О'Санчес

Холодный Лунный Смайлик (Сказка-нуар)

О'САНЧЕС

ХОЛОДНЫЙ ЛУННЫЙ СМАЙЛИК (Сказка-нуар)

ГЛАВА 1

Лондонский туман? По-питерски — это "ясно".

Общеизвестно, что российский город Санкт-Петербург расположен точнехонько в эпицентре выхода из недр земных Древней Силы, питающей все сакральные, потусторонние, сверхъестественные, призрачные, волшебные, магические, трансцендентальные источники, выплескивающиеся из таинственных и непостижимых для современной цивилизации глубин, словно языки огнедышащей лавы из жерла могучего вулкана, в наземный простор, в подлунный и солнечный мир; сие — незримые потоки непостижимой и необъятной мощи, неслышимые и неосязаемые, но, тем не менее, столь же неотвратимо влияющие на ткань всеобщего человеческого бытия, как животворный солнечный свет или морозное дыхание космоса. Впервые данный факт был обнародован на рубеже прошлого и позапрошлого веков, в знаменитом энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона, и долго еще воспринимался как сенсация мирового значения, предмет для яростных дискуссий атеистов и теологов всех мастей, а ныне об этом феномене можно прочесть во всех европейских и отечественных учебниках, в любом справочном файле, в каждой из сетевых энциклопедий. Не так давно, уже в начале нового тысячелетия, вездесущим и всеведущим британским ученым удалось доказать наличие на поверхности Земли, на бывших землях британской короны, еще одного мощного источника Силы Земной, хлещущей из глубин, источника, почти не уступающего по интенсивности и размаху знаменитому питерскому, однако, водные и земные пустыни Южной Атлантики, равноудаленные на тысячи километров от Африки, Антарктиды и Южной Америки, от цивилизаций Старого и Нового света, они, все-таки, не переполненная людьми Европа, и тамошняя бабилонская цивилизация на краю мира — особь статья, со своими обычаями. Стало быть, главный ареал выхода на поверхность Древней Силы (жерло, устье, ворота, портал — где как его называют, однозначный термин так и не устоялся за сто прошедших лет) — все-таки один, и полное имя ему: Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград — Санкт-Петербург, по прозвищу Питер, пятимиллионный мегаполис, в котором люди — основной объект воздействия древних эманаций — рождаются, живут и умирают, слой за слоем, поколение за поколением, вот уже четвертое столетие подряд…

Радоваться лету и солнышку у нас, в Петербурге, все равно, что пить воду китайскими палочками. Кажется, что вот только-только подкрались белые ночи — а уже июль три недели как закончился, впереди осенняя слякоть, потом зимняя слякоть, потом весенняя… Впрочем, на природе, на своем садово-огородном участке, в любую пору хорошо, были бы свет, вода и отопление. И удовлетворительное покрытие для интернета, для мобильной связи. И надежный транспорт до города.

Пассажиров в пятничной августовской электричке битком, при этом все окна закупорены по-зимнему, наглухо, для того, наверное, чтобы людям в переполненных вагонах проще страдалось. А электричка опаздывает против расписания, больше стоит, чем идет… Спрашивается, чего она стоит??? Ну, шевельните языком, должностные лица, объясните людям по громкоговорителю причину! В каждый вагон ведь проведена селекторная связь!.. Нет, молчат загадочно проводники с машинистами. И вот, некий отставной пассионарий — сразу видно, что из убежденных дачников, — не выдержал, забыв про свой солидный, близкий к пенсионному, возраст, выругался длинно, по-флотски, да как хрястнет черенком лопаты в окно! — Двойные окна и раскрылись двойною неровною дырой, почти всеми осколками наружу. А, все же, некоторые внутрь отскочили. Народ, конечно, загалдел, завозмущался, особенно те, кого остро-колючие куски стекла, упавшие внутрь вагона, могли задеть и едва не задели, но, по счастливой случайности, все остались невредимы, никто не пострадал ни телом, ни духом, зато через пробоину щедро пахнуло свежим воздухом, летним, трепетным, ароматным, аж сквозь весь вагон живительный ветерок прошел. Да еще и поезд набрал, наконец, скорость, нагоняя отставание, так никем и не объясненное, подбавил вентиляции кислородной.

Если бы это случилось зимой, или в дождь, того мужика-освободителя вполне могли выкинуть на рельсы, вслед за выбитым стеклом, однако стоял август, не просто теплый, но дивный, жаркий, на удивление мягкий, с неутомительными, почти всегда ночными, дождями, с высоким чистым дневным небом. Грибов завались, ягоды уродились все — лесные, луговые, садовые, июльские, августовские… В огородах под грядками корнеплодов столько скопилось-затаилось, что складывать будет некуда… А тут еще и яблоки зрели, грозя пришельцам из города невиданным урожаем варенья, джемов и сидровой самогонки… Какой день, ах, какой день! — даже обидно такой в дороге-то проводить! Поезд два с лишним часа идет — и все ни единого облачка до самого горизонта. Короче говоря, пассажиры хватили кислороду вдоволь, задышали ровно и постепенно угомонились, утихли: кого в сон потянуло, кто в чтение погрузился, кто в плеер, кто в планшет, кто в телефонные игры. Покопаться в рюкзаках да в сумках — и 'ноуты' бы нашлись, но тесно в вагоне для них, даже без мышек — не пристроить толком. Те, кому выпало сидеть у разбитого окна, некоторое время развлекали себя тем, что расшатывали и удаляли из прорезиненных оконных десен оставшиеся куски стекла, немедленно выбрасывая их наружу, прямо на бегущую ленту железнодорожного полотна; действовать приходилось аккуратно, ибо кривые и острые стеклянные осколки, подрагивая вместе с рельсами и вагоном, только того и ждали, чтобы воткнуться в неосторожные пальцы и ладони, порезать, располосовать… Но сего развлечения хватило хирургам-любителям едва ли на два недлинных перегона между станциями, а потом, когда опасный оконный мусор иссяк, успокоились и они.

Мишке радостно возвращаться домой, как бы на вторые каникулы, типа, короткие дополнительные, тем более, что родные пенаты пленят его ненадолго — через десять дней лето заканчивается… А там снова лицей-интернат для юных одаренных физматов, собранных на учебу со всей России. Выпускники прежних лет именуют сие высокоучёное заведение альма-матер, в знак уважения и любви, учащиеся питомцы в общем и целом тоже его любят, но зовут несколько иначе: 'Тюрьма народов', впрочем, для них нет в этом 'зловещем' прозвище ничего трагического и страдательного, ибо еще с советских времен повелось его так величать. Почему именно тюрьма народов? — а никто уже и не помнит. Аббревиатура официального названия лицея: РМФЛ (Российский межрегиональный физико-математический лицей им. Магницкого, а раньше был Российский центральный — РЦФЛ), учиться в нем почетно и довольно интересно. Предки гордятся на весь поселок таким гениальным сыном, еще бы!

Мишка специально не писал им и не звонил последние три недели, а они, кстати, тоже с конца июля примолкли, что странно и зело удивительно для родителей. Неужели обиделись на Мишку за его невнимательность? Ничего, не беда, у него превосходных отговорок полно, убедительных, как закон всемирного тяготения, плюс подарки всем понапокупал, на летние заработанные: и отцу, и матери, и матери отца — бабке Люсе, что с ними живет, и сестренке Надьке, и даже кошке Дашке пакетик сухого корма. От нечего делать, Мишка начал было вникать в содержание купленного в уценке покетбука — редкостная скукотень… Но выбросить пожадничал… Где-то в рюкзаке анекдоты были…

Дни все еще длинные, сумерки по-летнему тягучие, только, вот, нынешним вечером и думать нечего к друзьям-приятелям нагрянуть… дабы оттянуться с ребятами по-взрослому… — нет и еще раз нет: сегодня тихий вечер в трезвом семейном кругу, сегодня предстоят подробные, однако, тщательно процеженные через сито разума, рассказы об интернатовском житье-бытье, а его, Мишки, главная почетная обязанность — поедать, не прерывая болтовни, домашние деликатесы, жевать и чавкать, на радость умиляющимся родичам. И опять рассказывать с набитым ртом об успехах в учебе, о граде Питере, о друзьях — ну, в общем, обо всем том и именно так, как предки хотят услышать. В принципе, на один раз — тоже неплохое времяпрепровождение, а ребята никуда не денутся, подождут до следующего вечера. Даже и не подождут, а просто услышат его и увидят, и обрадуются де-факто, потому как заранее о точной дате его приезда никто не осведомлен. Просто знают, что нагрянет на несколько дней перед учебным годом.

Мишка расслабился и задремал, по примеру молчаливого пассажирского большинства, а когда открыл глаза — выяснилось, что уже приехали, и это он не сам проснулся, а контролерша за плечо сон вытрясла.

— Все, сынок, приехали! Или обратно собрался?

— Нет, спасибо. — Мишка зевнул раз, другой, выныривая из сладкой дремы — косточки затрещали от потягушек…

— Дома будешь потягиваться, давай-давай отсюда, рюкзак не забудь.

— Даю-даю. До свидания. Спасибо что разбудили.

— На здоровье, миленький.

Когда-то Мишка очень переживал, что дома разношерстной немецко-сталинско-хрущевской постройки — непосредственно тот, где жила его, Мишкина, семья и несколько соседских, — стоят как бы на отшибе от остального поселка. Из-за своей отдаленности, довольно относительной, едва заметной даже в масштабах сельской местности, они все напрочь лишены капитального ремонта и косметической ласки со стороны поселковых властей, и поэтому беспрепятственно ветшают. До клуба как бы далеко, до школы тоже путь не близок кажется… казался, особенно в младших классах, фонарей-то почти нет, по вечерам одному страшно было возвращаться… Ну, это еще когда он совсем уж маленький был.

Ой, что-то и сейчас жуть прокралась неожиданно, со спины, аж мурашки по позвоночнику, и теплый августовский вечер не стал помехой этому внезапному страху с ознобом. А ведь еще не темно, только-только сумерки сгущаться начали. Дорога от станции к поселку совсем даже не асфальтированная, простая 'убитая' гравийка, вся в глубоких колдобинах, — наверное, поэтому автомобили здесь перестали ездить, путь спрямлять, в обход через федеральную трассу идут. По крайней мере, за все время недлинного путешествия ни одной машины не проехало, ни в ту, ни в другую сторону, ни грузовых, ни каких иных… И прохожих почему-то нет, но зато увязались за Мишкой бездомные беспородные псы, целая стая, морд в шесть… Не столь уж и большие собаки, да все равно как-то неприятно. Мишка никаких собак не боится, ни бродячих, ни питбулей, ни овчарок, но эти какие-то… жутковатые!.. Следуют за ним молча, даже не перегавкиваясь, к Мишке близко не подбегают, но и не отстают, держатся метрах в десяти. Не рычат, не воют, не визжат… лучше бы лаяли, честно говоря. Мишка идет, стараясь не ускорять шаг, а сам с трудом удерживается, чтобы поминутно не озираться, не оглядываться за спину, покрытую гусиным ознобом — посмотрел разок и попал взглядом на взгляд вожака собачьей стаи: рослый черный пес, без пятен, глаза тусклые, но красноватым светятся, точь-в-точь, как бывает на дешевых фотографиях, когда отблеск от фотовспышки… Мишка нашел в себе мужество развернуться.

— Ну, чего надо? Еды у меня никакой нет, из дома сегодня тоже не вынесу, не надейтесь… разве что завтра придете… А ну!.. — Мишка сделал шаг, другой, рассчитывая, что собаки, услышав громкий человеческий голос и решительные жесты, разбегутся, пусть даже с раздраженным лаем, на худой конец просто отбегут, отступят… Но нет: молча стоят на месте, молча смотрят на него.

Мишка добавочно струхнул от этого тихого спокойствия собачьей стаи — и тут же устыдился собственной трусости. И тут же понял: хоть ты на части его режь — ни одного шага дальше, туда, к этой стае, он сделать не в состоянии. Сейчас он спокойно развернется и дальше пойдет. Нет, надо покурить, пока время есть, пока до дому далеко. Теперь до самого возвращения в Питер о сигаретах придется забыть: предки, если пронюхают, такой плющильный расколбас устроят, такой скандал ему закатят, что Минздраву мало не покажется! Вот такие уж у него дома строгости, даром что папаня сам с детства курящий. А с другой стороны — если подымить сейчас — запах изо рта уже выветриться не успеет… Но в пачке болталась последняя сигарета, и Мишке показалось жалко ее выбрасывать. Вдобавок, собаки… увидят, что он при огне, животные инстинктивно избегают огня. Да чего там бояться каких-то жучек-дворняжек — не накидываются ведь, за штаны не прихватывают? Значит, курим.

Пришлось прикурить и высмолить одинокую сигарету. Невкусную, зря здоровье тратил. Пачку смять — и в кусты, спички… тоже лучше выбросить, окурок все равно куда, в лужу на дороге, жвачку в зубы, сразу две мятные подушечки — авось успеет прочистить дыхание… Надо же: никто из сопровождающей собачьей стаи не отвлекся, чтобы хотя бы обнюхать, ни на сигаретную пачку, напоказ отброшенную, ни на окурок со спичками, — Мишка специально пронаблюдал! Нет, не страшно все это… не очень страшно… однако неприятно и… странно. Мишка сорвал на ходу граненый стебелек какого-то полузнакомого растения — полынь, что ли? — растер в пальцах обеих рук, чтобы совсем уже избавиться от табачного духа… Вроде бы малость отлегло от сердца. И дворняги приотстали, ой, наконец-то!

Долго ли, коротко ли — вот он, дом родной, прощай свободная стая, доброй охоты в других краях. Теперь жвачку выплюнуть и дополнительно продышаться! Ах, хороший аромат у полыни, освежающий!

— Уже легче! — сказал вслух Мишка и тут же поймал себя на вранье: ничего не легче, потому что ощущение тревоги, ослабнув на миг после исчезновения собачьей стаи, не только не исчезло, но даже словно бы сгустилось… Ладно, ерунда, если и догадаются, что курил — все равно долго бранить не будут, простят ради долгожданной встречи! Почему-то вспомнилось дурацкое фольклорное, из древних, еще советских, небось, школьных приколов, подражание поэзии Маяковского: 'Выбрал юный пионер Пиво вместо шприца. Все берут с него пример, Школа им гордится!..' Три ха-ха, ладно, чему быть, того не миновать, здравствуй, дом родной…

Не, ну, надо же, какое диво дивное: бабка Люся, такая чутьистая на вино и табак (невестке, Мишкиной маме, постоянно закладывает насчет запаха Мишкиного папу, собственного сыночка, любименького, но — склонного к загулам и бытовому пьянству), а на этот раз ничего не заметила! Только засмеялась хрипло, как закашлялась, да прижала больно, когда обнимала. Старая, а ведь сильная, даром что вся будто плесенью пропиталась! Мишка наморщил нос от запаха странной какой-то гнили, кухонной, что ли?.. — аж голова кругом пошла, словно от морской болезни, однако ничего такого не сказал, потерпеть нетрудно, да и дело секундное — бабушку обнять. Старая стала, жалко ее.

Что за чума!? — Вроде бы не пил ничего 'градусного', и недосыпа в нем нет, и уставать вроде как не с чего, а все вокруг какое-то не такое, тусклое, словно сквозь туман… Например, еще в электричке, всю вторую половину пути жрать хотел изо всех сил, даже сквозь сон мечталось навернуть домашнего супу, но вот он дома, а что ел на ужин, чем предки угощали — не помнит. Вроде ел, а вроде и как-то так… То ли вкусное, то ли не очень — ни на тарелке, ни в животе, ни в памяти ничего не осело. Столько готовился рассказывать предкам, даже репетировал, чтобы не перепутать — о чем можно говорить, а о чем нет — и вот на тебе! Будто бы весь вечер болтал о чем-то, весь вечер слушали его — все словно сквозняком из башки выдуло… Все как через сонную одурь. Перегрелся, не иначе, хотя с чего бы? Душно было в электричке, но оно только поначалу… Может, это ему от выкуренной наспех сигареты в голову так ударило, что даже память и аппетит отшибло? Если бы в сигарету что-то такое было подмешано из дурерасширяющего… — но нет, ничего 'такого' там не было, он знает по чужому, правда, опыту: он бы тогда после 'шмали' наоборот чавкал в три горла, и наесться бы не мог. Может, все-таки, недосыпы трех последних дней накопились? Да, правильно говорят: 'старость — не радость', шестнадцать лет — не шутки, силы уже не те, пора бросать курение и ночные посиделки. Вот, елки-зеленые, приехал, называется… Спросить их, что ли — почему не звонили ему столько времени? От Надьки вообще ни одной эсэмэс-ки… И в ВК она давненько не обновлялась… Ладно, утро вечера мудренее. Мишка лежал, подогнув ноги, ворочался в 'гостиной', на коротком 'гостевом' диванчике, из которого вырос еще в позапрошлом году. Он теперь всегда на нем спит, когда из интерната на побывку приезжает. Предки у себя в родительской-спальной комнате давно дрыхнут, небось, только почему-то без храпа. И бабка на диво приутихла… Сколько себя помнил Мишка — бабка всегда в суете бытовой: до самой ночи шныряет по дому, шуршит, подметает, посудой гремит, ворчит, бормочет… А сегодня смирненькая… Увы, старая, по-настоящему старая стала бабка Люся.

А Мишке не спалось, и холодок под сердцем, что возник на пути от станции к дому, все не таял, не хотел таять, напротив: то и дело переходил в мелкий противный озноб. Самое главное — не думать о смерти, о том, что все люди смертны… Мишка знал: стоит лишь поддаться и начать размышления на эту тему — такая жуть прохватит, до самого утра не отпустит, хоть кричи…

Надо было что-то срочно предпринимать, чтобы отвлечься от грустного, кроме того и в туалет захотелось Мишке по малому делу; он взял со стула недочитанный сборник анекдотов 'Петька и Василий Иванович', специально захваченный на дорогу для нейтрализации ненужных мыслей и еще чего-нибудь нудного, типа ожидания в очередях, пошел, стараясь не шуметь, сквозь проходную бабкину комнату в туалет. Совмещенный с ванной санузел налево, а направо — крохотная отдельная 'светелка', иначе говоря — чуланчик без окон, бывшая Мишкина резиденция. Теперь ее Надька захватила по праву наследования, совершенно законным образом.

Свет в туалете включается изнутри, Мишка 'на автомате' нашарил и включил, с детства каждое движение отработано, прежние навыки так просто не сдаются… Ух, на свету, все-таки, немного легче, нежели во тьме. Да, мрачняк, а не санузел, у них в интернате и то как-то веселее… И раковина, и ванна с унитазом там не такие зловещие, как здесь, в гнезде родимом…

Лампочка тусклая, ватт на сорок, но у Мишки хорошее зрение, сойдет и так. Он заперся на щеколду, справил малую нужду, спустил воду — почему-то очень ржавую, аж коричневую, словно она сгнила там, в бачке, — уселся на пластмассовую унитазную крышку поверх деревянного 'хомута' и стал читать. Точнее сказать, Мишка попытался погрузиться в чтение, но анекдоты сплошь попадались тупые, абсолютно неинтересные и какие-то такие… не родные, не живые, тревожные… зловещие. Одна муть. Издалека, из комнаты послышался медленный бой электронных часов. Двенадцать раз, всего только полночь наступила. А он-то думал, что до утра уже рукой подать… Ой, как неохота возвращаться в темноту, в постель, да и сна ни в одном глазу. Мишка поймал себя на мысли, что — да: жутковато ему выходить во тьму, пусть даже из-под тусклого света… Здесь он, по крайней мере, один… хотя, по идее, от иррациональных страхов наоборот бы поближе к родным держаться… Дрянь сборничек, неумный и отстойный, какой-то утомительный. Надо же, а когда в вагоне листал — нормально катило, даже смешные попадались… Листаем дальше. А это что за…

'…выводок молочных поросят суетится в идеально чистом вольере, возле вымытой и благоухающей мамы-свинки, а служитель красивым сачком из тонкого прозрачного шелка отлавливает выбранного посетителями поросенка и несет к повару, под нож… Но не волнуйтесь, господа, ничего худого не случится с этим нежным бело-розовым малышом, взгляните: "за кулисами", на кухне, его уже подменили на худопородного, из фермерского хозяйства Ленобласти, а якобы жертву незаметно выпускают обратно к маме, к братьям и сестрам, к белому дню — есть, играть, верещать, радоваться жизни! И зарежут его только поздним вечером для дорогих гостей, настоящих ВИПов!..'

— Уй, блин!.. Что за бред! На фига я взялся эту гадость читать!..

От двери пахнуло вдруг сыростью, холодной-прехолодной, чуть ли ни морозной… Мишка прислушался и вздрогнул. Нет, наружная дверь в дом закрыта, неоткуда сквозняку взяться. Книжица мелко затрепетала в Мишкиных руках — это пустяки, это всего лишь от нервов, потому что ничего такого не случилось, просто в дверь поскреблись…

— Мишаня, открой-ка на секунду гальюн, мне взять кое-что надо.

Отец всегда говорил гальюн, вместо уборная или туалет, потому что когда-то учился в кораблестроительном институте. Голос у папаши странный, хриплый, как с перепою, медленный и глухой. Но был без кашля весь вечер, что не часто… Вообще ни разу не кашлянул — вот это действительно странно!..

— Сейчас, пап, я скоро.

— Открой задвижку, мне сию секунду надо.

— Но я же занят, пап, не просто так сижу!

— Просто так сидишь, книжку читаешь, а мне надо. Ладно, тогда открой дверь и передай полотенце. Белое, висит.

Да, на крючке висело полотенце, не то чтобы совсем уж белое, но если постирать… Зачем батяне туалетное полотенце посреди ночи?.. На кухне в умывальне ведь своих тряпок полно?..

Мишка придумал так: он оттянет щеколду, но дверь лишь приоткроет и высунет руку с полотенцем, ух, неохота ему, чтобы папаня заходил. Другое дело, если бы ему в туалет было нужно, тогда бы деваться некуда… Мишка одной рукой шарил по двери, ища пальцами щеколду, а другой потянулся снимать полотенце с крючка… Взгляд его зацепился за квадратное оконце между санузлом и кухней а в нем… Жиденькая челка — а это все, что после позавчерашнего 'сострига' сохранилось у Мишки на голове — вздыбилась и стала торчком, Мишке и зеркала не понадобилось, чтобы почуять это, конечности враз стали ватными, он так и рухнул обратно на стульчак — пластмассовая крышка хрустнула, а руки бессильно повисли… Ой-йё-о-о!.. В стене под потолком, между кухней и санузлом, неведомо для какой прихоти древние строители предусмотрели оконце, так вот именно в этом туалетном оконце виднелась бабкина голова… и смотрела прямо на Мишку. И это бы ничего, бабка стара и вполне могла впасть в маразм, полезла, типа, проверять — не курит ли он. Но голова ее торчала не снизу оконного проема, как это и положено всем земным ногоходам, а сбоку, словно бы бабка лежала на стене параллельно полу, на высоте свыше двух метров. А глаза у нее… неправильные… а зубы… А-а-а-а!.. М-м-маа…

— Что же ты, уродец. Открывай скорее.

— Я… я… — Никогда в жизни отец не называл Мишку так грубо, ни пьяный, ни тем более трезвый. 'Я не уродец' — пытался вымолвить Мишка, но слова примерзли к зубам.

— Скорее открывай, сынок, мне в туалет надо. — Это уже мать подошла, ее голос. Но и у матери он странный… голос… Неживой.

Мишка все понял. И вспомнил! Память словно оправилась от наваждения, ожила, проснулась, отмоталась обратно, к моменту встречи… И раньше. Главное — от Надьки не было ни звука, ни эсэмэс, ни на 'мыло', ни в скайп… И сегодня… Очень, очень, очень уж… странным получился сегодняшний вечер в кругу семьи, где все было мертво и тускло, без света, без телевизора, без смеха и шуток… И без еды, без ужина. НЕ БЫЛО УЖИНА! Даже воду в самоваре не кипятили!.. И сам он был как зомби среди них, среди… И кошки Дашки нигде не было, а он даже забыл про нее узнать… И сестренка Надька ни о чем ни разу его не спросила, только сидела на диване как истукан, руки на коленях, да на часы глядела не отрываясь. Мишка читал кое-что в своей жизни… Сейчас в каждом втором покетбуке вампиры… а фильмов — без счета видел он в кино оживших мертвецов и ночных пожирателей человеческой плоти… Теперь вот — сам в сказку попал. Только не такую как в 'Сумерках'. Открывать нельзя, они войдут и нападут на него и сожрут. Или выпьют кровь, и он станет как они все. Червивым, холодным и вонючим.

— Я… Не открою вам. Вы нежить. Прочь. Чур вас!.. Меня, то есть, чур… меня… от вас…

За дверью взвыли, уже не сдерживаясь, дверная ручка задергалась вверх-вниз… Щеколда слабенькая — были бы людьми, сорвали бы в одну секунду, даже Надька бы сумела… с нею не раз такое бывало… А сейчас не могут, ни дверь сорвать, ни стекло в оконце выбить. Нет, в принципе могут, просто им почему-то гораздо труднее стало это делать… Вот если бы он сам их позвал — чугунную стену бы разнесли, он читал, он знает… Чем, интересно, они скрежещут по двери — ножами, ножницами? А бабка? Бабка царапала стекло страшенными когтистыми пальцами… А рядом с бабкиной головой — поменьше, Надькина, тоже темная, аж синяя!.. Мишка затрясся и беззвучно, одной гортанью, загудел, словно мобильная трубка по твердой поверхности, с включенным вибровызовом, он хотел верить, что все происходящее — лишь сон, однако почему-то побоялся немедленно поверить в него и расслабиться, чтобы уже с интересом и сладкой киношной жутью досматривать этот сон-ужастик, понимая, что на самом-то деле он лежит в теплой постели, укрытый одеялом, в полной безопасности… Нет! Это точно не сон, щипай не щипай, прикусывай губу не прикусывай! Мишка проверил, на всякий случай: все буквы на книге видны, никаких несообразностей… абсурда, с точки зрения формальной логики, нестыковок — нет. Запахи, цвета — все натуральное. Перемычки, где явь могла перелиться в сновидение — нет! Разве что в электричке заснул… Точно!.. Нет, ни фига: они раньше замолчали, за две недели до этой электрички дурацкой! Нет, он не сумасшедший, это сон с явью можно перепутать, а явь со сном — ни за что! Здесь — явь! Так страшно Мишке не было никогда в жизни, даже перед парашютным прыжком. Но усиливающийся ужас, как ни странно, помог перебороть немоту:

— Вы не войдете, ведь я вас не приглашал! Я знаю порядки. Прочь!

Родственники за дверью и не подумали подчиниться отчаянным Мишкиным заклинаниям, либо растаять вместе со сновидением: бабка упорно царапала и царапала стекло и бороздки прямо на глазах становились все более заметными. Дверь они тоже прогрызут или проскребут, даже если не в силах сломать ее или сорвать, или иным каким способом преодолеть запреты, мешающие нечисти безнаказанно проникать к людям и нападать на них.

Сколько помнил себя Мишка, на стене, на белой кафельной плитке, напротив унитаза, приклеена была переводная картинка: козлоногий сатир — густая светло-серая шерсть вместо штанов — с кифарой в косматых руках. Вон она, до каждой мушиной точки знакомая, какой уж тут сон, все четко: звуки, запахи, цвет, ужас… И вдруг пошевелился сатир, смотрит на Мишку, подмигивает, но ухмылку спрятал: вытянул пухлые коричневые губы и шепчет:

— Мишка, плохо дело твое, выпьют они тебя, поедом съедят, а косточки в подполе спрячут. Да, Мишка, пропадешь, будешь меж ними и вместе с ними нежитью бродить, от собственных останков далеко не отходя. Не полынь бы на пальцах твоих — уже бы съели, а так им пришлось дожидаться подкрепления нечистых сил от злой полуночи.

А Мишка уже и удивлениям неподвластен, подумаешь — ожившая анимация, он уже и похлеще насмотрелся чудес за последние пять минут, только, вот, зубы стучат и стучат:

— И… и что… делать что… мне? — Мишка сквозь ужас все-таки родил вопрос и успел подумать, что поступил правильно: даже если он оказался в таком сверхсупернатуральном, но сновидении — лучше перестраховаться и как-то там действовать, защищаться, пусть даже просто спрашивая совета!..

— Обереги надень, если есть.

— К-ка-акие обереги? — Мишка цапнул рукой, по груди у горла… Крестик в рюкзаке оставил, вот балда…

— А лучше — сюда сматывайся, к нам, здесь жить можно. А эти — сожрут, точно говорю.

— К-куда сматываться?

— В наш мир, Кудыкины горы. Здесь тоже все неспроста, и здесь жути навалом, но я-то жив, а я вон сколько дышу, землю топчу! Ого-го сколько! Лет двадцать, по вашему счету! Лезь, давай!..

И руку протягивает!

А рука у сатира — оно, конечно, и рука, не лапа, но волосатая! Красноватые пальцы, ладонь — все в черной шерсти. И когти будьте нате! Толстенные, грязные. Но живые, телесные. Тоже — если вдуматься в увиденное — страшенный чувак, однако, смотреть на него можно без озноба. И глаза не людоедские. Что же делать-то?.. На вешалке, над стиральной машиной, висели Мишкины джинсы, и Мишка проворно их надел, на тот случай, чтобы не оказаться в этом Кудыкленде в одних трусах и футболке.

Вдруг сквозь дверь в ванной, в щель, осыпав замазку, палец пролез, а на пальце коготь, да не чета, не ровня тому, что у сатира: длинный, острый, жуткий, мертвый… О… о… отцовский, что ли?.. А по другую сторону обзора ладонь у сатира вихляется, сама в себя шлепает красными, теплыми на вид кургузыми пальцами: 'торопись, же, человечек Мишка, спасайся, дурень…'

И Мишка чуть было не поддался на глумливое участие, чуть было не скрепил рукопожатием с якобы дружелюбной нечистью согласие на переход. Что удержало его от гибельного прикосновения — счастливая случайность, или сторожевой звоночек из Мишкиного подсознания?.. Теперь это уже не важно, а тот миг решающий миг Мишка затряс головой и промычал:

— И ты прочь! Не знаю тебя! Изыди, падла!

Сатир вроде бы и подчинился Мишкиному отрицанию, упятился обратно, в двухмерный кафельный рисунок, но вместо толстогубой улыбки на харе у сатира проступил оскал! — да такой лютый, да такой слюнявый, что впору прятаться от него в мертвых объятиях бывших родичей!

Оружие! Было бы в руках оружие, хоть какое-нибудь!.. Даже ножниц нет, даже отвертки — все ножи, топоры, стамески, ножницы — все это на кухне, а там… ой, вон они царапают стекло, бабка с Надькой! В рюкзаке, что Мишка выволок из-за диванчика, перед тем как пойти с ним в туалет, почти ничего режущего-колющего не было: книжка — уже вынута, подарки тоже, кошелек с деньгами, две тысячи семьсот рублей с горсткой металлической мелочи, паспорт и ученический билет, старенькая мобильная трубка… зажигалка должна была быть — но нету, оставил где-то… ключи… есть ключи, но толку от них…

С давних пор лежала в тесном ущелье, между кафельной стеной и унитазным боком, старая 'детская' полукилограммовая гантель, пыльная, вся в ржавых лишаях, а когда-то ярко-синяя… Мишка вспомнил о ней, пробежался безумным взглядом по стенам, по окнам, по двери, схватил покрепче в кулак да и звезданул что было мочи, сверху вниз, как молотком, по когтистому пальцу, насквозь уже процарапавшему дверь в санузел. Палец мертво хрустнул, как сухая кость или карандаш, и осыпался на пол неровными серыми кусками, но Мишка не сразу это увидел, потому что вторым таким же замахом, не выпуская из ладони случайного оружия, впечатал круглую гантельную головку прямо в кафельное рыло искусителю-сатиру. Плитка от этого удара мгновенно покрылась неестественно густой и узорной, словно бы мультяшной, вуалью трещин, полностью похоронив под ними оживший было рисунок… Как-то так она неправильно отреагировала, плитка-то, — отметил про себя Мишка, но удивляться было некогда: остаток… точнее, ошметок батиного пальца на полу, верхняя фаланга с когтем, продолжала шевелиться и Мишка, присев на корточки, в два лихих удара гантелью разбил в общие мелкие дребезги палец и квадратик напольной плитки.

Все эти совершённые подвиги отнюдь не сделали Мишку бесстрашным героем, хотя и подбавили в его до смерти напуганное сердце крохотную мимолетную радость: 'Вот! Вот вам всем от меня!' Он даже выкрикнул в сторону исцарапанного оконца фразу, с детских лет сохранившуюся, по странной прихоти сознания, в глубинах памяти, гордый военно-опереточный слоган из какого-то черно-белого отечественного фильма древних советских времен: 'Врешь, не возьмешь!' В коридоре за дверью и на кухне за окошком выли и рычали, но теперь без притворства, без внятных слов и фраз в Мишкин адрес, вполне даже возможно, что, в мерзком пылу охоты на человеческую плоть, уже и не слыша отчаянных криков того, кто еще несколько дней или недель тому назад был их горячо любимым сыном, внуком, братом…

Тем временем, в процарапанную дыру на двери просунулся еще один когтистый палец, столь же гнусный и мертвый, и от него исходил явственный запах гари… И словно бы дымок сочится от пальца и откуда-то из щелей… В ванной вроде бы стало светлее, потому что сорокаваттная лампочка замигала красными всполохами… Нет, это не от лампочки… Это из кухни! Огонь! Пожар!

Мишка вдруг вспомнил, где он оставил зажигалку: вечером, почти перед тем, как лечь спать, он решил прогнать озноб, согреться чаем, но, не найдя ни шнура от электрического самовара, ни спичек, зажег газ с помощью зажигалки… почему-то забыл при этом остеречься пытливых бабкиных вопросов насчет ее наличия… а вопросов никаких и не было… поставил чайник на плиту, на маленький огонь… и забыл о нем! То-то чудились ему с кухни странные звуки: то ли шип, то ли свист… это остатки воды из чайника выпаривались… Но почему-то никто не заметил, не выключил… Ясно почему! Нежить потому что. Им-то по фигу, — едва ли не с завистью подумал Мишка, — они мертвые, им беспокойство по поводу расплавленного чайника неведомо, еще бы, поскольку для них уже неактуальны человеческие стимулы, опаски, желания и предвидения, а он, Мишка, заживо сгорит!.. К черту стимулы! Пожар в доме! Где ноль… ноль один, б-блина, где МЧС!? Реальный ведь пожар!

Мишкины мысли беспорядочно теснились в усталом мозгу, ему все еще очень хотелось жить, но голова уже отказывалась соображать, придумывать способы спасения или, хотя бы, сделать выбор: лютая смерть от огня, или кошмарная смерть от этих… Что из этих двух сортов нежити вперед его съест!?

Тем временем запах гари стал гуще, удушливее… и эти… упыри завыли, заметались по крохотному коридору… Им тоже, видать, огонь совсем не в радость! Хотя, с чего, казалось бы — мертвее-то не станут?.. Или станут?..

Мишка схватил полотенце, открутил до отказа кран в умывальнике… и который в ванну смотрит кран — тоже пусть водичка хлещет, чего тут экономить!.. Намочить полотенце и прижать к лицу — дело двух-трех секунд: грязное оно там, или нет, а брезговать некогда, главное, что дым фильтровать будет, да и вряд ли им покойники вытирались! Что… что… ну, что еще можно вспомнить из уроков по ОБЖ?.. Про вурдалаков там ни слова… Колотятся, рычат!.. Мишка всегда, еще с детского сада, считался хитроумным мальчиком, даже в пределах своей родной физматшколы выделялся неистощимой изобретательностью на лабораторных занятиях, а также в отмазах перед преподами, воспитателями за проступки и дерзкие шалости, вот и здесь он лихорадочно соображал: как быть, как одновременно спастись от нечисти и огня? Зубы клацают, грудь разрывает кашель, ужас заливает мозги по самую ватерлинию… Идея пришла внезапно и была настолько безумной, что еще минуту-другую назад цивилизованный человек Мишка не посмел бы ее испытать даже под страхом смерти, но удушливый дым выкурил из Мишкиного сознания всё, кроме животной жажды еще разок глотнуть свежего воздуха. Мишка перехватил гантель в левую руку, а правой сдернул с унитаза лопнувшую крышку, схватил 'хомут' и, что было сил, запустил им в оконце между санузлом и кухней. Стекло в оконце лопнуло с веселым звоном, а деревянный снаряд, более похожий на подкову, чем на бумеранг, улетел дальше в недра кухни и, судя по громыхающим звукам, сшиб там что-то еще из посуды. Теперь преграда, защищающая территорию совмещенного санузла, была разрушена изнутри, и не кем-нибудь, а именно временным обитателем ее, Мишкой, и, стало быть, уже ничто, кроме разгорающегося пожара, не удерживало вампирскую нежить от проникновения. Между прочим, в тот момент, когда прозрачная преграда лопнула, ни бывшей бабки Мишкиной, ни бывшей сестренки, видно возле оконца не было: на огонь, похоже, отвлеклись. Да, да, да, да, все верно, он читал: нечисть всех разновидностей избегает огня, она дружно боится пламени — что оборотни, что ведьмы, что вурдалаки, что домовые… Тем не менее, бывшее Мишкино семейство никуда не исчезло из пределов квартиры — тут оно, рядышком — и отказываться от добычи не собиралось: весь вурдалачий вой, все хрипы и всхлипы жадными волнами переместились из прихожей на кухню, и вот уже снова мертвая бабкина голова в тлеющем платке сунулась в оконце. Но ее оттолкнул кто-то более крупный и сильный… папаня, кто же еще… толстые плечи в обгорелой кальсонной рубахе и вислое пузо пропихивает, когтистые руки тянет…

На этом и строился отчаянный Мишкин расчет: пользуясь тем, что ошалевшая от огня и подлого глада нежить ломанулась в кухню, к разбитому оконцу, дабы оттуда подобраться к Мишкиной плоти, а коридор-прихожую оставила свободным от своего присутствия, он решил прорываться здесь, через две двери, туалетную и коридорную… Мишка с торопливой натугой швырнул гантель в рыло 'папане', и даже попал в лоб… а тому хоть бы что… непослушными трепещущими пальцами правой руки перекрестил оконце, справа налево и слева направо — и тоже без видимого эффекта, левой рукой отодвинул щеколду — из прихожей навстречу плотными повалил сизый дым — цапнул рюкзак и, заслонив им лицо от копоти и горячего дыма, ринулся туда, к входной двери! Обычно, а вернее — всегда перед наступлением ночи, дверь в их квартире изнутри закрывалась на все замки и засовы, вплоть до дверной цепочки, но в этот раз Мишка понадеялся, что нежити-нечисти нет никакого смысла сохранять для себя эти сугубо человеческие обычаи — и оказался прав: наружная дверь была защелкнута всего лишь на один язычок английского замка! Голова шла кругом, кашель от густого дыма и самый дым в темном коридоре мешали видеть, где что расположено, однако Мишка и здесь все помнил наизусть: щелк — открыл, рывок вперед — дверь с размаху назад, клац, заперта! И бегом на улицу! И третью, входную, дверь в парадняк — ба-бам! — назад ее со всей мочи! Захлопнулась, никого вслед за Мишкой не выпустив! Пожар стремительно разрастался по всем этажам и окнам старого дома, но в горящем доме не оказалось никого, способного к живой суете и попыткам спастись, чего-то там каркали в оконных проемах зловещие силуэты, беспорядочно шевелили когтистыми конечностями, но и только. Ни попыток разбить окна и выскочить наружу, ни криков о помощи — вообще ничего, даже лая и мяуканья домашних животных… И даже крысы, вечные и неизбывные обитатели старого дома, наружу не побежали. Видимо, последним живым теплокровным существом в загоревшемся доме оказался сам Мишка.

Мишке вдруг вспомнились страшные бродячие псы, что 'провожали' его от станции к дому, но — нет, вроде бы ни одного в пределах прямой видимости, можно бегом… и надо бегом!

И Мишка побежал… Куда, зачем, к кому?.. Ответов на эти вопросы у Мишки не было, не созрели за то краткое время, которое понадобилось ему, чтобы, не останавливаясь, отвалить от своего бывшего семейного гнезда примерно километра на полтора… Наконец, Мишка перешел на шаг и заставил себя оглянуться по сторонам. Особенно страшно было оборачиваться назад, в сторону поселка… Глушь какая-то! Да, точно, он ведь помчался прочь от обжитых мест, на совхозные, а может, частные картофельные, турнепсовые поля… И не на поля он хотел, а к шоссейной дороге, где машины ходят!.. Все правильно он сделал, все абсолютно правильно и логично: хрен его знает, что в поселке творится, остались ли там живые люди вообще, или постепенно перекусали друг дружку, в нечисть поголовно превратив?.. По крайней мере, если все по порядку вспомнить, за весь вечер ни одного телефонного звонка не было, ни на Мишкину трубку, ни на домашний телефон. И голосов на улице Мишка не слыхал, пока дома сидел… гостил… Впрочем, он не особенно и вслушивался, оглушенный или одурманенный соседством с нечистью… Один фиг: в чистом поле тоже страшно, да только несравнимо полегче того, что ему в собственной квартире испытать довелось!.. Что дальше?

Мишка спохватился и переместил рюкзак за спину, подставив плечи под лямки (так и бежал ведь с ним всю дорогу, словно с мешком, в одной руке зажатым), тут же спохватился еще раз и рюкзак снял, чтобы инвентаризацию произвести: паспорт, ученический билет, ученический проездной, деньги… две семьсот… ручка гелиевая, молескин новенький, почти не черканый, трубка… разрядилась… Зарядка здесь. Наушники здесь. Да и кому звонить-то?.. Что там еще?.. Ключи. От дома… сгоревшего. Мишка взвесил на руке связочку из трех ключей и домофонной таблетки… и сунул обратно в рюкзак, все равно жалко выбрасывать, память. А, носки-трусы… пригодится. Кеды — надеть, прямо на босые грязные ноги, не до носков сейчас! И 'йо-йо' на веревочке — это он сестренке Надьке подарочек привез… а она его, Мишку, съесть хотела… Подарки для бабки и родителей в отдельном пакете были, куда он этот пакет…

Мишка напряг память и опять она его подвела: ну не сообразить, хоть убей — вручал он им подарки, или нет… Морок навели, нежити чертовы… родные, называется… Почему они сразу его не съели-то?.. Мишка вспомнил, как его сатир улещивал-уговаривал руку протянуть, ладонями соприкоснуться: что-то он такое важное сказал… правдивое… Полынь-трава! Нечисть не любит полынь, это правда! Мишка оглянулся окрест: ого, быстро время летит! Ночь заканчивается, уже закончилась, и в рассветных сумерках вполне можно отличить лопух от ромашки… Вот она, родимая! Мишка обеими горстями принялся рвать полынь, спасающую от нечисти, но ладоням почти сразу же стало противно, липко… Лучше взять пучок посвежее — и в рюкзак. И в джинсы пару щипочков, и во внутренний карм… Ах, гадство! Куртку забыл! Мишка порадовался, что хотя бы футболку на ночь напялил, от 'домашнего' озноба спасаясь, а то бы так и ходил топлесс по ночным полям и дорогам!..

— Что дальше-то делать? А, Мишук, что скажешь? — Мишка спросил вслух сам себя — иногда это помогало думать в трудной ситуации, а сам тем временем выбрался на пустынное шоссе — будничное, реальное, асфальтовое, с выбоинами — и побрел вперед, прочь от дома, в сторону Петербурга: когда утро станет чуть поярче, он уже выберется на основную магистраль и 'проголосует', застопит попутку, либо рейсовый автобус, или там, маршрутное такси… бесплатно, за деньги… это уже не важно… и в интернат. Да, да, да, именно так он и сделает, только так и никак иначе, потому что… потому что… потому что это будет единственно правильно. Жить-то где-то надо!

Одно время в обиходной речи у россиян широко распространилось выражение: я в шоке!

- 'Представляешь: открываю крышку, а оттуда таракан! Я в шоке!'

- 'Ты знаешь, за кого Ленка замуж вышла? За Меркоева! Я в шоке!'

- 'Мне, говорю, два билета, куда-нибудь в серединку. А она мне: тысяча двести! Я в шоке!'

Миллион ситуаций запросто сводится к одной и той же итоговой сентенции, абсолютно всем известной, ибо это глуповатое выражение, войдя в долгую моду (лет десять у толпы на слуху и на языке), употребляется всуе, при том, что само шоковое состояние довелось пережить далеко не каждому человеку, хотя бы даже раз в жизни. Мишке в этом смысле 'повезло': шок, им испытанный — был всем шокам шок! Но он пока об этом не знал, просто не успел осознать факта сего.

Мишка, еще вчера днем благополучный и успешный ученик престижной школы, не слишком самостоятельный юноша, почти мальчик, вдруг лишился всей своей родни, остался без крова и семьи, взамен этого попав в очень страшную сказку, где отец и мать, сестра и бабушка сами умерли и, пребывая в мертвом состоянии, захотели его с собою забрать на тот свет, умертвить… и даже съесть, кровь из него выпить…

Мишка идет по шоссе, попутного транспорта пока не видать, смотрит прямо перед собою, но мало что видит из плывущего навстречу пейзажа, потому что перед внутренним взором его то и дело всплывают лица… рожи, хари упырей-вурдалаков, бывших родичей… Не проморгаться Мишке от этих видений, не отвлечься от флешбеков… Видит он синюшное… мурло с недобрым острозубым оскалом, похожим на плотоядную улыбку… и нет в нем жалости к той, которая превратилась в маленькую кровожадную упыриху, а ведь это его родная сестра Надька! Они с Надькой хоть и ссорились по двадцать раз на дню, но все свое общее детство любили друг друга, как это и положено единокровным брату и сестре… Батя много в своей жизни почудил, и за воротник закладывал больше, чем это нужно для счастливой семейной жизни, но ведь — отец, он любил отца, а отец любил его, Мишку! А сейчас нет в сердце ни жалости, ни любви, потому что… потому что невозможно любить эти когти на скрюченных пальцах, эту гнойную пену из черного клыкастого рта… И бабушка родная… И даже мать, мама, мамочка! Мишка откашлялся и попытался вслух сказать: мама! Плохо получается, губы и язык словно поморожены… О, нет, мама — это где-то там, в ласковом и счастливом прошлом, а теперь в памяти всплывает вой и неумолимая голодная жадность в мертвых вурдалачьих глазах!

Вся предыдущая Мишкина жизнь словно бы обгорела и съежилась горсточкой темного праха в его душе, оставив после себя только озноб, запах гари, голосовые и зрительные глюки наяву… из кошмара ненавистной последней ночи! Это временно, Мишка, это не навсегда! Никакое горе надолго не способно лишить человека сна, потребности есть и пить, плакать, улыбаться, потому что неумолимое, но справедливое Время, в привычном сговоре с Жизнью, свое возьмет, а взамен даст утешение…

Однако же настоящий, черный, долгий — на годы и годы — ужас, с которым даже и Времени справиться не так-то просто, вместе с осознанием потери, жалостью и неутолимой душевной болью — все они еще вернутся к Мишке, но покамест он милосердно заслонен от будущих терзаний только что пережитым шоком, идет, вытаращив глаза, по утреннему шоссе и даже не плачет.

— Алё, братан! Далёко ли путь держишь?

— А!? — Мишка даже не вздрогнул от вопроса, прозвучавшего под самым ухом, просто как бы очнулся от спутанных своих дум. Тем более, что он загодя отметил краешком все еще настороженного сознания приближающийся из-за спины звук мотора и шорох шин от притормозившего автомобиля. Мерс, не из самых новых, но солидный. Мишка взглянул на водителя, молодого парня, почти сверстника и замешкался с ответом.

— Курить, говорю, не найдется? Из дома выбежал, ёшкин кот, сигареты забыл.

— Курево кончилось, направляюсь в Питер.

— Вот и у меня то же самое: думал, в бардачке пачка лежит, а я, оказывается, еще намедни ее скурил, только потом об этом вспомнил. Ну, садись, короче, подброшу до метро, я тоже в город. До Купчино устроит? А курево на заправке возьмем, все равно заправляться надо. Садись, вдвоем веселее, я не из-за бабок, не думай, а просто… Мне еще целый день баранку вертеть, и час с лишним до работы: моя 'трудовая' смена только в городе начнется.

Незнакомый человек предлагает сесть к нему в машину — с чего бы? Но Мишка ведь не барышня слабосильная, а парень один едет и абсолютно точно, что не упырь, нормальный чувак, тут все в порядке, надо соглашаться.

— До Купчино? Еще как! — Мишка без колебаний открыл дверцу. — Респект тебе преогромный… братан, выручил. Ремень пристегивать?

— Можешь и так, но штраф сам будешь платить.

— Нет уж! Пристегнусь лучше!

— Правильное решение… Со свиданки топаешь?

— Вроде того.

— Хорошее дело. А я уже полтора года как окольцован. — Парень показал правую руку с оттопыренным безымянным пальцем. — Как Машуня и Варюня родились, так нам со Светкой уже полгода не до гулянок и не до клубов… Двойня у меня, — похвастался парень, и Мишка уважительно кивнул.

— Двойня, ух ты!? Классно!

— А ты думал! Фирма веников не вяжет! Всё сами колотимся, днем и ночью, почти без подмены, потому что моим предкам всегда некогда, а её мамаша далеко… У вас чё, типа, за городом, в походе была гулянка? Пати с барбекю на свежем воздухе?

Мишка сразу сообразил, чем вызван вопрос, но вдаваться в откровенные подробности не пожелал, убоялся возможного эффекта от своего рассказа.

— Да, угу, у костра тусили. А как догадался?

— Дымом пахнет от тебя, от всего, костром. Мяском жареным. (Мишку едва не стошнило, но удержался.) И пили, видать, мало, потому что выхлопами не давит… О, вот здесь и заправимся, посиди пока… А, да, себе сигареты будешь брать? Могу я взять, тебе какие? Я лично 'петра' обычного курю. Ну… эти… 'Петр Первый' которые.

— Йес! И я тоже, — соврал Мишка. — Возьми и на меня, сейчас… денежку достану…

— Потом отдашь, когда заправимся, тогда же и перекурим, я быстро…

Мир не без добрых людей: Витька Малюгин (так звали парня-шофера) не соврал, довез до метро, денег не взял, грабить не пытался, в вампира не превратился… Простой парень и душевный.

— Ну, чё, Миха!? Короче, пока, спасибо за компанию, а мне пора, шеф всегда за опоздания бесится. Вот мой телефон, если что…

Мишка спрятал визитку в рюкзак, еще раз ответно поблагодарил Витьку — и они расстались.

Полчаса ехать от метро Купчино до общаги, Мишка преодолел эту дистанцию, так ничего и не придумав. Кроме одного: никому ничего пока не скажет, ни за что на свете! Завтра, быть может, или послезавтра расколется, в ментовку пойдет, или сразу на Литейный 4, в спецслужбы, типа: страх страхом вышибают… В общем, придумает, как это сделать, и по какому адресу жалобы стучать, а пока — ни звука! Иначе 'они' его найдут, наверняка найдут! В первую же ночь! В общаге, в полиции, а скорее всего — в дурдоме, куда его наверняка определят в шесть секунд, непосредственно сразу же после рассказа! Мертвых-то не напугаешь полицией!.. А вот конкретно сегодня — что делать?..

— Пропуска нынче меняют, менять надо! — голос у вахтерши бабы Вали резкий, неприятный, под стать характеру, но Мишка и такому рад, все-таки знакомое лицо… полное жизни, типа… Она всегда ворчливая, когда на суточное дежурство заступает. А к концу дежурства — так вааще одноглавый Змей Горыныч! Такую бабу Валю в ночи любые вампиры испугаются!

— Чего?

- 'Чево'! Ты глухой, что ли, Мишка? Объявления надо читать! Под носом у себя! До октября не поменяешь пропуск — в общежитие не пущу, тогда узнаешь — 'чево'! И фотография чтобы новая была! Читай, что написано — тогда все поймешь. Держи ключ, в вашей двести двадцать второй пока никого нет, не понаехали еще. Не курить!

— Мерси, баб Валя! Я и так не курю! — Мишка взвесил в ладони ключ с деревянной табличкой на цепочке, но подбрасывать под потолок не стал, настроение не то…

— Никто не курит, а только все коптят, аж дышать нечем на калидоре! И в общего пользования не безобразничать!.. А то как свиньи!.. Дети! Какие они дети!? Не дети, а… — Но Мишка мчался по лестнице вверх, на родной второй этаж, чихать он хотел на все ее напутствия, дежурства старшеклассников-выпускников по этажу только с сентября, а пока пусть взрослые сами следят и сами все убирают!..

В пятнадцатиметровых чертогах 'двести двадцать второй' — если не считать сереньких клочьев невесомой пыли на полу, потревоженной комнатными вихрями от человеческого вторжения — все осталось как было тогда, в начале июня, при всеобщем разъезде, даже пара стираных носков на батарее лежит… это Пашкины, а он наверняка забыл о них, так что чистые носочки без зазрения совести можно задействовать по назначению… попользуется и вернет, готовые к новой стирке… Хоть бы кто пыль вытер… нет, самому придется… Ключ на гвоздик, там ему законное место. Кто последний из комнаты уходит — тот и ключ на вахту сдает. Мишка сейчас один на всю 'жилплощадь' — однако же порядок есть порядок, при несоблюдении которого ключ потерять гораздо легче: бывали уже прецеденты, не по Мишкиной вине, но… Мишка хотел было задвинуть рюкзак в настенный шкаф, типа, лучшее место забить на средней 'козырной' полке, но вместо этого сбросил на матрас на Борькину кровать, туда же носки с ног, два черных комочка. Хотел застелить белье на своей… а, нет, лениво, до вечера еще далеко. Развернул поверх матраса покрывало — и до вечера так сойдет. Это очень хорошо, что Борька с Пашкой еще не подъехали, что он сутки-двое один в трехместке поживет!.. Мало ли — с девчонками с третьего этажа удастся по-взрослому замутить… (На третьем этаже угнездилась небольшая стопроцентно девчачья общага от 'лечебно-макияжного' колледжа по кличке 'НИИкосметики', и руководство РМФЛ вот уже седьмой год безуспешно пыталось выдавить ее оттуда…) Мишка слегка обрадовался этой мысли, но тут же вздрогнул — даже ойкнул вслух от испуга! — из-за несвоевременности проявленного легкомыслия, от стыда за самого себя, в 'предвкушении' близкого будущего, которое, между прочим, начнется сегодня же, с наступлением темноты, в пустой комнате… Пусть, предположим, нечисть не станет его искать, донимать, пытаться убить… потеряла след, типа… Хотя это уже было бы неплохо, очень даже в тему, если бы вдруг все паранормальные досады мира оставили его в покое… Да вообще все — сказочные, бытовые, учебные — и обгорелые трупаки, и баба Валя, и унизительное 'лицейское' безденежье, и занудные преподы, и соседи по комнате… Вот, как это можно осознать неподготовленным головным мозгом: был мальчик Миша… была семья, пусть не самая счастливая и благополучная в мире, но родная семья, состоящая из родных любимых людей, а теперь, типа… сирота… круглый сирота!? Один во всем мире!.. Один! Всяких там двоюродных и троюродных, большинство из которых он попросту не знает, кроме как на фото, или почти не помнит… короче говоря, этих всех можно и не считать… Один навсегда! Все умерли! Обгорелые 'ожившие' трупаки-людоеды — это его бывшие родственники, родные!.. Которые уже того… и навсегда… Куда бежать, кому пожалуешься!? Мишка потрясенно замер посреди комнаты, не то чтобы дополнительно испугался — он обмяк от внезапно воскресшего ужаса и горя, от шока, запоздало прихлынувшего в голову и сердце… У Мишки больно клацнули зубы, он широко разинул беззвучный рот, затрясся всем телом — как был в обуви, так и повалился к себе на кровать… ничком, сопаткой в казенные прачечные ароматы… заплакал бессильными слезами, в голос. А через несколько минут безутешных, безудержных, до икоты, рыданий провалился в тяжелый липкий сон, без сновидений.

И через час проснулся от вкрадчивого пошкребывания в дверь.

ГЛАВА 2

— Ну, чего!? Кто там?.. — Мишка выскочил из сна мгновенно, одним рывком. Сел, босые ноги спустил на грязноватый пол, спина прямая, вдоль нее холодок… Весь еще спросонок, во рту сухо, на сердце тоска, но голос у Мишки дрогнул совсем по другой причине… Жуть накатила. Вспомнилось, типа, ночное вчерашнее… Так ведь день же на улице! День еще! Солнечный… небо синее… ну, или уже пасмурное, без разницы… Все равно не открывать! Ни под каким видом не поддаваться! Но к двери надо подойти, хотя бы довернуть засов на всю катушку, а то на одном язычке дверь закрыта. Довернуть — и ни на какие слова не реагировать, в диалог не вступать, ни на что не соглашаться! Ни на какие хитрости не поддаваться, это самое главное!

— Ой! Извините! А можно у вас заварочки попросить!? — И хихиканье за дверью. Девчачье.

Мишка клацнул рычажком замка, потянул дверь на себя. Две девицы, Мишке ровесницы, одна в джинсиках и в маечке, другая в ситцевом платьице-мини, переглянулись, и та, что сзади, в джинсах, прыснула в ладошку, а та, что впереди, протараторила с улыбкой:

— Извинитемыстретьегоэтажаизниикосметикинебудетуваспакетикачаюалучшедва!

Обе симпатичные, однако в этот момент Мишке были глубоко безразличны и смазливые мордашки, и стройные ножки, и заигрывания… Главное — не оставаться одному, когда уже совсем проснулся, потому что нет сил думать и бодрствовать наедине с собой…

— Заходите, сейчас гляну. Ну чего стоите, проходите, не съем!

Девицы, похоже, так и ждали, что он их пригласит… То ли он их видел уже, то ли новенькие… Впрочем, какая разница… С десяток пакетиков чайных в картонной упаковке у него в сумке должны были быть, в наружном кармашке…

— Щас поищу… но у меня только черный.

— Нам сойдет!

— А зеленого нет? А вы один?

Мишка выпрямился и развернулся лицом к девицам, с помятой коробкой в руке, и вновь ужаснулся по себя: как же он к ним спиной… могли бы наброситься, в шею впиться…

— А зеленого нет. Вот этот вот черный, без бергамота… сахара тоже нет. Я пока один.

— А нам сахара и не надо, мы с Иришкой без сахара пьем!

— Да, без сахара, зато с конфетками! А можно четыре пакетика?

Мишка сосчитал и согласился:

— Можно. Один я себе оставлю, на всякий провсякий.

Девицы опять захихикали, зашушукались… Одну из них звали Ирка, но та, симпатичненькая, с черными глазами, которая в платье, так и не представилась… и вообще…

— Меня зовут Света, это Ира, Ирэн, а вас… тебя как звать?

— Миша… Михаил… Миша, короче…

— Мишель, мы с Иринкой торжественно приглашаем тебя к нам на чаепитие! Добром за добро, вот наш с Иркой девиз! Конфет у нас полно, заварка уже есть, а за остальным в магазин сбегаем, но это далеко и попозже. Четвертый пакетик для Вики, но она опаздывает, она из Парголово все едет и едет, все никак не доедет… Мы в 332 живем, в трехместке. Ну, что, пойдем к нам?

Мишка поразмыслил и опять кивнул.

— Ок, можно. Какая комната у вас — три-три-два? Щас поднимусь, только разберусь тут… Короче, минут через пять я у вас.

— Хорошо, ждем, не опаздывай, кипяток остынет!

Дверь закрылась. А ключи где? Ключи на месте, на гвоздике, можно взять с собой, а бабе Вале не сдавать, пока он будет у девчонок в гостях… Мишка переобулся в 'домашние' тапки на босу ногу, чтобы в гостях не разуваться, поправил покрывало на своей кровати, потом дернулся, было, разворачивать простыни и наволочки… А на фига, спрашивается!?.. Даже если вдруг что-то наклевываться начнет… Можно сказать, всю школярскую жизнь надеялся и ждал, но теперь ему не до приключений… то есть, абсолютно… Другое дело, что одному нет сил оставаться, страшно, тоскливо…

Мишка поднял левую руку и понюхал подмышку. Душ. Срочно. Шею, руки, ноги, все остальное. Одна минута на душ!

Происходящее действительно было похоже на воплощенную горячечную мечту недавних времен: симпатичные девчонки с третьего этажа, каникулы, в перспективе быстрые и медленные танцы… свободная комната на всю ночь… Да только не вовремя, вот в чем беда, потому что на сердце пепел и слезы. Будет суперкруто, в кавычках, если он придет к ним и разрыдается, весь в соплях… Мишка зачем-то поднял кверху ладони обеих рук и поболтал в воздухе двумя парами пальцев, обозначая кавычки… По логике вещей, надо бы не на третий этаж, а все-таки в ментовку бежать, как утром планировал, или прямиком в спецслужбы пожаловаться, типа настучать эфэсбэшникам на родаков-вурдалаков заранее, пока ночь не пришла… Но стремновато — повезут ведь на места, типа, как свидетеля, а то и подозреваемого… Вряд ли даже вооруженные спецназовцы справятся с вурдалаками… А пока сами не вляпаются — на слово не поверят. А когда вляпаются — жаловаться уже некому… Дилемма. Надо будет четко обмозговать, да, надо… но это он попозже.

Вместо одной минуты под душем он уложился в три, но зато грязь почти всю с себя смыл. А глаза-то на мокром месте… блестят… предательски…

Мишка протер носовым платком оба глаза, нос трогать не стал — пошмыгал всухую… Ладно, коли так, на третий — так на третий, есть еще время до вечера подумать. Зарядку с собой, к девицам, пусть пока трубка там заряжается…

В девчачьих комнатах всегда уютнее — тут к гадалке не ходи! Три-три-два — это прямехонько над Мишкиной 'три двойки', точно такое же расположение, справа от маленького холла, точно такая же планировка, один в один, зато у девчонок и коврики, и кружева на занавесках, и пушистики на полках, и постеры по стенам… фу, и тут этот Джастин Бибер!.. И Билли… как там ее… с синдромом чего-то там… В общем, гламурненько… и парфюмом давит отовсюду.

Как они втроем пили чай — Мишка особенно и не запомнил, а немного погодя встревожился от осознания этого эффекта… почему-то знакомого… словно уже где-то испытанного… где-то, где-то, где-то, где-то…

Ирка после первой чашки легла, не раздеваясь подремать к себе в койку… она вообще была молчалива… А Светик задушевно щебечет о чем-то таком, одна за троих…

— Ты, Миша, просто должен расслабиться, без упрямства, и сам, добровольно поделиться чуточкою своей силы… ты ведь очень сильный и добрый, правда ведь?.. Во-о-от, поделиться самой-самой крохотной толикой, во всем мире никто никогда и не заметит… Все равно ведь, Миша, человечки тратят свое время без пользы, почти все… сам же говорил, что горазд в игры играть…

Какой вкрадчивый голос у Светика… липкий такой… Платье короткое, да еще нога на ногу, а все равно как-то так мимо темы эти завлеканцы… Глаза светлые, ближе к синим, взгляд прямой, затягивающий… почему светлые?.. были же… Мишка попытался вспомнить фамилию девушки, с какого она отделения, на каком курсе колледжа… И не вспомнил. Старшекурсница, наверное. Нет, не будет он никого никуда впускать, тем более добровольно… Но он же впустил девиц к себе в гости, и все нормально… А теперь она просит, чтобы он… что-то такое разрешил… что-то такое… очень важное… стремное… это гораздо интимнее, чем приглашение в гости или даже секс…

— Стоп. Светик, а можно, я вклинюсь в наш диалог? Плесни-ка еще чайку, разморило конкретно. Прямо на старый пакетик лей, вторячка хватит. А Ирка чего спит посреди дня?

— Да пусть себе спит, устала, вот и спит. И ты отдохни, сил наберись. Расслабься, Миша, отдохни, приляг…

Мишка ненавидел слово 'расслабься', почему-то оно для него всегда ассоциировалось с анекдотами, с невозможностью контролировать поведение сфинктера и мочевого пузыря. Обычно он отвечал на предложение расслабиться мемом: 'а я и не напрягаюсь', но сейчас…

Мишка хотел было добавить что-то насчет остывшей воды в чайнике, но вместо этого брякнул вдруг:

— И вообще, Светик, ты мне вампира напоминаешь. Вся, такая, знаешь, такая вкрадчивая, и лексикон какой-то такой… Типа, нечисть. У тебя же черные были глаза, когда вы ко мне пришли?

— Какой такой лексикон?

— Ну, типа, как у Достоевского или Тургенева в старых книжках… Кто написал эту… как ее… Ы-ы-ой!..

Только что перед Мишкой стояла обыкновенная девчонка с чайником в руках… стройная, в меру симпатичная брюнеточка — и х-хоба!.. Куда что девалось!.. Глаза были светлые — опять стали темные, рот смешливый такой, губы мягкие — а вдруг оскал вместо улыбки!.. Пальцы протянула в Мишкину сторону — а оттуда искры, словно брызги… Мишка вскочил, понимая в панике, что эта самая преображенная Светик отчего-то взбесилась, и сейчас со всей злобы вот-вот ошпарит его несвежим кипятком! — Сонную одурь словно ветер в клочья разнес, а вместо нее в сердце намело целый сугроб ужаса!.. Вскочил — и хорошо бы в руку что потяжелее… но нет ничего, кроме пустой пластмассовой кружки!.. Мишка увидел увесистую деревянную швабру в углу, рванулся к ней, а Светка в этот же миг отбросила за спину, даже не глядя куда, чайник с кипятком, выставила перед собою растопыренные ладошки с пальцами, ставшими вдруг длинными и когтистыми, и прыгнула на Мишку, целясь когтями в лицо, в глаза!..

Мишка по молодости лет увлекался у-шу, кунфу, тайским боксом, карате, но годам к пятнадцати остыл, убедившись на практике, что в драках главное, помимо проворства — смелость и нахрап, и умение бить кулаком в морду противника, и ногами тоже можно… лишь бы точно и со всей силы… Но девчонка… ну как ее кулаками, да еще в фэйс!? Мишка увернулся с поклоном и дал Светику пендаля совсем в другую часть тела, противоположную лицу — тапок в одну сторону кувыркнулся, девчонка в другую!

Может быть, Мишке и не почудилось насчет искр из пальцев, может, Светка действительно девочка-экстрасенс или колдунья, но законы физики пока еще никто не отменял: Мишка вложился в свой пинок всю душу, а главное — массу тела, Светик же не только худенькая, но и ростом невеличка, где-то сто пятьдесят пять, сантиметров на двадцать ниже Мишки… Загромыхала вместе со стулом в проход между кроватями — а перед Мишкиным вычислительным центром в башке вспыхнула проблема немедленного выбора: добивать!? — или ноги в руки!?

Мишка бросился прочь от судьбы, вместо того чтобы лететь к ней навстречу: он в три прыжка добежал до оглушенной противницы-врагини и упал на нее, вцепившись своими руками в тонкие запястья, правою за правое, левою за левою. Светка распласталась по гладкому полу ничком от рухнувшей на нее тяжести, но — такая сильная оказалась! — уже начала, было, привставать на четвереньки, в партер… Мишка раздернул руки в стороны и впечатал ее обратно в паркет… надо же, ламинат! — а у них на втором этаже линолеум… да какая разница…

— А ну отпусти! — Это Светка взвизгнула тонким девичьим голосом и тут же зарычала чуть ли не басом, пытаясь повернуть к Мишке оскаленное лицо… Ощур такой… типа, конкретный, страшный… Тем не менее, Мишка не мог не отметить своим воспаленным, но все еще действующим сознанием, того факта, что человеческое лицо так и осталось человеческим лицом, юным девчачьим и все еще симпатичным… и губы накрашены помадой, а не вымазаны этой… ну… и зубы как зубы, не клыки! Мишка руки отпускать не захотел, это само собой… Побоялся, да и вообще… Наоборот: стукнул лбом в ее затылок, и Светка ойкнула совсем уже по-человечески, без рыка… Э, да она хнычет!

— Тихо лежи! Тихо, я сказал, если не хочешь, чтобы я тебе всю моську по паркету размазал!.. Кто тебя послал!? Ты кто!?

— Шпионы из 'Спектра', придурок! Пусти, перестань, ой, сейчас ведь руки сломаешь! Мишенька, ну отпусти, больно мне! Ну, пожалуйста!

Голос у Светки жалобный, испуганный… убедительный такой… мягкий и теплый… конечно страдальческий, больно же человеку… Ага, человеку! Именно вот таким текучим голосочком она его причаровывала, одурь наводила… как тогда… эти… дома вчера вечером…

— Засохла! Ни звука, я сказал, а то всю башку измолочу об пол! — Мишка для убедительности еще раз боднул Светкин затылок и та, осознав, что заморочная хитрость не удалась, рванулась всем телом, в попытке освободиться, взбрыкнула голыми ногами, но Мишка оказался сильнее и вдобавок был настороже. Еще разок ее по затылку, а руки на излом! Лопнула на полу стеклянная конфетница, сбитая со стола попавшим в нее 'снарядом' — босоножкой от Светкиной ноги, но вот ведь странность: Ирка, подельница Светкина, как лежала в мертвом сне, так и продолжала лежать на своей кровати с закрытыми глазами, в межгендерную драку не вмешиваясь… А он-то про нее забыл! Спиной к ней валялся! Может она тоже… типа жертвы, а вовсе не сообщница… Что делать-то?

— Еще раз повторяю, сучка вампирская, вот, в последний раз говорю! Лежи смирно, а то вообще мозги на фиг вышибу! Гадина! Ты у меня щас не то, что кровь сосать будешь…

Светка замерла, перестала биться под ним, и Мишка вдруг почувствовал ее, проникся потаенным до поры, а ныне пробудившимся чутьем, понял если не мысли, то эмоциональное Светкино состояние: она удивлена, и в то же время испугана! Только напугалась она раньше, еще когда Мишка, сам до смерти перетрусивший, напал на нее, а удивилась только что…

— Погоди! Мишка, или как там тебя… Погоди, ты меня спутал с какой-то другой! Ты не так меня понял, дурила!.. Пусти! Ну, отпусти же, я все объясню! Идиот, ты мне чуть руки не сломал!

— Ага, разбежался! Уже отпускаю и шею подставляю! Наивный в пим! Лоховик-профессионал! В Одессе мне его жевали! Это я, почтальон Печкин! Давай, объясняй лежа, пока не урыл на фиг!

Мишка кричал на Светку страшным голосом, нес какую-то пургу, сам весь по уши очумевший, с одной стороны понимая, что ситуация переменилась, и что какое-то непонятное преимущество (не считая физического превосходства) на его стороне, а с другой — не представляя, что теперь делать с этим преимуществом… вааще… как дальше поступать?.. Делать-то что? Не вечно же он так будет на ней валяться, руки выкручивать…

— Ну, чё непонятного, бейба? Начала — так выкладывай! Разводчица — так и скажи, не убью же!

Света еще разок дернулась, но уже слабее, и как бы не вырываясь из-под Мишки, а словно бы примериваясь, чтобы поудобнее, чтобы не так ей больно… Вроде бы даже успокоилась… это опасно… кошмар… чудеса продолжаются… будь они все прокляты и неладны, волшебнутости эти…

— В каком-то смысле да, не буду отрицать очевидное! Ой! Тяжеленный-то какой, нагулял телеса под харчи казенные! А ты сам, что ли, никого не разводишь!? Сидит, такой, за дверью, ауру гонит во все стороны, бедных девушек на растрепанность в чувствах приманивает!..

— Я приманиваю??? Это я тебя, что ли, приманивал? Да что ты гонишь, родная!?.. Во мне, значит, вся жесть! Ну, ладно, ок, не перебиваю, дальше давай! — Мишка обалдел от такого поворота в разговоре, но выдавать свои недоумения не стал, в надежде, что остальное прояснится в процессе допроса. Покруче бы поставить на излом оба ее локтя, но жалко… девушка все-таки… и руки-ноги у нее теплые… и все остальное… Мишка сидел верхом на упругой Светкиной заднице, сосредоточенно смотрел сверху вниз на темную щетинку ее коротко стриженых волос между затылком и шеей, на сиреневые искорки сережек в аккуратных ушках, на лопнувшую петельку застежки зеленого ситцевого платья… и тупил, чувствуя, что он вот-вот расплачется, либо забьет ее насмерть, либо… крыша у него оторвется и отлетит навсегда за тридевять земель в тридесятое царство…

— В тебе, конечно, а в ком еще!? Только не ори так громко! Я тебе не Ирка-людишок и не лохиня, я сразу всё просекла! Ну, отпусти же! Ты что, с этих пример берешь, с людей, садюга, что ли? Ну, всё, всё, Мишель, ты сильнее, я слабее, исполню все, что скажешь… и пожелаешь… мой тебе оммаж… Но это потом, а пока оставь, пожалуйста, мои слабые девичьи руки в покое и сам слезай, давай объяснимся по-нормальному.

Трудно объяснить — что нашло на Мишку: новый морок ли, а может быть, наоборот, глубинный эмоциональный звоночек-сигнал, сродни озарению, что сейчас он слышит не вранье в якобы искренних ее мольбах, но именно искренность, желание понять и быть понятым… понятой…

Доверчивость и простодушие… Ох… Как их искоренить из сердец людских? Да и стоит ли это делать? Во всяком случае, силы Добра и Зла дружно бы этому воспротивились.

Не говоря ни слова, Мишка разжал пальцы и слез со Светкиной спины, как бы накренился телом в правую сторону, а она уже шустрой змейкой выскользнула из-под него, перекатилась и села на полу, торопливо одернув задравшееся платье. Мишка освободил девушку-колдунью — а сердце екнуло: ну, капец тебе, Мишка! Сейчас сожрут кретина среди бела дня! Мишка запоздало вздрогнул и опять оглянулся на вторую девицу, на Ирку… Нет же, спит! Как она лежала посреди внезапной войны с битьем посуды, так и лежит с закрытыми глазами… дышит…

— Ну, отпустил, и что дальше? Ты грозилась мне что-то там объяснить?

Освобожденная Светка легко подскочила к столику в 'кухонном' углу, подняла из лужицы чайник, вновь наполнила его водой, ткнула пальцем в красную кнопку на 'ушке' — чайник тотчас же загудел, нагреваясь, а Светка также стремительно и легко вернулась на прежнее место, сидит, ноги калачиком, запястья потирает, морщится. А сама уже опять тщательно платьице одернула-примяла, чтобы все, типа, прилично… Странный народ девицы: не хочешь, чтобы заглядывали куда не надо — зачем носишь мини?

— Ну, вот. Вроде, я поняла. Но не совсем! Одним словом, я тебя совершенно не помню раньше, ни тебя, ни ауры твоей. Ты здесь недавно пристроился, что ли? Я и сама недавно, с позапрошлой осени. Ой-й… осколки. Ты говори, а я пока замету…

— А я так вообще ни хрена из сказанного не понял. Вот, ни словечка из того, что ты лопочешь! Тебе хоть что-то понятно, а мне вообще ничего! Я здесь с девятого класса учусь, сейчас третий год пойдет, как я в этой общаге. На каникулах — дома живу, а в учебное время здесь. Какая аура, ты о чем вообще?

От обмена этими двумя репликами опешили оба, но Светка первая взяла себя в руки. Она выпрямилась, метелка в руке, вытаращила глаза на Мишку, словно бы вглядываясь куда-то под черепную коробку… удивление в ее взгляде переменилось в недоверие… Потом она вроде бы как прислушалась к чему-то звучащему… то ли в ней самой, то ли в Мишке, то ли в узеньком пространстве между ними обоими…

— Погоди, погоди, Мишель, погоди… Какая-то недоуменная фигня у нас с тобою происходит… щас я подберу мусор на совок, раскину мозгами и продолжим… Порядок. Один пакетик остался… Нам одного пакетика на двоих хватит?.. Ага, я тоже крепкий не люблю… Погоди, погоди… пребываю в легкой, так сказать, растерянности… На Ирку не смотри, она будет спать сколько понадобится, она хорошая девчонка, но вообще не при делах, а про третью нашу девицу мы наврали… я наврала для убедительности… Сласти бери смело: что конфеты, что печенье — все без морока, все честное, без отравы, даже без приворота. Может, разве что, с биодобавками какими, но я не смотрела, это Ирка у нас на биодобавках помешалась, думает, что они вроде молодильных яблочек…

А Мишка, тем временем, уже слегка пришел в себя, и даже невпопад высказал свое мнение об услышанном:

— Биодобавка — это миниразводка.

— Ну, может быть, я не в теме. Короче говоря, вот мое предложение: сначала я расскажу про себя и свой статус кво на данной территории, введу тебя в курс происходящего, сделаю, так сказать, доклад на тему. А когда ты убедишься, что я не эта… ну, там, не развожу… тебя не морочу… тогда и ты объяснишься. Ну… грубо говоря, выложишь то, что сам сочтешь нужным. Да?

— Угу.

И Светка рассказала, стараясь излагать как можно более коротко и 'простыми' понятиями, простыми — для Мишки, поскольку в процессе рассказа, прерываемого с его стороны частыми вопросами, девушка убедилась окончательно: Мишка — новик, полный невежда в том сокрытом для обычного человечества мире, в котором Светка прожила уже более полста лет своей жизни, если точнее — шестьдесят семь.

Сама Светка — обычная колдунья, из 'высокой', но слабосильной нечисти, предпочитает жить в крупных городах, последние двадцать лет — в Питере. Занимается — чем придется, лишь бы хватало на спокойную жизнь, власть ей не нужна, деньги тоже, да и личное могущество ей по большому счету…

— Высокая нечисть, Мишель — это как бы люди со свойствами, вроде нас с тобой, или, там, духи, призраки человеческого происхождения, но не сожранные ранее… Низкая нечисть — звери, гады, зомби, нежить… но это условно, для простоты… Скажем, отличить оборотня от волколака не всегда просто, опыт нужен… а зомби почти всегда из людей, но сугубо низкая нечисть…

Мишка смотрел на нее во все глаза, ошалело тряс головой и спрашивал, спрашивал, спрашивал… Она уверяет, что шестьдесят с гаком, но на вид — пацанка, семнадцать лет, не более…

— Потому что оно мне на фиг не нужно, Мишель, потому что за могущество приходится дорого платить! Ты, предположим, его в себе взрастил… ну, не ты конкретно, а кто-то другой, такой же как мы с тобой… сто лет не пил, не спал, толком и не жил, а оно, могущество, тебя хвать капканом волчьим — и ку-ку! И вот уже не ты им правишь, а оно тобой крутит, по бытию мотает! Нет уж, я уж лучше сорной травиночкой, чтобы с ленцою, да под солнышком… С бору по сосенке — мне на очередной милениум!

— Так получается, что ты тоже вампир, если по сути?

— Сам ты осёл, Мишель, ты уж извини! Говори да не заговаривайся! Обзываться-то зачем!? Я же тебе все внятно растолковала, не слушаешь ни хрена! Повторяю, специально для неграмотных: вампиры — они вообще нежить, мразь тупая, ночное мелкое сволочишко! Они кровь пьют и жизни человека лишают. А твои родные — они сами жертвы, их просто убили и обзомбили, высосали дотла. О том, о вашем поселке, давно уже дурная молва идет, что там адовая нечисть гниль по сторонам разводит…

Мишка спорил, спрашивал, припирал Свету вопросами, сам отвечал, как умел, уже полностью веря во все ее рассказы, и проникнуться не мог только одним — разницей в возрасте: ведь она годами старше матери с отцом, а в общении этого ни фига не чувствуется… и ножки такие… На равных они с нею болтают, типа, оба взрослые, но не очень…

— Ок, ладно, пусть я осёл и тормоз, и все дела, но — ты-то ведь тоже… высас… э-э… вытягиваешь жизненную энергию из людей… Что, не так что ли?

— Ну, ты сравнил! Ирка при мне уже второй год, скоро на третий, так я из нее выпила знаешь сколько?.. я тебе точно скажу… где-то между получасом и часом. И то ближе к получасу, и то сей получас пришелся на первый день знакомства, так сказать… И с той поры я ее ни-ни, подружки все-таки. Да я бы ей и вернула до минутки, чин чинарем, мне не жалко… но — как, если она по нашим делам неуч!? А в принципе — я почти не парюсь на этот счет. Вот, смотри: сколько времени люди тратят на выпивку, на телевизор, на карты или, там, на компьютерные игры (Мишка шмыгнул носом), или на иную какую никчёму? Как ты сам-то считаешь — много или мало? Не то слово, что много! Да у них год… да хоть пять лет отними — даже не заметят!.. Точно тебе говорю — не заметят! А сами потом: ой-ой-ой! Ай-яй-яй! Ах, жизнь промелькнула — будто и не было!.. Я же — как пчелка: там часик, там минутку…

— Там недельку-другую…

— Ну, и это случается, но редко… Главное в нашем образе жизни — умеренность и аккуратность, чтобы без жадности. Иные не выдерживают искуса: пьют-захлебываются в три горла, ну, и чернеют постепенно в наглости своей, а там и до адовых недалеко… это как у людей с пьянкой или наркотой… и до гнуси, до вампиров даже докатываются, и такое бывает… Просто нужно выработать в себе режим, как бы расписание: за день должен добыть ауры, набрать себе на сутки… Но так было бы тяжело, каждый-то день без продыху промышлять, но нам оно и не надобно: главное — от луны и до луны, за четыре недели, свое набрать, те же четыре недели, месяц. И тогда ты не стареешь. Нет, то есть, конечно, стареешь, но, во-первых, раз в тысячу медленнее, а во-вторых, можешь себе внешность по возрасту сама выбирать. Свои-то сокровенное увидят, если возжелают, а людишки — нет.

— А ты из меня лично сколько успела… ну…

— Да не успела, в том-то и дело! Оказалось, что в тебе аура могучая сидит! Тупая, дикая, неотесанная, но… А успела бы — возвратила бы, ошибку признав, свою бы отдала, даже и с небольшой лихвой. Ну, может, и не такая она у тебя громадная, как у этих, у наших… супер крутых… но преизрядная, а сам ты жадюга на сей счет оказался, зубами не отгрызть! Шучу, не обижайся… Я ведь поначалу поверила с перепугу, что ты скрытнем сидел, на живца меня подловил, а когда поняла, вдобавок, что ты ни сном, не духом не наш и не адовый, и при этом со мной справился!.. Просто диво дивное!.. Я, конечно же, не велика сила, я свой шесток знаю, но все-таки опять же не людишок лопоухий… Ты, часом, не из Псковской области родом?

— Н-нет, питерские мы… Ленинградской области… а что?

— Да, рассказывают… есть там одно место насквозь крутышиное… как бы простая деревня… но там, опять же по слухам, такие мальчики-девочки гнездо себе свили, еще чуть ли не со времен Ивана Грозного, что… Гнездо силы, называется! Деревня Чёрная — не слыхал? Ну, ладно, вопросы-то задавай, не ленись, но помни: тебе нужно срочно решать, что дальше делать — вечер не за горами! За ним ночь.

Мишка, до самых печенок заинтригованный беседой со Светкой-колдуньей, словно бы очнулся-спохватился, возвращаясь в насущный мир, в белый день с черными проблемами…

— А, да, точно. А чего? Ты думаешь, что все продолжится, как стемнеет? Но я ведь, типа, не фраер оказался, сама говоришь, что у меня аура сильная?.. Родные мои точно мертвы? Никак их не оживить? Правильно понимаю? Или… все-таки… хоть какой-нибудь шанс… пусть небольшой…

Девушка фыркнула, кивком подтвердив ответ, и сочла нужным пояснить, но как бы с легким оттенком нетерпения и снисходительности по отношению к Мишке:

— Всё так, увы: и силы в тебе есть, и ничего теперь вспять не развернуть. В принципе невозможно. Однако, несмотря на силу, ты — своею сутью внутренней — еще совсем даже необструганное полено, всего лишь будущий Буратино без папы Карло. Иными словами — ты пока никто, бутон цветка нераспустившийся, но, тем не менее, в конфликт с черной нечистью уже вступил по-взрослому, кого-то из них сокрушил… Помнишь, ты рассказывал, как в момент заманного предложения приголубил гантелею этого… рогатого нечистого, не к ночи будь помянут?.. Сам того не ведая, ты им как бы войну объявил, по типу мафиозной вендетты за невинно убиенных родственников — и они ту вендетту приняли, поскольку ты стал рогатого и остальных бить и огнем крушить! Предков теперь не оживишь, повторяю, сие бесповоротно. Все они более чем мертвы, они черные зомби и к твоим родным больше никакого отношения не имеют, ни аурой, ни мыслями, ни единой какой молекулой. Капец! Это элементарно, законы здесь общие для всех нас. И поскольку нечисть сия по данному воплощению — так себе… невысокая чернота, пусть и адовая, но без особой крутизны, то и действовать они могут в основном после захода солнца, в идеале — с полуночи, в остальное время они слабы, чаще совсем бессильны. Благо, дни сейчас летние, долгие, ночь без мрака… Если бы не тот рогатый в шерстяных подштанниках, то от зомбарей горелых я бы и своими силами тебя оградила… сумела бы отмазать, наверное… а так — нет. Он как бы с ними, он им силы придаст. Я и сама их всех, честно говоря, побаиваюсь и воевать не готова, ты уж извини. Но помочь — помогу, чем смогу.

— Угу, понял. Спасибо за сочувствие.

Мишка помрачнел и украдкой взглянул за окно: день как день, и солнце все еще высоко… расплакаться, что ли?.. Нет, лучше разреветься в голос. По-детски, по-женски!.. Заламывая бессильные руки!.. Нет, ну а все-таки — что делать-то? Сматываться — но это надо знать куда!?

— Жесть! Может, пора ноги в руки, а? Куда-нибудь подальше, на поезде?

— Не паникуй, Мишель, я как раз думаю!

— Рад за тебя, что думаешь, просто время идет.

— А ты не мешай! Ни самолетом, ни поездом, ни даже космическим кораблем тут не решишь, и паутину, что тебя с ними сцепила, расстоянием не порвешь, потому что ты сам ее… вызвал-соткал. Надо бы еще уразуметь — откуда в тебе аура такая взялась, у юноши сиволапого… ты уж прости за откровенность… Но это успеется… Вот что! Я придумала: надо срочно звонить дяде Вяче и тете Дусе! У меня есть дядя по матери, мамин старший брат, он из наших, но в отличие от нас с тобой — в большой силе. Тетя Дуся — его жена, почти не при делах, простая, но очень хорошая женщина. Во всяком случае, личной мощи у дяди Вячи вполне достаточно, дабы от кого угодно тебя защитить… на ближайшее время. А там видно будет. Короче говоря, я звоню?.. Ты — не против?

— Угу! Еще бы я был против!..

— Звоню. — Светка полезла в сумочку и стала возиться со смартфоном. — Вот ешкин кот… вне доступа сети… Еще разок…

Примерно, в течение получаса она безуспешно пыталась дозвониться до неведомых дядя Вячи и тети Дуси, Мишка терпеливо вздыхал и по миллиграмму выцеживал остывшие остатки 'белой ночи', воды, в третий уже раз налитой в кружку с одним и тем же пакетиком черного чая…

Вдруг Светка оглянулась на спящую подружку, кивнула ей, невнятно, словно про себя, пробормотав-протараторив какие-то странные слова, наверное, колдовские заклятия — Ирка тотчас села на кровати и зевнула.

— Ой, что-то я…

— Спи, спи, Ириша. Сбегай на коридор и опять спи, все в порядке.

Ирка, не говоря больше ни слова, послушно вышла за дверь и через несколько минут вернулась. Еще полминуты — и она уже снова на кровати: укрылась легкой накидкой и заснула.

— Вот ведь незадача! Мишель, я реально в шоке: ни до кого не дозвониться, ни до тетки, ни до дяди Вячи. Камлают они там, или просто уехали куда?.. Что делать-то?.. И ауру не потрогать, не потеребить, оба скрыли.

На Мишку в который уже раз за последние сутки накатила волна холодного отчаяния: никому-то он не нужен! Всем он в тягость — и отныне один на свете! А родичи убиты! Да, убиты! Пусть не сегодня это случилось, а, наверное, с месяц назад, и не Мишка тому виной… Какая… жесть! Жить не хочется! Да и зачем… кому нужна такая… И эта, Светка — не динамит ли она его, не опутала ли вновь заморочными чарами? Как-то странно — вдруг и не дозвониться ни до кого, когда позарез нужно…

— Э… э!.. Мишель! Ты чего в самом деле! Не надо подозревать и психовать, просто временные трудности. А вот депрессия на тебе — как раз морочная… отчасти! Ну, наполовину реальная, сам понимаешь отчего, не хочу озвучивать, раны твои бередить, а частью наведенная, с прошлой ночи еще, дабы снизить твою волю к сопротивлению!.. Ну-ка, не кисни, найдутся они… я про дядю с тетей… А пока — ну, я не знаю, ну, давай телек посмотрим?

— Телек!?? Света, уж ты сказала так сказала!.. Пойдем лучше на улицу? Что-то мне в четырех стенах душновато… Не дышать, а в другом смысле, сама понимаешь…

— Я очень хорошо тебя понимаю. Но мне сейчас лучше бы из дому не выходить… Я пока с тобою билась-мирилась — подустала слегка, а на мне еще Ирка висит, и небольшая разборка с нашим колледжским начальством предстоит где-то через час, на все нужны силы… ментальные… Знаешь такое слово?

— Знаю. И даже менталитет знаю. Тогда сиди себе, на доброе здоровье, отдыхай, а я пошел, спасибо за участие.

— Куда пошел?

— Не знаю. На кудыкину гору. Тебе какое дело? Светик, ты ведь… ты честно хотела помочь, и я тебе благодарен. Просто нет сил — сидеть и ждать хрен знает чего. Теперь сам помыкаюсь… Ну, все, ладно, тогда я пошел…

Мишка нерешительно двинулся к выходу, но Светка заступила ему путь и отогнала от двери: это ей легко удалось, Мишка почти не сопротивлялся. Да, ему, конечно же, и на улицу, на солнце, под открытое небо хочется, но ведь и Светка — тоже вроде как уже не совсем чужая… сочувствие проявила… вместе не так страшно… И все равно: раз уж решил — надо идти.

— Ну, хорошо, Миш, ладно, молчу, ты парень, ты сам себе голова. Хочешь — сходи пока погуляй, но… Позвони-ка мне живенько на трубку, чтобы твой номер у меня отпечатался, будем держать связь, а когда я отдохну, освобожусь от дел и выйду на дядю с тетей — сразу же тебя наберу, до вечера управимся, еще только четвертый час дня.

'Как четвертый??? — мысленно поразился Мишка, — и впрямь всего-то четвертый: пятнадцать ноль девять.'

— Ох, ни фига себе! Точно четвертый! А я думал уже, что дело к ночи. И вообще такое ощущение, что неделя прошла, не меньше! Давай, диктуй номер, или сама на мой позвонишь?

— Какая разница… Ок, звоню я, а ты диктуй номер и префикс… не, я лучше через восьмерку, я плюс не люблю набирать… Ты дышишь, Мишель, словно отдуваешься! Это у тебя реакция на прошлую ночь, устал ты крепко, Мишель, вымотался. О, глянь! У нас с тобою трубки одной модели, только у тебя черная, а у меня розовая! Это всего лишь совпадение, но хороший знак, добрый! Короче говоря, силы экономь, береги, а в драки и споры не ввязывайся, больше молчи, больше сидя передвигайся, то есть, на общественном транспорте, чтобы не на своих двоих, поменьше думай о прошлом, почаще глазей по сторонам, отвлекайся. Обязательно поешь. Ты где будешь гулять, в какую сторону идешь?

— Не знаю еще. Сяду в метро, доеду до центра, или на Звенигородской выйду, или на Владимирской… поброжу… Наоборот, я пешком хочу, в транспорте я не отдыхаю, только езжу из пункта 'а' в пункт 'б'.

— Тебе виднее, ок, тогда чао! — Девушка обвила Мишкину шею невесомыми руками, поцеловала в щечку, поправила ему воротник рубашки… — У тебя на кармане пятнышко. Деньги-то есть? Может, дать немножко?

— Вроде бы есть, не надо… — Мишка на всякий случай проверил, обстучал бедро. — На сегодня хватит, короче. Зайду только к себе, карточку возьму, переобуюсь — и поехал!

И они расстались, оба испытывая по этому поводу явственное сожаление. Светка подумала даже догнать Мишку, рядом с ним пойти, наплевав на все дела, но оглянулась на спящую Ирку и только вздохнула…

Выйти на станции Звенигородской и двинуться по Загородному проспекту — а почему бы и нет? А еще лучше свернуть куда-нибудь… что это за улица?.. — по Джамбула, там до Фонтанки и уже по набережной, к самой Неве. Мишка очень любил бродить вдоль Невы, особенно там, где она шире всего разлита между гранитными набережными… Там просторнее, там даже вечерами светло… Мишка вздрогнул, вспомнив, что рано или поздно придут вечер и ночь… И приведут с собою… лучше об этом не думать, прочь, на фиг! Мишка достал трубку — мало ли, пропустил звонок от Светы… пусто. Час — пятый.

Есть не хотелось, как ни странно, спать тоже — выспался слегка, одного часа вполне хватило. Кто такой этот Джамбул, чьим именем переулок назван? Мишка не знал, да знать сейчас не хотел, потом как-нибудь выяснит при удобном случае. Он вообще ничего в эти минуты не хотел, ни есть, ни пить, ни спать, ни плакать, ни в сети болтаться… Была бы Светик рядом — все как-то полегче, пообщались бы… Тем более, она крутая оказалась, колдунья… стройная такая… симпатичная. Мишка густо покраснел, пытаясь мысленно уверить себя, что это он просто смутился от стыда за свое нестойкое физико-математическое образование, которое, оказывается, не помешало ему поверить в чертей и в зомби с колдунами. И вообще, как бы она ему в бабушки годится! Но выглядит — конкретно, что называется. Хоть бы позвонила…

— Алё, Светик? Это я… ну, Миша из общаги… просто решил связь прове… что?.. А, ок, перезванивай… жду. Алё!? Да я и не скучаю, так, по улице иду… Что? Да ничего я не боюсь!.. Ну, конечно, времени еще полно! А… я тебя тоже, в обе щечки… угу, жду звонка твоего, короче.

На душе чуть полегчало на какие-то секунды, а потом опять маята сгустилась, сердце придавила. Мишка решился на мотовство, купил эскимо за пятьдесят рублей, вкусное оказалось, но съел — и тоже почти не помогло против отчаяния. Светка уверяет, что это чувство-грызунок — насланное отчасти, наколдованное, так сказать, подарочек, аванс от сил зла… Но от осознания этого не легче, все, что прошлой ночью случилось — реальность, голимая реальность. Куда теперь?.. Ах, вот кто такой Джамбул!..

К переулку Джамбула с четной стороны, с правого боку, если идти к Фонтанке, притусовался крохотный скверик на десяток деревьев, где весь центр скверика, и без того отнюдь не просторного, заняла выложенная камнем площадка; на той площадке, прямо из камня вверх, вырос четырехметровый бронзовый тюрк, в халате, бородатый, с круглой меховой шапкой на голове, со странною бас-гитарой в руках: всего лишь две струны вместо четырех. Да, точно: два колка, две струны… Прикольно!.. Мишка сообразил, что памятник этот — культурное наследие незапамятных советских времен, когда еще жил-процветал Советский Союз, очень и очень странное государство, если верить рассказам родителей… лучше не думать о них сейчас, лучше отвлечься… рыдания на потом!..

Мишка остановился и заморгал часто-часто, в который раз уже за сегодняшний день, протер кулаками глаза, наведя таким образом сбившуюся резкость зрения, шмыгнул носом раз и второй… отступило. Он ведь мужик, елы-палы, бывалый, крутой и резкий!.. и вообще…

Нет, памятник не такой уж старый, всего лишь десять лет ему… Нормальный, а что, пусть стоит, удалой такой, вписывается в наши скромные просторы. Угу, а куда он идет? К Фонтанке для начала, просто к реке Фонтанке, а там видно будет, по набережной куда-нибудь к Невскому… Вперед.

И Мишка пошел вперед. Но, похоже, Светик оказалась права, когда в беседе с ним, после сотни дотошных вопросов, высказала предположение, что Мишка уже не тот, которым был всего неделю назад, что в нем, после пережитого стресса… или непосредственно во время… проклюнулось нечто особое, то, что до поры дремало в нем, никак себя не проявляя… А Светку слушать приятно… То, что ныне эта особость в Мишке присутствует — она ручается головой, здесь перепутать невозможно, а вот что раньше было — фиг его знает, она не прорицательница и не экстрасенс. Может, Света и права, а он, Михаил Лесков, теперь человек 'со свойствами'… Да, а вовсе не шизак… не шизофреник! И словно бы в доказательство нынешней Мишкиной необычности в груди у него затрепетал предупреждающий огонек тревоги… нет, пока не совсем уж и тревоги, а как бы… Там впереди что-то странное. Какая-то дурацкая надпись…

Звоночек зазудел чуть громче, и Мишка тупо остановился посреди тротуара, чтобы рассмотреть… Тупо-то — может быть и тупо, но Мишка не зря учился в крутом интернат-лицее для одаренных детей, он физмат, а не какой-нибудь там чучундрик из гуманитариев, он умеет концептуально мыслить, оперативно переключая свой персональный головной суперкомп между синтезом и анализом, чтобы с наибольшей эффективностью… типа… вырулить на истину!..

Он стоит и смотрит на зарешеченное окно первого этажа дома номер два, что по переулку Джамбула. Это раз. Сигнал из подсознания поступил долю секунды назад, стало быть, взгляд нужно вернуть, нацелить несколько правее. Это два. Звоночек нудит, но не усиливается и не ослабевает, это три, и это важно. Стало быть, непосредственная опасность как минимум не нарастает, и некое пространство улицы, вызвавшее защитные реакции новой Мишкиной ментальности, можно попытаться локализовать… если же он вдруг почует нарастание риска — немедленно сматываться… э-э… вперед, а не назад, вперед, к набережной и направо, и без всякой оглядки на окружающих мчаться что есть духу… а там по обстановке. Это четвертое. Теперь смотреть и мыслить! Эх, ему бы сейчас эсгэ пятьсот пятьдесят с боезапасом!.. И брони побольше!..

Подбодрив себя таким странным образом, Мишка, стоя спиной к проезжей части, принялся осторожно озираться, ощупывать взглядом узкий тротуар и фасад здания.

Окно и надпись, оттуда исходит….

Дом был четырехэтажный, старого образца, покрытый бугристой, в мелких кавернах и волнах, штукатуркой, словно бы равномерно облитый грязно-желтой пеной, которая, в свою очередь, щедро припорошена уличной пылью. Окно первого этажа почти упирается подбородком в асфальт, а само зарешечено: вертикально — пять металлических прутов, как бы завитых спиралью, каждый толщиной в Мишкин мизинец, горизонтально — металлические же ленты, типа скрепы, две штуки. Окна за решетками закрыты, изнутри занавешены чем-то желтым, типа упаковочной бумаги… тоже запылены… Оттуда никто не может на Мишку внезапно выскочить-выпрыгнуть, оттуда никто на него не смотрит… звоночек же не утихает и не усиливается… там внизу что-то странное… но… строго по системе дальше смотрим, сверху вниз, не перепрыгивая нетерпеливым взглядом… Примерно тридцать процентов верхней части окна закрывает горизонтальная вывеска зеленого цвета, по которой жирными желтыми буквами идет надпись. Дурацкая надпись 'СКОТЧ' — то ли виски они рекламируют в своем дурацком окне, то ли клейкую ленту?.. В деревянной оконной раме стекло, оно всюду цело, не побито, окно изнутри закрытое наглухо чем-то желтым, это он уже видел, еще ниже… вот оно. Вот он. Тьфу ты, блин! Всего-навсего!

Между оконным стеклом и решеткой, примерно пополам разделяющей пространство неширокого покатого подоконника, лежал будничный предмет, а именно мобильный телефон. Пыльный, когда-то оранжевый, типа дифчонковый, а теперь весь тусклый, потертый, как мгновенно определил Мишка — старинный, наверняка еще начала тысячелетия!.. Не то, что даже кнопочный, а вообще, небось, одноцветный, не экран у него — амбразура из пластмассы!.. От девайса, что ли, эти… непонятные флюиды исходят?.. Или аурой будет их правильнее величать? Светик всю эту экстрасенсорную лабуду аурой зовет…

Мишка наклонился… — да, от него! — …и вздрогнул! К ментальному звону-трепету добавился реальный звонок, конкретно оттуда, от старого морщинистого мобильника, лежащего за решеткой подоконника… А ну-ка, на авось!..

— Да, я слушаю вас внимательно!? (угу… номер не определен…)

— Не бросай меня, возьми к себе. Я тебе пригожусь.

— Простите… э… кого это — вас? Я с кем говорю?

— Я с тобой говорю, а ты со мной. Я тебе отслужу, только возьми меня к себе.

— А-а… Простите… Дело тут в том… Я не знаю, с кем разговариваю… — Мишка понял про себя, что от трубки следует срочно избавиться, бросить ее на место, а лучше в Фонтанку… — Вы ошиблись… дело в том, что телефон не мой, он ко мне случ… — трубка раздраженно взвизгнула и голос громко перебил Мишку:

— Я знаю, господин хороший! Но я и чую! Ты не прост, от тебя веет, так что не притворяйся! Я в телефоне сижу, я телефону служу! Возьми меня с собой, чего непонятно!? Тебе буду служить, как хозяину телефона! Пожалуйста, господин, возьми меня к себе, я пригожусь!

Ошалевший до самых подколенок, Мишка только и сумел вспомнить-вылущить своим концептуальным мозгом-суперкомпьютером аналогию, сказку про золотую рыбку… Разогнулся — оказывается, он в позе прачки разговаривал с неведомым обитателем древней мобильной трубки — и кивнул: ок.

И вышел, как и собирался, на набережную Фонтанки, прижимая чудесное приобретение к левому уху.

— Ок. Взял. Теперь что? Ты кто, вообще?

— Дух. Дух телефона.

— А разве такие бывают?

— Как видишь. Ты… вот что!.. Меня зовут Увалай, а тебя?

— Меня?.. — Мишка заколебался на секунду, вспомнив Светкины советы и свой недавний опыт, но ведь не он же первый имя называет… — Меня… Если тебя Увалай, то меня Мишель.

— Тогда, Мишель, коли ты меня взял, а я тебе служу, тогда так: отныне ты мой господин Мишель, а я твой верный Увалай! Сунь предмет в карман, мы уже и без него беседовать способны друг с дружкой, не вслух, как бы мысленно. Ты пока можешь словами проговаривать даже шепотом, а попривыкнешь — и этого не надобно будет.

Мишка нажал на кнопку главного меню, дождался, пока мутный экранчик погаснет, сунул трубку в карман и немедленно проверил, проговорил вполголоса.

— Алё, слышишь меня, Увалай?

— Слышу, — отозвался голос в мозгу… Это было странное, и в то же время привычное ощущение, словно бы на уши легли невесомые наушники. — Повелевай.

— Что? Повелевать? Хэ-хэ… Это надо сообразить… Можешь мне еще порцию эскимо сделать?

— Нет. Еду творить не умею.

— Жаль. — Мишка поразмыслил. — А баблеца добавить? Ну… денег — дать, или найти?

— Тоже не могу. То есть — вот так просто извлечь из ничего деньги — не могу, ни металлические, ни бумажные.

Дух мобилы ощутил, видимо, разочарование в Мишкином разуме и поторопился добавить:

— Клады могу искать. Но для этого нужно подходящее время, мой господин Мишель, и жертвоприношения на требухе, на внутренностях.

— Требухе? К-какие еще жертвы?

— А какие угодно, — с готовностью отозвался дух, — рыбьи, звериные, да хоть клопов и тараканов, но лучше всего, понятное дело, человеческие жертвы. Людишковая смертная аура самая приманчивая для денег, а людишков-то здесь много. У-ух, много! Еще больше, чем кладов, мой господин Мишель, то-то порадуемся!

Мишку прошил холодный пот от нехорошего предчувствия, но он обуздал свои страхи, постарался не проявлять словами свои страхи, ни вслух, ни мысленно.

— Жертвоприношения подождут. Погоди! А… зомбаков там, вообще нечистую силу можно того… в жертвы? Подстеречь и… Можно даже бескорыстно, без кладов.

— Отчего же нет, можно, коли мне по силам?

— А если они сильнее?

— И такое бывает, мой господин Мишель. Тогда нас в жертву.

Мишель покивал понимающе и вздохнул. Как ни слаб он в этом… в сверхъестествознании, но логично предположить, что дух затрапезного мобильника, брошенный на улице в грязь, готовый служит первому встречному-поперечному, вряд ли обладает особым могуществом… Даже эскимо подогнать не может… Тем не менее, было бы разумным очертить примерные возможности этого Увалая, чтобы воспользоваться ими в полном объеме… до наступления ночи.

— А нал в безнал можешь переводить? И обратно? Какой тариф на твоей трубке?

Увалай помедлил с объяснениями, словно бы размышлял над ним, прежде чем ответить.

— Я понимаю глубинный смысл твоих вопросов, мой господин Мишель, но я не способен воспроизводить смысл ответа в привычных для тебя словах. Для предмета, в котором я заключен, понятия денег и работоспособности совсем иные, нежели для остальных похожих. Так, например, тебе служит другой предмет, который кажется тебе похожим на мое обиталище, но твоему необходима совсем иная подпитка, нежели другому отныне твоему, в котором заключен я. Моему не надобны ни деньги, ни дополнительная сила, идущая по металлическим нитям-шнуркам. Поэтому, предугадывая твое, пока еще не сгустившееся до уровня слов и мыслей, пожелание насчет предметов, я не могу покинуть старое свое обиталище и вселиться в новое. Касаемо же превращения денег из одной сущности в иную — того не умею.

Мишка выругался грубыми словами вслух, как бы сплюнул в сторону театральную реплику-ремарку и продолжил полумысленный шепот-разговор.

— Ок. Хорош гусь! Ты, Увалай, прямо-таки сочишься необходимым для моих нужд могуществом! Тогда… Зови меня шеф, а не господин Мишель — это нам с тобой для экономии времени. И вопрос: можешь хотя бы сбросить… э-э-э… с моей ауры, сбить со следа нечисть, которая вцепилась в нее прошлой ночью?

— Не могу, — немедленно ответил дух мобилы Увалай. — Ни того, ни другого не могу. Обращение к тебе, мой господин Мишель, часть нерушимого заклятия, соединившего отныне ауры наши, твою и мою. Ты мною повелеваешь, а потому волен называть меня как угодно, лишь бы ты желанием своим обращался ко мне, я же горазд только на установленное обращение и никак иначе. Прости за это своего слугу, сиречь меня! Со следа сбить не могу по иной причине: если тебя убить — след испарится, и они с него сойдут, во всех остальных случаях он существует и будет существовать, пока ты жив. Убить же тебя я не в силах даже по твоему прямому приказу! Это невозможно. Для меня — невозможно.

— Ок, едреный корень! Я буду терпелив, я буду очень терпелив! Тогда скажи мне, верный дух мобильного телефона друг Увалай: перечисли четко и внятно основные свои возможности — что ты можешь?

— Ты рассердился на меня, мой господин Мишель, я ощущаю твой гнев и заранее трепещу, ибо понимаю, что своим ответом разожгу его еще более, вместо того, чтобы унять его или вовсе погасить… Отвечаю правду: я могу, я должен исполнять все твои приказы. Любые твои повеления и приказы, если они под силу мне и находятся в пределах связавшего нас с тобою заклятья. Но само перечисление сил и возможностей моих — вне этой связи. Могу убить зомби, преследующих тебя, это несложно.

Мишка облегченно заругался вслух и покраснел, смолк на середине слова: оказывается, он уже стоит и ждет, пока загорится зеленый сигнал светофора на перекрестке, там, где набережная Фонтанки пересекает Невский проспект… Стайка случайных прохожих вокруг внимания на него не обратила, никто замечаний ему не сделал по поводу… ну, а что… в принципе, он уже взрослый человек… Уже что-то, уже легче с предстоящей ночью.

— Оружие мне можешь достать?

— Да, мой господин Мишель. Какое бы ты хотел — холодное, огнестрельное? Магическое, или обычное человеческое?

— Огне… Магическое огнестрельное.

— В таком сочетании не могу, мой господин Мишель.

— Угу. А можешь ли ты, в пределах одного диалога, в пределах обмена репликами по одной темы, не доставать меня постоянным добавлением к информационному потоку моего титула, этого мойгосподинмишель?

— Могу.

— Ок. Магическое холодное можешь сотворить?.. Обычное холодное? Обычное огнестрельное?

— Сотворить не могу, но способен указать места хранения, или захоронения. К примеру, вон в той черной повозке… в автомобиле… в тачке… Ты опять сердишься, но я не виноват, это ты сам так думаешь про повозку, а я лишь учусь понимать своего новоявленного господина…

— Я не сержусь, продолжай! — Подумал-перебил Мишка, и дух мобилы осекся, словно бы покорно кивнул… во всяком случае, так почудилось Мишке внутренним зрением.

— В том черном авто, с изображением бело-сине-бело-синего круга на морде… в том бээмвэ сидит людишок за рулем, а справа от него ящичек, неглубоко уходящий в морду автомобиля бээмвэ, а в том ящичке огнестрельное оружие, пистоль… э-э-э… пистолет. Людишка могу убить, пистолет отнять.

— Нет!!! Дурак, что ли!? Этого не надо! Пусть едет, мне плевать кто он такой, мент, или браток, или… Короче, я не хочу ничего отнимать, и не хочу никого убивать, понял!?

— Можно выкрасть, мой господин Мишель.

Услышав свой титул духовладельца, Мишка тотчас сообразил: дух считает, что тема разговора сменилась, и отчасти дух прав.

— Хорошо, Увалай. Я врубился в фишку: ты разумом весьма даже прост, и в силу этого, в управлении очень даже сложен. По поводу таких эвристических тугодумов, как ты, и насчет соответствующих парадоксов нам на информатике много чего порассказали… Ок. Значит, так. Если вдруг подвернется возможность заиметь холодное, огнестрельное, обычное или магическое оружие — без того, чтобы воровать, убивать, наносить какой-то непосредственный вред владельцу данного оружия… если при этом он мне сам ничем хоть сколько-нибудь серьезным не угрожает… он, она, или они, это без разницы — ты мне тотчас доложишь, и я приму решение по теме. Понял меня?

— Да.

Столь короткое согласие в эвристике весьма широко можно трактовать, но здесь Мишка словно бы опять 'услышал', что понят правильно.

— Молодец, адекватно оттрактовал. А опасность в мою сторону можешь чувствовать? Которая растет, или висит надо мною? Приближается, типа?

— Могу, мой господин Мишель. Она постоянна и с разных сторон. Привести примеры?

Мишка вздрогнул и стал озираться… Невский он только что пересек. По левую руку вход в 'Лавку писателя', справа тротуар уходит вдоль Фонтанки… Откуда опасность? Что такое? Сейчас же белый день? Или не только от потусторонних опасность исходит?..

— Постоянна? Где? Ну, приведи пример…

— Водительница в дальней повозке… в форд-фокусе… не знаю, что это такое… движется сюда, везя к тебе опасность, она отвлечена разговором по… трубке… трубка — это устройство для дальних разговоров…

— Я знаю, что такое трубка, можешь не переводить!.. — Мишка отступил на край тротуара, поближе к стене. Проехал мимо синий фордец, действительно тетка треплется.

— Уменьшилась опасность, исчезла. Но то и дело возникают иные, подобные приведенному примеру.

— Всё, Увалай?

— Нет. Кровля дома, к которому ты приник, ненадежно закреплена, ее части могут свалиться на тебя и повредить до смерти. Сразу две повозки с противоположных сторон плохо управляемы в сравнении с остальными соседними, они могут сбить тебя до смерти… Два человека в повозке… менты, не знаю, что это такое… смотрят на тебя и раздумывают по поводу твоего поведения, отличающегося от остальных прохожих… один уверяет другого, что ты… нарик в неадеквате, не знаю, что это такое… а другой возражает, что с тебя взять нечего…

У Мишки душа похолодела и в пятки юркнула, а он поспешил войти в дверь, что была рядом с ним… Книжный магазин. Сквозь витрины видно было, как полицейский джип еще помедлил на светофоре и в общем автомобильном потоке поехал дальше. Ф-ух, пронесло. А может, наоборот, может, следовало закосить под додика и сдаться властям? А уж в нашу ментовку, в наш обезьянник — так и зомби, небось, побоятся сунуться! Мишку бог миловал, в отделение ни разу не попадал, но ребята рассказывали про свои впечатления там, чужие истории пересказывали…

— Нет, мой господин Мишель, ментовка от зомби не спасет, со следа не собьет. Потолочное перекрытие над тобой лежит на прогнивших стропилах и камни когда-нибудь рухнут. Вероятность… Э-э-э… наличествует малая, но отличная от нуля, вероятность, что сие произойдет э-э-э… в режиме реального времени, сиречь в эти минуты… Вероятность не растет.

— Достаточно, Увалай! Харэ, замолк!

Жизнь полна опасностей, она ими напичкана под завязку, однако вероятность каждой из них по отдельности невелика… Дух мобилы чует их все, уже хорошо, уже прибыток. Сам он, этот Увалай, также как бы настроился на Мишку, на его мысли, и подстраивается дальше, закашивает под Мишкины представления о думающем кибермозге… Этот сервис удобен, однако же и опасен… с точки зрения хакерских моталок… Стоп.

— Увалай, слышишь меня, мысли мои?

— Да, мой господин Мишель.

— Можешь слышать только те, которые я нарочно к тебе обращаю, а не просто думаю по разным поводам?..

— Э-э-э… могу.

— Очень хорошо. Вот так и делай. Ну, а если мне, сущности моей, серьезно будет угрожать какая-либо хрень… каверза, типа… тогда по обстоятельствам, тогда и вмешаться можешь. Понял, что я сказал?

— Да.

— Куда я сейчас собираюсь идти?

— Теперь не знаю, мой господин Мишель. Минуту назад ты направлял свои стопы вдоль реки Фонтанки.

— И продолжу. Двинулись.

ГЛАВА 3

Вроде бы, в первом приближении, Мишка управился с духом Увалаем, и ему стало спокойнее. Теперь можно будет не спеша выяснять, на что тот способен, кроме убийства зомбаков, а досконально выяснив — попользоваться этим вволю… Но — только соблюдая предельную осторожность, как он и обещал своей новой знакомой… представительнице, так сказать, паранормальных и потусторонних сил!.. Где же ты, Светик, почему не звонишь, обещала ведь?.. А Светка ведь в теме, она должна знать-понимать, что тут к чему, и следует ее дождаться, потому как духи мобилы, джинны и прочие рабы лампы из колец, кувшинов да бутылок — очень опасные ребята, мировая сказочная общественность постоянно предупреждает лошков на сей счет через игры, фильмы и книги… Вон, и Увалай попытался буквально команды выполнять, с перекосом в абсурд… Спроста он так, или с умыслом, или по заложенной в него программе?

Долго ли, коротко — шел Мишка по набережной, и свернул на Инженерную улицу, сам не зная зачем, просто для разнообразия, и через несколько минут пересек какую-то другую улицу-аллею, а в створе той улицы виднелся дворец, бока и грудь которого были похожи цветом на слегка полинявший кирпич…

— Увалай!

— Да, мой господин Мишель?

— Нет, нет, это я так… А что там справа? Ну, оранжевые стены такие?..

— Это… здание, замок. Поблизости от нас всякий прохожий думает разное по данному поводу, но большинство называет про себя: Инженерный… Михайловский…

— А, точно! Инженерный замок, я вспомнил! Туда пойдем. Что же Светик-то не звонит?

— Светик — некоторая опасность, мой господин Мишель. Некий дядя Вяча — недюжинная опасность.

Мишка остановился — как споткнулся. Бемс! Блин! А ведь об этом он как-то и не подумал, точнее, раздумал-передумал, потому что перестал Светку стрематься. И что теперь, а вдруг она позвонит, и вдруг она совсем не такая, не та, что он себе вообразил?.. Но он ей поверил… Но он зря ей поверил, выходит!?.. А почему зря? Потому что Увалай сказал. А он что — Увалаю верит как самому себе? Ни фига подобного!

— Увалай, а ты представляешь для меня опасность?

— Э-э-э… Да.

— Больше, чем Светка, меньше, чем Светка, или примерно такую же?

— Э-э-э… Больше.

— А в сравнении с дядей Вячей, которого я не знаю? А ты его знаешь?

— Не знаю. Не знаю.

— А с опасностью по имени Увалай я могу справиться?

— Да.

— С твоей помощью?

— Не понимаю вопрос, мой господин Мишель.

— Ок… Елки… не люблю думать на ходу… Короче, как только опасность в мою сторону от тебя начнет возрастать — предупредишь меня. Понял? Недвусмысленно предупредишь.

— Да, мой господин Мишель.

Мишка открыл было рот (мысленно, разумеется), чтобы поинтересоваться, почему Увалай перескочил с мойгосподинмишель на короткие 'да' и 'нет', а потом вдруг обратно вырулил, но сам сообразил правильный ответ: как только тема диалога меняется, первый ответ по теме звучит с 'титулом', а дальше — просто ответы по типу да и нет, в точности как и приказано духу мобилы его нынешним хозяином, то есть — им самим, Мишкой. К вечеру надо будет детально разобраться с возможностями Увалая, практически наверняка они будут покруче зомбариных… Они со Светкой вместе разберутся… Светик — опасность меньшая, чем Увалай, он сам признался, а ведь Увалай — рядом, при нем, рукой подать, и все равно Мишка не трусит перед Увалаем, справляется. Мишка поочередно похлопал по обоим карманам с трубками: волшебная в левом, смартфон в правом. Светик, Светик, Светик, ну, где же ты?.. Может, самому о себе напомнить? Мишка вынул трубку, осмотрел — заряд почти полон, до завтра хватит, так что надо просто ждать и ее не донимать, она же пообещала немедленно позвонить… Хорошая девчонка, хоть и утверждает, что старая… По фигу, пусть утверждает, главное, что нравится…

— …да!? Алё! Да, Светик, это я! Слушаю… да, я слушаю!.. Ага. Между Инженерным, Невским и Фонтанкой… Нет, все нормально пока… Но ты точно до них дозвонишься? Да я и не боюсь особо, просто… соскучился, типа того, плюс депрессую помалу. А сейчас подъехать не можешь? А то у меня тут кое-какие… Жалко!.. Что, что у меня?.. А-а… Тут вот какая тема: нашел я на улице, прямо на тротуаре, трубку, мобилу старую, а в ней джинн сидит… Слышишь меня?.. Вру, не джинн, а дух, зовут его… — Светка ойкнула в трубку, словно бы пытаясь перебить Мишку, пресечь недосказанные слова, и Мишка вдруг вспомнил, что имя порабощенной нечистой силы — опасная ценность и всуе называть ее тоже опасно… — А я и не называю! Что ты сразу кричишь, я сам вспомнил, что называть нельзя, что я, совсем дурной, что ли? Ну, короче, это имя я знаю, и он теперь мне служит, да, но что с ним делать я не в курсе, потому что пока не изучил его спосо… что?.. Ага, понял! Все понял, въехал, да, да, плюс один, это ты своевременно, я согласен. Как?.. Вслух сказать?.. Именно так сказать?.. Я говорю — именно теми словами сказать, что ты сказала, дословно, или по смыслу? Ок, щас сделаем. Ок, жду твоего звонка, я тут в центре, так и буду болтаться по кругу, чао. Да, отныне предельно осторожен, бай!

Мишка спохватился, зырк-зырк по флангам… А сзади? Нет, на фиг он никому не нужен, толпы гуляют туда-сюда, на него ноль внимания… И вообще — мало ли кто чего по укурке или спьяну в трубку орет… Главное, что он и раньше умудрился имя Увалая только мысленно произносить, или вполголоса, когда рядом никого не было.

Инженерный замок показался Мишке мрачным, даже зловещим, словно бы не в оранжевое и зеленое одет, а… из мрака, типа, соткан, как в той манге… Очень в тему, что дождя нет, и не жарко родному организму, и не холодно… И Светик ему позвонила, наконец, первая позвонила, не бросает его, поддерживает…

— Так! Увалай!?

— Я здесь, мой господин Мишель.

— Слушай мой приказ. Стоп. Сначала вопрос: как твою трубку заряжать? Она вообще в зарядке нуждается?

— Я понял смысл вопроса, мой господин Мишель: силы в предмете поддерживается, но иначе, нежели э-э… человеческими способами… Об этом не беспокойся, сила в нем постоянно пополняется.

— Хорошо, тогда приказ, от меня к тебе! Трубку твою выключаю, наш разговор и связь прерываю до особого моего распоряжения! Как только скажу вслух: 'Увалай, ко мне!' — все восстанавливается, даже если я трубку не сумею кнопкой включить, до того момента — молчок и невмешательство. Понял?

— Да, мой господин Мишель.

Мишка нажал на кнопку, экран потемнел, глазок индикатора выключился, голос духа мобилы в голове у Мишки тоже будто бы исчез… секунда прошла, и другая, и третья… Но сердце у Мишки словно лютым холодом обдало: похоже, Светик правильно предупредила его насчет коварства нечисти…

— Выполняй!

Старый кнопочный мобильник почернел на мгновение, словно бы 'вспыхнул наоборот', мраком мигнул — и… смолк… погас… замер. Бемс! Точняк, мама дорогая! И там ведь была тишина, после слова 'понял', и сейчас тишина, после команды 'выполняй!', но они — ощутимо разные… Вот ведь сукин сын этот Увалай, напарить хотел Мишку, притворно затих, в надежде, что Мишка забудет закончить формулировку волшебного приказа! А может это в нем так заложено — до последней возможности служить хозяину, защищать его даже вопреки его желаниям?.. Ладно, можно будет потом уточнить. Очевидно, что отныне волшебства на его век с избытком хватит, спешить незачем и некуда, тут ночь бы пережить. Хотя… с Увалаем наперевес… А того, который 'кудыкинец' в шерстяных штанах — без оглядки и без пощады! Наглухо мочить!

Кленовая улица, по которой шел Мишка, упиралась прямо в игрушечный крепостной ров, в декоративный трехпалый мост, перекинутый через мутно-зеленую лужу, заполняющую прямоугольный псевдозащитный ров вдоль входа в недра Михайловского замка. Мишка прогулялся влево вдоль лужи-рва, потом вправо, без цели, только чтобы на месте не стоять… Хорошо бы заранее определиться — куда потом пойти, стопы свои направить? Только бы мысли и страхи свои отвлечь, только бы не вспоминать… Может, в Эрмитаж, если не поздно по времени? Или в Русский музей, он ближе? Нет, в Русском музее он уже был… один раз… а в Эрмитаже ни разу, если не считать школьную экскурсию в каком-то давно забытом году… скорее всего, в позапрошлом…

Мутно-зеленая вода во рву шевельнулась мелкой рябью, и оттуда повеяло в сторону Мишки чем-то таким… гнилым и страшноватеньким… снизу, из воды… Тут и к Увалаю не ходи — угроза, опасность, типа… Взгляд! Мишка был готов поклясться, что некое чудище всплыло из невеликих глубин рва к самой поверхности — и ощупывает его голодным злобным взором! Мишка цапнул рукою трубку с Увалаем, но переборол страх и всмотрелся: да, какое-то невнятное страшилище, похожее на бурую швабру или медузу… Глазастая, сволочь! Справа и слева от Мишки загомонили туристы, засмеялись, стали фоткать чудище, напугавшее Мишку — они что, тоже могут его видеть? Как и Мишка?..

— Ой-ой-ой! Ой, какое вау! Прелесть! Рыбки, рыбки, ты только посмотри!

— Ага! И как они тут живут, давай им чипсов бросим!?

Мишка сморгнул — а бурая швабра уже имидж поменяла: теперь она густой косяк из мелких рыбешек, туда-сюда шустрит, а туристы радуются этому зрелищу, фотографируют его… Все просто. Но Мишка недаром учился в крутом и строгом лицее, мечтая стать ученым с мировым именем, да таким, чтобы даже простые люди на улицах его узнава… Й-йё!.. лы-палы!.. Уй, кошмар!.. Чтобы перепроверить впечатление, Мишка попристальнее вгляделся в беспокойную рыбёшковую стаю, прикоснулся пытливым разумом к себе, к своим внутренним, намедни обретенным свойствам — ни-и-и хре-ена себе! Прав он, а не туристы: никакая это не стайка рыб, а эта… как бы медуза Горгона: клубок червей, из которого торчит зубастая пасть, а над пастью в клубке запутались глаза… три или даже четыре глаза… и все на Мишку смотрят! Надо срочно Светику звонить!

Мишка полез в карман за смартфоном, но опять преодолел искус прибегнуть к посторонней помощи, на голом упрямстве заставил себя остановиться. Светик здорово там занята, четко по голосу ощущалось, что вся в проблемах, но при этой своей озабоченности Мишку не забыла, сама перезванивала, беспокоилась, обнадежила… Да, он ей верит, но только ей, а всем остальным не верит! А кому это всем остальным??? А… не важно… к примеру, мохноногому с Кудыкиных гор, даже Увалаю из мобилы не верит! Нет смысла сиюминутно грузить Светика дополнительными траблами, лучше он потом ее как можно подробнее расспросит… Ну, не фига себе дворец, Инжене… нет, Михайловский замок! Прикольно было бы: архитектурный памятник имени Мишки Лескова! Ладно, тогда стоит войти во двор, раз ворота открыты, а эта гадина пусть во рву бултыхается! Да, вот именно, войти и временно о ней забыть, стрематься тут незачем: умела бы тварь по суху шлепать — уже бы, небось, вылезла и на Мишку напала бы, или на туристов-людишков…

Мишка поежился, словно от сквозняка, поймав себя на несвойственном ему лексическом термине… Людишок… Он его от Светки подцепил, это слово… Или от Увалая? Или от мохноногого? Придется обязательно вспомнить, потому что здесь, в новой реальности, каждая мелочь как действующее минное поле. И, кстати сказать, объявилось-показалось чудовище в истинном облике — лишь ему одному, остальные же свидетели-наблюдатели видели только рыбок, хрен знает каким образом прижившихся в грязной луже. Вот бы кому-либо задуматься над этим странным феноменом — куда там! 'Уй, рыбоньки!..' А может у всех остальных людей норма, а он, Мишка, бредит, и с трубкой, и с этой… шваброй?.. Нет! Рефлексии напуганного разума по поводу глюков давно позади, проехали, вокруг одна фактическая объективная конкретность, из нее и следует исходить в дальнейших умозаключениях. Не то сожрут, на хрен, вместе с сомнениями!

Внутренний двор замка обширный, по форме — шкатулка без крышки, правильный оранжевый восьмиугольник, выстланный понизу темно-серым донцем: неровным асфальтовым покрытием. Сам асфальт достаточно удобный, без выбоин, однако длинные, видно, что старые, трещины по нему змеятся, и как бы волны пологие там и сям едва заметно вспучивают застывшую поверхность…

Мишка был здесь впервые и теперь с любопытством озирался, решив про себя, что внутрь не пойдет, потому что вход во дворец платный, а денег по карманам негусто.

Четыре лестницы, четыре входа, если не считать того, пятого, который в левом торце замка, в проходе, соединяющем внешнее пространство и внутренний двор.

Мишка издалека засек скульптуру российского императора Павла I, еще не дойдя до моста перед рвом, а то, что там сидит именно Павел, Мишка помнил из учебника истории. Все точно: перед замком император Петр Великий на коне, а во дворе — император Павел на троне. Сидит, курносый такой, улыбается надменно, глядя сквозь сквозную арку в спину далекому прадедушке, а в одной руке у него типа шар… типа держава, потому что в другой — скипетр. Всегда говорят словосочетание: скипетр и держава. Только скипетр Мишка совсем иначе представлял, в виде посоха с набалдашником, а у этого — точь-в-точь удочка для зимней ловли… у бати был набор примерно таких же… Нет! В ту сторону думать нельзя!.. Мишка отвернулся от бронзового Павла, вздохнул поглубже раз и другой… проморгался, отступило.

— Странно, что сей монарх при полном параде, с короною на башке, а на ногах — вдруг сапожищи со шпорами, словно бы на лошади воссед, а не на троне по торжественному случаю!? Ну не странно ли?.. А, сударь?

Мишка оглянулся на реплику — парень стоит, руки в карманах, ухмыляется чему-то… Ростом высокий, в сравнении с Мишкой, одет неброско: в узких, почти в облипку, джинсах, в зеленой клетчатой рубашке навыпуск… почти как у Мишки, только у Мишки темно-красная. Кеды грязноваты… у обоих.

Парень встретился с Мишкой взглядом и вообще растянул рот до ушей. До этого он как бы в пространство говорил, ни к кому отдельно не обращаясь, а теперь конкретно у Мишки спрашивает, который из жиденькой шеренги туристов единственный обернулся, отреагировал на его слова, теперь вычурным словом 'сударь' Мишку величает. На всю голову блондин, и брови белесые — называется белобрысый.

— Не знаю… честно говоря, я не в теме. А что, когда в сапогах — нельзя надевать корону?

— Вроде того. — Собеседник словно бы взвесил Мишку на каких-то своих понятийных весах… и чуточку изменился. Вроде бы и возрастом уже не более двадцати, и язык понятнее, и лицо попроще, и глаза посветлее… — Ты, как я погляжу, новик?

— Чего???

— Из новеньких. Ну, чего глазами лупаешь? Не сцы, никто сейчас не слышит нас с тобою. Ни эти, парочка, ни эта дура-тетка с детским выводком, ни басурманы английские…

Мишка довольно быстро оправился от нового околошокового впечатления, но и с ответом не сразу нашелся…

— Почему это не слышат?

Может, и глуповато возразил, зато голос будничный, без паники.

— Потому это. Приколдовано так. Ну, что, будем знакомы, раз пришел? Его… Жора. А тебя?

— Миша. Друзья Михой зовут. А как ты меня вычислил? И сам-то кто по жизни?

— Я-то? Я ныне страж этого места. Временная судьба у меня такая. Вернее — работа. А вот ты откуда такой Миха необработанный взялся, хотелось бы понять? Новик, а бродишь в одиночку. Впрочем, что мы тут стоим, давай, прогуляемся по окрестностям, покажу тебе замок во всей его красе. Ты как? Ты ведь впервые здесь?

Мишка тряхнул головой и подтвердил согласие словами:

— Я — за. Только у меня билеты не куплены.

— Билеты — это сор, бесплатно проведу, зачем нам билеты, здесь и так все мое. И деньги сор. У меня этих денег… захочу — миллионщиком стану, только зачем они мне? Я и без денег могу все, что могу. Пошли, короче говоря, надоело столбом стоять. Я тебе то и сё рассказывать и показывать буду, а ты тоже — спрашивай, что хочешь, и рассказывай, что хочешь. Пойдем. Ну, что, подружимся, как ты считаешь?

— Я не против. — Мишка ответил миролюбиво и осторожно, по таким ознакомительным словам за язык не уцепишь, да и реально вдвоем веселее, спокойнее. А там и Светик подоспеет, когда с делами развяжется.

— О! — Кстати насчет денег, покажу тебе Спирьку-солдата, он на деньгах помешанный, даром что меднобронзовый… Миха, я тебе гарантию даю: это просто умора!

И они двинулись. Для начала обошли по периметру двор. Мишка хотел еще раз тормознуться перед памятником императору, но его новоявленный знакомец Жора словно бы в нетерпении потянул за локоть, повлек дальше. Никто вокруг их не замечал, внимания не обращал — ни служители, ни посетители, ни менты во дворе… Только птицы вспархивают, если оказаться в непосредственной близости от них. Особенно вороны, а голуби через раз на них с… Жорой, да, с Жорой местным реагируют.

— Внутрь зайдем. Мы сейчас изнутри подкрадемся к Спирьке — сам все увидишь и услышишь, я помогу с колдовством.

Внутрь — так внутрь, Мишка согласен. Они поднялись по восточной лестнице, прошли в двери и очутились в самом дворце, в лабиринте каких-то кривых и узких коридоров, лестниц, чуланов… налево, направо, вниз… опять направо… Иногда и спрямляли: поперек проходили, сквозь стены — для этого Мишке приходилось держаться своею рукой за Жорину руку, иначе никак… Делал он это скрепя сердце — рука у Жоры холодная, словно бы… недостаточно теплокровная… да и вообще… Но никак не похоже, что его в засаду к зомби заманивают… Да и день с солнцем на дворе.

— О, пришли. Зырь сюда!

Жора взмахнул рукой — и толстенная кирпичная стена стала прозрачной для взора и слуха: Мишкиному взгляду открылась узкая ниша, почти щель, по типу крепостной бойницы, а в щели той фигурка солдата со спины, в старинной одежде, вся в ржавчине. Ниша и фигурка в ней Мишке хорошо видна, а дальше — все как в тумане, едва-едва просматриваются мост, деревья, люди… Фигурка — ростом с куклу, сантиметров тридцать высотой, но похоже что живая… Бормочет что-то…

— Жора, она что, говорящая?

— Не она, а он! Гренадер, макать его в сапог! Спирька, а Спирька! Как она, жизнь? Много подают?

— Отстань, не мешай!

— А чё ты мне сделаешь?

— Не мешай говорю, стрелять буду!

Ржавый солдат-гренадер неподвижен, однако визгливый стариковский голос от него исходит, Мишка вдруг понял, что этот Спирька не просто кусок ржавчины с кокошником на голове, а… живой!.. И речь осмысленная, это точно!

— Не положено тебе стрелять, гы-гы-гы-ы! А положено тебе подаяние собирать! А вот я его возьму!.. Опа!

Солдат в нише стоит, едва ли не по щиколотку в деньгах, а деньги сплошь мелочь металлическая: пятаки, полтинники, изредка рубли и двухрублевики, несколько пятирублевых монет, а в основном десятикопеечные… Есть и валюта, заграничные денежки, но почти все незнакомые, им цены и названия Мишка не знает. Старая Питерская традиция Мишке хорошо известна: во всякие труднодоступные места, где мелкие памятники-фигурки гнездятся, мелочь набрасывать. Мишка сам копейки в чижика-пыжика метал, и в зайца возле моста на Петроградке, и в черных чугунных кошек Елисеевского магазина… Солдата же впервые обнаружил. И Мишке удивительно, что в такой обстановке, сравнительно издалека, метров с двух, да еще и в полутьме — он преотлично видит эти монеты и запросто различает их, одну от другой!

Жора, крикнув 'опа!', взмахнул рукой — словно бы зачерпнул ментально — и вот уже гроздь медяков из пустоты осыпалась приятелям под ноги.

— Хочешь — бери, Миха. Гы-ы!.. Слышишь, как разоряется!? Бранись, бранись, еще отнимем!..

Мишка подхохотнул вежливо, но подбирать 'медноту' отказался, там если даже и наберется рубля три, так потом замучаешься ими расплачиваться, диканцы плохо берут даже в универсаме…

— Вот ведь чернода вшивая, морочная! Хоть бы съел тебя кто… ох, поскорее бы! Прочь! Сгинь!

— Не дождешься!.. Миха, видел тварь какая!? Видел, чего он мне желает!?

— Да ладно тебе! Если ему так важно, пусть себе сторожит… — Мишка выпрямился, убрал голову от стены — и снова они с Жорой в каком-то коридоре со скудным электричеством по стенам. — А откуда ты знаешь, что его Спирька зовут? Это Спиридон, да?

— Вроде того. Там и еще солдатня есть, в других нишах, но те вообще какие-то задохлики, стоят, не шевелятся, зато этот — самый прыткий! А визгливый!.. А ворчливый!.. Внизу во рву, на дне лужи, этих денег — сугробы… Но ты прав насчет мелочи, здесь и ассигнаций сколь угодно можно нащелкать, только пожелай…

Ассигнаций… Странное слово, из классических романов… еще, небось, позапрошлого века… Теперь ассигнации купюрами зовут… Странный тип этот Жора…

Где-то с полчаса приятели бродили по замку и по двору, и Мишку стала уже слегка утомлять Жорина болтовня, разве что мелкие колдовские чудеса прикалывали, а Жора постоянно ими баловался: то ветер нашлет на барышню в коротком платье, то сделает так, чтобы они с Мишкой по потолку прошлись, словно по полу, то сотню из кармана у зеваки-туриста свистом подзовет…

— Который час, Миха?

— Без четверти семь.

— Что??? Уй, ёшкин ко-от! Ой, каррамба!.. Ай-яй-яй-яй-яй!.. — Жора аж скривился весь, стоит на месте раскачивается, руками за уши ухватился и причитает!

— Э, Жора! Алё!? Чё случилось-то? А? Ты чего? — Мишка робко потряс приятеля за плечо и в который раз уже удивился смутно, что температура тела у Жоры… типа комнатная… Неужели у всех колдунов так? Но Светка, вроде бы, теплая… вполне даже… Но тень Жора отбрасывает.

— То и случилось! У моей невесты… у Авдотьи… э-э-э у Евдокии… у Дашки — день рождения сегодня! А я еще не поздравил!

— Так поздравь. Звякни и поздравь.

Жорка отнял руки от ушей и горестно поглядел на Мишку.

— Нет. В личняк надобно. С этими… с цветами в руках, она строгая на сии дела, никаких отмаз не признает. А мне, блин, никак, блин горелый! Это же дежурство, работа, с нее не уйти! Я хотел договориться… с начальством, да куда там! А у Дуньки моей служба через три четверти часа заканчивается! Выйдет за околицу, типа, из своего НИИ — ан меня там нет! Ухватом попотчует, в близости откажет! Ой, что делать!? Миха, друг ситный! Выручай! Знаешь где Рипосовая улица!? Сбегай туда, встреть мою Дашеньку, поздравь, передай от меня, что я… Рипосовую знаешь?

Мишка растерялся. В принципе, он нисколько не против от того, чтобы приятеля выручить, все равно времени девать некуда, но… странно все-таки… Речь у этого Жоры какая-то дурная, и жестикуляция тоже… Только встревожен Жора не на шутку, здесь он четко его ощущает…

— Да можно, сделаем. Но где эта Рипосовая находится, далеко? Я про такую никогда не слышал.

— Угу, верю. Внимай, короче: Мальцевский… э-э-э… Некрасовский рынок знаешь?

— Некрасовский? Нет, не знаю такого. А Мальцевский знаю, на улице Некрасова стоит, бывал там пару раз.

— Вот-вот, он и есть… А подле него, как смотришь на гостиные лавки, если справа… там еще проход… Блин горелый!.. Нет, Миха, давай я сам сбегаю, на рынке же и цветы куплю, в букет составлю… Это быстро, а? Ты же пока за меня подежуришь, стражем побудешь?

— Как это?.. — Мишка растерялся. Ему очень не улыбалось оставаться одному с непонятными колдовскими функциями и обязанностями… Тем более, что и Жора этот, и Светик мгновенно вычислили в нем новичка, 'новика', и нехорошо удивлялись, почему в этом качестве он один по городу бродит?

— Да просто. Жмем ладони друг другу через рукопожатие. Я говорю: махнемся? Ты говоришь: махнемся! Сделка заключена. Через полчаса я возвращаюсь — и все обратно: ты говоришь: махнемся? Я говорю: махнемся! И все обратно возвернулось.

Мишка еще более забеспокоился, слово 'сделка' его конкретно встревожило. Светику бы позвонить, проконсультироваться, но Жора и так уже подпрыгивает, на месте танцует, словно вот-вот уписается…

— А без формулировок — никак? Ты сбегаешь, а я пока подежурю?

— Ну, ты даешь! Да если бы ты даже матерый был, в теме, как говорится, а не новик сопливый — все равно ничего бы не смог без правильной формулировки! И я бы получился дезертир, ибо с поста сбежал в рабочее время. Эй, так что, выручишь!? Миха, друг!? Полчасика всего, не то моя Дуняха меня точно с костями сожрет, будто по Спирькиному наущению! Поможешь, а?

— Ладно, выручу. Только я ведь ничего не умею…

— Ой, ладушки, ой, молодчина! Здесь и уметь ничего не надобно, просто ходишь, гуляешь. А через полчаса я вернусь. Может, и раньше вернусь, мне же не пешком туда чапать, я летать умею! Лапу, лапу, камрад!

Мишка через силу, словно во сне протянул руку навстречу Жориной руке.

— Миха, начинаю сделку. Махнемся?

— Махнемся.

Рукопожатие длилось пару секунд, не дольше. И вроде бы ничего не случилось, все как было, так и есть. А рука у Жоры все-таки холодная… или все же чуточку согрелась в последний момент?..

— Ну, ладно, Миха, я пошел. Проводишь меня до ворот, а то уже почти семь?

— Провожу, чего там. Только ты уж не запаздывай, плиз, потому что у меня вечером своих забот навалом! И тоже с девушкой встреча.

Жора загыгыкал в ответ и потрепал Мишку по плечу. Нет, показалось Мишке — нормальная рука у Жоры, обычная, теплая…

— Не сумлевайся, раз моргнешь да два чихнешь — ан я уже на месте! Веселись Миха, радуйся, развлекайся, всё теперича твое. Э, э! Дальше все, тебе дальше нельзя, здесь граница рабочего места.

Расстались у чугунных кованых ворот, отделяющих внутреннее пространство замка от короткого перехода во внешнее, также отделенное от перехода массивными чугунными воротами. Жора вприпрыжку помчался куда-то вправо, а Мишка вернулся во двор, нога за ногу, весь в сомнениях и беспокойстве.

На улице час восьмой, и жара отпустила, даже наоборот: сменилась безветренной прохладой. Чуть ли не зябко стало, внутрь, что ли, войти? Нет, нельзя: он войдет, а Жора вернется — будут аукаться по всем лабиринтам, друг друга искать! Мишка-то пока еще не умеет ничего такого, а Жора тоже — он ему через устную формулу все бразды передал, стало быть, он тоже пока без этих… ну, без волшебных полномочий, что ли… Разминутся — ищи-свищи потом друг друга! Поэтому лучше во дворе. А еще лучше — замок снаружи обойти, никуда далеко не отвлекаясь, тупо вдоль стен, вплотную по периметру. До которого часа они работают в выходные?..

Была суббота, но объявление на переносном стенде гласило, что в эту субботу музей работает по расписанию четверга. А в четверг… с тринадцати до двадцати одного. Поэтому и ворота все еще открыты для посетителей. Теперь это понятно, а то Жора успел ему рассказать, что обычно в шесть все закрывается. Двор почти опустел, если не считать ментовской легковушки у западного крыльца и двух разрозненных посетительниц с фотокамерами. Все двери настежь, путь свободен, до девяти далеко — и Мишка укрепился в своем решении обойти дворцовый комплекс по внешнему кругу, но стоило ему подойти ко вторым воротам, отделяющим улицу от внутренностей дворца — у-упс! Никак!

То есть… как это — никак!? Мишка подвигал руками, ногами, поиграл мышцами, опять шагнул к выходу… Никакого осязаемого препятствия впереди, а тело отказывается выполнять приказы головы! Назад любую руку можно завести и в стороны можно, а вперед — не слушаются! С ногами та же история! Мишка попробовал головой боднуть пустоту — чуть шею не вывихнул, а не пройти! Тогда он тупо навалился руками и грудью, всем телом на неосязаемое нечто, как бы собираясь лечь, однако ничего путного из этого не вышло: обувь неожиданно заскользила по асфальту в обратную сторону от невидимого барьера, и Мишка брякнулся ниц, лбом и носом приложился довольно ощутимо!

Мишка потрогал ушибленные места — вроде бы не саднит, уже хорошо, что до крови нос не расквашен и глубоких царапин нет. Вообще царапин нет. Из-за чего вдруг не пройти за ворота, почему так? НЕ ВЫЙТИ! В груди закипела паника, она захлестнула сердце и уже вплотную подобралась к голосовым связкам, но Мишка устоял. 'Спокойно', - прошептал он вслух онемевшими губами, — все так и должно быть: сделку рукопожатием скрепил, и теперь он дежурный, да не простой, а колдовской, равно как и сделка не простая, а колдовская. Отсюда и ограничения. Да, все именно так, все логично, согласно закону сохранения… э-э-энергии, там, и прочего… Который час? Мишкин дряхленький смартфон показывал, что с момента рукопожатия прошло уже целых пятнадцать… нет уже шестнадцать минут, так что недолго осталось. А ему наука впредь: не покупаться на 'дружеское' нытье, не лезть в воду, не зная броду, не искать на свою задницу дополнительных приключений, их и так уже… Мишка решительно сунул руку в карман за смартфоном — когда и выключить успел! — тык, тык! Да ёкалэмэнэ! Смартфон время показывал исправно, однако для остальных функций включаться не захотел, он просто не реагировал на Мишкины прикосновения к экрану и боковой кнопке вкл-выкл. Еще одна очень даже своевременная напасть! И что делать теперь!? Явно, что пришла пора вызывать на подмогу этого… Увалая, духа мобилы… Надо только вспомнить правильную формулир… Отставить.

Только что некий Жора из дворца — три минуты шапочного знакомства — развел Мишку на очень странную сделку, и он, конечно же, потребует от Жоры подробностей, когда тот вернется… Если тот вернется… через одиннадцать минут… Предположим даже, что и не напарит, но насчет духа Увалая Светик его предупредила предельно конкретно, степень опасности на уровне автокатастрофы, поэтому хватит пока волшебств и колдовства, десять минут — они очень быстро пробегут.

Но только Жора не появился ни через десять минут, ни через час… Вот уже закрыли ворота во двор, первые и вторые, а никто не идет за Мишкой, ни Жора, ни Светка с обещанным дядей Вячей… Мишка не пожелал идти во дворец, чтобы там опять безрадостно плутать по узким лабиринтам коридоров и лестниц, на свежем воздухе всё как-то уютнее… Только воздух этот свежим никак не зовется, не кажется… Просто субстанция, которою он дышит… Чего там в структуре — где-то двадцать с копейками частей кислорода, остальные почти восемьдесят азот и углекислый газ… Не хочется в замок, хоть ты тресни, лучше он здесь подождет… а вдруг… Император тоже почему-то предпочитает здесь на троне сидеть, в дом не идет… Такое ощущение, что статуя неотрывно следит за Мишкой: он к западному крыльцу — Павлик туда зырит, он в противоположную сторону, к трансформаторным будкам — и статуя туда же косится… Может, она и живая, подобно Спирьке-солдату, но Жора на сей счет ничего не сказал, он вообще на статую ноль внимания, как бы напрочь игнорировал, даже отворачивался лицом… Слева у входа во двор (или справа у выхода… это без разницы, но пусть уж лучше у входа, как бы с точки зрения посетителя, не аборигена, потому что он здесь посетитель, не более того) стояла довольно просторная будка, якобы предназначенная для караульных павловской поры, но — пустующая, а в будке той скамейка… Мишка вошел внутрь и присел, поерзал, устраиваясь поудобнее, привалился к деревянной стене плечом… да, если ноги поджать, можно и прилечь… Когда Светик будет звонить — он обязательно услышит, даже если и… кнопка… ёкалэмэнэ, как он устал за эти сутки… за одни единственные сутки…

Мишка, наверное, по-настоящему выбился из сил, потому что уснул — крепче не бывает, аж рука и нога затекла, когда проснулся… А на дворе еще светло… Хотя, уже нет, просто фонари освещают… Стемнело — да, изрядно, вот-вот ночь наступит… Реально поздний вечер, белые ночи давно позади… А Жоры так и нет! Обещал ведь, сволочь!.. А вдруг его не пустили в ворота? Да они ведь и под замком, одни и другие?.. То есть, как это его не пустили в ворота, когда он того… нечистая сила, типа, колдовать и летать умеет! Бымс, перелетел через ворота — и здесь!.. Нет, напарил его Жора, это очевидно, и скорее всего не вернется, а Мишке через окаянную формулировку дежурство передал. И что с этим дежурством делать, до утра ждать? А ну, как и утром он не сумеет выбраться наружу!? Как в той сказке: пока сам другому не передаст через формулировку, то есть, через обман — то до тех пор никуда не уйдет… Хорошо, если так, то и Мишка попытается обмануть! Как они с ним, так и он с ними! И Жору этого найдет и фэйс конкретно ему начистит, всю харю в манную кашу разобьет! Вот же г-гадина!..

Мишка полез в карман за смартфоном — так и есть: пока он тут дрых, Светик звонила аж восемь раз… Мишка стал обстукивать трубку со всех сторон — бесполезно: как перепрыгнул дисплей на непринятые звонки, так и остался, никаких пальцевых команд не слушается, только вызовы непринятые показывает, все от Светика, да еще время цифрами обозначает… Без одиннадцати минут полночь. Почти полночь.

Тревога с прошлой ночи так и не утихала в Мишке, даже во сне, а перед этаким 'ужастиковым' временем и вааще всколыхнулась так, что… Желание плюнуть на все предупреждения и вызвать на помощь духа Увалая, как ветром сдуло при одном только воспоминании о вчерашней полночи! Вдруг это будет то же самое — все равно, что бензином пожар тушить?

А еще и Светка уверенно так пообещала, что за ним след с прошлой ночи тянется, и что эти… зомбаки, бывшие родичи, попытаются его догнать по оставленному аурой 'хвосту'!.. Перспективка та еще… Но Жора вроде бы объяснил ему, что посторонним нечистым силам в Михайловский замок ходу нет, и что медузень с глазами, которую Мишка во рву наблюдал, исправно службу несет, пожирает по ночам всякую постороннюю, из невысоких, колдовскую шваль (мы ее Авралкой кличем, она ловко по ночам подкрадывается, слышь, Миха, и прыгать умеет, только так!), а для пришельцев поопаснее у Замка имеется и защита покруче Авралки!

То есть, зомби сюда не проникнут, что уже хорошо! Но Жора голимый разводчик, как ему верить после того, как он Мишку обманул!?.. Когда они по замку бродили, Мишка слушал Жорину болтовню вполуха, потому что своих проблем до хрена, а зря, а ведь стоило бы поподробнее… Глядишь, из вороха вранья полезную бы истину засек!.. Так! Так!.. Надо как на олимпиаде: отринуть второстепенное, очистить главное и думать о главном: как ему связаться со Светиком!? Вот это — самое главное! Самое основное! Самое перспективное и насущное! Самое… такое… Все остальное — сор, мелочи. Судя по уже пережитому рядом с Жорой опыту, никто из обычных людей не зацепится взглядом за Мишку, не окликнет, не поинтересуется, что он делает в закрытом для посетителей дворце… Надобно добыть, найти нечто вроде палочки или щепочки, чтобы вместо пальца… Ой-й…

Мишка, рассуждая вслух сам с собой, расхаживал по пустынному двору, почти не обращая внимания на тускло светящиеся окна вестибюлей, на порывы затхлого ночного ветерка, ставшего вдруг еще более знобким и прелым, как из заброшенного и затопленного подвала… Проходя мимо императора, он уловил боковым зрением красный отблеск в его короне… У-у… это не в короне, это глаза у бронзового истукана светятся красным… темно светятся… очень даже неприятно… Чушь, тьма не может светиться и лучиться… это… это не по законам физики…

— Ты чего, Павлик?.. — вслух прошептал Мишка, ему явственно почудилось, что император повернул голову в его сторону… и даже наклонил… Точняк! В упор смотрит!.. — Э-э!.. Статуя!.. Твое дело на месте сидеть, трон охранять!.. Чувак, ты понял, что тебе велено!? Я тут страж!..

— Ты — страж? — прошелестел ночной ветерок и обдал Мишку целым облаком вонючей гнили. — Пусть ты страж. Мне все равно, кто ныне страж, была бы плоть, была бы душа. Голоден я.

Император выпрямился во весь рост и бесшумно спрыгнул со своего постамента. У Мишки словно бы зрение раздвоилось на восприятие образов: на троне осталось восседать блеклое, тусклое, мерцающее нечто, по форме совпадающее с той статуей, которую Мишка видел еще до наступления полуночи, и, в то же время, вот он стоит, двухметровый, а то и выше… гораздо выше… глаза черно-багровые… шар и удочку он выронил куда-то во тьму, руки разжал, а пальцы когтистые, черной синевой подсвечены…

— Павлик! На место! — Мишка, набрав себе в голос ледяной решимости, заорал, скомандовал вслух… и попятился, потому что темный император приказа не послушался, но напротив: шагнул в сторону Мишки. Что делать? Бежать! Куда бежать!? КУДА УГОДНО БЕЖАТЬ, ЛИШЬ БЫ ПОДАЛЬШЕ ОТ ЭТОГО!!!

Выспался ли Мишка, обрел ли новые колдовские свойства, или 'на автомате' подключил свои олимпиадные, стрессоустойчивые, математические способности к анализу и синтезу в решении возникающих задач в условиях дефицита времени, или просто душевно отупел от событий последних суток и часов с минутами, или все вместе на него повлияло, но только Мишка и на сей раз выстоял против паники: попятился, да, испугался, так оно и есть, но не побежал прочь, прижимая заячьи уши к трусливой спине! А ведь хотелось!..

Попятился Мишка по неправильной дуге, как бы наискось, сдвигаясь вправо, чтобы в случае чего взбежать на крыльцо северного входа в замках и нырнуть в узкие и тесные лабиринты дворца… Император же, в четыре шага преодолев расстояние до того места, где только что стоял Мишка, остановился и замер, вглядываясь в прозрачную тьму вокруг себя. Сам он стоял недвижно, а голова медленно поворачивалась влево и вправо… Вылитый робот из дешевых мультяшек…

Вдруг это робот ударил когтями прямо пред собою, целясь ниже, вероятно учитывая разницу в росте между собой и Мишкой, когтистые ладони беззвучно ударили друг о друга, разошлись в стороны… Сделал шаг вперед и повторил маневр-атаку. Мимо.

Павлик его не видит! Он реагирует на слова, произнесенные вслух… 'Мимо!' — хотелось закричать Мишке, просто из злорадства, а не для того, чтобы вступить в опасную игру… Истукан словно бы прислушался… и повернул голову к Мишке. Словно черт попутал Мишку встретить своим взглядом багровую темень, исходящую из императорских глазниц!.. Павлик увидел его и проворно шагнул два раза… И шмяк-бац! Мишка едва успел отпрянуть от бесшумного удара когтями, прыгнул в одну сторону, другую… В гляделки с этим уродом лучше не играть!.. Где Жора!? Где Светка!? Убьет ведь!

— Сволочь! Свалил отсюда, на фиг! Чё привязался!?

Император Павлик, выпив порцию трепещущего человеческого взгляда, словно бы добавил в себе чутья и уже гораздо увереннее зашагал в Мишкину сторону! Мишка засеменил задом наперед, тупо мечтая не оступиться, не споткнуться о невидимые неровности асфальта, а бронзовый истукан за ним, шаг у него неспешный, зато широкий!

Хрясть когтями перед самым Мишкиным носом! На самом-то деле дистанция между ними была в не меньше полутора метров, но это Мишка потом вспомнит-оценит, задним умом, а в тот миг — ни единой идеи в башке, кроме животного панического страха! Ступает император бесшумно, от когтевого хлопка-аплодисмента ни звука, ни колыхания воздуха в сторону Мишки, но всю ярость, всю губительную мощь этого удара Мишка чует очень даже хорошо, он ее, можно сказать, слышит, но не по-человечески, а внутренним слухом… скорее всего — это и есть так называемая аура и ее завихрения!..

Надо молча в сторону отбежать, по неправильной траектории, срочно! Мишка качнулся в нерешительности, взял вправо, стараясь не шаркать подошвами по асфальту… да они как бы и не шаркаются… Влево, к середине двора, там больше маневра!

Мишка пошел осторожно, стараясь не касаться пятками асфальта, словно бы на цыпочках, потом опять не выдержал и прибавил скорости, отбежал назад и влево… ноги плохо слушались…

Император остановился.

Из восьми настенных фонарей, по два у каждого входа в замок, горели всего лишь два, тускло освещая 'церковную' лестницу, и Мишке подумалось, что если он побежит туда, встанет в пятно электрического света, замрет по-тихому, то и статуя, сила нечистая, гадина красноглазая, не посмеет войти в поток фотонов…

Но — фук! — погасли и эти два светоча, погасли все окна дворца, темень вокруг. Император зашевелился, голова его повернулась в Мишкину сторону… — Он его видит! Бежать!.. — отвернулась в другую… Он его не видит! Тихо! Стоять тихо! В гляделки не играть! Думать… срочно думать, как быть дальше!

— А… а… ааа`пчхии! Ой!..

Чих — это всего лишь чих, почти дыхание, вполне возможно, что бронзовый Павлик не отреагировал бы на мелкую физиологическую судорогу человечка, однако тот произнес осмысленное человеческое междометие, пусть ненароком, но сказал его — и этим обозначил тропинку к заветной людишковой плоти. Императору Павлику давно хотелось жрать: вот уже неделю подряд, прежний хлюст, предшественник человечка, тоже человечек, но при усвоенном колдовстве, играл с императором в прятки-догонялки, прытко бегал и умело прятался… И недолго уже ему оставалось, ибо заканчивались колдовские силы и умения, ибо подчерпывать их непросто, если ты заперт в ловушке Михайловского замка…

Бронзовый истукан пришел в движение, еще два-три шага и… Мишка побежал! Он помчался к воротам, в слепой надежде, что они сжалятся над ним, и распахнутся, и выпустят его — и тогда Мишка будет спасен! Спасен! Будет жить, смеяться, воду пить, воздухом дышать… Ворота и не подумали открываться, до них даже не дотронуться: рука наткнулась на неосязаемое препятствие в каких-то миллиметрах от темной решетчатой ограды, еле видимой в накопившемся сумраке августовской ночи. И Мишка успел подумать, что его зрение стало острее: ведь он, пусть и без подробностей, но довольно внятно различает наконечники декоративных чугунных пик над собою, узор каменной кладки в арке ворот… Может, Увалая позвать?.. В горле пересохло, вроде бы и жажда сушит, но пить не хочется… Император наугад шарится, до него далеко… Все эти мысли горячечным вихрем пронеслись сквозь Мишку и улетели прочь: бронзовый император Павлик явно почуял Мишку: он перестал пахтать когтями пустоту перед собою и направился прямо к воротам. А ведь Мишка молчал, не вскрикивал, не кашлял… и в глаза не смотрел.

Мишка, затаив дыхание, снова на одних носочках — получалось с трудом, ноги дрожали от бедер до лодыжек — отбежал к крыльцу главного входа… Император поколебался несколько мгновений и безошибочно двинулся на Мишку… Еще разок проверить вероятность случайного совпадения! — Мишка по максимально возможной дуге обогнул ходячую статую, остановившись только у лестничных ступенек, ведущих к дверям кордегардии. Император недолго колебался: вот он уже смотрит в сторону Мишки, он хочет заглянуть в Мишкины глаза… он идет! Зачем он на цыпочках, если этот железный вурдалак все равно его видит!? Мишка беспорядочно запрыгал по двору, от запертых ворот к парадному крыльцу, оттуда к трансформаторной подстанции, и опять к воротам, в слепой надежде, что они сейчас откроются, колдовские и обычные, откроются и выпустят Мишку, избавят его от ужаса и паники!

Император же с каждой секундой словно бы наливался чутьем и силой, он, пока еще неспешен, медленнее Мишки, но маневры Мишкины видит, хотя тот и молчит, даже сопеть сдерживается…

Мишка в очередной раз ткнулся лбом в невидимую прокладку перед створками ворот, в неощутимое безразличное колдовство скрепляющего заклятия… и сдался. У него просто не осталось больше сил убегать, жить и бояться. Секунд через пятнадцать, не более того, император Павлик обнаружит покорное Мишкино тело, не торопясь подойдет к нему и… тело сожрет, а душу выпьет. Из-под зажмуренных век выкатилась две нагретые капли… потекли через щеки на подбородок… и еще одна по лбу… и за шиворот… Это дождь, последний в Мишкиной жизни дождь… Ну и ладно, какая разница…

Ночь упала и заплакала. Буквально за две секунды редкие небесные слезинки превратились в ливень в густой и тяжелый, твердый, как град и почему-то очень теплый. Еще секунда — и Мишка стоит посреди мелкой лужи, весь из себя мокрый, несчастный. Но живой! И с жаждой жизни в сердце! Нет, не теплый он ничуть, холодный дождище этот, но — обнадеживающий, в нем жизни полно! Жизни!

— Хрен тебе, сволочь! Замучаешься жрать!

Мишка, охваченный куражом отчаяния, выкрикнул это вслух и рванулся вправо, в сторону декоративной фанерной будки… на бегу заставил себя перебороть мороз в груди, покосился в оглядку, чтобы не прямо, чтобы угловым зрением…

Был ли это волшебный дождь, или обыкновенный августовский ливень, ненароком забредший во тьме из цветных субтропиков в серые балтийские пределы, но факт остается фактом: император Павлик опять затупил, сбился с преследования: стоит посреди двора, оглядывается по сторонам, когтистые руки врастопырку… Ливень добавил мглы, но и Мишкино зрение обострилось не на шутку: он все видит четко: каждую ступеньку на любой из лестниц, крупные и мелкие надписи на трансформаторной будке, вживленной в восточную стену замка, ясно различает изломанную границу между черным небом и черной крышей… и даже бесстрастную полуулыбку голодного истукана, застывшего в десяти метрах от Мишки…

Нечто вроде веревки, тонкого багрового каната, свитого из гнилых нитей гнилой ауры замка, связывало бродячего истукана и того, который продолжал сидеть на троне. И была между императорами некая существенная разница, тут же отмеченная Мишкой: недвижно сидящий на троне — окутан белесой мглой, а тот, который охотится — черен, чернее самой ночи, и хорошо виден; с того, который сидит — стекает и капает дождевая вода, а на того, который стоит — вода словно бы вообще не попадает: даже с растопыренных в стороны рук — ни единой капли…

Наверное, он призрак, и дождя не ловит, а сидящий — по-прежнему статуя, этаким странным 'белесым' образом проявленная для колдовского Мишкиного зрения…

Хорошо, а сам он тогда кто??? Мишка в две ладони пощупал мокрые насквозь джинсы, рубашку(?), пошевелил пальцами ног — почти слышно, как они хлюпают сквозь обувь… Пальцы и пятки вроде бы теплые, но пальцам холодно. Значит, он человек! Логично. Однако же статую бронзовую он видит и ощущает как бы сквозь пелену, а этого лупатого урода — очень даже конкретно, как реальность. Тогда почему ему не под силу 'общаться' с гаджетом, почему экран смартфона перестал реагировать на его пальцы? А кнопки? В любом случае, кнопки должны его слушаться?..

Мишка застыл на месте, подобно императору, и лихорадочно мыслил, однако его знаменитые на весь класс решальные и аналитические способности не хотели выдавать ни одной, даже самой завалящей идеи, зато проснувшиеся в нем колдовские способности подсказали нечто вроде истины, определяющей данное мгновение — Мишка сразу прочувствовал, что всё так оно и есть: дождь, полный природной ауры, смывает ауру колдовскую, и не дает истукану-призраку учуять Мишку. Нет, не смывает, а как бы накрывает покрывалом дождя и грозы. Но тот все равно ищет и ждет… Чего он ждет, утра, что ли?.. Бли-и-ннн! Он ждет, пока дождь закончится, и вероятность того, что ливень продлится дольше, чем ночь — мала, очень мала! И вроде бы уже стихает!.. Дождь, как бы опровергая Мишкины страхи, наддал еще, но Мишка знает жизнь: он прожил на свете более полутора десятков лет, достаточно долго, чтобы понимать ненадежность в поведении стихий… Надо сматываться, как можно дальше от этого… увеличить дистанцию в пределах возможного… в нешироких пределах возможного… Внутрь! И молиться про себя всем богам и нечистям, чтобы в самом замке не оказалось другого призрака-людоеда… Наверняка он там есть!.. Угу, как же! — Наверняка его там нет! Потому что гаденыш Жора по всему дворцу Мишку смело водил, прибаутками кормил, и только возле Павлика стремался конкретно, хомячком таким, скромнягой мимо прошуршивал! Мишка еще раз промотал сохранившуюся часть воспоминаний о совместной с Жорой 'экскурсии'…

Вот они двинулись через двор от 'парадной' лестницы к 'караульной'… Мишка хочет поподробнее рассмотреть короткую 'удочку' в деснице памятника, но Жора… Точно! И не смотрит в ту сторону, и болтать почти перестал, вцепился в рукав, словно клещами, тащит Мишку дальше, 'показывать интересное!..'

Вот ведь подлая гадина этот Жора! Развел, поганка, на все двести пятьдесят процентов! Причем, запросто уболтал-охмурил, даже особенно и не заморачиваясь уловками!

И опять ливень сбавил напор, перешел в моросящий дождь — почуять сие даже и зрения не надобно, ни простого, ни волшебного: звук дождя иной, водяные струи по невидимым трубам уже не ярятся, не грохочут, а негромко урчат… Император пошевелился, и Мишка уже безо всяких колебаний, на одном страхе перед чудовищем, ринулся внутрь замка, взбежав по лестнице, но не по парадной, как задумал минуту назад, а по следующей, поменьше, которая была справа от нее. Наружная дверь перед Мишкой беззвучно распахнулась в обе створки и так же беззвучно захлопнулась за ним, возвращая в прежнее 'закрытое' положение щеколды, крючки, стопорные болты, язычки… В Мишкиной голове сам собою стремительно сложился узор из магических и человеческих знаний-озарений: это он, Мишка, почти инстинктивно, практически на одном нутряном, подсознательном, вновь открывшемся колдовстве пожелал и осуществил проникновение внутрь… А захоти он сильнее, поколдуй с правильными формулировками — так и дверь не пришлось бы распахивать, наверное, прошел бы насквозь, как давеча днем, когда они с Жорой кирпичные стены в превращали в податливый туман… И еще Мишка ощутил, что двери замка хоть и выполнили его пожелание-мольбу-приказ, но какую-то частичку сил из Мишкиной сущности вытянули взамен… крохотную, меньше пылинки. А дождь до этого — наоборот: сил ему прибавил. Да, точно, а этому… железному хреносеку не прибавил… плохо только, что гаденыш Павлик не ржавеет, поскольку все-таки не из железа сделан…

И дальше уже Мишка домыслил своим физико-математическим умом разницу в восприятии дождя межу ним и чудовищем: это потому, что сам он живой, а следовательно, гораздо роднее, ближе к природе и к ее силам, чем призрак мертвеца в антикоррозийной металлической оболочке.

Дальше-то куда? Дальше — как можно дальше в пределах возможного, вот куда!

Вторые двери не были заперты, можно и вручную открыть-закрыть, не заморачиваясь попытками огородиться щеколдами да запорами. Если Павлик не способен преодолевать реальные преграды, его и первая дверь остановит, а если способен… но это без сомнения, что способен, раз уж они с Жорой…

Мишка на всякий случай потрогал-надавил поочередно — ладонями, лбом и носом в коридорную стену — нет, не поддаются, не пройти сквозь них… Двинулся было по лестнице вверх, но передумал, повернул налево. Прислушался, даже остановился, опершись левою рукой на деревянную стойку, за которой в дневное время дежурные сидят… чтобы даже дыхание и шорох одежды не мешали: дождь пока еще идет, его слышно из-за стен и окон. Мишка двинул кулаком в створку очередной двери, но удара не почувствовал, а дверь бесшумно распахнулась, впустила его и сама захлопнулась обратно. Что это — иллюзия для привычного человеческого сознания? Как оно обстоит на самом деле — Мишка сквозь дверь проходит, или двери открываются-закрываются, послушные неумелой, но ярко выраженной колдовской воле человека-новичка? В данную минуту это не важно, стало быть, этим знанием можно пока пренебречь.

В зале было чуть посветлее, нежели в коридоре, потому что из-за штор в помещение проникали обрывки мрака из-под ночного уличного ливня… которые, все-таки, изрядно веселее будут, нежели зловещая чернота внутри самого замка… Ага, как же, веселее!.. Нет уж! Там Павлик стоит, облизывается на дожде, а здесь Павлика нет! Так что здесь гораздо лучше, спокойнее. А… э-эти — к… кто?.. Мгновенный ужас пронял Мишку до самых пяток и столь же стремительно выцвел до размеров робкого любопытства: новый колдовской опыт внутри безошибочно подсказал Мишке: кто бы тут ни был — они все сами его, Мишку, побаиваются… Он их боится, они его. Да скульптуры, точно. Жора еще тогда ему сказал, что здесь 'заперты в плену' статуи Летнего сада, и что туда лучше не ходить, но Мишка почему-то думал, что они в северном коридоре… А они и есть в северном, он же налево повернул, в замок войдя! Значит, если отдернуть штору…

Мишка трясущимися пальцами осторожно приоткрыл самый краешек тяжелой белой шторы на окне, чтобы выглянуть во двор… Какое гнусное ощущение — предчувствовать, знать, и все равно смотреть туда… дабы воочию узреть свой ужас… Дождь продолжал лить ливмя, и это слегка обнадеживало. Своим новым зрением Мишка сумел различить обоих императоров: оба неподвижны, белесый сидит, черно-пречерный красноглазый стоит, спиною к Мишке, грабки растопырены… Стой, гадина, стой до утра, а лучше лопни на отдельные молекулы!

Скульптуры. В них тоже теплится некое подобие жизни, слабенькая такая аура. Мишка осторожно, останавливаясь почти на каждой паре шагов, пошел по внутреннему периметру небольшого зала. Да: в каждой скульптуре комочек слабенького сияния. Вероятно, если его оттуда вынуть, скульптура станет обычным камнем…

— Ну чего ты боишься, глупышка! Я не трону, да я и не умею ничего такого… Так просто хожу, смотрю, утра жду.

В зале было почти спокойно, если не считать волны страха, которая катилась вместе с Мишкой и поочередно захлестывала каждую из статуй, к которой он подходил вплотную. Довольно быстро Мишке это прискучило, да и наличие императора Павлика за шторами и прозрачными стеклами очень уж напрягало… Мишка вернулся в коридор, во второй раз уже пересекая некую голубоватую полоску на каменном полу поперек входа-выхода в зал… Мишка прижмурился так и этак: магическая, новым зрением он ее видит, а прежним, 'общечеловеческим', не видит. Странная полоска, но от нее ни жарко, ни холодно, так что н-на фиг досужие размышления, надо искать дальше.

'Искать дальше'! Если ради безопасности личной — во всем замке не было места надежнее для Мишки, не желающего зла никому из статуй! Полоска магическая, человеками-колдунами прочерченная, как раз оберегала статуи Летнего сада, их робкие беззащитные ауры, от черной нечисти, от бронзового истукана Павлика, от гнусного и нечистого полупризрака Жоры, которому очень хотелось выпить эти жалкие огоньки аур, чтобы подпитать собственные силы, и таким образом еще хотя бы на миг продлить свое подленькое существование, и не быть в свою очередь пожранным главным призраком зловещего Михайловского замка.

Но Мишка, разумеется, знать не знал о местных колдовских раскладах, а подсказать-объяснить ему эту жуткую диспозицию было некому. Вот он и пошел куда глаза глядят, по каменной лестнице вверх, на второй этаж северной стороны-осьмушки огромного дворца.

ГЛАВА 4

Демокрит, 'Смех'. Мишка весьма отдаленно помнил из уроков истории установочные данные об этом древнегреческом философе, который вроде бы где-то как-то чего-то там про атомы выдумал… Если бы не атомы, так вряд ли он и в учебную программу для их школы-интерната попал бы… Почему именно смех?

Мишка остановился перед одним из мраморных бюстов, украшающих лестничный пролет, и прислушался (принюхался?) своим новым умением: что-то есть такое… слабенькое-преслабенькое, съежившееся… темненькое… Пояснительная табличка уверяет на двух языках, что этот напуганный тип — и есть смеющийся Демокрит, сваянный с натуры неизвестным художником… лет триста назад. Но Демокрит, вроде бы еще раньше жил?.. А вот этот вот — Аристотель, философ-натуралист… Тоже, типа, иронией переполнен, но только на самом-то деле, там, под бородой, глубоко внутри — точно такой же запуганный темно-серый комочек размером с клопа, дрожит и ждет… — аналогичное тому, что и в Демокрите.

Мишка прошелся раз и другой, вверх, вниз по лестнице — идти все равно ведь некуда, спешить незачем. И почему-то все эти древнегреки внешностью — копии друг друга.

Камень, камень, камень вокруг, сверху и снизу, гранит и мрамор, и еще что-то такое кирпичное… К сводчатому потолку привинчены фонари, на пять рожков каждый, но электричество почему-то не поступает к вольфрамовым нитям… э-э-э… к вольфрамовым телам накала в лампы накаливания (так оно правильнее… он однажды чуть пару на уроке по физике не отхватил, за 'нить накала'), не выходит лучами из стеклянных рубашек, поэтому в коридорах тьма. Экономят, скорее всего.

Темень-то темень, а он, Мишка, все видит! Эх, было бы так круто, если бы в обычной жизни обрести подобное умение…

Диоген, 'Внимание'. Добела перепуганный Диоген по грудь высунулся из узкого каменного кувшина… из темно-серого… Или, если быть точнее, в условиях обычного полуденного освещения для обычного человеческого зрения кувшин бы выглядел темно-серым. Правильнее бы назвать все это: 'Тревога!', а еще лучше: 'Атас, пацаны!'

Статуи из Летнего сада в зале внизу — стоят-боятся; эти каменные греческие то ли джинны, то ли ученые — тоже напуганы. И он, Мишка, весь переполнен этим… ну… короче тоже страшно, блин, ходить тут бродить, ждать, не зная чего… Страшно — да все же поменьше, чем в прошлую ночь. Вот там вот — особенно когда мертвые Надька с бабушкой сунулись своими посиневшими лицами в оконце туалетно-ванное!.. Вот тогда — да!.. А сейчас… сейчас… сей..

Снаружи за стенами словно обрушилось с беззвучным грохотом нечто… Это дождь закончился, гроза прошла. Чтобы понять событие, Мишке не потребовалось искать окна или вглядываться сквозь стены… Кончился, однозначно, Мишка нутром чует. А отсюда неубиенный вывод: чугунно-бронзовый Павлик вновь прозрел и будет Мишку искать, ловить. Скорее всего, здесь тоже существуют какие-то обнадеживающие сложности, потому что император и гадского жучилу Жору целую неделю гонял, да так и не настиг… Мишке невдомек, откуда вдруг взялось в нем понимание насчет Жоры и его временного интервала, но это — так. Вот чует — и все тут! Может быть, он из стен знание вытягивает, ауру аурой, типа, он же теперь колдовская сила…

Дверь — стоило только внятно захотеть, без слов, одним только хотением — сама собой открылась и закрылась, впустив Мишку в небольшой зал со стеклянными витринами; витрин много и каждая битком набита небольшими, комнатного формата скульптурами, бюстиками, статуэтками…

— Зачем он здесь?

— Да какая разница!?

Вести вслух диалоги с самим собой — не есть признак душевного здоровья, Мишка понимает сие, но — куда денешься, если в недрах всего этого кошмара посоветоваться больше не с кем.

Зал этот, стены, окна, фигурки из металла и камня под стеклом витрин коротко напугали Мишку его же собственными отражениями от потолка и пола, встретили тревожным шепотом… Может быть, и не вслух они шептали, а про себя, своими гипсовыми да медными губами и сущностями, но Мишка воспринимал это как многоголосную невнятицу, явно враждебную по отношению к нему…

— Прочь… нежить… прочь от нас… не позволим… сгинь… отстань…

Ну, по крайней мере, эти не нападают, красными глазами не сверлят Мишкино сердце… И тоже боятся! Мишка сам, что ли, их напугал?

— А чего вы раскричались-то!? — Мишка наугад приблизился к одной из витрин… — Я никого не трогаю, то есть, абсолютно никому никакого вреда причинять не хочу и не собираюсь. И вообще я был бы рад свалить отсюда к черт… куда-нибудь подальше, как можно дальше от вашего Михайловского замка и от этого придурка Павлика! Может, кто-нибудь подскажет, как это сделать?.. И чем быстрее — тем лучше!? Ау! Люди-камни! Стены с окнами! Я был бы очень признателен за совет, хотя и не знаю, чем бы я смог отблагода… что?..

— Отдай… отдай нам… голодны мы… покорми…

— Э, э, э… чего вам?..

Мишка спросил, на всякий случая попятившись к дверям, а сам сообразил, чего хотят все эти бюсты, влюбленные пары, маяковские, охотники, старички-извозчики… Аура им нужна, в данном случае — Мишкина. Если сопоставить новые Мишкины озарения с тем, что он успел усвоить из Жориной болтовни и с тем, что он сейчас слышит, видит и чувствует, то — да, ответ прост и однозначен: аура. В Мишке ее вроде бы как много, потому что он живой, теплый, потому что он открытая система, в отличие от местного народца… А они — другие. Почему — другие? Говорят же, чувствуют…

А потому другие, что… Самообъяснения потом, сейчас башка не варит.

— А как мне вас всех покормить? Витрины, что ли, обходить?.. Или… ну, не знаю, общий подарочный жест, я же не умею…

Скульптуры из витрин загомонили на великое множество голосов, Мишка попытался вслушаться, но почти сразу же затряс головой: расслышать что-либо в этом гаме было нереально.

— Тихо! Тихо всем, я сказал! Говорите по очереди… Ой, нет, долго будет! Старший у вас есть? Пусть старший со мной говорит, остальные же примолкли. Ну!? Кто у вас главный?

В наступившей тишине Мишкин взгляд словно бы сам собою притянулся к человеческой фигурке в военном френче: явно гордец, с кокетством в осанке, стоит, такой, руки в карманах брюк… Спиной к Мишке стоит, спесь излучает, но явно ждет… Как бы готов — не оборачиваясь разговоры с ним разговаривать…

Мишка попытался откашляться, носом шмыгнуть и вообще поздороваться для начала, но вместо всего этого свистящим полушепотом выпалил:

— Короче, свалить отсюда хочу, очень хочу! Из замка, в смысле! Как это сделать?

— Покинуть пределы замка, сохранив себя прежнего? Да, человечек?

— И чем быстрее, тем лучше! Да!

— Невозможно.

— Как невозможно!?

— Невозможно, — повторил человек во френче, по-прежнему стоя к Мишке спиною. — Либо уйдешь, вырвешься отсюда, предварительно изменившись до неузнаваемости, либо останешься навеки здесь, примерно с тою же степенью изменённости, или даже еще значительнее, ибо во втором случае твоя сущность лопнет, разорвется, развеется, растворится, станет добычею других сущностей, более сильных и устойчивых. Скорее всего, тебя ждет второе.

Мозг у Мишки словно бы весь покрылся алыми пятнами-вспышками тревоги и заработал в полную силу — все как на областной олимпиаде по математике, только здесь ставки на несколько порядков посерьезнее будут. Мишка опытный боец интеллектуального фронта: всего лишь за один вздох сумел выкорчевать из себя панику, отчаяние, ужас — все то, что мешает результативно мыслить в условиях стресса… Сформулировал — и сам же зарубил в себе поочередно три однотипных и невнятных вопроса, прежде чем выбрал приемлемую формулировку четвертого:

— Да, понял, второе вероятнее. Но первое — достижимо ли в принципе, и — если да — как его достичь? Мне лично достичь, самостоятельно… либо с посторонней помощью?

— О-о… — Бронзовый предводитель статуэток обернулся в полкорпуса, переступил штиблетами по бронзовому подножию и довернул голову так, чтобы смотреть прямо на Мишку. — Ты не из пажеского ли корпуса, мальчуган?

'Да, да, из него, родимого!' — хотелось соврать Мишке, потому что принадлежность к этой неведомой тусовке явно приподняла бы его в глазах предводителя, но Мишка тертый калач: врать можно только наверняка, чтобы все чики-пуки, а если не знаешь последствий вранья — говори правду, шансы на выгоду при таком алгоритме тоже невелики, но всегда предпочтительнее, чем если врать 'от балды', не зная броду. Так… что у нас есть из четкой инфы… Статуэтка старинная, наверняка портретная, лет сто ей, а чувак — вроде бы из военных, но почему-то не в сапогах. И не из простых крестьян, поскольку из бронзы отлит. Негусто.

— Никак нет, сударь, не из пажеского. Но что вас натолкнуло на эту догадку?

— Мыслишь четко, вполне организованно, отнюдь не как штафирка… Имя?

— Миха. Михаил.

— Предпочту Михаил, если не возражаешь. Ты славный мальчуган. Можешь звать меня запросто и на вы: Андрей Владимирович, если следовать букве и литью, букве литья. А еще лучше — мне приятнее — Феликс Феликсович, если следовать духу литья. Или еще проще: ваша светлость, если следовать консенсусу между нами — мною и тобой. Ах, будь я жив и при теле — мы бы могли познакомиться с тобою плотнее… и даже подружиться… плебеи в какой-то мере тоже ведь люди-человеки…

— Да, ваша светлость, рад знакомству. Позволю себе повторить вопрос: можно ли уйти из этого замка живым и здоровым, не зомби, не призраком… и все такое подобное?..

Мишка загадал про себя, что если удастся выпутаться из этой смертельной, уже очередной, передряги, то хорошо бы не забыть на прощание: высадить стекло в витрине, взять 'его светлость' бронзовой башкой в ладонь и… попросту, по-плебейски расколошматить вдребезги друг о друга его гламурную светлость Феликса и харю его людоедского величества Павлика… Но только так, чтобы опять не прицепились, чтобы не сели на хвост менты и зомбари…

— Смотря кому. Мне, например, нельзя, ибо изначально я всего лишь мертвая металлическая копия давно сгинувшего человечка, в которую судьба вдохнула чуточку ауры, некое подобие жизни, прикованной к месту сему. Тебе — можно, однако же очень невелики твои шансы. Тот, кого ты назвал про себя, в мыслях, истуканом Павликом, очнулся и взялся за поиски. Природная вода с небес надежно замыла ауру твоего следа… или, если угодно, след твоей ауры, но поскольку общая область поиска невелика… а пределы, ограждающие пути к отступлению, тверды… нерушимы…

— Ой… И как быть? Ваша светлость, присоветуйте же!..

— Скрываться, играть в кошки-мышки с вечно голодною судьбою в образе безумного императора. Когда наступит утро — возникнет передышка до наступления новой ночи. По-моему, он идет по периметру двора и через несколько десятков секунд начнет проверять след внутри данного входа, впустившего тебя.

— Ок! Э-э-э… понятно! А… когда наступает утро в вашем замке? Ваша светлость!? Ваша светлость, не тормозите, умоляю!

— Когда первые лучи солнца позолотят весь шпиль над замком. Или, в случае пасмурной погоды, могли бы позолотить весь шпиль над замком, от вершины до его основания, сиречь до купола над колокольнею. Миг воплощения утра значительно разнится, в зависимости от времени года. Ночь же наступает ровно в полночь, в ту полночь, которая определяется таковою в сознании городского населения принятыми обычаями счета. Миг, ее обозначающий, тоже разнится, но не так часто и более произвольно, в зависимости от суетной воли человечков и их правителей… Он, император Павел Первый, поднимается по лестнице. Остановился. Михаил, тебе пора бежать. Я же поговорю с подданными этого моего жалкого Я, скопившимися в этом жалком помещении. По итогам беседы моей с ними вполне возможно, что мы сумеем оказать тебе помощь на заимообразной основе, но, как я уже сказал, это произойдет чуть позднее, в неопределенном ближайшем будущем, и то, если твое Я не растворится в утробе его величества. Он входит в дверь.

Мишка понял, что ничего полезного в ближайшие мгновения он уже не выудит из болтовни этого… 'железного Феликса'… в четыре прыжка выбежал из комнаты… Куда!? Наверх, вправо, влево… Не важно, лишь бы не вниз… Дёру!!!

Головной мозг у Мишки словно бы высвободился из 'олимпиадного' режима и одряб, четко работающий механизм вновь стал простым вместилищем эмоций и жалких побуждений, дрожащие мысли и чувства слиплись в один бесформенный беспомощный гурт, в то время как спинной мозг, приняв на себя бразды правления, не думал вообще и колебался недолго: из узкого спектра подвластных ему решений он выбрал одно, самое подходящее к случаю: 'БЕЖАТЬ'.

И Мишка побежал. Руки-ноги слушались, легкие исправно перекачивали ставший вдруг разреженным и промозглым воздух коридоров Михайловского замка, с жадностью обменивая углекислый газ на кислород; его глаза, обретшие новое колдовское зрение, видели все возможное вокруг, включая неровности давно некрашеных стен и паркетные узоры под ногами, только вот разум не хотел и не мог осмысливать встреченное и увиденное и продолжал исполнять команды спинного мозга: бежать, бежать, бежать!!! И Мишка мчался куда глаза глядят, рывками, то и дело переходя на торопливый шаг, по узким коридорам, сквозь анфилады комнат, по лестнице вверх, по лестнице вниз… Этих бородатых мужиков на картинах он знал: цари из девятнадцатого века, а этот тоже царь, хоть и безбородый… Они смотрели со злорадным любопытством, как Мишка мечется по залу, ища, куда бы дальше прятаться бежать… Наверняка они нашепчут Павлику, поставят его на след…

Как Мишка очутился в подвалах замка — уже было не вспомнить… Да, он был здесь… вместе с этим… вместе с подонком Жорой… Вон там, за стеной, должна быть вода, остатки канала…

— Спиря, солдат Спиридон, слышишь меня?

— И что? Чего тебе! Измываться пришел!? Тля! Погодь, погодь…

— Да нет же! Спиридон! Это я, я — не Жора, я Миха! Я не издеваться, а наоборот!..

— Ужо тебе… съедят и не выплюнут…

— Спиридон! Пожалуйста! Я не обижал! Это не Я! Ну, вот моя аура, на пощупай! Я — не Жора!

Скорее всего, именно смертный ужас придал Мишке дополнительные колдовские силы: наружная чудовищно толстая стена замка стала почти прозрачной: Мишка увидел пасмурную тьму за стеною и рыжеватую фигурку солдата в каменной нише, только солдат стоял уже лицом к нему, с фузеей наперевес. Стена теперь пропускала не только световые и звуковые волны: Мишка почуял ауру солдата Спиридона, коснувшись его собственной аурой…

— И что… и что, что не Жорка… Ну и какая разница, что ты не этот… и что мне… такой же шишголь, небось… Чего тебе?

— Спиридон, дружище… Помоги, пожалуйста! Павлик за мною гонится! Павлик — это местный, типа, император, сожрать меня хочет!

Спиридон рассмеялся, покачивая перед собою нахлобученным на голову длинным кокошником, словно бодать им собрался:

— Ой, да, он у нас такой! Давеча еще, годков с десять тому, хотел и меня съесть, да шалишь!.. Я его огневым боем попотчевал, с той поры обходит задолго! А ты — да, ты слаб, тебя съест.

Мишка подвигал лицевыми — словно с мороза — мышцами… усмешка получалась плохо, аурой бы надо улыбаться… чем бы его… хоть шерсти клок… Мозг вроде бы включился… да толку с него сейчас…

— Ты прав, солдат Спиридон, ты абсол… ты полностью прав, но… помоги, да!? Можешь помочь?

— Да как же я тебе помогу-то? Добро ты ко мне на пост перебрался, я б его отогнал, так ведь не поместишься. Гора твоя рыхлая и опять же пустая, слабая, что мне с тебя… Ин ладно, попытаться ли?.. Ныне он недалече, собою он выход перекрыл, а ты в тупике. Чуешь сам-то сие?

Миха поворочался колдовским сознанием по окрестностям… вроде бы и ощущает что-то… по мелочи… типа, в зачаточном состоянии, но кроме желания описаться и расплакаться — не очень. Ну чего он там мочало жует? Скорее, скорее думай, Спиря хренов…

— Ну, так… приблизительно… из меня колдун, знаешь (Мишке вспомнилась любимое бабушкино изречение), как из собачьего хвоста сито… И что ты надумал?

— А то. В заклятиях крепостных там изъян имеется, аккурат в кирпичах, во-он там… — Спиридон качнул фузеей, Мишка оглянулся в обозначенном направлении — вроде бы что-то такое… типа, как старая лампа дневного света неровно подрагивает…

— Вижу, и что?..

А то. Я Авралку подговорю, Авралка глупая гораздо, но анпиратора зело невзлюбила, как он ее на укусы-то попробовал… — Спиридон залился неторопливым смехом, и Мишка рассвирепел в бессильной ярости… Нет запаса времени, чтобы терпеть!… Но… слабый — значит, терпи, закон природы.

— Авралка — это… в луже которая живет? Под трехлапым мостом, да, Спиридон?

— Авралка — она и есть Авралка, ты не сбивай. Попробовал он меня, да не распробовал. Анпиратор только внутрях и ночью всему полный хозяин, а мы наружная стража, он нам с краешку, вот оно как. О, близится… шаг, да еще шаг, и всё в нашу сторону… А ты, слышь… как тебя?..

— Миха. Михаил.

— Михаил… Вон оно что! Имячко твое. То-то, я смотрю, жив по сию… сам из себя мякина, а до сих пор жив… Так злобунишша поганый совсем близок уже, ярко чует тебя… И путь перегородил… Мимо бы тебе шмыгнуть, да только чтобы когтищ не коснуться… Оно вельми непросто… Ан можно, ежели зевать не будешь. Да, а ты вот что… послушай меня… Как он того… как его Авралка отвлечет, так и ты не стой, мочало не жуй: марш-марш подальше… Я мочало не жую, как ты про меня подумал, и ты не жуй. Понятно? Торопись, бо Авралка взбалмошная, и терпежу в ней маловато будет против анпиратора… Тот, все же, посильнее будет. И меня помни, доброту мою помни… если цел останешься…

Холодно Мишке от таких напутствий… и при чем тут имечко его?..

Подвальные окрестности словно бы сделались прозрачными для Мишкиного взгляда, озарились откуда-то сверху нехорошим, лютым багровым свечением, таким давящим, таким гнусным для нервной системы, что… Да, лучше бы и не видеть его: непроглядная тьма куда как приветливее и безопаснее кажется, чем под такою 'люстрой' по сторонам смотреть…

И визг по ушам!.. И скрежет!.. Оййёо!

Сквозь стены, сквозь багровую зыбь видится Мишке облако мрака… бесформенное… шевелится… оно… разное, как бы неоднородное… Вот распалось на рев и страшные взвизги: рев принадлежит нижнему сгустку, с багрянцем который… Это император Павлик! Точно, молотит ручищами-когтищами над собою… А!.. Это он Авралку, нечисть из канавы при замке, треплет, на полосы кромсает!.. Но Авралке хоть бы хны — она и так вся сплошные лохмотья с лоскутьями, мрак же в ней более тусклый, чем в Павлике, ровный, почти без багровости… Мишка вглядывается — и сам не понимает, откуда и как в нем зоркость прорезается, просто… ну… видит он происходящее — и всё! Хрен тут поймешь физическую природу и структуру данного квази… визуального явления… Это и не рентген, и не инфракрасное, хотя элементы обоих феноменов где-то как-то присутствуют… Уй! Валить пора, Спиря же предупреждал!..

Императорский рык вроде бы стал глуше, словно бы из-под кляпа — это Авралка облепила голову бронзового Павлика и… что… открутить, что ли, собирается?..

Авралка свистела-визжала не переставая, но в этот миг ее тон ее взвизгов взлетел до уровня ультразвука, и Мишка почувствовал: плохо приходится Авралке, видимо, Павлик прикусил ее не шутя!

По ушам хлестнуло так, что уже не понадобилось искать дополнительные стимулы для решений: Мишка — глаза выпучены, зубы клацают, голова в плечи втянута, но молчком — бросился бежать по узкому коридору вперед, с гибельным предчувствием грядущих мгновений: вот сейчас это черно-багровое нечистое кубло покачнется, сместится сквозь стену влево на пару метров — и Мишка в нем, уже внутри! В качестве позднего ужина!.. Проскочил!

Способность осознавать увиденное по пути возвращалось постепенно, небольшими рывками: частью в зашторенном зале, частью на лестничном пролете: некий Ироник, брат-близнец Демокрита, трусливо хихикнул ему навстречу… Круглоликий бритый мужик в военном мундире смотрит на него с холста, ухмылку прячет… тоже, небось, император, а руки-то у него коротковаты… Но они все здесь, судя по ауре, почти мертвые, ни в ком из них магической силы нет, ни в этом, с бакенбардами, ни в лысаче с бородой, ни в Николае втором…

И вот уже Мишка под открытым небом, как бы на улице… Облака наверху, над головой: раньше, в начале ночи, были тучи сплошняком, а теперь приподнялись выше к небу и стали облака… Даже звезды проглядывают… Только это отнюдь не вольная воля для Мишки, и даже не восьмиугольный двор замка, это нечто вроде узкого тесного каменного колодца без крышки, по контуру — типа неправильной треугольной призмы: снизу камень, справа, слева камень с черными прорехами-окнами, а в вышине облака, а над ними небо…

Мишка повел плечами и лопатками — нет, хрена там! — летать он точно не умеет, и кроме холода от нехорошей, промозглой… голодной тьмы — ничегошеньки, ни малейшей магии полета в себе не чувствует. Куда теперь? Опять думать надо. А он устал думать и устал жить…

Мишка присел на корточки, подальше от окон и так, чтобы спиною не опираться на мокрую стену, обхватил ладонями плечи, съежился, чтобы хоть чуточку теплее… Который час? Непонятно, и никакого толку в небесном циферблате: даже если бы у него по астрономии пять баллов было вместо презренного трояка, все равно, ведь, ни фига не рассмотреть в мелькающих лоскутках небосвода… Скорее бы рассвет, скорее бы утро…

Мишка зажмурился, словно бы прикрытые глаза могли защитить его тело и разум от озноба… оказывается, и мыслям бывает зябко и неприютно… Книжка перед глазами… ее можно открыть… веселый розовый поросенок… его ловят сачком дяди в белых фартуках… О, нет!!! Он уже читал эту гадскую книгу, он видел эти подлые картинки!.. Озноб превратился в судороги, сотряс все Мишкино существо — словно бы кто-то его толкнул… глаза открылись! Когда он успел задремать!.. Мама!..

Из стены, что напротив, как бы из грани каменной призмы, осторожно высунулось большеротое лицо, голова императора Павлика! Багровый свет из глаз его направлен прямо на Мишку, он уже по плечи показался, сейчас руку выпростает… когтищи…

Мишка был уверен про себя, что — все: спекся Миха, сдался на милость погибели, сейчас заплачет и умрет… если успеет до того, как быть сожранным заживо… Но сам, вместо того чтобы покорно заплакать напоследок, вскочил на ватные ноги… и споткнулся. А все же устоял! — и рванул из последних сил прочь, в открывшуюся дверь!

Почему двери открываются… Почему они открываются? Ведь Мишка же не умеет ими командовать! Надо понять, надо понять… а вдруг это важно… Дышалось с трудом, но зато Мишка разогрелся на бегу, не весь, только телом — душа в теле как была приморожена, так и сейчас вся во льду и трясется мелко-мелко… того и гляди ультразвук начнет излучать… Где он? Бежал по лестнице вверх, потом прямо, потом… А-а… понятно. Опять эти…

— Ваша светлость!.. Вы… надумали что-нибудь? Он гонится!

— Он гонится, а ты еще жив. Поразительно! Выходит, я не ошибся в тебе, малыш, стало быть, ты вполне способен поделиться с нами аурой своей… или, говоря по-современному, побыть донором…

— Н-не понял… Как это?

— Просто. Это примерно то же самое, что и в случае с его плотоядным величеством, но в гораздо меньшей степени: ему ты пойдешь на ужин весь — с мыслями, с костями, с аурой, мы же, во главе со мною, отхлебнем небольшую часть тебя, твоей магической сути, оставив в полной неприкосновенности человеческие разум твой и личность твою. Взамен — попробуем защитить от того, кого ты столь фамильярно, хотя и мысленно, именуешь Павликом.

— А вы что, и мысли мои читаете, что ли?

— Да, читаю… там и читать-то нечего, но… Странное дело! Его величество, наш голодный император, в данные мгновения словно бы запутался в лестнице, ведущей в нам на этаж… то на половину пролета вниз… то вверх… опять вниз… Непонятно сие. В любом случае, у нас есть крохотный временной бонус, чтобы продолжить неумный диалог. Неумный — сугубо по твоей вине, мальчик Михаил. Я читаю твои мысли, но далеко не все, лишь те, что по неопытности и по неосторожности выливаются из твоей смятенной сути. Ты согласен на мои, на наши условия? О! Твой Павлик опомнился и идет в нашу сторону.

Мишка почуял недоброе в словах князя Феликса, но… лжи там не было… Почему это? Почему это вдруг ему кажется, что нет в князе вранья?.. Откуда он это знает?.. Может, это часть местного обмана… они все тут горазды… Да по кочану, блин! Как он угрозу прочувствовал — так и правду ощущает! И еще, например, ярко чувствует, что рядом с Феликсом статуэтка расположена, офицер на коне — почти полная копия Феликса, но — он никто в сравнении с этим, который руки в карманах…

— Процент? Ваша светлость? Каков процент сил моих уйдет в оплату вам и вашим людям? Какая доля от целого?

— Около пяти процентов, дружок, можешь не снисходить к уровню моей образованности. Одна двадцатая доля от целого. Навскидку точнее не сказать.

— Согласен.

Бронзовый князь Феликс Феликсович повел бронзовым пробором вниз и вверх, что означало кивок ответного согласия, и неожиданно громко хлопнул-дзинькнул в крохотные бронзовые ладоши:

— Отменно, договорились, дружок. Тихо всем! Ну, что господа эвокаты, есть нам повод повоевать и поживиться! Тактика сражения, в силу наших скромных возможностей, будет предельно проста: лорика сегментата! Приготовились! Один, два, три! — Князь Феликс в такт счетным словам трижды хлопнул в металлические ладоши, обернулся всем корпусом к Мишке и пояснил, рисуясь, нарочито не спеша:

— Согласно довольно длинному перечню… факторов, неких предыдущих обстоятельств, наш ареопаг — посторонний здесь, мы почти пришельцы, пока еще не составляющие с этим проклятым местом единый художественно-исторический ансамбль, отсюда противоречия. Нас тут с когорту наберется, да все очень уж слабенькие, вояки из каждого никудышные, почти инвалиды, но, как говорится, числом и умением. Мы не в состоянии биться с императором, нападать на него, наносить удары — ни на равных, ни как еще… Но составить из себя броню, эффективный круговой щит… Способны, да, скажу без хвастовства, пусть и на небольшой хронологический интервал. Надеюсь, что этой временной дистанции достанет всем присутствующим, чтобы дождаться рассвета. На рассвете — расчет. Это не будет больно или чувствительно для тебя, дорогой Михаил. Вдобавок, в течение светового дня у тебя наверняка возникнут возможности как-то пополнить… Он уже рядом!.. Внимание всем! Внимание на меня! Л-лаборемус, деточки мои! А ты — брысь вон туда! И ни звука!

Мишка, повинуясь указательному жесту князя Феликса, заторопился к зашторенному окну… — и дальше-то что!? Стоять столбом? — присел возле батареи на корточки, сшиб ненароком жиденькую металлическую стоечку с пояснительным текстом. Поднимать и ставить ее на место было не то чтобы лень, но… это позже… Ах, брысь, да!?

'Брысь' — обидное слово, но — бедные не гордые, а рассчитаться за обиду можно будет когда-нибудь потом, если подвернется такая возможность. Мишка даже успел порадоваться мудрой взрослости своих коварных рассуждений, прежде чем сообразил, что князь-светлость Феликс его мысли тоже способен подслушать, как и предыдущие…

Но, похоже, светлости-предводителю было не до Мишкиных мыслей: тот охнул сдавленно, словно бы от внезапного удара и проскрежетал:

— Что угодно Вашему императорскому величеству!?..

Мишке было совершенно понятно, что этот вопрос обращен именно к императору Павлику, а не к тому бородатому дядьке, что неподалеку от Феликса в кресле развалился… Вот, понятно — и все тут! Как Феликс этот Мишкины мысли ощущает, так и Мишка в княжеские въехал… Обратная связь — называется! А лысоватого-бородатого Мишка еще по картинной галерее запомнил, где цари с царицами… наверняка это какой-то из Александров… или Николаев…

Павлик явно что-то просипел в ответ, но Мишка не на него настроен, а на своего спесивого покровителя, поэтому, вероятно, и не уловил ничего, кроме общего смысла: 'человечка, мол, отдайте'…

— При всем уважении к Вашему Императорскому Величеству — нет! Он — наша добыча, а я и челядь моя оч-чень голодны. Вашему Величеству следует набраться терпения и обождать следующей ночи, ибо, как Вашему Императорскому Величеству хорошо известно и без моих почтительных напоминаний, мы не выпиваем до дна. Завтра, Ваше Величество, дождитесь завтра: будет ночь и будет пища… Что?.. О, нет, Ваше Величество, никак нет! Верноподданно заверяю Ваше Величество, что ум и сердце мои совершенно свободны от дерзости в сторону коронованных особ, тем более по отношению к Вашему Величеству, законному сюзерену замка и его обитателей. Что?.. Хм… Попытайтесь, что я тут могу сказать, попытайтесь, Вы в своем праве, а я всенепременно Ваш покорный слуга… Но мои вассалы, обитающие в данном лоскутке магического пространства — отнюдь не Ваши вассалы, и Вам не худо бы…

Князь явно собирался вымолвить очередную дерзость, но не успел и жалобно ахнул, словно пощечиной подавился; витрины угрожающе задребезжали, как от мощного неслышного взрыва где-то неподалеку, а фигурки-статуэтки в витринах соединились в общем крике-стоне-вое — это император пошел в атаку!

Совсем рядом с Мишкой — рукой подать до стекла витрины — пронзительно тявкало тощее горбатое животное, одновременно похожее на волка, шакала и дворнягу-собаку, рядом с ним, низко наклонив рогатую голову, тихо гудела-мычала корова… нет, это бык… и еще одна собака тявкает… а рядом что за подбородок… уй, какая рожа противная… надо закрыть глаза, вырубиться и уже тупо, ни фига не чувствуя, дождаться своей участи. Хорошо бы этот Павлик хренов подумал, что Мишки здесь нет…

— Неплохая мысль, мальчик Миша… — Князь согнулся почти пополам, но тут же выпрямился, все так же стоя на низком своем постаментике. Потер лоб обеими ладонями. — Ой, ох, ах и ух… Накрыло будь здоров! Как тяжко! Нет, ну просто дикий Атилла какой-то, а не просвещенный европеец-германофил Павел Петрович!.. Когда-нибудь он и нас всех сожрет, вслед за тобою… Ладно, попробуем втереть очки Его Величеству, но только ты не источай из себя злобу, она в мире нашем яркий и очень лакомый след. Порочный след. Тебе знакомо в жизни твоей понятие порока?

— Знакомо, ваша светлость. Время капает, не до болтовни.

— Хорошо, что знакомо. Отсутствие пороков в человеке — признак душевного здоровья.

А вот отсутствие недостатков — это уже порок. Которого пока еще нет в природе… Ни в мой адрес не злись, ни в сторону императора, ни по отношению к лающим и поющим бюстам да кентаврам, так что — попытайся умерить ментальную свою прыть. Понятно?

— Я попробую, ваша светлость. — Мишка опять прижмурился и осторожно опустил задницу на паркет, потому что от сидения на корточках ноги затекли. Растирать мурашки на онемевших мускулах Мишка остерегся, просто подтянул колени к груди, обнял их и замер, яростно пытаясь отвлечься разумом от происходящего… хотя бы даже на физические и математические формулы… да на что угодно, лишь бы… но в мозг лезла совсем иная дребедень… имеющая прямое отношение… и не хочешь да услышишь…

— …

— Нет, Ваше величество! Слово дворянина: мы слупили с него дань и пропустили дальше, и теперь не ведаем, где он и куда побежал… Пропустили бы сквозь наши хилые ряды и Вас, Ваше величество, но вы чересчур сильны для нас и очень уж переменчивы, когда речь идет о Ваших помыслах и обещаниях. Так что — увы! При всем моем почтении и преклонении перед Вашим величеством — нет, не пропустим. Посмею дать Вашему императорскому величеству здравый, почтительный и верноподданный совет: идти в обход…

— …

— Да, я знаю это, Ваше Величество, и заранее трепещу, ибо понимаю и боюсь, мы все хорошо понимаем это и заранее боимся… Но тот злосчастный и почетный для всех нас миг слияния наших с Вами аур, во-первых, наступит когда-нибудь позже, но никак не сегодня ночью, а во-вторых — и это главное — неизбежен, зная повадки Вашего величества, и эта неизбежность, как ни парадоксально, в значительной мере обесценивает силу Ваших угроз. Иными словам: чему быть, того не миновать… Кстати говоря, у Вашей потенциальной добычи в достатке сил, колдовских и человеческих, чтобы какое-то время успешно заметать следы. Он неотёсан и вульгарен, однако ауры и врожденных способностей в нем премного.

— …

— Вечный слуга Вашего величества! Доброй охоты!

Мишка навострил, было, уши на последнюю фразу из советского мультика, потому что она показалась ему более современной, чем это можно было бы ожидать от древнего князя Феликса, но тот бесцеремонно вмешался в ход Мишкиных размышлений:

— К расчету, мальчуган Миха! Императора мы отвадили, ныне он мчится по периметру замка, обнюхивая каждую нору, что же до последней фразы — я не вполне понимаю все тонкости слов, из которых она строилась, но по смыслу — все логично: как я для себя заменяю синонимами идущие от тебя понятия-незнакомцы, так и в твоем умишке незнакомые тебе слова превращаются в знакомые, сообразуясь с твоим кругозором и с 'аурным' пониманием услышанного. Но если я прямо проартикулирую: 'Auribus tento lupum' — то до тебя дойдет лишь точное звучание фразы, в то время как смысл ее останется за воротами. Вот, что я сейчас сказал?

— Не знаю. Что-то про волков, на латыни. — Мишка выпрямился и осторожно пошел вдоль витрин, остановившись перед 'главной'. Руки-ноги слушались, нигде ничего не затекло.

— Ого! Признаться, я тебя за абсолютного пентюха почитал, а ты… Поначалу, с пажеским корпусом, я ошибся, а теперь и с глубоким плебейством твоим… это уже дважды подряд, старею. Да, ты прав, мальчик Миха, мне, с помощью моих людей, только что пришлось держать волка за уши — премерзкое занятие, признаюсь, и отнимает много сил, кои пора восполнить. Итак? С тебя одна двадцатая ауры твоей. Беру?

Миха поколебался, но — уговор есть уговор.

— Одну двадцатую, ваша светлость, согласно уговору. Меньше — можно, больше запрещаю. — И тут же торопливо добавил:

— Не более одной двадцатой от того количества, которая наличест…вовала на момент заключения устного договора по данной теме.

Мишка приготовился… сам не зная, к чему… типа, как если кровь из вены берут… но абсолютно ничего не почувствовал, а его светлость смотрит на него вполоборота, по-прежнему не сходя с места.

— Востер мальчик Миха. Никак, в стряпчие метишь, в судейские? Все, я извлек договоренное — и его оказалось неожиданно много! Как знать, вполне даже возможно, что ты сумеешь продержаться эту ночь, и Его Величество вынужден будет поститься еще сутки… почти сутки. Но не более. Потому что, мальчик Миха, ты, все-таки, пентюх в колдовской и потусторонней жизни, увесистый — но булыжник, не ограненный опытом и знаниями булыжник, отнюдь не бриллиантовый. Ступай, беги: император обрыскал замок поверху, и теперь он во дворе, у выходной ограды… Опять в подвалы нырнул… Используй же фору свою и, скорее всего, прощай.

— А вопрос можно, ваша светлость? Только он бесплатный.

— Все равно можно, задавай, твое время пошло, ты его тратишь.

— А что с Авралкой сейчас? Ну, она же с императором сцепилась?

— Авралка у себя в луже, на лохмотья порвана, бедняжка вонючая. Не менее трех часов будет пребывать в состоянии 'лоскутья', прежде чем соберется воедино, примет прежний вид, 'зализав' раны. Когда-нибудь и она останется без источника пополнения сил и развоплотится… или попросту будет съедена вечноголодным Его величеством… как и мы все грешные. Тебя раньше, нас позже…

— Не дождетесь! — Мишка выкрикнул эти слова горячо, однако не так убежденно, как бы ему хотелось, но — нет времени дискутировать, Мишка и впрямь чувствовал, что некогда, поэтому поспешил довериться чутью.

Беззвучно распахнулись двухстворчатые двери, указывая Мишке дорогу в еще неизведанные дворцовые недра, и Мишка быстрым шагом пошел прочь, не оглядываясь на своего корыстного спасителя, многоболтливого князя Феликса и на витрины с его разношерстным воинством…

Он шел по коридору, очень похожему на те, в которых уже довелось бывать, а сам ощупывал себя мысленно: сколько же у него осталось этих… аурных сил, и как ими пользоваться? И как их пополнять!? Опа! Его засекли! Павлик обнаружил!.. Опять куда-то бежать!..

В 'мирное' время, свободное от смертного ужаса и борьбы за выживание, Мишку очень бы раздражало собственное неумение объяснить самому себе механизмы работы колдовства, которое в нем поселилось, потому что в школе, особенно в старших классах, их настойчиво учили докапываться до причин, до истоков тех или иных изучаемых эффектов и явлений, а тут как раз все наоборот: двери он открывает, не касаясь, Павлика чует, не слыша и не видя, но понять что к чему…

Сквозь стены и потолки идет, наперерез!

Мишка заметался на крохотном пятачке лестничного пролета между этажами: куда теперь!? Преодолевать стены он не умеет. Куда ведет лестница вниз — он не знает и не чует, куда наверх — то же самое!

Мишка в полной панике выбрал 'вниз' и помчался туда, где… где… где выход на улицу! Уж лучше там он побегает, по крайней мере хоть увидит воочию, как смерть к нему приближается!

Дверь не хотела открываться, никак не хотела слушаться мысленных Мишкиных приказов!.. Но Мишка саданул в нее ногой изо всех сил, каблуком, не голой пяткой — и дверь распахнулась! Ха! Еще бы! Если дверь наружу открывается, как бы она могла внутрь?.. Колдун хренов!..

Но некогда было досадовать на собственную глупость, спровоцированную паническим ужасом, Мишка выбежал на середину двора и затравленно завертел головой, озираясь… Статуя пуста, хозяин неподалеку…

Что-то происходит! Что-то тут такое… происходит!..

Замок словно бы вздохнул глубоко и… Вибрация… но это землетрясение ногами-ушами неощутимое, оно в башке… Мишка потряс головой — нет, Павлик тут не при чем, это замок… звучит…

Мишка стоял посреди двора и чувствовал себя козявкой внутри колокола: замок гудит, низко и протяжно, словно ревет на неслышимых обычному человеку регистрах…

И вдруг Мишка понял, Мишку осенило: пропал его след, испарилась хищная злоба императора Павлика… нет, не испарилась, но словно бы втянула щупальца внутрь себя и — вот она уже внутри статуи… притаилась, съежилась… Утро!!!

Ура-а!!! Утро, жизнь, свобода!

Мишка помчался к выходу из замка и со всего маху врезался лбом и грудью в невидимую преграду! Б-блиннн! Ну, не может такого быть! Это несправедливо! Отпустите, сволочи! Ну отпустите же меня!

Мишка стал ругаться на эту преграду, на все окружающее, на весь этот поганый мир — самыми грязными словами, и сочетаниями этих слов, которые только знал… но довольно быстро иссяк и заплакал навзрыд. Мимо него простучали шаги в две пары ног, две женщины раздраженно обсуждали какую-то Ирку с Обводного… Обеим под сорок… идут на работу… в замок… Что это за работа может быть в такую рань? Мишка откашлялся и спросил у них первое, что пришло в голову:

— Простите пожалуйста, который час? А то у меня трубка села…

Но женщины его попросту не заметили и не услышали! Мишка, задавая вопрос, успел заступить дорогу одной из них, но тетка попросту обогнула его — и ни у кого из них даже мимолетный взгляд в его сторону не прыгнул. Мишки для них просто нет!

В другое время и при иных обстоятельствах подобное умение показалось бы Мишке прикольным, но сегодня… Угу! А может ли он воздействовать на предметы и явления окружающего мира невербально? Иными словами, может ли он… Мишка пошарил взором по асфальту — пусто… Полуподвальные оконца сплошь забраны решетками — неудобно… Взбежать на ближайшее крыльцо и садануть каблуком в стеклянный прямоугольник на входной двери было несложно… Со второго удара стекло разлетелось на куски, просыпалось по обе стороны запертой двери…

Вот это — они слышат и видят! Тетки, взойдя на другое крыльцо, не успели войти внутрь и теперь стояли, недоуменно озираясь… От будки у ворот спешил в Мишкину сторону охранник, женщины тоже заметили, наконец, осколки на ступеньках и брешь в двери, смотрят на Мишку…

И не видят. Охранник подошел, узрел происшедшее с близкого расстояния и теперь стоит, озирается… Ищет причину… А причина-то — рядом стоит, мужика-охранника разглядывает в упор.

— Ну, чё стоишь, чего ищешь? Это я разбил, мимо проходил и ногой случайно задел!

Но охранник проигнорировал Мишку и его признания.

— Лешенька, что там случилось? — Это теткам лень спускаться-подниматься, они издалека вопрошают. Одна спрашивает, выгнув к небу нарисованные брови, да другая улыбается неизвестно чему. Обе, небось, дуры набитые, весело им… И тоже, кстати, на Мишку ноль внимания.

— Не пойму пока. Все остальное цело… Метеоритов нет, следов от пуль нет, камней нет… птичьих тушек тоже…

— Так это барабашки нахулиганили!

— Ну, разве что… Но вызывать стекольщика все равно придется. А мне еще, типа, рапорт писать на ровном месте… ек-карный бабай… к самому концу дежурства!

— Да ты так и напиши, Лешенька, что барабашки прибежали и разбили! А мы с Людой подтвердим, да, Людик?

Женщины громко рассмеялись и ушли внутрь, искать свое рабочее место…

Мишка решил, было, выместить скопившуюся злость на этом слепошаром охраннике-секьюрити… но вспомнил свои страдания за последние сутки-двое, и горечь, и боль, и тоску, и недоумение… Хоть бы узнать, что за барабашки такие? Ни Спиря, ни Жора ничего не говорили о таких… Может, они так называют князя Феликса с его дурацкой шайкой бюстов и лошадок?.. Тоже вряд ли. Нет, дорогой Мишель-Миха, сейчас хорошо бы сосредоточиться и предметно, результативно подумать, как отсюда свалить! Стремительно, целым и невредимым, и как можно дальше!

Мишка поежился на утреннем холодке и зевнул. И еще раз… и еще… Зевота, зевота, перейди на Федота… В глаза как песку насыпали… Застрелиться и не жить! Он теперь не только дух-фантом-призрак, он — вроткомпот! — еще спать хочет и мерзнуть способен! Мишку опять пробила внезапная злоба ко всему на свете… в принципе она ему несвой… у-у-уааа… ственна… В сон клонит, просто с ног валит…

Не размышляя долее ни о чем, кроме сна, Мишка из последних сил пораскинул мозгами и тоже пошел внутрь, туда где тетки заходили. Он там видел… видел… диван или кушетку… да хоть на полу… да хоть в лужу на асфальте… никакого терпежу нет!.. спать!..

Где-то неподалеку, совсем рядом, он помнил, есть какое-то помещение, мельком видел, когда по замку носился, от Павлика спасаясь… Нет, это еще раньше, когда его Жора водил-разводил… Там, внизу, между этажами, будка, типа, диспетчерская огорожена, там точно какой-то диванчик стоял… Лишь бы не занят был… А если и занят, под него занырнет… Скорее спать!

В пустой комнате-дежурке действительно стояла узенькая ничем не застланная кушетка с валиком-подушкой… Дверь, запертая на замок, словно по щучьему велению беспрепятственно отворилась перед Мишкой, он уже к этому привык. Завалился как есть, в обуви, лицом к двери, правой щекой на валик — и уснул мгновенно. Впервые за последние сутки он спал и чувствовал прямо сквозь сон, что тело и разум его наконец-то отдыхают, сил набираются, и этому освежающему отдыху не помеха ни сновидения-кошмары, ни мозоль на левой пятке, ни зудеж на два голоса над самым ухом…

— Не, я чегой-то не того… лучше я на стульчике посижу, а то разморит, весь день буду вареная ходить… А сама чего стоишь — присядь?

— Куда присядь, когда мне к себе уже пора, сейчас трезвонить начнут! Ближе к вечерку — тогда можно, спокойно почаевничаем, у тебя или у меня. Все, Галь, потопала я!

— Давай, Катюша, держись и не обращай на дураков внимания — они как почувствуют себя начальством, так и это… Пока-пока!

Спал Мишка два часа ровно, и проснулся освеженным. Первая мысль спросонок была — все закончилось, все эти кошмары… и вообще — ура!.. Но вторая, более здравая и сухая вернула Мишку на грешную землю: концерт продолжается! Все в натуре, все это реально с ним происходит, и таких чудес, которые отмотают все события в обратную сторону — уж точно не будет! Мишка принял сидячее положение, потянулся, намеренно завывая в голос — нет, увы и ах, невидим он и не слышим для нормального человечества. Хорошо хоть, никто из присутствующих не раздавил его своими наеденными габаритами…

В каморке-дежурке места свободного — одному человеку едва повернуться: стол с какими-то совсем уж допотопными девайсами: лампочки, тумблеры, чуть ли не осциллографы…

Тетка сидела на крутящемся кресле спиною к нему, чем-то шуршала… снимает полиэтиленовый пакет с картонной коробки, а там еда, судя по мерзкому запаху… Такая толстая — и при этом есть хочет, а Мишка не голоден, то есть, вообще ни малейшего аппетита. И в туалет не хочется, что странно, если учесть, что он вот уже сутки не удовлетворял свои надобности, большия и малыя… Наливает из термоса, размешивает сахар… три кусочка… нос у нее чешется… сейчас чихнет… Чихнула.

Нет, тетка его не видит и не слышит… Мишка осторожно возложил на круглое 'джинсовое' плечо два пальца правой руки, тетка тут же дернулась и отшатнулась… завертела по сторонам жующей головой… Не видит Мишку, но как-то чувствует!

— Ты чего встрепенулась, тетя Галя! Кушай, кушай, службу слушай!.. не знаешь, часом, как бы мне покинуть эту красную каменную хреновину!? Типа, заклятье, там, или ключ с паролем?

Тетка, продолжая пережевывать откушенное от бутерброда, скривила лоснящиеся губы и потерла правое плечо. Потом замерла вся на несколько мгновений — даже набитым ртом перестала двигать — и еще раз ожесточено потерла то место, которого коснулись Мишкины пальцы…

А Мишке стало смешно, и захотелось причинить тетке какое-нибудь неудобство, досаду… навредить как-нибудь посерьезнее, чтобы не чавкала так громко… чтобы знала…

Мишка поразмыслил, да и опрокинул чашку с чаем, содержимое прямо ей на юбку выплеснулось… А когда кружку переворачивал — подставил пальцы под льющуюся жидкость, чисто для эксперимента… Чай-то горячий, это он кожей ощущает, парок видит… но ему не больно! Просто понимает: чай очень теплый, даже горячий, но — и всё! И пальцы не намокли.

Тетка вытаращила глаза на чай, который полился ей прямо в юбку и дальше, по ногам, а Мишка ткнул ей двумя пальцами под бока — любимое развлечение учащихся обоего пола в средних классах их школы-интерната — и тетка начала реагировать активно: ф-фырь!.. Что было во рту нажеванного — полетело в разные стороны, а сама завизжала! Потом побледнела, ощупала руками левый бок, левую грудь…

— Катя, Катя, слышишь, нет? Алё!.. Слушай, я… нет, нет!.. Можешь подойти, а? У меня только что сердце прихватило… Нет, пустяки, но… Да это не голос дрожит, а просто напугалась… да погоди ты врача… Подойдешь? Понимаешь, вдруг как холодом насквозь всю грудь… я аж в обморок, чай пролила… Думала пройдет, а оно опять как кольнет… давай, жду…

— Молодец, тетя Галя, правильно Катюху позвала! Сейчас и ей гостинчик придумаем!.. Яркий, увесистый, чмориносодержащий!.. — Мишка захохотал, очень довольный собой… и осекся.

Ёкалэмэнэ! А за что он ее, собственно, собирается чморить? И Катю эту, и тетку Галю?.. Они ему ничего плохого не сделали! И вообще… Изначально он решил поставить эксперимент на взаимодействие, в своей новой ипостаси, с окружающим социальным пространством, то есть, с нормальными людьми! Вот именно! И вдруг — 'чтобы знала'! Что — чтобы знала? Что это за мотив-императив такой? Хреновня, блин! Такое ощущение, что его этот поганый Жора напоследок укусил, тварюга поганая, заразил его желанием строить подлости другим людям! Как в фильмах — укушенные люди превращаются постепенно в оборотней и вампиров, так и он… незаметно для себя… Но он же засек за собой!

Мишка стоял столбом возле кушетки и тупо смотрел, как бледная — заплывшие глазки все в слезах — дежурная сторожиха тетка Галя пытается высушить, стереть следы чая с юбки…

— Ну, ты чего, Галка? Что такое? Жива? Лекарства пила? Давай, неотложку вызовем? Что, опять сердце?

— Угу. Нет! Не надо неотложку, я лучше с Людкой подменюсь, она как раз просила, ей четверг нужен… да, сердце, чтоб его!.. А всё эти дурацкие диеты! Я как на диету сажусь — у меня всегда что-нибудь неладно становится… Но сегодня — прямо абзац, давно такого не было!.. Отпустишь меня, если на подмену Людка согласится?

— Отпущу, конечно, в любом случае отпущу! Это все потому, что диета неправильная, вот организм сам чует неправильность и сигналит! Точно тебе врача не надо? Лекарство-то пила?

— Точно не надо, уже отпустило. Чичас приму таблеточку на всякий провсякий. Ох, Катюха! Правильно говорят, что старость не в радость! А до пенсии нас тобой семь верст и все лесом.

— Подумаешь. Семь лет! Пролетят и на заметишь… Ну, что, доставай свои таблетки, а я пока Людке позвоню, будем график переделывать.

— Ой, Катя-а!.. Что бы я без тебя делала!..

Мишка во время этого диалога продолжал смирно стоять и молчать, а якобы эксперимент, им затеянный, шел своим чередом. Этой тете Кате понадобилось позвонить по стационарному телефону, и стали они с тетей Галей маневры производить, чтобы друг другу место уступить: обе мясистые, широкие, топчутся, кряхтят, но к Мишке стараются не прикасаться… Вроде бы и не видят его, но, в то же время, очень даже четко понимают, ощущают место, его присутствием занятое… Один раз Мишка откровенно заступил путь в узком пространстве — не обойти, так тетя Галя замерла на месте, опять стала грудь над сердцем потирать… Мишка прилег на кушетку, чтобы не мешать их топоту и суете, задумался… Есть волшебная трубка, по которой звонить почему-то нельзя, есть другая, по которой до Светика не дозвониться… Да и что теперь толку? Светка-то принадлежит этой реальности… посиюсторонней… а он, Мишка — потусторонней!

Мишка добыл из кармана свою трубку — нет, глухо, не реагирует на пальцы… А волшебная, небось, реагирует… Мишка поворочался, лег на другой бок, лицом к стене, добыл трубку, в которой джинн… дух мобилы, блин! А вот эта явно работает!.. Но Светка предупреждала очень уж горячо — не трогать!.. Ладно, до вечера еще далеко, авось, что-нибудь толковое придумается. Почему, интересно, он ничего такого земного не желает? — ни пить-есть, ни наоборот…

— Вот видишь, а ты боялась! Давай, Галка, дуй теперь до дому до хаты, а я сама здесь посижу, Людку подожду, ей от силы полчаса надо… и тебя чмоки… твоим привет!.. Угу, тоже передам!..

Что толку время вылеживать? Тем более, дневное время, свободное от 'павликов'!.. Мишка встал и пошел за тетей Галей туда, на улицу, на дневной свет… Электрический свет Мишку не замечает, не дает тени. Еще раз итоги! На улице пасмурно, тем не менее — если присмотреться — очевидно, что и от солнца тени он не отбрасывает. Но — в противоречие законам физики — солнышко он видит глазами и ощущает рецепторами. Тоже и с воздухом: он им дышит, он воспринимает его дуновения — от собственного дыхания до сквозняка и ветра. Мишка попрыгал по асфальту — звуки от обуви есть, но, скорее всего, слышит их только он сам. То есть, колебания воздуха, производимые непосредственно Мишкой, как бы в звук не превращаются, но если предмет отделится от него… Обломок кирпича лежит… Мишка нагнулся и поднял кирпичный кусочек… граммов на двести… Нет, вес этого камня он все-таки ощущает иначе, нежели раньше… А ну-ка… Мишка выронил кирпичный обломок и представил, как он нагибается, обхватывает пальцами неровные края, поднимает… Х-хо! Обломок, послушный Мишкиной воле, повис в воздухе, а у Мишки в пальцах… в груди… скорее, в мозгу — прежнее ощущение поднятого веса… массы, если точнее…

Надо швырнуть в окно, то-то зазвенит!

Нет! Ничего никуда швырять не надо. Опять у него позывы пакостить! Он — не Жора, и в него не превратится. Гораздо более насущный вопрос — энергия и перспективы ее пополнения.

Угу. Если он не ест, не пьет, энергию в себе не пополняет, но при этом расходует ее — на кирпич, на тролление тети Гали, на взятки этому князю Феликсу… Тогда законный вопрос: насколько ее хватит? Более чем вероятно, что даже нечисти и нежити, и прочей сакральщине, в этом мире существующей и с ним взаимодействующей, не дано выйти за пределы общевселенского закона сохранения энергии… Короче, если без умных слов, энергию в себе надо срочно пополнять. А до этого — придумать, как именно ее пополнять, если он не испытывает жажды и голода, то бишь, не хочет пить и есть, и не умеет колдовать, то есть, находить в себе альтернативные способы подпитки!

Где же ты, Светик!!!

Император на троне смотрит и смотрит на Мишку пустым взором, но Мишке по фигу! Мишка его не бои… увы, это вранье! Мишка очень его боится и смотреть в его сторону… короче, постарается туда не смотреть. Целый световой день впереди — и этим следует воспользоваться на всю катушку, иначе кранты. Мишка, весь в нетерпении и с надеждой подошел к невидимой черте, отделяющей его от остального мира… Нет, на месте барьер. Что в руке? Камень, кирпичный осколок. Мишка в приступе внезапной злобы запустил камнем в пустоту впереди себя — и камень ее преодолел, и едва не попал в мента-шофера, выходящего из полицейского уазика. Тот дернулся, повертел головой, но причины, источника откуда пожаловал кусок кирпича, протарахтевший по асфальту, не увидел… И дальше пошел, а Мишка тяжело вздохнул… Но сам подумал: Миха — тиха-тиха-тиха… Какие-то сигналы во внешний мир он посылать все-таки способен — и это плюс в его когнитивную копилку, а не минус!

ГЛАВА 5

По асфальту скачут три голубя и ворона, ищут и собирают только им видимый съедобный сор. И вот эти самые птички-нечирички, обыкновенные городские, почему-то явственно чуют челове… неогуманоида Мишку — определенно чуют. Как бы тоже не способны видеть его своим обычным зрением, но — некими непонятными квазисенсорами, отличными от зрения и слуха — ощущают.

Мишка отдал мысленный приказ всем четверым: взлететь и приземлиться ближе к Мишке, в пределах прямой досягаемости руки… нет, лучше ноги… правой ноги, он же правша…

Голуби послушались, а ворона каркнула неуверенно и поскакала в сторону, и уже не приближалась, не пересекая некой установленной для себя границы безопасности. Нет, Мишка вовсе и не собирался их пинать… а просто… Хотя… неплохо было бы невидимкой поиграть в живой футбол! Почему бы и не да!? Нет, ни фига подобного. Никого он пинать не будет! А тем более ворону. Ворона — это личность, настоящая птица, умная, резкая, это вам не голубь тупой… И голубя не будет пинать, и воробья! А что он будет тогда? Что делать-то?

— Искать и не сдаваться!

Выкрикнув гордые слова, Мишка даже покраснел — насколько фальшиво и глупо все это прозвучало. В данном случае даже и хорошо, что его никто не слышит. Что делать… чего искать… да ничего особенного… Просто искать, чтобы добыть — пути к спасению собственной жизни, так, пустяки…

Другого не остается, кроме как обходить пространство, ему доступное, кусочек вселенной, за пределы которой выскочить он не может… то есть, пока не может. А потом вырвется! Силу обретет и сумеет, н-на фиг! И точка, не надо только орать на весь двор, призраков будить посреди бела дня. Этот бронзовый истукан словно бы нарочно притягивает взгляд… вот как раз на него лучше бы не смотреть.

И Мишка начал свой поход по старому восьмиугольному замку с оранжевыми стенами, по его коридорам, подвалам, часовням, галереям, лестницам, канцеляриям, туалетам, кухням, маленьким треугольным дворикам, в одном из которых он уже побывал этой ночью…

Часть увиденного была ему слегка знакома — с Жорой еще ходили-бродили, но большая часть — совершенная терра инкогнита, земля неизвестная.

Вокруг сновали туристы, зеваки, работники музея, все они Мишку не замечали, и через какое-то время он научился отвечать им тем же. На каменном полу коридора, возле первой ступеньки наверх, что-то блеснуло: рубль. Мишка нагнулся поднять — хотя зачем он ему… тем более не цепляется пальцами… Ах, так!?.. Мишка разгневался на маленький подлый непослушный кругляш, на который и купить-то ничего нельзя… Усилием воли Мишка приподнял монету над полом… и выронил обратно.

Внимание!

Вопрос ученику Лескову Михаилу: какого фига он пыхтит и злится? Почему он выходит из себя по малейшему поводу!?

Ответ: потому что личность его деформируется в результате воздействия неопознанной пока субстанции, она же — аура колдовская. И чем дальше — тем больше.

Дополнительный вопрос: ученик Лесков, нравится ли вам пребывание в новом состоянии?

Нет! Тонна шестьсот — не нравится, он хочет избавиться от него, свалить отсюда без оглядки!

Молодец, прилежный ученик Лесков, пять баллов, давайте дневник, возьмите с полки королевский бургер и не лезьте в бутылку.

Отсюда вывод (Мишка наскоро внял собственным похвалам самому себе и продолжил мыслить): поддаваться колдовскому влиянию-воздействию а-ля 'Жора сукин сын', а вместе с ним внезапному гневу, мелочной злобе, необоснованной жажде пакостить окружающим — нельзя ни в коем разе. Потому что в противном случае они его — или так, или эдак совратят и сожрут, твари нечистые!.. Гадины, м-мрази, людоеды, подлю… Хватит, успокоился! Успокоился. А вот он лучше поступит креативно: слегка потренируется на данном предмете!..

Мишка попробовал — и через несколько неудачных попыток стало получаться именно так, как он и запланировал: нагибается, ментальным рывком поддергивает монету вверх, сантиметров на пять, как бы охватывает ее пальцами и ладонью, так и не сумев прикоснуться к ней — и выпрямляется! Монета в кулаке стынет вместе с кожей, словно бы холоду набирает.

Впору бы торжествовать, но Мишке стало вдруг не по себе… Что-то неправильное, что-то очень тревожное затаилось в этом новом его умении…

Что именно? Думать, думать, думать, думать… Эй, герла, а ну-ка, уронила на себя свой пломбир!.. То-то же раззява, знай наших! А я-то что!? Я не со зла, я ведь только локоток подтолкнул, а на платье оно само вывалилось… о, йес, милая девочка, все сама, по твоей собственной вине…

Опять его повело куда-то не туда… Да блииннн! Да чихать на девочку и ее пломбир на измазанном платье! Что здесь не так, почему это новое умение — опасно!? Думай!

У Мишки ослабли коленки в предчувствии новой беды, он попятился и сел, но не прямо на асфальт, а на жиденькие металлические ступеньки, опершись спиною и затылком на серый металл дверей, скрывающих внутренности трансформаторной будки, встроенной в восточную грань замка-шкатулки. Кстати сказать, в трансформаторную он не входил, но это успеется. Тепло от нагретого железа он вроде бы чует… или нечто вроде трансформаторного излучения… Между прочим, солнышко на дворе… на западном краешке двора… это позитивно… И вытягивающий холод от монетки — он тоже чует. Угу. И в чем же засада, что он монету этак поднял? Монета легкая, сделана совсем даже не из серебра — ни демоны с изотопами, ни драгметаллы в ней не сидят… Он и потяжелее предметы поднимал одним лишь усилием воли… к примеру, кусок кирпи… Опа! Да! Он еще тогда подумал, что кусок весит граммов двести! И легко его поднял, и даже ощутил, что вес, массу этого камня он чуточку иначе стал воспринимать! А до этого кружку с чаем со стола запросто смахнул… А теперь вынужден напрягаться, чтобы какую-то жалкую монету… Вот оно что! Он утрачивает некую материальную составляющую сути своей! И происходит это незаметно для Мишки: новое призрачное замещает старое материальное, утекает от Мишки вовне, с каждым его поступком! Брал рукой, а теперь усилием воли… Так, где тот кусок кирпича!? Нет, он за пределами замка, до него не дотянуться… А другой, аналогичный?

Мишка поискал глазами, нашел обломок, поменьше того прежнего, попробовал, не поленившись для этого пройти на четвереньках — лень было распрямляться, чтобы потом нагибаться — метра четыре, дабы вплотную поэкспериментировать… Коричневый от старости, похож на обкусанный кусок бородинского хлеба… кстати говоря: а ведь жрать Мишке так и не хочется.

Все четко, все уныло: рукой тяжко, а вот ментально, мысленным приказом — уже попроще. Камень был ближе к человеческому в Мишке, монета — почему-то ближе к ментальному. Но это все мелочи, а главное — главное в том, что теперь ясно, какие пять процентов силы Феликс из него высосал… Человеческой, той самой, что отделяет живого Мишку от нежити Мишки. Одну двадцатую себя Мишка добровольно ему отдал. Винить некого. А с другой стороны — если бы не отдал, император Павлик съел бы все сто процентов, причем от обеих ипостасей, так, что и даже и призрака от Мишки бы не осталось. А сейчас он временно жив, остатки человеческой силы преобразует своею волей в ментальные колдовские силы — и тратит. Туда пять процентов, сюда фиг знает сколько… И что осталось на этот миг, насколько хватит? Зябко об этом думать, лучше отвлекаться, а еще лучше конкретно соображать, искать пути к спасению. Они должны быть.

Они — должны — быть!

Мишка, по-прежнему на четвереньках, потряс кулаком, примеряясь, куда бы выбросить ненужный и холодный рубль… А зачем выбрасывать, не лучше ли использовать его покупательную способность? Пусть она пренебрежимо слаба в современном человеческом мире, но здесь, который не вполне человеческий… Мишка ухмыльнулся собственному остроумию и на рысях, прямоходом уже, помчался в замок, где в южной части подвала можно поближе подобраться к бронзовому солдату Спиридону, бессменно стоящему на своем кукольном посту.

Почему получилось дотянуться до солдата Спиридона сквозь толстую стену, Мишка не знал, но для себя выстроил гипотезу, что его 'дикая', 'неграмотная' колдовская сила, не умея делать это самостоятельно, все-таки способна повторять уже протоптанный путь: ведь они с Жорой сюда приходили, со Спирькой общались…

— Спиридон, а Спиридон? Слышишь меня? Я поговорить с тобой хочу, искренне поговорить, мне это очень важно!..

Шапка на голове маленькой статуи чуть качнулась…

— Пошел, пошел, негодяишше! Тока попробуй толкнуть, я выстрелю, ей-ей выстрелю!

Мишка не очень-то понимал смысла угрозы выстрелить, скорее всего — пустой угрозы бессильного существа, но… мало ли… Да и не дразниться он пришел…

— Спиридон! Выслушай меня! Я — не Жора, я не хочу тебя дразнить или обижать, не хочу с тобою ругаться! Я клянусь тебе в этом! Наоборот, я денежку принес, если тебе это нужно. Вот, держи рубль!

И опять Мишка не сумел проследить в себе и сообразить, каким образом ему удалось переместить монетку сквозь стены, так, чтобы она мягко легла в крохотную нишу, не упав в воду, к ногам солдата Спиридона. Если у мелкой тупой нежити, заключенной в бронзовую фигурку, есть эмоции, чувства, то Мишка их ощутил в полной мере: по ушам, по груди, по внутреннему зрению словно бы полыхнуло шипящей темно-синей ледяной волной: удивление, алчность, восторг…

— Моё!

— Твое, да, друг солдат Спиридон, это твое, это подарок, тебе от меня.

— Ты не друг мне и не соратник, а не пойми кто! Моё теперь — дак назад и не отдам! Отойди!.. Чего надоть?

— От тебя — ничего не надо, кроме совета, уважаемый Спиридон! Помоги советом?

— Советом? Каким советом? Мое дело охранять да стрелять. Это умею.

Поддается Спиридон, готов к контакту, поехали дальше.

— Ну, все равно, мало ли… Как мне избавиться от наложенного на меня заклятья, как мне свалить из этого заколдованного замка?

Мишка спросил, но сам уже настроился терпеть: пока он сумеет внятно втолковать свою проблему этому долбону, семь потов с него сойдет! И еще не факт, что будет хоть какой-нибудь прок от этих расспросов!.. И опять уже, в сотый раз, наверное, за последние минуты-часы-дни Мишка ошибся в своих предположениях: солдат Спиридон вполне его понял и даже взялся отвечать, развернуто объяснять, без особой дремучести:

— Всякое случалось, за столько лет разное видел, и в этом обличье и ранее. Но чтобы кто просто ушел — ни разу, слышь? Кого анператор скушал дочиста, а кто сам весь на дым вышел, растратился… А кто похитрее, слышь, тот замену себе находил! Сам вывернулся, а другого — толк вместо себя! Вот, как этот… тебя. Вот и ты так: подстереги кого, да вместо себя и подпихни! Ты хоть сам изрядный простец и невежа — так паче себя глупого найди, оно и выгорит.

У Мишки язык зачесался — съязвить насчет простеца и невежи, но… Мишка еще и в школе славился умением уворачиваться от неминуемых двоек, стоя у доски полным неучем, вот и здесь он укротил в себе спорщика… Он кивал и слушал. Спиридон высказал основное новое в двух или трех фразах, дальше стал повторяться, однако Мишка был осторожен и дождался, пока Спирька сам умолкнет.

— И рад бы что-то сделать сам, да не умею, потому и к мудрости твоей взываю, научи.

— Чего учить? Тут нечего учить! Как кто принял на себя твое заклятье, скрадом, али явно, так ты и беги прочь отсель. Хоть и особо лежит оно у тебя, на тебе, не как у иных-прочих, да все одно в конце получится. Или не получится.

— Да, да, ты по-настоящему прав, друг Спиридон: или то, или другое, альтернатива называется! После твоих мудрых советов я тебя считаю другом! Если когда найду монеты, я непременно еще…

Мишка осекся и указательным пальцем правой руки ткнул в часовой кармашек джинсов…

Вот же осел!.. Как же он раньше не обратил внимание, что у него в районе аппендикса дискомфорт, словно кусок льда в кармане… Мишка, даже не заглядывая в карман, постиг новой ментальной сущностью своей, а может и просто вспомнил, что там у него куча мелочи: пятерик, две двушки, рублевич и четыре десятикопеечных…

— Вот монеты! Держи, они все для тебя, в дар, от чистого сердца!

Восемь раз полыхнуло от солдата Спиридона синей обжигающей волной того, что Мишка назвал про себя эмоциями алчного счастья… Не затухающие от монеты к монете, равные по силе, вне зависимости от того — мелкий диканчик пополнял монетную горку, или солидный блестящий пятерик…

— Вот, ну ладно. Все, Спиридон, счастливо оставаться, счастливо тебе службу нести, а я пошел. Спасибо за совет!

— Ты это… Слышь… От Авралки-то я постараюсь уберечь, если что, а вот другое… Наш дворец уцелился на тебя, знай сие. Когда поможет, поддержит, а когда и тово… Ухи держи торчком, всегда будь начеку, вот что я тебе…

Спиридон умолк, словно подавился, явно, не договорив, но Мишка вполне услышал сказанное, хотя и не врубился — что именно значит она в его, Мишкиной, личной жизненной перспективе? Мишка и сам уже начал догадываться, что между ним и замком есть какая-то странная связь… Есть, он ее ощущает. Может, все дело в тождестве имен, его и замка?.. Как глупо. Даже если и неумная догадка, но факт есть факт: он Михаил, а замок — тоже Михаил… или, если быть точнее — Михайлович. Наплевать! Глупо, там, или не глупо, но держаться настороже он должен без продыха, постоянно, ежесекундно, до тех пор, пока… если получится… если сумеет, если успеет… Если!..

Внезапно Мишка почувствовал усталость. Да такую тяжелую и липкую, что захотелось Мишке лечь, где стоит, и уснуть, чтобы никогда больше не просыпаться! Вот-вот, именно так. Вроде бы и умирать ему не хочется, но и жить, бодрствовать, думать — элементарно сил никаких не осталось, энергии, типа. Мысли в голове тоже стали вялыми, путаными, утратили быстроту и упругость… Лечь, что ли?.. назло всем… Надо лечь. Мишка послушался своей слабости… слабости, которая, между прочим, пересилила в Мишке все остальное, что в нем трепыхалось, светилось… стремилось… боялось… лег на правый бок, на асфальт, лицом к оранжевой стене…

Закрыть глаза поплотнее Мишка не успел: вокруг и повсюду, со всех сторон, возник то ли гул, то ли звон — Мишка узнал этот сигнал: некоторое время назад с ним пришло спасительное утро. Замок чем-то недоволен, это замок его тормошит… ну зачем, спрашивается… И асфальтовое покрытие под Мишкиной правой щекой стало вдруг резким, колючим… Ой!.. Больно, тяжко!..

Сил на здравые размышления по-прежнему не было, только брести куда-то, вытаращив глаза под слипающимися веками… Подобно тому, как овцы и коровы на пастбище идут все равно куда, лишь бы прочь от лая сторожевых собак и посвиста пастушьего бича, так и Мишка брел и брел, подгоняемый звоном и тычками окружающего пространства, покуда не очутился в вестибюле, возле билетных касс. Народу там было — почти никого, женщина и двое мужчин.

Какой-то мужик за пятьдесят, округлой комплекции и венчиком седины вокруг неяркой плеши, качал права у кассирши-билетерши, переругивался с ней и стариком охранником, доказывая, что он художник-профессионал и поэтому волен бесплатно входить и выходить из Инженерного замка в Русского музей, из Мраморного дворца в Эрмитаж, и так далее. А кассирша раздраженно обличала предъявленный документ в том, что подобных общин-объединений в Петербурге больше, чем жителей и гостей вместе взятых, и пускать бесплатно каждого на основании этой филькиной грамоты с самодельными печатями она не будет…

Все трое излучали из себя видимую для Мишкиного внутреннего ока субстанцию… неясного такого цвета, типа, всполохами: то определенно синеватая, то словно бы красноватая, и Мишка почему-то потянулся к этому сиянию, подошел поближе к мужику-художнику — от него оно особенно густо валило — тронул свечение рукой… Бы-бымс! Как током тряхнуло! Но — не больно, даже как-то так и бодряще… А ну еще! Бы-бымс, бы-бымс!..

И задышалось. Ноги были по-прежнему как ватные, в ладонях слабость, но веки уже не слипаются, мысли зашевелились… Мишка уже осознанно цапнул растопыренными пальцами синеватое нечто перед собою — хвать! Он еще хочет, это… это… это не то чтобы вкусно, или еще как… нет, оно вроде еды, питья и воздуха одновременно…

Мужик умолк и перестал суетиться, рука с 'неправильным' удостоверением опустилась вниз, он и сам словно сгорбился, в то время как охранник и тетка-билетерша продолжали возмущаться наглыми претензиями 'художника' на халявный проход. Мишку никто из них в упор не видел, чем он и воспользовался: подошел к каждому и дочиста обобрал с них это странное голубоватое сияние. Сил прибавилось, да так заметно, что и сон с него соскочил начисто!

— А-тлична! Здесь он грамотно подкрепился! Вот что ему не хватало! Этой… ну… ауры этой! Аура — это жизнь… для нежити… Но он не нежить! Пока еще он человек! И далее намерен им оставаться!

В вестибюле разлилась тишина, которую почти сразу же взболтала входная дверь: папа с двумя детьми — и все такие шумные, веселые! Художник молча побрел к выходу, охранник вернулся к своей двери — все словно погасшие, одна лишь тетка-билетерша металлическим голосом озвучила для папы-туриста расценки и не преминула пальцем показать на стенд с прейскурантом… И еще раз ткнула всей ладонью из оконца, с возражающей поправкой, ибо взрослый посетитель что-то переспросил, вроде бы недоуменно, вроде бы недопонял… Вновь от билетерши полыхнуло коротким венчиком голубоватого свечения, и Мишка тотчас вытянул ауру в себя. Даже эта несгибаемая тетка притихла, побывав донором дважды подряд, без слов отсчитала сдачу, молча дала билеты…

Папа и дети ничего такого из себя не излучали, стало быть, делать здесь просто нечего…

Зато вдруг стало понятно — чего, собственно говоря, искать и что он должен делать: добычу искать! Эх, блин горелый, надо было раньше этим заняться, сколько упущено! На охоту!

Голод! Вот он какой бывает, оказывается!.. Ни сладкого, ни мучного, ни воды, ни мяса… Этого синего свеченьица ему надобно! С ним он жив, а без него… Да, он эту синеву поглощает, им питается, с его помощью накапливает в себе силы, которые потом растрачивает. По науке, любой организм — динамически устойчивая открытая система. Так это называется в физике. Вот идиот! А что он силы тратил, на эксперименты с камнями да голубями… на болтовню с другими идиотами, в панамках кокошниках! Вместо того, чтобы… Стоп, не злиться. Восполнять надо высосанное — и срочно! И без нервов. Любые злобствования делают его уязвимее, слабее, недолговечнее. На поиски 'синьки' тоже силы тратятся, но здесь жадничать не приходится, это необходимые производственные затраты, накладные расходы, он в школе это изучал на 'основах экономики'. Не то чтобы изучал… просто завуч на своем уроке рассказывала… в одно ухо влетело, да там и завязло…

И Мишка уже целенаправленно двинулся обходить свои скромные охотничьи угодья. Почти сразу же у ворот он напоролся на матерно спорящих между собою мужиков из местных работников — бымс-бымс, готово дело! Стало еще чуть полегче, руки-ноги не дрожат…

Мишка вспомнил, как 'после вчерашнего' обычно тряслись по утрам руки у бати, и как он 'унимал тремор' с помощью опохмелки… О бате, о родных лучше пока не думать!.. Вот и он, Мишка, словно бы опохмеляется… В зависимость попал от синьки-ауры, которая теперь для него и еда, и водка, и кислород… Алкаш, колдовской наркоман!.. Не злиться, дальше идти, двигаться и искать, а на ходу извилинами шевелить… извилинками пошевеливать, улыбаясь и напевая, беспечно радуясь солнечному утру, ясному дню, теплому вечеру, доброй ноч… ой, нет!.. До ночи далеко, о ней тоже лучше не вспоминать.

Поначалу было довольно интересно выслеживать и поглощать новую пищу при помощи новых возможностей, но часа через три Мишка устал от этого развлечения, разумом устал, не мышцами и колдовством, ибо вновь ощутил неладное: на каком-то этапе уровень накопленных внутренних сил перестал повышаться, потому что затраты на поиски добычи, на ее усваивание сравнялись с добытым. Типа того, что как только он оклемался, поднакопил ауры, так и тратить ее стал больше, причем на те же самые операции… Сколько вливается в бассейн — столько же и выливается.

— Мала добыча, — прошелестел в Мишке внутренний голос, — скудна порода…

Гадский голосок, противный, угрюмый, словно бы и не Мишкин, а чужой, но Мишка уже притерпелся к тому, что радости вокруг него и в нем самом произрастает очень уж мало, все сплошь угрозы, а не угрозы — так досады и засады…

Неутихающая тревога и неутолимый колдовской голод гнали и гнали его куда-то вперед, кругами и спиралями наматывая в огромный призрачный клубок все пройденное внутри западни Михайловского замка, пока, наконец, он не очутился на звоннице внутридворцовой церкви, прямо под шпилем, который, как вспомнил Мишка, первый оповещает территорию замка о наступившем утре. Но сейчас был день, исход дня в самом его начале… Колоколов не было, тем не менее, Мишка явственно видел, где они должны быть-висеть, их законное место ни с чем спутать невозможно. Обычная площадка, достаточно высоко расположенная, чтобы с нее обозревать обширный кусок исторического центра города, в другое время и при других обстоятельствах Мишка с удовольствием бы поглазел… Да только иные впечатления ударили под сердце — и уже было не до питерских красот: лютым, яростным, зловещим, дочерна синим слоем застывшего пламени окутано было все окружающее пространство… тем самым, которое можно усваивать, утолять голод и жажду, есть, жрать, обжираться!.. В жилу! Ох, как это вау! Мишке бы броситься поглощать, но он конкретно примерз на месте, и волею, и разумом, ибо все это богатейшее месторождение ауры, столь желанной и затягивающей, содержало в себе примесь чего-то такого… чему и названия-то вербального нет… мягко говоря — ужасом пропитано! О-очень мягко говоря!.. Мишка неловко повернулся на месте, осторожно, дабы заранее не вляпаться в то, что так приманивает его и пугает, но не уберег левую руку и локтем саданул в угол стены, как раз туда, где налипшие призрачные комья были особенно вздутыми. Рука и отнялась тут же, утратила чувствительность и подвижность. Мороз, коснувшись локтя, пополз дальше и дальше, вглубь тела, к сердцу… Мишка не представлял, как нужно реагировать на случившееся и уже не сопротивлялся, тупо дожидаясь неизбежного… даже прижмурился… Но холод, проникший в Мишкино сердце, не остановил его, не заморозил и не сожрал, он просто… насытил его новыми ощущениями, новой силой… и новыми знаниями… Первое и главное — он по-прежнему жив! И тело оттаяло почти все, кроме холодного комочка в груди.

Теперь вдруг Мишке стало ясно-очевидно — почему эта синька, густо скопившаяся в пространстве звонницы, оказалась такая мощная и стойкая, ведь ей много лет… пять, а то и десять… или нечто среднее… Нет, побольше десяти, но это не важно… А важно то, что осталась она от существа зловещего и могущественного, способного внушить страх и послушание не только демону Авралке-мочалке, или императору Павлику, но даже и самому дворцу, Михайловскому замку. И все местные уроды-нежити боятся тронуть ее, боятся всасывать… И Мишка бы не стал…

Это существо какое-то время пребывало здесь на звоннице, грозное и мрачное в своем запредельном одиночестве, и смотрело куда-то вдаль… может быть на Заячий остров Петроградской стороны… или еще куда-нибудь… Безопаснее об этом не думать, и лучше всего свалить отсюда как можно скорее… Он ведь случайно задел, у него ведь не было помысла — втянуть в себя черную синеву, вернее, был, но сразу же испарились все желания на сей счет, как только он понял, что к чему… Дёру отсюда!

Ужас Мишку захлестнул, с головой и сердцем, но, все-таки, в гораздо меньшей степени, чем если бы ауру хлебнул тот же император Павлик… Почему?.. А потому что он все еще человек, а не призрак и не демон, в нем есть свободная воля выбора. Вот попозже, когда он станет нежитью, присягнет и обретет верность…

— Не-ет! — отчаянно закричал Мишка тихим и дрожащим, одному ему слышным криком! — Я не хочу быть нежитью! Я не буду присягать!

Он съежился, обнял себя за плечи обеими руками, чтобы еще раз невзначай не коснуться этих угрюмых залежей силы и мрака, осторожно, шажок за шажком, на трясущихся ногах двинулся прочь, к лестнице, уводящей туда, вниз, в безопасные недра замка… Нет, конечно же они совсем даже не безопасные, но по сравнению со звонницей…

Мишка был по уши, до макушки, доверху полон отчаянной решимости прорываться прочь от звонницы, не жалея разума и сил, но никто ему не мешал, и ничто ему в этом не препятствовало… кроме ледяного комочка в сердце, хранящего сожаление по утраченной возможности прильнуть, обрести, обратиться…

В топку искусы! Немедленно отвлечься на любую хрень, а ноги пусть по ступенькам топ да топ, да подальше!..

— Ну-ка, повторю-ка я вслух: 'шажок за шажком'… Плохо. Еще раз, почетче: 'жа… шажок… за шажком!'… Нет, надо слитно и внятно: 'шажок за шажком'. Молодец, ученик Лесков, с третьей попытки… на четверочку выскребся, давай дневник… Поторопись, а то скоро вечер. Вечер, мама дорогая!

Сколько он по замку бродил? Сколько на звоннице простоял, а до этого — сколько он спал и спину грел о трансформаторную будку? Хм… без понятия! Обозначения на двери помнит: ПГ-1, 23 м… Помнит даже пятизначный чего-то там набор цифр 5137 и семизначный номер телефона под ним, а чувство времени… все улетело в дым, просто уже летний, почти осенний вечер на дворе, уже сумерки помаленечку сгущаются… Силы в нем есть, холодок в груди ждет-молчит… Скоро антракт закончится, и Павлик станет на след, второй акт комедии: 'Заяц и охотник', где Мишка — заяц. Плевать, пусть так, только на звонницу он не вернется, даже за дополнительными силами! Очень уж там беспросветно!

Заяц в Мишкином мозгу умолял, советовал, требовал — ноги в руки, скорее, затыриться в самый тихий дальний уголок замковых покоев, сжаться в комок, прижмуриться, и сидеть-дрожать, пока не придет за ним утро или Павлик!.. Но разум, преодолевая панику, нашептывал иное: ждать здесь, на дворе, на ступеньках, у самой двери, чтобы не упустить момент 'побудки' людоеда-императора Павлика и держать его в поле внимания… И тогда уже — по обстоятельствам, ибо Павлик не очень подвижен, по крайней мере в начале ночи… Может быть, опять к Феликсу попроситься, только плата за помощь от него чересчур высока: пять там было процентов, или все пятьдесят, но Мишка едва не окочурился в итоге.

Время еще было, и Мишка не поленился сгонять на второй этаж, туда, где под стеклами витрин проживало воинство дореволюционного князя Феликса… Шевелиться тот еще не мог, но уже разговаривал, и цену заломил очень даже конкретную: двадцать пять процентов, четверть всей жизненной силы, что в Мишке оставалась, дескать, второй раз все намного труднее будет Мишку отстоять перед Его большеротым величеством… Мишка про себя уже принял решение, но, на всякий-провсякий, вежливо обещал подумать…

Самый неприемлемый вариант — категорически неприемлемый — это звонница, с последующей присягой Мраку, следующий за ней — отдать четверть себя кровососу Феликсу…

Нет, все-таки самый неприемлемый — это быть попросту сожрану 'анпиратором' Павликом…

А пока — во двор, выжидать и бояться…

Мишка уж так и эдак следил за собой и зрением своим: и к небу голову запрокидывал, в надежде узреть в реденьких облаках что-нибудь обнадеживающее, типа знака, лазейки, да хотя бы сгущения до уровня дождевых туч, следил за полетом птиц, сравнивал оттенки оранжевого по стенам замка в тени и на солнце, прислушивался к трепу охранников на опустевшем дворе…

Да Мишка и на этого медного железного чугунного истукана не побоялся бы посмотреть, пусть даже глаза в глаза… просто не хочется… Тварь он, гад, сволочь!.. В пыль тебя растолочь! Ну, Павлик, погоди!.. Ой, это у него эмоции опять с резьбы соскакивают, нельзя! Стоп! Отвлечься и думать креативно!

Узорчатые ворота заскрипели и захлопнулись, не сами, разумеется, человеческими руками, но Мишке, если честно, до этих людей и до этих рук… Сначала закрылись ворота наружные, ведущие от стен замка во внешний мир, потом тихо зашумели, смыкаясь, створки внутренней ограды… А Мишка смотрел и смотрел, не обращая внимания на решеточные прутья-копья туда, где вольные люди идут, куда им вздумается, смеются, пьют лимонад, слушают музыку… Отсюда самих людей не видно, только 'тыл' конной статуи Петра Великого на высоком постаменте, но они там есть, даже слышны голоса… И здесь человеки наличествуют, ведь кто-то закрывает вручную прозрачные чугунные ворота… Закрывают, да, но Мишка их в упор не… Кто там крадется! Кто это!? Почему сюда???

Невысокий темный силуэт… человеческий… женский… проскользнул — Мишке показалось, что прямо сквозь чугунную ограду… Крадучись идет, тихая такая, явно что от неуверенности…

— Света! Светка, ты!? Ййолки зеленые, наконец-то! Это я!

Девушка вздрогнула и остановилась, прислушиваясь. Рука ее нырнула в маленькую наплечную сумочку… трубку вынула… Неистовая Мишкина радость мгновенно сменилась ужасом: она ведь тоже его теперь не увидит и не услышит! Как же так!.. Не может такого…

— Миша, ты?.. Мишель, ау… — Света тихо засуетилась, стала стучать пальцем по экранчику смартфона, вертеть головой во все стороны… Замерла… Мишке показалось, что в наступающих сумерках глаза ее словно бы стали ярче, зеленее…

— Мишка!.. Я тебя вижу! Мама дорогая!.. Как ты здесь… А я тебя уже сутки ищу!.. Мишка, ёкэлэмэнэ!.. Да ты живой ли!? Нет, нет, нет, всё, всё, сама вижу, что живой!. Иди скорее сюда, руку дай!.. Дай мне руку!.. Как же ты так!? Просто коллапс какой-то!

Мишка подал Свете правую руку, а свободной левой попытался ее обнять — и это ему удалось. Он даже чувствует ее тепло, а она, небось…

— Бр-р! Мишель, ты весь из себя мерзлый объект из… холодильника! Будем лечить! Давно здесь?.. А то я звоню — нет тебя! Я по следу — и след потерялся…

— Да я…

— Ты чем питался все это время!? Не ранен? Горе луковое! Вроде бы изможден, а вроде бы и силы пока есть?.. Мишель?

— Да, этой питался… Ну, синяя такая субстанция, когда люди сердятся или что-то в этом роде… аурой светятся, вот. А так не ел, не пил. И не хочется.

— Надо говорить — маной. Когда эти штуки-пуки, ауры, излучения, становятся добычей, они называются маной. Кто же тебя в такую беду подставил?

— Некий Жора, с-с… скотина! Обманом заставил меня с ним поменяться местами. И вот он смылся, сволочь, а я здесь.

Светка внимает Мишкиным речам, слушает рассказ о его приключениях, кивает каждой фразе, а сама все гладит и гладит ему руку, словно втирает туда что-то… И Мишка понимает, чует всем своим существом: это ему полезно, это жизнь…

— Ой, фуух, и сама устала тепло вырабатывать. Выйти отсюда не пробовал?

— Пробовал, и еще как! Там, почти по линии внутренних ворот, преграда, разве ты не заметила?

Светка потрясла кистями рук, даже сощурилась, слегка вздернув при этом побледневшие щеки, словно от сильной боли — явно, что не пожалела для Мишки восстанавливающих заклинаний.

— Что ты! Я же не всматривалась, да и как я ее замечу, когда я не страж дому сему? — Она обернулась в сторону ворот, вытянула шею, вглядываясь… — Вот, теперь я ее вижу, когда ты сказал, д-да, заградочка мощная. Ладно, выдюжим, перезимуем. Раз уж я здесь, раз уж мы с тобой нашлись — что-нибудь обязательно придумаем! Сейчас ночь наступит, мы с тобою погуляем по замку, ты мне все покажешь, расскажешь, потом совьем себе гнездышко на двоих, поспим до рассвета… А утром я уже дядю Вячу конкретно возьму за хобот, мне пообещали выяснить насчет него, или сама разыщу где бы он ни был, упрошу — и он все сделает, починит тебе ауру, из плена-западни вызволит. У него у одного сил — как у дивизии таких, как мы с тобой. Э, э, а это еще кто, с краснотинкой? Взор у него просто преподлейший! Мишель, кто он? Я его боюсь. Он что, вроде как пробуждается?

— Угу. Только-только начинает пробуждаться. Я тут опять в очень даже неслабую сказку попал. Из ночи в ночь, что называется. Не знаю доподлинно, что он из себя представляет в качестве нечистой силы, но я его зову про себя Император Павлик. Это, типа, демон, обитающий внутри вот этой статуи, и он главный по всему Инженерному замку, самый сильный. Основное его занятие — пожирать все полуживое и недоодухотворенное, до чего дотянется, колдунов, призраков, леших, водяных, домовых, сетевых, гаражных, еще хрен знает каких. 'Погуляем'… Меня едва-едва не схрумкал этой ночью… Светик, слушай! Он точно просыпается, и чем дальше — тем шустрее будет становиться, силы в нем прибывают с каждой секундой… Смотри, смотри… Сейчас с постамента вниз сольется… Светик, пожалуйста!.. Если ты его прямо сейчас не укоротишь — тогда… Я тогда просто не знаю… Он — просто кошмар! Можешь что-нибудь сделать с ним?

Света с сомнением вгляделась в статую, а та прямо на глазах словно бы раздваивалась на два куска тьмы, природной и колдовской, неподвижной и медленно текучей, обретающей форму.

— Сомневаюсь, если честно. Хотя… почему бы и не попробовать… Она приставила ко рту ладошки, собранные в рупор и то ли, дунула, то ли плюнула в сторону ползучего мрака. Синяя стрелка-полоска в одно мгновение пролетела два десятка метров и вошла в глыбу колдовского мрака. И исчезла в нем. Несколько мгновений Светка выжидала, не отнимая ладоней ото рта — и вот уже резко отдернула руки.

— Ого! Мишель! Ого! Здесь никого зааминить не удастся, особенно этого! С хреновым чуваком ты повздорил! Он мне разве что спасибо за подарок не сказал! Я-то его хотела забить как мамонта — не развоплотить, так приморозить, а он просто схомячил мой снарядик за обе щеки, с легкостью усвоил. Это получается, что я его не то, что убила, а даже малость подкормила!.. Ну, ни фига себе коллапс! С кем это мы связались… Мишель, Мишель… Ого!.. Он притворяется сейчас, что якобы такой медленный… Бежим!

Светка ухватила своей ладошкой Мишкину холодную ладонь, и они побежали по ступенькам восточной лестницы наверх и далее в недра замка. Мишка сходу, колдовским уже чутьем, пусть и новичка, ощутил и дрожь в теплой Светкиной руке, и тревогу в ее сознании! Влетели, что называется, в ночь номер два! А ведь Светка могла бы отцепиться от Мишкиной руки и вприпрыжку, весело насвистывая, сдернуть отсюда куда подальше… Хоть в кино, хоть в клуб, ограда же на нее не действует! Он ведь для Светки никто, всего лишь минутное знакомство.

Ярость в сторону Павлика и бессильное бешенство смешались в Мишкином сердце с чувством… с горячим чувством… глубокой благодарности к той, которая… Светка же его искала все это время, а найдя — не бросила в беде! А вдруг вот именно сейчас она поймет-осознает, что лучше выжить в одиночку, нежели помирать вдвоем!? Имеет право, он ведь ей, по сути, чужак, посторонний, даже не одноразовый бой-френд.

Но Светка, похоже, не заморачивалась сомнениями и нравственными проблемами выбора, она мчалась по коридорам первого этажа, там, где для посетителей начиналась экскурсионная тропа, и нетерпеливо подергивала своей ладонью Мишкину.

— Не отставай, Мишель, не тормози нас!

— Светик, без паники! Я не торможу, я просто пытаюсь думать. Я заметил, что он… что его… переходы с этажа на этаж как бы затрудняют, запутывают. Нам надо почаще вверх и вниз по переходам, по лестницам…

— Угу, ты прав! Да, точно ведь, я понимаю, почему так. Помчались на второй! Следы наши я стараюсь заметать. Оторвемся подальше и отдохнем, и вот тогда подумаем… Миш, но я тут по пути еще всякой разной пакости, нежити, недоживности нанюхалась… Ты в курсе — кто тут еще здесь?

— Думаю, да, в курсе, если не углубляться в детали. Как остановимся на передышку — я расскажу все, что знаю.

Случилось так, что Мишка и Света, в поисках безопасного места, почти сразу взбежали на самый верх, на колокольню, откуда Мишка недавно смотался, хлебнув ненароком сил и мрака вместе с синей субстанцией, которую, оказывается, надо называть маной.

Как взбежали — так и скатились вниз, под Светкины причитания.

— Ой, мамочка дорогая! Вот ужас-то! Ох, и веселое тут у вас заведеньице! Мишель, ты почему… ты ведь знал про этот кошмар!?

— Ну, знал. Даже локтем по касательной вляпался, холоду хлебнул. А чё это за фигня?

— Это такая фигня, что… от нее лучше подальше, как можно дальше!

— Я и сам понял, что лучше подальше, и за последние часы уже дважды оттуда сдергивал с ускорением свободного падения, второй раз только что, но — в чем ее суть?

— Дай мне твой этот локоть, я пощупаю… Да нет, вроде бы нормально, все обошлось. Коротко я тебе сейчас объясню, а все подробности потом, хорошо? Мы называем такую ману адской, считается, что ее оставляют посланцы преисподней. Адовой нечисти она легко в тук идет, мы тоже можем усваивать, здесь нет вопросов с поглощением, но на нас она хуже влияет, стремится под себя подмять: поглощает тех, кто поглощает ее. Тут ведь как: мы… ну, колдуны там и прочие, вроде меня, теоретически можем переметнуться к адовой нечисти, редко такое случается — но можем, а вот обратного хода нет. Вернуться от них к нашим — нет, исключено, так не бывает. Но в данном случае сие не важно, это я потом тебе весь ликбез проведу, а важно — что вот эта вот… гм… мана, что мы на звоннице видели, она такого жуткого свойства, такой густоты и концентрации, что… Я даже боюсь предположить и даже мысленно произнести — КТО ее оставил!.. Сам догадывайся — о ком я. Уж и не знаю — когда и зачем. Может, просто по рассеянности мегаспесивой, типа, как слон в муравейник помочился, может, с умыслом, нам с тобою непонятным… Обрати внимание: ни император Павлик, ни этот твой Жора на такую ману не польстились, стороной обошли, нетронутой оставили! И вся остальная местная нечистая бражка — абсолютно то же самое! И не потому, что они белые и пушистые, а потому, что боятся, не знают — можно ли ее трогать без прямого позволения хозяина, или нельзя. Адовые они там, или отмороженные, но… с тем… с ним… с тою силой все боятся непосредственно связываться, даже те, кто мечтает ей служить или служит уже. Ему… ну, этому… тысячу таких 'павликов' прихлопнуть легче комара. Мимоходом, просто из развлечения. И нас с тобою тоже… Я, наверное, сбивчиво объясняю, да, Миш? Давай остановимся на минутку, передохнем.

— Все нормально, Света, наоборот, когда на бегу — оно самое то, мне кажется, что я в стрессовых ситуациях даже лучше начинаю думать и придумывать. Отдышись. По-моему, здесь мы с тобой уже были. А до этого и я один был, прошлой ночью, взгляни, сплошняком на картинах наши русские цари и царицы. Зачем опять нам этот зал?

— Были, Мишель, были десять минут назад, все правильно. Это мы след запутываем, а я его еще и затираю выборочно, дабы Павлику поиски медом не казались… Ой, что-то я проголодалась от переживаний, к тому же я сегодня еще ничего не ела!

Светка снизу вверх посмотрела Мишке в глаза, улыбнулась смущенно — и тот ужаснулся, оледенел до самых пяток! В горле у него застрял крик, колени подкосились. Зрачки у нее очень уж нехорошо светятся, оскал весь в клыках, когти на грудь положила… Это не Светка!!!

— Мишель, не дури! Морок на тебе, ты заумь подцепил! Опомнись, Мишенька, ну же! Миша!

Мишка затряс непослушной головой, поморгал… Зал тот же, с царями, по-прежнему она его за плечи держит, крепко вцепилась… пальцами, никаких когтей нет. Глаза светятся, в глазах испуг… И руки у нее теплые… Отступила на шаг, обмякла, поняла, что блазь у Мишки закончилась.

— Фу-у-ух… екарный бабай… Отпустило… Понимаешь, так резко на меня нахлынуло: типа, раз ты есть захотела и на меня смотришь — то я в ловушке, и сейчас начнется! Прости, пожалуйста, Светик!

Светка невысоко всплеснула руками и вздохнула.

— Да фигня, дело колдовское, со всеми бывает, это я виновата, не додумалась тебя заранее предупредить обо всех местных фишках, они ведь примерно всюду аналогичны, где нечисть с нежитью кучкуются. Насчет поесть и даже попить — тоже не главное, это я потерплю запросто, а вот с туалетом… Я же по эту сторону бытия, и мне сию надобность игнорировать не удастся.

— Понимаю. А у меня такой надобности нет, значит, я уже по ту сторо…

— Значит, Миш, слушай сюда. С тобой все обратимо, я же обещала, и хватит об этом. От Павлика мы худо-бедно оторвались минут на пятнадцать-двадцать. Сейчас мы пройдем вон в тот коридор, я зайду в туалет, а ты в коридоре тихо стой и води локаторами туда-сюда, на всякий случай. И будь готов к беготне, потому что Павлик сразу нас засечет, когда я… Короче говоря, через минуту он сразу поймет, учует — где мы, в то время как я очень плохо себе представляю на данный момент, где он. Неожиданности возможны… Стой здесь, а я пошла, я быстро…

Мишка на подрагивающих ногах стоял и ждал возле двери туалета, считая про себя секунды: со Светкой не так страшно, Светка опытная колдунья, главное, чтобы это она из дверей вышла живая и теплая, а не голодный демон-истукан тварь сукин сын Павлик, сволочь!

За стеной коротко загремела вода из бачка.

— Ух, Светка! Я уже забоялся, что он тебя…

— К счастью, пока еще нет. Но я его засекла, где он, поскольку он меня засек. Поэтому помчались! Дорогу достоверно знаешь хоть какую-нибудь?

— Ну, так… Не знаю. Увижу — вспомню, и все. В башке все путается.

— Ха, еще бы! Ладно, фигня, один маршрут я уже освоила, вижу его: вниз, прямо, вверх, по коридору направо — и во двор. Во дворе я затру наш след, и по другой лестнице опять в замок. Эх, был бы дождь, было бы куда проще.

— Прошлой ночью был.

— Поэтому ты и жив остался, что дождь стоял долог и тебя укрыл, как зайчика в норке. Был еще такой фильм: 'И дождь смывает все следы'.

— Н-не помню.

— Он старый, давно шел. Ах, если бы действительно дождь начался, такой, знаешь, настоящий, наш питерский, сутки напролет, или хотя бы как вчера, мы бы преотлично дождались рассвета прямо во дворе, а от холода и сырости нас с тобой я бы худо-бедно уберегла. Но — сам видишь: звезды, луна.

— Вижу. Только зайчики себе норок не вьют и не копают, в отличие от барсуков и кроликов.

— Разве?.. Ну и пусть!.. Мне что одни, что другие, главное, ты мысль мою понял.

— Слушай, Свет, а ты разве не можешь дождь наслать? Ты же у нас при делах, колдунья? Кстати говоря, в порядке ответного ликбеза… Ты давеча странный термин употребила… Что такое 'зааминить'? Если я правильно запомнил это слово?

— Зааминить?.. А!.. Фигня, по типу шутки о бесполезности иных заклинаний, это у нас такой шуточный жаргон: трижды произнести 'аминь', чтобы нейтрализовать вражескую нечистую силу. Бредятина, полная неправда, колдовской прикол. Понял да? Теперь насчет дождя: нет, не могу. Теоретически да, мне по силам, но для этого нужно готовиться, подбирать точные заклинания и вещественные ингредиенты к ним… Плюс учитывать чужие интересы, чтобы ненароком на чужую колдовскую мозоль не наступить, в городе без этого никуда… А вот так, без подготовки, одним мановением руки, даже в сельской местности не сумею. Для такого дела нужно быть весьма крутым колдуном, вот — как дядя Вяча! Завтра я его отыщу, кровь из носу! Но до завтра нам еще нужно дожить. Вон он! Бежим!

Павлик вышел из коридорной стены сзади, чуть ли не в шаге от них — по крайней мере, Мишке так почудилось с перепугу, но, видимо, хождение сквозь стены Михайловского замка несколько затруднительно даже для демонов, если самому замку не угодно им в этом помогать… Пока они со Светкой с дробным топотом сыпались вниз, по каменным ступеням лестничных пролетов, Мишка успел осознать сию истину и удивиться — откуда это знание в нем взялось, насчет замковых стен? Даже не уверенность, а именно знание! Стена стене рознь: иные для замка ничего не значат, а чтобы сквозь некоторые — лучше бы согласием заручиться…

— Светик, у меня такой глюк, ну, как бы понимание, что замок нам слегка помогает…

— Да? Именно нам, именно он? Чушь, по-моему! Я слышала про артефакты, которые ведут себя как… ну… как бы являются самостоятельными существами, типа того, но чтобы у нас в Питере, и чтобы таких размеров… Хотя… про метрополитен давно уже ходят такие слухи… И про сам град Питер тоже, во что я лично верю стопудово, но про Инженерный замок ни разу ничего подобного не слыхивала. Тебе наверняка просто показалось от неопытности.

— Про Михайловский.

— Что? Что говоришь?..

— Он хочет, как мне кажется, и мне очень сильно кажется, чтобы его называли Михайловским замком, а не Инженерным.

— Ладно, пусть Михайловский, мне бара-бир. Есть, оторвались, вроде бы. Итак, сейчас опять выходим во двор, на новый круг нашего марафона. Теперь у обоих ушки на макушке: ночь в разгаре, Павлик в полной своей вонючей силе! Он оказался очень, очень силен. Хорошо хоть, глуповат и не слишком поворотлив. Но этими его качествами обольщаться нам с тобой не стоит, ибо сила и упорство в поисках пищи неминуемо превозможет эти его мелкие недостатки, как это уже происходит много лет подряд. Помни, Миш: стоим, отдыхаем, смотрим во все стороны, потихонечку общаемся. Как чуть что, как зашевелилась аура его — моя лекция прерывается, и мы с тобой, ни одной секунды не медля, врываемся в противоположную дверь и вновь начинаем наматывать клубок…

— Да, да, Света, я все понял, зайчик из норки, ты рули, как тебе чутье подсказывает. Но с замком я останусь при своем мнении. Тем более, что и Спиридон, солдат Спиридон мне намекнул насчет этого.

— Я уже зайчик? Приятно слышать… от тебя, мой мальчик!.. — Светка нажала голосом на последние два слова, чтобы звучало как можно более жеманно, и звонко засмеялась своей шутке. И Мишка вслед за нею, сам не зная почему, просто ощутив некое внутреннее сближение с этой невысокой худенькой брюнеткой… язык не поворачивался назвать ее ни теткой, ни герлой, ни…

— Светик… А тебе не кажется, что мы довольно долго стоим и отдыхаем?

— А ты что, приглашаешь прилечь отдохнуть, прямо на асфальт?

Тихо, очень тихо было вокруг, и Мишка понимал, что тишина эта не вполне естественна, потому что в центре Санкт-Петербурга всегда есть жизнь, свет и звуки: плещет вода, речная и небесная, шуршат автомобильные шины, гудят суда на Неве, потрескивают неоновые всполохи рекламных картинок, светятся окна, мигают светофоры и проблесковые маячки служб экстренного вызова… Весь этот хюманистический бульон неустанно заполняет питерскую ночь, доверху, и только с рассветом выплескивается через край, превращается в наводнение… Однако сегодня ночью… прошлую Мишка помнил не то чтобы плоховато, но и не во всех подробностях… во всяком случае, в предыдущую ночь шел дождь и был шум от дождя… и смех от людей снаружи слышался, но это было в самом начале ночи… а сегодня очень уж тихо. Если прислушаться изо всех сил — можно уловить некие звуки, если поднять глаза к небу — легко увидеть звезды, месяц, движение облаков…

— Нет, Светик, я не приглашаю и не собираюсь прилечь. Как ты считаешь — замок гасит посторонние звуки, или мне это чудится?

— Что ты имеешь в виду? Я тебя не совсем… А! Поняла. Да, обычное дело. Артефакт он или нет, но мы сейчас находимся в некоем кусочке пространства, спелёнатым заклинаниями и аурой от всяких-разных посторонних простецов. Как правило, воздействие получается обоюдным: нас не видно — и нам не слышны посторонние звуки. На тебя магия сия действует побольше, как на основного фигуранта, на меня поменьше. Если бы можно было сравнить то, что слышу я и ты, наверняка была бы разница в мою пользу. Но не потому, что я сильнее или ушастее, а… А почему ты этот разговор завел? Почему ты дергаешься, головой вертишь? Мишель, ты чего?

Мишка и сам не понимал причины внезапно возросшей своей тревоги, но только… Они стоят почти в самом центре пустого двора, все, что можно видеть и чуять, они со Светкой воспринимают, ни с одной стороны Павлик незамеченным не подкрадется… не должен подобраться… Наверняка прошло больше двадцати минут, и тот, кто встал на их след не может потерять чутье так надолго…

Ночное небо приглушенно каркнуло и стряхнуло на черный асфальт двора не менее черную птицу. Ворона с подозрением взглянула на Мишку, потом на Свету — взмах крылами — и перелетала метра на два подальше от них… Что ей здесь надо? Не спит, не колдует, мошек не клюет, зернышки не сбирает… Суетится на месте и всё, а глаза-бусинки вроде как отсвечивают красным…

Светка первая открыла рот и ответила на невысказанные Мишкины мысли.

— Ночью, знаешь ли, кареглазых демонов или нечисть-синеглазку ты не встретишь. А ворОны и вОроны еще с бронзового века, или даже раньше, с нечистью на ты. Я… я тоже не знаю, что ей здесь надо. Миш, а Миш? А ведь ты прав. Меня твои слова и этот ворона-мальчик чуть поддернули, и я взялась с дополнительными силами сканировать… ну, прощупывать окружающее… И вот что получается… Ты не на меня смотри, а на ворону смотри, и паче того по сторонам поглядывай… Представляешь, я как бы ощутила два слоя укутывающих заклинаний на нас с тобой… Заклинаний или аур, не важно, как это называть, главное, чтобы ты понимал…

— Света, я понимаю, но и ты не тяни резину, излагай резвее, мне уже и так страшно!

— А я о чем? Один слой — не знаю, может и замок его наслал, но именно он и погашает для нас посторонние звуки, которые могут помешать нам учуять главное… Потому и тишина, и даже местная малозначащая нечисть, вроде кувшинных философов, пахнуть почти перестала…

— Угу. Отфильтрованы фоновые шумы. А второй? И что ворона?

— А второй вроде легкого яда, убаюкивающий… Бежим.

Мишка и Света привычно сцепились ладонями и побежали к трансформаторной будке, вмурованной в восточную стену дворца. Бежали неуверенно, как бы стесняясь, как бы впрок, не видя и толком не ощущая повода к беготне, но асфальт вдруг пошел трещинами и распахнулся во все стороны, словно бы лопнула огромная пятилучевая снежинка, начертанная в том месте, где они оба только что стояли.

Император Павлик выпрыгнул из асфальтовых пределов непривычно резво, когти наружу, Мишка его таким шустрым еще не видел. Ворона закаркала, вроде бы клюнула, Павлик взвыл — второпях не понять, реально он звуки генерирует, или Мишке колдовским слухам это воспринимает — чпок! И хруст… съел ворону, сожрал в один миг! Но этот миг, все-таки, задержал Павлика на месте, позволил увеличить дистанцию. Лучше отвернуться и не отвлекаться, и Светку собой прикрыть… Холод наплывает… Сердце ухнуло куда-то вниз, спина и затылок окаменели, в предчувствии павликовых когтей… Светка взмахнула руками, хлопнула ладонью об ладонь, щеколды на обеих дверях будки вскрикнули ржаво, шевельнулись… Левая дверь застряла, не захотела открываться, но та, что ближе к Мишке, в правом узком проеме, распахнулась мгновенно и так же стремительно захлопнулась за беглецами.

Темнота им не мешала видеть, Мишка сразу же различил нужную дверцу, уже полуоткрытую, которая — внутренний вход из замка в будку и обратно…

— Светик, скорее же!

— Не бойся, Мишель, обломается он! — Света обернулась на ходу и даже успела чмокнуть Мишку в подбородок. — Мы-то с тобой как бы в бесхозное помещение ворвались, нам, кроме дурацких запоров ничего не понадобилось преодолевать, а вот гражданин Император попотеет, прежде чем сумеет войти без спросу… ну… в комнату, в дом, в жилое помещение, грубо говоря. Как только мы с тобой сюда вошли — оно, никому не принадлежащее, мгновенно приобретает права и свойства жилища. Понял? Мы такого разрешения не дадим, это однозначно, пусть преодолевает с помощью грубой демонической силы. Уж и не знаю — с кем он будет сражаться за возможность войти, с самим собой или с домом, но уж точно, что не с нами, ждать мы его не будем. Но мы все равно — вперед-вперед-вперед! Не уповая на колдовскую святость очага.

— Угу, понятно. А если бы в той будке кроме нас кто-то был? Типа того, что пьяный монтер остался ночевать? Нам труднее было бы входить?

— Если дверь заперта, а мы в колдовском виде? Безусловно! В этом бы случае нас с тобой уже ели перед входом в будку. Но эта ворона, Мишель!..

— Что ворона?

— Не случайность, вот что. Может, и впрямь кто-то нам… вернее, тебе покровительствует. Ты ведь Миша — и замок Михайловский. Тезки почти.

— Я как раз только что тебе хотел об этом сказать… А почему опять сюда? Запутываем?

— Запутываем. Дальше побежали!

Мишка за эти сутки с лишним такой намотал километраж в пределах Михайловского замка, что уже во тьме и среди стен начал понимать топографию местности: вот сейчас они где-то на уровне подвалов, очень близко к воде, омывающей южную часть стены… ближе к юго-западной… Даже Мишка чувствует промозглую сырость этого места, что уж там о Светке говорить. Наверняка продрогла.

— Светик, тебе не холодно?

— Есть немного. Только на самом деле это фигня: побегала — согрелась. Плохо, что я начинаю уставать, физически и ментально. Я ведь все эти сутки не спала толком и не ела, потому что встревожилась: у нас с тобой вроде бы как ниточка натянулась… такая, индивидуальная, нечто вроде персонального радиомаячка, а потом бац! — прервалась. Я уж всякое нехорошее думала, вплоть до… А сама все равно верю: он жив! И взялась искать, как та ищейка Мухтар, по остывшему следу. Ну, и устала. Хорошо бы грабануть людишек, персонал замка, на свитерок да носочки… А то у меня зуб на зуб…

Мишка ощупал свою тоненькую рубашку… тепла в ней негусто, не поможет…

— Ну, давай грабанем. Мы же мимо этих точек пробегали — там живые люди сидят-лежат, там теплые вещи… А утром отдадим, все честно будет? А, Светик? Пусть я буду виноват в содеянном?

— Ты что, дур… гм… Я пошутила, так делать-поступать нельзя, очень опасно!

— Почему нельзя и почему опасно?

— Дай сюда руку, левую, она к сердцу ближе. Пока отдыхаем, я буду ее растирать и рассказывать. Минут пятнадцать у нас есть.

ГЛАВА 6

Оказывается — да, все весьма непросто в колдовском мире, сложно по обе стороны бытия, совсем не так, как это представляют себе простецы и сочинители сказок! Сравнительно недавно, если считать по геологическим меркам, но устойчиво существует на Земле феномен, под названием ноосфера, и всегда устойчивость ее поддерживается в состоянии динамического равновесия, которое обеспечивают разнонаправленные — порою взаимоисключающие — усилия всего живущего на земле: москитов, зебр, людей, призраков, кальмаров, барсуков, планктона, демонов, голубей, собак, домовых, бактерий, оборотней… Иной раз даже ученым непросто ответить на тот или иной конкретный вопрос бытия: почему, например, голуби ведут себя так, а не иначе? Почему они такие глупые, слабосильные, относительно неуклюжие, почти всегда несамостоятельные в деле добычи пищи, особенно в мегаполисах? Пинай их ногами, трави отравами, науськивай собак, отстреливай из рогатки, изведи их напрочь из городской жизни в погоне за чистотой — они ведь не отомстят и сопротивления не окажут!?

Но живут голуби, во всех городах мира живут и вымирать не собираются! Почему!? Потому что они встроены природою в систему равновесия, потому что природа защищает и подкармливает их через других своих детей: через человечество, например, которое, по закону больших чисел ежели считать, чаще голубей защищает, нежели топчет, травит, стреляет и пожирает.

В этом месте Светиного рассказа, насчет всеохватности городской ноосферы голубями, Мишка разинул было рот — возразить примером: дескать в северокорейском городе Пхеньяне голубей нет, но посчитал ненужным перебивать… не принципиальное возражение.

…То же и с людишками в глубоком мире колдовском: Мишка со Светой сто раз пробегали мимо комнатенок-будок с так называемыми дежурными по Инженерному замку: или вяжут при тихом свете настольных и настенных ламп, или по телефону болтают, по казенному, с диском, в последние годы все чаще 'гаджетами' пользуются, а еще чаще дремлют на боевом посту, губы распустив, и никакой Император Павлик им в этом не указ! Голодному демону почти все равно — кого пожрать: тетку-дежурную или Мишку, но так уж сформировано тысячелетиями совместного обитания, настолько тесного, настолько переплетенного, в котором уже не различить и не разобраться, кто у кого синантроп, что любое незамаскированное нападение на соседей по бытию — опасно и для нападающих! Или экзорсистов позовут, или нечистое место сожгут, или подмажут конкурентную нечисть для междоусобной войны до полного истребления… Людишки, в отличие от голубей, хитры и злопамятны. Очень хитры и очень злопамятны! И еще менее практичны, чем голуби: увлеченные, одержимые своими дурацкими идеями людишки не постоят за ценой, утолить свою кровопролитную жажду познания, чтобы потешить свою неугомонную лютость, чтобы развлечься в деле защиты попранной справедливости: ах, вы наших рыб отравили — так мы все ваше селение вырежем, от мала до велика! Заодно и нечисть вашу дотла изведем, чтобы лихоманку не насылали, чтобы колодцы не загаживали, чтобы коням гривы не спутывали!!!

Света объясняет, как умеет, перепрыгивая с пятого на десятое, а Мишке любопытно! Оказывается, даже сказка состоит в основном из будней! Глаза у Светы горят, ладони так и порхают возле Мишки, словно бы Света колдует, морок наводит, а не рассказывает. Не может быть, чтобы она была в таком возрасте, как уверяет, на вид ничуть не старше Мишки, причем безо всякой косметики.

— Светик, а почему ты все время говоришь 'людишки'? Они — людишки, он, она — людишок?..

Девушка осеклась и смутилась на секунду.

— Ну… привыкла. В нашем же кругу — о чем еще говорить? В основном о людях и говорим. Оттуда приходят к нам впечатления, силы, стимулы… жизненные интересы…

— А почему оттуда, а не наоборот? Вы же сильнее, долговечнее, опытнее… Может быть даже умнее?

— Не знаю, как насчет умнее, но в остальном — безусловно. Да, может и умнее, но — видишь ли в чем дело — колдовской ум слишком рано лениться начинает. Он, колдун любого пола — пусть для краткости он, хотя, можно и она — и двухсот лет не прожил, а уже все понял про себя и про других, человеческая карьера ему как правило не нужна, или обрыдла, если он ее попробовал, бытовой достаток худо-бедно ему всегда обеспечен… Миш, долго рассказывать и доказывать по этой теме, пока просто на слово поверь… Я многих долголетиков повидала, послушала их рассказы да сетования… И остается в нашем мире три основных стимула: перво-наперво, продлять свое существование неопределенно долго, как можно дольше, во-вторых, охранять свою повседневную жизнь от поползновения врагов, а их много у колдуна, ибо накапливаются они с течением времени быстрее, нежели убывают… И в третьих — искать развлечения на свою голову и задницу, ибо времени у нас более чем достаточно, в сравнении с людиш… с человеками, и его надобно куда-то девать.

— И что за развлечения у вас?

— Почему это — у нас, Мишель? — ты теперь тоже по нашу сторону. Обычные развлечения, все как у людей: шмотки, цацки, игры, дружба, вражда, любовь, ревность, дети… Все как у простых обычных людей: у кого пасека, а у другого путешествия… Вот, в политику очень редко лезут, ну очень нечасто, по пальцам перечесть!

— А почему редко?

— Чисто мужской вопрос, девчонка просто бы кивнула — и все. Потому редко, что велик шанс наскочить на противоположные интересы огромного множества людей, а также и другой нечисти, аполитичной и, в то же время, не менее сильной. Оно, казалось бы, и пустяк на первый погляд — подумаешь, политика! — да только почему-то долгожителей среди нас, среди тех кто сунулся в политические воды, почти нет: ты, политик, всегда на виду, и неминуемо прорывается против тебя волна слепой и зрячей злобы, совместно людишково-колдовской, и слишком уж волна эта велика, чистое цунами, в то время как сторонников у тебя как у политика нет, во всяком случае — среди людей.

— А почему нет?

— Мишель, ну ёкалэмэнэ! Ты уже достал своими почему! Потому что! Потому что на линии фронта против тебя, против политика, злобная ненависть, а у тебя в тылу злобная зависть! Выживи, попробуй-ка, если на тебя зубы точат противники, да плюс так называемые сторонники, исподтишка!.. Ой… Тебе не кажется, что затишье у нас слишком долгое, а, Миш?

Ловкая особа эта Светка: увидев, что собеседник раздражен и нахмурился от ее сердитых слов, тотчас сбавила тон, переменила тему с отвлеченной на животрепещущую, улыбнулась, сделала большие виноватые глаза, придвинулась к нему поближе, смотрит снизу вверх, чтобы Мишке явственнее ощущалось, насколько он ее выше, мощнее… Он видит ее хитрости, он уже опытный, не раз и не два с девчонками на дискотеках и в походах обнимался почти по-взрослому, а все равно — приятно!.. Она что-то про затишье говорила…

Мишка спохватился и замер, прислушиваясь… а может уже и принюхиваясь… как гонимый зверь… Действительно странно, очень странно. Истукана поблизости нет, может, заблудился, на радость им со Светкой?.. Мишка уже научился отличать от других колдовских впечатлений — тот самый, особый, 'фирменный' микс из депресняка и ужаса, который исходит конкретно от Императора Павлика. И странность в том, что холодок на сердце есть, он сгущается и распространяется, но точняк, что не от Павлика…

— Хрень какая-то! Светик, вроде бы что-то такое есть вокруг нас, что-то угрожающее, но я не врублюсь — что именно?

Светка мелко покивала и вцепилась в Мишкину ладонь.

— Миш, я пока сама не очень… я тоже вроде бы что-то такое чувствую, но ты здесь больше освоился… Ладно, в другой раз побоимся, а сейчас дело надо делать. Стой здесь и не отрывай от меня взгляда. Заметишь что-нибудь этакое — сразу кричи.

Света разжала пальцы — видно было, что с усилием, с неохотой, потом развернулась и медленно, словно крадучись, пошла прочь от Мишки, в сторону закрытого наглухо, замазанного известкой отверстия, похожего на шлем витязя из компьютерной игрушки 'Богатыри'; наверное, когда-то здесь было окно или бойница…

Откуда им обоим было знать, что именно в этом укромном закутке Михайловского замка, поближе к своим водяным владениям, подальше от сгустков ей чуждой околочеловеческой ауры, свила себе гнездо нечисть и нежить по прозвищу Авралка. Демон Император Павлик основательно ее потрепал, почти до развоплощения, но она все-таки уцелела и теперь изнывала от лютых ран, злобы и неутолимого голода.

'Света, стой! Не ходи туда!' — Мишке очень хотелось прокричать это предупреждение вслух, но он не решился, понадеявшись на Светкины умения и опытность.

Что-то косматое и черное, чернее окружающего мрака, выскочило то ли из этого замурованного отверстия, то ли упало с потолка — мгновение! — и черная тварь словно медуза или кракен облепило со всех сторон Светкину голову, грудь… Коридорное пространство прошил очень высокий свист, почти ультразвук, способный свести с ума и парализовать все живое вокруг. Но как раз на Мишку свист произвел действие почти противоположное. Он видел, что оглушенная Светка без памяти оседает на каменные плиты, он мгновенно вспомнил, где уже слышал этот вой-свист…

Авралка! Демон, или сонм демонов, похожий на грязную швабру… Спиридон рассказывал… Стало быть, Авралка оправилась от драки с императором Павликом очень быстро и опять готова жрать и убивать!..

Мишка заорал, что было сил, и не раздумывая бросился вперед, на эти гнусно шевелящиеся веревки-щупальца. Он ткнул кулаком куда-то наугад (лишь бы в Светку не попасть!), пальцы ухватились за мерзкую и скользкую плоть… дернул на себя и дал пинка в этот червяной сгусток!

— Отпусти, сука! Н-на!!!

Хорошо бы колдануть как-то… — пробилась сквозь истерику мысль… — да вот — как!?

— Отпусти, приказываю! Сгинь, сволочь! Замок, помоги! Спиридон! Солдат Спиридон! Выручай!..

Темь в коридоре — хоть глаз выколи, но для Мишки одна тьма уже не похожа на другую тьму: природная для него как жиденькие сумерки, зато тьма, которая Авралка, почти непроглядная чернота, может быть, чуть с багровым… Сквозь стену пролетел еще один сгусток мрака, но этот — как вспышка, только наоборот! Авралка заверещала, и у Мишки в голове даже сомнения не возникло, что слышит он уже не только злобную жажду убивать, но и Авралкину боль… Полыхнул еще один сгусток мрака, и в Мишкиной голове сам собой обозначился голос солдата Спиридона:

— Уж всё! Дважды пальнул, теперь перезаряжаться, чистить фузею, теперь ты уж сам…

Страх одной нечисти, раненой другой нечистью, настолько взбодрил Мишку, что он опять заорал вслух какие-то ругательства, приказы, пнул раз и другой… Оказывается, в правой руке его по-прежнему дергается щупальце — и этому щупальцу больно, так же как от выстрела солдата Спиридона!..

— Порву на хрен, сволочь! Где у тебя п-пасть!?

Мишка бился люто, решительно и почти бесстрашно. Что-то залепило рот — укусил не хуже бультерьера! Щупальца кусок отхватил челюстями и выплюнул!.. Света пребывала без сознания, лежа на пыльном полу, от Павлика никаких следов, Авралка верещит и завывает на всех регистрах…

'А люди наверняка ничего этого не слышат!' — опять мелькнула в голове никчемная, совершенно посторонняя здесь догадка.

— Прокляну, гадина! Убейся ап стену! Отпусти, я сказал! Растопчу, сука!!! Мало тебе, что ли!?

Видимо, и впрямь в Мишке были какие-то природные задатки нечистой силы, а может и сам большой хозяин, Михайловский замок, его поддержал, плеснув свою мощь на Мишкины крики и на выстрелы игрушечного солдата Спиридона, но только Авралка первая не выдержала схватки с подлыми пришельцами, ворвавшимися в ее логово: продолжая верещать на ультразвуковых частотах, она расцепила многочисленные шупальца-веревки и прыгнула сквозь стену в воду, в свои служебные угодья. Там ей не отдохнуть как следует, там надо службу замку нести, но зато подлые колдунишки-людишки с демонами оставят ее в покое…

Руки трясутся, язык и десны словно ошпарены, изо рта воняет какой-то гнилью, но… Отстала, сволочь…

— Светик! Алё!?.. Ты жива!? Светик, очнись! — Мишка подхватил Свету за плечи, полуобнял левой рукой, то шепчет, то завывает, не в силах поверить, что…

Девушка приоткрыла веки… зрачки во всю радужку… но она жива… Жива!.. Наконец-то! Плевать на миллион Павликов, главное, чтобы Света…

— Светик, слышишь меня, ау!? — Девушка, все еще без сознания, жалобно охнула, зрачки ее затрепетали… — Света, Света, алё!.. Очнись, все хорошо!..

Мишка бормочет, а сам поглаживает свободной ладонью — нет, пальцы не ощущают ни крови, ни ран…

— Да… жива… все нормально… Кто-то напал, да? Мишель, это ты? Холодно-то как…

У Мишки пудовая гиря с души свалилась… и тотчас вернулась — тревогой по прежнему поводу… Они ведь со Светой не просто так здесь на каменном полу в обнимку сидят, они в бегах… И тревога-то нарастает лавинообразно, и на сей раз она Мишке очень хорошо знакома, он ее изучил, что называется, на вкус, цвет и запах…

— Я, я, я!.. Это я, Светик, это на тебя Авралка напала, но мы со Спиридоном ее уже отогнали!.. Все, сбежала Авралка, нет ее!.. Просыпайся, Света, очнись скорее, здесь очень опасно…

Света заулыбалась, попыталась высвободиться из Мишкиных рук и сесть, но было ясно, что она еще не пришла в полный рассудок, и жизненных сил у нее — самая капелька на донышке… зрачки дрожат…

— Я так устала…

— Еще бы! Ты не трепыхайся, а просто держись за меня, и мы пойдем… побредем куда глаза глядят, в поисках другого безопасного места… Я же не знаю — надолго ли мы Авралку отметелили… Во-от, так… и пойдем помаленечку.

Они встали, и в первые мгновения пути, Света, повисшая на груди и шее у Мишки, показалась ему почти невесомой, но стоило только сделать несколько шагов…

— Был бы я по эту сторону реальности, — вслух подумал Мишка, — пот бы с меня лил ведрами…

— Что, Мишель… я не совсем поняла… что за ведра…

— Да все в порядке. Я говорю — до рассвета еще чертова куча времени, думаю, куда нам деваться!? Этот хмырь где-то рядом, он все ближе, и я его чувствую.

— Да, я понимаю… У тебя такая рука прохладная… и шея…

— Это потому, что я сейчас нежить. И не уверен, что когда-нибудь сумею вернуться в прежнее… Он!..

Мишка и Света уже доковыляли до лестничного пролета, идущего от подвала и вверх, под самую крышу, когда сквозь серую металлическую дверь в стене, метрах в четырех сзади, протиснулся мрачно-багровый сгусток нагнетаемого ужаса и голодной злобы. В коридоре тускло светила настенная лампа, но силуэт императора Павлика четче от этого не стал, просто движется нечто невнятное и темное, неестественных, для тумана и дыма, геометрических форм.

Откуда в Мишке прыть и сила взялись! Когда они только еще начали идти, левая рука девушки была перекинута через Мишкину шею, и ее ладонь он придерживал своею левою ладонью, правая рука оставалась свободной, теперь же он подхватил Свету под коленки, и с нею на руках побежал вверх, надеясь, что и в этот раз Павлик будет тормозить на лестничных переходах… Так оно и вышло; демон-людоед вообще не отличался стремительностью, но Мишка предметно понимал простую, логически выводимую истину: в своих охотничьих угодьях, при наличии времени и на ограниченном пространстве — демон рано или поздно загонит кого угодно. А сейчас у Мишки у самого лопнет и сердце, и воля, и струна жизненной силы. На бегу, на втором этаже, в очередном полутемном коридоре, мелькнула предательская мыслишка: отпить у Светки децл жизненной силы, подкрепиться малость, а потом он ей каким-нибудь образом отдаст… Все равно она практически без памяти, а была бы в сознании — наверняка бы согласилась… Ведь он бы совсем немножечко… на общее благое дело, так сказать…

Сделать это — очень и очень просто: надо вытянуть губы, притиснуть их к Светкиной шее и вдохнуть… раз… и другой… и… НЕТ.

— Нет, ни за что! Я этого больше, чем Павлика и Авралку, больше, чем родичей погибших боюсь! Вместе взятых!

— Что, Мишенька… что ты кричишь… я слышу тебя…

— Все нормально, это я так… мысли вслух. Минуты на две, на три мы оторвались, но теперь дальше думать надо, а у меня башка не варит и ноги подгибаются…

— Давай… я сама попробую… только надо отдохнуть… положи меня где-нибудь… я посплю…

— Угу, посплю! Сейчас самое время спать, ага!.. Э! Светик, очнись на мгновение! Может, нам на башенку подняться? Там мана. Чисто силы поправить? По паре глоточков, а?

— О, нет. О, нет, Мишель… о, нет, только не это… умоляю…

Тихий шелест этих Светиных мольб пронял Мишку до глубины, до того самого морозного комочка в груди, который так почему-то и не растаял после давешнего вдоха зловещей синей маны со звонницы замка.

— Ок, аргумент принят. Ладно, я врубился в дальнейшее: от одного сукина сына побежим прятаться к другому сукину сыну! — Мишка чуть было не назвал вслух имя Феликса, но вовремя осекся: надежнее будет молча пути-дороги выбирать.

Двери в зал с витринами послушно, как и в прошлую ночь, распахнулись перед Мишкой; все здесь было как вчера: бородатый мужик в санях, похожий на Льва Толстого, дамы в длинных платьях, лысый чувак с глазами на выкате… И этот… руки в брюки.

— Ваша светлость, я опять к вам, и все по тому же вопросу. Поможете?

— Миша? Вот уж нежданная встреча! Нет, я конечно же, чувствовал, что ты где-то там носишься по коридорам, то туда, то оттуда… подобно мальчугану-престолонаследнику, играющему в прятки со своей дворцовой челядью… Но потом все притихло, и я был уверен, что его Величество Павел Петрович наконец приступил к ужину… он любит полуночные трапезы…

— Нет, я жив. У вас отменное чувство юмора, ваша светлость.

— Разве?.. Польщен. Пажеский корпус многое потерял, Миша, лишившись такого славного кадета, как ты… Но, возвращаясь к нашим делам, я вижу, что ты не один, и что худосочная незнакомка у тебя на руках серьезно больна… Аплодирую твоему благородству, но выбор не одобряю.

— Да, Авралка на нее напала. Ваша светлость, блин! Я чую, что Павлик скоро будет здесь! Вы готовы помочь нам, или как?

— Скажем так, готов. С каждого по десяти процентов.

Мишка взвесил мысленно — чем обернется для него потеря десяти процентов ауры, если вчера он с пяти себя весьма хреново ощутил через какое-то время. Хотя… по логике вещей… те пять процентов наложились на полное отсутствие подпитки, ибо сутки назад Мишка было полный лошок в колдовском обмене колдовских веществ… Он и сейчас не академик Павлов, но…

— Ваша светлость, насчет себя — согласен. А с девушкой — ну сами же видите, что Авралка из нее сил немеряно высосала… Проще к Павлику в пасть швырнуть!

— Швырни, толковая мысль. Нам обоим сразу же гораздо проще будет решать свои вопросы. Итак?

— Она будет со мной, и никак иначе. С меня десять, с нее пять. Эти пять — в натуре тоже с меня, а не с нее. С меня — но за нее. Или ухожу. Решай сам.

Феликс переступил ногами на своем бронзовом плоском постаментике, вынул руки из карманов брюк и сцепил их в замок пред собою, закрыв рот.

— Ты наглец и амикошон, дубина, мужлан, плебей. В иные времена ты бы уже был за дверью, выгнанный в тычки!.. Но мне чем-то нужно кормить эту свору бездельников и дармоежек, что меня окружают… в прямом и переносном смысле этого слова… иначе, в одну безлунную голодную ночь… чернь всегда чернь, хоть в бронзе она, хоть в граните, в любой ипостаси чернь и толпа, не только во плоти. Будь по-твоему: пятнадцать с тебя и два часа укрытия. Или уходи, торговля закончена. Решай сам.

Князь Феликс был взбешен Мишкиной твердостью и явно дошел до черты, за которую он уже не перейдет… Да, это очевидно, посему надо брать, что дают.

— Согласен.

Мишке очень хотелось уразуметь, хватит ли этих двух часов, чтобы продержаться до рассвета, а если не хватит — каков зазор по времени? По логике — понятно, что не хватит, иначе бы этот Феликс не назначал два часа, сказал бы, что да, что до рассвета, вот и всё… Эх, жаль, что он филонил на уроках астрономии… Во сколько рассвет в питерских широтах на границе лета и осени? — Он не помнит, даже питерскую широту не помнит… где-то градусов под шестьдесят северной… Спи, спи, Светик, пока все ок, набирайся сил… Долгота — ну, здесь проще: пулковский меридиан, и разница с гринвичем… нет, бесполезно. Эх, был бы настенный календарь под рукой, как у них дома был, на кухне… пока она не сгорела вместе с родичами… Там и рассветы были обозначены, и лунные фазы… Мишка напрягся, в попытке включить внутренние резервы мозга: типа, зажмурил глаза — и перед внутренним взором фотографический отпечаток нужного листочка… Ничего подобного.

Света застонала, глаза ее вновь бездумно открылись. Лежала она просто на каменном полу возле окна, там, где Мишка и в прошлую ночь сидел-прятался. Голову ее Мишка положил себе на колени, а сам сидел — ноги калачиком, чтобы Светке удобнее. Он даже сначала обнял ее за плечи, чтобы согреть, но быстро сообразил, что может получиться наоборот: это Светик теплая, как и полагается живому человеку, а он…

— Миша, холодно мне. Похоже, я умираю… Лицо у Светы бледное, почти белое, на устах нечто вроде виноватой улыбки… И Мишку пробил ужас, да такой яркий, куда там Павлику насылать!.. Она не врет, она так действительно чувствует…

И, как всегда в стрессовых ситуациях, извилины в Мишкиной голове стали вибрировать шустрее обычного… Крови нет, ран нет, смертных заклятий тоже наверняка нет, стало быть — причина в Авралке, та выпила силы из Светы, ауры лишила… Надо восполнять, но как?

— Светик, Светик, Светик, ау! Ку-ку! Алё! Все хорошо, просто тебе нужно подкрепиться! Тонус наберешь — и все будет ок! Можешь подсказать, как… это сделать для тебя?

Света слабо покачала головой из стороны в сторону — нет, она не может подсказать… просто сил у нее нет, чтобы думать и подсказывать… спать…

— Света, очнись! Глаза нельзя закрывать! Нельзя! — Мишка беспомощно оглянулся по сторонам…

Ого! А тут прежнее сонное болотце вон как взбаламутилось: князь Феликс стоит спиной к нему, весь в мертвом напряжении (оборону держит, отвлечься ни на что не может, злой-презлой, по ауре чувствуется!) а его подданные тихо ропщут — на него, на Мишку, что он шумит и ненужные волны гонит, императора Павлика приманивает!.. Да плевать на них на всех, он заплатил! Что же делать-то?..

— Светик! Не спи! Можешь меня за руку укусить, а? Или за палец? И пару глоточков, как в фильмах?

И опять она головой отрицательно, еле-еле уже, лишь коленями почувствовал… От отчаяния Мишка решился сам придумать колдовство, на авось, надеясь только на абстрактную логику: он приблизил к лицу девушки свое лицо, свои губы к ее губам, прижался к ее полуоткрытому рту своим ртом — а на языке и деснах все еще остатки обжигающей гнили от Авралкиных косм — и то ли дунул, то ли крикнул, оставив в мозгу всего лишь один помысел, один приказ: это не поцелуй, Светка, просто живи!

Девушка вздрогнула — и очнулась! Помогло! Вот теперь — явно в разум вошла, даже сесть пытается…

— Мишель, больно!.. Где мы!? Здесь опасно, уходим! — А голосок слаб, все еще еле слышен.

Да только события вокруг не собирались утихать из-за волнений и терзаний в Мишкиной душе: помещение наполнил скрежещущий взвизг князя Феликса, по силе и пронзительности почти не уступающий вою демона Авралки:

— Вон отсюда, уродец!

И еще раз, с тою же подлой пронзительностью, но уже не в Мишкину сторону а куда-то вовне:

— Здесь они, ваше Величество! Оба здесь, вон они!

Мишка и Света на остатках сил одновременно подхватились, держась в обнимку за плечи, и побежали сквозь стену, даже не успев усомниться в том, что она пропустит!.. Раскрылась и пропустила — и тут же схлопнулась вновь, резко приглушив дикий панический ор и рев за спиной, в зале с витринами: похоже, голодный и рассерженный чужими коварствами демон император Павлик решил на ходу, отвлекшись от погони, полакомиться подданными демона князя Феликса… да как бы и не им самим…

Бег по коридору и лестничным пролетам, и вновь по коридору, мимо всех этих трусливых сократов с диогенами, привел опять во двор, и во дворе уже Мишка понял: финиш. Вот теперь приплыли, конец, он же звездец. Колени подогнулись, и он брякнулся ниц, лбом об асфальт. Было не очень больно, и на лбу ни шишки, ни царапины… Просто силы кончились. Видимо, князь Феликс в последний миг успел выдернуть из Мишки положенные по уговору пятнадцать процентов ауры, жизненной силы… И плюс до этого Мишка без счета в Свету выдохнул…

— Мишель… Мишенька, что с тобой!? Вставай, уходить нам надо, он приближается, скоро уже здесь будет…

Мишка зашевелился и медленно встал на четвереньки. Теперь он хорошо понимал, что чувствовала Света, лежа у него на коленях… Брык! — и опять мордой в асфальт. Если ему больно, пусть и не очень, то почему нет крови, царапин?.. А теперь он не боится боли… не боится Павлика…

— Да, да, Светик, сматываться пора, я уже встаю…

— Быстрее, Мишенька! Он уже по лестнице спускается, вот-вот спустится, сейчас во двор выйдет.

— Ок… идем…

Мишка честно сделал еще одну попытку принять вертикальное положение и обезволел, кулем повалился в Светины объятия, но Света — она такая маленькая рядом с ним, и сил у нее тоже негусто…

Брякнулись на асфальт вместе… Светка дернулась раз, другой и вдруг обмякла, сдалась: лежит рядышком и дрожит, и своей теплой ручкой за Мишкину руку держится, а у Мишки ладонь — тово… комнатной температуры, он хоть и не чувствует этого, но знает…

В боковом зрении, на крыльце северного входа-выхода, нарисовалась багровая тьма, это император Павлик за ними пришел… И спасения нет: судя по консистенции тьмы до рассвета еще далеко, заведомо дальше одной-двух минут, которых демону вполне хватит, чтобы доползти до них со Светкой и… Мысли у Мишки ясные, отнюдь не спутанные, башка чистая, просто мозги притормаживают, как движок в компе или в смартфоне… хорошо бы перезагрузиться… опа… есть мысль… надо скорее…

Мишкина рука поползла в карман… тяжела рука, не слушается, далеко трубку искать… не успеть…

— Увалай, ко мне!

И тотчас голову обхватили невидимые наушники:

— Я здесь, мой господин Мишель! Согласно полученному приказу предупреждаю: опасность, смертельная опасность! Защищать? Осталось десять секунд… девять…

— А можешь… защитить?..

— Это мой долг. Шесть… пять…

— Действуй. Убей его, сними угрозу.

— Слушаюсь, мой господин Мишель.

Из правого кармана джинсов невесомо вылетел и беззвучно взорвался сгусток тьмы, с таким же, как у демона Павлика, еле заметным багровым оттенком…

Предсмертный ужас и отчаянная надежда сшиблись в Мишкином сердце и высекли в нем добавочную искру жизни: Мишка рывком сел, сгреб в охапку плачущую навзрыд девушку и перевалил-перекатил через свои ноги направо, как бы загородив ее собой, своим телом от схватки двух темно-багровых демонов. Смысла в этом было немного, но… хоть что-то…

Демон Император Павлик теперь выглядел как абрис высокого и худосочного человека с непомерно длинными пальцами-когтями, а 'демон мобилы' Увалай тоже являл собою силуэт, сгусток мрака, принявшего форму человека, рослого, не ниже Павлика, с толстыми руками и ногами, почему-то в накинутом на голову капюшоне.

Увалай махнул в сторону Павлика удлинившейся правой рукой — видимо, что-то в этой руке было такое… способное причинять урон даже бесплотному демону, ибо яростный рык Павлика тотчас сбился на жалобные взвизги. Но полученный ущерб от трех или четырех ударов подряд не помешал Павлику ударить в ответ — руки у Павлика мелькают словно лопасти у пропеллера… Это уже Увалай заорал, но тоном пониже, чем демон Павлик… но все равно оглушающе противно… Отчего это у всех без исключения демонических сущностей такие мерзкие крики, просто уши в трубочку… Если еще и Авралка прибежит, присоединится к общему хору, то вааще… Мишка попытался рассмеяться собственным мыслям… не получилось.

— Светик, не плачь. Пока они дерутся — можем дернуть куда-нибудь вглубь, время до рассвета потянем?

Светка не ответила, только еще горше завсхлипывала, и Мишка правильно понял ее слезы: у нее у самой сил на донышке, только и осталось 'на поплакать'… а у Мишки и того меньше…

Демоны разошлись не на шутку: то ли Увалай оказался менее грозным, нежели обещал, то ли император Павлик за предыдущие годы сил нагулял в пределах своих охотничьих угодий…

Дерутся отчаянно — что Ахилл с этим… забыл… фильм еще есть такой о Троянской войне…

Мишка преодолел страх и заставил себя глядеть на эти парные пляски двух клубов раскаленной тьмы… Ткнул осторожно пальцем в черно-багровый комок, вырванный из чьей-то демонической плоти — шмякнулся рядом на асфальт и дымится, испаряется прямо на глазах… Словно током продернуло Мишку отвращением! Но это ведь тоже мана! Мишка даже и колебаться не стал: напряг в себе зачаточные колдовские смыслы и попытался усвоить, лежа на боку… Да, это была мана, заряженная потусторонней энергией, мана, которую можно поглотить и усвоить, преобразовав магическую энергию в жизненную силу…

Мишка ухватил в пальцы дымящуюся субстанцию черного цвета и вытянул-высосал ману в себя… Сил заметно прибавилось, Мишка мгновенно почувствовал это восполнение, равно как и осознал: точка! — больше он не способен сделать ни единого глотка, иначе весь вывернется наизнанку, выблюет накопленное и усвоенное вместе с тем, что до этого в нем было… Вот-вот-вот, это примерно, как позавтракать рвотными массами… Нет, ни за что.

Но, по крайней мере, он способен сесть. И ходить, наверное. Ах, если бы Света могла сейчас колдовать, или хотя бы стоять на ногах…

— Светик, ну? Соберись, а? Пока Увалай Павлика мочит, давай все же попробуем смыться…

Но Светка приоткрыла на миг заплаканные глаза и простонала в ответ:

— Не мешай, я… я… чувствую… Мишенька… Я колдую, зову… это всё, что могу…

Светка умолкла и замерла, вся в своем внутреннем напряжении… и пространство двора тоже вдруг стихло! Было два куска мрака — остался один, он перед ними… Широченный, на голове капюшон…

— Увалай, ты?

— Да, я. Сей демон оказался очень могуч! Солдафон, тупица, неуч… Но сил нагулял немеряно, если произносить слова в понятиях свойственных вам, нынешним людишкам.

— Спасибо тебе, Увалай. Если в моих силах чем-нибудь тебя отблагодарить — скажи, и я постараюсь это сделать. Мы со Светой очень тебе благодарны, ну просто очень!

Демон рассмеялся долгим смехом, и делал он это не спеша, словно бы нарочно растягивая удовольствие от процесса, и не было доброты в смехе демона Увалая.

— Ты попросил меня помочь, и второпях не обозначил плату за сие. Будь ты в полной мере людишок, тот самый, что подобрал меня на улице, став моим хозяином, то данной просьбы или приказа вполне хватило бы мне, дабы выполнить его без выгоды и рассуждений, но ты к моменту просьбы уже успел частично перевалить за окоем, отделяющий человеческий мир от нашего… Твоя спутница хорошо это знает, она подтвердит… Впрочем, я не нуждаюсь ни в подтверждениях, ни в одобрении тех, кто отныне для меня, свободного демона Увалая, не более чем…

— Что ты врешь!? Мишель, он врет, просто нагло пытается соврать! Увалай, ты лжец и хочешь стать клятвопреступником! Даже адовым такое не попустят, ни другие адовые, ни тот, кто им хозяин!..

Света вскочила на ноги — ее шатнуло от слабости, но девушка устояла — и хлопнула в ладоши, тотчас же после хлопка развернув их в сторону Увалая. Она быстро и неразборчиво сказала недлинную фразу, видимо, это были заклятия, но Мишка не разобрал ни слова.

Заклинание подействовало: Увалай покачнулся… но и только. И вновь рассмеялся.

— Будучи свободен отныне, я все же не спешу вступать во владение свободою своей, ибо торопиться некуда мне, и вот уже несколько сотен мгновений отнюдь не властны надо мною ни скрепляющие заклятия на предмет, именуемый телефоном, ни воробьиные атаки этого жалкого комочка колдовской плоти, именуемого людишковым прозвищем Светою, ни ты, бывший хозяин, которого я сейчас также съем, заменив за пиршественным столом развоплощенного Павлика, и даже немножко раньше, чем тебя, бедная бранчливая девочка… Ни замок надо мною не властен, ни даже рассвет. Не слушай ее, мой бывший господин Мишель, я не лжец и не клятвопреступник, демонам сие не свойственно по природе вещей. Но внимай мне: ты, уже после договора со мною, первый изменил ткань своего бытия, по доброй ли воле, а может, будучи обманутым… Тем не менее, изменил бытие и себя, свершив уговор с предшественником своим — так я получил возможность освободиться и поквитаться с тобой и другими поработителями, на месяцы, годы или на века ранее, чем предполагал. Мне даже сплетенные со тщанием силки не понадобились, в которые ты непременно бы угодил, завтра или через тысячу лет.

Мишка тупо смотрел на демона Увалая, по-прежнему полулежа на асфальте, а сам лихорадочно думал, мыслил, пытаясь найти хоть какой-то просвет, нащупать хотя бы малейшую вероятность справиться с ситуацией, с демоном… с адовой нечистью…

Демон очень уж говорлив, и если удастся потянуть время… хотя он утверждает, что рассвета не боится… но где-то он слаб и чего-то наверняка боится. Хорошо бы Спиридону мысленно просигналить, хотя силы у игрушечного солдата совсем уж слабенькие…

— Подавишься, любезный. Да, я не искушен в ваших лживых игрищах, но когда я говорю 'подавишься', демон Увалай, я имею в виду именно то, что сказал. Просканируй мою сущность поглубже, обрати внимание на мое холодное сердце с нерастаявшим комочком внутри… Пошарь ментальностями своими по звоннице… она вон там, наверху слева… Не по чину кусаешь, сволочь!..

Светик думает, небось, что Мишка напоследок умом тронулся… но сейчас важнее всего зубы заговорить… любые лишние мгновения — шанс выжить… о, если бы только он умел колдовать по-взрослому… как в фильмах про этих…

— Вижу. Я всегда готов служить тому, кто… я никогда и не отрицал. Но при чем тут ты? Вижу и площадку на башенке, сплошь заполненную свидетельством присутствия там всемогущего и богоравного царя царей… маною, клочок от которой ты посмел урвать… Но при чем тут ты, вопрошу я второй и последний раз, прежде чем…

Демон споткнулся на полуслове в напыщенных разглагольствованиях своих и повернул капюшон чуть в сторону от Мишки… смотрит прямо на остолбеневшую Светку… а та стоит, пошатываясь, руки повисли вдоль тела, голова поникла…

— Хитрая человеческая тварь. Маленькая подлая злонравная человеческая тварь… Вздумала меня перехитрить? Затаилась? Это императору Павлику, от коего остался лишь невесомый прах воспоминаний, не требовалось принимать человеческий облик, чиня суд и расправу над людишками и колдунишками в угодьях своих, это безмоглой помойной Авралке довольно пребывать внешне шваброю или стаей помойных рыбешек, нападая на нежить, нечисть и теплую человечину, а я, свободный демон Увалай, чту уложения древних и следую им: среди людишек, попирая их, изволь быть в образе людишковом, не так ли?..

Демон Увалай расхохотался звонким человеческим басом и превратился в здоровенного мужика лет тридцати пяти. Вместо плаща с капюшоном — черная футболка-безрукавка без рисунка, вместо темно-размытого овала под капюшоном — круглая безусая ряха с глазами навыкате, за толстыми широченными губами угадываются клыки, ручищи — толстые и гладкие как бревна…

Штаны — Мишке очевидно, что демон Увалай не мудрствовал лукаво и сотворил себе джинсы по образцу и подобию Мишкиных. И обувь тоже. Только шире Мишкиных раза два, словно бы через насос надутые.

— Ну, что, красавица, довольна теперь? Пойдешь ко мне закускою? Сама пойдешь — десертом станешь! У-ха-ха-а!..

Мишка прицелился и метким плевком почти попал Увалаю в лицо. Вместо ужаса теперь бушевал в нем гнев, яростный, жаркий, безрассудный!.. Похоже, что благодаря этому гневу спонтанно родилась в Мишкином разуме самопальная магия, потому что плевок, не долетев до демоновой хари, мгновенно выжег в черной майке дыру, диаметром с чайное блюдце, А демон Увалай забормотал обиженно человеческим голосом и в две лапищи принялся сбивать с груди досаду-невидимку!

— Вот как подружка твоя подлая, так и ты ровно такой же! Больно ведь это, брезгливо мне!..

Секунды три бухтел, на мстительную радость молодым людям, но на второй плевок у Мишки не хватило материалу, а Светик… Только что хихикнула и опять уже плачет, обреченно, почти беззвучно… И вдруг всхлипы ее закончились, почти одновременно с воплями Увалая… Вскинула голову, смотрит на демона…

Мишка покосился на девушку, придвинулся поближе, чтобы встать на полшага впереди… и удивился, хотя, казалось бы, удивлений в последние дни он наглотался выше всех пределов, некуда уже… Света вдаль, за демона смотрит, не на него…

Мишка недолго побыл в образе потусторонней сущности, но уже успел привыкнуть, что он и простые люди, лишенные колдовских способностей — нечто вроде параллельных вселенных, почти не взаимодействующих: он людей видит, слышит и чувствует, и даже осязает, а они его иногда могут ощутить, почуять, но не более того… А тут вдруг…

Отворилась дверь на северном крыльце, из которой с десяток минут назад вывалился в погоню демон Павлик, да не сама распахнулась, а послушная человеческой руке… И вот уже по ступенькам спускается мужчина средних лет, одетый весьма нелепо: на плечи накинута форменная тужурка охранника, на ногах длинные кавалерийские сапоги, в них заправлены красные бриджи. Простоволосый, в руках что-то вроде карандаша или сигареты, идет явно к ним!

— Эй, молодежь! Что это вы так расшумелись!? И вообще — как вы сюда попали, когда все закрыто? Заблудились, что ли? А?

Немая сцена в кромешной тьме, которая почему-то не помеха всем участникам видеть друг друга во всех подробностях. Даже демон Увалай развернулся в вполоборота и удивленно смотрит на подошедшего. Тот же, ничуть не смущаясь общей тишиной, воркотню продолжил:

— А я мац, мац, такой, спросонок — нет нигде спичек! Папирос почти полна пачка, на все дежурство хватит, а ни зажигалки, ни спичек… Ну, думаю… А тут шум да брань за окном! Ого, думаю, как они сюда… через ворота, что ли, перелезли… Господин хороший, вьюнош молодой, огоньку не найдется ли?

Демон Увалай, все так же молча, дунул в упор на странного пришельца и того накрыла волна бешено воющего огня, мощного и яркого, словно вспышка из ракетной дюзы. Пламя опало, побушевав пару секунд, а незнакомец затянулся папиросой и выпустил колечко дыма.

— От, теперь другое дело… — Незнакомец заулыбался, весь из себя благостный, всем довольный и донельзя простой. — Благодарствую, мил человек. Свет, а Свет? Мне тут все уши оборвали, что ты меня ищешь по всему Северо-Западу!? Что такое, что случилось?

Света ахнула, узнав, прижала кулаки к щекам и засмеялась сквозь брызнувшие слезы.

— Дядя Вяча, наконец-то!! Мишель, это дядя Вяча в таком виде, в таком облике явился нам! Знаешь, как мы тебя искали по всему городу!? Вау!!!

— Да, знаю, знаю. Просто этот Инженерный замок такой хитрый!.. Чиво?.. Ага. Это… Он, типа, возражает мне, что его Михайловским зовут. Ну, пусть Михайловский, прощения просим за простоту нашу и неграмотность бытовую. Со всем нашим уважением. Замок-то не простой: информацию из него на расстоянии вытянуть — шиш с маслом! Я! — я — и то не сразу догадался, что к чему, когда твой след искать начал… Ни твой не взять, ни этого молодца-простеца… Но к нему, к помещению, как говорится… какие тут могут быть претензии… архитектура у него такая.

Дядя Вяча раскинул руки словно крылья и поклонился неглубоко — на север и на запад.

— Дворец-ларец! Прими нас в гости, ненадолго и не серчая! Мы с почтением к тебе, с кротостью. Закончим и пойдем своей стороной, тихо, без обиды мне и тебе. И всем нам.

Увалай, похоже, уразумел что-то для себя, молча развернулся и тяжело, вперевалку, зашагал к воротам.

— Не возражает Михайловский. А вот этот вот и есть местный демон? Павлик, да? А ну, стой.

Демон наддал ходу, вместо того чтобы послушаться, и в этом, по мнению, Мишки была своя логика: имя-то чужое, оно не крюк, не капкан для демона, хоть кто его произноси!..

— Нет, дядя Вяча, Павлик чуть раньше был, но его только что этот хомяк… схомячил.

Увалай споткнулся, словно бы наскочив на невидимую стену, затрепетал, вдруг утратив неповоротливость и человеческий облик — миг! — он уже возле дядя Вячи в прежнем образе черного-багрового демона, в руках то ли меч, то ли дубинка… Взмах!..

— Э, э, э, мастер!.. По-моему, у тебя руки от разных родителей и растут не откуда надо! Чуть не зашиб своими танцами-шманцами!

Дядя Вяча не испугался ни дубинки, ни яростного рыка, ни даже багровой тьмы под капюшоном: ткнул вперед горящей папиросой — и демон Увалай вновь похож на человека, только демон Увалай уже катается по асфальту, держится правой ручищей за щеку.

— Ну, чего ты кричишь? Я же не хотел, я нечаянно, ты сам напоролся, чудище еловое… набежал как этот… как хулиган какой-то… А глаз новый постепенно вырастет, обязательно. ЕСЛИ Я РАНЬШЕ ТЕБЯ В БЛИН НЕ РАСКАТАЮ!!! И не развоплощу. Имя?

— Увалай. Не убивай меня.

— Дядя Вяча. Повтори.

— Не убивай меня, дядя Вяча!

— Как тебя убить, когда ты и так нежить? Развоплотить могу, сколько хочешь, рассеять ауру по ветру, как говорится. По окрестностям Земли.

— Пощади меня, дядя Вяча.

— Умолк, одноглазый, люди же спят, а ты тут визжишь! Что они о нас подумают!? Стоишь на коленях — стой, но молча и без слез, и без облизывания сапог. Сейчас мы без тебя, сиречь без сопливых, разберемся, кто кому Павлик, а то вы, братцы, меня вконец тут запутали. Рассказывайте. Светлана, ты постарше будешь, с тебя больше спроса, давай объясняй.

Демон Увалай неподвижно и молча стоял на коленях, как ему было велено, весь сплошная покорность, но Мишка все равно боялся — в Увалаевом уцелевшем глазу мерцает прежняя багровая лютость, как у Павлика в обоих, если не хуже — и на всякий случай отодвинулся, встал так, чтобы между ним и Увалаем образовалась хотя бы частичная преграда в виде этого странного дяди Вячи, который, ясен пень, не просто колдун вроде Светки, а по-настоящему крутой чувачище!

Девушка рассказывала, стараясь делать это без лишних отступлений, но это не очень-то ей удавалось, вдобавок эмоции Светкины то и дело прорывались наружу и капали из глаз. Впрочем, дядя Вяча 'помогал' ей, без стеснения пресекая попытки украсить повествование ненужными подробностями. Слушал внимательно, раза три обращался к Мишке за уточнениями, и Мишка пояснял, как умел.

По-прежнему, во дворе замка царила тьма (Мишка сообразил, что в эту ночь ни один дворовый фонарь не горел, ни одно окошко в замке не светилось! И наверняка никого из человеческих обитателей замка это не обеспокоило!), но в темно-серых лоскутах на черном небе чувствовались признаки-оттенки будущего рассвета. Света дрожит, вся съежилась, а Мишке не холодно. Он бы ее обнял, чтобы согреть — но нельзя, наоборот получится… Давай, дядя Вяча, давай, дорогой, выручай, переколдовывай ситуацию в обратную сторону!

— Я тебя слышу Михаил Батькович, слышу, не сомневайся. Но и не понукай, не взнуздывал, как говорится.

Мишка смутился. Ну, да, если князь Феликс его мысли способен улавливать, то уж дядя Вяча и подавно. Вяча — это, вероятно, сокращенное от Вячеслав?..

Наконец, дядя Вяча завершил свои вопросы-допросы и опять закурил, на сей раз без помощи Увалаева пламени, просто дунул в бумажный мундштук, смял его с двух сторон и сунул в рот уже тлеющую папиросу. Окурок от первой сунул без церемоний в пасть Увалаю:

— Скажи 'а'! Жри. Молча, без благодарностей. От так… 'Беломор' нынче не тот, труха одна, вот как закончатся старинные запасы от советских времен, от Клары Цеткин, так и брошу. Или на сигары перейду… не знаю еще. Тут у нас проблема наклюнулась. С одним из вас, молодые люди.

У Мишки опять сердце ухнуло куда-то вниз и затосковало… еще и оттаять не успело, как проблема… и понятно — с кем именно…

— С тобой, Светлана, как мы все догадываемся, трудностей нет никаких, кроме сердечных… — Света вдруг покраснела, захваченная врасплох дядиными догадками, бросила умоляющий взгляд на него, потом, с некоторой запинкой, на Мишку. — А вот с этим человеческим юношей… с добрым молодцем… а через него и с Увалаем этим злополучным… Миш, ну-к, дай сюда трубку?.. Да не эту, не свою… которая вместилище…

Мишка послушался. Пальцы у дяди Вячи теплые, вполне даже человеческие…

— Угу. Кончено дело, тема закрыта, как говорится. Тут все так хитро скроено было, что обратно сего Увалая туда не впихнуть, ни мне самому, ни даже тем, кто заклятия творил. Одноразовая шкатулка-задумка. Так вот, в чем засада-то, объясняю. Миша наш по простоте душевной Увалая из табакерки выпустил… это я так называю табакеркой, по привычке, бо в славном граде Питербурхе-то, времен императоров Петра да Павла, мобильных трубок негусто было, все больше табакерками развлекались… Да, Увалая выпустил — а и сразу же упустил, не по вине, по неопытности, но все же… Увалая куда-то девать надобно, так, нет? Надобно, двух мнений здесь быть не может, соплей на ветру не оставишь. Или просто утилизовать, или к иному делу-уделу, как говорится, пристраивать…

— Не губи меня, дядя Вяча.

Колдун обернулся на Увалаевы слова, пошарил пальцами левой руки за голенищем сапога и вынул оттуда нечто вроде тонкой палки, а сама эта палка вдруг длинная, гораздо длиннее голенища и даже ноги по колено. Дядя Вяча хлестнул ею демона Увалая — раз! И два! Наотмашь по рылу!

— Шпицрутен, называется. Нет, но говорить разрешал тебе кто? Или не разрешал? А, людоед? Отвечай.

— Никто не разрешал мне говорить, дядя Вяча.

— У-у, так бы и выхлестал остатний глаз!.. Иных губить — наш демон большой мастак, что людишек, что демонов похлипче, а как до него до самого талан-карачун добрался, так… Жри, не будем мусорить, архитектуру гневить неопрятностью.

Увалай, все так же стоя на коленях, покорно сожрал свою обидчицу, палку-лозу, но багровая тьма в однооком взоре его по-прежнему была полна лютости, а не слез раскаяния.

— О чем я, молодые люди? Отвлек меня бесок, как говорится.

— О том, что с Мишелем и Увалаем траблы какие-то нарисовались, дядя Вяча. Но, честно говоря, я не вполне…

— Вспомнил. И ты погоди минутку, племяшка дорогая, не сбивай, видишь — думаю. До рассвета совсем недалеко, и если сей факт нашего юного друга почти не касается, то с демоном Увалаем нужно что-то срочно решать. По рассудку и по справедливости, ежели, то ему прямая дорога в цепные кобели по замку, по этому, взамен предыдущего, кого вы Павликом обзывали. Тот убыл — этот прибыл, все на месте, все должности заняты. И людишек обычных губить перестанет, и нечистый мусор выпалывать будет, поскольку должен же он чего-то жрать, так, нет? Миша, что скажешь?

Мишка переглянулся со Светой и кивнул.

— Мы не против, лишь бы на людей не охотился… и на меня тоже.

— От! В самый корень зыришь. К главному подошли. Покамест ты здесь, в нынешней своей ипостаси, он будет охотиться на тебя по ночам, пока не погубит. И наверняка следующая ночь станет итоговой, бо Увалай не Павлик, Увалай попроворнее будет. Отсюда вывод на выбор. Или мы Увалая развоплощаем, а хранителем-сторожем при замке на троне делаем тебя, Миша…

— Нет!

— О, нет, нет, дядюшка, дорогой!

— …или определяем сторожем-императором все-таки Увалая, но тогда Мише предстоит сейчас свою судьбу выбирать, до того, как рассвет обозначится, до того, как дворец утро прокричит. Если бы не сей расклад с Увалаевым трудоустройством, так Миша мог бы думать о дальнейшем хоть неделю, хоть год, а сейчас — шалишь. Луна ждет. Минуты остались. Ну, не вполне минуты, и луна с ущербом, но с полчасика есть, врасплох не застанет. Выбор же таков, один из трех путей. Первый: я тебя оставляю нежитью при новом 'императоре'. Это недолго, это до первой же ночи, как я уже говорил…

— Только не это!

— Зачеркиваем. Второй путь: вызволяю из нежити — и останешься с нами, примешь колдовскую жизнь. Этого Жору, чушку-подлюжку мелкого — я за рога и в стойло, опять сюда определю, в прятки с Увалаем играть.

— Ха! Это уже гораздо лучше! Я за! Да, Свет? И ты не против, если я тоже приобщусь, примкну?.. — Мишка подмигнул Свете, и та улыбнулась в ответ, но только не было в ее улыбке уверенности…

Мишка обомлел, ибо иного ждал от девушки, в которую успел… колодный комочек в его груди налился дополнительной стужей… Неужели опять его обманули… обманывают… предали!.. За что!?

Дядя Вяча усмехнулся и закурил третью папиросу, а второй окурок, все так же борясь за чистоту двора, скормил коленопреклоненному Увалаю.

— Не паникуй. Никто не собирается тебя предавать, продавать, или еще чего-то… Просто — выбирая, ты знать обязан, что выбираешь. Почему на мне эти красные штаны — знаешь?

Мишка помотал головой.

— Я так и думал. Рассказываю. А ты, Света, помогай, если чего упущу. За временем я слежу, должны успеть.

Свою пояснительную лекцию дядя Вяча начал непосредственно с красных штанов. Оказывается, люди колдовского звания, дотянувшись до многих-многих сотен лет жизни — а толковые колдуны долго могут жить, веками, даже тысячелетиями, пока не сгинут или не погибнут насильственной смертью… — устают от этого. Иные, самые завихренные и руки на себя накладывают, в забубенную нежить переходят, но такое бывает исключительно редко ('Голимые мазохисты!' — это Светик встряла), остальные живут-живут и погибают. И в адовые переходят, не без этого. И в новом своем качестве тоже рано или поздно гибнут. Но и без перехода к адовым или в нежить, живя пятьсот лет, колдун или колдунья постепенно утрачивают прежние человеческие свойства души, словно бы черствеют, выцветают… Света еще молода, ей и ста двадцати еще нет…

И опять ушки у Светки заалели, от стыда за скрытый перед Мишкой возраст, как будто для него есть разница — шестьдесят или сто двадцать! Главное, чтобы воспринималась как ровесница, а оно так и есть!

Поэтому колдунья Света еще в полной мере следит за модой, за речью, за обликом, за манерами, за новостями… А дяде Вяче многое, очень многое из общечеловеческих ценностей уже не дороже окурка. Например, вспомнил случайно, как некий военный девятнадцатого века бриджи красные носил, и по мимолетной прихоти себе сотворил подобные, только ярко-алые. А мог бы и эти… бермуды… или эти… слаксы-шмаксы, там, или джинсы… Табак надоело нюхать — он его курит, но тоже надоело… Светка по крови хоть и родственница ему, но не вполне племянница, чуточку дальше, но им так легче друг друга считать-понимать, друг о друге заботиться… Света — не боец, слабая колдунья, за ней пригляд нужен, без покровительства сильных сторонников ей и трехсот лет не протянуть… Колдуны живут долго, и обрастают постепенно врагами, но не всякими, а именно теми, кто не менее силен и долговечен, ибо остальные, быстро тленные, падают во тьму времен и напрочь забываются, неотмщенные… А сильные враги остаются и досаждают… А друзья и родственники, из числа людей, постепенно умирают-вымирают… Особенно холодно бывает переживать увядание рода: сыновей-дочерей людишковых жалко, внуков тоже, до слез, а с правнуками оно как-то так уже и помягче, полуабстрактно жалеешь, а пра-пра-правнуков — и вообще уже от посторонних не отличить…

Пережил вселенских масштабов любовь — раз да другой, а на седьмой уже и пообвыкся, и циником стал… Деньги в мошну, али на расчетный счет в сберкассе, копить особо и незачем, карьеру делать — можно, да только и она в итоге надоест, как и любовь, пусть и не так быстро… Да еще и врагов приманит, старых и новых, поскольку в карьере ты на виду… Вижу, Света кое-что тебе уже успела рассказать на тему сию…

У аглицкого писателя Джонатана Свифта есть струльдбруги, вечные люди, которые дряхлеют, но не умирают, живут и мучаются, мучаются, мучаются… Эту идею писателю в свое время подсказал могущественный колдун-долгожитель, кстати говоря, хороший приятель вашего покорного слуги, дяди Вячи… То-то мы оба смеялись, когда прочли… Да смех, по большому-то счету, не весел вышел. Почему? А потому. Если за скобками смеха, как говорится — колдуны такие же струльдбруги, только дряхлеют не телом, не разумом, а сутью человеческой, мечтами и желаниями… Отсюда и чудачества с придурями, и пренебрежение внешним видом, и жестокосердие, и равнодушие к посторонним, и бесплодность духовная… Что сие? Что такое духовная бесплодность? Это когда ты волен познать в совершенстве десять языков, этикет, виды трав, умеешь играть в нарды, на тромбоне, в крикет, учился у лучших филологов, подавал в лабораториях склянки-зажимы Фарадею, Ломоносову и Павлову, а сам не способен ни статью написать, ни велосипед изобрести, ни стих сочинить, ни парсуну маслом намалевать… Способен, нет, способен, конечно же, но не малюешь ничего и не строишь ничего, ибо лениво. И даже не лениво, а скучно… бесцельно… Не помню, чьи это слова, но смысл, в них заключенный, верен, и он примерно таков: жизненный опыт — он как многолетняя пыль, норовит все краски окружающего мира сделать тусклее. Но с ним иллюзия удобства. Но без него иллюзия свободы.

— Как это, иллюзия удобства, дядя Вяча?

— Сейчас некогда пояснять, племяшка, сие сама потом на досуге образмыслишь. Всяк сущий в силе переживает все эти дела по-своему, но примерно одинаково, если сравнить меж собою с тысчонку тысячелетних колдовских судеб… С одной стороны, конечно, уныло: человечество, словно старый осел, навеки привязанный к мельничному колесу, бредет по кругу, безнадежно мечтая о спирали, по которой он, постепенно разматываясь, уйдет прочь от скотского своего существования среди осточертевшего пейзажа… А с другой стороны — как раз хороша стабильность: не только вы, людишки третьего тысячелетия, способны понять людей из библейских, клинописных и античных времен, но и они вас запросто, ибо все одного корня, с лаптями и лаптопами. И вообще, как в свое время выразился, по-моему, Екклезиаст: мир един — с флорою своею, с фауной и неорганикой, движимой и недвижимой. Вопросы?

— Ну, а просто человеком, дядя Вяча, вы можете меня сделать? Вернуть в прежнее состояние?

— Могу.

— А Свету?

— Могу. Я, вьюнош, хоть и не уроженец деревни Черной соседней волости, как меня Светка тебе понапрасну ославила, но могу многое, и там ко мне с уважением, на равных. И всяких разных прихотей, привязывающих меня к земному бытию, у меня все еще полно в загашнике…

Мишка уже где-то слышал про такую деревню, да, точно, от Светки… но опять не понял про нее, впрочем, не до деревни сейчас… Он взял Светину ладонь в свои, поглядел ей в глаза… попытался поглядеть…

— Светик, что такое, ты не согласна? Если мы вместе?

Оказалось — нет, не согласна Света делить с Мишкой человеческую любовь и судьбу! Да, она очень и очень хорошо к Мишке относится… Она… она… она тоже его любит, конкретно влюбилась!.. Но… не готова расставаться со своей колдовской… со своими колдовскими возможностями. Они вдвоем так быстро состарятся тогда… раз чихнуть, да два мигнуть — и уже закашлялись наперегонки…

И действительно. Мысль элементарная, но как-то так из Мишкиной головы почему-то улетучилась… Он уже за эти сутки-двое привык полагать, что, выпутавшись изо всей катавасии, сохранит в себе вновь приобретенные способности плюс возможность совершенствовать их по советам Светки, с которой оны будут неразлучны отныне… миллион лет подряд, да? Самому смешно. У него в перспективе, как у человека, и тысячи лет не будет. Через год-два он взрослый, через десять — старый, вплотную к тридцатнику.

— И еще, дорогой Миша. Это я на сладкое приготовил. Как твои папа-мама поживают? Сестренка? По здорову ли бабка?

Мишка нахмурился: что за пробросы такие странные? Света ведь только что все рассказала старому колдуну, кратко, но очень даже прямым текстом: все родичи Мишкины стали зомбарями и сгинули в огне. Такое ощущение, что дядя Вяча словно бы ерничает, вопрошая.

— Ах, да, виноват, запамятовал! Давно погибли?

— Ну… третьи сутки пошли. Вернее, с месяц, но я только позавчера… окончательно позавчера.

— Угу. Ты стойко переносишь горе, голосок даже не дрогнул. А вот мы тебе сейчас адовый холодок из сердца выдернем да Увалаю скормим… О, пардон, зарапортовался… хрен ему! Без подарков проживет! Просто вотрем в асфальт, замок простит… От так!.. Вернем в тебя человеческую суть, поскольку в нежить ты категорически не пожелал… Есть. Оставшаяся альтернатива твоя сузилась. Минут немного осталось, вот тебе три — на поразмыслить и похныкать, думай и принимай ту или иную руку, сиречь делай выбор: в колдуны, в человеки?

Глубокая тоска очень похожа на Южный полюс: и здесь колотун, и со всех сторон север! Она — холодная и мрачная, огромная, размером и тяжестью с Медного Всадника на постаменте — обрушилась на Мишкино сердце, мягкое, трепетное и вновь горячее… Мишка под этой тяжестью рухнул на колени, почти как Увалай, только поодаль, метрах в трех от него, — и закричал! Вот теперь-то он был человек в полной мере, до самого донышка! Он хорошо всё помнит, он как наяву Надьку видит, сестренку свою младшую, вместе с самодельными дредами ее и прыщиками на лбу! Она погибла — и больше ее не будет! Отец! Мама, мамочка, мамулик!.. Бабушка!.. Они же все мертвые! Блин, они мертвы, а он… а ему вчера и сегодня — как будто так и надо!.. Он их любит, а их больше нет! И не будет никогда! Мишка рыдал — и слезы бежали в два потока из обыкновенных человеческих глаз, и простое человеческое сердце с необыкновенной быстротой трепетало в его груди, превращая болевые толчки в одну гулкую непрерывную муку!

— Плачь, плачь, Миша! Он — холодок этот — незаметно человека забирает, и колдуна обаивает также не вдруг, а скрадом, вельми постепенно… И обосновался он в тебе, вместе с твоими колдовскими способностями, несколько раньше, еще до звонницы, до того, как ты на нее вскарабкался и в чужую… чуждую… очень уж плохую субстанцию вляпался, даже неохота именовать ее маною… До этого все в тебе началось, я так чую… Но ты стойкий парнишка, упрямый, умный, с отвагою в сердце — оттого и в человеки вернуться захотел и сумел, пусть и с моей подмогой. Теперь ты волен и горяч, но — если станешь колдуном — холодок опять в тебе поселится когда-нибудь, сие неизбежно. И начнет расти, распухать, как и во всех нас, грешных. Говори: остаешься ли с людьми, ихнюю, типа, мимолетную людишковую участь мыкать, или с нами ли уходишь, вечность избывать, да холодок копить? Минуты пошли, уже вторая тиктакает.

Мишка безо всякого стеснения перед Светой, дядей Вячей и Михайловским замком тряс головой, разбрызгивая слезы вокруг себя, выл и кричал взахлеб, содрогаясь от тоски и запоздалого горя, а сам, запрокинув голову, поглядывал, словно в секундомер сквозь мутное стекло, на кривую ухмылку луны, и понимал, что на самом-то деле нет у него никакого иного исхода, что мнимый выбор этот всем окружающим очевиден и прям, и неизбежен, и уже сделан, и обусловлен он простыми и вечными человеческими свойствами: жаждою бесконечной жизни, жадностью к чудесам и соблазнам, верою в первую любовь и — вопреки единственному выбору, вопреки всему! — отчаянной надеждой на человеческое счастье.

КОНЕЦ

Content

О'Санчес
Холодный Лунный Смайлик (Сказка-нуар)