

— Погоди. Сначала умоюсь, отдышусь…

Не спеша поужинали, поболтали о том, о сем. Козюренок попытался, было, рассказать о сути разногласий между ним и неведомыми оппонентами, но Лук, весь охваченный пламенем нравственного перерождения, плохо его слушал, отвечал невпопад… Он все дождаться не мог, покуда сгустится ночь, и они с Козюренком разбредутся по "спальным местам", а он, играя в гляделки с бессмертными звездами на угольно-черном небе, опять выгрузит в сознание потаенные думы и планы свои, такие важные и такие, в общем-то, простые, посильные… Главное — четко соблюдать и не сворачивать в сторону, слабины в себе не давать. На то ведь и человек, а не тупой эритроцит, плывущий по течению.

И пришло утро четвертого дня. Позавтракали в полвосьмого, почти пустым чаем (по-братски разломили остаток сухого лаваша), собрали-упаковали полевые трофеи, пожитки…

Странно. Еще вчера в ночи, перед сном, Козюренок пребывал в ровном, и даже в хорошем настроении, но сейчас — явно, что не в духе, нервничает.

— Лев Алексеевич!? Кес ке се? Что случилось, потеряли что-нибудь? Или приболели?

— Н-нет. Здоров. Все проверил, все на месте. Но — да, настроение у меня, прямо скажем, неважнецкое.

— Из-за чего? Или… из-за кого? — Второй частью вопроса Лук как бы намекнул на себя: не он ли причина дурного настроения начальства?

Но оказалось, что Лук не при чем. Козюренок несколько секунд помолчал, сплюнул в догорающий костер и, наконец, озвучил:

— Хрен его знает, товарищ геолог. Опасаюсь я, как бы о нас не забыли…

— То есть, как это — забыли!? Бинты и ножницы забывают в животе после операции, это простительный пустяк, а нас-то за что? Опять же бидоны и радиометр пропадут, бесхозные, возле наших мумифицированных тел? За такую забывчивость могут и прогрессивки лишить провинившихся! Строгача, строгий выговор влепить, да еще по партийной линии!

— Лук, а Лук!? Доберемся благополучно "до дому" и будешь шутить, а пока воздержись, личная к тебе моя просьба. Видишь ли, у них там гульба намечалась на время нашего маршрута, как я слышал, очередной "юбилей в поле" кого-то там. Так что, мало ли… Нажрутся, увлекутся — и на сутки-двое могут забыть. При мне подобного еще не случалось, врать не буду, но старые люди, ветераны Краснохолмской, рассказывали. Да.

У Лука и от сердца отлегло: за ним лично косяков нет, значит, уже хорошо. Характеристику для универа — Козюренку, скорее всего, писать придется. Вот ведь пень старый, опять перестраховывается!.. Но Лук, памятуя о новой жизни своей, вслух сказал иное:

— Я смотрю, среднестатистический геолог в походе — это воплощенная сила воли: захотел — выпил, а захотел — опять выпил! Будем надеяться на лучшее. Запасов у нас в любом случае до фига, и даже чуть больше. На черепаховом супе неделю проедержимся!

— Запасов много не бывает, — откликнулся Козюренок и вскинул голову:

— О! Гудит, вроде!? Ну-ка!..

Лук и Козюренок вскочили с полубревнышек-сидений, Лук даже на цыпочки привстал, даже подпрыгнул, чтобы дальше видеть в направлении базы, откуда бы должна… Точно! Пыль столбом, едет машина!

Через пять минут из остановившегося "газона" вылез Володя Маматов — рот до ушей! — и стало ясно, что он прилично-таки пьян.

— "Дан приказ ему на запад!" Я уже здесь, а вы еще не собраны! Что это вы, граждане пассажиры! Ик!..

— Мы уже готовы, — кротким тенорком откликнулся Козюренок, желваки на его скулах качнулись, раз и другой… и исчезли. — Как там, все в порядке?

Лук, было, фыркнул про себя, недовольный козюренковской трусостью… ну, или, там, осторожностью, миролюбием… но вдруг вспомнил о своем решении всегда сохранять ясность разума, не искаженного эмоциями, пороками и страстями. Да, отныне он будет холоден и бесстрастен, как ледники на горе Эверест! Козюренок прав, тут урчать просто не на кого, пусть эта срань ослиная проспится как следует, но сначала до дому довезет. А там уже видно будет…

— Лев Алексеич… — Лук улучил момент и шепнул Козюренку, показывая подбородком на пьяницу-шофера. — Нет смысла ругаться. Хрен бы с ним, доедем, главное, чтобы по пути не добавлял.

— Это да. Так! Всем внимание! Лук, лезь в каби… Ой, наоборот, лезь в кузов, а я поеду в кабине. Володя, заводи мотор!

Назад ехали примерно тот же час, что и на точку, но теперь у Лука сна ни в едином глазу, ему как-то так не спалось, с пьяным водителем в кабине. Вот, когда все в машине пьяные, включая самого Лука, то оно как бы и не страшно…

Козырев, с утра поправившись стаканчиком, куда-то уехал с Искандером и Олегом Николаевичем, Нина Ивановна использует законный выходной, или отгул… Только вечером вернется. Ну и ладно. А это что такое?..

Козюренок пошел к себе, в "командирский домик", отдыхать и отчеты писать, а Лук побрел к свою сторону, к бараку, где у него койко-место и личные вещи.

Возле маленького барака, в котором он поселился (кроме него, там еще двое или трое человек обустроилось, но он лично только одного видел), толпились люди, вперемешку местные и приезжие. Что они тут?

Лук освободил руку от спального мешка, дернул на себя дверь — закрыто прочно. Толкнул от себя — то же самое.

— Не, не, там заперто! Как закрылся с утра… ли с вечера, хрен его разберет, так и не открывает!.. Как бы дом не сжег, козел пьяный!..

Народ лениво загалдел, чтобы объяснить реалии вновь пришедшему человеку. А реалии просты: местный работник, Серега, типа, художник, и он же сторож, допился до горячки, и с вечера чертей гоняет! То ли жену приревновал, которая уже пять лет, как от него сбежала, то ли еще что… Забрался в барак, врагов искать, грозился всех расстрелять, а дом спалить… Что-то горелым пахло!..

Лук только сейчас обратил внимание на круглые дырки в дверях, след от выстрела крупной дробью изнутри: у Сереги ружье, двустволка… М-да, угораздило же его именно в этот барак… ЧТО-О-О!!!

У Лука же там личное барахло, все деньги и документы, включая паспорт, "сувенирную" зачетку, справки!… Сейчас все это сгорит — и как он будет без документов в университет восстанавливаться???

У Лука в глазах заскакали разноцветные пятна, только на сей раз не совсем такие, как давеча с перепою в пустыне, а гораздо ярче и стремительнее…

— Открывай, сука!!! — Лук со всего маху лягнул дверь в районе замка, раз, другой — нет, держится запор!

Поискал глазами по сторонам — чей-то полевой молот лежит на ящиках с пробами… Лук метнулся за молотом — и назад к дверям!

— Открывай, падла, открывай, м-мать-перемать! — Лук начинает бить в дверь, изрыгая из себя весь скудный запас русских матерных ругательств. Рыло у молота тяжелое, рукоятка сравнительно коротка, со всем этим трудно достичь точности в ударах, но Луку повезло: оба замаха пришлись куда надо, и все запоры, держащие дверь изнутри рухнули, посыпались на пол с дробным лязгом. Лук опять ударил ногой, сильно ударил, аж сквозь пятку в колено отдалось, мелкие деревянные щепки брызнули из разрушенного запорного гнезда, и Лук ворвался внутрь с молотом наперевес. Следовать за ним желающих не нашлось.

Буквально через минуту зрители увидели полусогнутую спину Лука: он, пятясь, выволок за шкиряк и за плечо брезентовой куртки мычащее тело Сереги-художника. Тщедушный, сволочь — а тяжелый такой! Лук хрипит-пыхтит от усилий, а на шее у него болтается трофей — переломленная в замке иж-двустволка, без патронов в стволах.

Лук выпускает из рук брезент, голова Сереги падает в пыль с негромким стуком, тот продолжает мычать, не приходя в сознание, глаза под лоб закачены.

Ружье туда же, в пыль, а сам Лук бросается внутрь, скорее, скорее, проверить наличие и сохранность своих пожитков!.. Деньги на месте, документы… а, вот они, тоже все на месте, все в целости. Ф-фух! Ну! И где теперь держать, чтобы душа за их сохранность не болела!? Может, у Владимира Ивановича в походном сейфе? Угу. Ха-ха-ха. Лук смотрит на свои пальцы — они еще трясутся от ярости и пережитого стресса… И только сейчас до него начинает доходить, чем он рисковал, и как это выглядело со стороны! Типа, он ворвался под оружейным огнем — и обезоружил, и вырубил пьяного дебошира! Как бы не так! На деле-то, в коридоре валяется в бессознательном состоянии пьянючий Серега-художник, чуть поодаль пустое ружье. Гильза картонная, уже пустая, раздавленная, возле Сереги… А в конце коридора комок оберточной бумаги с чуть подпаленными краями. Барак глинобитный, без мебели, полы земляные, с примесью цементных выравнивающих блямб — да хрен тут что загорится, хоть бензином обливай…

Лук подхватывает рюкзак и авоську с личным барахлом — и в двери прочь, в этом бараке он больше не останется. И молот бы хорошо на место вернуть, но черт с ним, с чужим, авось, не потеряется. На улице его ждал постельный мешок, обвалянный в серой песочной пыли, а рядом мужчина, вроде бы из местной администрации. Важный такой, наверное, сердитый!

— Ну и? Кто будет дверь чинить, за замок платить, а, молодой человек?

— А вы кто тут — завхоз, что ли? — Лук, чуть задрав голову, в упор разглядывает рослого мужика средних лет, тому хорошо за тридцать, небритый, но, вроде бы не очень-то пьющий на вид… Все равно хочется дать ему в рыло… Контролер, блин. Раньше надо было за хозяйством следить.

— Именно он.

— Все вопросы к Сереге. Он заплатит. — Лук пытается пройти дальше, сам еще не зная куда, но завхоз не то, чтобы путь ему заступил, но, вроде бы как мешкает, не хочет от Лука отстать, в лицо ему смотрит, взгляд тяжелый… — Алё! Тебе что-то непонятно!? Я же сказал: к Сереге! Эта сука мне чуть документы и вещи не спалила! Компреневу!?

Тут неизвестно откуда нарисовался Искандер — и цоп Лука за плечо. Он же вроде бы в отъезде…

— Лук, все-все-все! Успокойся, пойдем в наш барак, там полно места, картографы вчера уехали. Позавтракаем, как следует!..

Золотой зуб Искандера блестит в примиряющей улыбке, он трезв и благодушен, и его спокойствие постепенно передается Луку.

— Ну, что, товарищ завхоз, есть у вас еще вопросы ко мне?

— Ладно, разберемся.

Накал в конфликтующих голосах угас до нуля, вместе со зрелищностью, и очевидцы разбрелись кто куда, скучать на летнем воскресном зное.

— Э!.. А Серега этот где, а Искандер? Не видел, случаем?

— Да черт его знает, я не следил, унесли куда-то.

Геологическая база-оазис посреди пустыни — это отнюдь не Смольный институт благородных девиц, здесь всякое видывали, и стрельбу, и поножовщину… Дом цел, художник жив и пьян, раненых, ограбленных и пострадавших нет, замок копеечный… Еще час ╛- и все следы утреннего происшествия бесследно утонули в пыльных клубах местного времени. Подумаешь, в дверь стрельнули!..

Милиция так ничего никогда и не узнала о случившемся, да и нет ее здесь, родимой, в радиусе десятка пустынных километров…

Искандер угощает Лука остатками вчерашнего застолья: остывшим шашлыком, холодным, но все равно очень вкусным, мягким лавашом, зеленым чаем с конфетками, и рассказывает новости, накопившиеся за время Лукова отсутствия. Мудрый Козюренок опять оказался совершенно прав — третий день уже стоит гудеж: сошлись "за дастарханом" три полевых начальника, все старинные приятели, Козырев один из них. Утром он отвез его в соседний городок, жену встречать. Там их подхватит Толик и к вечеру привезет обратно. Оказывается, у Козырева есть молодая жена, лет на двадцать с лишним его моложе, также геолог, должна присоединиться к их команде и теперь до самой осени. И это очень хорошо, потому что она будет уберегать шефа, мужа своего, от ненужных излишеств. Осточертело каждый вечер видеть рожи пьяные, а куда денешься: Искандер то помоги, Искандер это привези… Искандер трезв, он Верке дочерью поклялся, что не будет пить за рулем, а Володе Маматову бара-бир, он безо всяких запоев каждый день готов кирять, и киряет. Утром с Козыревым проснулись в шесть утра, опохмелились по стакану — и спать. Потом уже проснулись ближе к полудню, собрались все месте — и опять веселье до глубокой ночи! Звонили в Ташкент по телефону, по поводу зарплаты и прочего. Там, вроде, обещали премиальные выписать в честь давно прошедшего девятого мая, да что-то никак не поступят они в платежные ведомости. Козырев позавчера хватился патронов — так Искандер ему с третьей попытки доказал, вспомнить помог, что все они "утилизированы по соответствующему акту". Маматов, слава богу, подтвердил, при нем было. Козырев по этому поводу даже разозлился на Лука, главного "растратчика", то есть стрелка-снайпера, но, поскольку все везде тихо — успокоился, и больше не вопит. А тут еще была потешная история! Искандер вчера собрал желающих и повез в ближайшую баню, это километров десять пути. Нина Ивановна приболела чуть-чуть, поэтому Аня Шашкова была единственная среди них особа женского пола, а всего их пятеро было, вместе с Искандером, Олегом Николаевичем… Приехали на место, купили билеты, взяли тазики, свое мыло, все дела, у кого-то веник… Мальчики налево, девочки (Аня Шашкова) направо, кто помоется первым — ждет оставшихся на лавочки в тени, перед баней.

— На скамейке.

— Чего?

— На скамейке, говорю. В Питере говорят: на скамеечке. А на лавочке — это скобарское определение.

— Но у нас же не Ленинград! На лавочке… на скамеечке… Помылись, все путем. Самым последним вылез Витька Багун, это парень с нами был, тоже водила грузовика у соседей, вчера уехал. Ждем его, остальные уже на месте, на скамеечке, все из себя чистые, довольные, только, вот, Аня какая-то примороженная сидит… Искандер заметил это дело, подсел поближе и спрашивает, что, мол, за дела? Ошпарилась, обворовали?.. Заболела? — Нет, нет и нет. Все на месте, здорова, но… Что — но? Что там, раскалывайся, дескать!.. Упирается, мнется рассказывать, вроде как стесняется. Но — все-таки — раскрутили на правду. Как потом все смеялись! И Аня смеялась, когда ей объяснили особенности здешние, она-то первый раз в местной бане побывала. Геологи-мужики всей компанией мыться пошли, голышом, но нормальному русскому обычаю, а местные-то моются в трусах!

— Хорошо, хоть, не в кальсонах.

— Ну, да. Ну, у них свои порядки, у геологов свои, никто никому не мешает. Если бы они, Аня с Ниной, вместе пошли, то никаких проблем бы и не возникло, но Аня-то одна-одинешенька в свою половину зашла, и тоже голенькая, как положено в Европе! А там абсолютно все девки да тетки местные в трусах и лифчиках, иные и в рубашках!

— Вот, она заходит туда, Венера Меловская, с тазиком под мышкой…

— Милосская.

— Ну, Мелоская… одна фигня. Главное — голышом! А они, такие, зырят на нее во все глаза из всех углов! Она, говорит, чуть сознание не потеряла от стыда и ужаса! И главное дело, понять ничего не может, спросить-то не у кого! Кое-как ополоснулась — и бежать!..

Луку история очень понравилась, и даже взволновала, когда он представил воочию некоторые реалии услышанного.

Свой рассказ он уместил в две фразы: в походе все нормально прошло, жалоб и происшествий нет.

Потом Искандер помог Луку выбрать койко-место получше, потом приятелей обуяла страсть к порядку, и они решили избавить комнаты барака от "пушнины", множества пустых бутылок вдоль стен, оставленных повсюду предыдущими постояльцами.

— Ты чего, это не мы! Это за три дня картографы накопили. Да эти картографы еще больше наших пьют! А так мы сейчас сдадим — и бабла накосим! Ну и что, что воскресенье? Сегодня магазинщик работает, это я точно знаю! Ты куда, Лук?

— В чулан, за крафт-мешками, я там приметил. — Луку очень понравилась идея сдать бесхозные бутылки. Ведь ему еще и Козыреву четыре рубля надо будет отдать, Маматовым зажиленные. — В мешки всю пушнину погрузим, не по карманам же ее рассовывать.

— Дело, неси!

Вдвоем уцепили три доверху набитых мешка — два по краям, на плечах, один посредине, словно порося за уши несут — и повлекли к магазинщику. Но там их, само собой, ожидал сюрприз, из разряда старинных магазинных! Оказывается, на этой бутылке щербинка, а эта формы нестандартной, а эти тоже не подходят, по цвету!

Рубля на четыре они с Искандером приподнялись, а остальные почти два мешка — некондиция, Таджик Зафар, заведующий магазином, принимать их отказался.

— Ладно, Лук, пойдем, черт с ним, хоть это взяли, бабки по-братски разделим и сегодня же проедим!

Лук упрямо закрутил башкой: ему эта сцена живо напомнила поезд и выжигу-проводника! Вот же скотина бессовестная… Долой несправедливость. Хирургическим путем ее!

— Ни хрена подобного! Берем мешки, я знаю, что с ними делать! Повеселимся вдоволь!

Искандер спорить при постороннем не стал, подхватил свой мешок с неликвидом и двинулся за Луком, раздраженно бурча себе под нос. А Лук — к свалке местной. Буквально на днях ее очистили от очередной горы хлама, и там почти пустая площадка, по крайней мере, можно пройти, разве что остались там и сям груды и кучки строительного мусора, следов то ли ядерной войны, то ли недавнего землетрясения..

— Искандер, ставь сюда, к моему. Я быстро! — Лук отковырнул от штабеля с полусгнившими деревянными брусами один небольшой, метра два длиною, и волоком подтащил его к глухой стене склада, ограничивающей западную сторону свалки. Положил, поелозил брусом по земле, устраивая поровнее, чтобы по верху бруса получилась узкая прямоугольна площадка… Сбегал за бутылками, поставил три в ряд и отошел, печатая по земле шаги.

— Ровно десять шагов! Это наша дистанция! Чур, я первый!

Лук выбрал осколок кирпича, граммов на двести, прицелился и бросил! И промахнулся. Но второй удар принес успех: новый кусок кирпича разнес крайнюю слева некондиционную бутылку вдребезги.

— Оппа! ╛ — воскликнул внезапно прозревший Искандер. — Стоп, Лук, стой! Теперь моя очередь! Погоди, я черту прочерчу.

Искандер схватил обломанный вдоль кусок доски, по земляной утоптанной поверхности пробороздил ею поперечную черту, обозначающую огневой рубеж для "снайперов" — получилось не очень ровно и довольно коряво… Но — сойдет!

Кирпичей и булыжников под ногами — немеряно! Есть мелочь, по типу гальки морской, а есть неподъемные булыги. Но выбрать "снаряды" себе по руке очень даже можно. Первые пять бутылок Лук с Искандером раскокали наперегонки, вдвоем и без помех. Но — день-то выходной, люди праздно шатаются — к ним присоединились двое геологов "золотушников", шофер от них же еще кто-то…

Вдруг набежал магазинщик Зафар, потрясая толстым брюхом, стал упрашивать, чтобы тару ему отдали — незачем, дескать, хулиганить, посуду попусту бить! Он заплатит, из своих собственных за нее заплатит, ну, не по магазинной, правда, цене!.. Лук в одно мгновение подсчитал возможную выручку от оставшихся бутылок по предложенной мизерной таксе… Не, Искандер, там на рубль в общей сумме набежит за всю мазуту… Ну его к черту, мироеда этого, а?

— То есть, абсолютно! Э, Зафар, не мешай отдыхать, да!? Мы с Луком тебе носили пушнину? Вот именно, что носили. Ты не принял бутылки? Не принял. Мы им другое применение нашли. Капец теперь бутылкам этим! Зафар махнул в сердцах рукой и ушел, яростно шевеля губами.

И забава продолжилась. Чтобы интереснее было, правила пришлось усложнить: бутылки "на арену" ставить по одной, а черту "огневого рубежа" отнести назад еще на пять шагов! Метать в порядке живой очереди по одному камню. Попавший получает приз: первым стреляет по новой бутылке.

Но тут закончились подходящие камни…

Вновь народившимся спортсменам-метателям пришлось идти и собирать-выбирать ими же брошенные камни из под груд бутылочных осколков… каждый в свою горку носит. Потом решили перекурить… все, кроме завистливо Лука, завистливого вдыхающего чужие дымы-клубочки…

Теперь и продолжить можно! И когда "спортсмены" вновь вышли на огневой рубеж, после громкого и матерного галдежа установив справедливую очередность метания снарядов, то на пустыре уже стопилось с десятка полтора зрителей и болельщиков.

Как-то так вышло, что главным устроителем веселого соревнования по битью бутылок, признали Лука, несмотря на его, в сравнении с остальными участниками, крайнюю молодость: он жрец и судья-толкователь нехитрых правил. Лук легко принял на себя эту роль, и сам того не замечает: он по уши включен в процесс, орет, хохочет, загоняет хитрецов за "правильную" черту, бахвалится перед своим выстрелом и ругается на собственные промахи…

Там, за спиной, метрах в десяти, остановились новые зрители, только что подъехавшие на двух машинах: Владимир Иванович Козырев, молодая женщина, видимо его жена, Аня Шашкова, Олег Николаевич, Толик-шофер… И еще двое мужчин, возрастом около тридцатника. Обернись на них Лук — тотчас бы признал в одном из этих мужчин картографа Юру, с которым они делили двухместный номер в Ташкентской гостинице "Юлдуз", но Лук спорит с Искандером по поводу очередности броска, ему не до оглядок.

Олег Николаевич, шофер Толик и жена Козырева, нагруженные мешками и сумками, удалились в недра главного барака, за свою роскошь (в наличии водопровод, сантехника, название "Зарафшан", дежурная по единственному этажу) именуемого отелем, гостиницей, Толик вернулся и тотчас вовлекся в толпу болельщиков, а трое мужчин — Козырев, Юра и еще один, ровесник Юре, остались стоять и потихонечку обсуждать что-то свое. Козырев и Юра некурящие, а третий, видимо, понтовитый до небес: голова в африканском пробковом шлеме, длинные шорты цвета хаки, лет тридцать ему, а курит трубку — манерную, сильно изогнутую, темно-вишневого цвета.

Недолго они говорили, минут десять, но Лук весьма и весьма удивился бы, узнав, что короткие и почти небрежные реплики участников беседы касались и его, Лука.

— …ну, так… плохого как бы и не скажу…

— А плохого как бы и не надо. Просто примерную суть. Способности, склонности…

— Да… все мы в юности того… Шебутной немножко. Пить не умеет. Склонен провоцировать конфликты. Начитанный, не жлоб… Как-то так.

— Надолго с вами?

— Нет. Нам эти уб… пардон… нам из Москвы от начальства очередные циркуляры пришли, по экономии средств, по штатному расписанию… План по сокращению штатного расписания… Лук у нас до середины июля, дальше всё. Ну не Олега же Николаевича мне сокращать?

— Это понятно. А если бы не план, а?..

— Все равно. Кто он нам? Он же по справке, мы на такие случаи трудовую не выписываем. Да, и ему же в Ленинград возвращаться, он там восстанавливаться в вуз будет. Студент-расстрига, понимаешь. Лук — парень, в общем-то, неплохой, но… как это говорится… не с нашего огорода.

— Ну, а в остальном? Он что, всегда так орет?..

Лук в этот момент уличал шофера из золотильщиков в нарушении очереди, и делал это чуть громче и матернее, нежели это требовалось по обстановке… И вообще — окружающие часто говорили Луку, что он говорит на повышенных тонах, заводится и орет на всю ивановскую… Лук безуспешно боролся с этим своим недостатком, и ныне, и годы спустя…

— Да, есть это за ним. А что он вам так дался?.. Органы, что ли, им интересуются? Натворил чего?

— Ни-ни, Владимир Иванович. Нам насчет проступков перед органами ничего не известно, это не наша "епархия", а непосредственная прерогатива соответствующих служб. У нас чисто кадровая работа и забота, в Ленинграде и на местах. Ну, понятно, что с первым отделом приходится регулярно пересекаться, но в данном случае имеет место быть рутинный отчет по новому человеку. Вот, Юра подтвердит.

— Подтверждаю, хоть это все и не мое дело.

— Вот видите. Из военкомата сигнал поступил о соскочившем из поля зрения допризывнике, мы реагируем, не более того. То есть, с середины июля…

— Да, "по собственному желанию". Расчет, справка… О, чуть не забыл, ему еще характеристику для вуза надо будет сделать… Но это Козюренок накарябает, он его непосредственный начальник.

— Лев Алексеевич? Он с вами? Ну, надо же, это сюрприз, я буду рад его повидать, я однажды практику проходил под его началом!.. И как они — сработались?

— Да вроде бы Лев нашел с ним общий язык… А по мелочам со всеми нами всякое бывает, это же поле. Ну, что, в дом пойдемте? Умоемся, пообедаем?.. Апартаменты покажу, там даже койки с пружинной сеткой есть.

— Роскошно! Ведите, вы здесь хозяин!

И они ушли, не замеченные и не услышанные Луком, а Лук остался.

В тот далекий миг канувшего в Лету бытия, для него, двадцатилетнего парня, почти мальчишки, не существует ни военкоматов, ни проблемы трудового стажа и восстановления в университете, ни перспектив дальнейшего "бродяжничества" в поисках ураносодержащих пород на просторах пустыни Кызылкум, ни беспокойства родителей, вот уже месяц не получавших от него писем и телефонных весточек, ни города Ленинграда с друзьями и подругами… Нет!

Да! Он только что прочувствовал четкую взаимосвязь между весом камня, силой размаха и траекторией броска!.. Сейчас он всем нос утрет!..

Бутылки в двух бумажных мешках уже кончились, но азартные зрители и участники подносят из закромов все новые и новые… А ведь их можно было бы сдать! Но азарт важнее! Ручеек, правда, сильно усох и вот-вот прервется, но это совсем даже не беда: обед скоро!

Когда он вернется в Питер и восстановится в университет — вот там да! — у него будет достаточно времени, чтобы в дружеском застолье вспомнить и рассказать свои приключения и скромные подвиги! В хороших местах, среди хороших людей! А пока он просто живет, и просто наслаждается, сам того не осознавая, всеми нехитрыми, но такими яркими и сладкими радостями бытия, которые каждому из нас, живущему в земных пределах, на несколько невозвратных мгновений милостиво предоставляет юность.

Время — хищная мягкая лапа, с когтями возраста в ней.

ЭПИЛОГ

Прошлое — это будущее настоящее.

Судьбоносный месяц август, который казался таким далеким в марте, проступил очередной крохотной морщинкой на челе двадцатого века, и Лук, с бешено стучащим сердцем идет на набережную Макарова 6, чтобы узнать вердикт приемно-восстановительной комиссии о своей студенческой участи.

Через час он это узнает — закричит от радости и подпрыгнет до самых небес! Или наоборот, если вдруг… мало ли… Но нет, лучше не думать о плохом! Ведь он никому не причинил хоть сколько-нибудь большого зла: он не воровал, не доносил, не мешал другим жить своей жизнью… Были за ним грехи, но он искренне и глубоко их осознал! Он станет прилежно учиться и не будет впустую переть на рожон, пустыня очень многому его научила! Кызылкум — это мощь!

Вспомнить, хотя бы, как однажды ночью под Самаркандом он принимал ванну в природном горячем источнике. Или как ел собачатину, суп "посинтхан" в корейском ресторане… Или как загибался трое суток от дизентерии в одном из походов… Нина Ивановна даже с довольствия сняла на это время, типа, деньги Луку сэкономила… А какой шок и ужас он испытал, узнав, почему в туркменском Ташаузе, где мельком побывал Лук, практически во всех домах лежит на полке паяльник!.. На котором местные по вечерам раскаляют катышки с опиумом и вдыхают через соломенные трубочки заветный дым… Да, Лук видел все это, да и многое другое, к прежнему легкомыслию нет возврата и не будет отныне!

Лук стоит под дверью деканата и ждет, когда ему сообщат… Девица-секретарша попросила его подождать, а до этого не сразу поняла, о чем Лук речь ведет… Это плохой знак… Но Лук верит и надеется!..

Но Лук надеется и не знает, что в деканате родного факультета никому даже в голову не пришло выносить на рассмотрение заявление этого Лука с его жалкими справками-характеристиками! Вопрос о его восстановлении даже близко никем не поднимался и не рассматривался…

Умение держать удар не делает жизнь легче, но помогает жить дальше. Девица вышла в коридор, вручила оглушенному Луку его папку с бумажками и не то, чтобы равнодушно, а как-то даже весело, хотя и без злорадства, сообщила об отказе.

И Лук опять, уже не в первый раз своей короткой жизни повис между небом и землей…

Конечно, жизнь на том не заканчивается, он ведь мужик, с черной тоской он справится, без рыданий и стонов, где-то друзья помогут, где-то родная страна… И прежде всего — сам, конечно!.. А сегодня-то и завтра как жить!?

Лук, никого и ничего не видя по сторонам, идет через Университетскую площадь… Куда и зачем?.. Звонить?.. Кому?.. Лук достает из папки уже никому не нужную справку — и рвет ее в клочки! Рвет, и тут же горько жалеет об этом! Она ведь память, черточка, пусть и небольшая, процарапанная по руслу его жизни. Ладно, это поправимо. Он съездит на днях в институт ВСЕГЕИ, встретит Козырева, Козюренка, ну… наврет им чего-нибудь — и справку восстановит! Козюренок остался должен Луку бутылку грузинского коньяка, в старом споре насчет бросания курить, но Лук, планируя посетить ВСЕГЕИ по поводу справки, не собирается качать права, он стыдливо понимает, что спор все-таки проиграл, однажды спьяну закурив за рулем в кабине маматовской машины…

И мало ли… Быть может, Лук нагрянет еще раз, в составе геологической экспедиции, туда, промчится по заветным пескам, с превеликой радостью в сердце увидит старых знакомых, древние города, базары, оазисы!.. А справку просто сохранит для истории! Так думает Лук и пока не ведает, не представляет — куда именно вихри дней, часов и минут повлекут его дальше, по новой жизни, прочь от старой… такой безмятежной и по-своему уютной… имя которой — юность.

Он не знает, что уже никогда в жизни своей, никогда и ни разу, нет, никогда не увидит ни местечка Учкудук, ни Искандера, ни Ани Шашковой, ни Олега Николаевича, ни Козюренка, ни обезумевшей от жажды старой верблюдицы, из последних сил бегущей к ведру воды!.. А те события, что доверху захлестнули его память и сердце весной и летом теперь уже далекого года, так и останутся в памяти и в сердце… навсегда…. Навсегда.

Ничего страшного, Лук, жизнь такова.

Навсегда — это, примерно, как навеки, тоже не надолго.

А пока живи дальше, Лук, ищи, и что-нибудь обрящешь!

Content

О'Санчес
Лук и Красные Холмы