Семёнов Андрей

Второй год

Нашим мамам посвящается

"Под солнцем южным…"

"Второй год"

Нам расшила погоны афганская осень,

Сколько жизни осталось, сто лет или час?

Не жалейте. Зачем? Мы прощенья не просим.

Но, пожалуйста, помните, помните нас…

Игорь ЯРЦЕВ

1. Черпак Советской Армии

Кто это идет по полку такой красивый и важный? Кто это несет себя по передней линейке гордо задрав подбородок и не глядя под ноги? Кто это не по сроку службы лихо сдвинул шапку на затылок и она у него висит не пойми на чём почти вертикально?

Это же я — младший сержант Сухопутных войск Андрюша Сёмин.

Сегодня с утра, после того, как наш призыв буром попер на старослужащих, мы были уравнены в правах с черпаками, и теперь я щеголяю в ушитых галифе, подвернутых по-гусарски сапогах, шапку свою я заломил как можно фасонистей и бушлат мой не застегнут, как у духов, а запахнут и подтянут новеньким кожаным ремнем. Остаток ночи я специально потратил на то, чтобы ушиться к сегодняшнему утру, чтобы все видели и знали — я больше не дух! А если кто-то не согласен, что с сегодняшнего дня я — черпак Советской Армии, то я такому живо дам понюхать кулак, а не справлюсь сам — свисну Нурика, Кулика и Тихона, а вчетвером мы не то что любому накидаем — мамонта забьем. И иду я сейчас в полковую библиотеку, а то все по хозяйству да по хозяйству…

Три месяца отлётывал я в наряд через сутки, а в ту ночь когда не стоял в наряде, вместо здорового солдатского сна два часа выстаивал под грибком вместо господина черпака, чтобы уставший за день от службы урод мог ночью восстановить свои силы. Три месяца я вместе со своим призывом исполнял прихоти своих "старших товарищей": таскал им сигареты, прикуривал, топил для них печку, убирал за ними в палатке и в столовой, ну и так… по мелочам еще много чего того, что не давало мне скучать и задумываться о смысле жизни.

С сегодняшнего дня — баста!

Мы взбунтовались после того как ночью Тихона чуть не убили черпаки, науськанные Геной Авакиви. Прошедшая ночь показала кто есть кто во взводе: Гена побоялся "воспитывать" нас собственноручно и натравил на нас черпаков. Следовательно, Гена трус и больше ничего. Черпаки, взведенные Гениными воплями о попрании привилегий старослужащих, без долгих размышлений принялись нас колошматить и били нас несколько часов, пока не отключили Тихону сердце. Следовательно, черпаки наши — дураки, без своей головы на плечах. А все вместе они — и деды, и черпаки второго взвода связи — перетрусившее стадо баранов, панически боящееся трибунала. Те минуты, которые полковой медик возился над синеющим Тихоном, для них показались вечностью и каждый из них прикидывал как бы половчее спихнуть вину на другого.

А коль скоро так, коль скоро наши любимые дедушки и уважаемые черпаки проявили себя как чмыри и уроды, то "летать" для них мы больше не будем. Десять месяцев пребывания в "здоровом воинском коллективе" не смогли убить в нас ни гордости, ни чувства уважения к себе. И пускай они молят Господа Бога, чтобы мы не стали подравнивать с ними края.

Сводить счеты, проще говоря.

Сейчас мою свободу ограничивала красная повязка на рукаве и штык-нож на ремне. Они с головой выдавали мою принадлежность к суточному наряду, который не имеет права покидать расположение подразделения без очень веских причин и, если верить Уставу Внутренней Службы, нигде, кроме своей палатки, мне сейчас делать было нечего.

"Ничего", — подбадривал я сам себя, — "если какой-нибудь шакал докопается какого хрена я потерял в библиотеке во время дежурства, скажу, что комбат послал меня разыскать командира взвода".

Крайняя палатка перед клубом была палаткой роты материального обеспечения. Возле нее, в ожидании командира роты, который разрешит дневной сон, прогуливался дежурный по РМО и поигрывал цепочкой с ключами.

— Оу! — окликнул он меня, — ты ведь со второго взвода связи?

— Ну-у, — остановился я возле него.

— Иди к себе. У вас сейчас тревогу объявят.

— На хрена? — не понял я: утро прошло спокойно и после развода все занялись делами по плану.

— Урод один сбежал. Сейчас ваш батальон поднимут и разведроту. Искать его будете по пустыне.

Каблуки мои развернулись на месте и обгоняя друг друга понеслись обратно к своей палатке. Сто метров от РМО до второго батальона я удивлялся проницательности полкового обозника.

То, что я со второго взвода связи — это у меня на роже написано. За три месяца я уже успел примелькаться в полку, а кроме того в наряды заступал я через сутки и с дежурными других рот я сталкивался за дежурство несколько раз в сутки на разводе и в штабе. Мандавошки в моих петлицах не оставляли никаких сомнений в моей принадлежности к роду войск и перепутать меня с пехотой мог только близорукий. Но как он узнал про тревогу?! И не просто про тревогу, а даже про то, что поднимут только наш батальон и полковую разведку? Хотя, чему тут удивляться? Эрмеошники — они везде: в столовых, на складах, в прачке. Крутятся возле шакалов, подслушивают разговоры, а потом делятся услышанным в роте. Вот их дежурный и в курсе.

Я вернулся в палатку как раз вовремя: в другую дверь одновременно со мной вошли Баценков и Скубиев.

— Батальон, тревога, — спокойно бросил комбат, — Сэмэн, отпирай оружейку, выдавай оружие.

— Батальо-о-он! Трево-о-ога! — с воплем побежал дневальный по передней линейке.

Не суетясь к своим оружейкам подошли и стали открывать замки дежурные стрелецких рот. Пехота змейками выстраивалась в очереди на получение оружия и бронежилетов. Офицеры управления батальона разобрали свои автоматы, за ними связисты вытаскивали АК-74 из пирамид и накидывали на себя бронежилеты.

— Сань, — спросил я Полтаву, — что случилось-то?

— Да-а, — отмахнулся он от меня, — урод один под утро сбежал. Сиглер.

Сиглер? Я уже слышал эту фамилию. Причем совсем недавно.

"Ах, да!", — вспомнил я, — "совсем недавно мы с этим Сиглером на губе в одной камере сидели. Его тогда еще Аскер гонял. И, помнится, он уже убегал один раз из полка. Неужто, второй раз намылился?".

Пока пехота получала оружие и выстраивалась на плацу, водители бэтээров зашагали в парк: оружие за них получат башенные, а для них сейчас важнее машины из парка выгнать и построить их за полком. Комбат тем временем ставил задачу командирам рот на прочесывание прилегающей к полку местности: пустыни с юга и сопок на севере. Мне смотреть на них было неинтересно и я пошел в палатку спать. Что я? Батальона на разводе никогда не видел что ли? А дневной сон дежурного по взводу — это святое. Черт с ней, с этой библиотекой: мне и так осталось меньше трех часов спать, а ночь была бурная, если не сказать драматическая. Одного из наших чуть не убили уроды-черпаки, да и мне досталось будь здоров.

Я лег и провалился в странный сон, в котором смешались явь и сновидения. Я заново переживал события последней ночи, когда нас крепко били за отказ чирикать. Только во сне нас строили не в палатке, а водили по полку и били в разных местах. Вот в столовой черпаки тыкают в чистый стол, говорят что он грязный и сокрушающий кулак Кравцова обрушивается на мою грудь. Вот в штабе полка возле Знамени части этот же Кравцов упрекает меня в том, что я вовремя не доложился дежурному по полку и наш взвод весь следующий день остается без горячей пищи. Я хочу оправдаться, сказать, что уже все давно доложил и дал раскладку на следующий день, и что в столовой мы с хлоркой вымыли и вытерли наши столы и в хлорке же замочили кружки, но черпаки сзади бьют меня ладонями по ушам и у меня начинает звенеть в голове. Сквозь звон я различаю голоса комбата и начальника штаба батальона, но слов разобрать не могу. О чем они говорят? Мне хочется оправдаться и перед ними и доложить комбату заученные мной наизусть таблицы поправок для АК-74 и для РПГ-7, но понимаю, что мои оправдания неуместны, потому, что нужно бороться с дедовщиной в батальоне. Зачем с ней бороться? А и в самом деле — зачем?

— Зачем с ней бороться? — доносится до меня из-за перегородки голос Скубиева.

— Да как ты не понимаешь, Сергей Александрович, — приглушенно отвечает комбат, — как ты не понимаешь, что дедовщина расшатывает воинскую дисциплину. Что существование параллельной иерархии подрывает сам принцип единоначалия и авторитет командира-единоначальника. Знаешь из-за чего в Финской войне были такие потери? Из-за того, что бойцы обсуждали приказы командиров. И я не допущу, чтобы в моем батальоне обсуждались приказы.

— Ну, Владимир, Васильевич, положим, что твои приказы никто не обсуждает.

— А приказы ротных? Я не говорю уже о взводных. Каждый приказ взводного проходит через утверждение дедов. Этакий Совет солдатских депутатов. Если деды посчитают приказ разумным, то взвод станет его выполнять. Если дедам что-то не понравится, то они саботируют выполнение приказа.

— Так что же в этом плохого? Бойцы второй год воюют. У них уже есть опыт ведения боевых действий в условиях горно-пустынной местности. Они уже умеют воевать. А допусти взводного, который только что пришел из Союза, до командования, он тебе такого накомандует… Сам потом рад не будешь.

— Все равно, — настаивал на своем Баценков, — он — командир. Он должен набираться боевого опыта. В том числе опыта командования в боевой обстановке.

— Пока он наберется, он два взвода положит. Откуда людей в батальон будем брать, товарищ майор? Посмотрите: вот ШДК четвертой роты, вот — пятой, вот — шестой. И везде — недокомплект личного состава.

— У нас — Ограниченный контингент, — буркнул комбат.

— Ага, — поддакнул Скубиев, — в том числе и по мозгам некоторых вчерашних выпускников ВОКУ. Хорошо, что есть деды, которые могут вовремя поправить молодого лейтенанта, чтобы тот дров не наломал.

— Так ты, Сергей Александрович, за дедовщину.

— Нет. Но я воспринимаю ее спокойно, как объективную реальность.

— Простите, я не понял: какую такую реальность?

— Объективную. То есть существующую помимо нашей воли и сознания.

— Вам бы, товарищ капитан, в политическое, а не в командное поступать надо было.

— Мое счастье, товарищ майор, что вас не было в приемной комиссии.

Я опять провалился в сон, представляя капитана Скубиева семнадцатилетним подростком, в одних трусах стоящего посреди ковра на картонном квадратике перед военно-врачебной комиссией.

— На что жалуетесь? — спрашивает председатель комиссии юного капитана.

Скубиеву холодно стоять в одних трусах. Он поджал под себя одну ногу и обнимает себя руками, чтобы согреться. Он что-то мямлит в ответ, чего никто не слышит.

— Не понял. Громче пожалуйста, — просит председатель комиссии, — Ничего не слышно.

— Ну и кому ты жалуешься? — насмешливо переспрашивает начальник штаба, оборачивается на меня и я вижу его усатое лицо.

— … Ну и кому ты жалуешься? Дедовщина всегда была, есть и будет. И не только как последствие хрущевского сокращения войск в шестидесятых, но и как объективная реальность, — слышу я из-за перегородки голос настоящего Скубиева.

— Это какая же такая реальность, товарищ капитан? — язвительно уточняет комбат.

— Хочешь — докажу? — простецки предлагает начальник штаба.

— Докажи, — требует Баценков.

— Я на примерах. Можно?

— Давай на примерах, — соглашается комбат.

— Кого поставят дежурным по полку в Новый год: командира роты или молодого салагу?

— Ну, ты хвати-и-ил, — укоризненно тянет последнюю гласную комбат — кажется удар угодил в цель.

— А я тебе отвечу, — Скубиев охотно приходит на помощь своему непосредственному начальнику, — в новогодний наряд помощником дежурного пойдет самый молодой летеха в полку. А дежурным заступит капитан-залетчик.

— Это не показатель. Это везде в армии так поступают. Это уже вроде традиции. Никто и не обижается даже.

— Хорошо, — соглашается Скубиев, — давай откинем армию и возьмем гражданскую жизнь.

— А ты ее знаешь, гражданскую-то жизнь? — у комбата снова в голосе звучит ехидца.

— Я понимаю, куда ты клонишь. Ты хочешь сказать, что если мы с тобой в пятнадцать лет поступили в суворовское училище, то о гражданской жизни имеем слабое представление.

— Приблизительное и умозрительное.

— Тогда ладно. Давай возьмем "умозрительный случай" из гражданской жизни.

— Давай, — соглашается комбат, — бери.

— Допустим ты работаешь директором научно-исследовательского института. И вот у тебя освобождается должность начальника отдела. Старика на пенсию спихнули или баба в декрет ушла — не важно. Важно, что освободилось кресло и тебе нужно срочно подыскать замену на открывшуюся вакансию. У тебя есть два наиболее вероятных кандидата: молодой парень, только что защитивший кандидатскую диссертацию и недавно пришедший в институт, и серый, но исполнительный работник, который уже лет пятнадцать работает с тобой. Ничем себя не проявил, но и замечаний не имеет. Так кого ты поставишь руководить отделом: молодого талантливого пацана, от которого неизвестно что можно ожидать, или бесталанного, но проверенного кадра, при котором отдел будет заведомо работать не хуже, чем работал.

— Это перебор, — возражает комбат, — старый сотрудник знает институт, знает основные темы института, знает кто на что способен и кому что можно поручить, а молодой…

— Вот ты сам себе и ответил, товарищ майор, — радуется Скубиев, — исполнительный дед всегда лучше умного "молодого". Именно потому, что он уже пообтерся, знает куда можно, а куда нельзя совать свой нос и может еще подсказать молодым. А "молодой" он еще о-го-го сколько себе шишек набьет…

— Тише, мы не одни, — прерывает его комбат, — за стенкой сержант отдыхает.

Подо мной скрипнула пружина: оказывается, я сам не заметил, что увлекшись таким интересным разговором о корнях дедовщины, не сплю, а лежу на боку, удобно подперев голову рукой и выставив локаторы в сторону штаба батальона. Притворяться спящим не имеет смысла. Я со второго яруса вскакиваю в сапоги, смотрю на часы и тихо обалдеваю: я проспал почти три часа, а вроде только что прилёг. Батальона еще нет, значит Сиглера не нашли ни в сопках, ни в пустыне и батальон неизвестно сколько еще прокатается под солнцем южным и Сиглера, конечно, не поблагодарит, когда найдет.

"А вот интересно: зачем люди бегут к духам. Два месяца назад из полка убежал Манаенков. Сейчас убежал Сиглер. Обоих я знал по отсидке на губе. Пусть это не люди, а чмыри, но все равно интересно: на что они рассчитывают? На то, что их примут там как родных? Что дадут осла, верблюда и много денег? Даже если и так, то они рвут со всем своим прошлым: с друзьями, с родителями, с городом, в котором выросли, с улицей, на которой родились. Два года можно и помучатся — впереди целая жизнь, лет до семидесяти. В двадцать лет уйди на дембель и впереди у тебя еще добрый полтинник. Живи своей жизнью и вспоминай армию как страшный сон. Возьми себе нормальную жену — русскую или хохлушку. Женись хоть на мордовке, хоть на татарке — какая разница: они давно обрусели. На ком бы ты не женился, все равно женишься на девушке из одной с тобой жизни. А тут что? Страшные ханумки, которые в тридцать лет выглядят древними старухами? Длинные рубахи, шаровары и галоши, вместо нормальной одежды и обуви? Намаз пять раз в день? Вместо того, чтобы на работу ездить как положено — на автобусе или троллейбусе, ты проторчишь тут всю жизнь и всю свою оставшуюся жизнь будешь глядеть вот на эти горы и на эту пустыню! Я в полку только три месяца и мне эти горы уже по горло надоели. Каждый день — горы. Посмотришь на юг — горы, на север — пустыня. И вот ради того, чтобы наблюдать всю жизнь эту красоту и надо решаться на такой шаг — сбежать из полка?! А матери каково? Каково родителям, когда соседи, знавшие тебя с пеленок начнут тыкать им: "ваш сын предатель!"? Выйдет, допустим, твой отец во двор в домино сыграть или портвешка с мужиками выпить, а мужики ему: "Вали отсюда! Ты сына не смог человеком воспитать, а к нам лезешь! Наши дети все по-честному отслужили, женились, сейчас работают. А твой мерзавец душманам, которые по нашим детям стреляли, жопы лижет. Хромай отсюда, пока не накостыляли". Или мать… Встанет она в магазине в очередь, а тетки в очереди ей: "А ну, катись отсюда, потаскуха душманская!". Тяжкий, давящий позор ляжет на родителей солдата, убежавшего к врагу. Ну, во время Великой Отечественной еще можно понять, почему люди шли в полицаи и власовцы. Но у них был шанс "отскочить" после разгрома Германии и они отскакивали тысячами. Вон их сейчас сколько в США и Канаде обнаружилось. Только предатели той войны ничего не потеряли: у них есть дома, машины, пенсии. А тут что?!"

Я глянул не часы и прервал свои размышления. Война войной, а обед по расписанию. Мало ли что — батальон задерживается! А мне пора идти на заготовку, получать мясо. Вон уже к штабу стали дежурные подходить.

Второй батальон и разведрота, более четырехсот человек, искали Сиглера до трех часов дня. В столовой давно остыл обед, над которым скучали дневальные, оставленные для охраны мяса и сахара. Солнце спустилось с зенита и оседало к горизонту. Уже и краски были не такими яркими когда нашли Сиглера.

Саперов и ремроту оставили в полку для прочесывания строений. Уже по десять раз были осмотрены кочегарка и чаеварка, спортзал, клуб и туалеты. Раз шесть был прочесан парк, открывалась каждая дверца, каждый люк. Трижды была осмотрена каждая машина и каждый сарай. Сиглера не было и ребята стали нервничать: вместо того, чтобы заниматься своими делами, они должны были искать этого урода!

После обеда дежурный ремроты полез на чердак своего модуля. Что ему там понадобилось и что он там хотел найти кроме пыли и голубиного помета я не знаю, но только в дальнем углу чердака он обнаружил беглеца. Счастье Сиглера, что его обнаружил ремонтник. Если бы на него наткнулись озлобленные саперы, то биография Сиглера оборвалась на этом чердаке в ту же минуту: саперы шутить не умели, вернее шутки у них были дурацкие.

О находке сообщили в штаб. Впереди всех к модулю ремроты понесся замполит полка Плехов и лично отвел Сиглера на гауптвахту. Когда выводной закрыл за беглецом дверь камеры, Плехов отобрал у него ключ от замка и только после этого разрешил дать отбой войскам.

— А как же ужин, товарищ подполковник? — растерялся выводной, — как же я его на оправку выводить буду?

— Ничего, — Плехов положил ключ в самый глубокий карман, — в сапог пускай ссыт. Зато целее будет.

Полковой комиссар знал, что говорил и делал: четыре сотни грязных и уставших солдат, вернувшись обратно в полк, страстно желали устроить самый горячий бенефис исполнителю главной роли в блокбастере "Спасти младшего сержанта Сиглера". Пять часов без отдыха они катались по пустыне и лазили по сопкам в поисках своего заблудшего "товарища". Разведрота на уши поставила соседний кишлак Ханабад, перетряхнув его весь до последней блохи. Пацаны хотели сейчас поесть и отдохнуть…

…На Сиглере.

Отобрав ключи у выводного, замолит полка продлил Сиглеру жизнь.

2. Политико-воспитательная работа

Что тут говорить? Знал свое дело подполковник Плехов. Крепко знал. Не зря носил свои звезды.

Он не проверял тетради для политзанятий. Зачем ему было унижаться до рассматривания солдатских карикатур и каракуль? Пусть этим занимаются замполиты рот: это их прямая обязанность. Или замполиты батальонов, если им делать больше нечего. Плехов не наносил точечных ударов — он "работал по площадям". Он будоражил умы масс.

Редкий развод суточного наряда и караула обходился без пламенных речей полкового комиссара, а если ему случалось перед этим еще и поддать, то развод затягивался надолго, хоть и проходил нескучно.

Самых благодарных слушателей Плехов находил в карауле. Суточному наряду он бросал только:

— Все устав знают? Службу нести в соответствии с Уставом Внутренней Службы, — и шел на правый фланг, к караулу.

Мы, дежурные и дневальные, поворачивали головы вправо, чтобы насладиться бесконечным сериалом "Плехов и караул". Нет, лучше так: "Караул, Плехов!".

Улыбаясь отеческой улыбкой, которая большей своей частью пряталась в складках жира, лоснясь как намазанный маслом блин, Плехов подходил к своим любимцам.

— Больные, хромые, косые, рябые есть? — бодро начинал он увертюру, — Кто не может нести службу?

— Нэ-эт! — заунывно тянул караул, все еще надеясь, что "кина не будет".

Как же это не будет?! Плехов усугубил полчаса назад в командирском модуле не какой-нибудь там брагульник, а самую настоящую самогонку, которую никто не умеет гнать лучше начальника хлебозавода. Земляки они с тем прапорщиком, который чурбанами-хлебопеками командует. Разве ж земляк земляку когда в чем откажет? Вдобавок — вышестоящему земляку. Пока на хлебозаводе печется хлеб и будут дрожжи, заместитель командира полка по политической части обязательно будет обеспечен самогоном.

— В Хумрийском полку молодой солдат застрелился на посту, — доверительно сообщил он караулу так, чтобы его мог слышать весь полк, — Как оказалось, получил из дома плохое письмо от девушки. Кто-нибудь из вас получил сегодня такое письмо? Если получил, то наплюй! Этих шалав у вас еще в жизни будет вагон и маленькая тележка. Да и что за девчонки у вас? Смотреть стыдно. Размалюются, юбки обрежут так, что усы видать. В одной руке сигарета, в другой — стакан портвейна. Вот и дерете вы их на подоконниках по подъездам. А какая должна быть жена, я вас спрашиваю? Жена должна быть такая, как у меня. Берите пример: она у меня не курит, не пьет, и в рот не берет!

При последних словах Плехова оживился не только караул, но и суточный наряд. Заметив в рядах шевеление и вероятно поняв, что сморозил что-то "мимо кассы", Плехов продолжал нагонять жути задушевным тоном:

— В Кундузском полку… На позиции… Молодой солдат, доведенный жестоким обращением со стороны старослужащих, не дожидаясь окончания своей смены, зашел в землянку и перестрелял всех дедов. Четырех человек. Его будет судить трибунал. Итого, небоевые потери — пять человек. И это при хроническом недокомплекте личного состава в дивизии. Обращаюсь к молодым. Если вам тяжело. Если вам невмоготу. Приходите ко мне. В штаб или в модуль. Ночь-полночь. Будите меня и обращайтесь. Вместе мы сможем скрутить любого деда. Обращаюсь к дедам…

На этих словах караул и наряд замирали, потому, что дальше шло соло. Дальше шла ария, почти ежедневно исполняемая, слова которой уже впечатались в наши сердца и души на всю жизнь. Но мы готовы были слушать эту арию безмолвней самых ярых театральных поклонников, потому, что инстинктом чувствовали, что слова эти касаются каждого из нас: дедов сегодня, а духов — завтра, когда они сами станут дедами. И Плехов, хоть и придуривается, изображая нас в лицах, но совсем не шутит.

— Обращаюсь к дедам, — суровел лицом и голосом дородный подполковник, — у вас началась стодневка… Вы заставляете духов чирикать вам… Слух ваш дедовский услаждать: "чик-чирик, звездык, ку-ку…".

Строй прыснул несдержанным смехом: Плехов сейчас очень смешно изобразил молодого бойца.

— Я вам почирикаю! — Плехов погрозил пальцем и смех увял, — Я вам почирикаю! Кто молодого хоть пальцем тронет, вместо дембеля поедет в Термез. В тюрьму номер восемь. Будете там весь срок сидеть среди чурбанов. Там из вас быстро сделают женщин. Это вы только в полку такие грозные, а когда окажетесь за решеткой, на вашу жопу быстро толпа охотников найдется. Вам совсем чуть-чуть осталось до дембеля. Сержанты уйдут через четыре месяца, рядовые через семь. Не омрачайте остаток своей службы. Пусть ваши матери вас дождутся живыми и здоровыми…

И дальше — по тем же нотам. Про дом родной, про матерей, которые ждут своих сыновей и считают дни до их возвращения, про Термез и тюрьму номер восемь, про самосуд, которые доведенные до последней возможности духи устраивают над старослужащими. Про все. Ничего не упускал Плехов, то веселя караул и суточный наряд, то вгоняя их в глубокую задумчивость. "Старый" караул уже давно собрал все свои шмотки и автоматы и терпеливо курил в курилке караульного городка, без паники ожидая, когда замполит закончит напутствовать. "Старые" дежурные уже минут двадцать как вели наблюдение за плацем от своих палаток и модулей, но Плехов еще долго не мог расплескать своего красноречия и только вспомнив, что в модуле его заждался земляк с хлебозавода, да и сам он уже что-то стал трезветь, подполковник милостиво позволял дежурному по полку самостоятельно закончить развод и отправлялся к себе.

Допивать.

То ли сила плеховского красноречия была так велика, то ли дар убеждения у подполковника был необыкновенно силен, но на моей памяти в карауле ни случилось ни одного чепе! Никто никого не застрелили и не покалечил. Факт остается фактом: нештатные ситуации были, а чепе — нет. Никогда. Всегда все ровно и гладко. По разводящим — хоть часы проверяй.

Вот так-то!

К его полушутовским, полупалаческим выходкам на разводе наряда и караула я через месяц уже привык. Ухо чутко улавливало оттенки и модуляции комиссарского голоса: его густоту, тональность, громкость, тембр, а суфлёр в голове пробегал глазами по знакомому тексту: "Про Хумри он сказал, про Кундуз — тоже не забыл, сейчас последует обращение к дедам… Так, дошли до "чик-чирик"… Значит, еще примерно полчаса. Ага — теперь про матерей, дом родной и тюрьму номер восемь. Двадцать минут на плацу стоять осталось…" И — далее по тексту: от первой цифры до последней ноты.

Страшилки на разводе караула это были просто "Веселые картинки" для детей по сравнению с тем, как он покрывал инеем весь полк.

Несколько сотен человек ежедневно собирались по утрам на плац строго к девяти часам для того, чтобы постоять немного в строю, пока командир полка и начальник штаба строят офицеров. Нас это дело впрямую не касалось, поэтому задние ряды негромко переговаривались межу собой и курили тайком. Ритуал был изучен нами досконально вместе со всеми вариациями. С начала говорит командир полка. Что именно он говорит нам не слышно из-за дальности расстояния. Вдобавок он говорит, а не орет. Слышать его могут только офицеры, которые построились перед ним. Потом слово берет начальник штаба и ставит свою задачу. После начальника штаба по очереди зампотыл и зампотех полка. Вся бодяга — минут на двадцать для четырех ораторов. Полк дольше строится на плацу, чем стоит на нем. Плехов до офицеров не снисходил: не тот масштаб — аудитория маловата. Его абсолютно не волновали чьи-либо звания и должности, кроме его собственных и вышестоящих командиров. "Ты кто, капитан? Комбат? Ротный?! Встань в строй, ротный, и слушай, что старший по званию говорить будет".

Он был трибун масс.

После того, как офицеры возвращались к своим подразделениям и командир полка уже готовился, было, завершить развод, слово брал Плехов.

— По-о-олк, равняйсь! — ревел он как марал во время весеннего гона, — Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменного Туркестанского военного округа номер ноль триста шесть.

Из приказа командующего за номером ноль триста шесть мы узнавали, что в Кабуле старший сержант что-то там приказал сделать молодому, только что пришедшему в подразделение из Союза. Ерепенистый дух еще не успел понять, кто в роте хозяин, за что и выхватил от старшего сержанта. Было только непонятно, чего тот дух добивался? Что и кому он в Афгане хотел доказать? Что он такой гордый и смелый отказывается "летать"? Тут и не таких обламывали. Не он первый, не он последний. Он даже не первый, он — дай Бог, если — полумиллионный! Результат духовской преступной и глупой самонадеянности — его четыре сломанных ребра. Старшего сержанта судил окружной военный трибунал и припаял ему четыре года строгого режима.

По году за каждое ребро.

Симпатии всего полка были на стороне незнакомого старшего сержанта, с которым были солидарны даже духи. Наш кабульский однопризывник чувства жалости к себе у нас не вызвал. Не хрен было на старший призыв пыркаться, если здоровье слабое.

Заметив, что полк отреагировал не так как следовало, Плехов повысил свой и без того не тихий голос.

— Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменным Туркестанским военным округом номер ноль триста семнадцать.

Из приказа за номером ноль триста семнадцать полк узнавал леденящую кровь историю о том, что во время проведения операции где-то под Гератом три солдата из Ограниченного контингента подкатили к дукану на бэтээре. Эка невидаль! Даже то, что они собирались затовариваться, не имея при себе денег не поразило ничье воображение: всегда есть возможность открыть кредит, тем более, что самый надежный в мире поручитель висит у тебя за спиной и в его магазине ровно тридцать патронов. Удивило другое: эти придурки убили дукандора и похватали все, что попалось под руку. Коллега убитого из соседнего дукана запомнил номер бэтээра. По нему и установили виновных. Товары из дукана убитого афганца, найденные в бэтээре, изобличили их с головой. Военным трибуналом округа все трое приговорены к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Полк загудел, дослушав приказ до приговора.

— Уроды, — вполголоса, ни к кому не обращаясь, сказал сзади Кравцов, — номера замазать надо было. Хрен бы их когда нашли.

— А убивать-то зачем? — заступился за убитого Шандура.

— А что их? В жопу целовать, этих обезьян? — осадил Шандуру Гулин.

— Полк, смирно! Слушай приказ ноль-ноль двадцать четыре.

"Ого! Это интересно. С одним нулем — это секретные приказы, а с двумя нолями — это уже совершенно секретные. Интересно, что там засекретили?", — подумал я, отвлекаясь от разговоров черпаков за моей спиной и переключая внимание снова на Плехова.

В Джелалабаде пацаны уходили на дембель. Наутро у них была назначена отправка в Союз. Вечером дембеля прощались с ротой, с частью, с Афганом, со службой. Прощались наверняка хорошо и основательно, с шаропом и чарсом. Черт понес этого старлея-замполита на пацанов! Только прибыл в часть и уже права качать полез! Книжек про войну, что ли, начитался? Короче, слово за слово, чего-то он там нехорошее дембелям наговорил, чего они и услышать-то не ожидали. Те восприняли поучения невысравшего мамины пирожки старлея за обидное…

А ребята два года воевали… У них и награды боевые есть. Перед ними тот старлей — цыпленок с тряпочной башкой, который на свою беду взялся учить дембелей манерам. Вальнули они того салажонка…

Наглухо

Мораль: не лезь дембелям под руку. Ни под горячую, ни под холодную — не лезь. Обходи их стороной как злую лихорадку — и доживешь до своей замены невредимым.

Приговором окружного трибунала одного дембеля подвели под расстрел, троим впаяли от двенадцати до пятнадцати лет "строгача". За какого-то паршивого старшего лейтенанта.

Строй негодующе загудел, но последовала команда "Смирно!" и развод полка был окончен.

И такие басни подполковник Плехов пел перед полком регулярно и не реже двух раз в неделю. После такой "политухи" не хотелось ни жить, ни служить. За каждым углом начинал мерещиться либо прокурор, либо особист. Какая тут служба? Ходи и оглядывайся.

В конце января Плехов переплюнул сам себя.

Завершая утренний развод он не стал нам рассказывать страшные сказки про суровость советских законов, а "поротно, четвертая рота прямо, остальные напра-ВО!" загнал наш батальон, разведчиков, саперов и эрмеошников в полковой клуб. Последовала команда "Садись!", личный состав вальяжно развалился на сиденьях и толстяк Плехов без предисловий вышел на ярко освещенную авансцену. В руке у него было несколько листов машинописного текста.

— Товарищи солдаты и сержанты, — с грустью в голосе начал представление замполит, — послушайте, пожалуйста. Я зачитаю вам письмо, а выводы из письма вы сделайте сами.

Лица барственных дедов и жестоких черпаков перекосили снисходительные улыбки, мол: "мели, Емеля — твоя неделя", но по мере чтения улыбки сползали, лица грустнели, а взгляды опускались в пол.

Перед самим письмом Плехов зачитал приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР…

Где-то под Кандагаром стояла позиция — взвод во главе с лейтенантом. Взвод был поставлен на охрану и оборону и со своими задачами справлялся. Маясь бездельем, ошалев от бесконечной череды похожих друг на друга дней, когда солдаты знают только автомат, пост, прием пищи и сон, а командир взвода не имеет других развлечений кроме выхода на связь в установленные часы, парни нашли себе занятие и приятное, и полезное, и безусловно выгодное. Они стали грабить проходящие невдалеке караваны.

Как и положено в армии, под командованием своего командира — лейтенанта.

Само по себе ограбление караванов дело невозбранное и никому, кроме особистов, не интересное. Если ты вдруг сдуру начнёшь хвастать, что вчетвером ограбил караван, то никого в батальоне этим "подвигом" не удивишь. Дураки не поймут, зачем ты это сделал, а умные посоветуют не трепать языком попусту, а то как бы до особого отдела байки о твоих художествах не дошли. Никто тебе слова упрека не скажет. Хочешь грабить караваны — грабь. Каждый развлекает себя как умеет.

Но убивать-то зачем?!

Зачем нужно было убивать караванщиков?! Ну, вытащил ты, допустим, у них все ценное и красивое — отпусти их с миром. Они же тебе в следующий раз на пути встретятся и снова ты с них, с живых, сможешь шерсти настричь. Обнаружил, что караван перевозит оружие — дай ракету, выйди на связь, сообщи в батальон, что накрыл вязанку Стингеров и охапку гранатометов. Тебе еще и медальку за это дадут, а то и целый орден.

Зачем убивать караванщиков?! Этого никто не мог понять.

Даже, если ты их убил, то разложи их красиво среди ослов и верблюдов, дай им в костенеющие руки АКМ или "Бур", сымитируй боестолкновение. Опять-таки, дай ракету, свяжись с батальоном, сообщи, что при попытке досмотра каравана душманы открыли огонь из наличного оружия и были уничтожены метким ответным огнем. Тогда ты уж точно без ордена в Союз не поедешь. Но убивать только ради того, чтобы убить?.. Только для того, чтобы замести следы?..

Это глупо.

Несколько месяцев взвод резвился на караванной тропе: грабил караваны и убивал караванщиков. Все было шито-крыто, никто в батальоне о проделках взвода ни сном, ни духом, пока не ушел на дембель один солдат из взвода. И вот уже дома, в Союзе он то ли по пьяной откровенности, то ли желая поднять свой авторитет перед дружками разболтал в узком кругу о "делах своих лихих". Один из слушателей на следующий день "выполнил свой гражданский долг" и настучал на болтуна в органы. Местные органы сообщили о "сигнале" в органы Краснознаменного Туркестанского военного округа. Окружные органы спустили сведения в органы Сороковой армии, которые возбудили материал проверки. Во взвод приехали два особиста, которые выяснили только, что пока суд да дело — ищи ветра в поле. Пока "сигнал" шел по инстанциям, лейтенант стал старшим лейтенантом и заменился в Ордена Ленина Московский военный округ, а его компаньоны ушли на дембель.

Особистов, однако, такой поворот дела нисколько не обескуражил: они прихватили с собой в Кабул пару-тройку дедов из взвода, которые во время махновских набегов на караваны сами были еще духами, но кое-что могли вспомнить. В Кабуле дедушки были посажены на гауптвахту без срока ареста, где вскоре один из них "потёк" и начал давать сбивчивые показания. Парню показалось унылым и скучным сидеть до далекого дембеля, зажатым в стенах душной губы и он начал смутно что-то припоминать про убийства караванщиков старшим призывом и даже вызвался указать то место, где закапывали трупы убитых. На позицию немедленно вертушкой сбросили оперативную группу, которая по указке раскисшего деда откопала в песке восемь хорошо сохранившихся трупов.

Немедленно было возбуждено уголовное дело по статье сто второй Уголовного кодекса РСФСР и в места проживания всех сопричастных к налётам пошли отдельные поручения в местные органы УКГБ. Парней, уже несколько месяцев живших гражданской жизнью, арестовали, этапировали в Ташкент, где уже полным ходом шло следствие и после первых же допросов арестованных появились новые жуткие подробности: трупов там было не восемь. Дело рассматривалось на самом верху. Шестерых недавних солдат-срочников приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, а старшего лейтенанта к высшей мере. Сейчас командир сидел в ожидании приведения приговора в исполнение и обращался к Съезду.

Никогда, ни до, ни после того дня мне не приходилось больше знакомиться с подобными письмами.

Письмо было адресовано грядущему XXVII съезду КПСС.

Партсъезды проходили раз в пять лет и простые люди, отчаявшиеся найти справедливость на земле, тоннами писали Съезду, как высшей и окончательной инстанции. Разочаровавшись в советском правосудии они взывали к партийной совести коммунистов.

Это письмо Съезду писал наш товарищ. Наш брат.

Наш брат, два года отвоевавший ту же войну, что воюем теперь мы, сидел в мирном Союзе в тюрьме и ждал расстрела. Он ни в чем не оправдывался, он просто рассказывал шаг за шагом свою жизнь. Его биография была ненамного длиннее биографии любого из нас: школа, ПТУ, совсем немного работы и армия. И старший лейтенант с большой любовью описывал своих учителей и свою школу, которую окончил с золотой медалью. Слушая письмо, мы вспоминали своих собственных учителей, с которыми расстались совсем недавно, но которые остались в другой жизни. Старший лейтенант писал, что с детства мечтал о службе в армии и готовил себя к ней. И это тоже находило отклик в наших умах: большинство из нас готовилось к будущей службе — с детства и мы косяками записывались в спортивные секции, чтобы не быть хиляками. Тепло говорилось о военном училище, которое он окончил с красным дипломом. Годы спустя он вспоминал своих преподавателей и командиров, описывал их с большим уважением. Служба в войсках в Союзе была у него совсем короткой: его направили в Афганистан и то, что из его части направили именно его, он воспринимал как проявление большого доверия и большую честь — защищать интересы своей Родины с оружием в руках. Про свою службу в ДРА писал скупо и без героизма. Просто — выполнял задания командования по уничтожению бандформирований. Своей службы на позиции коснулся скупо, но даже по этим двум-трем строчкам мы могли ясно себе представить унылые дни безвестного взвода, потерянного в пустыне на позиции. Если даже в полку, где есть относительная цивилизация, где есть газеты, библиотека, спортзал и несколько раз в неделю крутят фильмы, мы стремительно тупеем и необратимо звереем друг от друга, то что тогда говорить про службу на позиции? Что можно вообще сказать о полутора десятка вооруженных человек, никто из которых не может покинуть крошечный выжженный и пыльный участок планеты, ограниченный со всех сторон траншеями, капонирами с техникой и минными полями? Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц смотрят они в одни и те же лица и на обрыднувший до тошноты пейзаж вокруг, зная, что до самого дембеля никаких изменений не будет и ждать их бесполезно. Тут никогда ничего не будет! И не будь календаря, никто из них не отличил бы июнь от августа: то же синее небо, то же палящее солнце, та же безжизненная пустыня и тот же ветер катит колючие шары саксаула, такие же какие катил вчера и год назад.

Взвоешь от такой службы!

Волком завоешь. Посреди ночи, обдолбившись чарсом, поднимешь обветренное лицо к луне и станешь выть, заглушая и распугивая окрестных шакалов.

— Его расстреляют, товарищ подполковник? — спросил кто-то из саперов.

Плехов сложил листки вчетверо и засунул их в нагрудный карман.

— Не знаю. Может, и помилуют, — вздохнул он вместо ответа, — как Съезд решит. Хотя — вряд ли. Тут политика…

Настроение у всех сидящих в клубе стало подавленным. Не было никого, кого бы это письмо не тронуло. Всем было жалко незнакомого старшего лейтенанта. Слишком глубоким, из самой души криком было это его письмо. Он не просил прощения. Он просил снисхождения. Заверял, что он, воспитанный Коммунистической партией и Ленинским комсомолом, всегда оставался верным сыном своей Матери-Родины и еще может принести ей пользу. Даже оркестранты сгрудились в кулисе, слушая письмо.

Из другой кулисы на сцену двое выводных с автоматами с примкнутыми штык-ножами вывели… Сиглера. Плехов посмотрел в его сторону и из другого кармана достал другое письмо.

— Товарищи солдаты и сержанты. Послушайте еще одно письмо. Его мне прислала простая советская женщина, мать этого… — Плехов снова посмотрел на Сиглера и подобрал слово, — …младшего сержанта.

Видимо подполковник сам был под сильным впечатлением от только что прочитанного письма смертника, потому что письмо матери Сиглера он читал негромко. Но как бы тихо он ни читал, его слышали даже на задних рядах. В клубе сейчас никто не издавал ни звука, ни скрипа.

Писала немолодая женщина, обеспокоенная судьбой своего любимого сына. Нет, он не жалуется, но в его письмах домой сквозит какая-то безысходная тоска. Читая и перечитывая сыновние письма женщина не в силах сдержать слез. Материнское сердце подсказывает, что с кровиночкой что-то не в порядке. Простая женщина, рядовая труженица обращалась к замполиту части, в которой служит ее сын. Может быть, в части имеются неуставные отношения? Может быть сына затерроризировали деды? Ее мальчик рос всегда таким тихим и послушным… А может, он еще не втянулся в службу?

"Урод это Сиглер конченый", — я вспомнил и представил себе мою мать, которая тоже растила меня одна, без отца, — "мать за него переживает, а он, козёл, из части бегает. Чего же такого он ей понаписал, что она к самому замполиту полка обратилась? Только бы моя не додумалась Плехову писать! Позора не оберешься, если такое письмо от моей матери перед полком зачитают. Я ей ничего такого про дедовщину, про то, что летал целыми днями и хронически не высыпаюсь не писал. Я всегда — бодренько… "Все в порядке, мама, твой сын в полку — один из лучших!". Надо сегодня же вечером ей еще одно письмо написать, чтоб не волновалась".

Закончив чтение, Плехов повернулся к Сиглеру:

— Ну, что скажешь, воин?

Сиглер сопел и глядел себе под ноги.

— Твоя мать вон какие письма душевные пишет. Переживает за тебя. Ждет тебя домой. А ты из части бегаешь.

Сиглер засопел громче и стал краснеть.

— Будешь еще бегать? — Плехов подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо, — Будешь еще бегать, тебя спрашиваю?

— Не бу-у-уду, — прогундосил Сиглер.

— Громче, глядя своим товарищам в глаза скажи, — замполит указал рукой в зал.

— Я больше не буду бегать, — чуть громче повторил Сиглер.

— Ну, то-то, — одобрил его Плехов, — конвой свободен, — кивнул он выводным.

— Если кто-то из вас хоть разок пальцем тронет этого… — Плехов обращался теперь к нам, — …этого младшего сержанта, то даю слово офицера — сам лично за руку в трибунал отведу. Вольно, разойдись. Все действуют по распорядку.

На сегодня политико-воспитательные мероприятия были окончены и полк вышел из клуба, жарко обсуждая эти два таких непохожих письма. Все были единодушны — старшего лейтенанта было очень жалко. Мужик в Афгане честно два года оттарабанил, а его уже из Подмосковья выдернули и под "вышак" подвели. А Сиглер — просто урод и ушлепок. Такого "воспитывать" — только руки марать. Никто больше не собирался бить Сиглера. Не из-за снисхождения к нему, а из-за жалости к его матери, наверняка — очень хорошей женщине. Почти такой же хорошей, как мать каждого из нас.

Сиглера в тот же день перевели на скважину. На водокачку, которая питала полк водой. Водокачка располагалась за полком, примерно в километре и бегая ежевоскресные кроссы мы пробегали мимо нее. Если и было в полку место, которое можно было бы назвать санаторием, то это была не столовая, не полковой медпункт и даже не продсклад. Это была водокачка. Во-первых, у них была вода. Это же — и во-вторых, и в-третьих. Во-вторых, вода в отличие от полковой, была не жутко хлорированная, а пресная и когда готовились печатать фотографии за водой ходили именно туда, хоть это и было далеко. В-третьих, раз вода была в неограниченных количествах, то вокруг палатки бурно росла трава и даже тянулись к небу два тонких деревца. В самом же полку не было ничего зеленого — ни травинки, ни кустика — кроме палаток и наших хэбэшек, да и те зелеными были только зимой: летом выгорали добела. В-четвертых, на водокачке не было дедовщины. По своей кротости личный состав скважины опережал даже писарей и за полноценных солдат они не считались. Бить их было не принято. Как женщин и детей. А в-пятых, на водокачке был свой приемник, на котором можно было поймать музыку, чаще всего чурбанскую, или послушать свежие новости… на персидском и китайском языке. Но, сколько волка не корми…

Через две недели Сиглер сбежал и с водокачки.

Навсегда.

3. На Балх

О том, что в январе полк идет на операцию в Балх все узнали дня за два до самой операции.

— Разъелись тут за зиму, — прищурился на нас комбат, когда объявил нам, чтобы мы готовились к выезду, — вон какие загривки нагрызли, пока в полку сидели. Ну, ничего: на Балхе пару килограмчиков скинете.

За других не скажу, а в отношении меня комбат был прав: рожу я себе за три месяца пребывания в полку накусал не детскую. На заготовки-то я чаще других ходил! А чтобы господа черпаки и дорогие дедушки не гневались на наш призыв, что остались голодными, то мы частенько ставили на стол по второй тарелке мяса и сахара, воруя их у пехоты или из прапорской столовой. А со старослужащими и смех и грех: на них не угодишь. Могут и две тарелки мяса умять, а могут лениво ложкой в тарелке ковырнуть или вообще на обед не придти. На ужин, например, они ходили крайне редко, опасаясь за собственное здоровье: чай с бромом, вероятно, был очень вреден солдатам второго года службы. Ну, не ходили — и хрен бы с ними. Они в каптерке сами для себя готовили, голодными не оставались, зато все рыбные консервы с двух наших столов полностью доставались нам четверым. Жаль только, что редко выдавали в масле: в основном "толстолобик в томатном соусе". Неплохие консервы, но не каждый же день месяцами подряд ими давиться? Мы этим толстолобиком в столовой в хоккей играли когда расшалимся. А то еще стали горбушу выдавать. В Союзе красную рыбу было не достать из-под полы, а тут вот она — большими кусками нарезана и по столам разложена. Три недели — горбуша на ужин. Причем, офицерам выдавали селедку-иваси, а солдатам дефицитную красную рыбу. У меня ее было полно, и я менялся со взводниками полгорбуши за одну селедку: и им хорошо, и нам разнообразие.

Дедовщина — дедовщиной, а мое изображение в зеркале сильно округлилось. И даже плечи стали как бы пошире. После той параши, которой нас полгода пичкали в ашхабадской учебке калории нормальной пищи впитывались организмом не в пример охотней.

А вот интересно: раскладка утверждается Главным Управлением Тыла, в этой раскладке расписано: сколько солдат в день должен съедать мяса, рыбы, хлеба, масла, сахара, овощей и круп. Прописано даже количество грамм сухого чая, перца и лаврового листа. Почему нельзя всюду в армии кормить равномерно и одинаково? Ну, коль скоро в армии принято все унифицировать, то какая разница между Ашхабадом и Афганом, Берлином и Улан-Удэ? Если количество жратвы расписано и утверждено, то и кормите везде одинаково, а не держите ашхабадских (да и не только ашхабадских) курсантов в полуголодном состоянии.

Почему то, что положено тебе как "государеву слуге" от Министерства Обороны какой-то прапорщик или начпрод несет себе домой, вырывая куски у тебя из глотки?

Почему за кофе, сгущенку, сыр, мясо, сахар и масло, которые недоступны курсантам, но которых в достатке тут, в Афгане, приходится платить риском для жизни, ранениями, контузиями, а иногда и самой жизнью? Разве можно сопоставлять жратву и жизнь?!

К чему это меня на тему провианта повернуло? А-а, вот к чему: получив распоряжение комбата готовить машины к операции на Балхе, батальон немедленно принялся эти машины укомплектовывать.

Вы думаете, что прежде всего в бэтээр загружается БК — боекомплект? Не тут-то было! БК ты всегда успеешь загрузить. Без него тебя никто из полка не выпустит и его наличие будет проверяться у каждого: от рядового до комбата. При подготовке машины к выезду на боевую операцию в нее первым делом грузятся продукты. В полковой магазин занимаются очереди и, если стоят, допустим в этой очереди человек пятнадцать, то это вовсе не значит, что до прилавка твоя очередь дойдет через четырнадцать человек. Очередь занимают на перегонки не только для своего экипажа, а для всей роты. Едва только человек шесть, нагрузившись картонными коробками, отвалят из магазина, как на их место встает следующий, а из толпы к нему подныривают шестеро подручных и начинается долгое перечисление списка из маринованных корнишонов, венгерских салатов, конфет и тому подобной лабуды. Все то, что не пользуется ежедневным спросом в обычные дни, перед операцией сметается с прилавков почти без разбору и военторг за два дня выполняет месячный план.

Следующим этапом подготовки машины к выезду является получение сухих пайков. Сухпай выдается из расчета на три дня, следовательно, на каждого приходится по три картонных коробки, в которых уложена банка тушенки, две банки каши с мясом, три брикетика сахара, два пакетика грузинского чая и пачка ржаных хлебцов. Брикетики сахара самые обыкновенные, с паровозом на этикетке, которые проводницы подают в вагонах пассажирам вместе с чаем. По два кусочка сахара в каждом брикетике.

Для получения сухпая делегаты от подразделений выстраиваются "свиньей" как псы-рыцари на Ледовом побоище. Во главе, как флагман под парами, стоит ротный старшина с пачкой накладных, за ним, как верные оруженосцы, пара-тройка черпаков, призванных следить за порядком в очереди, и в задних рядах боевого порядка десяток духов. Три коробки сухпая можно легко унести даже в одной руке — они не тяжелые. Но если умножить их на шестьдесят человек, идущих на операцию, то понятно, что одному такое количество коробок не уволочь. И двоим не уволочь. А чтобы уволочь всё и сразу и не создавать заторов и пробок на продскладе, как раз и требуются вьючные духи. Пока старшина с начальником склада отсчитывают согласно выписанным накладным короба с сухпаем, черпаки занимают круговую оборону, вокруг них обоих, а духи подхватывают отсчитанные короба и несут в роту. Вся процедура — не больше пяти минут, но если в очереди стоит хотя бы десяток старшин со своими свитами, то эта очередь на час. И это очень не спокойная очередь, как может показаться на первый взгляд. Вроде все спокойно, все лениво покуривают, разговаривают между собой, шутят, подкалывают друг над другом, но стоит только какому-нибудь нетерпеливому старшине попытаться пройти без очереди, как тут же ему дорогу перегородят черпаки со сжатыми кулаками и улыбаясь сквозь зубы вежливо попросят прапорщика занять свое место в хвосте. И прапорщику лучше послушаться их доброго совета, а иначе полк озарится еще парой фонарей, которые черпаки зажгут у прапора под глазами.

После того, как полковой магазин будет опустошен, а сухпаи сложены в каптерках настанет время самого важного этапа подготовки машины к предстоящей операции. Теперь экипажи начнут… нет, не укладывать бэка. С боекомплектом всегда успеется. Сказано же: из полка не выедешь без боекомплекта. Самый важный и самый главный этап подготовки машины к предстоящему выезду на боевые действия — запасание водой. Колодцы в Афгане не на каждом шагу выкопаны, а в арыках течет такая муть, что воспитанная свинья и копыто не станет мочить. Неизвестно, когда еще удастся пополнить запасы питьевой воды, поэтому воду заливают во все, что для этого хоть малость пригодно. В каждом экипаже есть армейский тридцатишестилитровый железный термос. У запасливых экипажей их даже два. Оба заливаются до краев, плотно завинчиваются "барашками" на крышках и ставятся в десантное отделение. Как раз на то место, где по замыслу гениальных создателей советской военной техниками между передней и задней парами колес прорезана дверца десантного люка. Чудаки эти конструкторы, ей Богу! Мысль была благая — предусмотреть способ безопасного покидания машины во время боя. На бээмпешках эту проблему решили просто: навесили двери в десантное отделение прямо на корму — выходи, как из автобуса. У бэтээра в корме два движка, поэтому люк десантного отделения прорубили прямо между колес. Если не дай Бог на ходу придется через этот люк выползать и бэтээр тряхнет на кочке, то нога, соскользнув с подножки, попадает аккурат под заднюю пару бронированных колес. А бэтээр на кочке обязательно тряхнет, потому, что тут везде кочки. Только урод мог придумать такой люк. Зато, через него очень удобно на стоянке лезть внутрь. И термос в углубление люка ложится, как вписанный. Там он, большой и круглый, никому мешать не будет. Но только одного термоса мало. Есть еще маленький термос, двенадцатилитровый, младший брат большого. Его тоже до краев залить надо и поставить куда-нибудь под башню, туда, где коробки с пулеметными лентами на стеллажах принайтовлены. Но восемьдесят четыре литра воды в трех термосах — этого все равно мало. Во-вторых, потому, что это считанное количество воды нужно разделить на весь экипаж и на количество дней до следующего пополнения запаса, которое неизвестно когда будет. В-третьих, умыться хотя бы раз в сутки все-таки надо, а то коростой зарастешь. В-четвертых, посуду сполоснуть тоже не мешает, а то потери от гепатита и брюшного тифа многократно превышают боевые. А во-первых и в главных, вода нужна для радиатора. Перегреются движки, стукнет мотор — все! Слезай, приехали. Поэтому, лучше самому недопить, но в радиатор — хоть из фляжки сливай, но вода там быть должна! Бэтээр — не такси. Он — твой дом родной на следующие дни, а может и недели. И спальня, и кухня и гостиная. Тебе в нем не только ездить, но и жить. И зовут экипажи свои машины очень любовно — "Ласточка". Не всякую женщину так назовут, потому, что бэтээр такой же член экипажа, как и все мы и он тоже требует внимания и заботы. Поэтому ведер пять, а лучше — десять, для любимой "Ласточки" запасти надо. Ну и для прочих хознужд. Руки и тарелки не обязательно мыть питьевой водой — сойдет и техническая, под которую пригодны любые непротекающие емкости. Тут все идет в ход: старые бензобаки, самодельные канистры, резиновые мешки и даже сапоги от общевойскового защитного комплекта. Они большие эти сапоги, до пояса, и герметичные на случай газовой атаки. Ведер семь в них смело помещается. И вот все это нужно заполнить водой а перед самым выездом еще и чай во фляжки залить на полковой чаеварке. Возле полкового умывальника как стадо слонов на водопое собирались бэтээры и бээмпэшки. Плох тот экипаж, который не запасет литров триста.

А у нас в батальоне плохих экипажей нет.

— Теперь можно боекомплект грузить? — не вовремя спросил я у Полтавы.

— Да погоди ты, со своим боекомплектом! — раздраженно огрызнулся замотанный замкомвзвод, — ты готовить на чем собираешься? На саксауле? А ну, бегом за дровами.

Мы с Женьком и Тихоном рванули было в парк, но там уже было пусто: всё подобрали до нас. Угля за столовой был целый террикон, но нам он не подходил: готовить на нем было нельзя. Мы метнулись к соседям минометчикам и они, долго и хорошо подумав, а еще больше поломавшись и набив себе цену, отжалели нам один ящик из-под мин. Чтобы они думали быстрее, мы им сказали, что если они не войдут в наше положение и не поделятся с нами как добрые соседи, то вместо "Комсомольской правды" они будут читать "Звезду Таджикистана на узбекском языке", а "Советский воин" не увидят вовсе, и что письма второй минометной батареи второй взвод связи будет отдавать в самую последнюю очередь. Минометчики все поняли верно и вспомнили, что мы все-таки вместе служим и помогли нам с дровами. Но один ящик на два бэтээра — этого было очень мало и взять больше было негде. Оставалось только идти на помойку и выискивать там какие-нибудь щепки. С одной стороны не хотелось нюхать вонь и пачкаться, с другой — дрова были все-таки нужны. Мы бы еще, наверное, долго морщились и переглядывались в предвкушении необходимого погружения в отбросы, но тут в поле видимости попал Нурик. Как муравей гусеницу он тащил через плац длинный ящик из-под "Града". Ящик был большой и длинный и в него можно было бы запихать двух Нуриков, так что вопрос с дровами был решен.

"И как только он его один от парка допер?".

— Нурик! — мы подхватили ящик, — Откуда?

— Цх, — ответил немногословный сын бескрайних степей, — земляк дал.

Теперь, после того, как наши два бэтээра были загружены продуктами, водой и дровами можно было приступать к экипировке себя, любимого.

Лихого стрельца неукомплектованным на войну никто не пустит. Поэтому в оружейке он получает:

— каску — 1 шт.

— бронежилет — 1 шт.

— АК-74 — 1 шт.

— магазины снаряженные — 4 шт.

— патроны ПСх5,45 — 650 шт.

— огни сигнальные — 2 шт.

— дымы сигнальные — 2 шт.

— ракеты осветительные — 2 шт.

— ракеты сигнальные зеленые — 2 шт.

— ракет сигнальные красные — 2 шт.

— гранаты оборонительные Ф-1 — 5 шт.

— гранаты наступательные РГД-5 — 5 шт.

— запалы унифицированные УЗРГМ-5 — 10 шт.

— малую саперную лопатку — 1 шт.

— плащ-палатку — 1 шт.

Кроме этого обязательно две фляжки для воды и одно одеяло байковое и извините, если что пропустил. Пехота кроме всего этого несет еще по две мины к минометам, а связисты радиостанцию Р-149 и аккумуляторы к ней. Все вместе взятое, если положить на весы, потянут под тридцать килограмм. А теперь берем все это сокровище и волокем на плац, где уже строится второй батальон для строевого смотра и где уже ходит мой комбат майор Баценков со своим верным начальником штаба капитаном Скубиевым — моим большим "другом". Там не только второй батальон строится: на левом фланге свои манатки на плащ-палатки вываливают полковые разведчики, саперы, связисты, ремонтники и эрмеошники. Я тоже занял свое место и, расстелив плащ-палатку, начал раскладывать свое имущество, как купец на ярмарке. Вот сюда, с краю, положим броник и каску на него. В середине автомат и магазины, а с другого боку сверху вниз разное барахло: гранаты, ракеты, огни и патроны. Посмотрел — красота! Очень аккуратно и красиво все лежит, благо плащ-палатка широкая.

Меж шеренг медленно двигался комбат и Скубиев, проверяя лично каждого бойца своего батальона. Вот они остановились возле Полтавы, вот проверили Кравцова. Я — следующий.

Комбат остановился передо мной как покупатель перед прилавком, оценил разложенный товар и поднял взгляд на меня:

— Ваш военный билет, товарищ младший сержант.

Я достал из внутреннего кармана и протянул командиру военник. Баценков раскрыл его, сверил записи и спросил:

— Номер вашего автомата?

— АК-74 номер 1114779 — отчеканил я.

— Оружие к осмотру.

Еще в учебке я заучил, что по правилам хорошего тона оружие проверяющему не подается, а кидается. Уточнение: следует не бросаться оружием в проверяющего, а бросить оружие проверяющему. Нормальный проверяющий его перехватит, осмотрит и так же бросит тебе обратно. Ненормальный его уронит. Такому и оружие давать не следует. Я нагнулся, поднял свой автомат и кинул его комбату. Тот отвел затворную раму, заглянул внутрь, отпустил ее, щелкнул курком, поставил на предохранитель и кинул мне обратно.

"Слава Богу, пронесло!", — подумал я, кладя автомат обратно на место — "только вчера почистил. А позавчера мы с Рыжим опять по полтыщи патронов выпустили и он у меня от нагара перезаряжался только ногой".

— Покажите смертные патроны, — не уходил от меня комбат.

— Какие-какие патроны, товарищ майор? — хлопнул я ресницами.

— Смертные.

— Это те, которыми застрелиться, чтобы в плен не попасть?

Скубиев повернулся к Полтаве:

— Замкомвзвод! Почему у тебя во взводе у сержанта, выезжающего на операцию, нет смертных патронов?

— Сейчас будут, товарищ капитан, — успокоил взволнованного начальника Полтава, — разрешите удалиться для устранения недостатков?

— Удалитесь. Лично потом покажете.

— Пойдем, — Полтава кивнул мне головой в сторону палатки.

В палатке я спросил:

— Сань, а что это за патроны?

Полтава расстегнул воротник и вытащил из-за пазухи патрон, висевший на суровой нитке как нательный крестик.

— А ты таких патронов ни у кого в батальоне не видел?

— Видел: их на шее весь батальон носит. Я думал вы для форштепса — друг перед другом вытыриваетесь.

Полтава вместо ответа положил на стол два патрона:

— Бери листок бумаги, такой, чтобы потом можно было в гильзу засунуть, а после вынуть и прочитать. Пиши.

— Чего писать?

— Ну, как чего? Домашний адрес и фамилию родственника, который будет труп получать.

— Чей труп?! — опешил я.

— Как чей? — опешил в свою очередь Полтава, — Твой! Пиши скорее, комбат нас на плацу ждет.

На клочке бумажки я написал:

Мордовская АССР,

430025, г. Саранск,

Энгельса 1-33,

Мать — Малыханова Нина Борисовна

Затем зубами вынул пули, высыпал порох, засунул в две гильзы две бумажки, снова воткнул пули на место и повесил один патрон себе на шею, а второй…

— Сань, а второй куда девать?

— В пистон себе засунь. Ты что? В самом деле такой глупый или придуриваешься?

Я сунул второй патрон в маленький кармашек брюк, который назывался пистоном, но ясности не было:

— Сань, а на хрен они нужны — военник же есть?

— А вдруг он сгорит или когда тебя убьют на тебе не будет хэбэшки?

— А для чего два: на шею и в штаны?

— А если тебя разорвет миной там… или снарядом? Пусть твои родственники хоть что-то от тебя получат, чтобы похоронить.

Я представил, как моя мать получит половинку меня и веселее мне от этого не стало. На плац я вернулся притихший и грустный. Не то, чтобы я начал дрожать за свою жизнь и мне расхотелось ехать на операцию, нет! Я по-прежнему был готов хоть сейчас в бой и честное слово я бы не струсил и не подкачал!

Но задора поубавилось…

Часа через полтора, убедившись в том, что все в батальоне до последнего бойца экипирован как следует, комбат закончил строевой смотр и по батальонным шеренгам пошла верхушка полка: командир, начальник штаба и замполит. Эти осматривали нас не менее придирчиво и тоже, хоть и выборочно, требовали показать военные билеты и смертные патроны.

Тревогу назначили на два часа ночи.

Глядя как укладываются остальные, я тоже забросил четыре угла плащ-палатки к центру и ухватив ее за четыре конца поволок свой скарб в палатку укладывать все это добро в старенький рюкзак гражданского вида, но, в отличие от солдатского вещмешка, очень объемистый и удобный.

День уже клонился к вечеру, а нам нужно еще было получить у полковых связистов заряженные аккумуляторы к радиостанциям и в двадцатый раз "словиться" друг с другом на батальонных и полковых частотах: на войне связь должна работать, пока не погиб последний солдат.

Перед ужином Полтава спросил:

— У тебя плавжилет есть?

Плавжилет — это предмет гардероба, входящий комплект одежды водителя и башенного стрелка бэтээра. Короткая жилетка на крючках из тонкого брезента, с отстроченными карманами. На груди их ровно четыре и на фабрике в эти кармашки встрачивались полиэтиленовые колбаски, набитые ватой. Предполагалось, что такой спасательный жилет сможет удержать раненого на плаву при неудачном форсировании водной преграды. Лет шесть назад, вскоре после начала боевых действий, выяснилось, что подсумок на четыре магазина — не самое удобное снаряжение пехотинца. Может быть в глазах генералов он красиво смотрится на строевых смотрах, но на войне настоящей она совершенно непригоден. Мало того, что он оттягивает ремень на правый бок, так он еще и норовит соскользнуть назад и висеть там как у барана курдюк, шлёпая солдата по заднице или наоборот, передвигается вперед и пренеприятно бьет по тем местам, которые не напрягаются при ходьбе. Наиболее сообразительные солдаты и офицеры для ношения магазинов стали приспосабливать плавжилеты. Они надрезали его на груди, вытаскивали к черту вату, а в образовавшиеся кармашки вставляли магазины. Получилось очень удобно: кармашки по размеру точь-в-точь совпадали с магазинами, обладателей плавжилетов при ходьбе ничто не жало и не тёрло, а люди в очередной раз убедились: насколько в нашей Армии все хорошо продумано — надо только проявить смекалку и догадаться что для чего предназначено. Вскоре вся Сороковая армия изготовила себе такой удобный предмет амуниции. Во всем Афгане, разумеется, никто никогда в нем не плавал, но название прижилось — плавжилет.

Что такой плавжилет я знал и у меня его не было.

— Будешь делать, — коротко резюмировал Полтава.

Под его руководством из каптерки была извлечена самая старая хэбэшка, из рукавов которой получились очень удобные мешочки для патронов. У оставшейся в моем распоряжении безрукавки был немедленно оторван воротник и отрезана задняя часть до середины спины. Получился "фрак наоборот": у фрака фалды сзади, у моей хэбэшки спереди. Эти фалды я пришпандорил к груди и мелкими стежками прошил по два длинных кармана с каждой стороны. Засунул в них свои четыре магазина — влезли. Получилось очень удобно и по-своему даже элегантно красиво. По совету Полтавы и пришил к груди моего нового плавжилета ИПП — индивидуальный перевязочный пакет — и теперь можно считать, что я к войне был экипирован и готов.

Полтава порылся еще в шкафчиках каптерки и бросил мне еще одну мятую хэбэшку и летние брюки-бананы:

— Одевай.

— Зачем? — я рассматривал третьего срока тряпье, брезгливо держа в вытянутых руках брюки и хэбэшку подальше от себя.

— А воевать ты в этом собрался? — Полтава показал на мою форму.

Я осмотрел себя: форма, может и не глаженая, зато чистая и нелинялая. И лычки на погонах алеют ярко и жизнеутверждающе. А то, что на галифе нет стрелок — так и хрен с ними, со стрелками. В батальоне ни у кого их нет. Мне стало жалко портить свое хэбэ, я вспомнил "банду махновцев", вернувшихся с операции и только теперь понял, почему люди на войну одеваются так невзрачно, если не сказать — затрапезно

На ужин пришел весь полк: люди в последний раз хотели поесть горячей пищи, сидя за столом. Вечернюю поверку провели сразу после ужина и кто хотел отдохнуть, легли спать, а остальные пошли на фильм. Показывали что-то про войну, а я смотрел на бутафорские взрывы и невсамомделешнюю стрельбу на экране и думал, что завтра мы выезжаем не на киношную, а на самую настоящую войну, с которой, возможно вернутся не все и в следующий раз полк будет смотреть фильм без них.

Взвод вернулся с фильма и лег, переодевшись в старое, но сняв сапоги и ремни, как в карауле: одеяла уже были в рюкзаках, а постельные принадлежности сняты и положены стопой, чтобы дневальный постирал их к нашему возвращению.

В два часа ночи горнист на плацу протрубил тревогу.

4. Балх

Не раздевшись в ожидании тревоги, все спали вполглаза, поэтому проснулись шустро и без лишних ворчаний. Шандура, остающийся дневальным, вышел отпирать оружейку. Взвод свесил ноги в проходы, натянул сапоги, подпоясал ремнями бушлаты и пошел вслед за Шандурой получать оружие, каски и бронежилеты. Заранее было оговорено, что наш призыв оружие не получает, а вместо этого закатывает подушки в матрасы и несет свой мягкий инвентарь на бэтээры — наши автоматы захватят черпаки.

Водителей подняли за час до тревоги и они сейчас заканчивали выгонять технику из парка, выстраивая ее в четыре "нитки", которые трогаясь одна за одной скоро образуют полковую колонну на марше. Мы отыскали свои бэтээры во втором ряду и закинули матрасы на броню, где их перехватили башенные и уложили в люк. Послышался голос Сафронова:

— Полк! Становись!

И прибывшие, и только подходившие от оружеек стали выстраиваться перед носами машин первого ряда. Минут через пять все, выезжавшие на операцию построились.

— Равняйсь! Смирно!

Сафронов рявкнул так, что вздрогнул командир полка, стоявший рядом.

"Как хорошо, что я не в первых шеренгах", — подумал я радуясь, что командиры меня сейчас не видят в темноте да еще и на задних рядах, но ножку на всякий случай выпрямил.

Начальник штаба, видимо уголком глаза заметил, что напугал своего прямого начальник и продолжил уже голосом просто громким:

— Слушай боевой приказ. Приказываю совершить марш по маршруту: пункт постоянной дислокации — Мазари-Шариф — Балх. Скорость движения шестьдесят километров. Интервал двадцать метров. По ходу следования колонну не растягивать. Техзамыкание подбирает отстающих. Порядок следования: разведрота, саперы, рота связи управление полка, четвертая рота, управление второго батальона, РМО, пятая рота, минометная батарея, шестая рота, техзамыкание. Нитку собираем перед въездом в Мазари и на выезде из Мазарей. Связь на штатных частотах. Эфир пустыми разговорами не засорять, а то в прошлый раз командир не мог на связь пробиться: там видите ли командиры разведроты и пятой роты друг другу анекдоты травят! Разжигин, Бобыльков! К вам обращаюсь, товарищи офицеры. Прекратить это безобразие, а то после возвращения посажу обоих на гауптвахту. Командирам подразделений задача будет уточнена по прибытии на место. По машинам!

Строй рассыпался вокруг машин и все стали карабкаться на свои бэтээры и бээмпэшки. Захлопали дверцы КАМАЗов и водители, опустив стекла, стали заботливо, как белье на просушку, вывешивать на них свои броники — мало ли что в дороге может произойти? Никогда не отгадаешь: откуда по тебе стрельнут.

Взревел первый мотор и на его рев тут же откликнулась сотня моторов. На площадке перед полком сделался шум и ад такой, что с кормы бэтээра нельзя было докричаться до сидящего над командирским люком. Наконец, головная бэрээмка разведроты дернулась, качнула носом и тронулась, выруливая на трассу Кабул — Хайратон. Вслед за ней дернулась и пошла вторая бэрээмка и первая нитка правого крайнего ряда начала вытягиваться в колонну.

Проезжая мимо нас машины правого ряда подняли пылищу выше крыши и чтоб не глотать ее я отвернулся к полку. Полк не спал. Во всех модулях и штабе горели окна. Двое часовых в опустевшем парке сошлись вместе и смотрели в нашу сторону. В палаточном городке дневальные и дежурные вышли на переднюю линейку посмотреть как трогается колонна. Даже в модуле совспецов горел свет — гражданские тоже не спали. Меня качнуло и полк поплыл влево — это тронулся с места наш бэтээр. Вырулив на бетонку бэтээр оставил полк за кормой и набирая скорость занял свое место в колонне. Башня передо мной поползла, разворачивая пулеметы вправо. Остановившись, пулеметы опустились, показывая на "три часа".

Поясню:

Обзор башенного стрелка — такой же ограниченный как наш Контингент. У него есть только прицел и триплекс заднего вида. В прицел видно узкий сектор и больше ничего. Башенный не видит не только то, что справа или слева от башни, но и то, что чуть правее или левее сектора обзора прицела. Вылезти и осмотреться он не может, так как в башне нет люка, а вылезать через командирский или кормовые люки — это значит терять время, которого в бою и так нет. Поэтому командир по внутренней связи наводит башенного стрелка на цель — в какую сторону ему повернуть пулеметы. Но как двумя словами, не тратя времени, объяснить человеку на сколько именно градусов ему повернуть башню?

— Вася! Стреляй вправо. Да не туда. Чуть левее. А теперь чуть правее. Вон, видишь — дерево? Ну метров на десять возле… Нашел? Поздно: мы уже горим.

Что бы не вести таких пространных разговоров триста шестьдесят градусов разделили на двенадцать частей как на циферблате. "Ноль" или "двенадцать часов" — это строго прямо. "Шесть часов" — это назад, через корму. "Девять" — влево, "Три часа" — вправо. "Полвторого" — это сорок пять градусов вправо от оси движения. Несложно. Даже узбек разберется.

Наша башня развернулась вправо потому, что пулеметы переднего бэтээра были повернуты влево. Ориентируясь по нам, задний бэтээр развернул свои пулеметы влево. Вся колонна так и выставляла свои пулеметы: поочередно вправо-влево.

Вправо и влево от колонны было темно и совсем не видно куда стрелять. Ночь хоть и была на исходе, но густо и липко заливала все вокруг черной гуашью. Полная темнота вокруг, огромное-огромное небо над головой и только свет фар бьет сзади в корму и наши фары освещают корму переднего бэтээра. Ничего не видно, можно только различить силуэт Скубиева, сидящего над командирским люком, и Полтаву с Кравцовым, которые сидят совсем близко, свесив ноги в соседний люк.

Нурик ведет машину, Женек сидит за пулеметами. Полтава с Кравцовым рядом — только руку протяни. Скубиев откинулся на башню и полулежит, небрежно забросив правую руку на КПВТ. Все привычно, все знакомо, все как-то по-домашнему. Не только не страшно, но даже уютно и спокойно оттого, что все те, кого ты хорошо знал по полку едут вместе с тобой. И спереди, и сзади — тоже все тебе знакомы. Их лица уже примелькались тебе, так же как и ты примелькался им.

Я поднял руку так, чтобы фары заднего бэтээра дали свет и глянул на часы: было почти четыре часа утра и мы подъезжали к Фрезе. Этот советско-афганский пост на развилке дорог я видел уже третий раз. Прямо шла дорога на Мазари, вправо уходила в пустыню дорога на Хайратон. Я посмотрел на пацана в бронежилете скучающего возле шлагбаума так, будто видел его в сотый раз и он мне до смерти надоел. Точно такие же пацаны в точно таких же брониках в нашем батальоне стоят дневальными перед палатками на передней линейке. Только вместо автомата у них штык-ножи.

"Что тут говорить? Повидал я в этом Афгане, повидал…", — похвалил я сам себя, будто уже объездил весь Афганистан вдоль и поперек и война для меня самое обычное дело, — "…Пацаны, которые попали служить в Союз или в Германию, такого не увидят. Сидят, поди, в своих городках, бордюры белят, да одеяла с подушками по ниткам выравнивают. По мне — уж лучше на войну, чем на плацу ножку тянуть или на офицерских дачах вкалывать. Солдат должен служить, а не на шакалов батрачить. А война вообще — это прямое предназначение солдата. Он для нее и создан, для войны. Чтоб не гражданские воевали, не женщины, не дети, а мы, солдаты. За всех гражданских, детей и женщин. Видели бы меня сейчас дворовые пацаны… А еще лучше — девчонки!".

От сладких мыслей о слабом поле меня отвлек рассвет. Это был не первый мой рассвет в этих широтах, но первый, который я встречал в пути. Слева невысоко над горизонтом среди рассыпанных по черному небу звезд вспыхнула новая яркая звездочка и почти сразу же по обе стороны от нее зажглись еще звездочки, на глазах делаясь крупнее и ярче. Меньше, чем через минуту они слились в одну непрерывную ломаную полоску, которая стала прирастать светом снизу — наступало утро и вершины гор поймали солнце. У нас, внизу была еще полная темнота, а в горах уже было светло и было видно как полоса света ползет по склонам вниз, съедая мрак.

Красиво — необыкновенно!

Я очнулся от воспоминаний о своих подружках и оказался в Мазарях. Из родного двора я вернулся в четырнадцатый век. Дуканы были закрыты, город, разросшийся вокруг усыпальницы святого Шарифа, спал и только сейчас просыпался, разбуженный грохотом нашей колонны. Пулеметы поднялись почти вертикально вверх и Скубиев недовольно убрал так удобно лежавшую на них руку. Скорость резко упала и уже колонна не ехала, а ползла по главной улице Мазари-Шарифа. Когда мы выехали за окраину, наступил день — солнечный и новый.

Передний бэтээр встал и наша машина уткнулась носом ему в корму так, что перейти с одного бэтээра на другой можно было просто перешагнув. Полтава с Кравцовым встали на броню, я не отстал за ними: тоже встал и начал осматриваться. Где-то далеко впереди я увидел антенны командирской "Чайки", а за ней еще дальше, уже едва различил бэрээмки разведроты. До них было добрых полкилометра. Я оглянулся. За нами встал бэтээр на котором ехал комбат, а в хвост ему пристраивались КАМАЗы РМО.

Командир полка "собирал нитку".

В эфире сейчас наверняка идут доклады о том, что никто не отстал, командир полка и начальник штаба выслушивают командиров подразделений и в последнюю очередь запрашивают подтверждение техзамыкания, что действительно никто не отстал, все экипажи в строю. Я нырнул в люк, пролез под башню и толкнул Кулика.

— Чего тебе? — Женек недовольно повернулся в мою сторону.

— Дай шапку говорящую.

— А-а, — протянул Женек, стаскивая с головы шлемофон, — На, держи.

Я натянул шлемофон и мне сразу стало легко и тепло на сердце: в наушниках грохотал густой и сочный сафроновский мат. Начальник штаба крыл командира РМО за то, что тот растянул колонну и все теперь ждут пока соберутся КАМАЗы. Целый подполковник отчитывал целого капитана. Послушав выражения и на всякий случай запомнив пару из них, я вернул шлемофон Женьку:

— Носи.

Если начальник штаба кроет матом командира роты материального обеспечения, значит, все в порядке. Значит, боевые подразделения не требуют к себе его внимания, а следовательно не задействованы. Значит, все живы-здоровы, никто не поломался и не наехал на мину. И на кого еще орать? На нашего комбата где сядешь, там и слезешь. Он сам сто в гору любому подполковнику выпишет. Вот и приходится атаману полковых обозников выслушивать матюги в свой адрес. Зато сейчас весь полк слушает эфир и успокаивается так же как и я.

Я снова вылез на броню и посмотрел в хвост колонны. Зря Сафронов поливает капитана из РМО. Все КАМАЗы давно уже стоят и даже машины минометчиков уже встали на окраине. Шестую роту мне отсюда не видно: хвост минометной батареи еще не выполз из улицы и скрыт за домами, а шестая рота идет за минбандой, ее тем более не видно.

Я посмотрел на Мазари внимательней. Город по нашим меркам небольшой. У нас такие города — райцентры. А тут — столица провинции. Глинобитные домики с плоскими крышами, глухие глинобитные дувалы, пыльные верхушки деревьев над дувалами… Тоска и скука. Чуть правее что-то там такое блестящее, вроде минаретов торчит и сверкает, но мне отсюда плохо видно: слишком далеко. Километра два, не меньше.

Я представил себе, что Багдад должно быть такой же глиняный и плоский город, и что сказки их Тысячи и Одной Ночи можно смело снимать и в Мазарях без большого прегрешения против достоверности. В Багдаде наверняка такая же пыль, такие же дувалы и такие же плоские крыши. Самое место для Аладдинов

Бэтээр качнулся и я чуть не сверзился с двухметровой высоты брони — колонна тронулась.

"Растяпа!", — отругал я сам себя, — "Дувалов он в своей жизни не видел. Вперед смотреть надо было, а не дувалы разглядывать. Вернешься в полк, спроси у пехоты оптический прицел и разглядывай Ханабад пока не надоест".

Я проворно опустился на броню, нырнул в люк и выудил из десантного отделения свой автомат: так оно спокойнее ехать — все едут с автоматами на коленях. Вот только мы чего-то опять остановились, даже пары километров не проехали.

Колонна снова остановилась и стала перестраиваться. Бэтээр комбата встал перед нами, КАМАЗы ушли вперед, а к нам в хвост пристроилась минбанда. Я на всякий случай не стал снова подниматься на ноги и продолжал смотреть на эти маневры боевой техники, свесив ноги вдоль борта. Смысл этих манипуляций был мне не совсем ясен, впрочем, не моего ума это дело. Я сегодня вообще-то первый раз на войну выехал, поэтому, мое дело — смотреть и учиться, а что непонятно — спрашивать. Странно — мне совсем не было страшно, будто не на войну выехал, а на прогулку.

На пикничок с пацанами.

Я вытащил из кармана пачку "Охотничьих", из другого — трассер. Высыпав порох и засунув пулю в гильзу острым концом, сделал из трассера "прикуриватель армейский, общевойсковой, одноразовый", расположил прикуриватель на броне и придерживая его левой рукой, взял в правую ключ от люка и несколько раз стукнул по пуле. Пуля вспыхнула, прогорела, накаляя латунь до бела, и когда она прекратила фырчать я прикурил и выкинул ставшую уже горячей гильзу.

Красота!

Раннее утро и ясная погода делали и мысли мои ясными и самого меня настраивали на философический лад, наводя на глубокие рассуждения, достойные мудрецов древности. Мне не было страшно во-первых, потому, что меня окружали все те, кого я уже привык ежедневно видеть в своей палатке: Полтава с Кравцовым, Нурик за рулем, Скубиев в командирском люке. И минометчиков, которые встали за нашей машиной, я тоже привык наблюдать — у нас палатки рядом стоят. Горы, которые сейчас передо мной — это продолжение той самой горной гряды, которая стоит за полком. И у этих гор точно также вершины порыты розовым снегом. Очень красиво на них смотреть. Необыкновенно живописно… первые пять минут. Просто глаз не оторвать. Но если эту красоту обозревать изо дня в день, то она начинает приедаться и надоедать. Я эти горы уже четвертый месяц вижу и они, утратив прелесть своей новизны, мне надоели хуже горькой редьки, тем более, что и в Ашхабаде тоже были горы и тоже с южной стороны. Если оглянуться, то тоже ничего нового я там не увижу: все та же пустыня, что и перед полком, ну, разве что густо перерезанная арыками. С арыками она или без арыков, но она все такая же унылая и ровная пустыня, которая тянется до самой границы. Следовательно, во-вторых, даже выехав из полка я ничего нового не увидел. В полку горы — и тут горы. Перед полком пустыня — и тут пустыня. А то, что Мазари-Шариф большой и интересный город, то в Ханабаде точно такие же халупы и когда через этот кишлак едешь на полигон, то можешь прекрасно их рассмотреть. Из полка-то я выехал и даже проехал километров сорок, да только пейзаж все тот же остался. Ничего нового. Все привычное.

Удивившись своему мужеству и немного погордившись собственным бесстрашием перед лицом смертельной опасности я переключился на новую тему размышлений:

"Для чего люди воюют? Нет, ну в самом деле — для чего? Я не испытываю к этим обезьянам никакой ненависти, у меня даже неприязни к ним нет, а есть чувство жалости к ним, потому, что они принуждены жить не только в дикой нищете, но еще и под советской оккупацией. Если бы мне на гражданке дали в руки автомат и предложили убить афганца, я бы наверняка отказался. Зачем мне его убивать, если он не сделал мне ничего плохого? А ему зачем убивать меня? Я же тоже ничего ему сделать не успел: ни плохого, ни хорошего. Ну, ладно, они будут стрелять по мне, потому что на мне советская форма. Тогда что же мне остается? Стрелять в них потому, что они стреляют по мне? Но они правы больше меня, потому что это не они захватили мою Мордовию, а я сам пришел к ним с оружием в руках. И пришел я сюда не деревья сажать и не школы строить, как это расписывается нашими газетами. По крайней мере никто меня этому не учил. Меня учили только воевать и учили только тому, что полезно на войне. А интересно посмотреть на нашего комбата когда он будет отдавать батальону приказ построить школу в Ташкургане или посадить деревья в Ханабаде. Такой приказ он и по "обкурке" не отдаст никогда. А почему воюет комбат? Разве он ненавидит афганцев сильнее меня? По-моему, он их больше меня только презирает, а в остальном они ему до лампады. У комбата только одна извилина и она не от фуражки. В этой извилине только одна мысль — второй батальон. Лучший в полку, лучший в дивизии, а может и во всей Сороковой армии. Извилина пусть одна, зато очень глубокая и в батальоне не просто все умеют стрелять, а все умеют попадать. Боеспособность батальона — это бзик нашего комбата и он лично пять раз в неделю проводит занятия то с сержантами, то с какой-нибудь одной ротой и показывает нам такие вещи, которых нет ни в одном уставе и ни в одном наставлении. Комбат любит свой батальон и делает все, чтобы потери были как можно меньше, но это не значит, что комбат ненавидит афганцев. Батальон любит и уважает своего комбата, гордится им, но и это тоже не значит, что в батальоне все поголовно убийцы. Никто никаких кровожадных мыслей не высказывал, по крайней мере при мне. Всем, кого я знаю и с кем разговаривал, всем им глубоко по фигу эти афганцы и этот Афганистан. Так почему же люди воюют друг с другом?! Почему мы должны убивать этих несчастных обезьян, не чувствуя никакой ненависти к ним? Вот нам все время твердят о долге: "долг воинский!", "долг интернациональный!". Не может быть такого интернационального долга по которому, защищая одних обезьян, мы должны отстреливать других. И вообще, какой долг у нас, советских, может быть перед афганцами? При всем нашем желании мы не могли у них одолжиться — это настолько нищая страна, что им просто нечего нам дать взаймы. И не много ли долгов я наделал в свои девятнадцать лет, чтобы расплачиваясь по ним стрелять по таким же людям как я, только с другим цветом волос, глаз и кожи и которые истово исповедуют ислам, а я сам не знаю ни одной молитвы даже до середины? Ладно, оставим долг "интернациональный", возьмем долг воинский. Допустим, не всегда лишение человека жизни это убийство. Например палач в тюрьме никого не убивает — он казнит, то есть приводит в исполнение приговор. Солдат на поле боя тоже никого не убивает — он уничтожает живую силу противника. Но черт возьми! Это же не они на нас напали! Уверен: сто из ста афганцев не найдут Мордовию на карте. Это не они напали на наши дома, а мы сюда пришли как оккупанты…"

Додумать я не успел, потому, что бэтээр снова качнулся, догоняя колонну, которая тронулась, заворачивая желто-зеленой стальной змеей налево, в сторону гор. Съехав с бетонки мы попали на грунтовку и немедленно туча пыли от впередиидущих машин густым слоем грязно-желтой пудры покрыла лицо и одежду. Я нырнул, было в люк, к Женьку, но пыль опадала через люки и крутилась внутри бэтээра, не давая спастись от нее, поэтому, я опять вылез наружу в надежде, что подует боковой ветер и отнесет пыль в сторону от колонны. Впереди нарисовался какой-то кишлак чуть крупнее Ханабада, к которому и вела наша дорога.

Голова моя вжалась в плечи раньше, чем я услышал взрыв…

В бок несильно ударила волна теплого воздуха, громыхнуло и краем глаза я заметил как минометчики сначала повисли в воздухе, а потом как попало приземлились метрах в пятнадцати от своего бэтээра.

Они наехали на мину.

Потянуло горелой резиной и тротилом.

Странно, только что по этой же самой дороге прошло никак не меньше пятидесяти машин и ни одна не подорвалась. Может быть водитель лишнего крутанул руль и проехал на пару сантиметров правее или левее, чем остальные, но взорвалась машина не в голове, а в середине колонны. Мы тоже встали и Скубиев, пробежав от носа, спрыгнул с кормы в пыль. Полтава с Кравцовым перебрались на корму, чтобы лучше видеть, а я остался на своем месте. Минометчики кряхтя и тряся головами, будто после купания, поднимались с земли и поднимали свои каски. Два правых передних колеса их бэтээра были вырваны "с мясом" и от этого бэтээр накренился вперед на правый бок.

— Все живы? — прокричал минометчикам Скубиев и добавил еще от себя непечатную оценку мине и водителю, который ее поймал.

Водитель лежал метрах в двух от своей искалеченной машины и не вставал.

— Чего разлегся? — почти зло накинулся на него Скубиев.

— Ноги, товарищ капитан, — стал оправдываться водила, показывая глазами на свои ноги, — об руль ударил, когда вылетал.

Колонна встала.

— Забирайте минометы и рассаживайтесь по другим экипажам, — приказал начальник штаба, — и этого на руках осторожно на бэтээр закиньте. Машину подберет техзамыкание. Башенный путь останется.

Минометчики расселись на другие машины своей батареи, Скубиев вышел на связь и доложил, что можно продолжать движение. Колонна снова тронулась.

Через час медленной езды, колонна остановилась, охватив кишлак кольцом. В кишлаке, казалось, никого не было.

Скубиев обернулся к нам:

— Так! вы двое — знаете, что делать, а ты Сэмэн, дуй в пятую роту, доложи командиру, что прибыл в его распоряжение. С пятой ротой ходить будешь.

Я взял свой рюкзак, рацию, автомат и спрыгнул с бэтээра. О пятой роте я знал только то, что это пехота тупорылая, что это пехота из нашего батальона, что она стоит позади минбанды и что командир у нее старший лейтенант Бобыльков, которого Сафронов обещал посадить на губу.

Пацанов в пятой роте я не знал ни-ко-го!

Ну, разве что Аскера с моего призыва.

Пройдя мимо машин минометчиков я подошел к бэтээру с бортовым номером 350. Я уже научился разбираться в номерах: 300 — это наш батальон. Все машины батальона имеют номера от 300 до 399, потому, что 400 — это уже первый батальон. 310 — машина комбата, 311 — моя машина, на которой ездит Скубиев. Ноль в конце — это указание на машину командира. 340 — командира четвертой роты, 350 — пятой. И в роте не десять машин, а двенадцать. Одиннадцатая и двенадцатая имеют номера 350-1 и 350-2.

— Чего тебе, чудо? — спросил меня офицер из командирского люка, когда я подошел к триста пятидесятому.

Офицер был одет в те же лохмотья, что и остальные и его принадлежность к командному составу можно было угадать только по зеленой овальной кокарде на форменной кепке, которую он обрезал на манер бейсболки. На верхней губе темнели щегольские усики, лицо было обветрено, глаза смотрели насмешливо, но не враждебно.

Это был командир пятой роты старший лейтенант Бобыльков.

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ старший лейтенант.

— Нет, ну надо же, — Бобыльков оглянулся на свой экипаж, — доблестной пятой роте — и самого разгильдяйного связиста подсунули. Откуда родом, сержант?

— Из Мордовии, товарищ старший лейтенант.

— Ого! Земляк, значит. Я — из Болдина. Слыхал?

— Конечно, — улыбнулся я.

Я за "сержанта" простил Бобылькову "самого разгильдяйного", а то, что он из села, стоящего на самой границе с Мордовией, расположило меня к нему моментально и окончательно.

"Болдино", "Болдинская осень". Имение нашего великого поэта Пушкина, в котором он написал свои "Маленькие трагедии" и начал писать первые главы "Евгения Онегина". Я был в Болдине вместе со школьной экскурсией совсем недавно — всего несколько лет назад и хорошо помнил и рощу Лучинник, и небольшой дом Пушкина, его деревянную конторку, за которой он писал, и маленький пруд, и горбатый мостик, и беседку над прудом, и аллею из толстых вековых деревьев, которые помнили Александра Сергеевича, и избу в конце аллеи, в которую крестьяне сносили оброк.

Повеяло почти домашним теплом…

— Поднимайся, хрена ли ты там стоишь? — предложил мне Бобыльков и бросил за спину, — место гостю.

Я сел за башней, а в скором времени комбат вызвал офицеров батальона на совещание.

Бобыльков вернулся и отдал команду роте расставить машины:

— Блокируем кишлак. Расстояние между машинами семьдесят метров. Машины окопать. Прочесывать будет четвертая рота. Мы оказываем огневую поддержку, если что.

Колонна расползлась вокруг кишлака, перекрывая всякую возможность выхода оттуда. Я рассудил, что окапывание бэтээра совсем не царское дело и, не зная чем себя занять, смотрел как пыхтит пехота, ворочая лопатами. Часа через полтора машины были окопаны а возле них взвились синие дымки костров — дело шло к полудню и люди готовили пищу. Бэтээр врыли колесами в землю, спереди насыпали бруствер а сбоку, со стороны костра для командира роты постелили плащ палатку и положили сверху матрас и одеяло.

У меня от запаха потекли слюни: в трех метрах от меня пехота дожаривала в казане картошку с тушенкой и луком. Они, кажется и лавровый лист не забыли положить и запах стоял умопомрачительный. У меня засосало в желудке, так как последний раз я ел вчера в семь часов вечера на ужине еще в полку. Пехота пригласила Бобылькова снимать пробу.

— Связиста моего покормите сначала. Мы с вами успеем. Давай, Сэмэн, ешь и выходи на связь.

Мне навалили полную тарелку вкусно пахнущей горячей картошки с мясом и отломили три щедрых ломтя белого хлеба, пообещав, что через полчаса будет и чай. Мне начало нравиться служить в пехоте: бэтээр окапывать не надо, кормят в первую очередь, накладывают не жалея…

Но все имеет свои минусы. После еды меня потянуло на сон — все-таки полночи не спал, а вместо здоровой и полезной сиесты я должен был выкинуть вверх антенну, включить рацию, связаться с Полтавой и Геной, сиречь со Скубиевым и Баценковым и доложить, что пятая рота на связи. Я так и поступил, но после этого расстелил свой бронежилет на носу бэтээра и откинулся на "реснички" которыми прикрывались лобовые стекла.

Хорошо-то как! Сытый… Не натруженный и не уставший… Курева — полно. "Фишку рубить" не надо, пусть ее пехота рубит. Вот только спать нельзя.

А хочется…

Я надел гарнитуру на голову, передвинул наушник к самому уху, в расчете проснуться, если меня станут вызывать и… отрубился

5. Война в Балхе

Не-е-е… Я думал и в самом деле будет война… А так даже и неинтересно: совсем ничего не произошло. Я задремал как сытый кот на солнышке. Ветерок, конечно, поддувал свежий, но от солнца броня нагрелась да и сама температура была где-то градусов двадцать тепла, поэтому спалось мне очень хорошо. Никто не вызывал меня на связь, не беспокоил и не зудел под ухом. Пехота занималась своим делом, а я — своим: спал с наушником на голове. Если бы появилась зеленая ракета, вызывающая на связь, то фишкарь, ведущий наблюдение сидя на башне, толкнул бы меня или свистнул, но никаких ракет не было.

Около трех я проснулся отдохнувший и голодный. К этому времени кишлак был надежно заблокирован со всех сторон и четвертая рота довершала его прочесывание. Никого они там не нашли, кроме трех аксакалов, которых отправили на кэпэ полка. Жители заблаговременно покинули кишлак, стрелять там было не в кого, а со стариками пускай командиры и особисты разбираются — пехоте они не интересны.

"Жрать, однако, охота", — оценил я боевую обстановку, — "От пехоты не будет никакого толку еще часа два: они даже костров еще не разводили, а вот если наведаться в родной взвод? Там у Тихона в "затарке" есть наша тушенка, которая мне сейчас была бы полезна с медицинской точки зрения".

— Товарищ старший лейтенант, разрешите отлучиться? — спросил я Бобылькова.

— Что? Поджало? — откликнулся он снизу.

Командир пятой роты лежал под бэтээром на постеленном матрасе и маялся благодушным бездельем.

— Да нет, — стал объяснять я, — пока все спокойно, хочу еще один запасной аккумулятор для рации принести.

— А-а, — одобрил Бобыльков, — это надо. Иди, только рацию мне оставь.

Я положил рацию рядом с Бобыльковым, снял с носа бэтээра свой броник, на котором спал, повесил за плечо автомат и пошел к своему взводу.

На башне нашего бэтээра Нурик "рубил фишку", то есть просто сидел на ней и смотрел как Тихон отмывает казан. Тихон сидел на корточках под бэтээром и оттирал песком пригоревшую ко дну кашу.

— Бог в помощь, — пожелал я Тихону.

— Отойди, а то зачмырю, — пробурчал он мне вместо ответа.

Чтобы он не вздумал в будущем дергаться на старших по званию я отвесил Тихону подзатыльник и успел отскочить, когда он в ответ плеснул в меня грязной водой из казана.

— Не вытыривайся, Тихон, — попросил я, — дай пожрать.

— Нету, — заупрямился "кладовщик нашего призыва", — сухпай свой жри.

— Ладно тебе, дай, я тушенки хочу.

— Сказано: нету.

— Ты, козел! — возмутился я, — как это нет? Недавно только было несколько ящиков. Ты что, урод, их духам сдал?

Вместо ответа Тихон полез в свою "таблетку на гусеницах", которая в официальных документах гордо называлась малый тягач легко бронированный — МТЛБ. Повозившись там с минуту, видимо раскапывая затарку, Тихон вынес мне банку тушенки и буханку белого хлеба с оторванной коркой. Я покрутил банку в руках и решил, что одному мне столько будет многовато. Женька не было. Со старшим призывом, который растянулся в десантом отделении, я делиться не собирался. Я посмотрел на Нурика и Тихона:

— Будет кто-нибудь со мной?

— Цх, — вместо ответа сказал Нурик.

— Ешь сам, — продолжал чистить казан Тихон, — мы только что поели.

Одному есть не хотелось: не привык я как-то один пищу принимать. На "гражданке" не мог один есть, а в армии это привычка только окрепла: уже почти год я ел только в то время, когда ест мой призыв… если не считать ночных моих дежурств… но и там я всегда делился с дневальными. Я отыскал разведвзвод и кликнул Рыжего:

— Вован, дело есть!

— Какое? — насторожился он.

— Пойдем, объясню.

Мы вернулись к нашим машинам и я поставил на броню хлеб и тушенку:

— Вот. Помощь нужна. Тихон, дай нам еще сгухи.

Тихон отмыл наконец казан и мыл руки под тонкой струей воды, которую сливал ему из кружки Нурик.

— Погоди, — встряхнул он руками, — сейчас чай вскипятим и попьем все вместе. Хлеб только весь не доедайте.

Пока мы с Рыжим поочередно ковыряли ложками тушенку, Тихон поставил кипятить чайник. Неподалеку от бэтээра была вырыта небольшая и неглубокая ямка, перекрытая двумя толстыми шомполами от КПВТ. На дне ямки белела зола, следовательно, кашу варили здесь. К моему удивлению Тихон не стал колоть дрова, а вытащил из рюкзака два зеленых цилиндрика сигнального огня. Он не торопясь высыпал в чайник несколько пакетиков заварки, затем так же неторопливо и по-хозяйски разогнул усики на одном цилиндрике, взялся за эти усики, дернул за нитку и, когда вырвалось яркое розово-фиолетовое пламя, поднес огонь под дно чайника. Когда прогорел один огонь, Тихон зажег другой. Вода в чайнике стала бурлить — кипяток был готов меньше, чем за пять минут.

Мне понравился такой способ приготовления чая.

— Двух огней как раз на чайник хватает, — пояснил Тихон, разгибаясь от чайника и прокричал в сторону бэтээра, внутри которого спали наши деды и черпаки, — кто-нибудь будет чай?

Ответа не последовало. Мы вчетвером разлили чай по кружкам, а Тихон вынес из наших тайных запасов две банки сгущенки. Мы удобно развалились под бэтээром на плащ-палатке и пили горячий чай, макая хлеб в открытую банку с густой и сладкой желтоватой жидкостью.

"Жить — хорошо!", — оценил я этот участок своей биографии.

Мне и в самом деле было хорошо, но мысль о том, что Тихон, пусть и в шутку, собирался меня зачмырить, вертелась у меня в голове. Нужно было ответить как-нибудь поизобретательней.

— Тихон, — позвал я.

— Чего тебе? — Тихон макнул хлеб в банку и роняя капли на подставленную ладонь, отправил кусок в рот и вкусно захлебнул чаем.

— Дай твои уши жопу вытереть — я же давал тебе свой хрен в зубах поковыряться!

Все заржали, представляя как я подтираюсь тихоновскими "лопухами" и как он ковыряется в зубах неловко даже говорить чем.

— Что ты к пацану пристал? — с укором в голосе спросил меня Рыжий, — нормальный пацан, а ты…

— Ты что, Вован?! — удивился я, — Да я за Тихона любого порву. Мы с ним как братья! Он мне жизнь спас. Помнишь Тихон?

— Ага, — кивнул Тихон снова макая хлеб в сгуху, — когда ты в танке горел. Если бы я тебя не обоссал — ты бы совсем сгорел.

Нурик с Рыжим снова рассмеялись, но на этот раз надо мной. Мне это показалось обидным и я решил выдать и Нурику, и Рыжему, чтоб они не сильно радовались.

— А ты чего, чурка узкоглазая, лыбишься? "Нам Ленин глаза раскрыл — и вам чуть-чуть"? Ты когда смеешься — спички вставляй, а то совсем глаз не видно.

— Я не чурбан, — поправил меня Нурик, — я казах!

— Ну, это я уже слышал от земляка твоего, от Аскера. Все вы, чурбаны, никогда не признаетесь в том, что чурбаны. Спроси любого узбека — он тебе кивнет на таджиков. Спроси таджиков — свалят на туркмен.

— Я не чурбан, — повторил Нурик.

Видя, что мой однопризывник обиделся, я решил малость сбавить обороты:

— Ну, не чурбан, не чурбан. Ты — казах, — я вспомнил, что и Рыжий смеялся шутке Тихона и толкнул Вовку, — а ты какого хрена тут разлегся? Цирк уехал, а клоуны остались?

— Ну и что? — сказал Рыжий, — а я и не обижаюсь. Ну — рыжий, ну и что? Зато рыжим всегда везет.

— Как утопленнику, — уточнил я.

— Кому суждено быть повешенному, тот не утонет, — заметил Рыжий.

— Ха! Оптимист. Тут негде и утонуть-то: тут кругом пустыня и горы.

Не ответив мне, Рыжий свистнул какому-то пацану, который брел мимо нас с понурым видом. Я бы сейчас нипочем не узнал в нем сержанта-разведчика Вадима, с которым мы познакомились еще в Союзе, когда сидели на плацу возле Шайбы и с которым я, Рыжий и Щербаничи приехали в полк на одном КАМАЗе. На плацу с нами сидел крепкий, смуглый уверенный в себе и улыбчивый пацан, а тут брел ссутулив плечи какой-то старик и даже взгляд у него был погасший, как у старика. Мы с Рыжим попали во второй батальон, а Вадима распределили в разведроту. Я ни разу не видел его после карантина: модули стояли несколько особняком от палаточного городка, а у разведчиков был вообще самый дальний модуль. Делать мне среди модулей было нечего. Вадик тоже ничего в палаточном городке забыть не мог: он из полковой службы, а мы с Рыжим из второго батальона. Разные подразделения. Даже в столовой мы не пересекались: второй батальон ел в левом крыле, все остальные — в правом. Наш однопризывник сильно изменился за эти три месяца и эта перемена в нем не обрадовала меня. К нам подошел безучастный ко всему человек неопределенного возраста, одетый в тряпье.

— Присаживайся, Вадим, покури с нами. Хочешь чайку?

Вадим как-то неуверенно, будто опасаясь, что его тотчас же прогонят, присел на край плащ-палатки. Я плеснул чаю в свою кружку и протянул ему:

— Пей, горячий еще. Вон, сгуху бери. Только мы хлеб уже съели. Остался только на ужин и на завтрак.

Рыжий тоже смотрел на своего товарища, с которым закончил одну учебку в Ашхабаде и тоже, кажется, был поражен переменой, произошедшей в его облике. Духовенство младшего призыва взвода связи, разведвзвода и хозвзвода проходило как-то вместе, на глазах друг у друга. Мы чем могли помогали разведчикам и обозникам, а они нам. Новость, что духи второго взвода связи буранули на старшие призывы и фактически уравнены с черпаками, разнеслась по батальону мгновенно. Разведчики-деды моментально прочухали ситуацию и во избежание революции смягчили свой гнет на разведчиков-духов. Сегодня, например, я подошел к батальонным разведчикам и увел их духа туда, куда посчитал нужным, не спросясь ни у кого. Дней десять назад я за такую дерзость получил бы кулаком по голове и сапогами по копчику, а сегодня — ничего, не вякнули. То обстоятельство, что мы поперли буром на своих дедов и черпаков, благотворно отразилось на всем нашем призыве: старослужащие хоз. — и разведвзвода поумерили свой пыл и больше не гоняли наших однопризывников, предоставив им немного свободы. Поэтому Рыжий воспрял, чувствуя себя у нас в гостях тоже немного черпаком. А Вадим сидел какой-то потухший. Видно было: нет у человека интереса к жизни. В таком состоянии не стреляются, не сбегают в банду. В таком состоянии человек влачит растительное существование, делает что приказывают, ест, что дают и спит, когда позволят. У Вадима пропала воля к жизни, он не понимал ее вкус, не радовался тому, что скоро мы станем настоящими черпаками и сами начнем гонять молодых. Он был обескуражен, то есть у него пропал кураж, а как можно в армии без куража? Без еды, даже без сигарет — еще туда-сюда, но без куража?..

— Ты чего такой хмурый, — спросил Рыжий своего однокашника.

Тот сделал глоток из кружки, грязными пальцами взял ложку, слазил ей в банку со сгущенкой, облизал её и снова, отхлебнул горячий чай.

— Задолбался я служить, Вовчик, — ответил он через минуту.

Мы с грустью смотрели на нашего товарища, такого веселого и куражного каких-то три месяца назад и за эти три месяца успевшего потерять себя.

— Деды загоняли? — сочувственно спросил я, — Ничего, нас тоже гоняли. Выдержали же?! Скоро наши духи придут…

Я не успел закончить свою жизнеутверждающую тираду, потому что Вадим посмотрел на меня тусклым взглядом и я споткнулся об этот взгляд. В нем не было ни злости, не раздражения, ни внимания, ни радости. В нем была могильная отрешенность и холодное равнодушие ко всему, что жило, чувствовало и шевелилось.

— Деды говоришь?.. — тусклым голосом переспросил он, — знаешь, Сэмэн… На гражданке мы все были красивые, гордые, смелые!.. Нам было море по колено. Мы были готовы любого порвать. Я дома один против троих выходить не боялся, а тут… Тут — Система…

Я представил себе "Систему" в виде огромной холодной и равнодушной осклизлой толстой жабы, которая пережевывает косточки восемнадцатилетних пацанов и из ее слюнявого рта с багровым нёбом торчит пучок ног в солдатских юфтевых ботинках.

Мне вспомнилось как Золотой показывал мне свои гражданские фотки. На фотках был изображен самоуверенный нагловатый парень с ранними усами. Вот он сидит на "Яве" — недоступной моей мечте чешского производства. Вот он с какой-то телкой, у которой короткая юбка и обалденные ноги. Вот его обнимают сразу две телки. Вот он пьет пиво с пацанами — такими же наглыми и самоуверенными на вид. Тогда я поразился несхожести того парня, которого я видел на фотографиях и зачуханного чморика Золотого. И только сейчас я смог понять: что было непохоже. Черты лица того парня с телками на мотоцикле остались прежними, погас только взгляд. Не было в этом взгляде ни прежней наглости, ни самоуверенности, ни прежнего превосходства и ощущения себя удачливым хозяином жизни. Во взгляде Золотого вообще ничего не было, кроме совершенного безразличия к окружающему миру и безропотной покорности собственной несчастной судьбе.

У Вадима сейчас был такой же взгляд.

А еще мне вспомнилось как год назад у себя во дворе мы все, кому весной предстояло идти в армию, выделывались друг перед другом. С восторженным хвастовством мы описывали друг другу сказочные картины того, как мы придя в казарму станем гонять дедов. Ликуя от своей не знающей преград решительности, мы перечисляли кому и сколько раз дадим в глаз, а кому — по шее. Мы тогда вообще никого не боялись, находясь в своем привычном кругу. Нам и в самом деле казалось, что дедовщина немедленно кончится с нашим призывом, едва только мы шагнем за ворота военного городка. Мы на полном серьезе верили, что сможем показать себя волевыми мужиками, которые не позволят унижать себя. Год назад мы действительно были красивыми, гордыми, смелыми, готовыми к подвигам и большим делам. Наши будущие деды казались нам жалкими сявками рядом с нами потому, что мы были достойные пацаны, выросшие на улице и живущие по ее законам. У всех уже были приводы в милицию, а половина из нас стояла на учете в "детской комнате".

В нас говорила храбрость незнания.

Мы не боялись того, чего не знали и о чем не имели никакого представления. Об армии и о дедовщине мы судили по веселым рассказам отслуживших старших пацанов, и слушая эти рассказы мы недоумевали: зачем нужно было ползать под кроватями или спрашивать у обыкновенного выключателя разрешения "рубануть его по фазе"? Год назад по своему мировосприятию мы в сущности мало чем отличались от детсадовских глупых ребятишек, которые сидя в песочнице бахвалятся друг перед другом: "а я Бармалея не боюсь!", "а я Бабу Ягу нисколечко не боюсь", "а я Кощею как дам по башке!".

Столкнувшись с Системой мы не просто ничего не смогли ей противопоставить, мы не решились даже попытаться пойти против нее. Мы оказались совершенно не готовыми к знакомству с ней и Система просто раздавила каждого из нас, не заметив и не разбирая кто именно попался ей под каток.

Начать хотя бы с того, что в армии никого не интересует какой хороший ты был на гражданке и какие у тебя крутые друзья. Придя в роту ты никого в ней не удивишь и не напугаешь своими охотничьими рассказами о том, как ты в страхе держал свой город, деревню, аул или кишлак. Вместо того, чтобы восхищенно всплеснуть руками и зааплодировать, тебе сунут в руки тряпку и молча укажут на полы — вот твое место. И весь следующий год именно это и будет твое место, где ползая на карачках ты будешь вытирать слезы мокрой половой тряпкой. И тебе нечего будет против этого возразить, потому, что некому будет возражать: у тебя не будет конкретного оппонента, которому ты сможешь изложить свою точку зрения или набить морду. Против тебя выступит не кто-то один, а сразу два призыва. И армия — не ристалище и рыцарских турниров тут устраивать не будут. Твое несогласие с Системой из тебя ногами будут выколачивать человек шесть старшего призыва и никто не придет тебе на выручку. Твои однопризывники, с которыми ты пил водку в поезде и которые чуть на крови не клялись "держаться вместе", твои же собственные товарищи будут просто безучастно смотреть как тебя метелят между железных кроватей и тихо радоваться тому, что сегодня досталось не им.

Мне стало жалко Вадима: ему было хуже, чем нам. Наше собственное духовенство было не сахар, а его призыв в разведроте вообще гоняли как помойных котов.

— А чего ты тут бродишь? — спросил я Вадима.

— Деды послали сгуху рожать.

Я посмотрел на Тихона. Тихон в сою очередь посмотрел на меня и на Нурика. Нурик, поняв, что от него ждут одобрения, сказал "Цх" и Тихон полез в свою "таблетку" за банкой сгухи для Вадима.

Нехорошо будет, если нашего однопризывника забьют разбушлатившиеся деды-разведчики из-за какой-то паршивой банки сгущенного молока. Разве можно убивать человека из-за продуктов?

Вадим взял банку и в его глазах появилось что-то человеческое, похожее на благодарность. Он ушел, засунув банку за пазуху, а я подумал, что пожалуй слишком задержался и что за это время я мог бы уже насобирать телегу этих аккумуляторов.

"Не стоит забивать болт на службу так откровенно да еще и на операции. Не поймут. Могу и нарваться".

Я вернулся к пятой роте, где меня никто не ждал и о моем отсутствии не скучал. Бобыльков лежал на том же матрасе только на другом боку и в компании своего замполита. Они вдвоем смотрели как экипаж командирской машины готовит на костре ужин.

— Готово, товарищ старший лейтенант, — доложил кашевар.

— Связиста покормите сначала, — лениво отозвался ротный, — сами мы всегда успеем.

Я не был голоден, но то, что мне положено, взял и съел. Зачем отказываться от своего? В другой раз могут и не предложить.

Ночь я провел на одном матрасе с Бобыльковым. Матрас был положен поперек, здесь лежала верхняя часть наших туловищ. Под низ мы постелили бронежилеты, а под голову положили рюкзаки и укрылись одеялами и одной на двоих плащ-палаткой. ТО, что ротный положил меня рядом с собой я не воспринял как проявление большой любви к своему мордовскому земляку: просто рация была у меня, рация была включена и ее единственный наушник был примотан к моему уху. Чтобы не бегать и не искать меня в случае необходимости выйти на связь, Бобыльков и уложил меня рядом. Чтоб под руками был.

Подразумевалось, что я спать не должен, а должен всю ночь сидеть на связи и бодрствовать, поэтому я заснул раньше Бобылькова.

Молодость брала свое и требовала сна.

Больше ничего интересного во время операции на Балхе не произошло. На следующий день мы пошли бродить в сопках и два дня я хвостиком следовал за Бобыльковым. На привалах ели сухпай и это оказалось не так романтично, как мечталось в моих юношеских представлениях. Ночевать зимой на свежем воздухе мне тоже не понравилось и захотелось обратно в полк, чтобы сходить в баню и хорошенько отмыться. За двое суток никого мы в этих сопках не нашли, только зря устали. Где-то была стрельба, но далеко от нас: воевала толи шестая рота, толи разведчики. С кем они там воевали мне было непонятно, зато было понятно другое, более важное для меня: связь работала. Я регулярно выходил на связь с Полтавой и с Геной, а значит пятая рота была не "глухая" и не "слепая". Связь работала, значит свою задачу на той войне я выполнил, а стрелять, собственно, не мое дело. На это пехота есть. Я даже ни разу не выстрелил из автомата. Пятая рота, кстати, тоже — не в кого было. Было всего два столкновения, которые прошли без нашего участия.

Никого из нашего батальона за время операции не убило и не ранило. И слава Богу! Даже минометчики, которые наехали на мину в первый же день, и те оказались целыми, если не считать шишек и царапин, которые они насажали себе во время приземления. Водитель их тоже оказался цел. У него не было даже перелома. Но ноги себе он об руль ударил здорово когда вылетал из люка. Я из любопытства ходил смотреть: у пацана повыше колен были огромные синячищи, которые желтой опухолью растекались вверх и вниз по ноге, раздувая коленные суставы. Неделю водитель провалялся в палатке, а в туалет его носили на руках.

Домой маме я написал сказку о том как мы здорово проводим время в полку и ездим стрелять на полигон.

6. Колонна на Шибирган

1986 год. Провинции Саманган-Балх-Джаустжан

Не успели мы вернуться в полк, как для нас образовалось новое дело: нужно было проводить колонну на Шибирган.

Что такое Шибирган? Шибирган — это дыра похуже Иолотани, Маров и Кушки. Это была такая дыра, каких мало. Бездонная и безнадежная. Наш полк, даром что стоял недалеко от границы, был самым дальним в дивизии, то есть, обделенный вниманием Политотдела и военного прокурора, сам по себе уже был отодвинут на периферию дивизионной жизни. А в Шибиргане стоял первый батальон, усиленный танковой ротой и артиллерийской батареей. Расстояние от штаба батальона до штаба полка можно было на карте измерять монтировкой: двести верст. И эти двести верст — не то что из Москвы в Рязань прокатиться. Это двести километров по чужой и враждебной стране, мимо кишлаков мирных дехкан, всегда готовых сменить мотыгу на гранатомет и безнаказанно пустить несколько выстрелов по идущей колонне.

Колонну со всеми необходимыми грузами в первый батальон проводили раз в месяц. Проводка колонны обставлялась как полноценная войсковая операция. Эта колонна должна была на следующий месяц обеспечить шестьсот человек снарядами, патронами, тушенкой, соляркой, бензином, мукой, чаем, лавровым листом, крупами и много еще чем необходимым на войне.

Весь вчерашний день трудолюбивая пехота грузила для Шибиргана КАМАЗы на полковых складах. Доблестный второй взвод связи был избавлен от погрузки и вовсе не потому, что мы берегли свои "лайковые перчатки". Просто накануне второй взвод в полном составе на двух своих бэтээрах под командованием целого лейтенанта Михайлова ездил в Хайратон и загрузил аж три КАМАЗа различным добром. Так как во взводе до прибытия нового призыва была на радость всем замполитам временно искоренена дедовщина, то работали все три призыва, поэтому все, что нужно было погрузить, закидали под тенты за пару часов. Обогатиться, правда, нам ничем не удалось, потому что матерый прапорщик из РМО стоял возле кузова и пересчитывал коробки и ящики, а после того как КАМАЗ набивался доверху, он лично опускал полог тента и зашнуровывал его так, что под него не то что руку — палец нельзя было просунуть. Прапорщик был не первый год в армии и хорошо знал: на что направлены мысли солдат при погрузочно-разгрузочных работах. Эти мысли направлены исключительно на то, как бы половчее свистнуть носимое в кузов. Стоит только материально ответственному лицу на краткий миг отвлечь внимание от получаемого груза, как тут же один или пара ящиков случайно упадут из кузова под колеса, где их подхватят проворные и заботливые руки. Благополучно украденное моментально растворится в пространстве и все грузившие будут с самыми честными глазами горячо уверять, что товарищ прапорщик, вероятно сам обсчитался — ящиков было ровно столько, сколько погружено. Но этот мерзавец-прапорщик хлебало не разевал и внимания не отвлекал. Спасая наши грешные души он так и не дал нам преступить седьмую христианскую заповедь "не кради".

Ну не дал — и не дал. Что я, тушенки что ли не видел? Зато в тот день я понял главное…

Тот путь, который я с сержантами своего призыва проделал три месяца назад, когда ехал из Союза, я проехал в обратном направлении. Три КАМАЗа и наша пара бэтээров сопровождения проехали Фрезу, мы помахали часовому в бронежилете и каске и повернули в пустыню. Теперь горы не приближались, а отдалялись и снова меня поразил оптический эффект, который я увидел еще в Ашхабаде. Наш кортеж ехал на север довольно быстро, делая в час никак не меньше шестидесяти километров, а горы упорно не желали отставать. Они будто летели за нами, и, казалось, вот-вот догонят нас и накроют своими белыми вершинами. Однако мало помалу горы стали уменьшаться в размерах и примерно через час скучной езды сквозь зимнюю пустыню показался Хайратон.

Наверное, нет скучнее пейзажа, чем зимняя пустыня: песок и саксаул на многие километры вокруг вдоль дороги, никакого снега нет и в помине и только шустрые тушканчики скачут непредсказуемыми траекториями и иногда из норок выныривают жирные и важные суслики. По мере приближения к Хайратону во мне стало подниматься неясное и странное чувство, которого я не мог объяснить и которого никогда не испытывал раньше. Только когда до границы оставалось меньше километра и вдалеке блеснула отраженным солнцем Амударья я понял, что за чувство меня всколыхнуло: это было волнение. На другом берегу реки начинался Союз и во мне поднялось нормальное волнение человека, давно не видевшего свою Родину. Мне не было дела до того, что Термез узбекский город. С этого Термеза начинался великий и могучий Союз Советских Социалистических Республик и теперь я, прослужив несколько месяцев в нищем Афганистане, поездив по нему и посмотрев как тут живут люди в разных местах, совершенно ясно представлял себе насколько богата и сильна наша страна. И Термез — начало моей страны и ее малая часть. Это такой же советский город как и все остальные города Союза и в нем живут советские люди. И не имеет никакого значения, что у узбеков смуглее кожа и другой язык: они — граждане СССР. А наша задача — защищать интересы Советского Союза и в конечном счете интересы всех его граждан: узбеков, русских, молдаван и всех остальных национальностей. И вот тогда, когда я с башни бэтээра рассматривал далекий советский берег с афганской стороны, я пожалуй впервые в жизни ясно осознал, что вон там, в нескольких сотнях метров отсюда — моя Родина и Родина всех тех, кого я видел вокруг себя, на ком была советская военная форма. И что оказывается я люблю эту Родину, люблю ее глубоко и сильно и что за нее не жалко отдать и жизни. Наверное вот это чувство не оторванности от родной земли и сопричастности к судьбам своей страны и отличает гражданина от космополита.

От этих мыслей я, кажется, стал взрослее.

Вечером в курилке мы с пацанами поделились впечатлениями дня и оказалось, что все, кто ездил в Хайратон: я, Полтава, Женек, Нурик, Кравцов, Тихон, Гулин — думали об одном и том же. О Родине. И думали одинаково. А еще все согласились, что служить в Хайратоне — хуже не придумаешь. Да, там не стреляют. Да, ты там стопроцентно доживешь до дембеля. Но смотреть каждый день на Союз и знать, что двести метров от одного конца Моста Дружбы до другого ты сможешь преодолеть только спустя месяцы и годы!

Тошно смотреть на Родину и не иметь ни права, ни возможности на нее попасть!

Уж лучше мы в полку как-нибудь…

Утром нам предстояло провести колонну вдоль Родины, параллельно ее границам и в ста километрах от них прямиком на Шибирган. Бэтээры не затаривали накануне ни водой, ни продуктами. Какой смысл? Утром доводим колонну до Шибиргана, вечером налегке возвращаемся в полк. В десантное отделение на всякий случай поставили только один термос с водой и получили коробки с сухпаем на одни сутки.

Тревогу назначили на час ночи.

Я припомнил, что когда выезжали на Балх, то тревогу назначали на два и лег спать, недовольный тем, что меня обокрали на целый час сна. От нашего взвода шел всего один бэтээр: Нурик — водитель, Кравцов — башенный, Полтава, Женек и я — десант. Я даже не удивился, что Кравцов сел вместо Кулика за пулеметы. Я уже привык к той бестолковщине, которая царит в Советской Армии и во время проведения масштабных мероприятий становится повальной и бесконтрольной. Началось все с того, что водителей разбудили слишком поздно и они не успели выгнать машины из парка. Сейчас мы всем полком стояли у КПП и наблюдали как машины выползают из ворот и строятся в четыре нитки. На Шибирган шло больше машин, чем выезжало на Балх. Это оттого, что на войну от РМО выезжали не больше двадцати тентованных КАМАЗов и наливников-"Уралов". Сегодня от РМО выходило машин шестьдесят. Их-то и нужно было сопроводить. Места в четырех нитках для всех машин не хватило, пришлось строить пятую нитку, иначе хвост РМО уперся бы в Ташкурган. Часа через полтора ора и мата пять ниток были вытянуты вдоль полка и поднятая колесами и гусеницами пыль начала оседать на броне и на нас самих. Вся эта кутерьма происходила в ночной темноте, прорезаемой светом фар и тем немногим светом, который добивали на площадку перед полком фонари с плаца. Мы отыскали свой бэтээр, забрались на него и стали ждать, когда нас соберут для объявления боевого приказа. Время подходило к трем часам ночи, а нас никто не строил. Оказалась, что с нами идет еще артбатарея, которая пока не прибыла. Артдивизион нес службу на позициях вокруг полка, охраняя пункт постоянной дислокации от внезапного нападения злых душманов. Позиции находились на изрядном расстоянии одна от другой. И вот теперь, предупрежденные с утра и подготовленные с вечера, их машины с прицепленными гаубицами переползали от одной позиции к другой, собирая батарею в колонну. Ближе к четырем утра артиллеристы, показались наконец из-за парка и встали с краю шестой ниткой.

Теперь можно было выслушивать боевой приказ командира полка в исполнении подполковника Сафронова и с легким сердцем отправляться в путь. Все участники предстоящей "экспедиции" были в сборе. Пронаблюдав всю эту трехчасовую колготню и бестолковщину, я даже не сильно удивился, что старшим нашей машины сел не Скубиев и не командир взвода Михайлов, а заместитель начальника штаба батальона капитан Поляков. После того, как я то закуривая, то бросая, то присаживаясь на корточки, то снова вставая, вместо того чтобы целых три часа мирно поспать все три часа наблюдал бестолковый сбор полковой колонны, у меня уже не было сил чему-либо удивляться. Если бы сейчас на наш бэтээр влез министр обороны, я удивился бы ему не больше, чем Полякову: ну министр, ну и что? Вдобавок эти три часа утомили меня чувством собственной ненужности при построении колонны. Я — не водитель, не башенный стрелок. Зачем я нужен при "вытягивании ниток"? Тут требуются только начальник штаба и зампотех полка и водители всех машин, отбывающих сегодня утром на Шибирган. Для чего, спрашивается, нужно было будить раньше времени двести человек? Только для того, чтобы они, никому пока ненужные, тупым стадом стояли с автоматами и бронежилетами возле КПП и любовались как в темноте строится колонна?

Эх, Армия!

Всегда у нас в ней так: круглое носится, квадратное катается.

Первыми тронулись бэрээмки разведроты, за ними саперы, за саперами — управление полка: обычный порядок следования полковой колонны на марше. Постепенно стали трогаться остальные машины и опять получился обычный несрежиссированный спектакль войны: шум и грохот мощных двигателей, лязг гусениц, густой чад из выхлопных труб и все это в облаке высоко поднятой пыли в котором тускнет свет фар и прожекторов. Все, кто был сейчас со мной на броне, еще не тронувшись с места уже успели покрыться грязью. Наши соседи спереди и сзади были ничуть не чище нас. Проводка колонны на Шибирган началась.

Совсем недавно я уже встречал утро в пути и меня поразила красота этого зрелища — восход солнца в горах. Но сейчас я подумал, что сидеть на холодной броне зимней ночью во время движения все-таки прохладно и предстоящая встреча с прекрасным не компенсирует мне неудобства, приносимые насморком, поэтому я сполз в десантное отделение. С Балха я вернулся в полк с забитым соплями носом и несколько дней гундосил, вызывая веселье и радость сослуживцев, которые всегда были рады поддержать больного товарища не совсем обидными замечаниями вроде "сопли подотри". Кравцов посмотрел на меня со своего места из-под башни, хотел сделать замечание, что мое дело — вести наблюдение на броне, но следом за мной на соседнюю лавку сверху упал Полтава и, потирая замерзшие уши, улыбнулся:

— Холодно, блин.

Кравцов ничего не сказал и отвернулся к прицелу. Я откинулся на разложенной скамейке и стал смотреть на звезды. Хотя они сейчас были большими и небо было еще черным, я знал, что скоро станет светло и что произойдет это внезапно. Я посмотрел вперед: ничего интересного, слева спина Нурика, освещенная тусклой синей лампочкой из-под башни, справа — ноги Полякова Сам Поляков высунулся из командирского люка и зорко смотрел вперед, туда, где ничего ни видно — ночь, все-таки.

"И как это ему не холодно?"

Рядом с Полтавой шлепнулся Женек: ему тоже стало холодно ехать на броне. Полтава посмотрел на наглого духа недоуменно, но решив, что вдвоем на одной скамейке ехать все-таки теплее, подвинулся и дал место.

"Хороший он все-таки мужик", — продолжал я думать о Полякове, закурив, — "не придирается понапрасну, не дергает никого, не командует, когда его не просят. Вдобавок, закончил он не какое-то там паршивое ВОКУ, а Рязань — РВВДКУ. Тоже ведь, как и мы — войсковая интеллигенция. И грудь у него как у быка, и кулаки как у молотобойца. А то, что он этими кулаками любит иногда под дых заехать, так это и стерпеть можно. Он же не нарочно, а в шутку. Правда потом минуты на две забываешь как дышать, но не до смерти же?".

Я опять прохлопал рассвет. Как-то он все время незаметно наступает. Повалявшись на скамейке в десантном еще минут двадцать, я вылез "подышать свежим воздухом". К моему удивлению мы были еще далеко от Мазарей, хотя Фрезу уже, кажется, проехали. Свежего воздуха было завались: он дул прямо в лицо, поэтому я отвернулся и стал смотреть назад. Там было что-то новое для меня, чего я не видел во время поездки на Балх. "Урал" техзамыкания не был последней машиной в колонне: за ним волочили стволы своих стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц эмтээлбэшки артиллеристов. Они-то и сдерживали скорость движения всей колонны.

"Зачем их только взяли? Без них бы мы еще километров тридцать в час прибавили".

Показались Мазари и колонна сбавила скорость. Башенные пулеметы поползли вверх. Из соседнего люка на броню вылезли Женек и Полтава и вместе со мной стали смотреть на красоты Востока. Колонна въехала на центральную улицу Мазари-Шарифа, утыканную справа и слева сплошной чередой дуканов разного калибра. Город начал просыпаться и неторопливые дукандоры открывали ставни и выносили скамейки в ожидании первых покупателей. На фоне любого афганского дукана привокзальный киоск "Союзпечати" выглядел бы как просторный и светлый павильон в летнем парке. Достаточно только было посмотреть на крикливые аляповатые вывески, на которых вкривь и вкось дешевой краской были намалеваны арабские буквы, а по краю шел отвратительный и грубый орнамент. Я уже не говорю про убогую серость самих дуканов. Уж хлеб-то в них покупать я бы точно не стал.

И тут я обомлел и поразился!..

Впереди себя я увидел Мечеть.

Ни до, ни после никогда больше я не видел такой красоты!

Про эту мечеть в полку говорили. Считалось даже, что если ты не видел мечеть святого Шарифа, то, можно сказать, ты и из полка-то не выезжал. И каждый раз, пытаясь описать мечеть, пацаны утверждали, что мечеть — это…! Эпитеты вместо точек каждый вставлял свои, но все они были в превосходных степенях и все как один непечатные. Улавливая русским ухом проявления восторга, выраженные русским языком в инвективной форме и чутко различая оттенки этого восторга, я понимал, что мечеть — это нечто необыкновенно красивое, великолепное, прекрасное и величественное. Словом — …! Но даже со всем своим смелым воображением я не мог даже и представить, что мечеть — это полный…!

Прямо передо мной вырастал огромный, сверкающий в первых солнечных лучах голубой куб. Высотой этот куб был не ниже шестиэтажного дома, а длина его основания была примерно метров сто. От земли и до верхнего карниза стены были сделаны из мельчайшей голубой мозаики с серыми вкраплениями и золотыми прожилками. Витиеватый орнамент переходил в сказочных птиц с длинными замысловатыми хвостами, переходящими снова в орнамент. На всем многометровом пространстве стены не было ни одного места, свободного от голубого с серым и золотом рисунка. Огромный сверкающий голубой мозаичный куб мечети перекрывался голубым куполом более светлого оттенка и таким огромным, что было непонятно как он вообще держится на кубе и не падает под массой собственного веса. Этот купол сверкал еще ярче, чем стены мечети. По углам куба взмывали в небо минареты, украшенные такой же тонкой и искусной мозаикой. При всей своей огромности мечеть не выглядела громоздкой. Купол и минареты, устремленные в небо, придавали ей легкость и изящество. Если бы не служители, то издалека вообще трудно было бы себе представить истинный размер всего сооружения. Только эти служители, подметавшие под стенами и на их фоне казавшиеся козявками, позволяли увидеть и понять, что мечеть и в самом деле огромна.

Полковая разведка поехала прямо, а вся колонна повернуло налево, огибая мечеть. Меня немного удивил подобный маневр: мы что, кого-то собрались окружать? Но я рассудил, что отцам-командирам виднее как правильно проводить колонну и продолжил таращиться на мечеть.

С такой внимательностью как у меня — в разведке делать нечего. Вот недавно же ездили на Балх, проезжали через эти самые Мазари и, кажется, этой же самой улицей. Вон тот дукан мне точно знаком: я уже видел его отвратительную и безвкусную зеленую вывеску с белыми арабскими каракулями на ней. Только такой лопух как я мог не заметить такой огромной мечети. Ну, ладно: когда возвращались с Балха, я спал в десантном на мягком матрасе. Мог пропустить. Но как я ее проморгал, когда мы ехали туда?!

Колонна совсем сбавила скорость и теперь еле ползла мимо мечети, давая нам возможность полюбоваться ее красотой. Мечеть стояла посреди огромного двора, огороженного низкой оградкой и от нее в четыре стороны света расходились четыре аллеи, обсаженные по бокам деревьями. Тысячи голубе — сизых, белых, коричневых — без всякого страха важно гуляли по дорожкам внутри оградки. Специальные служители ходили между голубями и сыпали им крупу. Видно было, что за голубями тут ухаживают и в обиду не дают. А то, что оградка такая низкая, так она не для защиты, а скорее для красоты. Защитой мечети служила святость самого места — могила святого Шарифа. Еще в полку нас строго настрого предупреждали, чтобы мы не пересекали границы мечети. Ни этой, ни какой другой. Но и без этих предупреждений было ясно, что если советский сапог перешагнет за оградку, то афганцы нам такого осквернения их святыни не простят.

Колонна, наконец, обогнула мечеть и, прибавив ходу, двинулась к выезду на Шибирган.

Однако, выехав за город, колонна снова встала.

— Сань, а чего мы так медленно продвигаемся? — спросил я в люк у Полтавы, — так мы до вечера не доберемся.

— Хорошо, если вообще доберемся, — пробурчал снизу Кравцов.

Женек выбрался из люка и сел рядом со мной на броню:

— Сейчас вертушки будут работать, — пояснил он для меня.

— Зачем? — не понял я.

В самом деле: все так мирно началось, таким замечательным солнечным утром занялся день, такую великолепную мечеть мы сейчас только проехали. И тут — стрельба, вертушки, взрывы…

— Есть тут два кишлака, — Полтава тоже вылез наружу, — Тимурак и Биаскар. Каждый раз как колонна идет мимо оттуда обязательно обстреляют. Сначала поработают вертушки, потом артиллерия, потом разведка встанет на блок возле кишлака. И все равно какой-нибудь козел из арыка с гранатометом вылезет. Там уже и камня на камне не осталось от этих кишлаков, но все равно: каждый раз как колонна мимо них идет — чью-нибудь машину обязательно подожгут.

Я переводил взгляд с Полтавы на Женька и не мог понять: они эти страшилки специально для меня рассказывают, чтобы жути нагнать или все-таки проводка колонны и в самом деле занятие лихое и опасное? Кажется, они говорили правду, потому, что сбоку от дороги послушался мощный рев двигателей и шелест лопастей по воздуху. Обогнав колонну, невысоко, метрах в шести над землей, вперед ушли два "крокодила" — Ми-24 с подвешенными НУРСами. Похоже, Женек с Полтавой говорили правду про обстрел колонны. Я до сего дня еще ни разу не был под обстрелом и мне было интересно проверить: как я себя поведу в момент опасности? Тут уж не соврешь и не словчишь. Если я трус, то пацаны это сразу же заметят и тогда, после возвращения в полк, вместо черпаческих привилегий мне будет снова уготованы щетка и тряпка. А если я не струшу, если покажу себя настоящим мужиком, то это тоже ни от кого не укроется.

Вертушки скрылись впереди за горизонтом и мы не могли видеть как они обстреливают Тимурак. Иногда порывом ветра до нас доносились звуки разрывов, приглушенные расстоянием, впрочем, я не был уверен в том, что это были звуки именно разрывов, а не шутки моего пылкого воображения: до Тимурака было еще километров тридцать и мы просто не могли слышать как его по камушкам разносят вертушки. Минут через двадцать "крокодилы" вернулись и, держась так же сбоку дороги на небольшой высоте, пролетели мимо нас в обратном направлении. Колонна снова тронулась. Справа показалась уже знакомая мне крепость Балх. Мы проехали еще километров пятнадцать и остановились. Артдивизион, обогнавший нас в Мазарях, уже развернул свои орудия справа и слева от дороги. Командир артиллеристов, видимо получил команду по рации, потому, что едва мы поравнялись с гаубицами, как они начали стрелять вперед, по ходу движения колонны. За сопками мне не было видно куда именно они стреляют, но по отдаленным раскатам взрывов понял, что стреляют они на расстояние примерно шести-семи километров. Выпустив снарядов по двадцать на каждый ствол, артиллеристы стали опускать стволы и сворачивать свои орудия. В полк они должны были вернуться без нас. Дел у них на проводке колонны больше не было, а колонну удобней проводить без них.

— По местам, — скомандовал Полтава, когда колонна снова тронулась.

Мы с Женьком снова вылезли из люка на броню и свесили ноги по борту. Полтава посмотрел на нас с неудовольствием:

— Вы что, дураки? Смерти своей хотите. Сейчас Тимурак проезжать будем. А ну,

быстро в люк.

Полтава подал нам пример и первый, опустив ноги в люк, встал на скамейку, оставив снаружи только верхнюю часть туловища, прикрытую бронежилетом. Свой бронежилет он не снимая разложил по броне на манер бруствера и переложил автомат в правую руку. Мы тоже сползли в свой люк, но вдвоем в нем было не развернуться, поэтому я ушел еще ниже, к Кравцову.

— Открой бойницу по левому борту, — подсказал мне Кравцов.

"Точно!", — обрадовался я, — "и изнутри стрелять можно".

Я открыл овальную бойницу и посмотрел в нее: ничего интересного, тот же скучный пейзаж. На переднем плане грязно-желтые сопки, на заднем — скучные дикие горы.

— Подай каску, — Полтава не спускаясь вниз протянул мне руку.

Я сунул ему каску, которая валялась у меня под ногами. На всякий случай еще одну я подал и Женьку.

Напряжение росло. Экипаж приготовился к бою. Полтава с Куликом в задних люках изготовились к стрельбе. Нурик убрал голову из люка и опустился на сиденье. Кравцов припал к прицелу и взялся за рукоятки наводки. Через короткое время спереди послышался треск автоматов и стук тяжелых башенных пулеметов: колонна поравнялась с Тимураком. Кравцов нажал на электроспуск, заработал наш КПВТ и с нежным звоном гильзы стали падать в мешок сбоку от пулемета. Кравцова поддержали из автоматов Полтава и Женек. Не желая отставать от всех, я просунул автомат в бойницу, дал пару очередей наугад… и тут же получил сапогом по щиколотке.

— Ты, что придурок?! — орал на меня Кравцов, — Меня своими гильзами засыпать

хочешь?! Горячо же! Отражатель надень!

Я увидел висящую возле бойницы плоскую изогнутую железяку и, сообразив, что это и есть отражатель, прикрепил его поверх кожуха автомата. Теперь гильзы из моего автомата, вылетали из затвора и, натыкаясь на пластину, летели вниз, мне под ноги. Цепляя отражатель я успел заметить, как капитан Поляков, сидя на командирском сиденье, поднял автомат над головой выше люка и стрелял не глядя куда и по кому он стреляет.

"Чудак, право", — подумал я про капитана, — "ему же не видно ничего. Нет, чтобы в люк высунуться и осмотреться. А так стрелять что толку?"

Стрельба стихла так же внезапно и быстро как и началась. Полтава с Куликом спустились вниз, переменили магазины в автоматах и полезли за сигаретами.

— Нет, Сань, ты видал? Ты видал?! — Женек был возбужден от азарта, — Я чуть в

него не попал! Если бы с места… А то бэтээр трясёт, хрен прицелишься. Прикиньте, мужики, там впереди в чей-то бэтээр граната попала и ушла рикошетом!

— Они бы еще вплотную к дороге подползли, — Полтава затянулся сигаретой, — помнишь, что комбат говорил? Граната не успела активироваться. Они метров со ста стреляли, идиоты, вот и не подбили.

На своем командирском сиденье к нам развернулся капитан Поляков:

— Ну, что, орлы? Все живы? Никого не убило? — его усы топорщились от лихой

улыбки.

Полтава посмотрел на радостного капитана исподлобья и радости его не разделил. Кравцов оглянулся на Полякова через плечо, удостоил его секунды на две своим взглядом и снова повернулся к нам.

Я ничего не понял: что произошло?

7. Шибирган

Через час мы без дальнейших происшествий приехали в Шибирган. Собственно сам город мы оставили в стороне: проехав мимо большого завода вполне современного вида, мы увидели с возвышенности, на которой стоял завод, КП первого батальона. КП первого батальона и был для нас Шибирганом. Под возвышенностью, километрах в полутора от завода росли деревья, между которыми просвечивали жилые вагончики, выкрашенные серебрянкой. Издалека это смахивало на парк культуры и отдыха в передовом райцентре. За три с лишним месяца, которые я провел в Афгане я уже успел привыкнуть к тому, что вокруг нет ни травинки, ни одного зеленого листочка. По этому Афгану можно ехать многие километры и так и не увидеть зелени. А тут, в каком-то километре от меня, стоит чудесная роща, деревья которой даже зимой не успели полностью сбросить листья. Я почувствовал себя Буратино, который издалека увидел чудесный кукольный театр Карабаса Барабаса. Я немедленно позавидовал первому батальону. Еще бы: у них тут зелень, деревья, а в полку только песок, бетон и гравий. Из зелени — только палатки. Скука в этом полку. А тут у них — деревья, а под ними наверняка трава. Вот только разглядеть их изблизи мне сегодня не судьба: бэтээры сопровождения остановились возле завода, а вниз, к КП стали спускаться только КАМАЗы и наливники. В том, что наш батальон остался возле завода был и свой выигрыш: колонну разгружать будем явно не мы. Груз для первого батальона, вот пускай первый батальон и поработает. А мы — посмотрим.

Нурик вырулил и наш бэтээр занял свое место в батальоне. Справа и слева, спереди и сзади наш бэтээр окружили бэтээры других экипажей.

— Ночуем здесь, — сказал Поляков, снимая с головы шлемофон, — приказ комбата.

Я прикинул: КАМАЗов примерно шестьдесят. Разгружать их будут максимум человек сто, потому, что остальные или заняты по службе или им не положено. Значит, на пять человек приходится по три КАМАЗа. Да еще и перекурить надо, потому, что в армии самая маленькая работа начинается с большого перекура. Следовательно, верных четыре часа колонна будет разгружаться. При таком раскладе мы в полк засветло вернуться не успеваем, поэтому, комбат благоразумно отдал распоряжение готовиться к ночевке в Шибиргане и хорошо, что мы получили сухпай. С голоду точно не умрем.

Вскоре возле бэтээров взвились синие дымки костров. Но котловом довольствии в

первом батальоне мы не стояли и хозяева, благодарные нам за проводку колонны, кормить горячей пищей нас не собирались. О себе нужно было позаботиться самим и экипажи развели костры для приготовления обеда. Полтава с Женьком уже колдовали метрах в трех от нашей ласточки. Женек вырыл ямку и развел костер, а Полтава вытряхивал в казан содержимое банок. К гречневой каше он присовокупил пару банок тушенки и от казана повалил такой умопомрачительный запах мяса и специй, что у меня заурчало в животе. Я проголодался. И все проголодались, так как с ночи мы были на ногах, а завтрак в пути предусмотрен не был. Через полчаса после того, как колонна остановилась возле завода, Женек позвал нас обедать. За всей этой суматохой никто не заметил, куда подевался Нурик. Поставив бэтээр в ряд, он свинтил по-тихому, никому ничего не сказав. Обедать мы сели вчетвером: я, Женек, Полтава и Кравцов. Женек по быстрому наложил каждому в синюю гетинаксовую тарелку ароматную кашу с тушенкой и положил на плащ-палатку две буханки мягкого белого хлеба. Другого хлеба в полку не пекли: только белый и только мягкий. От буханки каждый волен был отламывать сколько ему заблагорассудится.

— Нурику оставил? — забеспокоился Кравцов.

— Обижаешь, Сань, — Женек приподнял картонку, которой он прикрыл казан и

показал, что внутри осталось каши по крайней мере на двоих.

Поигрывая богатырскими мускулами подошел капитан Поляков.

— Обедаете? — капитан достал ложку из кармана и сел на корточки рядом с нами, -

накидай-ка мне тарелочку.

Женек нерешительно посмотрел на нас и уже, было, откинул картонку, но тут слово вставил Кравцов:

— Товарищ капитан, вы сухпай получали?

— Конечно получал, — удивился Поляков, — вон он, в машине лежит. Берите,

пользуйтесь.

— А раз получали, товарищ капитан, то и ешьте свой сухпай, — заключил Кравцов.

— Вы что, парни, — Поляков еще надеялся превратить разговор в шутку, — казенной

каши для капитана пожалели?

— Зря вы это говорите, товарищ капитан, — тихо, но твердо возразил Полтава, -

каши нам, конечно, не жалко, но с нами из одного котелка вы кушать не будете.

Поляков поднялся на ноги

— Это ваше окончательное решение? — ноздри капитана трепетали от гнева, подбородок дрожал. Кажется, будь его воля, он бы переубивал всех нас за перенесенное унижение.

— Идите, товарищ капитан, — махнул ложкой Кравцов, — не мешайте обедать.

Уяснив, что дискуссия закрыта, Поляков полез в бэтээр, вынул оттуда две банки

каши и на наших глазах метрах в десяти стал разогревать их на огне тем самым способом, которым Тихон на Балхе варил чай, то есть дернул за нитку зеленый цилиндрик и стал водить огнем по банкам, нагревая их со всех сторон.

Мимо нас прошел комбат. Мы встали и поприветствовали:

— Здравия желаем, товарищ майор.

— Здорово, связисты. Обедаете? Вольно. Продолжать прием пищи, — по-простецки

и дружелюбно ответил Баценков.

— Так точно, товарищ майор, — отрапортовал Полтава, присаживаясь обратно, -

давайте с нами?

— Спасибо, мужики, — отказался комбат, — я с разведкой поел. А что это вы целого

капитана бортанули? У вас как у нормальных людей — казан, тарелки, хлеб. А капитан ножом из банки ковыряет. Нехорошо.

— А он, товарищ майор, через люк стрелял, когда мы под обстрел попали, -

пояснил Кравцов.

— Как через люк? — опешил Баценков.

— Так, — подтвердил Полтава, — поднял автомат над головой и через люк стрелял

не высовываясь.

— А-а, — комбат перевел взгляд на капитана Полякова, — ну, тогда понятно.

— Сань, — дернул я Полтаву за рукав, когда комбат отошел, — а что тут такого:

стрелять через люк?

Полтава облизал ложку и бросил ее на плащ-палатку.

— Кулик, у нас сегодня чай будет? — вместо ответа он обратился к Женьку.

— Сейчас поставлю, — отозвался Женек, — дрова у нас есть, воды почти термос.

Сейчас все будет.

— Сань, — не унимался я и теперь допытывал Кравцова. — что случилось-то?

Вместо Кравцова ответил Полтава. Он положил мне руку на плечо и подъяснил простую вещь, до которой никогда не додумаются гражданские мирные люди:

— Понимаешь, Сэмэн, — сказал Полтава, — жить хочется всем. И каждый хочет уйти

на дембель. Каждый хочет дожить до своего дембеля или замены и вернуться домой к родным и близким. Вот только сохранять свою жизнь за счет жизни кого-то другого — это как-то некрасиво. И дело не в том, что Поляков стрелял поверх головы. Дело в том, что когда мы с Куликом во время обстрела колонны поливали из автоматов, то мы были мишенями, а Поляков — нет. То есть, он не подставил себя под огонь, а решил "проехаться на хитрой жопе". Это пусть по другим стреляют, по нам, например. А товарищ капитан отсидится в броне и доживет до замены.

— Да ладно, Полтава, — встрял Кравцов, — и так все понятно. Поляков показал, что

наши жизни он в грош не ставит. Зато своей драгоценной ох как дорожит.

— Пацаны, — не понял я, — Поляков — чмо?

Полтава, Кравцов и Женёк переглянулись:

— Нет, — подумав ответил Полтава. Он не чмо. Он хуже. И выполнять приказы

такого "командира" — это себя не уважать.

Из всего сказанного я сделал вывод, что если мне доведется отстреливаться не из бойницы, а из люка, то я непременно высунусь как можно дальше, чтобы не дай Бог меня не посчитали трусом. Трус — это хуже, чем чмо!

А сытому воевать как-то веселее. Было мое время "рубить фишку", поэтому я взял автомат и устроился на башне обозревать окрестности. На соседних бэтээрах тоже устроились фишкари, наблюдающие за передвижениями коварных душманов. Я осмотрелся. Сзади меня стоял газоперерабатывающий завод, главным украшением которого был мощный газовый факел на многометровой ажурной вышке. В километре слева ниже меня находился КП первого батальона и там суетились "местные", сноровисто разгружая КАМАЗы. От КП мимо нас шла дорога и, разветвляясь уходила вправо, за сопку метрах в четырехстах. На верхушке сопки была оборудована позиция: пара вагончиков и пара землянок. Совсем вдалеке, за КП первого батальона, виднелись горы.

"Господи! И тут тоже горы! Ну и страна".

А чему удивляться, что тут тоже высились горы? Если верить атласу, то девяносто процентов территории Афганистана занимают горы. Я только с каким-то удовлетворением отметил, что тут горы ниже тех, что стоят у нас за полком.

"Да тут со скуки сдохнешь", — подумал я через час своего наблюдения с башни.

Действительно. Прошло не так много времени с нашего приезда в Шибирган как мне вдруг надоел и этот завод, и его факел, и веселая роща на КП, и горы и позиция на сопке вместе с обоими своими вагончиками. В полку, конечно, тоже не дом отдыха, но есть по крайней мере спортзал, спортгородок и магазин. Клуб, наконец, с библиотекой и вечерним просмотром кинофильмов. Почта приходит раньше почти на неделю. Письма из дома всего за восемь дней доходят, если судить по штемпелю.

Цивилизация…

А тут что? Тот же унылый пейзаж, что и на Балхе и в полку: пустыня, сопки и горы вдалеке. Скукотища. Вместо фильма смотри целыми днями как горит факел, да как ветер проносит мимо тебя шары саксаула. Тут от тоски свихнуться можно.

Со своего наблюдательного пункта я увидел как со стороны КП появился Нурик. Нурик выбирал такой курс, чтобы его не заметили с командирских бэтээров и при этом что-то прятал под бушлатом. Он то поддергивал автомат на плече, то поправлял это "что-то" за пазухой. Прошмыгнув незамеченным командирами между бэтээров батальона, он оказался рядом с нашей машиной. С невозмутимым видом он подошел к десантному люку, переложил что-то из-за пазухи внутрь и забросал тряпьем. Мне стало интересно: какую добычу приволок Нурик?

— Нурик, — позвал я с башни, — а ну, что там? Кантрол!

— Не ори, шакалы услышат, — погасил мой голос Нурик, — я мясо принес.

"Ни фига себе — мясо!", — поразился я.

— А где ты его взял?

— Цх! — ответил сын степей, — Земляк дал.

До чего же я уважаю чурбанское землячество! Расстояние между кишлаками земляков может быть и сто километров, и тысяча, но они все равно будут считать друг друга земляками. Все, у кого язык похож на тюркский или на хинди или у кого вместо букв в алфавите кудрявая стружка, те все непременно друг другу земляки. Грузин все время поможет грузину, а узбек — узбеку. Тронь таджика или азера — и вечером жди человек тридцать "гостей" из землячества. Почему у русских все не так? Почему мы не можем помочь друг другу или поддержать друг друга "просто так", из одного лишь чувства сопричастности к общей культуре и общим ценностям? Почему нас, русских, объединяет только Отечественная война? Почему мы, русские, объединяемся только тогда, когда понимаем, что если и дальше будем жить и действовать по одиночке, то амба придет всем? Или мы глупее?

— У тебя тоже тут земляк есть, — Нурик вылез из десантного и поднял свое

узкоглазое лицо ко мне, — в первой роте.

Я чуть не подпрыгнул на башне: в полку у меня совсем не было земляков. Двое, которых я успел застать, уволились три месяца назад, едва я прибыл в полк. А тут, в Шибиргане, за двести верст от полка у меня образовался земляк! Я непременно должен был его увидеть.

— А где стоит первая рота? — спросил я, волнуясь, что она может стоять за десять

километров и своего земляка я не увижу.

— Вон там, — Нурик махнул рукой в сторону вагончиков на сопке.

"Земляк! Тут совсем рядом — мой земляк!", — мысли в голове забегали, выискивая возможные способы встречи с пока еще незнакомым, но наверняка замечательным пацаном. О том, чтобы отпрашиваться у командиров не могло быть и речи: кто это отпустит солдата в чужой стране, в незнакомом месте да еще и одного? Это полным идиотом нужно быть, чтобы сказать: "Иди, Сёмин, навести своего дорогого земляка, а мы всем батальоном тебя тут подождем".

Радостную мысль о возможной встрече с земляком сменила мысль более приземленная: "Нурик принес мясо". Свежего мяса я не видел с Ашхабада. Кормили в полку вкусно и сытно, но рацион был скуден на витамины. Ну какие витамины могут быть в сгущенном молоке? Одни жиры, белки и углеводы. Мясо — только тушенка, а она, как известно, витаминов не содержит. Даже картошку — и ту привозят из Белоруссии в стеклянных банках уже чищенную. Какие уж тут витамины. В первые дни после приезда в полк меня удивляло, что любимым лакомством после конфет и печенья для многих является лук. Обыкновенный репчатый лук, которого полно на продскладе. Я лично до армии лук не любил ни в каком виде: ни в свежем, ни в вареном. Но попав на калорийную, но безвитаминную диету я стал жрать репчатый лук как яблоки, не чувствуя горечи. У меня стали крошиться зубы и организм решительно требовал хотя бы витамина С. А тут — свежее мясо…

Но с другой стороны — земляк!

Не последний день служим, мясо еще к нам "заплывет", а вот когда еще удастся побывать в этом Шибиргане?

"Нет", — решил я для себя, — "такой случай упускать нельзя. Хрен с ним, с этим мясом. Не в жратве счастье".

Сменившись с "фишки" и прихватив автомат, я двинул напрямую в сторону позиции первой роты, благо до нее было рукой подать. Под грибком возле вагончика стоял часовой в бронежилете и каске со снайперской винтовкой за плечом. Он не обрадовался и не огорчился моему появлению, только вместо уставного "Стой! Кто идет?" спросил:

— Чего надо?

Я, слава Богу, уже не первый месяц в армии служу и меня этими "чего надо?" на

испуг не возьмешь. Это я только курсантом в учебке всего "шугался", а три месяца службы в полку сделали из меня человека.

Наглого и самоуверенного.

— Мордва есть? — вместо ответа я сам задал часовому вопрос, причем слово "есть"

произнес с противной гнусавостью, той самой с которой черпаки разговаривают с молодыми. Вот так: "мордва йэст?"

Часовой посмотрел на меня с недоверием:

— А ты что? Мордвин?

Я, сообразив, что ни деда, ни дембеля, под грибок скорее всего никто не поставит,

подстегнул скакуна своей наглости:

— Оу, военный! Тебя волнует: кто я, откуда? Тебя спросили: "мордва есть?".

Часовой еще раз посмотрел на меня и, вероятно, решив, что простой дух так

борзеть да еще и в чужой роте не посмеет под страхом жестокой расправы, отнес меня к черпаческому сословию: этим можно все, черпаки — самый наглый в полку народ.

— Колян! — крикнул часовой куда-то за вагончик, — скажи Воце, к нему земляк

пришел.

С одной короткой фразы часового я узнал о земляке больше, чем если бы целый час листал его личное дело.

Во-первых, мой земляк явно старослужащий, потому, что если бы он был дух, то часовой построил бы фразу по-другому: "Колян, позови такого-то". Во-вторых, моего земляка в роте уважают и выделяют из числа всех остальных. Если бы это было не так, то часовой крикнул бы фамилию Воцы. А тут ему достаточно было сказать только имя для того, чтобы невидимый Колян сразу понял о ком идет речь и не спутал его еще с парой других Вовчиков. В-третьих, к моему земляку в роте относятся хорошо, потому, что часовой просто мог указать рукой направление и сказать: "вон там посмотри". Вместо этого, он попросил Коляна сказать, чтобы дорогой земляк уважаемого Воцы не плутал по позиции в напрасных поисках. В-четвертых, часовой крикнул Коляну, что бы тот не позвал Воцу, а только сказал ему, что пришел его земляк. А уважаемый Воца пусть сам решает: выходить ему или нет. Может он как раз сейчас сильно занят и никак не может уделить мне внимание. Настроение мое улучшилось и пришпоренная наглость совсем закусила удила: обзавестись таким земляком было совсем недурно. На часового я посмотрел как на пустое место.

Оповещенный Коляном о прибытии дорогого гостя из-за вагончика к грибку вышел пацан чуть постарше меня. Не смотря на зиму, одет он был в линялую хэбэшку, а на голове его была панама.

"Дембель", — догадался я, — "Февральский".

У пацана было широкое простое лицо и спокойный внимательный взгляд. По посадке головы, по манере говорить и держать себя сразу было видно, что передо мной человек хорошо знающий себе цену, который любому поправит арифмометр, если тот обсчитается в оценке. Воца был на полголовы ниже меня, но в плечах был пошире не то, что Кравцова, но и бугая Полякова.

— Ты, что ли, мордвин? — спокойно, без радости спросил он меня.

— Я, — мне стало неловко, что я позволил себе отвлечь от дела такого серьезного

человека.

— Ну, здравствуй, брат, — Воца протянул мне руку и, обняв меня, поочередно

приложился своими щеками к моим, — пойдем.

Он положил мне руку на плечо и повел за вагончик на позицию. За вагончиком не было ничего интересного на чем взгляд мог бы задержаться больше, чем на минуту: стоял второй такой же вагончик, который я видел еще со своего бэтээра, стояла крохотная, два на два размером, столовая для офицеров и прапорщиков роты, за ней был выкопан крохотный же бассейн, прямо стояла мазанка солдатской столовой, направо были вырыты три землянки. Воца повел меня в среднюю.

— Сегодня пацана на дембель провожаем, — пояснил он мне, — Саню Пантоцида.

Что такое пантоцид я уже знал. Это такие таблетки для обеззараживания воды. Две

таблетки на фляжку — и можно пить. А если развести эти таблетки в небольшом количестве воды, то полученной белой жижей очень удобно клеймить хэбэшки и панамы: хлорка, она хлорка и есть. Хоть в таблетках, хоть в мешках.

— А тебе когда? — спросил я Воцу, спускаясь за ним в землянку.

— Мне-то? — обернулся он ко мне, — мне еще пахать и пахать. Через год. Пацаны,

ко мне земляк пришел.

Последние слова он сказал куда-то вглубь землянки.

— О-о-о-о! — восторженно проревел десяток глоток из темноты, — к Воце земяля пришел! О-о-о-о!

Я как-то немного оробел от такого приема. Мы с земляком, остановившись в дверях, загородили свет, поэтому, я не сразу смог разглядеть интерьер темной землянки, в которой не горела даже лампочка. Прямо от двери в глубь помещения вел неширокий проход длиной метров восемь. С левой руки была стена, в которую были вмурованы несколько снарядных ящиков, заменявшие пирамиды. Справа стоял ряд двухъярусных кроватей. Заправленные темно-синими одеялами постели скрадывали тот немногий свет, который еще пробивался сверху поверх наших плеч. Конец ряда тонул уже в полной темноте. В этом дальнем конце, на двух крайних кроватях сидело человек десять пацанов и оттуда шел веселый гомон и несло дрожжами. Рота провожала дембеля как положено, с бражкой.

— Пойдем, — Воца мягко подтолкнул меня в спину.

Я подошел и разглядел в проходе возле дальней стены большой круглый термос. Из темноты показалась рука с кружкой, с шумом откинула крышку, нырнула внутрь, с плеском зачерпнула брагу и протянулась ко мне:

— Пей, земляк, — предложили откуда-то между кроватей.

Пить — не работать. Я залпом выдул сладкий хмель и приободрился.

— Воца, взорви с земляком, — другая рука из темноты протянула "заряженную"

сигарету.

Воца принял ее и повернулся ко мне:

— Ты чарс долбишь? — спросил он у меня.

— А как же? — подтвердил я, давая понять, что я не чмо, а нормальный пацан и

чарс долблю как и все.

— Ну, пойдем.

Мы вышли из землянки, Воца передал мне косяк, который я прикурил и сделав пару затяжек передал его обратно земляку. Воца два раза неглубоко затянулся и отдал мне косяк:

— Кури, я больше не буду.

Видимо, заметив мое удивление, он пояснил:

— Я, ведь, вообще не курю. Это — просто так… С тобой… За компанию… Ты откуда сам-то?

— Из Саранска, — ответил я, удивляясь, что в Советской Армии еще есть люди, которые не курят, — а ты?

— Я из Рузаевки. Ты давно в полку?

— Только с КАМАЗа.

— Так ты еще дух?! — Воца был неприкрыто удивлен.

— Ну, вроде того.

— А почему ремень кожаный? И штаны у тебя ушиты: духам не положено. Я думал, мы с тобой — одного призыва.

Сегодня утром мы выезжали не на многодневную операцию, а только на проводку колонны, поэтому ужинать надеялись в полку и в "подменку" не переодевались. Не рассчитывая на ночевку в Шибиргане, все поехали в своей обычной форме: шапка, бушлат, галифе. Рассказывать земляку о том как несколько часов подряд наш призыв били страшной ночью, о том как Тихону отключили сердце, о том, как мы поперли на старший призыв и объяснять почему мы теперь ходим ушитые и гордые, я посчитал излишним и нескромным. Еще подумает, что я хвастаюсь. Поэтому, я ответил коротко:

— А мы — борзые духи.

— А-а… Ну-ну, — то ли одобрил, то ли не поверил земляк, — пойдем, что ли?

Мимо нас дух, в не по размеру большой и засаленной хэбэшке, пронес в землянку противень, дымящийся жареным мясом. На нас пахнул запах такой умопомрачительной вкусноты, что мы по зову желудков пошли вслед за этим запахом как утята за уткой. Хотя косяк я выкурил только до половины, но аромат свежепожареной баранины всколыхнул во мне такой зверский голод, что у меня затряслись поджилки и в ногах появилась противная слабость.

— А-а-а-а-а! — раздался рев из дальнего темного угла землянки, — Мя-а-а-со-о! О-о-о-о!

После еще одной кружки браги, которой я залил бараний жир в глотке, во мне проснулся певец, композитор и дирижер. В первой роте как и в любом уважающем себя подразделении нашлась гитара и вскоре наевшиеся и подвыпившие пацаны пели под гитарный бой:

Пронесется пыль в Афганистане,

Вихрем чьи-то жизни прихватив.

Пусть им вечным памятником станет

Этой песни простенький мотив.

Наевшийся, подпивший и курнувший, я лабал от души, по-честному. Шесть струн звенели, хор гремел, песня лилась. Меня охватило чувство покоя и уюта. В этой маленькой и темной землянке, в окружении пацанов из первой роты было действительно уютно и спокойно. Рядом со мной сидел и подпевал мой земляк Воца и его присутствие возвращало меня домой, в свой двор, в котором мы вот так же с апреля и по октябрь выносили на улицу свои гитары и…

Снаружи послышался какой-то досадный шум и грохот сапог по ступеням дал понять, что в землянку спустились еще несколько человек.

— У вас никого из второго батальона нет? — я узнал голос Полтавы.

Пантоцид встал во весь свой огромный рост:

— Что за фигня?! Кто это тут такой дерзкий? — загромыхал он басом на Полтаву.

— У вас никого из второго батальона нет? — терпеливо повторил мой замкомвзвод.

Пантоцид посмотрел на меня сверху вниз:

— Ты из какого батальона?

— Это за мной, — пояснил я и, отложив гитару, двинулся к выходу.

— А-а, — удовлетворенно кивнул дембель, — тогда нет вопросов. Забирайте своего,

пацаны.

Ничего хорошего от "своих пацанов" я не ждал: вместо того, чтобы отдыхать на матрасах в десантном отделении они бегают по окрестностям в поисках непутевого одновзводника. На улице в наступившей ночи меня ждали трое: Полтава, Женек и Нурик. Воца вышел вслед за мной и проводил нас до грибка.

— Ну, давай, зёма, — он протянул мне руку и мы обнялись на прощание, — жаль, не успели поговорить толком. Но, служба не закончилась: еще увидимся, если живы будем.

Тут Воца был прав: прежде, чем снова встретиться, неплохо было бы остаться живым. А у меня на утро обратный марш до полка мимо злых кишлаков Тимурак и Биаскар, и в ближайшей перспективе разговор с отцами-командирами, после которого неизвестно — выживу ли я? Мы обнялись с Воцей и под конвоем одновзводников я заторопился туда, где в темноте горели огоньки костров родного второго батальона. По тому, что все шли молча, я догадался, что пацаны меня не одобряют. Теперь я и сам себя не одобрял. Если несколько часов назад мысль о возможной встрече с земляком блокировала в моей черепушке тот участок мозга, который отвечал за благоразумие, то сейчас, бредя и спотыкаясь в темноте на свет ночных костров, я начинал осознавать насколько был не прав, самовольно покинув экипаж.

— Ты бы хоть кого-нибудь предупредил, — с укором бросил Полтава, — а то комбат

устроил поверку, а тебя нет. И автомата твоего нет. Поляков сказал, что ты, наверное, в банду рванул вместе с оружием. Хорошо еще, что Нурик вспомнил про твоего земляка из первой роты. Комбат приказал тебя привести живого или мертвого.

— Простите меня, пацаны, — мне было стыдно, — земляка очень хотелось повидать.

— Комбат рассвирепел, когда узнал, что тебя нет в строю, — продолжил за Полтавой Женек, — "Принесите мне этого сержанта!", орал на построении.

"Ну, вот! Час от часу не легче. Мое отсутствие застукал сам комбат. "Самовольное

оставление части в боевой обстановке". Статья. Можно загреметь и под трибунал. Теоретически, комбат может меня даже расстрелять и ему ничего не будет: спишут на боевые потери. Лично я на месте Баценкова решал бы сейчас всего один вопрос: бить меня целый час или только сорок минут? Эх, дурак я, дурак!".

Мы пришли к своему бэтээру и мне больше всего на свете хотелось, чтобы комбат сейчас уже спал. Но комбат не спал, ожидая, когда посланные на розыски принесут мою дурную голову. В ожидании он стоял возле нашей "ласточки" и смотрел в нашу сторону. Встречаться с ним взглядом не хватило духу, поэтому голова, едва не теряя сознание от страха грядущей расправы, доложила:

— Товарищ майор, младший сержант Семин по вашему приказанию прибыл.

Хорошо, что меня привели пред ясны очи Баценкова не тот час же после поверки и не через пятнадцать минут после нее. Испепелил бы меня комбат. Одним бы взглядом, как василиск, сжег бы меня в пепел. А за тот час, пока бегали за мной, да пока мы возвращались, он видно успел уже несколько поостыть и теперь хоть и смотрел на меня без всякой приязни, но и желания вынуть из меня душу в его взгляде не прочитывалось. Тут же возник и мой друг Скубиев.

— Ну, что, товарищ майор, — обратился он к комбату, — как вернемся в полк на пять

суток на губу этого разгильдяя?

Я внутренне обрадовался: пять суток на губе, это, конечно не мед, но уж лучше пять суток на губе, чем всю жизнь в гробу. Можно считать, что я еще легко отделался. Всего пять суток. В конце концов, кто-то же должен парашу убирать, так почему не я?

— Нет, — не согласился комбат, — это слишком легкое наказание. Он ничего не

поймет.

"Он" — это следовало понимать я.

— Товарищ младший сержант, — начал выносить свой приговор мой воинский

начальник, — сегодня вы совершили преступление. Вы самовольно оставили часть в боевой обстановке. Трибунал дал бы вам полноценных четыре года за такой фортель. Но то, что вы дурак, вовсе не дает мне права ломать вашу молодую и несознательную жизнь. Недостаток ума вы будете добирать через руки. Только тяжкий и изнурительный труд еще может из вас, как из обезьяны, сделать человека. Для прибавления ума вы будете копать окоп для стрельбы с лошади. Длинна — три метра, глубина — человеческий рост, ширина — такая, чтобы не переехал бэтээр. Выполняйте. Об исполнении доложите.

— Есть доложить, — отозвался я, представляя, что труд мне предстоит немногим

легче, чем строителям Магнитки и Метростроя.

"Ширина три метра, глубина примерно два", — складывал я в уме, — "уже шесть. БТР-70 на скорости пять километров в час легко преодолевает яму шириной два метра десять сантиметров. Следовательно копать надо на ширину два метра тридцать сантиметром. Итого, предстоит извлечь двенадцать кубов грунта. Вилы! Вешайся, младший сержант".

Я достал из десантного отделения лопату и стал копать яму прямо перед носом нашего бэтээра.

"Ночь длинная", — успокаивал я сам себя, "ночь — длинная!".

Ну, конечно: дали мне поработать спокойно. Сперва Полтава и Кравцов, вместе с подхихикивающими Женьком и Нуриком, комментировали мой трудовой подвиг. Через час, когда я углубился на два штыка им надоело оттачивать об меня свое острословие и на смену пришли разведчики:

— Копаешь, Сэмэн?

Я им тихо и вежливо посоветовал проходить мимо.

— А ты гранатой: быстрее будет, — ржала разведка.

— По башке себя эфкой постучите, — огрызнулся я.

Минут сорок незадумчивые жеребцы, из которых и комплектуются разведподразделения Сухопутных войск, изгалялись надо мной как могли. От того, что они наговорили мне обидных слов, уважать я их больше не стал и уже придумал план мести: специально сам лично отсортирую следующую почту и разведвзвод получит ее в последнюю очередь. В другой раз будут помнить, что над связью издеваться — чревато. Как только разведчики угомонились и ушли на покой на краю ямы возникли соседи-минометчики. Что самое обидное — мой призыв. То есть те самые духи, которые продолжали летать в то время, когда мы уже получили права черпаков.

— Копаешь, Сэмэн? — умнее вопроса они и задать не могли.

— Шли бы вы, пацаны, отдыхать, — я окопался уже по пояс и смотрел на минометчиков снизу вверх.

— А мы на фишке. Нам еще два часа стоять. Будешь курить? — минометчики

протянули мне пачку "Охотничьих".

— Нет. Мне еще рано. Вот еще на штык углублюсь, тогда и перекурю.

— А-а, — протянули соседи на прощанье, — Ну, Бог в помощь.

— Мне бы вас в помощь, — только и бросил я им в след.

Не успели уйти минометчики, как надо мной нависли три обозника. Я не стал дожидаться когда мой позор станет еще нестерпимее от гнусных высказываний хозвзвода и со всей дури наотмашь двинул лопатой им по ногам. Все трое успели отпрыгнуть:

— Придурок!

— Сами такие! Не лезьте под руку, а то зашибу.

Перед рассветом на фишку вместо Кравцова встал Нурик.

— Давай помогу, — предложил он, ёжась от холода.

— Да тут немного осталось, — отказался я.

— Я согреться хочу. Совсем замерз. Давай лопату.

Нурик спрыгнул в уже глубокую яму, а я с его помощью вылез на верх.

— А что, Нурик, — спросил я, критически осматривая внушительное отверстие,

которое я проделал в земном шаре, — переедет "ласточка" яму или нет?

Нурик разогнулся и оценил:

— По ширине нормально, в глубину — тоже. Я вот только на полштыка углублю, — он еще раз посмотрел на боковую стенку ямы, — а вот по ширине… Померяй лопатой.

— Чего ее мерить? Две лопаты. Больше двух метров.

— Тогда посмотрим.

Еще и солнце не взошло, а только вспыхнуло на вершинах далеких гор, как батальон уже начал подъем. Лениво потягиваясь и разминая скрюченные за ночь от неудобной позы конечности пацаны вылезали из бэтээров. Комбат возник надо мной внезапно: я его не ждал так рано. Он сверху осмотрел творенье рук моих и остался доволен моим трудолюбием:

— Вылезай, завтракай и готовься к выезду.

— Есть, товарищ майор.

Домой, в полк, мы добрались без происшествий. Никто нас не обстрелял ни в Биаскаре, ни в Тимураке. Наверное, душманы побрезговали пустой колонной. Обедали мы уже в столовой. Но перед тем как дать команду батальону на совершение марша, комбат при всех приказал Нурику проехать через вырытую мной яму и остался очень доволен, когда Нурик завяз в ней четырьмя передними колесами:

— Молодец, Сэмэн. Без халтуры. Подгоните бээмпэшку и вытяните на тросах

бэтээр. Через десять минут выдвигаемся.

За один проступок два взыскания не положено и я тихо радовался, что относительно дешево отделался. Грунт в Шибиргане — песок. Копай — не хочу. Если бы в полку, где песок слежался с гравием в асфальт — то я бы до дембеля копал, а тут… Лопату в зубы и вперед!

Увлеченный "шибирганскими раскопками", я не заметил, что сегодня произошло важное событие в моей жизни: была поставлена веха, отделившая мой жизненный путь от миллионов доселе схожих биографий моих сверстников. Совсем недавно, всего несколько часов назад, я первый раз выстрелил не по мишени, а по живому человеку. Пусть я ни в кого не попал, пусть я никого не убил и не ранил, пусть я даже не видел толком в кого стрелял. Это и не важно. Важно то, что под Тимураком, когда духи стреляли по колонне, я не раздумывая и без чьей-либо команды открыл ответный огонь по невидимому противнику.

Да, я не попал. Да, я не убил. Но я морально был готов попасть и убить. Более того: я хотел попасть и убить или хотя бы ранить. Словом, сделать так, чтобы хоть одна обезьяна с гранатометом больше никогда не смогла бы стрелять по нашей колонне. Испытывал ли я злость или ненависть по отношению к этой обезьяне? Нет, не испытывал. Я никогда не встречал этого человека и уж тем более он не сказал мне ни одного грубого слова и ни чем меня не задел. Но он стрелял по мне и по всем нам и я хотел, чтобы он перестал стрелять. Чтобы он вообще никогда уже больше не смог стрелять.

Ни в Шибиргане, ни по дороге домой, в полк, меня не терзало запоздалое раскаяние, я нисколько не сожалел о том, что нажал на спусковой крючок по живому человеку и совесть моя была спокойна и ни в чем меня не укоряла. Я просто не придал значения тому, что случилось под Тимураком и не понял, что именно там и произошла во мне перемена, раз и навсегда отделившая меня от стада людей нормальных — гражданских и мирных. Травоядных. С той самой минуты, когда я огнем своего автомата взялся решать судьбу другого человека, я навсегда покинул стадо и прибился к стае. Я стал хищником. А от готовности к убийству до самого убийства — путь не такой уж и длинный. Вопрос даже не времени, а случая. Человек, морально готовый убивать, будет убивать как только к тому представится случай.

Я стал хищником, только не понял и не заметил этого, потому, что для меня гораздо насущней была более серьезная на тот момент проблема и я прикидывал в уме где и у кого в полку можно взять немного сливочного масла, чтобы эту проблему решить.

На ладонях у меня набухали водянистые пузыри

8. Командир взвода

Через пару дней, можно считать, все забылось. Ни комбат, ни начальник штаба батальона, ни видом, ни словом не выдавали что помнят мою "шибирганскую выходку". Они ни гу-гу и я — ни гу-гу. Как будто ничего не произошло. Мозоли на ладонях от махания лопатой начали помаленьку заживать и мне казалось, что все улеглось.

Но это мне только казалось…

Утро в середине февраля было таким же спокойным и скучным, как и десятки других утр за все тягомотные месяцы моей службы. С подъема батальон выбежал на зарядку, а старослужащие второго взвода связи пошли курить на спортгородок. Наш призыв убирался в палатке и на прилегающей территории, но уже не из под палки, а с чувством собственного достоинства. Кроме нас убирать было некому, но мы знали, что со дня на день в полк должно придти молодое пополнение, сиречь наши духи. Ах, как мы их заждались! Весь наш призыв его ждал с жадным нетерпением и иногда казалось, что между палаток раздается голодный лязг волчьих клыков: это отрастали зубы у нашего призыва, наш призыв готовился перейти в черпаки.

После зарядки как обычно неспешно прошел завтрак, на котором не было ничего праздничного. Между завтраком и разводом к нам в палатку зашел комбат и в этом тоже не было ничего удивительного: штаб батальона находился за перегородкой именно в нашей палатке. В будние дни у нас постоянно толклись офицеры и прапорщики, мешая нормальному несению службы, то есть не давая солдатам лежать на застеленных кроватях. Комбат, коротая время до развода, взял гитару и негромко перебирал струны, сидя на чьей-то кровати. Этим он тоже никого не потряс. Гонору в нем не было ни на грош и вне службы он мог запросто пригласить любого из нас сыграть в шахматы или под гитару спеть песню, которую недавно привезли из Союза и которую мы еще не слышали. Баценков без надобности "командира не врубал", а дистанцию мы и сами знаем: он — майор, мы — срочники. Захочет — любого из нас в бараний рог скрутит, так что лучше не доводить.

Развод прошел совершенно буднично. Как обычно полк дольше строился на развод, чем стоял на нем. Ничего не предвещало ни беды, ни перемен. Даже когда после команды Сафронова "управление прямо, остальные напра-ВО!" Баценков скомандовал "второй батальон на месте", ничто не заставило меня насторожиться.

Нет! Все-таки года службы в армии еще маловато для того, чтобы выработать безошибочное чутье того момента, когда начальство решит положить на тебя глаз и избрать тебя для ратного подвига.

Я этот момент прохлопал.

После того, как комбат нарезал задачу взводам и ротам он сокрушил и обескуражил меня:

— Батальон, — обратился он к нам, прежде, чем закончить развод, — ни для кого не секрет, что в полк приходит молодое пополнение. От нашего батальона необходимо выделить четырех сержантов на должность командиров взводов на время карантина. Младший сержант Панов!

— Я! — отозвался Серега Панов.

— Младший сержант Рахимов!

— Я, — гавкнул голос из четвертой роты.

— Младший сержант Грицай!

— Я, — откликнулся Рыжий.

— Младший сержант Сёмин.

Тишина.

Я стоял и ждал вместе со всеми, когда же, наконец, откликнется мой однофамилец.

— Младший сержант Сёмин, — снова повторил комбат.

"Ну и дятел же этот Сёмин", — подумал я про тезку, — "а еще однофамилец. Его комбат зовет, а он не чешется".

— Сэмэн, твою мать! — Скубиев нехорошо на меня посмотрел и меня толкнули

сзади:

— Тебя!

"Блин!", — нашло на меня озарение. — "никакого другого Семина в батальоне нет! Ни младшего сержанта, ни старшего. Я и есть тот самый Семин!"

— Я! — все еще не доверяя слуху, ответил я комбату.

Тут явно была какая-то ошибка. Сейчас комбат со Скубиевым обязательно разберутся и отменят распоряжение, потому что назначать меня на сборы молодого пополнения никак нельзя. Туда надо лучших, того, кто мог бы показать пример. Того же Полтаву. А я что? Какой пример я могу показать молодым? Как надо копать ямы в Шибиргане?

— Выйти из строя, — подвел черту комбат.

Четыре сержанта вышли из строя на два уставных шага.

— Завтра придут молодые. Катайте матрасы, переселяйтесь в ремроту. На время карантина переходите в подчинение капитана Овечкина: приказом по полку он назначен начальником карантина. От нашего батальона нужно еще заместителя командира роты, то есть карантина, откомандировать. Кандидатуру я подыщу позднее. Вольно, разойдись.

Скатать матрасы и завернуть в них зубные щетки было делом пяти минут. Через десять минут после развода Скубиев представлял четырех командиров взводов капитану Овечкину. Тот ожидал нас возле модуля ремроты. Я переложил матрас в одну руку, чтобы он не мешал мне рассмотреть моего нового командира.

М-да… Таких командиров мне еще видеть не приходилось. Это был командир нового, доселе неизвестного мне типа. Возле ремроты нас встречал тщедушный мужичонка лет под сорок. Одет он был в заношенную "эксперименталку", чуть почище тех засаленных подменок, в которые переодеваются солдаты, заступая в наряд по кухне. Глянув на его лицо, Шерлок Холмс легко определил бы что у мужика аллергия на мыло и лезвия, а сам он переболел всеми возможными тропическими заболеваниями. Я, слава Богу Шерлоком Холмсом не был и в разных там лондонах не живал, но дедуктивным методом безошибочного распознавания кто есть кто в Советской Армии за первый год службы овладел в совершенстве. Пижонская небритость, характерная помятость регулярно пьющего человека, форма, третьего срока службы, старательно нечищеные сапоги и перевернутые артиллерийские эмблемы на воротнике не говорили, а прямо-таки кричали понимающему человеку, что перед ним стоит Дембель Советской Армии.

Самый настоящий дембель.

И не надо обладать сверхчеловеческими способностями к сложным умозаключениям для того, чтобы понять: в строю небритого военнослужащего, да еще и в неопрятной форме и грязных сапогах, никто не потерпит. Будь он хоть капитан, хоть генерал. Старший начальник непременно сделает замечание и отправит неряху устранять недостатки. Сам старший начальник, уважая себя и подчиненных, никогда не появится перед строем в непотребном виде и только особой касте дембелей прощается такая роскошь — выглядеть как попало. Ни один умный командир не захочет связываться с дембелем, который честно отслужил в Афгане свои два года и теперь уже не служит, а мается в ожидании заменщика. А то, что у капитана такой помятый вид…

Это значит, капитан не дурак и понял как надо жить.

Ни одной зарплаты не хватит на то, чтобы пить каждый день. Бутылка водки в Афгане стоит столько, сколько в Союзе получает хороший инженер за месяц. Следовательно, капитан либо имеет хорошие знакомства на хлебозаводе, либо установил деловые и конструктивные отношения со старшиной своей батареи, либо правильно командует солдатами, которые торгуют с афганцами, либо, что всего скорее — и первое, и второе, и третье и еще много чего того, за что особисты и прокуроры идут на повышение в случае раскрытия. Возраст капитана и его перевернутые пушки в уголках воротника сняли последние сомнения. Моему комбату было двадцать девять лет и он уже был майором. Двадцать девять лет — это в моем представлении был тот возраст, когда жизнь уже прошла. Командиру полка на вид было лет тридцать — тридцать два, что по моим меркам соответствовало глубокой старости. На фоне более молодых майора-комбата и подполковника-командира полка капитан выглядел сущим Мафусаилом, лишь чудом и попустительством Управления Кадров числящимся в списках личного состава. Сомнений не было и быть не могло: мой новый временный командир был Старый Капитан, то есть принадлежал к наиболее любимой солдатами части советского офицерского корпуса.

Никто, кроме артиллерии поручика Толстого Л.Н., описавшего в "Войне и мире" капитана Трушина, не сказал доброго слова о старых капитанах, а между тем, это самые бравые, знающие и надежные боевые составляющие любой армии. Получив на погоны четвертую звезду, эти люди выкидывают из своих ранцев маршальские жезлы и перестают быть досадной помехой для своих шустрых сослуживцев с обостренными карьерными амбициями. На них не пишут жалобы в партком и политодел, об их проступках не докладывают командиру хотя бы просто потому, что майорами они не станут никогда и чужого места в Академии не займут. Они навсегда выпадают из карьерной гонки, зато по десять-пятнадцать лет командуют ротами и батареями и достигают невероятного совершенства в руководстве низшими тактическими единицами. Обычные ротные, которые как можно скорее и легче стремятся стать генералами, за три-четыре года своего командования ротой просто не успевают вникнуть во все тонкости ротного уклада, поэтому, лучшие подразделения в полку это как правило те, которыми командуют Старые Капитаны.

Секрет полнейшего пренебрежения майорскими звездами прост как колумбово яйцо: все офицеры до капитана включительно обязаны отслужить двадцать календарных лет, а те, кто выше, уже двадцать пять. Пять лет разницы. Пять лет жизни, поведенной в гарнизонах, на точках, военных городках, казенных квартирах, комариных топях, раскаленных песках, в зоне вечной мерзлоты — словом в глухих дырах нашего Отечества, куда офицеров закидывают служить, на спрашивая их согласия и не считаясь с их пожеланиями. В семнадцать лет глупыми мальчишками поступив в военное училище, будущие офицеры на двадцать пять лет отказываются от нормальной жизни. После первого курса строевая часть уничтожит сданные при поступлении паспорта и единственным документом, который подтверждает что курсант Пупкин не верблюд, останется военный билет. Вместе с лейтенантскими погонами вручается удостоверение личности офицера — жалкий ублюдок советской паспортной системы. В это удостоверение запишут и жену, и детей, но полноценного серпастого и молоткастого паспорта офицер не увидит до своего выхода в запас. Если есть папа или тесть-генерал, если сумел прогнуться и понравиться "дяде в полосатых штанах", то можно попасть служить в Москву, Киев или Ленинград, Германию, Чехословакию, Венгрию или Польшу. Но большинство офицеров так и проведет свой "петровский четвертак" в отдаленных гарнизонах, где электричество от дизель-генератора, вода из скважины, а для супруги нет работы. Кроме службы там есть только два развлечения: пить по-черному, и кобелировать по-большому.

Ну и охота с рыбалкой, само собой.

Грибы-ягоды.

И нечего мечтать, что тебя выгонят из армии. Пока свои двадцать пять лет и зим не отслужишь, то единственный твой выход из-под знамен лежит через трибунал и исключение из рядов КПСС. На все твое шалопутство закроют глаза, в крайнем случае влепят тебе выговорешник, но в армии держать будут до последнего дня и часа, отмеренного Положением о прохождении службы.

Хлебнув офицерского лиха, самые мудрые и дальновидные офицеры находили простое решение сокращения своей службы: не становиться майорами. Не получать майорского звания ни в коем случае. Рассказывают про одного капитана, который как только подходил срок получения очередного звания, тщательно напивался и шел к начальнику политотдела дивизии изливать душу. Политический полковник, видя у себя в кабинете пьяное чудовище, то и дело блюющее в угол, вызывал комендантский взвод, который уводил капитана на губу. В пылу гнева полковник заносил ему в личное дело строгий выговор и вопрос о майорских звездах откладывался ровно на год.

Через год картина повторялась.

Старый капитан, дождавшись, пока Скубиев сдаст нас ему с рук на руки, посмотрел на нас и поморщился:

— Представляюсь: начальник карантина капитан Овечкин.

Мы тоже хотели было представиться, но у капитана были запланированы на утро

дела поважнее командования вверенным подразделением, поэтому он, не дав нам раскрыть рта, провел самый короткий инструктаж в моей жизни:

— Значит, так, мужики, — продолжая похмельно морщиться напутствовал нас

Овечкин, — чтоб у меня в батарее, то есть в карантине был порядок. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — успокоили мы командира.

— Службу знаете? Вот и командуйте. Если что — я во второй батарее. Вон на той

позиции. В случае чепе докладывать незамедлительно, во всех остальных случаях — не беспокоить. Все вопросы — через моего заместителя. Вольно, разойдись..

Мы пошли располагаться в модуле ремроты и я поспешил бросить свой матрас на лучшее место — в самом дальнем углу возле окна. На соседнюю кровать постелился Рыжий и мы с ним разделили тумбочку, решив, что верхняя полка будет моя, нижняя — его, а ящик общий. В другом дальнем углу окопались Панов и Рахимов. Сержантский состав был готов к приему молодого пополнения. Я снял сапоги, вытянул ноги вдоль одеяла и стал размышлять о несхожести офицеров между собой. Делать это было тем более приятно, что до обеда было еще очень далеко и никакой задачи на ближайшие часы нам не поставили. Второй взвод связи и вообще весь второй батальон меня теперь не касался, я из него был откомандирован в распоряжение Овечкина. Сам Овечкин растворился в тумане и во всем полку над нами не осталось ни одного командира. Что делать с молодыми мы не знали. Ну, встретим их завтра, уложим, накормим. Дисциплину наведем. А что с ними дальше-то делать?! Этого нам никто не объяснил. Назначили командирами взводов, а что именно делать не сказали. Чтобы отогнать ненужные мысли, я закурил и разглядывая белый потолок модуля сравнивал полковых офицеров.

"Вот, например, наш комбат Баценков. Ему все надо. Он во все вникает. Он за день успевает побывать и у нас, и у разведчиков и у пехоты. В Айбаке стоит второй ГРВ, так он и туда мотается каждую неделю с проверкой. Каждый день он организует учения: то тактику, то огневую. Два раза сам, лично, не гнушается проводить занятия с сержантами батальона. Кроме этого в свободное время читает военные журналы, что-то там находит, а потом применяет. Навешивать на броню ящики с песком это он придумал. Словом, Баценков — фанат военного дела. Ни жены у него, ни детей. Он с пятнадцати лет в армии и только и знает, что учится воевать и учит воевать других. Его одного в сопки запусти — мы его всем батальоном не поймаем. Короче, Баценков — солдат. Вот начальник штаба полка, подполковник Сафронов. Высокий, здоровый, пьющий. Но на операцию всегда все карты подготовлены, машины экипированы, командирам подразделений задача поставлена, порядок следования к месту проведения операции определен. А что еще требуется от начальника штаба? Или замполит Плехов. Мы смеемся над ним, прикалываемся. Чик-чириком называем. А мужик ходит на войну как все, хотя это не его комиссарское дело. И рюкзак у него как у рядового стрелка набит, и бронежилет на нем, и каска. Хотя он мог бы как особисты: пистолетик на ремень повесить и не в бэтээре, на броне, а в кунге, на кушетке на войну ехать. Со всеми удобствами. Никто бы ему ничего не сказал бы не упрекнул. Ан нет: если Плехов играет в комиссара, то он играет до конца. Все, что терпят и переносят солдаты и сержанты, то же переносит и подполковник. Поэтому, он в полку может любому рот заткнуть. Хоть деду, хоть дембелю, хоть майору. И можно не сомневаться, что десяток солдат с каждого призыва регулярно ходят к Плехову на задушевные беседы, поэтому, замполит знает все, что происходит в полку. Мышь чихнет — Плехов услышит. А Овечкин? А Овечкин вообще — красавец! Правильно службу понимает. Он — артиллерия, мы — пехота. Он нам не начальник, мы ему не подчиненные. Мы с ним вообще по службе ни одним местом не пересекаемся. Комбат, хоть и старше его по должности и по званию, но ничего не может ему приказать, потому, что Овечкин подчиняется командиру артдивизиона, командир артдивизиона — начальнику артиллерии, а начарт — начальнику штаба полка. Начальник штаба приказал Баценкову выделить четырех сержантов, Баценков выделил. А теперь, товарищ майор, забудь о своих сержантах на все время карантина. Кроме того, Овечкин — дембель. К нему не сегодня — завтра приедет заменщик. Тогда старый капитан увяжет в узел свои шмотки и ближайшей же лошадью рванет в Хайратон, пересекать государственную границу Союза ССР в обратном направлении. Кажется, Овечкину, как начальнику карантина, полагается заместитель? Сто процентов: этот зам окажется младше Овечкина и по званию и по призыву. Вот этот-то летеха или старлей и будет командовать карантином и отвечать за него, А Овечкин свое в Афгане уже откомандовал. Можно считать, что капитана мы больше не увидим.

Та же самая дедовщина! Старый — тащится, молодой — пашет. Что у солдат — то же и у шакалов".

До двадцать третьего февраля своего командира карантина капитана Овечкина мы не видели.

9. Молодое пополнение

Прошел обед, и ужин тоже, а перед фильмом в карантин зашел представляться вновь назначенный заместитель начальника карантина. Старший лейтенант Плащов.

Зайди кто-нибудь другой, ну, я не знаю… комбат, командир полка, министр обороны — мы бы встревожились меньше. То есть вскочили бы с коек, приняли строевую стойку, ближайший к начальнику сержант гаркнул бы "Рота, смирно!" и доложил, что "за время вашего отсутствия никакого присутствия не случилось".

Но зашел не комбат, не комполка и даже не министр нашей с вами обороны, а в модуль ремроты, временно отданный под лежбище избранных сержантов второго батальона, монаршим шагом взошел старший лейтенант Сухопутных войск Плащов.

Есть люди, и их большинство, которые, ходят себе, что-то там бродят. Никого не трогают и никому до них нет никакого дела. Их не замечают до той поры, пока в них не возникнет надобность. А есть — Избранные. Проститутки высшего разбора, модные фотографы, художники и журналисты, лакеи и камердинеры первых лиц государства, местечковые "удельные князья" — несть им числа. Они не ходят, они — несут себя на драгоценном блюде. Каждый свой шаг и жест они умеют наполнить той значительностью, которую можно разглядеть в радужной окраске мыльного пузыря.

Старший лейтенант Плащов несомненно был избранным или считал себя таковым.

Будь я кинорежиссер, я бы снимал в своих фильмах только Плащова и только в главных ролях. Непременно про что-нибудь патриотическое, про то, на чем следует воспитывать нашу молодежь. Ребятня бы рыдала и плакала, сопереживая мужественному главному герою в исполнении блистательного Плащова. Уж больно фактурен был старлей. Всегда в аккуратной, чистой наглаженной "эксперименталке", всегда гладко выбритый, пахнущий одеколоном, всегда в начищенных ботинках. Ни один строевик при всем желании не мог бы придраться к Плащову: Плащов был образцом в ношении формы. А если добавить сюда стальной взгляд, волевое умное лицо, аккуратные усики цвета несжатой ржи и фигуру атлета, то получится уже совершенно законченный портрет образцового и далеко идущего советского офицера второй половины ХХ века.

Вот только не любили его в полку…

Вроде всем хорош старший лейтенант: и ростом вышел, и лицом удался, и военное дело знает, и стреляет — дай Бог каждому, и мастер спорта и тьма других положительных качеств, а не любили. И не просто не любили, а ненавидели его совершенно искренне и сочувствовали второму взводу четвертой роты, которому повезло иметь в командирах старшего лейтенанта Плащова. Да что взводу: весь полк сочувствовал четвертой роте, хотя там и служили одни чурки. Но даже чурок бывает жалко, когда четвертая рота заступает в караул, а Плащов идет начкаром или помдежем. Это значит, что вместо положенного отдыха за нардами или домино, бодрствующая смена будет зубрить устав и поименно докладывать выученные куски текста своему караульному начальнику. Если какой-нибудь дед или черпак, в двадцатый раз заступая с Плащовым в караул, знал все, что положено знать солдату, то объявлялась чистка оружия. Если и оружие было как на грех чистым, то Плащов давал новую вводную, но отдыхать никому не позволял. Бывало, увлекаясь службой, он будил по тревоге и отдыхающую смену и его военные игры популярности ему не добавляли. Когда Плащов заступал помдежем, то караулу слаще от этого не становилось. Именно помдеж контролирует несение службы караулом и Плащову не лень было ночью проверить все посты, находящиеся на территории полка. Он мог заглянуть и в парк, и на склады, и на ГСМ и горе было тому, часовому, который нарушил Устав Гарнизонной и Караульной службы и не нес службу "бодро, бдительно, ничем не отвлекаясь".

Какой сон на посту? О чем вы? Забудьте!

Даже, если Плащов застукает, что у часового автомат висит за плечами, а не находится в руках, то есть часовой не готов немедленно отразить нападение на пост, то когда караул снимался вечером и шел сдавать оружие и строиться на ужин, бедолага-часовой оставался в караульном помещении. В той его части, где располагается полковая гауптвахта. За обитой железом дверью, на бетонном полу. Всякий раз, когда четвертая рота сдавала караул, она недосчитывалась нескольких человек, посаженных Плащовым на губу.

И вы думаете Плащов гнобил только свое родное подразделение?

Ха!

Вниманием старшего лейтенанта Плащова не был обделен весь полк, а не одна только четвертая рота. Он считал своим долгом остановить солдата, если у него не почищены сапоги или даже расстегнут крючок на воротнике, то есть любого и каждого. Крючки не застегивали даже духи, а старослужащие не делали этого из принципиальных соображений. Почти каждый день можно было видеть, как Плащов "застраивает" то пехотинца, то минометчика, а то и разведку. Он не гнушался ни кем. Дисциплинарный Устав Советской Армии давал ему право останавливать и читать мораль любому военнослужащему от рядового до лейтенанта включительно. Это место в Уставе так и называлось: "Я — начальник, ты — дурак". Солдаты и сержанты, завидев офицера, прятались в двух случаях: если им навстречу шел либо пьяный Сафронов, либо — трезвый Плащов.

Все сходились во мнении, что старший лейтенант Плащов — урод и шакал, каких мало.

И вот это чудовище, леденящее солдатскую кровь уже одним своим появлением в пределах видимости, шло сейчас по центральному проходу модуля в сторону наших кроватей.

Под ножками моей кровати рванули невидимые пиропатроны и катапульта подкинула меня к потолку. Завершая траекторию падения, я успел опоясаться ремнем, обмотаться портянками и попасть ногами прямёхонько в сапоги. Через секунду перед Плащовым стоял образцовый младший сержант, торопливо застегивающий крючок на воротнике. За спиной Плащова вытянулись еще трое образцовых младших сержантов, ожидая отправки на губу. Мне совершенно явственно представились бетонный пол и стены сержантской камеры, скорую встречу с которой обещал вечерний визит Плащова.

— Почему вы лежите? — вместо "добрый вечер", строго спросил Плащов.

Камера в моем воображении материализовалась настолько, что я даже уловил запах

мочи и хлорки.

— На каком основании вы тут лежите до команды "Отбой"? — дожимал нас

старлей.

— На кроватях, — вякнул я, вспомнив юмор Баценкова, любившего пошутить.

Плащов моей шутки не оценил:

— Трое суток ареста, — железным голосом выдал он мне свой приговор, — отбывать

наказание будете после завершения карантина. Завтра нам встречать молодое пополнение, а вы… Какой пример вы подадите молодым?

Мы потупились в пол, изображая полное понимание того, что никакого доброго примера молодым мы подать не сможем. Мы, конечно, сожалеем, что на нашем жизненном пути не попадались такие командиры как старший лейтенант Плащов, поэтому о воинской дисциплине представление имеем самое приблизительное. Уж такие мы разгильдяи, что нас сразу нужно сажать на губу.

— Ну, ничего, — успокоил нас Плащов, — я за вас возьмусь по-настоящему. С завтрашнего дня вы узнаете, что такое служба, а пока приступим к распределению обязанностей.

А чего их распределять, обязанности эти? Кому что не понятно? Четыре сержанта — четыре взвода. Мне надлежало принять под командование третий взвод, Рыжему — четвертый. Оставалось выучить в Уставе Внутренней службы обязанности командира взвода, перед отбоем доложить их Плащову и назавтра принимать личный состав, когда этот самый состав прибудет в полк. По взводам их раскидает сам Плащов, а нам остается только водить их на зарядку, в столовую и на занятия. Не самые сложные обязанности в армии.

На следующий день ближе к обеду пять КАМАЗов РМО привезли в полк молодой пополнение.

Так же как и нас три месяца назад, их встречали радостными криками "Духи, вешайтесь!". Группки солдат разных призывов, будто невзначай оказались возле КПП и в курилке рядом с модулем ремроты. Я слушал эти дикие призывы к суициду, улыбался и отмечал, что впервые за десять месяцев службы совет вешаться дают не мне!

У нас появился младший призыв!

Сто тридцать шесть рыл. Сто тридцать шесть рядовых духов, к которым в мае присоединятся сержанты. Тоже младшего призыва. И привез их все тот же старший прапорщик Мусин, который три месяца назад привез и нашу партию от Шайбы. Наверное, мы так же, как они сейчас, опасливо осматривали полк и гостеприимных хозяев, дружелюбно и весело предлагающих петлю вместо хлеба-соли. Наверное и мы так же, как они сейчас, старались не выдать своих страхов и тревоги за свое будущее, храбрились и бодрились друг перед другом. Впрочем, нет: до попадания в полк мы прослужили полгода в учебках, то есть ровно в два раза больше, чем вновь прибывшие. Эти еще каких-то три месяца назад пили водку у военкоматов, целовали напоследок девчонок и прощались на два года с родными и друзьями. И вот теперь они, в сущности еще полугражданские, только недавно принявшие присягу пацаны, прибыли в наш доблестный и героический полчок.

Летать!

Вместо нас.

Потому, что мы уже свое отлетали!

Кое-как построив молодое пополнение в колонну, Мусин подвел его к модулю ремроты, где уже, приняв царственную позу, ожидал старший лейтенант Плащов со своей свитой, сиречь с нами. Мусин попытался доложить шакалу о прибытии и передать стопку тощих папок с личными делами, но Плащов брезгливо осмотрел нашего доброго прапорщика и высокомерно, "через губу" спросил:

— Зачем вы, прапорщик, мне тычете эту макулатуру? Отнесите в штаб. Сдайте в

строевую часть.

Мусин, словно споткнувшись, остановился и пробормотал, разворачиваясь к штабу:

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

Все солдаты в батальоне уважали Мусина. Уважали уже за то, что не "крысятничал", не воровал наши пайкИ, не стучал шакалам, а спокойно командовал вторым взводом хозяйственного обеспечения. Не орал, не "красовался", а именно командовал и батальонные обозники несли службу ничуть не легшую, чем пехота или разведка. Сейчас я смотрел как офицер унизил заслуженного прапора перед молодняком и мне стало неловко за Мусина и стыдно за Плащова.

Проводив старшего прапорщика взглядом, Плащов посмотрел на колонну перед модулем, потом на нас четверых, потом снова на колонну и, наконец, принял решение:

— Распределение по взводам произведем позже. А пока, товарищи младшие сержанты, расположите личный состав в модуле, определите спальные места и командуйте построение на прием пищи.

"Нет", — подумал я, — "гусь, он и есть — гусь! Ишь какой стоит… Напыщенный. Наверное, сам собой любуется. Комбат сказал бы просто: "Покормите людей", а этот: "личный состав", "прием пищи". Даже Мусина — и то уколол. Хорошего мужика в звании понизил до прапорщика. И нас, сержантов, в полку никто не делит на младших и старших. Если кому, то понадобится обратиться, то просто говорят: "товарищ сержант", а чаще вообще по имени или по фамилии. Меня вообще Сэмэном зовут, Рыжего — Рыжим, а Полтаву — Полтавой. Один только Плащов в полку такой точный. Педант хренов!".

— Буду после обеда, — через плечо бросил нам Плащов, оставляя нас четверых против ста тридцати шести ровесников.

Даю вводную:

На ограниченном пространстве между жилыми модулями встретились две группы военнослужащих срочной службы. Они не равны по званию, сроку службы, морально-волевым качествам и предыдущему опыту. Кроме того, они не знакомы между собой и испытывают друг к другу чувство взаимного недоверия. У них противоположные интересы: у одной группы — пожрать, поспать и ничего не делать, у второй — держать первую группу в стальной узде армейской дисциплины. Обе группы находятся в неравном положении: первая группа находится в подавляющем большинстве, но никого не знает в полку, вторая группа состоит из несопоставимого меньшинства, но полк и полковой уклад знает как Отче наш.

Усложняю вводную:

В течение двух недель обеим группам предстоит есть из одного котелка и спать в одном помещении. Уточняю, что после отбоя, когда шакалы спят, в местах проживания солдат возможны всякие случайности. И не просто возможны, а еще и нередки. Чаще всего эти случайности бывают весьма печальны для одной из сторон.

Задача:

Действуя в рамках Устава, силами четырех человек удержать в повиновении сто тридцать шесть вчерашних школьников, то есть самый неуправляемый и трудно контролируемый человеческий контингент.

Десять минут на размышление. Время пошло.

Не трудитесь. Кто служил, тот знает, а для тупых и сугубо штатских довожу решение:

Нечего даже и думать о том, чтобы вчетвером кинуться с кулаками на толпу молодняка. Даже, если бы их было в десять раз меньше, то все равно численный перевес был бы на их стороне. Поэтому, прямой поход в рукопашную тут не годился. Из курса военной педагогики мне было известно только три способа управления воинским коллективом: убеждение, принуждение и личный пример. Мой опыт, полученный за десять месяцев службы, неопровержимо показывал, что второй способ самый надежный, простой и эффективный. Лично меня никто еще в Армии не пытался в чем-то убедить, но зато принуждали меня десятки раз на дню охотно и больно. Поэтому нам сейчас необходимо было так себя поставить перед этой толпой в военной форме, чтобы ни у кого из них и мысли не могло зашевелиться в голове, что они могут ослушаться любого из нас. Чтобы они боялись даже подумать о том, что распоряжение товарища младшего сержанта можно пропустить мимо ушей, а его самого послать подальше. Их было всего-навсего больше. В тридцать четыре раза. А на нашей стороне была многовековая воинская традиция, все полковые пацаны нашего призыва, которые только и ждут, чтобы обрушиться на вверенных нам духов и которые прибегут для расправы по первому же свистку. В нас клокотала необъяснимая, но лютая злость, известная всем, кто дожил до черпачества, и которой еще не было у вновь прибывших, но которая обязательно разовьется в них через каких-то полгода. Я прикинул соотношение сил и нашел, что силы не просто равны, а на нашей стороне огромное преимущество, просто нам необходимо в кратчайший срок превратить эту пока еще разрозненную толпу в единый воинский коллектив.

Любой коллектив — это как автомат. Не бывает плохих автоматов, бывают автоматы плохо пристрелянные. Для того, чтобы автомат всегда бил точно в цель, его приводят к нормальному бою. Для того, чтобы спокойно и уверенно командовать коллективом, его тоже приводят к нормальному бою.

Нам четверым было необходимо привести к нормальному бою сто тридцать шесть наших ровесников и сделать это нужно было как можно скорее. Потому что если эти подчиненные не решатся действовать прямо, то в спину-то подлянку подшвырнут обязательно. Это мы уже по себе знали. Поэтому, важнейший момент, с которого начинается построение взаимоотношений — это момент первого знакомства. Если с первых шагов, с момента знакомства командир покажет хоть малую толику слабины, то, считай, всё — откомандовался. Можно сколько угодно орать, топать ногами, махать кулаками. Можно сколько угодно гонять до седьмого пота и поднимать после отбоя по тревоге — этот коллектив тебя слушать уже не станет. Здесь все как у хищников в цирке. Стоит только дрессировщику хотя бы раз выдать свой страх, звери моментально почувствуют это и попытаются взять верх. "начальник-подчиненный", это момент первого знакомства. Не надо думать, что подчиненные — это бессловесное стадо глупых баранов. Многие из них не дурнее своего начальника, а некоторые и поумнее. Когда подчиненные впервые видят начальника, они оценивают в нем все, не пропуская ни одной мелочи: как одет, во что одет, как себя держит, спокоен или нервничает, манеру говорить, тембр и громкость голоса, взгляд, жесты. Ничто не укроется от глаз подчиненных, не надейтесь! Мы, например, сразу определили, что Овечкину до нас дела нет, а с Плащовым мы еще хлебнем горя. Про комбата я с первого взгляда понял, что с ним лучше не шутить. И со Скубиевым лучше не шутить. А вот на командира взвода Михайлова можно класть с прибором: у него лицо вечно сонное, ему будет просто лень дрючить. Можно, конечно и обознаться при первом знакомстве: капитана Полякова я поначалу ошибочно принял за мужика. Но в этой промашке моей вины нет: его весь батальон до Шибиргана за мужика считал — и вид у капитана лихой, и плечи здоровые и грудь тельняшку распирает. А то, что он трус, так это только совсем недавно выяснилось. По полку-то он героем ходил.

Пока мы с Рыжим заводили молодых в модуль, Панов и Рахимов пошли в столовую на заготовку — получать сахар и мясо на сто сорок человек… В спальном помещении стоял веселый шум: самые расторопные спешно занимали нижний ярус кроватей, менее шустрые заправляли постели на втором. Мы с Рыжим переглянулись — пора было вести карантин на обед.

— Выходи строиться! — подал команду Вовка.

Его услышали только с третьего раза и лениво поодиночке побрели на выход. Мне это не понравилось:

— Вован, — предложил я Рыжему, — давай я поведу?

— Веди, — пожав плечами, согласился однопризывник.

Молодняк толпился на улице и эта толпа очень мало походила на строй. Мы с Рыжим вышли на крыльцо и сверху наблюдали как резвятся молодые. Кто-то курил, кто-то боролся, кто-то травил анекдот, но никто не сделал даже попытки образовать строй. На двух младших сержантов просто не обращали внимания. Мне это не понравилось еще больше. Мы старше их и по званию и по сроку службы, а это пушечное мясо нас в упор видеть не желает.

"Придется наказать".

— Рота, — себе под нос, негромко скомандовал я, — Становись.

Никто меня не услышал. Ничего другого я и не ждал. Можно было крикнуть во все горло, но тогда все две недели команду на каждое построение пришлось бы орать, а голосовые связки у меня не казенные.

"Будем приучать к нормальному голосу. Чтоб по шевелению губ догадывались какую именно команду я подал".

— Рота, — все также негромко повторил я команду, — становись.

Никакой реакции не последовало, никто никуда не встал, но несколько человек прекратили разговоры и посмотрели в мою сторону.

— Рота, — теперь уже все смолкли, а особо разговорчивых толкали их соседи и показывали глазами на меня, — становись.

Я с тихой грустью наблюдал как карантин начал строиться в три шеренги и выравнивать носки. Парни еще не знали то, что знал я и о чем догадывался Рыжий. От модуля до столовой было метров сто, но я решил, что за свое плохое поведение карантин раньше, чем через полчаса туда не попадет. Время — час, на развод мне роту нужно вывести в два. У меня есть час времени на занятие по строевой подготовке, а сколько они там поедят и поедят ли вообще меня не волнует. Сам-то я точно без обеда не останусь.

Бедные, бедные, глупые парни!

Смешные.

Ну что они видели за три месяца в своих учебках для рядовых? Разве они знают какие иезуитские методы воздействия на коллектив преподают в сержантских учебках? Что такое три месяца? Месяц на комплектование, месяц на кроссы, и последний месяц — на подготовку к отправке. А тут за плечами целых полгода полноценной круглосуточной задрочки. Уж как мы в учебке строевую песню пели! Уж как мы печатали шаг! И все равно с первого раза в столовую попадали далеко не всегда.

"Ну, что же, юноши? Займемся вашим воспитанием".

— Рота, становись, — я сделал голос совсем тихим.

Веселый гомон стих. Последние еще подравнивали носки, но строй уже был.

— Равняйсь.

Все, кроме трех правофланговых, повернули головы вправо.

— Отставить. Равняйсь.

Снова поворот голов, на этот раз более синхронный.

— Отставить. Разойдись.

Молодые нерешительно посмотрели на меня, переглянулись между собой и, наконец, сломали строй.

— Рота, становись.

Строй образовался гораздо быстрее, чем в первый раз. Отдельные военные уже знали свое место в строю.

— Отставить. Разойдись.

Не успел строй рассыпаться, как я подал команду:

— Рота, становись.

Три ровных шеренги были построены почти так быстро, как я этого хотел. Теперь голос можно понизить до шепота. Заняв господствующую высоту на крыльце модуля я с этой высоты осматривал строй. Сто тридцать шесть человек стояли, готовые выполнять мои команды.

"Вас, парни, еще пару дней назад гоняли сержанты. Еще пару дней назад вы не смели и слова пикнуть против такого же сержанта, как мы. Если вы думаете, что прибыв в полк вы сможете положить на кого-то прибор, то вы жестоко ошибаетесь. Я вам даже шанса не дам. А еще я знаю, что все вы сейчас очень хотите жрать. Я знаю это потому, что полгода назад, когда меня самого гоняли в ашхабадской учебке, я тоже очень хотел жрать. И полгода назад голод, сворачивая кишки, заставлял нас, забитых и бесправных курсантов, орать песню и отбивать подошвы об асфальт, печатая строевой шаг. Стекла в казармах дрожали, когда мимо на обед шла вторая учебная рота связи. И вы у меня сейчас поймете, что такое строевой шаг и как надо ходить в столовую".

— Равняйсь. Оставить. По команде равняйсь голова поворачивается вправо так, чтобы была видна грудь четвертого человека от вас. Равняйсь. Смирно. Оставить. Подбородки выше. Равняйсь. Смирно. Нале-во! Отставить: не одновременно.

Я повернулся к Рыжему:

— Вован, иди в столовую, отложи мне там… Эта бодяга надолго. Ребята еще не поняли куда попали.

Рыжий кивнул и сбежав с крыльца налегке пошел в столовую. Я посмотрел на часы: на все про все, включая прием пищи, у меня есть пятьдесят одна минута. Можно резвиться и дальше.

— Разойдись…

— Становись…

— Равняйсь…

— Отставить…

— Равняйсь…

— Смирно!

Мой голос звучал тихо и монотонно, даже лениво, но глаза внимательно следили и отмечали насколько быстро и правильно выполняются мои команды. О строевой подготовке в учебках для рядовых, как видно, дают самое поверхностное представление, поэтому, сейчас мы будем доводить слаженность действий до совершенства.

— На ле-… Отставить. На ле-во! Шаго-ом…

Вместо команды "марш!" я сделал паузу и осмотрел строй. Рано им еще в столовую.

— Отставить. По команде "Шагом" корпус военнослужащего чуть наклоняется вперед. Попробуем еще раз: шаго-ом…

На этот раз строй чуть наклонился в сторону движения, будто колосья пригнул летний ветерок. Я оценил насколько параллельно они подали свои туловища вперед и решил, что пожалуй, можно начинать движение:

— …Марш!

Строй недружно и вразнобой затопал в столовую. Я дал ему пройти метров сорок и остановил:

— Ну кто так ходит? Горох! А должен быть один шаг. Стой — раз, два. Кругом. На исходную бегом…

Я посмотрел на строй:

"Нет. Они и в самом деле ходить не умеют. Их не учили. Значит, будем тренироваться".

— По команде бегом корпус наклоняется вперед, руки согнуты в локтевом суставе. Военнослужащий готов начать движение бегом. Рота, на исходную — бегом марш.

Двести семьдесят два сапога загромыхали по бетонке обратно к модулю. Я снова посмотрел на часы: в моем распоряжении оставалось сорок девять минут. За это время я должен завести роту в столовую, а поедят они или нет — для меня это не важно. Если мы в учебке плохо спели песню или не достаточно громко печатали шаг, сержанты оставляли нас без обеда. И с этими ничего не случиться, если денек поголодают.

— Стой. Кругом.

Карантин остановился и развернулся. Молодые стали нервничать.

"Нервничаете?", — у меня улучшилось настроение, — "Теперь, ребята, посмотрим чей характер крепче. Это только начало. Вы еще не знаете что я для вас приготовил на сладкое".

— Шагом марш.

Карантин с левой ноги начал движение и на этот раз топот ног был более менее слаженный. Молодые то и дело посматривали на меня недобрым взглядом. Я снова дал им пройти сорок метров, остановил и во второй раз вернул их к модулю.

Учить так учить.

— На исходную.

Карантин остановился, постоял немного, а потом послушно развернулся и пошел на исходную.

"А куда вы денетесь с подводной-то лодки?", — удовлетворенно подметил я.

— Равняйсь.

— Смирно.

— Шагом — марш!

Рота дружно шагнула, вымещая сапогами по бетону свою злость на меня. Я опять посмотрел на часы: много, еще очень много времени оставалось до развода. Сорок минут с копейками.

На этот раз я позволил карантину дойти до столовой. Из дверей вышли пообедавшие Панов и Рахимов. Мне оставалось подать команду, которую от меня ждали: "налево, справа в колонну по одному в столовую шагом марш".

— Там тебя Рыжий дожидается, — вытирая рот сообщил мне Серега.

— Некогда, Серый, — с напускной грустью в голосе пожаловался я на жизнь, — молодые совсем ходить строем не умеют.

— Как — не умеют? — подыграл мне Панов, — Не умеют, значит будут тренироваться.

— Рота, кругом, — печально скомандовал я, — на исходную бегом. Марш!

Карантин стоял, не веря такой жестокости: их практически гнали от накрытых столов.

— Кому стоим?! — пришел мне на помощь Рахимов, — Команду не слушаль? Бегом на исходний!

Вид у Рахима был злой. Никаких сомнений не возникало, что сейчас он кого-нибудь, того кто поближе, двинет в ухо. Хорошо, если сам двинет, а то еще позовет своих земляков, которых у него половина полка и тогда уж полковое чурбаньё…

Карантин развернулся и потрусил обратно к модулю ремроты. Сержантский состав не спеша пошел следом.

И снова, как по прописи:

— Равняйсь

— Отставить

— Равняйсь.

— Отставить.

— Равняйсь.

— Смирно

— Отставить.

Меня перебили:

— Ну, хватит уже, товарищ сержант. Мы так в столовую опоздаем, — я не успел заметить кто это сказал из глубины строя.

Да мне и не интересно было кто именно вякнул "из толпы". Меня перебили! Перебили меня! Без пяти минут черпака Советской Армии. Меня, целого младшего сержанта Сухопутных войск перебивает какой-то сопливый салабон, который еще не успел выкакать мамины пирожки! Какой-то урод, чье дело только молчать, слушать и исполнять, осмелился подать голос. Да откуда? Из строя! Из строя, где нельзя даже перешептываться, какой-то козел, стоящий на ступени эволюции между сперматозоидом и улиткой, решился пойти поперек Господа Бога своего.

Трудно подобрать стихийное бедствие, страшнее разгневанного сержанта!

— Рота! Вспышка слева!

Никто не шелохнулся.

— По команде вспышка слева, военнослужащий ложится на землю ногами к эпицентру взрыва и прикрывает голову руками, — пояснил я.

— А ну, уроды! — снова мне на помощь пришел Рахимов.

Карантин вздыхая стал ложиться на землю.

"Может, они думают, что на этом закончилось?", — я дождался пока последний ляжет на землю носом вниз и закроет голову руками, — "Нет уж: ломать, так ломать. Я не стану доискиваться кто крикнул слова, но от своих соседей он не скроется. После ужина его свои же пацаны накажут. Заодно будет наукой для всех, что разговаривать в строю нельзя, а возражать сержанту — вообще смертельно опасно".

— На рубеж пятидесяти метров… Ползком… Марш! — я подал команду и Рахим с Серегой, поняв, что я "ломаю" роту, принялись подбадривать лежащих пинками.

Сейчас я хотел, чтобы все молодые перепачкались как можно сильнее. Чтобы когда я их поднял они походили на чмориков в грязных хэбэшках и с перепачканными руками и лицами. В умывальник я их точно не поведу. Я приведу их в столовую такими как есть, как стадо поросят.

— Воздух! — мне подумалось, что перепачкав спереди, хлопчиков для симметрии нужно обвалять и со спины, — По команде "Воздух!" военнослужащий переворачивается на спину и готовится вести огонь по воздушным целям.

Поваляв карантин еще минут десять в пыли, я поднял его и повел в столовую. Теперь я был доволен строевым шагом — молодые топали что было дури.

А еще я был доволен, что унизил полторы сотни духов в их собственных глазах. Я никого не ударил. Я даже не повысил на них голос. Я не сказал ни одного слова, которого нельзя было бы найти в Уставе.

И однако я втоптал их в эту пыль, которую они собирали своими животами и спинами!

Можно считать, что нужный контакт с вверенным подразделением был установлен.

На разводе Плащов, осмотрев грязный с ног до головы карантин, спросил:

— А чего это они у вас какие-то… измученные?

— Строевой подготовкой занимались, товарищ старший лейтенант, — пояснил я.

— А-а, — протянул Плащов, — ну тогда понятно. Рота, становись!

Рыжий, осклабившись, прошептал мне в ухо:

— Ну ты и зверь.

— Да иди ты, — отмахнулся я от него, — сам что ли лучше меня?

Рыжий промолчал. Он был не лучше меня.

10. Волки и овцы

Никогда за десять месяцев службы я не просыпался в таком хорошем настроении, как на следующее утро. Все мои предыдущие пробуждения неизменно были возвращением к грубой реальности из уютного тепла моих снов и солдатской постели. А сегодня…

А сегодня дневальный поднял сержантский состав за пятнадцать минут до общего подъема, мы не торопясь оделись, застелили постели и собрались на центральном проходе, ожидая, пока минутная стрелка доползет до цифры 12.

— Давай, — кивнул я дневальному.

— Рота, подъем! — деревенским петушком молодой с тумбочки возвестил о начале нового дня.

— Рота, подъем! — гаркнул Рыжий, — Сорок пять секунд! Время пошло.

Молодые бодренько стали вскакивать с коек и натягивать на себя форму.

— Выходи строиться на зарядку! — веселился Рыжий, — Форма одежды номер три.

На одной из кроватей спокойно продолжал спать молодой воин, не обращая внимание на суматоху, поднявшуюся в модуле. К нему подскочил Рахим:

— Кому спишь, козла хлебанний?! Подъем быля?

Рахим схватился за край матраса и перевернул его вместе с перепуганным духом на пол. Дух шлёпнулся, но тут же вскочил весь перепуганный и судорожно стал одеваться.

— Живее, живее, мальчики, — вдоль прохода прохаживался Панов, подгоняя

молодых кого пинком, кого затрещиной.

Через две минуты невыспавшийся и хмурый карантин стоял перед модулем ремроты, беспрекословно готовый к новым мукам, которые подготовили для них Внутренний распорядок и товарищи младшие сержанты. Я с удовольствием сейчас смотрел с крыльца на молодняк внизу и был удовлетворен его моральным состоянием и внешним видом. Они сейчас уже не были той гомонящей полувоенной толпой, которую старший прапорщик Мусин подвел к ремроте. Сейчас они отдаленно напоминали эмбрион воинского коллектива и уже можно приступать к сколачиванию самого воинского коллектива, основанного на чувстве товарищества и взаимовыручке, то есть тех самых чувствах, которые легче всего рождаются в молодых воинах в процессе совместной встрёпки всего призыва. Моральное состояние карантина было подавленным, внешний вид — жалким. С вверенным подразделением был не только установлен нужный контакт, но и найден общий язык и установлены необходимые взаимоотношения: мы их наклоняем, они — прогибаются.

Вчера после развода Плащов раскидал молодое пополнение по взводам. В каждом оказалось по тридцать четыре человека. Сержанты переписали на бумажку фамилии своих подчиненных, после чего посадили в Ленкомнату самого умного на вид духа переписывать фамилии с четырех листков в сводный список для вечерней поверки. Для остальных после развода и до ужина была устроена строевая подготовка, после ужина, для лучшего усвоения толстолобика в томате — чистка оружия, а перед сном вечерняя прогулка. Полтораста человек строем ходили по плацу мимо штаба туда и обратно и учили ротную песню:

Россия! Любимая моя,

Родные березки тополя.

Как дорога ты

Для солдата

Родная русская земля.

Песня выходила тем более душевной, потому, что половина роты призывалась из Средней Азии. Чумазые чурки ломая язык о трудную фонетику русского языка старательно мычали.

"Русский язык тоже будем учить".

А как его не учить? Как еще солдат может понимать и передавать приказы командира? И традиционное чурбанское "до года не понимаю, после года — не положено" тут не пролезет. Русский язык после карантина будут знать все в пределах гимназического курса. В этом я тут же себе и поклялся.

У меня был пример перед глазами. Черт ее знает как в нашу славянскую учебку связи попал Карягдиев. Может, папка с его личным делом упала со стола и поднятая была положена в стопку личных дел второй учебной роты связи невнимательным дивизионным штабистом, но Карягдиев попал в нашу учебную роту и тут же прославился тремя своими достоинствами. Первое — он был узбек. Единственный узбек, среди двухсот славян и мусульман Поволжья — считай, тех же славян, ибо и татары, и башкиры, и многие другие народы, живущие между Волгой и Уралом давно обрусели и часто они даже более русские, нежели отдельные позорные представители титульной нации государства российского. Второе — у него на одной ноге было шесть пальцев, что обнаружилось еще до получения формы, в бане. Ни у кого из нас не было шести пальцев ни на руке, ни на ноге, и это обстоятельство тоже выделило Карягдиева из толпы. Мы поняли, что он феномен, а не такой как мы. Третье и главное — он не умел говорить по-русски. Ни говорить, ни писать, ни даже понимать. Ни слова! Это нас удивило и восхитило, потому, что все остальные по-русски говорили с рождения и даже знали такие слова, которые не во всех словарях можно найти. Отцы-командиры пробившись с ним и так и сяк и убедившись, что узбек не тупит, а действительно не знает "великого и могучего", отступились и махнули на него рукой. Ротный по совету старшины решил его назначить вечным дневальным по чаеварке и сгнил бы парень без военного образования в дневальных да кочегарах, но на его счастье, скорее на беду, замкомвзвода ему достался сержант Погосян. Не смотря на свою характерную фамилию, Гарик Погосян был армянином не большим, чем я или вы. Он родился в хорошем северном городе Кирово-Чепецке, закончил там школу и техникум, успел там же поработать и жениться, и из Кирова-Чепецка был призван на действительную военную службу. К моменту нашего прихода в роту Гарик отслужил полтора года и стоял для нас, духов, на недосягаемой высоте, на закрытой облаками от дерзких взоров простых смертных вершине Олимпа. Если бы Гарик был просто мастер спорта по классической борьбе, то это для Карягдиева было бы полбеды. Но сержант Погосян, отслужив в учебке полгода курсантом, еще год командиром отделения и отправив в войска два выпуска младших сержантов, которых сам же и выдрочил, под конец службы от нечего делать обнаружил у себя незаурядный педагогический талант. Обнаружив в себе одном этакий коктейль из Макаренко, Ушинского и Песталоцци, Гарик решил, что он непременно научит Корягу разговаривать.

Мы не верили.

Офицеры не верили больше нас.

Мы вместе с офицерами не верили, что Корягу можно за полгода научить разговаривать на чужом языке, потому, что в учебке не принято бить курсантов. А как можно научить без кулака? Решительно невозможно!

Через неделю Гарик похвастался первыми достижениями. Он свистнул в окно, с чаеварки прибежал Коряга и вытянулся перед ним по стойке "смирно". Впечатлило, но аплодисментов не вызвало: собачек в цирке тоже учат на задних лапках стоять, но говорящих собачек не бывает. Тогда Гарик, спеша поразить недоверчивых зрителей смертельным номером, спросил Корягу:

— Коряга, я тебе кто?

Карягдиев немного помялся, подбирая правильные слова, вдруг лицо его озарилось счастливой улыбкой дауна и он посмотрел на Гарика как на родного:

— Гы!.. Гы-гы… Барата-ан! — протянул он радостно и осознанно.

— Верно, Коряга, — подтвердил Погосян, — я тебе братан. Иди, работай.

Через полгода младший сержант Карягдиев, пусть со страшным акцентом, но говорящий по-русски, успешно закончивший обучения и сдавший выпускные экзамены, был направлен для дальнейшего прохождения службы в Кизыл-Арват. Пустыня, конечно, вода привозная. Зато: не Афган и от начальства далеко.

Нет, я нисколько не сомневался в том, что через неделю ротную песню узбеки будут петь с мордовским акцентом: во мне тоже проснулся великий педагог.

Сейчас, наблюдая с крыльца как духи строятся на зарядку, я с большим удовлетворением подмечал, что у половины роты хэбэшки мокрые, а у половины грязные. Вчера после того как Плащов, проведя вечернюю поверку, ушел отдыхать в офицерский модуль, мы продолжили устраивать карантину "сладкую жизнь". Где это видано, чтобы молодое пополнение, только прибывшее в полк, "отбивалось" с первого раза? Виданное ли это дело? Команды "Рота, сорок пять секунд — подъем!" и "Рота, сорок пять секунд — отбой!" подавались нами еще добрых два часа, почти до полуночи. Молодым все никак не удавалось за отведенные секунды раздеться, аккуратно разложить форму на табуретах, обмотать портянки вокруг сапог и лечь под одеяла.

"Ночь длинная!". Сержантский состав принял решение: "Будет тренироваться".

Через сорок пять секунд после команды "Отбой" в спальном помещении не должно быть ни звука, ни скрипа, а форма — не беспорядочно раскидана, а сложена аккуратно, единообразно и ровно. Если бы ночью в модуль зашел с проверкой дежурный по полку или не дай Бог вернулся бы Плащов, то на вопрос "Почему у вас не спят люди?" мы бы честно признались: "Отрабатываем команду "Отбой!".

А когда ее еще отрабатывать? Только перед отходом ко сну — днем молодые будут отрабатывать другие навыки. У них времени свободного не будет днем.

Ну, а после отбоя — никаких хождений в туалеты-умывальники. Только через час после отбоя дневальный может разбудить желающих постираться. А так как кранов в умывальнике всего двенадцать, то дневальный сначала поднимет первую дюжину, а они уже, постиравшись, станут будить следующих.

До подъема постираться успели не все, а у постиравшихся хэбэ не успело высохнуть. Мне это нравилось. Сержанты в сухом и чистом, духи — в мокром или грязном. Сразу видно: кто в роте человек и кто в ней хозяин.

Удивительное животное — человек! Всего несколько дней назад мы были на месте вот этих самых молодых, которых мы сейчас гоняем. Всего несколько дней назад мы были самым угнетаемым сословием в армии — афганскими духами. Над нами стояли офицеры и еще выше офицеров стояли старослужащие, про которых ничего другого мы не думали кроме того, что они — "уроды, суки и козлы". Получить затрещину или кулаком в грудь считалось для нас самым привычным делом и никого из нас не удивляло, что весь наш призыв служит тренажерами для отработки ударов черпаками. Казалось бы, что, пройдя сами через долгие месяцы бесконечных унижений и частых побоев, мы должны были отнесись к молодым более снисходительно и менее беспощадно. Ан нет: не было сейчас на всем свете у этих молодых врагов более лютых, чем мы, чем весь наш призыв "Весна-85". Во что способен превратиться человек под влиянием обстоятельств? В какого зверя? Кто бы мне рассказал год назад, что я буду готов волком грызть такого же пацана как я, одетого в такую же форму как на мне, только за то, что государство призвало его на службу на каких-то полгода позже меня? Феноменальное явление — воинский коллектив! Как многое объединяет наполеоновского капрала, германского ефрейтора, прусского фельдфебеля, русского унтер-офицера и советского сержанта! Всех младших командиров во всех армиях мира роднит сладкое чувство упоения собственной властью над себе подобными. Даже полное ничтожество, получив лычки на погоны, уже может позволить себе радость от того, что положит несколько десятков человек носом в землю или оденет их в противогазы. Как это приятно: наблюдать распростертых подчиненных с высоты своего роста. Даже самый карликовый сержантик будет смотреться выше, чем самый здоровый в роте рядовой, ползущий по-пластунски. Право любого командира сожрать своих подчиненных вместе с ботинками защищает весь уклад армейской жизни. Невыполнение приказа — грубейшее нарушение воинской дисциплины. Нарушение субординации — еще одно грубое нарушение. На подчиненного будет наложено взыскание в соответствии с Дисциплинарным уставом и только потом, во вторую очередь, станут разбираться: дурной приказ был не выполнен или разумный, преступный или правомерный. Обжалование приказа не отменяет его выполнения. Сначала выполни — потом обжалуй. Сперва, по команде уткнись носом в землю, а потом иди жаловаться кому хочешь.

Рота, становись! — скомандовал Рыжий, — На ле-во! Бегом марш.

"Правильно", — одобрил я, — "а то еще простудятся, в мокром-то. Нужно их как следует разогреть".

Полк начинал выходить на зарядку.

В полку на зарядку забивали не так откровенно и безнаказанно как, скажем, в стройбате. Если для дух-состава пехоты зарядка была обязательной, чтобы создать массовость, то дедов никто на нее не выгонял. Кто что может сказать деду? Не хочешь — не делай, хозяин — барин. Но даже деды не игнорировали зарядку полностью. Вроде стоят, курят на спортгородке, беседы ведут, а постой, присмотрись: вон один, откинув бычок, полез на турник, вон второй качается на брусьях, вон еще парочка траки тягает. Не из-под палки, а так — "для себя". Чтоб жиром не заплывать и мышечный тонус поддерживать.

Дедам, конечно, многое позволено. Деды, они — козырные… Но наступит воскресенье, снова будет кросс на три километра по пустыне под веселую музычку. И весь полк знает, что подразделение, показавшее худшее время, всю неделю будет чистить полковые туалеты, а начальник штаба полка подполковник Сафронов отсекает время по последнему. И его не колышет: дед отстал или дембель? Отстал, значит, неделю твоя рота убирает засранные бумажки и сталкивает кучи, наваленные мимо очек.

Из-за тебя.

Из-за твоей слабости и лени.

А как может дед, бегающий хуже всех в роте, что-то указывать молодым? Его поправят, скажут: "ты сперва бегать научись, а потом уже молодыми командуй". Вот и не ленятся деды вставать по утрам на зарядку.

Но кроссы-туалеты, страх потерять дедовские привилегии — это не главное. Не это выгоняет дедов на утренние пробежки.

Полк "ходит на войну".

А война требует выносливости и максимального напряжения сил.

Солдат несет на себе много тяжелого груза: бронежилет, каска, рюкзак или вещмешок — все это весит килограммы. Автомат — он тоже не легче воздуха. Подготовка к операции проводится также тщательно как к полету в космос. Каждый грамм веса на счету. Но как не выверяй, как ни выбрасывай "лишнее", все равно жизненно необходимое весит кил двадцать, а то и больше. И эти двадцать килограмм на операции придется переть на себе. И не по асфальтовой дорожке, а по неровным каменистым тропкам, где и налегке-то — лишь бы пройти. Километр за километром, вверх, вниз, вверх, вниз. С грузом на плечах. Лошадиное здоровье иметь надо, чтобы сдюжить, да и не всякая лошадь залезет туда, где прошел пехотинец.

А тех, кто не выдерживает, тех, кто не в состоянии нести груз, тех, кто размазывая сопли по лицу начинает хныкать: "Пристрелите меня, я больше не могу!", тех несут на руках и на пинках до брони, а по прибытии в полк они пополняют собой касту чмырей.

Отныне — и до конца службы.

Страшно быть духом.

Еще страшнее — оставаться им от военкомата и до дембеля.

Страшно!

Поэтому сейчас, на зарядку вышел не только карантин и даже не одни полковые духи, а все роты в полных составах строились возле своих модулей и палаток и тяжелый грохот сотен сапог по бетонке оглушал окрестности и распугивал жирных ворон на помойке.

К войне себя нужно готовить.

К войне каждый себя готовит сам. Пробежаться по утру? Не тяжело. Почистить автомат? Еще легче. Пострелять из него? Даже прикольно, особенно на первом году службы. Побегать на тактике? Морока, конечно, зато время убили. Вроде ничего сложного, но когда изо дня в день, регулярно и систематически в твоем распорядке дня: физо, тактика, огневая, инженерная, тактико-специальная, горная подготовка — через несколько месяцев это дает свой результат. Через год однообразной и размеренной армейской жизни ты оглядываешься назад и с удивлением замечаешь, что ты уже не тот лопоухий обритый наголо призывник, который в заношенной одежде и старым рюкзачком пришел в военкомат. Ты — солдат.

Самостоятельная боевая единица.

Однако, команда "бегом, марш", которую подал Рыжий, меня тоже касается. Я дождался, пока начнет бег последняя шеренга и пристроился сзади, чтобы подгонять отстающих. Ротные колонны выбегали на бетонную дорожку и сворачивали налево, на центральную аллею. Пробегали мимо штаба, снова поворачивали налево и мимо клуба и спортзала добегали до офицерской столовой, сворачивали налево, пробегали мимо полкового магазина, солдатской столовой и замыкали круг. Два круга по полку — как раз около трех километров. Карантин пристроился в хвост к минометчикам, а за нами, держа строй, бухала сапогами полковая разведка.

В ногу! В ногу, — командовал впереди Рыжий, — Раз-два! Раз-два!

Карантин подбирал ногу и до поворота слышалось только одновременное бух-бух-бух-бух трех сотен рифленых подошв по сухому бетону. На повороте одновременный бой рассыпАлся горохом и Рыжий снова подавал команду подобрать ногу. После двух кругов Рыжий повел карантин на спортгородок где, пока сержантский состав перекуривал, Рахим выполнил с молодыми. Второй комплекс вольных упражнений аж на 16 счетов: повороты, наклоны приседания в режиме нон-стоп. Серега Панов показал молодым как надо выполнять подъем переворотом. Десять раз подряд перевернувшись на турнике, он повис на нем и сделал "уголок", подержал его секунд сорок и только после этого сделал соскок. Молодые посмотрели на него с уважением. Действительно — на турнике не каждый так сможет. Я — точно бы не смог. Зато я смог поршнем отжаться на брусьях тридцать раз и опершись локтями в перекладины, тоже сделал "уголок". Даже носочки вытянул. Молодые с уважением посмотрели и на меня. Так как сделал я — тоже не каждый сможет, но в учебке Первого городка умели школить и физподготовку давали будь здоров. Теперь молодым предстояло укреплять свое здоровье на турниках и брусьях. Мы с чистым сердцем и легкой душой, мол, "смотрите: мы это умеем, теперь ваша очередь показать класс", загнали молодых на снаряды. Большая часть молодняка, разумеется, на них и умерла, но выявились ребятишки, которые тоже водили дружбу и с турником и брусьями. Я отметил их взглядом, чтобы потом записать фамилии — пригодится.

Завершив зарядку раньше карантина, к нам стали подходить полковые пацаны:

— Есть кто из Уфы?

— Есть кто из Кишинева?

— Одесситы е?

— Баку.

— Грозный

— Витебск.

Нет, если допустить сейчас земляческое братание, то ничего хорошего из этого не выйдет. Пойдет только разброд и шатание. По себе знаю. Когда меня из карантина вытащили мои земляки-дембеля, то я на этот карантин сразу же положил большой и ржавый болт, за что и был посажен на губу. До братания доводить нельзя: иначе мы потом этот карантин по всему полку собирать будем — не соберем.

Поэтому я подал команду:

— Карантин, становись.

У молодых еще свежи были в памяти воспоминания о том, как я их вчера накормил обедом, поэтому карантин послушно выстроился в колонну по четыре.

"Правильно сделали", — похвалил я их про себя, — "а то бы я вас сегодня еще и завтраком накормил… также как вчера обедом".

— Оу, сержант, — ко мне развязной походкой подошли двое "земляков" с Северного

Кавказа, — ты не много ли на себя берешь?

Я повернулся к ним, чтоб не дай Бог не подумали, будто я глаза прячу.

— Сколько унесу. Карантин! В расположение бегом — марш!

И не спеша пошел следом.

А неплохо мы вчетвером устроились!

Вместо зарядки, находись я во взводе, то мел бы в палатке или собирал бычки возле нее, поглядывая в сторону карантина и ожидая, когда же духов начнут раскидывать по подразделениям. А сейчас я бодренький, умытый и чистый. Не лучше ли пробежаться три километра с молодыми? И руки чистые, и для здоровья полезно. А на завтрак роту путь Панов ведет: я ее водил вчера на обед, Рахим водил на ужин, а Рыжий проводил зарядку. Вот пусть Серый и покомандует: его очередь.

"Весь день прошел как миг единый…"

Впрочем, это из классика.

За время, прошедшее с осеннего сержантского карантина, ничего нового в боевой подготовке молодого пополнения не изобрели. Молодых надлежало как следует задолбать. Плащов приказал выдать молодым автоматы, чтобы уморить их на тактике. Разница между занятиями молодых и сержантов была только в том, что три месяца назад мы на полигон тряслись в кузове, а сейчас полезли в кабину. КАМАЗов было четыре, мест в кабинах было на восемь человек, а нас было пятеро.

Плащов и еще четыре дятела.

Сев возле водилы, я гордо посмотрел на Рыжего, мол: "знай наших — в кабине едем". Рыжий посмотрел на меня еще более гордо: "Разведке — положено". В кабине мы оба ехали впервые за все время службы, в основном все время в кузовах или на бэтээре. Чтоб он не зазнавался, я двинул ему локтем в бок, и машина тронулась. В ответ на мой локоть Рыжий сдвинул мне шапку на нос и заржал довольный. Чтоб отомстить я двинул ему каблуком по ноге.

Рыжий взвыл:

— Ты что, дурак?! Больно же, урод!

— Сам урод.

— Тогда ты не урод. Ты — мордвин.

— Тогда ты тоже не урод. Ты — хохол.

— Шел хохол, наклал на пол. Шел кацап — зубами цап.

— Чего это он "цап"?

— То, что хохол наложил.

— Ты уверен в этом?

— А то.

— А ты видел? — я сунул Рыжему еще раз локтем в бок.

— Своими глазами, — Рыжий снова сдвинул мне шапку на нос и быстро убрал ногу.

— Я подумал, чем бы еще побольнее укусить Вовку:

— А в разведку только придурков берут, — ехидно заметил я.

— А в связь — только гандонов. Прихлебатели.

— Это кто прихлебатель?!

— А кто придурок?

Слово "прихлебатель" показалось мне обидным. Когда ездили на Балх, я ничем не отличался от пехоты. Тот же автомат, тот же бронежилет. А груза на себе я нес даже больше стрелков: кроме всего прочего у меня была радиостанция и аккумуляторы к ней. И моя рация не сдохла, и аккумуляторы не сели. Связь для пятой роты я обеспечил. И вот теперь я — прихлебатель? Разведка, между прочим, на Балхе тоже "языков" пачками не таскала.

— Ладно, — Рыжий положил мне руку на плечо, — ты не прихлебатель. Мир?

— Тогда и ты не придурок. Мир.

Я несколько секунд пощелкал тумблерами в голове, решая, как надежнее закрепить мир с Рыжим и нашел:

— Ладно, Вован: мы с тобой — нормальные пацаны. Это водила хотел нас с тобой поссорить.

Рыжий посмотрел на водилу. Эрмэошник был с нашего призыва, только рядовой.

Водитель напрягся.

— Этот что ль? — Рыжий кивнул на него.

— А давай ему подкинем? — предложил я.

— А давай, — радостно согласился Вовка.

Водитель чуть не потерял дорогу:

— Э-э-э, мужики, — залопотал он в испуге, — вы чего?!

— Руль держи!!! — заорали мы в один голос

КАМАЗ по серпантину выезжал на обрыв.

11. Двадцать третье Февраля

Так и покатила жизнь как по писанному: в шесть подъем, зарядка, туалет, завтрак, развод. После развода — занятия, обед, чистка оружия, политподготовка, написание писем на родину, ужин, фильм, поверка, отбой. Через три дня молодые втянулись в ритм, а сержантам и втягиваться не было необходимости. Рыжий последние месяцы спал не больше моего: как молодой сержант он вместе со мной через сутки летал в наряды и ежедневно мы с ним сталкивались на разводе, на докладах в штабе и в столовой. Он тоже недосыпал, поэтому восьмичасовой сон был для нас как праздник. Кроме догляда за молодыми у нас не было иных обязанностей, а молодые хлопот нам не доставляли. С первых же часов своего пребывания в полку они были приведены к нормальному бою и слушались команды быстро и четко. Занятия по огневой и тактике проводил Плащов, а мы, как четыре овчарки вокруг овечьей отары, крутились вокруг молодых, наблюдая, чтобы кто-нибудь из них с дуру не пристрелил соседа. Меня всякий раз охватывало беспокойство, когда Плащов начинал отрабатывать действия мотострелкового взвода в наступлении с боевыми стрельбами. Я бегал сзади цепи своего взвода и следил, чтобы направление стрельбы духи выбирали строго перпендикулярно линии цепи. Оленям, отклоняющим свой автомат от воображаемого перпендикуляра, я выписывал пендалей, выводил из строя, отбирал автомат и заставлял отжиматься до потери сил. Пока носом в гравий не уткнутся.

Метод воспитания не самый гуманный, зато все остались живы-здоровы, никто не угодил ни в "Черный тюльпан", ни под трибунал. Одного уронишь на землю, вываляешь в пыли — остальные тридцать человек, не желая для себя такой же участи, делают правильные выводы: и автоматами не играют, и на предохранитель ставить не забывают. Во всяком случае, за время карантина никто никого не подстрелил.

Если кто не понял, поясню.

Сто тридцать шесть молодых и веселых придурков ежедневно получают автоматы и боевые патроны к ним. Автомат это такая игрушка: скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, вставляешь магазин, снимаешь с предохранителя, отводишь затворную раму назад, резко отпускаешь ее, нажимаешь на спусковой крючок и… через три секунды тридцать стальных сердечников в латунной оболочке как злые гарпии со сверхзвуковой скоростью понеслись искать свою жертву. Пользоваться автоматами молодые толком еще не умеют. Мозгов в черепушках — как у птеродактилей. Несколько часов сто тридцать шесть человек владеют боевым оружием, из которого им ужасно хочется пострелять и даже не важно, куда и в кого, лишь бы нажать на спусковой крючок и услышать треск очереди. Чем длиннее очередь, тем для них интереснее. Слово "Смерть!" они не понимают и понимать не хотят. Думают, что это игра такая. Попал в соседа, тот упал, а потом встал, отряхнулся и пошел как ни в чем ни бывало. Всё, о чем они думают, присоединяя магазин к автомату — "Дайте пострелять". О необходимости и последствиях стрельбы из ста тридцати шести человек не задумывается никто. Нас — четыре сержанта и один офицер. Всего пятеро. Пять человек, хоть они разорвись на две половинки, не смогут удержать в поле зрения полторы сотни юных идиотов, каждому из которых интересно обязательно повертеть автомат в руках. Следовательно, грамотному обращению с оружием каждого молодого воина быстрее и разумнее приучать на уровне условного рефлекса: отвел автомат в сторону — получил поджопник. После этого всякий раз как только интернационалист будет брать в руки оружие, его же собственный копчик, помнящий сержантские пинки, обеспокоено спросит: "А ты на предохранитель поставил? Не досылай патрон в патронник! Повесь автомат за спину".

И был момент нашего с Рыжим триумфа!..

Даже пожалел, что на мне не было белого фрака, манишки, бабочки и лакированных туфель. Никогда и нигде ни один великий пианист в мире не купался в таком глубоком океане восхищения.

Точно так же как и в "сержантском" карантине обед привезли прямо на полигон в больших зеленых термосах. Молодняк, нагулявший аппетит, жадно наваливался на горячую пищу. Из четырех сержантов рыжим был только один, а голодовку не объявлял никто. Поэтому, прежде, чем допустить молодых до раздачи пищи, мы потребовали себе все, что нам положено: борщ "со дна пожиже", побольше тушенки, кашу пусть духи хавают, а в компот по жмене сахара. Отныне и до дембеля будет только так: сначала кушаем мы, как старший призыв, потом мы позволяем утолить голод молодым, чем Бог послал и тем, что от нас осталось. И никому не надо напоминать, чтобы нам оставили в тарелках — без нас духи вообще есть не имеют права.

А не то…

Репертуар боевой подготовки остался неизменным: сначала тактика, потом обед, полчаса на отдых и под занавес стрельба. Два огневых рубежа, две пары мишеней и много-много патронов. Через два часа отстрелялись все. Обе мишени не поразил никто.

Плащов и без того то и дело кривившийся, глядя на карантин, после стрельб вообще сделал такую брезгливую гримасу, что, повтори я ее, у меня вылетела бы челюсть.

— Стрелять не умеет никто! — резюмировал он, — Будем тренироваться. Может, сержанты покажут, как надо стрелять?

Сержанты не возражали.

— Младший сержант Грицай, — окликнул Плащов.

— Я, — Рыжий поднялся с корточек и прихватил автомат за цевье.

— Младший сержант Семин.

— Я, — я выкинул сигарету и тоже поднялся на ноги.

— К бою.

— Есть, — негромко промычали мы с Вовкой.

Делов-то: с огневого рубежа попасть в грудную мишень за двести метров и в ростовую за четыреста. Их прекрасно видно: стреляй и поражай. Целую зиму мы с Рыжим после обеда шли за полк и выстреливали по пятьсот сорок патронов на ствол из положения стоя, лежа и с колена. И мишенями у нас были не полуметровой ширины фанерные щиты, а маленькие гильзы. После того, как привыкнешь убирать десять гильз с десяти-одиннадцати выстрелов, промазать по нормальным мишеням уже не получится. Кроме того, у меня — очень хороший автомат: АК-74. Я его под чутким руководством Полтавы сам пристреливал. Он у меня за версту в копейку бьет. Очень я уважаю свой автомат. За мягкий спуск, за точность прицеливания, за мягкую отдачу в плечо при выстреле. Даже за то, что пружина толкателя несколько слабее, чем на других автоматах. Это не только мой автомат: с ним еще мой земляк служил. У него даже на прикладе нацарапано: "Мордовия. ДМБ-85". Я, конечно же приписал"…и 87", чтоб все знали, что с этим автоматом потомственно служила лихая и отчаянная мордва. Я не только свой автомат люблю и уважаю: я ему доверяю. Я знаю, что он пошлет пулю туда, куда я ему прикажу. Я уверен, что он не откажет, что патрон не перекосит при подаче в патронник, что боек будет отстукивать капсюли без осечек и сколько раз я нажму на спусковой крючок, столько раз из ствола вылетит пуля. И это не слепое доверие к мертвой железяке. Я очень берегу свой автомат. Ухаживаю за ним. Он у меня как родной: всегда почищен, а в компенсатор вставлена старая подшива, чтобы в ствол не попала даже пылинка. Другие духи получают подзатыльники и колыбахи за грязное оружие, а меня учить не надо: пострелял, разобрал, почистил, собрал и поставил обратно в пирамиду. Даже, если я всего один патрон из него выстрелил, все равно: буду чистить и в пирамиду даже с крохотным нагаром в стволе и на поршне я его никогда не поставлю. И я его никогда не трясу и не бросаю небрежно. Я его ношу и кладу очень аккуратно, потому что берегу мушку: она у меня подкручена по двум своим осям идеально. Иногда мне кажется, что не я прицеливаюсь, а автомат сам находит нужное направление на цель.

Вообще-то, Плащов и сам стреляет метко. Самым простым было бы ему самому взять в руки автомат и не сходя с места показать молодым как надо стрелять. Но, наверное он прав, приказав стрелять нам. Увидев нашу с Рыжим стрельбу, духи должны подумать: "Если в этом полку так стреляют младшие сержанты, то как же тогда должны стрелять старшие лейтенанты?". Я отсоединил полный магазин и взял у ближайшего молодого пустой. Просто поразить с двух очередей две мишени — в этом нет никакого пижонства. Любой, кто прослужил в полку хотя бы пару месяцев, без затруднений выполнит это упражнение. Стрелять надо с форсом, чтоб молодые видели и восхищались. Поэтому, я демонстративно зарядил в магазин только четыре патрона:

— Младший сержант Семин к бою готов, — я вышел на огневой рубеж.

На соседнем уже стоял Рыжий, который не догадался рисануться перед молодыми: в его магазине было все тридцать патронов.

— Огонь, — скомандовал Плащов.

Мне лень было ложиться, поэтому, я стрелял стоя. Та-тах — упала первая мишень. Та-тах — завалилась вторая.

— Младший сержант Семин стрельбу закончил, — доложил я, ловя восторженно-завистливые взгляды молодых.

Приятно, конечно, признание мастерства, но ничего особенного я не совершил. Дважды в неделю в полку огневая подготовка и стрелять умеют все. Никого сбитыми мишенями не удивишь. Просто молодым еще все в новинку, вот они и раскрыли рты. Через пару месяцев службы любой из них играючи повторит этот фокус. Я вернул чужой магазин хозяину и снова вставил в автомат свой полный.

Рыжий все-таки рисанулся. Грудную он сбивал из положения стоя, а ростовую поразил с колена, причем сделал это без пауз: та-тах стоя и резко присев на колени, почти не целясь, еще раз та-тах. Обе очереди он выпустил секунды за две и поймал еще более восхищенные взгляды.

— Младший сержант Грицай стрельбу закончил.

— Поняли, как надо стрелять? — Плащов горделиво посмотрел на молодых.

Это Рыжий закончил стрельбу, а карантин ее не закончил. Плащов приказал молодым зарядить еще по шесть патронов и отстреляться заново.

Можно подумать, что за один день можно научиться стрелять метко?

— Дешевый понт — дороже денег, — заметил я Рыжему так, чтобы меня услышали и молодые.

— Ты хочешь сказать, что стреляешь лучше меня?! — взвился Вовка.

Ну, вот опять! Всегда с ним так: чтобы я ни сказал, ему обязательно нужно это оспорить. Всю зиму мы с ним выясняли кто стреляет лучше: расставляли на семидесяти метрах по десять патронов и сбивали из всех положений. Путем многократных стрельб удалось выяснить, что из положения лежа мы с ним стреляем одинаково, стоя стреляет лучше он, зато я лучше стреляю с колена. Сколько можно выяснять одно и то же? Вдобавок, на нас смотрят молодые. Пожалуй, им должно показаться, что Рыжий и в самом деле стреляет лучше меня. Надо доказать, что я тоже кое-чего умею.

Я осмотрелся в поисках подходящей мишени. Недалеко от нас в низине тянулось каменистое русло высохшей речки. Я подошел к краю обрыва и метрах в сорока от себя увидел гильзу от танкового снаряда. Латунный стакан стоял прямо посреди русла. Я начал прикидывать:

"Дальность сорок — сорок два метра, перепад высот примерно девять метров, диаметр гильзы примерно сто пятьдесят миллиметров. Можно попытаться показать класс".

— Смотри, — позвал я Рыжего.

За Вовкой потянулось человек двадцать свободных от стрельбы духов. Рыжий оценил расстояние и диаметр гильзы и презрительно хмыкнул:

— Ты еще вплотную к ней подойди, стрелок.

Меня это не смутило. Я расслабил автоматный ремень так, чтобы автомат, в горизонтальном положении свисая с моего правого плеча, доходил мне до бедра. Я не собирался целиться. Я решил показать класс стрельбы от бедра, как в ковбойских фильмах. Несколько смущал довольно значительный перепад высот. Ствол лег на ось прицеливания и теперь следовало только определить угол наклона автомата, чтобы попасть в гильзу. Я перевел предохранитель на одиночный огонь, дернул затвор, снова направил автомат по оси прицеливания и больше интуитивно, чем осознанно наклонил ствол под нужным, как мне показалось, углом. Вроде должен попасть…

Палец медленно потянул скобу спускового крючка.

— Тах, — сказал автомат, выплевывая пулю.

— Дзынь, — отозвалась гильза через мгновение.

Попал!

Честное слово!

С первого же выстрела!

Сложность в том, что после выстрела автомат уводит вправо-вверх. Это у АК-74 "болезнь" такая. Перед каждым следующим выстрелом нужно прицеливаться заново, потому, что предыдущим выстрелом ствол автомата будет уводить с линии прицела. Но руки уже запомнили то самое, правильное положение, в котором нужно держать автомат.

И пошло: Тах-дзынь, тах-дзынь, тах-дзынь. Будто по латунной гильзе кто-то бьет железным прутом. Очень звонко получалось это "дзынь". Тридцать выстрелов — двадцать девять попаданий.

Когда я закончил, на мое место встал Вовка, но попал только двадцать семь раз. Все правильно, больше меня он и не должен был попасть. У меня АК-74, у которого ствол уравновешивается деревянным прикладом, а у Рыжего АКС-74 с треугольной железной рамкой вместо приклада. Центр тяжести у АКСа сдвинут ближе к стволу, поэтому, из него несколько труднее вести прицельный огонь.

— Учись, разведка, — сказал я и сдвинул ему шапку на нос.

Рыжий хотел пнуть меня в ответ, но я успел убрать пятую точку.

— Ты что? Дурак? — возмутился я, — у тебя сапоги в ваксе! После отбоя стирать мне будешь, если попадешь.

Молодые попробовали повторить стрельбу "от бедра", но, разумеется, промазали. Только два или три раза попали.

Не такое это простое и легкое дело — меткая стрельба.

Зато наш с Рыжим авторитет взлетел — выше некуда.

Вот так, с шутками и прибаутками, ежедневно и ежечасно повышая свой авторитет, мы и дожили до главного военного праздника — Дня Советской Армии. С утра вместо обычного развода было назначено торжественное построение, поэтому, карантин уснул только под утро. Мы вчетвером решили, что нам стыдно будет вывести на плац стадо замарашек, поэтому после ужина молодым было приказано постираться, подшить чистые подворотнички, начистить до блеска сапоги и бляхи. Пришлось даже пожертвовать зарядкой и вместо нее последний раз проверить каждого духа на предмет его внешнего вида. До завтрака мелькали иголки, нитки, щетки, зубной порошок и паста гои. Зато, когда я скомандовал построение на завтрак и осмотрел строй, то остался премного им доволен: передо мной стояла прямая и ровная "коробка", составленная из идеальных солдат. Духи, все в чистом, в новой подшиве слепили меня зайчиками от своих пряжек и сапог. У них даже лица стали умнее и одухотвореннее.

Уважение людей к человеку начинается с уважения человека к себе. А уважение человека к себе начинается с малейшего: побриться, почистить зубы, одеться в чистое и выглядеть молодцевато.

Это были уже не те духи, которых мы приняли чуть больше недели назад. Это уже были солдаты, приученные к жесткому распорядку и натасканные на занятиях по тактике, огневой и горной подготовке. А сейчас, когда они стояли почти нарядные и видели вокруг себя таких же нарядных товарищей, в них рождалось новое чувство — чувство гордости за свой строй и за свое место в этом строю. Никакие цацки и аксельбанты не могли бы украсить их больше, чем украшал их блеск собственных глаз.

Вот этого блеска, вот этого осознанного и умного взгляда хорошо дрессированной овчарки мы и добивались от них.

Когда при подходе к столовой я скомандовал "Рота!", то чуть не присел от неожиданности: карантин и без того гулко печатающий строевой шаг, выдал три мощных единых удара по бетону. Как из пушки шарахнули.

Ничего не скажешь — коллектив!

Так как карантину положено выходить на полковые построения первым, то на плацу еще никого, кроме Плащова не было. Всегда опрятно одетый, сейчас он буквально блестел и светился, насколько блестеть и светиться позволяла новенькая эксперементалка и белоснежная подшива. Совершая подход к начальнику, рота буцкнула последние пять шагов строевым от души и Рахимов, который вел молодых, доложил старлею о прибытии вверенного ему подразделения. Плащов, последний раз видел наших молодых вчера вечером далеко не в таком бравом виде, но сержантских трудов не оценил, а свое удивление скрыл командой:

— Сержанты — в первую шеренгу.

Мы перестроились и минуты через три на плац стали строем выходить подразделения, а на середину плаца из штаба вынесли стол, покрытый кумачом. Помдеж прикреплял к тросам флагштока новенький флаг СССР.

Через десять минут весь полк стоял на плацу. Последним, как и положено дембелю Советской Армии, пришел начальник карантина капитан Овечкин. При его появлении распахнулись рты не только у наших духов, но и у нас, и даже у Плащова.

Старый Капитан был трезв, выбрит и благоухал одеколоном посильнее Плащова. На нем было чистое хэбэ и летние офицерские туфли — тоже чистые.

Но главное…

То, чего я никак не ожидал на нем увидеть…

То, что поразило меня сильнее всего…

То, что сразу же объяснило все поведение Овечкина и все его отношение к службе…

На его пусть неновой но чистой хэбэшке справа горели на утреннем солнце два бордовых ордена Красной Звезды, серебристо-голубой "За службу в Вооруженных Силах СССР", а слева висела медаль За Отвагу и две юбилейные медальки!

"Вот это Овечкин! Вот это красавец!", — восхитился я капитаном.

Слов у меня не было. Я переглянулся с остальными сержантами — Овечкин "приколотил" всех.

Сам же Овечкин, поздоровавшись с Плащовым, без слов занял свое место справа от колонны карантина. Пока мы пялились на Старого Капитана, командование полка уже стояло возле стола, на котором лежало десятка три коробочек с наградами.

— Награждать сегодня будут, — шепнул я Рыжему.

— За летние операции, — пояснил Овечкин.

— Полк! — взревел Сафронов, — К подъему государственного флага Союза ССР!.. Равняйсь!.. Смирно! Флаг — поднять!

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила на веки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый могучий Советский Союз

Мощные динамики от клуба пробили плац гимном. Торжественная музыка и многоголосый хор тугой волной заполнили собой все пространство и, отразившись от модулей, палаток, забора вернулись на плац и накрыли всех стоящих на нем.

По спине пробежали мурашки.

Офицеры вскинули руки к козырьку.

Рядовые и сержанты втянули животы.

На флагштоке поднимался государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик.

Наш флаг.

Всех и каждого из нас.

— Товарищи солдаты, сержанты, старшины, офицеры и прапорщики! — начал Дружинин, когда красное полотнище с серпом и молотом добралось до конца флагштока и, расправившись, шумно захлопало на свежем ветру, — Поздравляю вас с шестьдесят седьмой годовщиной создания советских Вооруженных Сил!

— Урррааааааа! — троекратно откликнулись сотни радостных глоток.

Командир полка не стал утомлять личный состав пространной речью в манере действующего генсека. Просто обрисовал общую картину полковой жизни, дал оценку действиям полка и всей дивизии, упомянул о потерях и закончил:

— Полк, равняйсь! Смирно! Слушай Указ Президиума Верховного Совета СССР.

Началось награждение.

Сафронов орал фамилию, награжденный рубил строевым к столу, где ему вручалась коробочка с медалью или орденом и жали руку Дружинин, Сафронов и Плехов. Награжденный разворачивался к полку, отдавал честь и выкрикивал:

— Служу Советскому Союзу!

Рыжий дернул меня за галифе:

— Когда-нибудь и нас с тобой наградят.

— Ага, — не разжимая губ съязвил я, — особенно тебя.

Среди награжденных было немало знакомых пацанов: Гена Авакиви получил Красную Звезду, а Саня Барабаш — За Отвагу. Полтава тоже получил За Отвагу, а замкомвзвод разведчиков сержант Иванов — Красную Звезду. Рыжий толкнул меня локтем в бок и показал глазами на Иванова, дескать, "смотри — разведка опять выше связи". Я хотел, как обычно, сдвинуть Вовке шапку на нос, но в строю шевелиться нельзя, поэтому, я только вздохнул и пожалел, что Полтава не стал Героем.

Полк загудел: Сафронов выкликнул фамилию начальника хлебозавода. Указом он был награжден орденом Красной Звезды.

— Ууууууууу, — мычали ротные и взводные колонны.

Старший прапорщик был, конечно, мужик хороший. Если бы не он, то солдаты остались бы без бражки, а офицеры без самогона. Мы все уважаем его, бакшиши ему носим, чтоб он был сговорчивее, вошел в наше положение и не тряс руками, когда его просят отсыпать дрожжей. Но он не был ни на одной операции! Он вообще никуда из полка не выезжал, даже в Мазари. Риск ничтожный, но все-таки риск. Зачем прапору посещать дуканы, если все, что в этих дуканах продается, ему принесут в обмен на дрожжи? Хороший он мужик, замечательный… но вручение ему ордена Красной Звезды, того самого ордена, которым очень часто награждают посмертно и который остается последней памятью матерям и вдовам, оскорбляло нас и принижало значение самой награды в наших глазах. Будто на бордовую эмаль ордена плеснули навозом.

— Уууууууууу, — гудели ряды, пока старший прапорщик шел к столу, — уууууууууу!

Овечкин захлопал в ладоши. Только что награжденные и наиболее смекалистые офицеры поняли Старого Капитана, поддержали его и тоже зааплодировали. Через пару секунд весь полк рукоплескал отважному командиру полковых пекарей. Когда старший прапорщик подошел к столу для вручения заслуженной награды, Дружинин повернулся к Сафронову и заговорил с ним о неотложном деле.

Орден вручил Плехов.

Земляк — земляку.

Manus manum lavat.

— Уууууууууу! — не прекращали солдаты и, кажется, даже офицеры.

Награжденный главный пекарь, подгоняемый овацией всего полка, на подогнутых коленях засеменил обратно в строй.

Дружинин проводил его взглядом. На столе оставалась только одна коробочка с наградой.

— Полк, смирно! — взревел Сафронов, — Старший сержант Певцов!

Овация стихла, установилась тишина.

Нехорошая какая-то тишина.

— Старший сержант Певцов! — еще громче крикнул Сафронов, хотя и так — куда уж громче?

С левого фланга, опустив плечи, к столу побрел сержант в нелинялой хэбэшке.

— Писарь строевой части, — негромко пояснил Овечкин, — ему весной на дембель идти, вот он и вписал свою фамилию в наградной лист, чтоб домой с наградой придти, перед девочками порисоваться. Когда пришла медаль, он хотел, было, замять, упрашивал, чтоб не поднимали шум, но Сафронов с полканом решили, что правильней будет вручить перед строем. Чтоб все видели.

Так же, как и остальным награжденным, штабного писаря как ни в чем ни бывало, поздравили все трое: командир полка, начальник штаба и замполит. Целых три подполковника по очереди пожали старшему сержанту руку и командир полка лично вручил ему медаль За Отвагу.

У меня было ощущение, что мне перед строем плюнули в лицо. Всем, кто стоял сейчас на плацу, от подполковников до рядовых, всем нам плюнули в лицо.

Всех тех, кто ездит на броне, всех тех, кто проводит колонны и ходит на операции, всех тех, кто попадает под огонь душманов, всех тех, кто вымотанный до полного отупения, без сил, на стиснутых зубах, на хрипе, на злости, на черт знает чём, идет все дальше в горы и сопки только за одним — выполнить боевой приказ… Всех их писарь втоптал в грязь.

И не только их.

Всех, кто погиб в этих горах и сопках, всех, кого в цинке привез домой Черный Тюльпан, всех, чьим родным на память остались лишь фотографии да кусочки металла, отчеканенные на Монетном Дворе, их всех оскорбили в их могилах и попрали светлую память о них.

Старший сержант, никогда не покидавший пределов полка, вписав одну лишь строчку в наградной лист, плюнул во всех нас — и живых и мертвых.

На плацу стало тихо. Будто и не стоит на нем полк.

Страшная тишина.

Рукоприкладство в полку не поощрялось. Пусть оно было нередким, но офицеры его не приветствовали, поэтому старослужащие били молодых с оглядкой и не оставляя следов…

В данном конкретном случае от Певцова отвернулись не только командиры и замполиты, но даже особисты-контрразведчики, которых бананами не корми, только дай отправить кого-нибудь в трибунал, перестали замечать писаря строевой части.

Его не бил только ленивый.

Как начали, едва разойдясь с торжественного построения, так и продолжали до самого его дембеля. Даже духи — и те норовили попасть ему кулаком по голове, и их никто не осаживал: правильно делают, что бьют.

Награжденного писаря, два с половиной месяца спустя, отправили домой с первой же партией, но до этого дня синяки не сходили ни с его лица, ни с его тела. На свой поганый дембель он ушел густо расцвеченный фингалами и заметно повредившись в рассудке.

Зато — с медалью.

12. Спортивный праздник

Дружинин, Сафронов и Плехов взглядами проводили старшего сержанта Певцова в строй, хорошо понимая, какая участь его ждет. Плехов, круглосуточно защищавший духсостав и в особо пиковых случаях спасавший провинившихся перед коллективов тем, что закрывал их в отдельную камеру губы, на этот раз не отреагировал никак. Не за что сажать сержанта на губу. Не провинился он. Наоборот — правительственную награду получил. Герой! Да и Певцов — не глупый дух, чтобы не отвечать за свои поступки. Должен был понимать и предвидеть последствия своего крючкотворства. Вот пусть теперь и отвечает.

Офицеры Певцова сдали на заклание. Это понял весь полк. Путь к безнаказанной расправе над уродом-писарчуком был не только открыт, но и указан. Разве только "фас" не сказали.

— По-о-о-олк! — повисшую над плацем тишину разрезал сафроновский бас, — Равняйсь! Смирно!

"Честное слово, сегодня — праздник!".

В правом углу плаца появились четверо солдат комендантского взвода. На них были парадки с белыми ремнями, в руках у них были карабины с примкнутыми штыками. И держали они эти карабины так, как держат их придворные кремлевские солдатики из роты почетного караула: зажав затыльник приклада в согнутой правой руке, а сам карабин поставив вертикально. Услышав команду "Смирно!", задний остался на месте, а трое начали движение, нарочито высоко вскидывая прямые ноги и пружиня на носочках. "Раз", отбивали три подтянутых солдата под левую ногу, "два, три, четыре, пять!".

Оставшийся комендач перехватил левой рукой карабин за цевье.

И снова трое в ногу: "Раз! Два! Три! Четыре! Пять!".

Комендач опустил карабин, держа его в левой руке на весу. "Раз! Два! Три! Четыре! Пять!".

Комендач приставил карабин к ноге, звонко грохнув железным затыльником о бетон.

Одновременно с этим остановился последний из шагавших комендачей, а движение продолжили только двое.

"Раз! Два! Три! Четыре! Пять!". Первый комендач резко повернулся налево, снова стукнув прикладом о бетон. Другой комендач перехватил свой карабин за цевье. Все четверо действовали синхронно, под пять ударов левой ногой.

"Линейные", — догадался я.

— К торже-е-е-ественному маршу!.. — рокотал Сафронов, прерывая мои мысли.

"Нет", — оценил я выправку пацанов из комендантского взвода, — "я бы так не смог — карабин в одной руке держать. Ну, секунд пятнадцать или тридцать еще куда ни шло. Но вот столько времени, да еще и строевой шаг пружинить, держа его на весу — этого бы я точно не смог".

— По-о-о-о-ротно!..

Как-то раз я по какой-то надобности заглянул в палатку комендачей. В углу палатки стоял мой однопризывник-дух и держал в согнутой правой руке гриф от штанги. Держал вертикально. Всякий раз как только гриф касался плеча, дух получал затрещину от черпака, следившего за его экзерцицией.

— На одного линейного диста-а-а-анция!..

Я тогда еще удивился: если хочется задолбать молодого, то есть тысяча способов более простых и более полезных для хозяйства. Уголь, например, натаскать или в палатке подмести. Выдумка с тяжелым грифом не показалась мне удачной.

— Управление прямо, остальные на пра-а-а-а-а-а…во!

Теперь я понял чего добивался старослужащий от молодого: после того, как полчаса выстоишь с грифом от штанги в согнутой руке, тяжелый карабин покажется тебе легким пёрышком.

— Шаго-о-о-о-о-о-ом… Марш! — скомандовал Сафронов и пошел к трибуне, где уже стояли Дружинин и Плехов.

Нет, не зря мы гоняли наших молодых, заставляя отбивать шаг и орать песню. Сегодня нам не было стыдно за них. За управлением полка шла разведрота, за ней рота связи и остальные полковые службы. Карантин шел после служб, но перед вторым батальоном. В общем потоке мы повернули на прямую перед трибуной с полковыми командирами на ней и стали ждать, когда предыдущее подразделение удалится на одного линейного. Овечкин и Плащов встали метрах в трех перед первой шеренгой.

— Шагом… Марш, — негромко через плечо скомандовал Овечкин.

— Проходим лучше всех, — предупредил духов Рыжий.

Карантин тронулся, одновременно грохнув сто сорока подошвами по бетону.

Ротную "коробку" оценивают по передней шеренге. Если передняя шеренга прошла ровно, значит зачет всей роте. В передней шеренге карантина стояли сержанты и мы знали как сохранить линию: в учебках сто раз это отрабатывали. Метров за десять до трибуны офицеры перешли на строевой шаг и приложили руку к виску, отдавая честь. По этому сигналу, сержанты в первой шеренге опустили руки, сцепились внизу мизинцами и прижали локти к локтям соседей: так будет сохранена прямая линия, когда трое из нас повернут головы вправо.

— И-и-и… Раз! — выдохнул карантин и все, кроме правофланговых резко вывернули головы вправо, поедая начальство глазами.

Начальство с милостивым видом смотрело на карантин с высоты трибуны.

— Молодцы, молодое пополнение! — умилился подполковник Плехов, глядя на проходящую мимо него ровную "коробку".

Три положенных шага для ответа и далее — каждое слово под каждый шаг:

— Служим!

— Советскому!

— Союзу!

После прохождения Плащов смотрелся именинником. Еще бы: карантин — единственное подразделение, отмеченное похвалой высокого начальства. Вот только радость Плащова выглядела нескромной: это же не он проводил занятия по строевой подготовке, а мы гоняли молодых, заводя их в столовую со второго-третьего раза, если они плохо прошли или недостаточно громко спели песню.

Конечно, приятно погарцевать впереди роты, которую отбивать шаг выучил не ты.

После торжественного построения был намечен спортивный праздник. У нас в учебке тоже проходили "спортивные праздники" и ничего кроме уныния они во мне не вызывали. Когда объявлялось, что в ближайшее воскресенье состоится очередной фестиваль единения духа с телом, то сценарий "спортивного праздника" был известен каждому. К нам в городок приедут пузатые чурки из ЦК компартии Туркменистана, для массовки нагонят школьников и комсомольских активистов, вся эта орава рассядется на стадионе, а мы будем "праздновать". Разведка покажет рукопашный бой, в котором заранее отработанные удары будут наноситься по заранее выставленным блокам, пехота сымитирует бой, стреляя холостыми патронами и забрасывая футбольное поле взрывпакетами и дымовыми шашками, а все остальные будут бегать. По одиночке и в составе подразделения. Ни фехтования, ни конкура, ни стрельбы из лука, ни даже примитивного футбола программа не предусматривала. Один сплошной стипль-чез. Ничего хорошего от "спортивных праздников" я не ждал, потому как хорошо знал, что для солдата праздник — что для лошади свадьба: голова в цветах, а жопа в мыле.

Однако, на удивление и к моей вящей радости, в полку отношение к спорту было хотя и ответственным, но неформальным. Начфиз майор Оладушкин организовал настоящий Спортивный Праздник, можно даже сказать Олимпиаду и никому не пришло в голову приглашать чурбанье из соседних кишлаков в качестве зрителей.

Зрителями и участниками были мы сами.

За неделю до соревнований Оладушкин раздал по подразделениям программу и предложил выставить команду от каждой роты. Скучных видов было только два: стометровка и кросс на три километра. Все остальное было интересно и зрелищно.

Кому некуда было девать свое здоровье, те могли испытать себя в вольной борьбе, боксе или гиревом спорте. Сплоченность рядов и командный дух проверялся в сражении по волейболу и перетягивании каната. Индивидуальная выучка — в выполнении подъема переворотом на турнике, в прохождении общевойсковой полосы препятствий, беге, метании гранаты на точность и дальность и стрельбе из автомата или снайперской винтовки. Самый умный в полку выявлялся в шахматном и шашечном турнирах.

Получив от Плащова программу вместе с приказом сформировать спортивную команду от карантина, мы немедленно принялись ее формировать. Рахим сказал, что будет бороться за карантин, так как до армии был первым пехлеваном Ферганской долины. Панов заявил, что до армии занимался боксом, имеет первый разряд и готов "вклеить" на ринге любому. Рыжий "заявился" на стометровку, метание гранаты и стрельбу. Я сначала "заявился" на стрельбу и полосу препятствий, по прохождению которой в учебке стал большим специалистом, но не захотел отставать от Рыжего и решил пробежать еще и три километра, чтобы количество видов у обоих было равным.

— Пацаны, — предложил Рыжий Панову и Рахимову, — может на стрельбу еще заявитесь?

— Нет, — закивали оба головами и улыбаясь на хохляцкую хитрость, — вы с Сэмэном всю зиму с автоматами не расставались. Мы с вами даже рядом не валялись: вас не перестреляешь. Стреляйте сами, а мы в своих видах себя проявим.

Заявка получилась куцей. Всего четыре участника. Даже, если мы возьмем, все первые места в своих видах, то на пьедестале все равно оставалось много места для серебряных и бронзовых призеров.

Карантин немедленно был застроен.

Прохаживаясь мимо первой шеренги, мы объясняли пацанам ситуацию:

— Короче, — рубил рукой воздух Серега Панов, — в полку будут соревнования. Нам надо выставить команду. Дело это не стыдное, а даже почетное. Победителя наградят на построении полка. Дело не в наградах, но честь нашего пусть временного, но коллектива надо отстоять. Список с видами соревнований будет вывешен возле тумбочки дневального.

Духи молчали и не реагировали.

— Ну что? Мужиков среди вас нет? — спросил я с издевкой.

Мужики, если и были в строю, от никак себя не проявляли. В команду записываться не хотел никто. Слово взял Рыжий:

— Вы дедов, что ли, боитесь? Боитесь, что старослужащие обидят? Ничего удивительно в том, что старый обыграет молодого нет. На то он и старослужащий. А вот если молодой обставит деда… В конце концов, это же Спорт! Если карантин обставит на соревнованиях уже готовые подразделения, то это будет классно! Всему полку сопли утрем. Неужели никто из вас на гражданке никаким видом спорта не занимался?

Строй постоял немного, размышляя, и из глубины задали вопрос:

— А какие виды спорта, товарищ сержант? Огласите весь список, пожалуйста.

Через пятнадцать минут была сформирована команда и составлен список участников. Пацаны уже не робели как девочки на первой дискотеке, а наперебой называли свои фамилии и виды спорта, в которых они готовы были соревноваться. Оказывается, в карантине есть мастер спорта по боксу и кандидаты по дзю-до и лыжам. Есть и разрядники. С такой командой мы были готовы порвать весь полк и были настроены весьма решительно. У нас даже свой шахматист нашелся — тихий и меланхоличный рядовой Коваленко. Вечером Плащов увидел список нашей команды, надломил бровь, удивленно хмыкнул и забрал его, чтобы передать начфизу полка.

Порядок проведения соревнований был свободный. Оладушкин заранее определил судей в каждом виде из числа наиболее уважаемых офицеров, которые не были заявлены на участие. На дверях спортзала вывесили листок бумаги с указанием времени и места проведения соревнований по тому или иному виду. Участники могли не спеша успеть себя подготовить, а зрители вольны были слоняться от места к месту, болея за своих или просто ища, где интереснее и больше народу.

Раньше всех начались соревнования по волейболу и шахматам. Они хоть и проводились по олимпийской системе, но не обещали быть короткими: команд было много: разведрота, рота связи, сапёры, ремонтники, рота материального обеспечения, управление и три роты второго батальона и, наконец, фаворит состязаний — команда управления полка, целиком состоящая из офицеров и прапорщиков.

Вместе с карантином — одиннадцать команд!

Через час закончились соревнования по легкой атлетике и метанию гранаты. Я как раз взмыленный вернулся с кросса и видел, как Вовка бросал гранату на дальность. За неимением настоящих спортивных снарядов бросали обыкновенную эфку. Только без запала. Чугунная болванка, залитая тротилом весила будь здоров и в хозяйстве использовалась вместо молотка. Рыжий разбежался и швырнул гранату. Весь полк смотрел за ее полетом. От одного конца плаца граната, посланная Вовкиной рукой, перелетела на другой и едва не попала в клуб.

— Шестьдесят два метра, — офицер-арбитр показал флажком в точку, на которую приземлилась эфка.

"Ого! Во дает чёрт Рыжий! — поразился я.

Сам я эту гранату даже за бакшиш не смог бы метнуть дальше тридцати. Не умею я гранаты метать. Что ж тут поделаешь?

— Видал, — Рыжий подошел ко мне с гордым видом и кивнул в сторону того места, куда он докинул гранату.

— Видал — не видал, — не показал я своего восторга, — а я прибежал третьим. Меня только один мужик из управления обогнал и пацан с четвертой роты.

— Подумаешь, — пожал плечами Рыжий, — я на стометровке тоже третий. Ты попробуй, стань первым.

"Ага", — согласился я про себя, — "дадут тут стать: одни лоси здоровые вокруг".

Для того, чтобы стать первым и лучшим у меня оставалось два вида: полоса препятствий и стрельба из автомата Калашникова за номером 1114779. За полосу препятствий я был спокоен: пройду. Неделю до соревнований я не терял времени и несколько раз перед ужином проходил эту полосу, а Рыжий засекал время. Сначала я несколько дней проходил ее медленно, отрабатывая подход и прохождение каждого снаряда, вспоминая навыки, приобретенные в учебке. На следующий день я пробежал ее легкой трусцой, основное внимание уделяя технике прохождения, а не скорости. И, наконец, в последний день я бегал ее на время, на рекорд. Полученный результат — минута одиннадцать — давал мне надежду на победу и я похвалил себя за то, что поддерживал форму и не заплыл жиром за четыре месяца после учебки.

— Гм-Гм! — прокашлялся громкоговоритель над плацем, — Раз-раз-раз!

Говорящий наверное остался доволен звуками собственного голоса, потому что донес до всех нас новость:

— Чемпионом полка по метанию гранаты Ф-1 на дальность стал, — голос выдержал короткую паузу, — младший сержант Грицай, второй разведвзвод, команда сборов молодого пополнения.

— Урррааа! — вокруг Рыжего образовался кружок из наших молодых, которые поздравляли его, жали руку и хлопали по плечам.

Рыжий с победном видом посмотрел на меня поверх голов.

"Ну, теперь мне точно надо стать первым. Хоть наизнанку вывернуться, а стать. Иначе, скотина рыжая житья мне не даст. Замучает своими подколками", — я почти расстроился из-за Вовкиной победы.

Пока на плацу готовились к перетягиванию каната, судья соревнований по стрельбе майор Баценков собирал вокруг себя стрелков. Стрелять выразили готовность и желание человек двадцать солдат и офицеров. Комбат посмотрел на нас с Рыжим так, что я понял — лучше не проигрывать.

Настораживало не количество участников: в себе и в своем автомате я был уверен — куда пошлю пули, туда они и попадут. Беспокоило то, что стрелять предстояло по мишеням, которые каждому участнику раздал наш комбат. Я вертел в руке лист бумаги с черным кружочком в центре, концентрическими кругами расходящимся к краям и вздыхал: по мишеням я еще не стрелял никогда. Я стрелял по консервным банкам и по гильзам, но это дело нехитрое. Банка — она большая. По ней фиг промажешь. Гильза маленькая, но если ты попал в сантиметре от нее, то ее собьет фонтанчиком песка, а это тоже считается. А в мишени — круги и цифры. Чем дальше от центра, тем меньше цифры. А "десятка" вообще крохотная. Близорукий человек в нее пальцем не с первого раза попадет.

— Объявляю правила, — комбат построил участников, — стреляем по мишени из положения лежа. Рубеж — сто метров. Мишени крепятся на крышки от снарядных ящиков. Десять выстрелов на ствол. Перед тем, как вывесить мишень, каждый пишет на ней свои звание и фамилию. Стреляем в четыре захода по пять человек. Вопросы?

Вопросов не было.

"Ну, хотя бы из положения лежа", — как мог, утешал я себя, — "стоя, Рыжий бы меня перестрелял, а лежа мы с ним стреляем, считай, на равных".

Я с печалью в душе смотрел на мишень. Попасть в нее не было проблемой. Она — большая. Я даже в круг попаду без вопросов. Но "десятка-то" маленькая! Меньше спичечного коробка. Как в нее попадать за сто метров?

Я пожалел, что так самонадеянно заявился в стрелки.

"Что я? Лучше всех в полку стреляю? Кем я себя возомнил? Вильгельмом Теллем? Эх, осёл я осел!", — ругал я себя нехорошими словами за излишнюю самонадеянность.

Каждая команда выставила по два стрелка. По жребию карантин стрелял в третьем заходе. Утешало то, что никто из первых двух пятерок не набрал больше шестидесяти очков.

"А что?", — мелькнула надежда, — "Может и попаду. Не зря же мы с Рыжим целую зиму патроны цинками жгли? И на полигоне я в танковую гильзу ловко весь магазин всадил. Да и автомат у меня хорошо пристрелян".

Мы пошли вывешивать наши мишени.

— Целься не в центр мишени, а в нижний срез черного кружка, — посоветовал мне Вовка.

— Почему?

— Потому, что дистанция короткая — сто метров. Было бы триста, тогда — да, надо целиться в центр.

Я решил, что ничего не потеряю, если послушаюсь совета Рыжего. Рыжий — он не дурак: зря советовать не станет.

— К бою, — скомандовал Баценков, убедившись, что в магазины загнано по десять патронов.

Я лег на плащ-палатку, опер автомат на левую руку и выровнял правую ногу по оси прицеливания. Теперь моя правая нога являлась как бы продолжением приклада. Большой палец перевел предохранитель на одиночный огонь и затвор дослал патрон в патронник. Я три раза глубоко вздохнул, не торопясь выдохнул и положил правую щеку на приклад. Можно начинать прицеливание. С соседних рубежей уже вовсю стреляли. Я глянул в прорезь прицела:

"Ха! А мишень-то неплохо видно! Я ожидал худшего, а она — вон, как на ладони".

Поймав мишень в центр прорези, я стал поднимать мушку и выравнивать ее по нижнему краю черного круга.

"Готово".

Палец плавно потянул за скобу.

"Тах!", — откликнулся АК.

"Черт его знает: может — попал", — мелькнуло в голове, — "продолжим".

Автомат увело выстрелом, поэтому я снова не торопясь подвел мушку снизу и выровнял ее посередине прорези прицельной планки и всю "конструкцию" совместил с нижним краем черного круга на мишени.

"Тах!", — повторил АК.

Попал я или не попал мне было не видно. Попробуй за сто метров в черном круге рассмотри черную дырку диаметром пять миллиметров! Но таким макаром я сделал и остальные восемь выстрелов. Меня никто не подгонял, поэтому я после каждого выстрела делал вдох-выдох и, затаив дыхание снова поднимал мушку на линию прицела.

— Младший сержант Семин стрельбу закончил, — доложил я последним из пятерки.

Предпоследним об окончании стрельбы доложил Рыжий.

Когда принесли мишени и подсчитали количество очков, то оказалось, что я выбил семьдесят два, причем, у меня было целых три попадания в "десятку" и все десять дырок легли кучно. Только это не имело значения: Рыжий выбил семьдесят шесть, а это значит, что я все равно проиграл. Расстроился я не сильно, тем более, что в чемпионах Рыжий проходил недолго: через пятнадцать минут капитан из строевой части выбил восемьдесят восемь. Таким образом, Вовка не стал первым, а я не стал вторым. Мы стали вторым и третьим.

Но зато в полку!

Баценков посмотрел на нас, потом на капитана-чемпиона, потом снова на нас и радость наша умерла.

"Комбат на нас надеялся…", — я опустил голову и понес автомат в оружейку.

Комбат на нас надеялся, комбат возился с нами, вдалбливал нам в головы таблицы поправок, а нас, сержантов из воюющих подразделений, перестрелял штабной капитан…

Щадя наше самолюбие, Баценков позже сказал, что тот капитан в прошлом — чемпион Краснознаменного Туркестанского военного округа и когда он был помоложе, то вышибал из АК-74 сто из ста. Просто на штабной работе ему редко приходится брать в руки автомат, а не то, он утер бы нам наши сопливые носы.

Но это было позже, а сейчас мне было не жалко проиграть Рыжему, но обидно стрелять хуже штабного.

— Пойдем скорее, — Рыжий поставил свой автомат раньше и сейчас волок меня за рукав.

— Куда? — сопротивлялся я, пытаясь вырваться.

— Сейчас Серега Панов будет в финале махаться.

— Что ж ты молчал? Бежим скорее. А с кем?

— С тем духом со второго взвода карантина, — пояснял мне на ходу Рыжий, — ну, который мастер спорта.

Зря мы торопились. Только расстроились. Неинтересный вышел бой. Чтобы избежать смертоубийства, Оладушкин разделил всех участников на три весовых категории — тяжелую, среднюю и легкую. Вот в финале средней весовой категории и гонял молодой воин нашего Серегу Панова по рингу. Ринг обозначили двумя капроновыми тросами и внутри этих тросов бегал Серый и ловил удары мастера спорта из молодого пополнения. В роли рефери был сам Оладушкин, который прекратил бой за явным преимуществом. К нам подошел Рахимов.

— Ну, а у тебя какие успехи, пехлеван? — спросили мы у него.

— Якши, — показал большой палец Рахим.

— Выиграл? — изумились мы.

— Да, — кивнула гордость Ферганской долины, — я выиграль. Один схватка выиграль, другой проиграль.

Карантину не везло: первое место по полку занял только Рыжий. Нашу команду по перетягиванию каната выкинули эрмэошники, которых позже выкинула разведрота. Самих разведчиков в финале перетянули саперы, которые выставили двенадцать человек с рожами размером с решето и с загривками как у львов. Команду по волейболу мы не выставляли, оставался еще забег по полосе препятствий, да Коваленко барахтался где-то в клубе за шахматной доской.

Упражнением на турнике блеснул Амин из роты связи. Гордый и наглый, как все кавказцы, он презрительно смотрел как остальные участники кувыркаются на перекладине. Один пацан из разведроты заслужил аплодисменты тем, что сделал подъем переворотом целых тридцать семь раз!

"Тридцать семь? Для меня и положенных шесть подъемов на турнике — до фига будет", — сравнил я себя с разведчиком, — "я даже десять раз так не сделаю".

Амин, сосчитав до тридцати семи, продолжал глумливо улыбаться. Я посмотрел на него оценивающе: ростом он пониже меня, никакой особой мускулатуры у него, воды и жира, правда, тоже нет, но — не богатырь.

Когда Амину помогли допрыгнуть до турника, смотреть на его выкрутасы собралось человек шестьдесят. Слишком вызывающе себя вел кавказец и очень многим хотелось, чтобы он обсмотрелся на этом турнике.

— Раз, — хором считали за Амином, — два, три.

Амин резко забрасывал ноги вверх, чуть сгибал руки в локтях и оказывался на вытянутых руках вверху перекладины. Постояв секунды две наверху, он срывался вниз, фиксировал положение, чтобы было видно, что он поднимается не с раскачки, и снова закидывал ноги вверх.

— Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, — продолжали считать.

— Нет, — усомнились в толпе, — до тридцати семи не дотянет: сдохнет.

— Амин сдохнет? — переспросил весь Северный Кавказ, — спорим?

Пошли моментальные ставки на печенье, Si-Si и конфеты.

— Тридцать три, тридцать четыре, — напряжение нарастало, тем более, что были сделаны ставки.

— Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три…

— Слезай, — сказал Оладушкин, когда восхищенный хор досчитал до ста пяти, — в столовую опоздаешь.

Амин повис на турнике, но не спрыгнул. Вместо этого он выкинул ноги далеко вперед, качнулся по широкой амплитуде назад и… три раза сделал "солнышко", после чего соскочил на обе ноги.

Кавказ ликовал.

После обеда состоялось объявление победителей и торжественное вручение призов: замечательной апельсиновой газировки Si-Si, французского хрустящего печенья "Принц Альберт", сгущенки и югославских конфет.

Посреди плаца стояли Сафронов и Оладушкин. Начфиз зачитывал список победителей и призеров, а начальник штаба щедрой рукой отсыпал вкуснятину.

— Жалко, что мы за карантин выступали, — шепнул мне Рыжий в строю.

— То так, — согласился я, — наши результаты пошли бы в зачет второму батальону.

— Вот и хрен-то.

Плащов чуть в пляс не пустился когда подвели итоги: по числу первых мест карантин переплюнул управление полка. Штабные были первыми в стрельбе из автомата, кроссе на три километра и волейболе. А карантин взял одно первое место по боксу, первое место в броске гранаты, первое место на полосе препятствий и… в шахматах. Наш меланхоличный и какой-то прибабахнутый Коваленко, который не блистал ни на тактике, ни на огневой, обштопал всех полковых мыслителей. Пять побед в пяти партиях. Мы, разумеется к нему с расспросами, чуть не с кулаками: "а ну, рассказывай, как у тебя получилось всех обыграть?!". Оказалось, что рядовой Коваленко с шести лет посещал шахсекцию одесского дворца пионеров, был чемпионом Украины среди школьников и к моменту призыва на службу уже успел выполнить кандидатский норматив по шахматам.

А то, что я всех в полку сделал на полосе, то в том заслуга не моя, а моего взводного из учебки — Микилы. Это лейтенант Микильченко полгода гонял меня как помойного кота по этой чертовой полосе. Я по ней до тошноты набегался еще в Ашхабаде.

На перекуре общим решением сержантского состава рядовые Виталик Коваленко и Рафик Гафуров завоевавшие первые места в шахматах и боксе, а также проявленные при этом мужество и героизм, были освобождены от всех нарядов до конца карантина.

В этот же день у доблестного старшего сержанта Певцова появились первые синяки и шишки. Его били, не оглядываясь на шакалов.

13. Старый Капитан

На ужин, на который и в обычные-то дни ходила только половина полка, сегодня пришел только карантин и несколько полковых духов. Остальные жарили картошку и пекли блинчики по каптеркам, водилы скучковались в парке, а для офицеров был накрыт праздничный стол в офицерской столовой, и в полку их не было видно. Между палаток и за углами модулей время от времени вспухали синие дымки и несло коноплей, а в самих палатках и модулях стальные цинкорезы сноровисто вгрызались в крышки консервных банок: праздник — он для всех праздник. Кто-то вовремя подсуетился на хлебозаводе и теперь пробовал душистую брагу из термоса, кто-то накануне из дукана привез шароп и уже разливал самогонку по кружкам, но везде на столах, застеленных газетами, было гражданское угощение. Вытаскивали все, что было куплено в полковом магазине и соседних дуканах, только чтобы это не напоминало ежедневный однообразный солдатский рацион.

Во всей атмосфере, установившейся в полку после обеда, чувствовалось ленивое расслабление и неторопливость. Вон, дюжина дедов в палатке шестой роты не торопясь накрыли стол, ни от кого не срываясь забили пару косяков, вышли на воздух, чтоб не заванивать помещение, курнули ни от кого не прячась, и так же спокойно и чинно вернулись в палатку. Торопиться некуда: до фильма несколько еще часов, а до отбоя и того больше.

Офицерский состав, собравшись у себя за столом, оставил героический полчок без своего отеческого пригляда. Нигде, куда ни посмотри, не было видно ни одного офицера. Только грустный дежурный по полку в портупее и при кобуре, одиноко курил на крыльце штаба, поглядывая в сторону офицерской столовой.

Патриархальный пейзаж деревенского уклада.

Царство тишины и лени.

Спокойная размеренность даже в употреблении наркотиков и спиртного.

Динамики с клуба наполняли отдыхающий и разомлевший полк звонкими голосами любимых Сябров:

"Вы шумiце шумiце

Нада мною, бярозы,

Калышыце-люляйце

Свой напе`у векавы,

А я лягу-прылягу

Край гасцiнца старога

На духмяным пакосе

Недаспелай травы…".

Лепота.

Сержантский состав карантина поддался общему умиротворенному настроению полной гармонии с окружающим миром и решил дать духам передохнуть.

Заслужили.

Своим активным участием в спортивном празднике — заслужили. Молодым было объявлено, что у них до ужина — личное время, а после ужина их поведут на фильм. Я деликатно намекнул, что каждому молодому воину неплохо было бы написать письмо на родину и успокоить маму, и пальцем показал, где в модуле находится Ленкомната. В целом же духсоставу была объявлена "вольная" и дан строгий наказ не удаляться от модуля дальше, чем на пять метров.

И чтоб никаких земляков!

Знаем мы этих земляков: от них трезвым еще никто не возвращался. Тем более, что сегодня — праздник и пустым не сидит никто.

В проходе между кроватями, на которых спали мы с Рыжим, были поставлены две табуретки и покрыты "Красной звездой". На "Красную звезду" было вывалено все, чем нас снабдил подполковник Сафронов за выдающиеся показатели в физической подготовке. Рахимову и Панову тоже перепало кое-что от начальника штаба за второе и третье место, хотя и не так щедро, как нам с Вовкой. Посланный молодой принес с чаеварки четыре фляжки горячего чая и теперь четыре сержанта неприкрыто тащились за достарханом.

Лень.

Сладкая как дрёма и тягучая как сгущенка лень. Не тоска, не скука, а именно то состояние покоя, при котором не хочется ни разговаривать, ни прикалываться и даже пальцем пошевелить тяжело. То самое состояние, которое рождается от знания того, что после многих тяжелых дней тебе даются только несколько блаженных часов, чтобы восстановить силы, а завтра карусель закрутится с прежней скоростью и ничего в твоей жизни не изменится.

Хотелось только откинуться на койку поверх одеяла, свесить сапоги в проход, глядеть в потолок и ни о чем не думать. Принесенный Рахимовым кропаль чарса, раскуренный сержантским составом за модулем, настроил меня на созерцание.

— Скорей бы карантин кончился, — простонал Серый, лежавший рядом со мной, — в банду хочу.

— Ну да, — согласился Рахим с соседней койки, — я тоже в рота хотель.

— Потерпите, пацаны, — откликнулся Рыжий, — три дня осталось.

— Обломщики! — я встал, раздосадованный, что пустая болтовня вывела меня из нирваны, — как вам только разговаривать не лень? Я — курить. Кто со мной?

— В ло-о-о-ом, — простонали три сержанта хором.

Я встал и сверху осмотрел местность. На двух табуретках в проходе лежало недоеденное печенье, стояли вскрытые банки сгущенки, были рассыпаны конфеты и в кружках темнел недопитый чай. Нам даже есть было лень.

— Зажрались, уроды, — зловещим голосом проскрежетал я, без аппетита глядя на сладости, — забыли уже как из сухпая кашу таскали? Месяц назад ничем нажраться не могли, а теперь печенье со сгухой за хрен не считаете?

— Уйди, Сэмэн, — Рыжий все так же лежа, приоткрыл на меня один глаз, — не мешай тащиться.

Я вышел на крыльцо и достал сигарету. Аллах уже погасил свой светильник над Афганом и наступила ночь. Из соседней курилки доносились разговоры и смех: кто-то из молодых травил анекдот.

— Оу! — крикнул я, — Один — сюда бегом.

Смех стих, а разговор перешел на шепот: молодые видимо выбирали делегата.

— Звали, товарищ сержант? — передо мной возник Коваленко.

— Где люди? — вместо ответа спросил я.

— В курилке.

— А остальные? В курилку все не влезут.

— Половина за модулем, половина — в Ленкомнате письма пишут.

— Ну, хорошо, — успокоился я, — передай, чтобы готовились к построению на ужин, а после него пойдете на фильм.

Коваленко убежал в темноту.

— Дневальный! — крикнул я за спину и через секунду из модуля вышел дневальный.

— По вашему приказанию…

— Ладно тебе, — перебил я его, — в дальнем проходе господа сержанты изволят чаевничать. Передай им, чтобы вели людей на ужин.

Дневальный ушел и, вернувшись очень скоро, стал мяться передо мной как сыромятный ремень.

— Что ты топчешься как конь? — спросил я дневального недовольным голосом, — передал?

— Так точно, товарищ сержант. Передал.

— А они?

— А они сказали, чтобы вы шли на…

— Передай товарищам сержантам, — перебил я, не желая выслушивать направление движения, — что если они сейчас же не поведут людей в столовую, то я их позагибаю как ржавые гвозди.

Дневальный побежал передавать пожелание, а через минуту вместо него из дверей вышли три сержанта с ремнями в руках.

— Это кто такой у нас грозный? — помахивая бляхой, спросил Панов.

— Надо его учить кАмас, — поддакнул Рахим.

— Пацаны, — предложил Рыжий, — а давай младшего сержанта на место поставим?

— Ага, — обрадовался Серый, — наваляем ему сейчас прямо при молодых.

— Вы обалдели что ли?! — я понял, что они сейчас и в самом деле, пусть в шутку, но начнут меня бить или натрут уши, — Вы совсем метки попутали!

— А чего ты "командира включил"? — предъявил претензию Серый, — тебе надо — ты и веди молодых, а мы хотим тащиться.

Тут уже я возмутился:

— Вы!.. Блин!.. Вы!.. — я не находил слов, — Вам бы только тащиться! Мы с Рыжим сегодня в трех видах участвовали, а вы только в одном! У меня после кросса ноги до сих пор болят, а вам, уродам, лень духов в столовую сводить?!

— Зачем кричишь? — миролюбиво спросил Рахим, — так бы сразу и сказаль. Серый приведет роту, а я — на заготовку.

Недоразумение рассосалось: Рахимов и два духа ушли на заготовку, а через пять минут Панов повел карантин в столовую. Мы с Рыжим сели на крыльцо и я вспомнил, что собирался курить, но так и не закурил. Полез, было, в карман за сигаретой, но тут из темноты вышел начальник карантина капитан Овечкин.

Мы оба вскочили на ноги и отдали честь:

— Товарищ капитан, за время вашего отсутствия… — начал рапортовать Вовка.

— Вольно, садись, — махнул рукой капитан, — где люди?

— Личный состав вверенного вам карантина находится на ужине, после которого проследует на просмотр фильма, — это уже я отчитался перед командиром.

Капитан сел на ступеньку между нами. Судя по запаху от него, в столовой не только поздравляли, но и наливали.

— Дайте закурить, мужики, — совсем по-граждански попросил он.

— Так это… Товарищ капитан, — замялся Вовка, — у нас только эти…

— Без фильтра, — уточнил я, — Солдатские. "Гибель на болоте".

— А у меня — "Памир".

— Давай "Памир", кивнул Овечкин.

Рыжий протянул ему пачку, капитан вынул оттуда сигарету и стал смотреть на картинку. На картинке коричневый мужик с длинным посохом смотрел в сторону заснеженных горных вершин. Овечкин затягивался сигаретой и задумчиво выпускал дым в этого мужика с посохом.

— А вы знаете, как расшифровывается слово "Памир"? — спросил он нас.

Я стал перелистывать в голове названия и аббревиатуры:

"Так, "Рубин" — это узел связи в Ашхабаде. "ЗАС" — засекреченная автоматическая связь. "Василек" — это миномет. "Шилка" — зенитная установка на базе танка. "Шмель" — ручной огнемет. "ЗПЧ" — это заранее подготовленная частота. "Град" это "Катюша" на базе "Урала". "Океан-10" — позывной комбата. А что такое "Памир" — я не знаю. Может, нам в учебке плохо объясняли или я чего-то пропустил?".

— После-Афгана-Майор-Ищет-Работу, — раздумчиво протянул Овечкин, продолжая смотреть на мужика с картинки.

Я тоже посмотрел на картинку, попробовал представить на месте этого мужика своего комбата Баценкова — и не смог. Баценков в моем воображении всегда устойчиво вязался с батальоном и представить его вне второго батальона я не умел. Самолет без крыльев, машина без колес, паровоз без железной дороги — вот что такое Баценков без батальона, а батальон без него. Несуразица какая-то.

— Ищет работу… — снова протянул Овечкин в задумчивости, — Ищет, ищет… и не находит. Это только тут, в Афгане мы — люди, мы — нужны, мы — командуем. А в Союзе!..

Старый Капитан вздохнул. Я почувствовал, что капитан сейчас думает какие-то тяжелые и нерадостные думы о чем-то таком большом и фатальном, что моему мальчишескому уму еще не дано понять, поэтому решился отвлечь Овечкина от его мыслей:

— Товарищ капитан, разрешите вопрос?

— Ну, попробуй, — капитан продолжал вертеть в руках пачку "Памира".

— А за что у вас ордена?

Овечкин вернул пачку Рыжему и повернулся ко мне:

— Как за что? — насмешливо переспросил он, — За службу.

— И вы за два года заслужили вот эти… — я показал глазами на капитанскую грудь, — ордена?

— За два? — капитан хохотнул, — За два года?! Сынок! Да я в этих горах второй срок добиваю!

"Второй срок?!", — мне казалось невероятным, что кто-то, отслужив свои два года в этой дикой и скучной стране, может добровольно вернуться сюда еще на целых два долгих следующих года!

— Второй срок?! — вырвалось наше с Вовкой удивление.

— Второй срок, — кивнул капитан, — слышь, мужики, у вас курнуть ничего нету?

Мы с Рыжим переглянулись за его спиной.

— Так, товарищ капитан… — замялся Вовка, — Вы же сами знаете… Чарс… Замполиты… Особисты…

— Что ты мне жопой тут крутишь? Есть или нет? Или мне вас в свою батарею послать?

— Так точно — есть, товарищ капитан, — доложил Рыжий, поняв, что врать бесполезно.

— Ну, а если есть, то забивай. Сейчас пыхнем, — капитан посмотрел себе на грудь, — вот эту Звезду и За отвагу я еще первым сроком получил. Я тогда в Кундузе служил. В артполку. За Службу — это мне в Союзе дали, а вторую Звезду уже в этом полку получал.

— Товарищ капитан, — я понял, что в этой жизни ничего не понял или понял не так, а то и пропустил вовсе и хотел разъяснений от более мудрого человека, — разрешите еще один вопрос?

— Валяй, — капитан взял у Рыжего забитый косяк, прикурил его от зажигалки, затянулся два раза и передал мне.

— А на фига? — я тоже затянулся два раза и передал косяк Вовке.

— Что — "на фига"? — не понял меня капитан.

— Ну, на фига было возвращаться?!

Я этого действительно не мог понять. Отслужил свое — езжай в Союз, радуйся жизни и тому, что жив остался. На фига возвращаться?!

— А кому я там, в Союзе, нужен?

Простой вопрос озадачил меня:

"А я кому нужен? Ну, маме нужен. Друзьям. Девушке своей. Еще кому нужен? Государству. Стране. Народу. Получается, что я, младший сержант, всем нужен, а целый капитан не нужен в Союзе никому".

— Ну, у вас же есть жена, семья? — продолжал я допытывать Овечкина.

— В какое время я ее завел бы, эту семью? И главное — где? В гарнизоне? На поварихе бы женился? Я с семнадцати лет ничего кроме казармы не видел, — вскинулся на меня капитан, — и куда бы я жену привел? В гостиницу КЭЧ?

Овечкин принял у Рыжего косяк, курнул, передал его мне и продолжил:

— Знаете, чему больше всего удивился, когда первый раз после Афгана в Союз вернулся? Тому, что люди могут улыбаться. Не ржать от чарса, а просто — идти и улыбаться: тебе, солнышку, хорошей погоде, самой жизни. Удивился, что вокруг ходят гражданские и половина из них — женщины. Не двадцать чекисток на весь полк, а нормальные порядочные женщины. Можно подойти, поздороваться и попробовать познакомиться.

Старый Капитан затянулся уже обычной сигаретой и передразнил меня

— "В Союзе!..". Да никому на хрен не нужен в союзе капитан артиллерии. Решил домой через Москву проехать. Столицу посмотреть. Мне важно было увидеть — что мы такое тут защищаем? Какую жизнь? За кого в нас тут стреляют? Москва меня убила почище Ташкента. Какие-то хиппи, панки, люберы, черт их всех разберет! И никому из них до Афгана нет никакого дела. Живут себе — сытые, холеные, наглые, глупые. Слушают свой рок-чмок. На приезжих смотрят как баре на быдло. А в метро — вообще случай вышел. Захожу в вагон, а там — генерал-лейтенант. Стоит, за ручку держится. Посмотрел на меня как на пустое место и снова к окну отвернулся. Вы когда-нибудь видали живого генерал-лейтенанта? Нашим полком командует подполковник. Дивизией — полковник. Генерал-лейтенант командует всей Сороковой Армией, то есть решает судьбу целой страны! Весь Афганистан в кулаке одного единственного человека — командующего Сороковой Армией. А у них генерал-лейтенант на службу в метро едет. И кто для них тогда капитан?

— Так, товарищ капитан, — попробовал возразить я, — так ведь можно же стать майором, подполковником, потом выучиться в Академии, стать генералом…

— А на хрена оно мне надо? Чтоб потом в метро ездить? Меня туда и без генеральских полосатых штанов пустят. Да и не хочу я быть майором.

— Почему?! — в голос спроси мы с Рыжим.

В наших рюкзаках лежали новенькие маршальские жезлы и нам очень хотелось быть майорами.

— Да потому, что майоры служат двадцать пять лет, а капитаны только двадцать. А у меня родители старенькие, живут под Гомелем в своем домике. И за стариками уход нужен и к дому руки приложить надо. Вот заменюсь — и на пенсию. Полтора года всего осталось.

— Сколько же вам лет, товарищ капитан?

— Что? Молодо выгляжу? Тридцать первый. У меня кроме Афгана еще за Забайкалье льготная выслуга. Я за этой выслугой во второй раз в Афган и вернулся. Годы уходят… Надо торопиться жить для себя.

Старый Капитан встал на ноги:

— Как же мне все надоело! — с тоской в голосе он задрал голову к луне и я бы не удивился, если бы он сейчас завыл на нее, — Все. Я — в батарею. Отдыхать. Поверку личного состава провести по распорядку. Меня не беспокоить.

Больше мы Старого Капитана не видели. В карантине он появляться перестал, и через три недели заменился в Союз.

14. Первая смерть

Овечкин ушел и мы с Рыжим остались сидеть на крыльце вдвоем. Не знаю почему, мне вдруг стало стыдно. Не за себя, не за Рыжего и тем более не за Старого Капитана, а вообще, за всё. Я никогда не был в Москве, панков представлял только по постерам группы "Kiss", а люберов — по цветным фото из журнала "Спортивная жизнь России", но мне было не по себе оттого, что в Москве никого не колышет эта война.

В учебке я тайком ловил "Би-би-си" и "Голос Америки". Там Афганистану уделялось центральное место и я, слушая вражескую пропаганду, гордился тем, что мне предстоит поехать в Афган и стать "творцом истории". Пусть десятым винтиком, пусть седьмым подносящим, но лично участвовать в событиях, о которых говорит весь мир. А со слов Старого Капитана выходило, что в целом мире наш Ограниченный Контингент никого не волнует, кроме вражеских радиостанций. Сороковая армия не интересна даже собственным гражданам: никому в Союзе ни жарко, ни холодно оттого, что сегодня в Афгане погибло, скажем, еще пятеро солдат или что под Гератом снова была обстреляна колонна. Пока цинковый гроб не привезут в панельную пятиэтажку, никого из соседей не тронет эта война.

Генерал в метро меня тоже сильно покоробил. В моем представлении генералы находились где-то одесную Господа Бога и передвигаться в пространстве они могли исключительно с бубенцами и шиком на птице-тройке. В крайнем случае, на черной "Волге", непременно со свитой полковников, но никак не в одиночку и на общественном транспорте!

После слов Старого Капитана наш полк, еще полчаса назад занимавший для меня три четверти планеты, скукожился и превратился в простую точку на географической карте. Модули, палаточный городок, столовая, клуб, спортзал, забитый боевой техникой парк — ничего этого не существовало ни для кого, кроме нас и нас самих не существовало ни для кого! Никого в мире не интересовало, что на бэтээре "икс" греется правый движок, а на бэтээре "игрек" руль ведет влево из-за того, что погнуты тяги. Оказалось, что никто в мире даже не слышал о существовании такого полка! Никто не обязан, глядя на крохотную точку, которую и нанесут-то не на всякую карту, представлять в этой точке тысячи живых людей, со своими заботами, надеждами, взаимоотношениями и переживаниями. И уже тем более никто не обязан интересоваться переживаниями капитана Овечкина и младшего сержанта Сёмина.

"Кто же тогда все мы?", — думал я, размышляя над рассказом капитана, — "Что значим все мы и наши жизни?".

В этот вечер на блестящей эмали моего маршальского жезла появились первые трещинки.

Рахим и Серый привели карантин с фильма. Нужно проводить вечернюю поверку и проводить ее придется мне, спихнуть чтение списка на Рахима или Панова не получится: они водили роту на ужин и в кино, следовательно, командовать теперь моя очередь.

Дневальный принес журнал вечерней поверки, но и без журнала было видно, что в строю отсутствуют два человека. На левом фланге вместо одного человека в крайней колонне стояли два. Вряд ли кто-то в полку решил пристроиться к карантину перед вечерней поверкой, следовательно, отсутствует кто-то из своих. Я стал зачитывать список и отмечать галочками каждый выкрик "Я!".

В строю не было Гафурова, сегодняшнего чемпиона полка по боксу.

"Второй — Коваленко. Еще один чемпион", — догадался я и продолжил поверку.

Нет, Виталик Коваленко был в строю — отсутствовал узбек с фамилией из конца алфавита.

ЧеПе.

Отсутствие двух молодых бойцов на вечерней поверке — ЧП полкового масштаба. И как на грех проводил эту поверку я, следовательно, мне и идти докладывать в штаб об отсутствии двух солдат в расположении после отбоя.

"И что теперь делать?!" — соображала голова.

Сто тридцать четыре бойца стояли передо мной в строю. Держать их в строю и дальше, пока два оборзевших духа не догадаются вернуться? А если им вступит в голову только через час? Что, целый час мне держать роту на виду у всего полка и ждать, пока помдеж не спросит меня, почему я "не отбиваю" людей? Распустить строй и идти на доклад будто ничего не произошло — тоже не годилось: вдруг эти двое повесились или сбежали в банду? Мало ли что у них на уме? Меня самого тогда не похвалят за то, что скрыл от дежурного по полку.

Я принял более правильное решение:

— Рота, равняйсь. Смирно! За активное участие в спортивной жизни полка всему личному составу, участникам и болельщикам, выражаю благодарность!

— Служим Советскому Союзу, — гаркнули духи, обрадованные похвалой.

Честное слово: я ими гордился! Прежде, чем распустить строй, я, довольный, напомнил всей роте:

— А чётко мы, пацаны, всему полку сегодня показали, а?

— А-а-а-а! — пацаны осклабились, тоже довольные и гордые собой.

— Вольно. Отбой. Сержантскому составу собраться в курилке.

Духи побежали умываться и укладываться, а мы пошли под масксеть курилки.

— Что делать будем, мужики? — спросил я в полной темноте.

— ЧеПе, — оценил обстановку Панов.

— Залет, — подтвердил Рахимов.

— А вы куда смотрели, сержанты? — упрекнул Панова и Рахима Рыжий.

— Да, ладно, Вован, — успокоил я его, — тут разве уследишь? Вдобавок, темно. Спасибо, что остальных привели.

Где искать двух заблудших баранов мы не знали. Полк большой и искать их по всем палаткам и каптеркам с риском в темноте наскочить глазом на кулак можно было до утра. Мне нужно идти докладывать дежурному по полку о том, что "отбой сборов молодого пополнения произведен своевременно, больных и незаконно отсутствующих нет". Перед дежурным сейчас лежит разграфленный лист бумаги и он, выслушивая доклады дежурных по роте, составляет раскладку личного состава на завтрашний день. Нечего и надеяться на то, что про карантин забудут: чистая, незаполненная строчка в графах выдаст нас с головой и тогда сюда метнется помдеж выяснять обстановку.

Дежурных по роте было человек двадцать. Каждый докладывает по две-три минуты. Это давало нам почти час запаса по времени. Но кончится этот час и мне все равно придется идти и докладывать. Если я доложу об отсутствии двух человек, а они придут под утро обкуренные и счастливые, это значит, что я честно сдам на расправу шакалам двух пацанов, вместо того, чтобы не выносить сор из избы, не позорить карантин и самому принять меры к их воспитанию. Если я доложу, что весь личный состав отдыхает по распорядку, а утром выяснится, что эти двое рванули в банду, то я стану их соучастником и дальнейшие мои объяснения будет выслушивать военный трибунал. Сдавать своих — стыдно, сидеть в тюрьме — скучно.

Положеньице…

Рахим, Панов, Рыжий — никто из них, сидевших рядом со мной, не хотел быть на моем месте. Я и сам на своем месте быть сейчас не хотел, но докладывать — надо.

— Давайте, подождем, — предложил я, — может, они еще вернутся?

— Точно, — Панов постарался меня приободрить, — они сейчас где-нибудь у земляков. А у земляков есть свой дежурный по роте, который напомнит им, что неплохо бы доложиться в карантине.

— А ты что, забыл как сам в полк приехал? — напомнил мне Рыжий мою молодость, — Ты же в первый день на губу попал! У земляков своих засиделся и пропустил вечернюю поверку. Эти-то хоть малость в полку пообтерлись, а ты с первого же дня стал на дисциплину забивать.

Что тут ответишь? Все правда: в первый же вечер после прибытия в полк я загостился у земляков, пропустил поверку и утро встречал на гауптической суровой вахте. Только я — это я, и второго такого младшего сержанта Семина для роты не надо: перебор выйдет. Я оставил пацанов сидеть в курилке, а сам пошел в модуль и, не раздеваясь, лег на койку, свесив сапоги в проход. Карантин уже отбился и спал. Что мне следует докладывать в штабе, я не знал: просто лежал и смотрел при тусклом свете дежурного освещения как медленно ползет минутная стрелка по циферблату.

От входа послышались шаги и в спальное помещение вошли Гафуров и маленький узбечонок. Часы показывали без четверти одиннадцать. Я присел на кровати и окликнул их:

— Оу! Оба — сюда.

Расхлябанной походкой они подошли к моему проходу. Своей нарочитой развязностью, расслабленными как у дембелей ремнями и обкуренными рожами они расстроили меня еще сильней.

— Где вы были?

— А чо? — тупо переспросил узбечонок.

— Вы где были, уроды, я вас спрашиваю? — объяснять духам то, что за них, придурков, люди отвечают и за них люди волнуются, что они, бараны, находятся не дома в кишлаке, а в Афгане, где может всякое произойти, особенно ночью, рассказывать все тонкости и последствия ночной жизни и взывать к благоразумию двух остолопов, я посчитал излишним, — Отвечать, когда старший призыв спрашивает!

— А чо ты нам сделаешь? — заржал Гафуров.

Ну да — что я им могу сделать, в самом деле? Их — двое, я — один: остальные сержанты сидят в курилке на улице. Вдобавок, человек шесть духов проснулись, оторвали головы от подушек и смотрят в нашу сторону. Сочувствуют они явно не мне. Им самим интересно посмотреть как их призыв обломает сержанта из старшего. Что я могу сделать против чемпиона полка и мастера спорта по боксу и всего молодого пополнения? Да ничего я не могу сделать! Нечего мне противопоставить против мастера спорта, который здоровее меня и который, я сам видел, сегодня днем уделал на ринге Серегу Панова. И против сотни пацанов, готовых придти Гафурову на помощь, мне тоже возразить нечего. А мне на помощь придти некому: ночь на дворе, все спят. А утром уже будет поздно.

"Все! Откомандовался, младший сержант!"…

Вот только почему меня обнимают чьи-то руки? Локтевой сгиб умело лег мне на горло и, чтобы не задохнуться, я подаюсь корпусом в ту сторону, куда меня тащат…

Ко мне начала возвращаться память и я нашел себя, стоящим на Гафурове, в руке у меня была железная табуретка и я каблуком как конь копытом бил по грудной клетке мастера спорта. Узбечонок заснул прямо на полу в проходе, вероятно геройски пав после первого же моего удара. Рыжий держал меня за плечи, Рахим двумя руками вырывал табуретку, а Панов душил меня, стаскивая с Гафурова.

— Андрюх-Андрюх-Андрюх! — ворковали мне в уши все трое, — Ты чего? Успокойся. Все нормально. Давай, приляг пока…

— Что я вам сделаю?! — я с рёвом скинул с себя всех троих сержантов, подскочил к лежавшему боксеру и занёс кулак.

"Добить!" — стукнуло в мозг, — "Наглухо!".

Кулак мой задержался на мгновение. Воспользовавшись секундной задержкой, три моих однопризывника снова навалились на меня и силой оттащили от окровавленного духа.

— Тихо-тихо-тихо, — чья-то рука гладила меня по волосам, — всё хорошо, все уже разобрались, теперь нужно успокоиться.

Я лежал на кровати, Рыжий сидел у меня на ногах, а Панов с Рахимом прижимали плечи к одеялу. Все мы тяжело дышали, переводя дыхание. Мне не верилось, что это я один уработал двоих. Я переводил взгляд с неподвижного узбека на распластанного Гафурова, который сплевывал сукровицу изо рта и рукавом промокал разбитое в кровь лицо.

"Это я их так?!" — не верил я своим глазам, — "Я же совсем не умею драться! Неужели тот крик, который я слышал минуту назад, был мой собственный крик? Это же я сам кричал когда мои кулаки месили мясо на Гафуровском лице?".

Я посмотрел на свои руки: костяшки пальцев были сбиты, по ребру ладоней шли глубокие ссадины — следы попаданий по зубам. Никто из молодых, разумеется, не спал и счастье мое, что на мой боевой клич не прибежал помдеж со сменой караула. Духи смотрели на меня со своих кроватей с выражением первобытного страха, будто каждый из них мысленно побывал сейчас в шкуре отделанного по всем правилам Гафурова.

— Отбой быля? — прикрикнул на духов Рахим, — Всем спать!

Молодые быстренько откинулись на подушки и с головой укрылись одеялами.

— А ты чего тут разлегся? — Рыжий повернулся к Гафурову, — Смерти своей ждешь? Быстро встал и пошел умываться! И друга своего захвати.

Гафуров, недоверчиво поглядывая в мою сторону, поднялся на ноги, подобрал узбечонка и понес его в умывальник. Только когда они исчезли, меня, наконец, отпустили.

— Ну ты даешь, — Рыжий слез с моих ног.

— Мы думаль ты их убошь, — Рахим зацокал языком.

Последним меня отпустил Панов:

— Ты сам-то умойся и иди, докладывай.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать два часа сорок девять минут.

Капитан-дежурный исподлобья посмотрел на меня:

— А тебе, младший сержант, особое приглашение на доклад нужно? Все уже давно доложились. Ты — последний в полку.

— Виноват, товарищ капитан, — я шмыгнул носом, — порядок в роте наводил.

— А кулаки почему у тебя в ссадинах?

— Отжимался на спор, — соврал я не сморгнув.

На следующий день после завтрака я обнаружил на дорожке перед модулем два бэтээра. Саперы что-то носили из своего модуля и укладывали через боковые люки в десантные отделения. Двигаясь мне на встречу, бэтээры огибали полковые разведчики в полном боевом снаряжении. Я различил своего однопризывника Вадима. На нем был десантный комбез, броник, каска, плавжилет, а кроме АКСа за спиной, к ноге был приторочен нож разведчика. Было видно, что парень собрался серьезно воевать.

— Ха! Вадюха! — обрадовался я, — Ты куда так грозно вырядился?

— Да так… — неопределенно ответил Вадим, давая понять, что "кое-то" остается в полку, пока нормальные пацаны дела делают, — Саперов надо сопроводить.

— Ну, до вечера. Ты заходи, если что, — пожелал я ему.

Бэтээры в расположении полка не говорили мне ни о чем хорошем. Если это рядовой выезд, то бэтээры для него укомплектовываются в парке. Если это выезд на войну, то почему идут только три бэрээмки разведроты и два экипажа саперов? Для патруля — машин слишком много, для войны — слишком мало. Ну что такое пять машин?

Бэтээры вместе с саперами уехали на выезд, а на их месте стала образовываться небольшая толпа, до которой мне не было никакого дела.

А напрасно.

До утреннего развода оставалось еще почти полчаса, я прилег поверх одеяла в ожидании построения, когда ко мне подошел вчерашний узбечонок. Храбро глядя мне в глаза он со злорадной наглостью сообщил, что "меня зовут на улице".

Без задней мысли я вышел на крыльцо и увидел, что толпа, которая собиралась пять минут назад уже собралась и состояла из одних бабаёв. Весь цвет полкового чурбанья стоял у модуля в ожидании моего появления.

— Спускайся, сержант, — крикнул кто-то из толпы, — разговор к тебе есть.

Не нужно было быть телепатом, чтобы уяснить себе суть предстоящего разговора еще до его начала. Меня сейчас всем гуртом поволокут за модуль и человек сорок, не меньше, чурбанов станут мне безнаказанно мстить за своих земляков, которых я так неосторожно и грубо уронил минувшей ночью.

День для меня померк, не успев начаться.

Сквозь навалившуюся на меня тоску от грядущей жестокой расправы да еще и на глазах у сотни любопытных духов, в голове все-таки запульсировало:

"Пусть они меня уроют, но по крайней мере одному в рожу я дать успею!".

— Спускайся, сержант, — нехорошо улыбаясь, стадо кольцом окружала крыльцо.

— Я твой нюх топтал, — кипятился возле крыльца щуплый кладовщик продсклада, — спускайся сюда.

Голос Рыжего за моей спиной негромко кому-то сказал:

— Беги в разведвзвод и второй взвод связи, поднимай наш призыв.

Меня сзади оттолкнули в сторону, юркий дух сбежал с крыльца, а вперед меня вышли Рыжий, Панов и Рахимов. У Вовки и у Сереги ремни уже были намотаны на руку, а Рахим и не собирался драться. Он спустился с крыльца, ввинтился в толпу в том месте, где стояли чурбаны его родной четвертой роты и стал им что-то объяснять по-узбекски, показывая то на меня, то на узбечонка, заварившего всю эту кашу. Человек семь чурбанов отделились от толпы и отошли в сторону. Теперь нас было трое против тридцати, но я уже видел, как к нам от палатки разведвзвода бегут четыре пацана с нашего призыва, на ходу наматывая ремни на руки, а от нашей палатки спешат Женек, Тихон и Нурик.

Десять к тридцати — равный счет. Это минимальное соотношение сил, при котором чурбанье решается вступить в драку со славянами.

— Это кто это тут такой борзый?

Вот уж кого я сейчас не ожидал увидеть, так это Амальчиева.

— Это кто это тут такой борзый, я спрашиваю? — Тимур с наигранным удивлением разглядывал толпу чурок, которые сникли при его появлении.

— У кого тут вопросы к сержанту появились? — Амальчиев толкнул в грудь сперва одного, потом другого чурбана, — У тебя вопросы? Или может у тебя? Кто это тут такой дерзкий?

Разведчики и связисты уже успели к нам подбежать и теперь только ждали сигнала к атаке, зажав в левой руке латунные пряжки намотанных на запястье ремней.

— Да понимаешь, Тимур… — стараясь держаться важно, из толпы вышел чурбан, очевидно самый авторитетный.

— Это кто мне в лицо пивом дышит? — обернулся на него Амальчиев, — а ну брысь отсюда. Вы все — брысь.

Я оценил остроту: ближайший пивной ларек находился недалеко, в Термезе, всего восемьдесят километров по прямой. Вот только охранялся он не Советской Армией, а Пограничными Войсками, оседлавшими Мост Дружбы. И ходу мне в тот ларек еще пятнадцать месяцев не будет. Эх, пиво, пиво! Где оно? Последний раз я пил его в самоволке в Ашхабаде. Когда-то еще мне доведется сдувать пену с края кружки? А по здешнему климату неплохо было бы присесть где-нибудь в тенечке с трехлитровой баночкой. Не торопясь разломать тараньку… Пошелестеть чешуей…

Мне захотелось пить.

Чурбаны, поняв, что промедление может обернуться для них расправой ничуть не меньшей, чем они готовили для меня, поспешили на развод.

— Привет, Сэмэн, — Тимур подошел ко мне поздороваться, — ты чем так встревожил наших чурбанов?

— Да-ах, — я пожал ему руку, — ночью двоих чурок на пол уронил.

— Мало, — пожурил меня гроза полковых чурбанов, — в следующий раз меня зови. Вдвоем мы их в штабель сложим.

— Спасибо тебе, бача, — я повернулся к разведчикам и связистам, — Спасибо вам, пацаны.

Я каждому пожал руку, здороваясь и благодаря одновременно.

— Пойдемте, перекурим это дело, пацаны, — предложил я, — а то я что-то понервничал с утра.

Пацаны, сославшись на скорое построение на развод, отказались и пошли к своим палаткам.

В курилке ко мне подсел Гафуров. Я посмотрел на него без приязни, но гнать не стал.

— Товарищ сержант, не думайте на меня, пожалуйста. Это не я их привел.

У него в голосе было столько тревоги за то, что на него могли подумать будто он, не умея решить своих проблем, позвал на помощь земляков, что я ответил почти дружески:

— Я знаю, Рафик. Ты бы не стал.

— Товарищ сержант, не трогайте Усмонова. Мы с ним сами, своим призывом разберемся.

— Хорошо, не трону. Иди, стройся: время уже.

— Мы все поняли, товарищ сержант, — тихо, но внятно сказал Гафуров, — не бейте нас больше, пожалуйста.

— Иди в строй.

Гафуров встал, но на выходе из курилки столкнулся с Плащовым. Старший лейтенант рукой остановил его и втолкнул обратно. Несколько секунд он оценивающе переводил взгляд с меня на молодого. У молодого на лице бордовыми подтеками был совершенно отчетливо и ясно написан мой приговор — дисбат.

— Кто вас избил сегодня ночью, товарищ солдат? — строго спросил Плащов.

— Так это же… Товарищ старший лейтенант… Вчера… На спортивном празднике… Я ж по боксу участвовал. Первое место занял, — вывернулся Гафуров, не глядя в мою сторону.

Плащов, вероятно прикинул в уме ситуацию, и решил, что если бы молодого солдата избил я, то мы бы не сидели сейчас так тихо и мирно в курилке вдвоем с избитым.

— Марш, строиться, — это он сказал для нас обоих.

День как день: развод, занятия, обед, только с самого утра он пошел как-то наперекосяк. Сперва два саперных бэтээра посреди дороги, потом монгольская орда.

Плащов этот еще…

Гафуров, конечно, сказал то, что он и должен был сказать, но если бы он раскис, то два года "дизеля" я бы выхватил совершенно точно. Уж Плащов бы для меня постарался…

Ближе к обеду я увидел как от КПП в сторону своего модуля идут три сапера, которые утром уехали с разведчиками. Странно было увидеть их троих — уезжали-то они большой оравой. Одного из них я знал: это был Резван, с которым я познакомился на губе в день моего приезда в полк. Губа сближает людей и я махнул своему приятелю, тем более, что мне очень хотелось узнать куда они ездили:

— Оу! Резван! Пойдем, покурим.

Резван подошел, кинул бронежилет на крыльцо рядом со мной и сел на него.

— Куда ездили? — начал выпытывать я.

— В Мазари.

— В дукан?

— Нет. Духи за Мазарями газопровод заминировали. Ездили мину снимать.

— Сняли?

— Нет пока.

Мне показалось странным, что где-то под Мазарями стоит мина, а сапер Резван сидит рядом со мной.

— Зачем тогда ездили? — уточнил я на всякий случай.

— Сказал же: мину обезвреживать.

— Так почему не обезвредили? И почему ты здесь, а не возле мины?

Горячий и вспыльчивый как все даги, Резван рассердился на меня:

— Как ее снимешь?! Там двести килограммов фугаса и сверху маленькая мина противопехотная стоит. Вот вся эта беда поставлена на неизвлекаемость.

Я знал эти мины. Крохотные, с кулак, они имели два взрывателя — верхний и нижний. У каждого взрывателя была своя чека. Верхний взрыватель срабатывал при надавливании: наступил ботинком — ба-бах — и нет ноги. Нижний был устроен хитрее: выдергивалась чека, мина ставилась на предназначенное место, нижний взрыватель утапливался в корпус. Теперь, если кто-то оторвет мину от поверхности, утопленный в нее взрыватель выскочит из корпуса и мина сработает. Трогать эту мину нельзя. Можно только подорвать на месте. На это и был расчет басмачей: что, подрывая маленькую противопехотную мину, саперы подорвут большой фугас и газопровод сгорит в синем пламени. Со стороны это будет выглядеть так, будто шурави сами взорвали этот газопровод.

— И что же теперь с той миной делать?

— Там наш ротный остался.

— Один?

— Зачем — один? С ним командир второго взвода еще.

— А вы? Вы почему уехали? — легкое подозрение в трусости шевельнулось во мне.

— Ротный нас отослал. Он даже своего заместителя прогнал, только взводного при себе оставил. Сказала, что если он ее не сможет обезвредить, чтоб рота не осталась без командира.

— И вы уехали? Командира своего бросили?!

— Не "бросили", а выполнили приказ, — строго поправил меня Резван, — мы им плащ-палатки свои оставили, от ветра. А десять человек возле одной мины… Только мешать будут.

— А разведка? С ними?

— С ними. Только ротный приказал им на пятьсот метров отъехать.

Я представил как сейчас где-то в предгорьях, укрываясь от ветра за плащ-палатками, колдуют над неизвлекаемой миной два офицера… и поблагодарил Бога за то, что он не сделал меня ни сапером, ни офицером.

— Это еще что! — вспомнил Резван, — я когда еще духом был, у нас в роте случай вышел… Ездили разминировать Хайратон.

— А он что? Был заминирован?! — я удивился тому, что какой-то сумасшедший душман рискнет ставить мину возле самой советской границы.

— Ну да, был. Еще при вводе войск. Наша же рота и минировала. Только это было года четыре назад и все, кто минировал давно уже ушли на дембель или заменились, а карту минных полей в штабе потеряли. Вот и работали щупами и миноискателями.

— Как это можно потерять документ из штаба? — не поверил я.

— Ты что? Первый год служишь? Ты нашей армии не знаешь?

Я служил не первый год, нашу армию знал как раз очень хорошо и поэтому сразу поверил. В штабе — могут. Если писарюга Певцов потерял совесть, то уж карту его приятель-писарчук потеряет непременно.

— Что там вышло, в Хайратоне-то? — подвел я Резвана ближе к теме.

— А-а… В Хайратоне-то? Да дедушка там наш один подорвался.

— Насмерть? — ужаснулся я такой глупой смерти.

— Зачем — насмерть? Руки оторвало. Обе. Вот так — повыше локтя, — Резван показал как саперу оторвало руки и мне стало нехорошо.

— Так он на своей же мине подорвался?! — меня передернуло от внезапного озноба.

— А какая разница? Мина — она мина и есть. Не разбирает кого взрывать.

Нехороший какой-то разговор вышел. Безрадостный. Вообще день получился неудачный. Если уж с утра не задалось, то к вечеру нечего ждать хорошего. К ужину саперы с разведчиками не вернулись. Наоборот, после обеда от разведки на Мазари ушло еще три бэрээмки и я видел, как экипажи заливали воду в термосы и получали сухпаи на складе перед выездом. Значит, там дело серьезное и разведка будет охранять саперов всю ночь и дальше — сколько потребуется. Но с другой стороны, раз выслали усиление на ночь, то все пока живы — мина еще не взорвалась.

Командир инженерно-саперной роты сумел снять мину и обезвредить фугас.

На следующий день часам к одиннадцати утра семь машин вернулись с выезда в полк…

Небольшую колонну из шести бэрээмок и одного бэтээра мы заметили издалека, еще до того как она свернула с бетонки к полку. Доехав до ворот КПП, все, кроме одной БРМ, повернули в парк, а экипаж оставшейся бэрээмки с такой яростью стал открывать ворота, что чуть не сорвал их с петель. Едва распахнулась только одна створка ворот, как механик дал газу и бэрээмка, дернув носом, понеслась к модулю полкового медпункта.

Мне было интересно узнать подробности разминирования: дело нерядовое — снять мину, поставленную на неизвлекаемость. Мне хотелось расспросить пацанов: как там дело обошлось? что они видели? Хотя за пятьсот метров от самой мины, конечно, видеть они могли немногое. За последними новостями к ПМП стягивались полковые пацаны. Заодно еще и поглазеть: кого там сегодня ранило.

Механик остановил БРМ возле входа в медпункт. Разведчики отворили двери десантного отделения и стало видно две пары ног. Тела лежали на сиденьях вдоль бортов, ногами к выходу из десантного отделения. Одна пара ног в неновых ботинках была забрызгана кровью, вторая, в солдатских сапогах, была в чистом хэбэ. Разведчики взялись за эти ноги и стали вытягивать тела наружу. Двое залезли в десантное и подавали.

— Хрена встал?! — огрызнулся на меня один, — Помогай!

Я принял убитого пацана подмышки и тут же по локоть перепачкался в его крови: у убитого не было головы и белая обломанная кость позвоночника торчала из хлюпающей бордовой жижи в воротнике.

Пацаны, окружившие бэрээмку, увидев тела убитых, стали стаскивать шапки. Желая как и я узнать подробности про выезд и про разминирование, они увидели смерть и замолкли, только широко распахнутыми от волнения глазами молча провожали убитых, пока их заносили в ПМП.

— Сюда, сюда несите, — показывал дорогу капитан медицинской службы, медик полка.

Его белый халат, накинутый поверх хэбэшки, тоже испачкался кровью.

Когда мы положили убитых на носилки и вышли, пацаны еще не расходились. Несколько десятков человек стояли перед дверьми, в которые только что занесли двух убитых. Бэрээмка взревела и, развернувшись на месте тронулась на стоянку в парк. Разведчики, опустив головы, побрели к себе в роту сдавать оружие. Было понятно, что они злы и опечалены. Любой, кто случайно зазевавшись попался бы у них сейчас на пути, принял бы на себя весь взрыв бессилия и стыда, накипевший в них. Бессилия, что не уберегли, не предупредили, не опередили смерть и стыда за то, что сами остались живы, хотя ни в чем и не виноваты.

Я осмотрелся: живот и рукава были в крови и нужно было срочно стираться. Я двинул за разведчиками и догнал Вадима.

— Кто? — я дотронулся до него.

Вадим нес автомат на плече, держа его за ствол, а другой рукой волочил по земле свой броник. В нем ничего не напоминало того бравого вояку, который попался мне навстречу вчера утром перед выездом.

— Замполит и дух, — буркнул он.

— Нормальный у вас был замполит?

— Душа-человек, — кивнул Вадим, — поэтому и жалко. Новый неизвестно какой будет.

— Как их?.. — у меня не выговорилось слово "убили".

Вадим ответил, продолжая идти, глядя себе под ноги:

— Уже за Мазарями. До Фрезы было рукой подать. Козёл из сухого арыка вынырнул, дал один только выстрел и снова нырнул. Мы и не увидели его и не поняли сначала что произошло. Стрелять… А куда стрелять? Нет никого. Ушел. Граната попала под башню. Башня цела, бэрээмка цела, а замполит и механик… Механику вообще голову оторвало.

Я представил себе как пацаны возвращались в полк. Высунув голову из люка механик ведет бэрээмку. Рядом сидит на броне замполит. Позади башни также на броне сидят разведчики. Настроение у всех приподнятое. Мину сняли. В полку обед и баня. День без занятий. Вечером — фильм.

И тут между замполитом и механиком влетает кумулятивная противотанковая граната.

Мы подошли к модулям. Вадиму нужно направо, мне налево.

— Ты это… — Вадим остановился, — механик был из вашего карантина. Тот самый, помнишь?

Я помнил.

На третий день существования карантина вечером в расположение зашел веселый старший лейтенант: замполит разведроты. Он поздоровался со всеми, отсыпал пару шуток и спросил:

— Механики-водители в карантине есть? Кому надоело сидеть в карантине, шаг вперед.

Ему ответили не сразу и он добавил:

— Ну, кто хочет служить в полковой разведке? Если есть механик — сегодня же зачислю в роту.

Вышел какой-то паренек, тихо мяукнул, что он-то как раз и есть механик, а на гражданке был трактористом в колхозе. Старший лейтенант отобрал у него военник, ушел в штаб, а через двадцать минут пришел обратно, вернул военный билет владельцу и позвал:

— Забирай вещи и пошли в роту.

Механик, счастливый и довольный, показывал товарищам свой военник, в котором черной тушью на пятнадцатой странице было проставлено, что он не какой-то там "рядовой Пупкин", а самый настоящий механик-водитель разведроты Н-ского полка в/ч п/п. Духи, которые оставались в карантине тогда очень завидовали механику: еще бы — он уже в своем подразделении. Теперь будет спокойно заниматься своим делом и ему не надо бегать на тактике, стрелять и окапываться. Провожая его, наверняка каждый из них думал: "скорей бы эта мура кончились — задолбали сержанты". А теперь…

Убитый дух пробыл в полку две недели. Это был его первый выезд. Обидней всего было то, что его убили под Мазарями.

Под Мазарями!

Рядом с полком!

До Мазари-Шарифа было меньше двадцати километров и выезд туда никогда не считался за боевой выход. Офицеры и прапорщики после получки совершенно спокойно ездили туда отовариваться в дуканах. Между полком и Мазарями еще стояли городок комендачей и блок-пост Фреза. Местность вправо и влево от дороги ровная как стол. Кто мог подумать что возле Мазарей, считай у нас под носом, могут обстрелять?

Я подумал, что Мазари-Шариф — самый северный город Афганистана. От Союза его отделяет восемьдесят километров ровной и безжизненной пустыни. Со сторожевой вышки глухой тихой ночью видно зарево на севере — огни Термеза. И если возле самой советской границы гибнут люди…

По рассказам дедов, последний раз полк обстреливали давно. Год назад. Какой-то сумасшедший на пикапе "Тойота" скинул с кузова брезент и выпустил по полку коробку патронов из ДШК. Прямо с дороги. Но, если бы он даже решился подъехать к полку в плотную и расстрелять КПП, то скорее всего он смог бы уйти безнаказанно: полк с северной стороны не охранялся. Позиции огибали полк подковой с запада, юга и востока. С севера полк позициями прикрыт не был и пока по тревоге поднимался бы личный состав, водители выгоняли из парка машины, экипажи занимали места — рисковый басмач на своей "Тойоте" успел бы доехать до Айбака.

И замполита было жалко: сразу видно — хороший был мужик. Пришел в карантин с шутками, прибаутками. Командира из себя не корчил, а нужного человека сразу нашел. Нашел и сразу же без волокиты уладил дела в штабе и перевел его к себе в роту. Повезло разведке с замполитом…

Но его сегодня убили.

Подходило время вести молодых в столовую. Я построил духов в колонну по четыре, оставалось только скомандовать: "с места, с песней шагом — марш", но что-то остановило меня. То, из чего потом разовьется жалость к людям и сострадание к их несчастьям, проклюнулось сейчас во мне и дало первый робкий росток. Мне захотелось по-человечески, насколько позволяет Устав и разница в сроке службы, пожалеть и ободрить этих пацанов, которые ненамного моложе меня. Молодые уже знали о случившемся и о том, что погиб их однопризывник. Не было обычной веселой и дурашливой суеты перед построением. Никто не толкался, не шумел, не подкалывал. Рота послушно и молча построилась. Молодые, чтоб не встречаться ни с кем взглядами, старались смотреть себе под ноги или на меня, как будто в ожидании команды.

— Рота! — почти крикнул я, но продолжил уже тихо, — напра-во.

Молодые удивились, но команду выполнили и повернулись ко мне лицом.

Передо мной стояли сто тридцать два духа.

"Один выбыл, трое в наряде", — привычно отметил я про себя раскладку.

Передо мной стояли молодые пацаны, а я стоял перед ними и я поймал их взгляды. Они смотрели на меня и ждали объяснений неизвестно чего. Как будто я им сейчас все объясню и успокою. Как будто я намного умнее и старше их.

— Пацаны, — я старался говорить спокойно, — вот уже и из вашего призыва… Я не знал пацана, которого сегодня убили, но его знали вы. Его знали те, кто с ним вместе был в учебке и кто с ним вместе приехал в Афган. Расскажите о нем другим. Расскажите, каким он был пацаном. Расскажите, чтобы о нем помнили и сами помните о нем.

Я снова поймал взгляды молодых.

Это были другие взгляды.

Если бы сейчас моим духам отдали команду "фас", они бы руками разорвали батальон душманов. Зубами бы загрызли.

А еще я подумал, что не запомнил лица погибшего сегодня духа. В карантине он побыл неполных три дня, вдобавок, не в моем взводе. Мне тогда не до него было — своих бы в лицо и по фамилиям запомнить и не путать с точно такими же, но с соседних взводов. Не запомнил я его. Совсем не запомнил. Среднего роста, в хэбэ и шапке…

Весь полк — в хэбэ и почти все — среднего роста.

Первая смерть, с которой я столкнулся в Афгане была безлика.

15. Создание шедевра

Гибель двух разведчиков на подъезде к полку напомнила нам, что мы служим в Афгане. Что смерть тут не разбирает: дух ты или дембель, рядовой или старший лейтенант. Что каждый день, каждый час вращается страшная рулетка и твой номер выпадет внезапно и непоправимо.

Я как-то помягчел к духам. За год службы во мне никто не видел человека. Для всех я был сначала курсант Семин, потом — младший сержант Семин. Привыкнув к тому, что никто меня в армии не считает за человека, я и сам перестал видеть людей вокруг себя. Баценков — майор, Скубиев — капитан, Плащов — сволочь, Полтава — дед, Кравцов — черпак. Друзья были, но они были только в своем призыве: Женек, Нурик, Тихон, Рыжий, Панов, Рахим, Амальчиев. Все мы были одного призыва. Нас объединял срок службы: время призыва на действительную военную службу и примерный срок увольнения в запас. В духах я людей тем более не видел. У них даже имен не было. Рафик Гафуров был для меня просто "рядовой Гафуров", а чемпион полка по шахматам Виталик Коваленко — "рядовой Коваленко". Когда мне нужно было к кому-то обратиться, я не орал на весь полк "Мишка, иди сюда", а просто приказывал: "товарищ солдат, ко мне", точно так же как и мне вышестоящие приказывали: "товарищ сержант, ко мне". Я никого не просил: я ставил задачу. Я никого не наказывал — я накладывал дисциплинарное взыскание. Я никого не бил — я проводил индивидуальную разъяснительную работу. Точно так же как и меня весь последний год никто не просил, не наказывал и, можно сказать, не бил.

Нас не били. Нас воспитывали

Это так в Армии называется.

Но с гибелью разведчиков изменилось мое отношение к духам, вверенным моим заботам и попечительству. Мне их стало почти жалко. Я по-прежнему готов был жестко пресечь даже намек на неповиновение, покарать кулаком за излишне смелый взгляд в глаза, но начал замечать в них хорошее.

На спортивном празднике блеснули.

На тактике не "умирают".

Одеты опрятно.

Строем лучше всех в полку ходят и громче всех орут песню.

Никто не проболтался Плащову, что это я уронил Усмонова и Гафурова.

В столовой не "парашничают". Видно, что проголодались и жрать хотят как багдадские бродяги, но за столом держат себя степенно и чинно. И правильно: суета в столовой — признак дурного воспитания. Мы, когда сами были духами, как бы сильно не были голодны, садились за стол с таким видом, будто только что пришли со свадьбы.

Потому, что имели гордость и наши духи тоже ее имеют, а значит, через полгода, когда наш призыв станет дедами, полк пополнится достойными черпаками, продолжателями славных армейских традиций.

К вечеру следующего дня объявили, что полк выходит на операцию.

Всем сержантским составом мы метнулись на розыске Баценкова, но тот был на совещании в штабе. Не желая дожидаться нашего "царя и Бога" и тяготясь неопределенной двусмысленностью своего положения, мы вчетвером пристали к Скубиеву.

— А мы?

— Что — вы? — шевельнул усом энша батальона.

— И мы хотим на операцию.

Скубиев осмотрел нас и сделался недовольным:

— А молодых куда прикажете распределять? Полк уйдет на операцию, в подразделениях останется только суточный наряд. Кто с ними будет заниматься?

— Так, товарищ капитан, — я никогда не жаловался на память, — когда сержантов осенью раскидывали по подразделениям, полк тоже был на операции.

Кажется я Скубиева еще больше рассердил:

— А ну, смирно, сержанты! — совсем строго приказал он, — Сказано же: некуда людей распределять. Никто ответственность за них на себя не возьмет. Марш обратно в карантин и занимайтесь с молодыми. Я тоже никуда не еду, так я же не бегу к командиру полка: "возьмите меня, товарищ подполковник".

— А вас-то за что, товарищ капитан?

— Ни за что. Просто Марчук едет на операцию, а меня оставляют ответственным по полку. Кругом! — подытожил он, — В карантин бегом — марш!

Через день, когда полк уехал на операцию, а в пункте постоянной дислокации кроме нас и духов остались только две смены караула и суточного наряда, сержантский состав карантина собрался на производственное совещание. На повестке дня стоял только один вопрос: "как жить дальше будем?".

В пассиве у нас было сто тридцать духов, от командования которыми не отмажешься никак. Из-за того, что молодых оказалось некуда распределять, мы теперь из командиров взводов превратились в пастухов и нянек. Если с молодыми что-то случится, если кто-нибудь из духов застрелится, повесится или рванет в банду, то в первую очередь в особый отдел потянут нас. Это понимали все четверо. Еще в пассиве у нас был оставленный в полку Скубиев. Как любой нормальный начальник штаба, капитан был въедлив в делах службы. Ни в какой наряд он не пойдет, не его это дело: он — ответственный, значит, может ходить по полку руки в брюки и докапываться до любой мелочи. Полк сейчас на нем и по сути, он заменяет все полковое начальство. Посадит на губу — просидишь до дембеля. Поэтому, со Скубиевым нужно держать ушки на макушке. И, наконец, в очень большом пассиве у нас был Плащов, тоже оставленный в полку.

На этом, собственно, и заканчивались минусы нашего положения. Начинались одни сплошные плюсы.

Во-первых, Скубиев целыми днями в карантине сидеть не будет: на нем висит целый полк. Хорошо, если он хоть раз в сутки найдет время, чтобы зайти в карантин.

Во-вторых, Плащова оставили не нас караулить, а ходить дежурным по полку. В наряд заступать он будет через сутки. Следовательно, утро и день после наряда он будет отсыпаться и готовиться к следующему наряду.

В-третьих, личный состав молодого пополнения приведен к нормальному бою, команды старших по званию и сроку службы выполняет беспрекословно, точно и в срок, да и пацаны они, в сущности, неплохие.

Слушали — постановили:

За Скубиевым силами духсостава карантина установить визуальное наблюдение в светлое время суток. Проще говоря, трое наиболее сообразительных молодых, должны были с утра до ночи, маскируясь под складки местности, укрываясь за естественными и искусственными препятствиями, отслеживать маршруты движения и место пребывания ответственного по полку капитана Скубиева. Журнал наблюдения не вести, доклад обстановки каждые полчаса.

Встречи со старшим лейтенантом Плащовым предотвратить путем вывода личного состава из расположения. В полк приходить только на прием пищи, написание писем на родину в темное время суток и на отдых с двадцати двух ноль-ноль до шести ноль-ноль. Словом, если мы не хотим встречаться с Плащовым, нужно как можно меньше сидеть в модуле и больше бывать на свежем воздухе в окрестностях полка. Дежурный по полку не имеет права покидать дежурку и дольше чем на десять минут Плащов из штаба отлучиться не сможет. Во время своего дежурства он нас разыскивать не станет, а на следующий день ему нужно выспаться и будет просто не до нас.

С духсоставом несколько сложнее, но тоже — ничего страшного. А вообще — не было такого уговора: не брать нас на операцию! Нас в карантин откомандировали только на две недели, а сейчас выходит, что мы должны тут париться до Матрениных заговений. Неизвестно, когда полк вернется с операции и теперь мы как колодники пристегнуты к карантину. Командовать нам уже надоело. Я, например, всласть накрасовался перед строем еще в первую неделю и теперь сам хотел обратно в строй, а не командовать им. С нами поступили некрасиво, а раз так, то не будет большого греха, если мы станем рулить карантином не каждый день, а по очереди. Тут же уговорились, что командуем через день: сутки карантин за Пановым и Рахимом, следующие сутки пацаны отдыхают, а карантин на мне и Рыжем.

И оказалось, что так можно жить.

В распорядке дня карантина ничего не поменялось, разве что зарядку в отсутствие в полку шакалов усложнили двумя новыми упражнениями: "конный бой" и "в слона".

Конный бой — это просто. Карантин строится в две шеренги. Первая шеренга — буденовцы, вторая — белые. Обе шеренги рассчитываются на первый-второй. Первые — всадники, вторые — кони. Всадники взнуздывают коней и кони несут их в сабельную атаку на врага. Победил тот, кто последним усидел на своем коне. Проигравшая команда утешается на турнике. Победители курят в тени, наблюдая за физическими страданиями проигравших. Понятно, что на турник лезть не хотел никто, поэтому схватки были яростными и беспощадными. Всадники сталкивали всадников, кони буцкали коней ногами. Крики "ура!", мат, пыль до небес. Потом — тишина… и только семьдесят человек гроздьями висят и корчатся на перекладинах, пытаясь подтянуться двенадцать раз.

"Конный бой" — спорт мужественных. Он укрепляет чувство локтя, развивает физически и закаляет волю. Если в поло играют паршивые аристократы, то в "конный бой" — исключительно отборные горные егеря Гатчинского орденопросящего горно-стрелкового полка и приравненные к ним десантники.

"В слона" — это совсем не шутки. "В слона" играют только истинные атлеты, закалившие свой дух и волю многолетними тренировками.

Играют две команды человек по десять в каждой. Первый наклоняется буквой "зю" и упирает ладони в колени. Это — "голова слона". На него ляжет вся основная нагрузка. Сюда ставят самых здоровых. Второй тоже загибается в позу прачки, обхватывает первого за талию и сцепляет руки в "замок". Все остальные пристраиваются гуськом за двумя первыми, наклоняются и, обняв талию переднего, сцепляют руки в "замок". "Слон" готов. Другие десять прыгают на этого "слона". Если кто-то из прыгающих сполз со "слона" и коснулся земли хоть носком сапога, то прыгающие проиграли и становятся "слоном". Если "слон" распался или кто-то из стоящих коснулся земли коленом, то проиграл "слон" и на него прыгают повторно. Задача прыгающих — развалить "слона". Задача "слона" — вынести всех кто запрыгнул до черты метрах в двух или скинуть кого-нибудь одного с себя.

Простые правила рождают множество тактических решений.

"Слон" может искривиться набок и запрыгнувшие, висящие друг на друге, под тяжестью собственной массы станут сползать на землю. Прыгающие тоже не шиком бриты, поэтому запрыгивают не абы как, а стараются распределиться по "слону" равномерно, а на самого слабого навесить трех-четырех человек, чтоб он рухнул. Первым прыгает самый прыгучий. Его задача пролететь всего "слона" и усесться на загривок головного. Второй прыгун должен попасть на спину первого, чтобы утяжелить нагрузку на "голову слона". Последними прыгают самые тяжелые. Их задача прыгнуть на то место, где "слон" уже начал разваливаться. Девяносто килограмм молодого мяса разгоняются, отталкиваются резко вверх и что есть дури падают поверх распластанных по "слону" тел. Выдержать падение такого бугая сможет далеко не всякий. Не всякий позвоночник не сломается, когда на него сверху обрушатся эти килограммы. Только тот, кто привык часами таскать на себе пуды снаряжения, способен устоять в "слоне". Только из устоявших в "слоне" выходят самые выносливые пехотинцы. Игра в "слона" требует мужества, самоотверженности и полного напряжения сил, а по своей жестокости уступает разве что регби.

Молодые с восторгом приняли нововведение. Синяки и ссадины, обильно появлявшиеся после каждого такого упражнения, никого не сдерживали. Все рвались в бой и все хотели играть "в слона". Бойцовский характер вверенных нам духов, поднял их в сержантских глазах. "Уставщина" в карантине стала уступать место более человечным методам воспитания и поддержания воинской дисциплины. Мы перестали гонять молодых, молодые, не желая возвращения отношений "на круги своя", не борзели и вели себя тихо.

В один из тихих бездельных дней родился эпистолярный шедевр, вошедший потом в полковые анналы.

Была наша с Рыжим очередь командовать ротой. Мы погоняли ее на тактике, после обеда усадили в модуле чистить оружие, а сами легли на койки поверх одеял. У меня было припасено "письмо счастливому солдату".

Милые, милые, романтические патриотки!

Школьницы и выпускницы, пэтэушницы и студентки слали нам свои трогательные письма в надежде завязать переписку с героем афганской войны. Не было в этих письмах ни пошлости, ни признаний. Все письма из разных уголков необъятного Союза были будто написаны под копирку:

Здравствуй, Солдат.

Меня зовут Маша Иванова. Я учусь в заборостроительном техникуме не слесаря-акушера. Живу в небольшом городке Зафуфыренске. Люблю ходить на дискотеки и слушать Пугачеву, Леонтьева, группы "Форум" и "Модерн Токинг". Адрес вашей части узнала у подруги, у которой в Афганистане служит брат. Я знаю, Солдат, что тебе сейчас нелегко. Ты каждый день идешь в бой за нашу Советскую Родину, защищая ее южные рубежи. Там, в далеком Афганистане, идет смертельная война, и все вам, героям этой войны, нужна моральная поддержка. Я буду рада переписываться с достойным Солдатом и согревать его теплом своего сердца в свободные от боев минуты…"

Ну и тому подобные трогательные и чистосердечные глупости.

Обычно "письма счастливому солдату" фильтровала рота связи, которая разбирала всю полковую почту. Ушлые связисты раздавали их по своим друзьям, а до второго взвода связи такие письма доходили лишь по недосмотру полкового звена. Но полк ушел на операцию, почта продолжала поступать и мои однокашники Щербаничи снабдили меня одним таким письмецом, только на этот раз писала на зафуфыринская Маша Иванова, а какая-то Наталья Бодня из Желтых Вод.

Я разумно посчитал, что счастливее меня и Рыжего во всем полку никого не сыскать и смело вскрыл письмо. Из письма выпала фотка симпатичной девушки, одетой во все лучшее так, как одеваются на дискотеки в глухих райцентрах удаленных от железной дороги.

Пока я читал письмо, Вовка подхватил фотографию и стал любоваться на милую девушку, так трогательно проявившую заботу о нашем досуге и боевом духе.

— Козел, дай сюда. Не тебе письмо, — потребовал я у Рыжего фотографию.

— А кому?

— Тут написано: "счастливому солдату".

— Это я и есть — успокоил он меня, — давай письмо и конверт.

На конверте был указан обратный адрес девушки.

— Зачем? — насторожился я.

— Ответ писать буду.

— Ответ?! — изумился я такой наглости, — Моей девушке?!

— С чего это она твоя?

— У меня письмо, — я показал Рыжему конверт.

— Ну и где там твоя фамилия?

— А где твоя? Верни фотку. Это моя фотка.

— Ладно, держи, — Рыжий готов был идти на компромисс, — давай ей оба напишем, раз ты такой.

Мысль понравилась: если мы напишем оба, то никому не будет обидно. А девушка сама потом решит с кем из нас ей переписываться. Я выдал Рыжему письмо, а он в обмен вернул мне фотографию. Тут же обнаружилась проблема: чистый конверт был только один, этот конверт был Вовкин, а класть два письма в один конверт как-то некрасиво. Можно, конечно, спросить конверт у молодых, но зачем ронять себя до просьб? Сами должны догадаться и принести целому младшему сержанту чистый.

Вовка приладился писать на тумбочке, я сидел пока без конверта и смотрел как Рыжий выводит адрес.

— Ну и что ты тут нацарапал, грамотей? — с издевкой спросил я у него.

— Как что? — не понял он, — Адрес.

— "Жолтые Воды"? — ткнул я в конверт.

— Ну да, — Рыжий смотрел куда я показывал и не понимал сути моей насмешки.

— Слово "желтый" пишется через "Ё", деревня, — я отвесил ему подзатыльник.

— А по-украински — через "О", — не сдавался Вовка, — Вот так: "жолтый". Даже "жовтий".

— Письмо от девушки на каком написано?

— На русском.

— Ты бы ей лучше на казахском отвечал, — посоветовал я, — а то на украинском она все поймет.

— Что ты ко мне пристал?! — возмутился Рыжий, — как умею, так и пишу.

— Пиши, пиши, — я сделал жест рукой, чтобы он продолжал писать, — пусть она всю дурь твою увидит…

И чтобы обидеть Рыжего еще сильнее, я добавил:

— …Малограмотный.

Вовка психанул — вскочил с кровати, сунул мне конверт, ручку и чистый не начатый лист бумаги:

— Пиши ей сам, раз ты такой грамотный!

Я, конечно, хотел вывести Рыжего из себя, но писать письмо вместо него я не собирался.

— А чего писать-то? — растерялся я.

— Что хочешь, то и пиши.

Даже неловко стало: взял и ни с того ни с сего вывел друга из себя. Мне захотелось загладить свою неловкость:

— Да ладно тебе. Давай, вместе напишем?

Рыжий ковырнул в носу и согласился. Начало нашему творческому союзу было положено, а Ильф и Петров перевернулись в гробах.

— Пиши! — приказал Рыжий, снова улегшись поверх одеяла, — "Здравствуй, дорогая!". Поставь восклицательный знак.

— С чего это она дорогая? — не согласился я.

— Не хочешь "дорогую", пиши "любимая".

Здравствуй, любимая Наташа

Послушно вывел я на чистом листе, стараясь, чтобы почерк был как можно меньше корявым.

— Что дальше? — я посмотрел на Рыжего.

Духи пересели чистить автоматы к нам поближе и выставили в нашу сторону свои локаторы.

— Пиши: "получил твое письмо", — продолжил диктовку Рыжий.

— Как так? Просто взял — и получил? — переспросил я.

— Хорошо. Напиши: "нашел в подбитом танке".

Твое письмо "счастливому солдату" я нашел в подбитом бэтээре.

— Дальше? — я снова выжидательно посмотрел на Вовку.

— "Пишу на каблуке убитого товарища", — подсказал он.

— Правильно, — одобрил я, — надо ее сильнее впечатлить. Жаль, что в полк посылки из Союза запрещены: она бы нам с тобой точно по банке варенья выслала.

Извини за плохой почерк: пишу на спине убитого друга. Одной рукой пишу, другой отстреливаюсь.

Я малость подредактировал текст и добавил предложение от себя. Сидящий рядом с нами духсостав оживился:

— Вы еще про ДШК напишите, товарищ сержант.

— Какой еще ДШК? — не понял я.

— Который вы об грудь сломали.

— И про духов, которых вы пачками в плен брали.

— И про американский "Фантом", который вы камнем сбили.

— И про мешки крови, пролитой вами за Родину.

Советы неслись со всех сторон и я едва поспевал записывать. В письме ДШК ломались об грудь связками, а духи брались в плен пачками. Американские самолеты врезались в землю, сбитые метким броском увесистого булыжника. Рота ржала над каждой новой фразой. В поднявшейся веселой кутерьме никто не заметил, что возле нас стоит старший лейтенант Плащов и уже несколько минут спокойно наблюдает за созданием шедевра.

— Кому вы пишите письмо, товарищ младший сержант? — почти ласково спросил он.

— Министру обороны, — насупился я на него.

— Дайте письмо сюда.

За меня заступился Рыжий:

— Он девушке своей пишет, товарищ старший лейтенант. Письмо — личного характера. Вы не имеете права…

Плащов не стал спорить. Он просто отнял у меня письмо и вышел из модуля, а я остался стоять в проходе между кроватями и хлопать ресницами ему в след.

Через десять минут прибежал дневальный штаба и крикнул:

— Младший сержант Семин! В штаб второго батальона. Срочно!

Возле нашей палатки стояли Скубиев и Плащов. Старший лейтенант Плащов сдал младшего сержанта Семина капитану Скубиеву как алкаш сдает стеклотару. Скубиев хлопал себя по ладони нашим коллективным шедевром:

— Ну, что, Сэмэн?

— А что, товарищ капитан?

Зря мы с карантином старались, пыхтели и сочиняли. Напрасно ржали над сочиненным и старательно записанным. Бедная Наталья Бодня из Желтых Вод так никогда и не узнала обо мне и о моем героизме. Замуж, разумеется, она тоже вышла не за меня.

16. Влияние литературы на умы

Я, конечно, не полный дундук.

Нет, если сравнивать меня с академиком или, скажем, с нашим комбатом, то я им скорее всего проиграю. Зато я обштопаю комбата на полосе препятствий и хоть всю Академию Наук СССР в стрельбе из АК-74. Уверен: половина из этих мудрецов автомат даже зарядить не смогут, а уж разобрать и подавно. А я его разбираю меньше, чем за три секунды — у комбата научился. И кто тогда из нас академик? Да и газетки почитываю, не отстаю, повышаю свой культурный уровень.

Весь батальон, весь полк внимательно следит за Перестройкой и читает свежие газеты. Даже чурки. Каждый номер "Комсомольской правды" был в жутком дефиците и проходил через двадцать рук. Мы у себя во взводе, раскидывая почту, не давали на роту больше трех экземпляров. Даже разведвзводу и хозсброду давали только по одному номеру, хотя для своих зажимать грех. И я читал: "Комсомолку", "Зарубежное военное обозрение", "Коммунист Вооруженных Сил", "Советский Воин". И не только из-за красивых фотографий на разворотах. Мне самому было интересно узнавать: что же такое происходит в Союзе, пока нас там нет? Вот, например, на XXVII съезд КПСС, который совсем недавно состоялся в Москве, самый молодой делегат был послан от нашей дивизии — ефрейтор из Кундуза. Не десантник, не пограничник, не летчик, а пехотинец. Следовательно, Сухопутные Войска, наша недогвардейская дивизия и наш доблестный полчок стоят выше всяких там дИсантов, погранцов и летунов. И если, допустим, на съезд делегатами избраны прапорщик из ВДВ, капитан погранвойск, полковник авиации и генерал из Москвы, то эти прапорщик, капитан, полковник и генерал как раз равны ефрейтору из нашей дивизии.

Я на гражданке даже в библиотеку был записан. Честное слово! В школьную. С первого класса и до самого полового созревания. С возрастом стало не до чтения: всё дела отвлекали. А теперь у меня свободного времени стало много и я протоптал тропу в полковую библиотеку. Я там и раньше бывал, брал книжки для ночных бдений во время дежурства, но теперь у меня совершенно неожиданно стало слишком много свободного времени: сутки через сутки. Был бы полк на месте, можно было бы пойти к кому-нибудь в гости, а так — к кому идти? Разве что к Рыжему, так он со мной в одном проходе спит, надоел уже.

В наш выходной, когда с карантином занимались Панов и Рахимов, мы с Рыжим набрали в библиотеке книг и улеглись читать. Приобщению к литературе хотел помешать Плащов. Он застукал нас прямо в модуле нагло лежащих на кроватях с книжками в руках.

— Марш заниматься с карантином! — рявкнул, было он, но не на тех нарвался.

Не на тех нарвался, старлей: мы в армии уже не первый год служим, "глупых отмазок не лепим". Перед тем, как залечь, мы предусмотрительно вымочили свои хэбэшки и вывесили их сушиться. Только в этом чертовом Афгане все сохнет на глазах: мы специально не выжимали форму и повесили ее в тени, чтобы дольше сохла, а дневальному наказали каждые сорок минут поливать ее водой.

— Мы постирались, товарищ старший лейтенант.

Плащов не поленился, сходил за модуль и нашел нашу добросовестно мокрую форму, подсыхающей на ветерке. Обнаружив наши шмотки натурально мокрыми, и рассудив, что в мокрое сержантов одевать нельзя, скрипнул зубами, показал нам кулак и вернулся в штаб.

Через час у меня с непривычки устали глаза. Я глянул в сторону Рыжего: тот читал не дыша и глаза его горели интересом.

— Интересная у тебя книга? — спросил его я, давая глазам отдохнуть.

— Очень, — не отрываясь ответил Рыжий.

— Про что?

Вместо ответа Рыжий повернул ко мне обложку. На серой обложке красными буквами было написано: "О'Генри. Рассказы".

Кто такой этот О'Генри я не знал, но вряд ли он мог написать что-нибудь интереснее того, что я сейчас только что прочитал. В библиотеке мне предложили Стефана Цвейга и он открыл для меня целый мир, доселе мне неведомый, но таинственный и манящий — Мир Женщины. Я не мог его удержать в себе, он рвался из меня наружу:

— Я сейчас рассказ такой прочитал, — начал я делиться сокровенным, — про одну бабу. Прикинь: у нее муж, семья, богатство, все дела, а она за двадцать четыре часа все это бросила и увязалась за каким-то молодым пацаном.

— Бывает, — пробурчал Рыжий, не прекращая чтения.

Мне не понравилось, что "Двадцать четыре часа из жизни женщины" в моем кратком пересказе не впечатлили Рыжего. Я вернулся к Цвейгу: меня ждали "Амок" и "Лепорелло". Старина Цвейг одну за другой разворачивал передо мной картины бурных страстей и сильных женских характеров. Из дикой азиатской действительности я переселился в тихую Европу начала века и искренне сопереживал героиням, порой ругая их за несдержанность чувств. От книги нас опять отвлекли: в модуль зашел Скубиев:

— Постирались, говорите? — понимающе смотрел он на нас.

— Так точно, товарищ капитан.

Картина ясная: два сержанта не желают командовать, "включили дурака" и вместо боевой подготовки почитывают книжечки.

— На хитрую жопу есть хрен с винтом! — Скубиев дал нам понять, что мы хорошо устроились, но наш номер с мокрой формой он раскусил.

— На хрен с винтом есть жопа с лабиринтом, — мы тоже дали понять начальнику, что фантазия наша на этом не иссякла.

— Ну-ну… — неопределенно сказал капитан, — посмотрим.

Вряд ли наш энша был сведущ в проктологии, но раз уж меня отвлекли то:

— Товарищ капитан, — спросил я, — отгадайте загадку: две дырки в одной дырке?

Скубиев снисходительно осмотрел меня:

— Тут и разгадывать нечего: твой нос в моей жопе.

— Никак нет, товарищ капитан: ваш в моей.

Рыжий заржал.

— Не понял, — удивился Скубиев, — почему это мой в твоей? Кто из нас начальник?

— Вот именно, товарищ капитан, вы, — подтвердил я, — а я начальству в жопу не заглядываю.

Скубиев подавился воздухом. Два девятнадцатилетних наглеца издевались над его капитанским достоинством. Наказать? Бесполезно. Наказать, значит признать, что старший по званию лопухнулся, сам попался на наживку и не оценил юмора.

— Ну-ну, Сэмэн, — повторил энша, — посмотрим. Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий.

Наказания не последовало, но без внимания мой юмор Скубиев не оставил.

Через пару дней мы поменялись книжками и я стал огребать тумаки от Рыжего. Цвейг поразил его не меньше чем меня и он вдумчиво набирался жизненного опыта из его рассказов в то время как я в голос ржал над рассказами о незадачливых жуликах. Мой конский ржач отвлекал Вовку от чтения и мешал ему принимать участие в судьбах героинь, а на замечания и просьбы ржать потише я не реагировал. Поэтому Рыжий, когда я над удачным местом в рассказе начинал заливаться особенно громко, чувствительно толкал меня кулаком в бок. Я замолкал, но ненадолго: до следующего рассказа.

Когда книжка кончилась, то я, восхищенный мастерством повествователя, решил узнать: кто такой этот О'Генри и стал читать предисловие. То, что я узнал, потрясло и взволновало меня сильнее, чем новеллы Цвейга. Оказывается О'Генри — это псевдоним, а автора звали Сидней Портер. Он попал в тюрьму и чтобы прокормить свою маленькую дочь, оставшуюся на воле без отца, стал писать и публиковать рассказы из жизни своих тюремных сокамерников. Такое мужество, такая предприимчивость потрясла меня: мужик даже из тюрьмы нашел способ прокормить свою дочь.

Следующую книгу Рыжий не просто читал, а читал ее не отрываясь. Развод и прием пищи были для него досадной и скучной помехой чтению. Он приходил в модуль, сразу падал на кровать и открывал книгу. Даже обернул ее газетой, чтобы не запачкать и узнать название я не мог. Было понятно, что книга захватывающая и я ему завидовал: он читает, а я нет.

— Интересная? — попробовал подсунуться я к нему.

— Да, — односложно ответил Рыжий.

— А про что?

— Про войну.

"Про войну?", — опешил я и разочаровался в Рыжем

Читать на войне про войну мне показалось занятием глупым и бестолковой тратой времени. Выйди из модуля, оглядись: тут война вокруг тебя. Поедешь на операцию, сам навоюешься вволю. Зачем еще об этом читать, если ты сам сможешь об этом рассказать? Лучше бы Рыжий не валялся целыми днями как тюлень с этой книгой, а пошел бы со мной на спортгородок: хоть с пользой для здоровья время провели бы.

Но Рыжий лежал, читал, его с нами не было и траки на спортгородке я тягал один.

Через два дня книга кончилась и Вовка нехотя протянул ее мне:

— Читай.

Я взялся читать "книжку про войну" заранее зная, что она мне не понравится. Но, ничего, втянулся. Чем дальше, тем интереснее, а потом уже втянулся так, что и самого стало не оторвать. Только кто ж мне даст почитать ее спокойно? Рыжий садился на край кровати и дергал меня за галифе:

— А ты дошел до того места где немецкая шпионка под видом сумасшедшей считала наши эшелоны?

— Отстань, — отмахивался я.

Но Рыжему непременно необходимо было обсудить эту книгу, а кроме меня и него никто ее в руках не держал. Не обсуждать же ее с полковым библиотекарем?

— А ты прочитал как немецкий шпион семьсот километров по тайге пробирался?

— Отвяжись!

Рыжий отвязывался ненадолго:

— А ты кем хотел бы быть: аналитиком как Алехин или "волкодавом" как Таманцев?

— Отвали, дай почитать!

Я отбивался от Вовки и переворачивался на другой бок, держа в руках книгу и бегая глазами по строчкам. Мне было не до Рыжего. Я весь был в Литве и Белоруссии в августе сорок четвертого года.

Книга так и называлась: "В августе сорок четвертого" Владимира Богомолова.

Когда я дочитал и отложил книгу, глаза мои сияли как у Петра Первого перед Полтавской битвой.

— Ну? — обрадовался Рыжий тому, что теперь появилась возможность обсудить книгу.

Я счастливо посмотрел на него и довел до него свое решение:

— Вован! Я не знаю насчет "стрельбы по-македонски", но мы с тобой будем военными контрразведчиками. Ты мне друг?

— Конечно друг! — горячо заверил меня Рыжий.

— Тогда пойдем в штаб — рапорта писать.

Февраль-март — как раз та самая пора, когда в войсках отыскивают придурков, которым недорога гражданская жизнь, для того, чтобы вместо положенных по Конституции двух лет "почетного долга" запрячь их на полный петровский четвертак. Наши деды всего через несколько дней станут дембелями и они уже представляли себе вкусные мамины пирожки и беседу с батей на равных за рюмкой водки. Мама уже запасла дрожжи для пирожков и припрятала от отца ту заветную бутылку, за которой они поведут свой неспешный разговор с вернувшимся с войны сыном. Идиотов, готовых променять возвращение в тепло родительского дома на еще четыре года колхозного бардака училищной казармы, среди дедушек не искали. Агитацию вели среди черпаков и духов. Замполиты, ответственные за процент поданных на поступление рапортов, расписывали нам романтику офицерской службы: как это здорово — быть курсантом, а потом офицером и всю жизнь находиться на полном государственном обеспечении. Мы находились на этом обеспечении уже год, животов на нем себе не отрастили и перспектива видеть вокруг себя этот дурдом до самой старости нам совсем не улыбалась.

Двери всех девяти высших общевойсковых командных училищ Советского Союза были гостеприимно распахнуты для нас. Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище манило беретами и тельниками. Любое, самое лучшее училище: командное, политическое, инженерное — считало за честь для себя обучать курсантов из числа прошедших Афганистан. Десять отличников, поступавших с "гражданки" были бы безжалостно отсеяны ради одного только девятнадцатилетнего троечника — ветерана войны.

Но — тщетно.

С полка набралось только человек сорок. Да и те подали рапорта только потому, что им до смерти надоели и эти горы, и эта пустыня, и этот полк, и этот вонючий Афганистан. А уж как им надоела сама служба! Выбирая между самоубийством, членовредительством, побегом в банду и училищем они выбрали училище.

Мы презирали их выбор.

Они уезжали в Союз до срока, оставляя нас умирать вместо себя в этих горах.

И вот теперь мы с Рыжим сами идем в штаб подавать рапорта.

Про военных контрразведчиков — особистов — говорили редко, неохотно и никогда хорошо. Как о нечистой силе: помяни ее, как она тут как тут. В самом полку было три особиста и еще по одному сидело в каждом батальоне. Основным их занятием был ежедневный поиск тех, кто торгует с афганцами и курит чарс, а главной оценкой их работы — количество переданных в трибунал дел. С афганцами торговали все, чарс курили все, поэтому под подозрением у особистов были тоже все. Они, хоть и носили военную форму, но проходили по другому ведомству и никому не подчинялись ни в полку, ни в дивизии. Их Самое Главное Управление входило в состав Конторы Глубокого Бурения и к Советской Армии не имело никакого отношения. Особисты были глаза и уши КГБ в войсках и были тут поставлены именно для того, чтобы подглядывать и подслушивать за всеми и каждым.

Все это мы знали и не верить разговорам про особистов не могли. Вся их работа была у нас на виду и когда дважды в неделю Плехов на плацу зачитывал номерные приказы по личному составу, мы понимали, что это как раз работа особистов и есть.

— Рядовой Пупкин получил четыре года…

"Это наши", — понимал разум, — "я этого Пупкина лично знал. Он в первом батальоне служил.

— Старший сержант Зубкин получил пять лет.

"И это наши постарались: Зубкин служил в танковом батальоне".

— Младший сержант Губкин получил восемь лет строгого режима.

"А это не наши", — протестовал разум, не желая возводить напраслины на полковых особистов, — "это в Пули-Хумри. У нас-то особисты еще ничего, а вот в Хумрях — чистые звери".

Мы не могли не верить разговорам про особистов, но не могли и не верить Богомолову! Ведь он же так красиво и убедительно написал как военные контрразведчики Алехин, Блинов и Таманцев ищут и находят вражеский стратегической передатчик "Неман". С такими яркими деталями! В таких красочных подробностях!

Нет, не поверить такому человеку как Богомолов мы не могли и потому, зайдя в штаб, постучались в дверь, от которой все шарахались как черт от ладана. На двери висела табличка, на которой золотом по алому было написано:

ОСОБЫЙ ОТДЕЛ

— Войдите, — откликнулись изнутри.

Покашляв для солидности в кулак, мы потянули дверь на себя и вошли. За столом сидел капитан-контрразведчик, которого мы знали. Его весь полк знал.

Ражий детина, рано начавший лысеть, с лицом скорее глуповатым, чем простым исполнял обязанности полкового особиста. На его эксперименталке кроме капитанских звездочек не было больше никаких знаков отличий и воинской доблести, а под ней красовался десантный тельник. По своей комплекции контрразведчик был здоровее комбата и сейчас, глядя на его покрытые бледными веснушками кулачища, я мысленно поздравил Гафурова с тем, что особист не принял участие в спортивном празднике.

Убил бы пацана.

Звали полкового особиста капитан Вася.

У нормальных военнослужащих после воинского звания упоминается фамилия, вот так: капитан Скубиев, подполковник Сафронов, младший сержант Сёмин. Фамилия полкового особиста всуе не упоминалась. Весь полк звал его просто: "капитан Вася".

Картина маслом:

Полк стоит на разводе. Полкан строит офицеров. Рядом с командиром полка только замполит и начальник штаба. Все остальные в строю. Офицеры перед Дружининым, все остальные — на плацу по стойке "смирно". Тысяча человек стоят и молчат на плацу. Говорит только один — командир полка. Всем остальным разрешено присутствовать, замереть, молчать и слушать.

Прогулочным шагом через плац добродушно улыбаясь идет капитан Вася. Идет так, что залюбоваться можно: не спеша, руки в брюки, на солнце щурится. Человек идет на свою любимую работу как на праздник. Клянусь: ему бы очень подошли пляжные шлепанцы и полотенце через шею. Можно, конечно, обогнуть плац и пройти по дорожке, но зачем? На плацу стоят военные. Так пусть себе стоят и дальше: они не мешают идти Васе, а Вася не мешает им стоять.

Полкан бесится: как можно требовать соблюдения воинской дисциплины от подчиненных солдат и офицеров, когда на виду у всего полка на эту дисциплину демонстративно плюет военная контрразведка?!

— Здравия желаю, товарищ капитан, — скрипит зубами Дружинин, намекая на воинскую вежливость.

— А-а, — узнает командира полка капитан Вася и машет ему рукой, — Привет, Витёк.

И проходит мимо него в штаб.

Всем сразу становится ясно кто есть кто в полку: Вася — какой никакой, а все-таки капитан, а наш командир-подполковник для него Витек.

— С чем пожаловали, добры молодцы? — Вася доброжелательно улыбается нам, будто только и ждал нашего прихода.

— Мы это… товарищ капитан… — мнется Рыжий.

— Подать рапорт на поступление, — уточняю я.

— А-а, — продолжает радоваться особист, — так это не ко мне. Это в строевую часть.

— Никак нет, товарищ капитан, — снова уточняю я, — мы хотим учиться на военных контрразведчиков.

Вася радуется так искренне, будто неожиданно получил майора и, видя, что мы продолжаем мяться в дверях гостеприимно приглашает:

— Что же тогда вы, коллеги, в дверях застряли? Проходите, пожалуйста. Милости прошу ближе к столу.

Капитан наливает в фарфоровые чашки душистый чай и предлагает нам. Я двумя руками, боясь раздавить хрупкий сосуд, беру чашку и дую на кипяток. От таких красивых чашек я не просто давно отвык, но и не видел их за год службы вообще: все алюминиевые да гетинаксовые кружки. Оказывается, в Афгане есть люди, которые пьют чай из нормальной посуды.

— Пожалуйста, — развеивает наши сомнения Вася, — есть Краснознаменный институт КГБ имени Андропова. Мы вам напишем рекомендации и поступите туда без проблем.

— А чему там учат? — понятно, что Рыжему не терпится скорее стать контрразведчиком-волкодавом.

— Много чему интересному, — увиливает Вася, — иностранным языкам, например. Каждый выпускник по окончании должен знать один европейский и один восточный язык. Физическую подготовку дают основательную. Все выпускники — спортсмены не ниже перворазрядника.

Я прикинул Васину мощную фигуру, глянул на его кулаки и решил, что после Ашхабада — перворазрядник это пройденный этап. Дальше я слушал в пол-уха, дожидаясь, пока Вася кончит нахваливать свой институт и напишет нам рекомендации. Заглядевшись в окно, я не сразу уловил интересное:

— Я вижу, вы ребята серьезные, — подвел Вася итог нашей беседы, — и раз вы твердо решили стать военными контрразведчиками, раз я могу вас считать своими коллегами, то теперь вы должны прочувствовать и разделить с нами ответственность за все, происходящее в полку.

Мне польстило, что офицер назвал меня, младшего сержанта, своим "коллегой": батальонные офицеры меня своим коллегой не считали.

— Ведь вам же известно, например: кто в полку торгует с афганцами? — задал Вася прямой вопрос.

— Не-е-е, товарищ капитан, — решительно завертели мы головами, — мы этим делом не занимаемся.

— Известно, известно, — настоял на своем Вася, — и мы с вами обязаны таких лиц выявлять.

— Это что же? — Рыжий еще не понял куда гнет капитан, — на своих, что ли, стучать?!

— Не стучать, — назидательно поправил его Вася, — а докладывать по команде. Если вы действительно хотите служить в военной контрразведке, то теперь это будет ваша работа. Вот ты, например, Семин.

— А что я?

— Вспомни, что было накануне отъезда полка на операцию?

— А что было, товарищ капитан? — у меня вспыхнул приступ острой амнезии.

— После отбоя в карантин зашел капитан Скубиев. Так?

— Возможно товарищ капитан и заходил, — стал изворачиваться я, — но в какой именно день я сейчас точно вспомнить не могу.

— Я помогу, — согласился Вася, — Это было как раз в ночь перед выездом полка на боевые. Капитан Скубиев зашел в модуль в нетрезвом состоянии, у вас с ним случилась словесная перепалка и капитан заставил сержантский состав отжиматься в проходе. Было такое?

Ну было. Ну и что? Скубиев в самом деле был немного под хмельком, только это тут не при чем. Мы сами ему нагрубили, перейдя на панибратство со старшим по званию. Пятьдесят раз отжаться не тяжело, а впредь нам всем будет наука: что можно и что нельзя говорить в лицо офицеру. Мы и не обижаемся на него за это.

— Нет, товарищ капитан, — стал объяснять я, — на время карантина сержантский состав подчиняется только капитану Овечкину и подполковнику Сафронову. Своему батальонному начальству мы временно не подчинены и, если бы даже капитан Скубиев приказал мне что-то сделать, то его приказы я выполнять не стал.

— Хорошо, — Вася продолжил поражать нас своей осведомленностью, — у вас у обоих личная неприязнь к старшему лейтенанту Плащову…

— Что вы, товарищ капитан! — вставил свое слово Рыжий, поняв в чем дело, — Старший лейтенант наш лучший друг! Мы у него всему учимся.

— Нормальные у нас отношения с Плащовым, товарищ капитан, — поддакнул я, — разрешите идти? Нам еще подумать надо на счет рапортов.

В девятнадцать лет мы все еще верили в романтику, а из нас хотели сделать стукачей. Офицер контрразведки склонял нас к доносительству на батальонных офицеров.

"А вот хрен тебе!", — про себя я скрутил фигу не только в карманах, но еще и пальцами ног в сапогах, — "Это наши шакалы! Мы у себя в батальоне сами разберемся. Без особистов".

Вернувшись в модуль, я немедленно отнес обратно в библиотеку всю художественную литературу и обложился уставами и наставлениями.

Оно и безопасней, и для службы полезней.

17. Восемнадцатая пехотная дивизия Царандоя

Все когда-нибудь кончается, закончился и наш карантин: через две недели полк вернулся с войны. После карантина я обнаружил у себя стойкое отвращение к командованию. Если в первые дни я с одушевлением командовал молодыми, то ближе к концу стал тяготиться этим. Нет, если под словом "командование" подразумевать манеру Плащова встать на разводе рядом с ротой, после развода озадачить сержантов, а самому уйти в модуль, то так "командовать легко и приятно". И главное, случись что — виноват не ты: тебя в это время с ротой не было. А если понимать командование не только как четкую отдачу команд "Равняйсь! Смирно! Шагом марш!", а ответственность за здоровье и жизнь подчиненных, за то, чтобы они были накормлены и имели опрятный вид, за то, чтобы им никто не поднес кулак (кроме тебя, конечно), чтобы они были заняты либо отработкой упражнений, либо на хозработах и дурные мысли не успевали бы появляться в их головах…

Со стороны кажется, что начальник только и делает, что "руками водит", а подчиненные трудятся как муравьи. А вы попробуйте тридцать раз для каждого из тридцати подчиненных поставить индивидуальную задачу, потом умудритесь присмотреть за каждым и потом тридцать раз проверить и принять результат работы.

Взмылитесь!

Допустим, солдат пошалил. Неважно как: что-то там не то украл или не то взорвал, важно то, что на своей шалости он попался шакалу. Солдаты шалят ежедневно и не по одному разу, хорошо что попадаются реже. Пусть солдат попадается совсем редко, хотя я лично попадаюсь почти ежедневно. Пусть солдат попадается раз в месяц. Если у вас тридцать подчиненных, это означает, что вы вместе с одним из ваших подчиненных ежедневно попадаете под раздачу слонов за проступки, которые совершили не вы. За слабую воспитательную работу. То, что попался только один, а остальные двадцать девять в это время тихо и смирно сидели в Ленкомнате — ваше начальство не волнует. То, что один человек физически не может быть одновременно сразу в тридцати местах, волнует еще меньше: успевай, на то ты и командир. А ты командир только на то, чтобы получать каждый раз по голове "за того парня" и тебе это так сильно надоело, что шалить самому уже нет ни времени, ни охоты.

Нет, я — накомандовался. Лучше отвечать только за себя самого и за свой автомат. Виноват — получи, не виноват — отдыхай.

Когда окончился карантин и меня снова вернули на мое законное место во второй взвод связи, я только облегченно перекрестился.

Я вернулся не с пустыми руками, а привел с собой духа. Для родного взвода я подобрал себе лучшего, чтоб весь батальон завидовал.

Наш дух сумел себя поставить так, что к нему обращались не по фамилии, не по кличке, а по полному имени — Константин.

Константин был здоровый, немногословный, степенный и медлительный сибиряк. Он был женат, имел ребенка, ждал второго и этим стоял выше всех пацанов не то что нашего взвода, а всего батальона. Стать черпаком Константину не грозило: беременная вторым отпрыском жена находилась на пятом месяце, поэтому Константину предстояло, познав все прелести духовенства, уволиться в запас не вкусив от сладкого плода второго года службы. Переговорив между собой, Нурик, Женек, я и Тихон решили его не гонять и не подвергать глумливому обращению отца семейства. В самом деле: что может рассказать сыну о жизни задроченный в армии отец?

Зато!..

Мы стали старшим призывом!

Свобода! У нас появился свой дух!

— Константин, подмети.

— Константин, принеси воды.

— Константин, натаскай угля.

— Константин, у тебя опять бычки на территории?

И Константин послушно подметал, приносил, натаскивал и собирал.

Вместо нас.

Да здравствует свобода старослужащих при сохранении крепостного права для молодых!

В начале марта комбат внезапно поднял батальон по тревоге, чем привел в недоумение весь вверенный ему личный состав. Мы привыкли, что о тревогах нас предупреждают загодя. Об учебной тревоге предупреждают за несколько часов. На вечерней поверке говорят: "Сегодня ночью в два ноль-ноль будет объявлена учебная тревога. Если не уложитесь в норматив, то будем тренироваться". И все готовятся, все укладываются в норматив. О боевой тревоге предупреждают дня за два, за три. На разводе комбат или начальник штаба объявляет: "Послезавтра выезжаем на две недели. Готовьтесь". И все снова неспешно готовятся. А тут комбата вызвали в штаб, он очень быстро вернулся и объявил тревогу.

Куда ехать? На сколько дней? Ничего не объяснил.

Пока водители выгоняли из парка бэтээры мы с Тихоном успели заполнить только один термос на два экипажа: если самим напиться не хватит, то пусть хоть в радиаторы будет что залить.

Через полчаса батальон сорвался от полка и двинул в сторону Ташкургана.

Мой "друг" Скубиев поехал старшим на нашем бэтээре.

— А в чем дело, товарищ капитан? — не выдержал я и пересел на броне поближе к командирскому люку.

— Царандой влип, — со злостью на Царандой ответил энша.

Я знал, что Царандой — это милиция из афганцев. Почти регулярная армия. Одни обезьяны идут в душманы, другие — в Царандой. Часто бывает, что отслужив в Царандое, идут продолжать службу в банду и наоборот, моджахеды, в надежде на горячее трехразовое питание, из банды переходят на сторону Царандоя. Царандой воюет с бандами, душманы воюют с Царандоем, но обе воюющие стороны обезьянами быть не перестают, так обезьянами и остаются.

Наш второй батальон взаимодействовал с восемнадцатой пехотной дивизией Царандоя, которую мы сейчас ездили выручать. То есть одному советскому батальону предстояло воевать и победить там, где завязла целая дивизия туземцев. Проехав после Ташкурганского ущелья совсем немного, батальонная колонна сбавила скорость и свернула с бетонки налево. Взвод связи шел ближе к концу колонны и пыль, поднятая сотнями колес, засыпала нас равномерным слоем.

Слева стеной стояли горы, справа были горы поменьше — сопки. Между ними была долина шириной с километр. Впереди долина расширялась и доходила километров до пяти, зажатая между горами и сопками. Километрах в трех от нас, ближе к горам, недалеко друг от друга стояли два кишлачка. Между ними весело горели штук шесть "Зилов", густой черный дым от которых неколеблемый ветром возносился к Аллаху.

В горах и на сопках душманы оборудовали позиции и безнаказанно расстреливали оба кишлака: с гор они сверху вниз метров с шестисот садили из трех ДШК, а с сопок засыпали их минами. От сопок до кишлака было километра полтора и накрытия не получалось, видно, что наводчики у духов слабоваты. С шумом, похожий на тот, который издает пробка когда ее вытаскивают из пустой бочки, мины вылетали из стволов минометов и секунд через десять взметали брызги песка и щебня возле кишлаков, почти не залетая внутрь. Судя по звукам, минометов было два: по одному на каждый кишлак. Меж тем колонна наша не останавливалась, двигалась в сторону кишлаков и приближалась к сопке с минометами. Душманы нам очень обрадовались, потому, что когда до кишлака оставалось уже меньше километра сначала один, а потом второй ДШК перенесли свой огонь на нас. К ним присоединился миномет.

Стреляли по голове колонны, метрах в трехстах от нашей машины.

— В люк, Сэмэн, — крикнул мне Скубиев.

— Ну, товарищ капитан… Интересно же, — мне не хотелось в люк

Стреляли не по мне и мне было интересно первый раз наблюдать настоящий бой со стороны. Я рассчитывал спрятаться в десантное отделение, когда мы подъедем поближе и духи перенесут пулеметно-минометный огонь ближе к хвосту колонны.

— В люк, твою мать! — заорал Скубиев и я сполз вниз, но снова вынырнул и наблюдал за боем из-за поднятой крышки люка.

Две эмтээлбэшки минбанды вывернули из колонны вправо и своими гусеницами подняли еще больше пыли. Механики развернули их носами навстречу колонне и заглушили моторы, а расчеты вскарабкались на броню и стали расчехлять "васильки".

Кому как, а мне нравится "василек". Остроумная машина. Оставаясь минометом, он больше похож на пушку: ствол, казенник, тормоз, колесики и две станины. Он миномет потому, что стреляет не снарядами, а обычными восьмидесятидвухмиллиметровыми минами, только в отличие от простого батальонного миномета может стрелять как навесным огнем, так и настильным. И даже очередями. В казенник вставляется кассета на четыре мины и тогда "василек" страшен. Он всем хорош, он в сто раз лучше примитивного миномета, с которым воюем мы и с которым воевали наши деды в Великую Отечественную, вот только в горы его с собой брать нельзя. Миномет разобрал — ствол, плита, тренога, прицел — и понес. Как раз четыре человека расчет миномета: разобрали и понесли. А "василек" тяжел для того, чтобы его в горы таскать.

Хотя… Был бы Суворов — Альпы найдутся.

Башенные пулеметы в голове колонны уже во всю вели огонь по горам и сопкам. Когда наш бэтээр поравнялся с минометчиками, наводчики уже наводил "васильки". Мы немного обогнали их и сзади донеслось:

— Ды-ды-ды-ды.

— Ды-ды-ды-ды, — почти одновременно "васильки" отстукали очереди.

— Вх-х-х, — восемь мин прошелестели сбоку от нас и сопки впереди украсились облачками разрывов в том месте, где окопались криворукие и косоглазые душманские минометчики.

Взрыв мины — не эффектный, не красочный и воображения не поражает. Мина утыкается носом в грунт, срабатывает взрыватель, на секунду появляется немного пламени — и сотни осколков разлетаются на полтораста метров от эпицентра. Восемь мин, попав в одно место, своими осколками начисто выбривают вокруг все живое.

Минометный огонь с сопок прекратился.

— Ды-ды-ды-ды.

— Ды-ды-ды-ды, — повторили "васильки".

Духовские минометы сникли и все башенные развернули свои пулеметы влево. Сорок машин поливали своим огнем горы. С той стороны продолжал отстреливаться только один ДШК. Скоро затих и он. Экипажи четвертой и пятой роты соскакивали на землю, ротные строили их для атаки.

Четвертая рота пошла на горы, пятая — в сопки. Огонь из башен и минометов усилился, хотя было понятно, что там никого уже нет. Басмачи догадались уйти, а кто остался, всех давно посекло.

В бою я не выстрелил ни разу: я же не башенный стрелок. А для автомата километр в одну сторону и полтора в другую — это не серьезно. Автомат не пушка. И даже не миномет.

Через час принесли трофеи: пятая рота — два вполне приличных миномета без прицела, четвертая — один ДШК. Пленных не было. Комбат построил батальон в каре, оценил трофеи, заслушал доклады командиров рот о том, что все живы и только троих легко задело осколками, увидел, что от кишлаков к нам идут человек шесть обезьяньих вожаков и изрек:

— Сматываемся отсюда.

Я понял, что Баценков не желает от Царандоя принимать даже благодарности.

Мы сели обратно на броню и смотались обратно в полк.

И вот совместно с этим воинством нам предстояло воевать против общего врага.

Через две недели предупредили о тревоге, и экипажи стали укомплектовывать свои машины.

Месяц назад в одну из бригад Царандоя провели несколько колонн с медикаментами, оружием, боеприпасами и продовольствием. Расчетливое и предусмотрительное советское командование постаралось обеспечить наших афганских союзников всем необходимым на пару лет вперед и действительно, обеспечило. Наш батальон дважды проводил колонны до Андхоя. Нас по-честному, без халтуры обстреливали в Тимураке и Биаскаре, но колонны мы провели куда надо, а подбитую технику починила ремрота. Умный командир обезьяньей бригады, получив все необходимое и при том в большом количестве, немедленно объявил себя моджахедом и поднял зеленое знамя ислама. Наше командование, поняв, что его гнусно обманули, обиделось на командира и его бригаду и отдало нам команду "фас!". Беспокойство генералов станет понятнее, если уточнить, что от Андхоя до советской границы всего сорок километров через ровную пустыню или час езды, а погранвойска никак не смогут своими силами сдержать пять тысяч заботливо и щедро нами же вооруженных басмачей.

Нашему полку, действуя совместно с мотоманевренной группой погранвойск и легендарной, овеянной славой восемнадцатой пехотной дивизией Царандоя, предстояло загрызть пять тысяч душманов и отвести угрозу от советской границы.

Командир полка и начальник штаба вытрясли все, что можно, но больше тысячи человек набрать не смогли. Погранцы выставляли аж двести штыков. Вся надежда была на Царандой и обезьяны были готовы бросить в бой четыре тысячи отборных бойцов, каждый из которых в сноровке и храбрости не уступал нашим полковым писарям.

Ночью за полком техника, в ожидании экипажей, выстроилась в нитку.

Мы сели и поехали.

Первый раз Царандой удивил меня под Ташкурганом, когда позволил кучке душманов зажать себя в долине. Наш комбат задачу по разблокированию Цанадоя решил за пятнадцать минут гораздо меньшими силами, чем было у афганцев. Второй раз Царандой удивил меня в Мазарях.

Это была не первая моя операция и я уже представлял себе что и как на войне. Основное качество, потребное для успешного ведения боевых действий, это не храбрость, не обученность, не укомплектованность и не слаженность. Главное качество солдата, не обладая которым даже не стоит и выезжать на войну, это — неприхотливость. То есть, способность долгое время обходиться минимальным количеством тепла, сна и пищи. Трудно ожидать от человека, изнеженного благами цивилизации, каких-то немыслимых ратных подвигов. И наоборот, люди не отчаянной храбрости, но неприхотливые и терпеливые, собранные во взводы, роты и батальоны, в состоянии сокрушить хорошо подготовленного и до зубов вооруженного противника, погрязшего в комфорте. Нас, например, изумило сообщение о том, что во время вьетнамской войны целое подразделение американцев отказалось идти в бой потому, что им не подали на десерт мороженое. Какой десерт?! Какое к чертям мороженое?! О чем вообще речь? Дома тебе будет и десерт, и мороженое, и какао с чаем, а пока иди и воюй. Выполняй присягу, раз принимал.

Узнав о мороженом мы поняли, что этих америкосов мы как захотим так и порвем: больше трех дней войны с нами они не выдержат. Проголодаются.

За Мазарями колонна как обычно встала, дожидаясь прибытия задних машин. Полк растянулся километров на шесть и, не дождись он прибытия техзамыкания, к Тимураку и Биаскару полковая колонна могла растянуться на все двенадцать. Справа и слева от дороги нас ожидали наши дорогие афганские союзники из восемнадцатой пехотной дивизии Царандоя.

Во всеоружии.

Вдоль дороги стояли ряды шатровых палаток, которые храбрые афганцы разбирали, сворачивали и складывали в "Зилы". Десяток "Зилов" был уже загружен мягкой рухлядью. Возле того места, где остановился наш бэтээр, стоял "Зил", до верху груженый кроватями: панцирные сетки в середине, спинки с никелированными дужками — вдоль бортов. Это был не единственный грузовик, перевозящий мебель, потому что поодаль из кузовов таких же "Зилов" пускали веселых солнечных зайчиков никелированные дужки. Принадлежность "Зилов" к армии, а не к грузовому агентству выдавали прицепленные сзади пушки: те самые знаменитые сорокапятки, которые сдержали танки Гудериана под Москвой. Я сравнил эти пушчонки с нашим башенным пулеметом и отдал предпочтение пулемету. По другую сторону дороги было еще интереснее: там стояли афганские танки. Лучшие танки всех времен и народов — легендарные Т-34 тряхнули стариной и, вместо того, чтобы почетно стоять на постаментах, ехали сейчас на войну. И, наконец, точку моим наблюдениям за союзниками поставили три афганца: они пытались закинуть в кузов поверх кроватей огромный, литров на сто, котел для плова.

Увидев подготовку Царандоя к выезду, я как стоял на броне, так и сел на нее и начал сползать.

Во-первых, в полку никто и никогда не брал на операции палатки. У нас их просто не было. У каждого при себе обязательно была плащ-палатка, но не более того. У сноровистых экипажей были еще масксети, чтобы сделать на привале полог от солнца. Спали в бэтээре или возле него, в зависимости от погоды, но не в палатках же! Зачем возить с собой лишнее? Кинул матрасы в десантное отделение — вот и живи. Десантное становится и палаткой, и спальней, и гостиной, и кабинетом, и комнатой для приема гостей.

Во-вторых, кровати.

Я представил, как обезьяны под обстрелом носят и устанавливают эти кровати и укрепился в мнении что они обезьяны и есть. Лучше бы десяток минометов взяли. В один "Зил" погрузили бы минометы, во второй — ящики с минами, в третий и четвертый — минометные расчеты. Всё больше бы проку было.

В-третьих, достаточно первого и второго, чтобы понять, что вести речь не о чем: четыре тысячи отборных сарбозов были равны нулю. Воевать они не собираются и не будут. Надеяться нужно только на себя и на пограничников.

Через пару часов в Шибиргане встретились с пограничниками и оказалось, что на них надежды мало. Мотоманевренная группа доблестных погранвойск базировалась в Союзе, в Афган перебрасывалась на вертушках и, чтобы не перегружать винтокрылые машины, погранцы с собой на войну брали только то, что могли унести в карманах. В Афгане они пересаживались на бэтээры и налегке ехали громить врага.

Я оглянулся на хвост полковой колонны:

"Раз, два, три, четыре, пять…", — я насчитал восемь гаубиц из артдивизиона и за ними еще две установки залпового огня "Град", по сорок стволов в каждой.

Перевел взгляд на коротенькую колонну погранцов, сопоставил ее с нашими шестью километрами и окончательно убедился в том, что кроме нас воевать будет некому. Не было страшно, что нас только одна тысяча, а их пять. Да хоть десять! За Баценковым я не боялся никого. Просто пехоте будет больше работы. Вот если бы погранцов было раза в два больше, да еще они догадались бы взять с собой пару гаубиц или четверку минометов…

Я вспомнил пограничников, которые стояли на вышках в тот день, в который я попал в Афган. Мы, четыреста сержантов Советской Армии, сидели в загоне за колючей проволокой, а два чванливых индюка в зеленых фуражках и отутюженной форме, с автоматами на плечах взирали на нас свысока. А ведь мы были не духи, не зеленые салаги. Мы уже по полгода отслужили в учебках, получили звания и кое-что умели в этой жизни.

— Вам только на вышках стоять! — крикнул я погранцам и сплюнул в их сторону, — Вешайтесь, уроды!

Погранцы неприязненно посмотрели на меня, но промолчали. Наша колонна снова тронулась. Отъезжая от погранцов, я показал им "от ладони до локтя" и отвернулся от них смотреть вперед.

Андхой к ночи взяли в кольцо.

В пятистах метрах от крайних домов пехота вкопала свои бэтээры и отрыла окопы для стрельбы с колена. Пулеметчики рядом со своими пулеметами раскладывали на плащ-палатках ленты. Снайперы пристреливали ориентиры.

Больше половины кольца охватили мы, примерно треть — Царандой и оставшийся небольшой сектор — погранцы. Днем в Андхой вошли хадовцы и объявили, что время на выход мирных жителей два часа, время на капитуляцию гарнизона — шесть часов. По истечении этого срока начнется штурм.

В боевых порядках пехоты был организован пункт пропуска. Проще говоря, там встал КУНГ с особистами и два Уазика с их афганскими коллегами их ХАДа. Попытки покинуть Андхой в других местах пресекались огнем на поражение без предупреждения.

Наш бэтээр стоял в километре от пункта пропуска и мне не видно было во всех подробностях как происходит фильтрация, но хвост их мирных, в основном из женщин и детей, протянувшийся от Андхоя, мне было видно очень хорошо.

Царандой сделал пару пристрелочных выстрелов из своих грозных орудий, попал по погранцам и их попросили больше не стрелять. Погранцы, ошеломленные внезапным обстрелом со стороны "своих", стали еще глубже врываться в землю.

К вечеру гарнизон капитулировать не решился.

Мы варили ужин на два экипажа взвода связи. Тихон был начпрод, Женек и Нурик в казане жарили лук, к которому позже предполагалось добавить тушенку и кашу, я следил за костром, чтоб он не потух и не разгорался сильнее нужной меры, а Константин был прислугой за всё. Но толком поесть нам не дали: пришел Михайлов и приказал связистам убыть в подшефные подразделения. Я с грустью поглядел на казан, в который только что засыпали тушенку и с очень большой неохотой и сожалением пошел в пятую роту. В качестве утешительного приза я потребовал у Тихона тушенку, сгущенку и кашу. И не пачку хлебцов, а настоящий белый хлеб.

Когда я доложил Бобылькову о прибытии, то уже наступила ночь, а героический гарнизон еще не успел сдаться.

В воздух из разных мест полетели первые осветительные ракеты.

— Оу! Сэмэнчик! — командир пятой роты обрадовался мне как родному, — Здорово, земляк.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

— Есть будешь? Садись с нами.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — отказался я, — у меня с собой.

— Ну, тогда налаживай свою шарманку, давай связь с комбатом.

— Сейчас сделаем.

Есть мне перехотелось, жратва у меня была при себе в рюкзаке, а ночь, как известно, длинная. Я решил, что как бы мне ни было тяжело, с моими тремя банками, я продержусь до рассвета и не умру голодной смертью. Я связался с Полтавой и Геной, убедился, что связь отличная, и передал гарнитуру Бобылькову. Пока ротный разговаривал с комбатом, где-то высоко-высоко послышался ровный гул мощного мотора: над нами появилась вертушка. Видеть ее мы не могли, но по звуку догадывались, что она кружит где-то над нами. В небе вспыхнула вспышка и авиационная осветительная бомба закачалась на парашюте километрах в двух над Андхоем. Сразу стало светло. Отчетливо и резко проступили очертания домов, не отбрасывающих тени. Вот он — Андхой. Как на ладони. И каждый камешек ясно виден на подступах к нему. Если бы какой-нибудь отчаянный басмач решился идти на прорыв, то был бы при таком ярком освещении немедленно обнаружен и уничтожен.

За первой бомбой вертушка скинула вторую и летала почти час, освещая местность.

Когда она улетела, минометчики запустили осветительную мину. Со звуком, разливаемого из большой бутыли вина, она по параболе долетела до Андхоя и раскрыла свой парашютик над ним. Только мину с авиабомбой нечего сравнивать. Бомбы горели минут по пять, а мина и двух минут не провисела. Да и свет от нее не такой яркий.

Метрах в тридцати за командирским бэтээром произошло какое-то движение: артиллеристы расчехляли "Грады" и наводили их на кишлак. Мне было интересно посмотреть как они будут стрелять и я пересел поближе. Стволы "Градов" поднялись, расчеты отбежали от машин и началось светопреставление.

В романтическом полумраке, при неверном свете далекой осветительной мины "Грады" стали отсчитывать духам ракеты.

С обратной стороны пусковой установки вылезал ярко-оранжевый хвост, затенял своим светом свет "люстры" над Андхоем, поколебавшись долю секунды вылетал из ствола и по плавной траектории нес наш пламенный привет засевшим в городе духам. Не успевала первая ракета отделиться от среза ствола, как выпускала свой оранжевый хвост ее соседка и отправлялась вдогонку за первой, убегая от третьей, которая уже неслась на Андхой.

Сорок стволов ухнули за минуту.

Одновременно с залпом первого "Града" от второй пусковой установки протянулась оранжевая радуга до Андхоя.

В городе настал ад: восемьдесят взрывов двухметровых ракет смели половину Андхоя. Начались пожары.

Минометчики больше не подвешивали "люстры", чтобы пехоте было проще вести наблюдение "на силуэт".

К "Градам" сдал задом КАМАЗ и артиллеристы начали разгружать ящики с ракетами и заряжать новую порцию бакшишей для духов.

— Пятая рота, к бою! — прокричал Бобыльков

Вправо и влево, от машине к машине, от окопа к окопу пацаны продублировали его команду.

— К бою!

— К бою!

— К бою!

— К бою!

Примерно минуты через две басмота пошла на прорыв.

Их силуэты очень четко были видны на фоне пожаров.

Ошалевшие и наполовину контуженные от взрывов, почти не пригибаясь к земле, человек сто с автоматами рысцой двинулись от Андхоя на окопы и капониры пятой роты.

Я передернул затвор и залег рядом с Бобыльковым.

— Рация работает, тащстаршлетнант? — ни к селу ни к городу спросил я.

— Все в норме, Сэмэн, — кивнул ротный, — Огонь.

Уже и без его команды рота, как на занятиях по тактике и огневой, открыла заградительный огонь.

С флангов поддержала четвертая рота и разведвзвод.

Короткими очередями били автоматы.

Одиночными палили снайперы.

Поливали длинными очередями пулеметчики.

И поверх всего этого:

— Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту, — басовито и солидно, как старшеклассники перед малышней, вставили свое слово башенные КПВТ.

Половину духов скосили, но вторая половина стала отбегать обратно в город.

За своей смертью.

Метрах в трехстах позади пехоты открыли огонь гаубицы артдивизиона. Восемь стволов с короткими перерывами для заряжания минут двадцать кидали снаряды на горящий город.

Когда, исстреляв боекомплект, орудия замолкли, к бою снова подключились "Грады".

Две оранжевые радуги под совиное уханье пусковых установок, выгнулись в небе и новая волна огня накрыла город.

И все стихло.

Всю ночь догорал Андхой.

К утру догорел.

Утром пехоту двинули на прочесывание.

А что там можно чесать? Камня на камне не оставили от городка. Пехота прогулялась на километр туда-сюда и отдала Андхой Царандою.

Сарбозы с ликованием ринулись разгребать пепелища. Сотнями, как черные мухи по куску сала, ползали они по городу, разгребая руины и вытаскивая из-под обломков всякую рухлядь: керосиновые лампы, тазики, какие-то веревки, доски, тряпки…

На очереди был Меймене, в котором нам тоже предстояло разрушить все до основанья и истребить все живое, чтобы впредь командирам Царандоя было неповадно поднимать никакое другое знамя, кроме красного. Дружинин дал полку день на чистку оружия и отдых

От сарбозов пришел офицер и на хорошем русском пригласил офицеров пятой роты на достархан. Пошли пять офицеров и три сержанта, которых взял с собой Бобыльков.

Меня — первым из трех. И правильно, и по заслугам.

Потому, что не с руки командиру роты портить отношения со своим связистом. На операции связист — второй после командира человек.

Сарбозы изблизи оказались еще омерзительней, чем издаля.

Но плов они приготовили отменный! На двух больших блюдах он, горячий, рассыпчатый и ароматный был принесен и положен в середину. Вокруг блюд с пловом были постелены одеяла на которые нас пригласили садиться. Брать плов можно было с любого блюда, но только руками. По местному туземному обычаю. Я побрезговал есть с одного блюда с обезьянами, даже если на них и нацепили офицерские погоны. Как только я увидел, что хозяева своими смуглыми руками полезли в блюдо, так у меня сразу же нашлись неотложные дела во взводе и попросил у Бобылькова разрешения откланяться. Он кивнул а я, имея привычку не возвращаться ниоткуда с пустыми руками прихватил с собой немного плова. Совсем чуть-чуть. Знаками показав ближайшему сарбозу, что хочу взять плов с собой и дождавшись его утвердительного кивка, я щедро отсыпал с блюда себе в шапку.

Аккуратно.

С горкой.

Чтобы хватило не только на меня, но и на наш призыв, и на Константина.

Шапки мне было не жалко: скоро лето, все равно на панамы переходить. А вот когда нам с пацанами в следующий раз доведется покушать плов — еще неизвестно.

Хрен с ней, с шапкой.

Посмотрев на погранцов в бою я раз и навсегда составил свое мнение о Пограничных Войсках СССР и поставил их чуть выше Царандоя.

Погранцы недотягивали на то что до пехоты: им даже до десантуры было далеко.

18. Черпаческий дебют: е2-е4

С Меймене поступили точно так же как и с Андхоем: разделали под орех, не замарав ботинок. Артиллерия — работала, пехота — добивала, Царандой — мародерничал, погранцы — окапывались. Всей возни на восемь дней.

Министр обороны подписал Приказ 70 в тот день, когда мы, доколотив Меймене, собирались домой. Полтава и Гена стали дембелями, Кравцов со своим призывом — дедами, а наш призыв официально стал черпаками.

Один только Константин как был духом, так духом и остался.

Вечером Рыжий пришел хвастаться тем, что его уже перевели в черпаки и хотел было прямо между бэтээров показать нам двенадцать звезд на ягодицах, оставленных пряжкой от ремня, но мы попросили его не спускать штаны и не трясти блох над хлебом. Мы как раз накрывали на плащ-палатку праздничное угощение, а чужие насекомые не годились в качестве десерта.

У нас своих девать было некуда. Я недолго посидел на царандоевском одеяле и принес во взвод отличнейших бельевых вшей. Белые, здоровые, лоснящиеся ползали они под хэбэ и гроздьями откладывали гнид по швам. Любимым занятием взвода стал отлов мандавошек и щелканье их ногтями. Всем не терпелось обратно в полк, все мечтали о прожарке и бане.

Рыжий сказал нам, что раз нас не перевели, как положено, раз нам не выписали двенадцать раз ремнем по тем местам, откуда ноги растут, то настоящими черпаками мы считаться не можем. Мы предупредили его, что если он не перестанет вытыриваться, то мы сейчас всем нашим призывом посадим его в костер тем самым местом, которым он так необыкновенно гордится, и Рыжий убежал к себе в разведвзвод, где тоже накрывали в честь Приказа.

Деды наши никакой инициативы по соблюдению солдатских традиций не проявляли, и, кажется, вовсе не собирались нас бить. Такой не вовремя проявленный гуманизм старшего призыва нас устроить никак не мог, и мы вчетвером пристали к Полтаве и Гене с требованиями отхлестать нас ремнями и не делать посмешищем в глазах всего батальона. Что это за черпак, которого не "перевели"?! Гена с Полтавой, было уперлись, сказали, что мы уже и так давно черпаки, но потом уступили и каждому выдали положенных по сроку службы двенадцать раз ремнем по жопе. Гена от души оттянул Нурику и Тихону, а Полтава вяло шлепнул меня с Женьком. После этого Гена отдал свой кожаный ремень Нурику, а Полтава свой — Кулику, взяв взамен их "деревянные". Мне чужой ремень был без надобности — я уже давно ходил с кожаным ремнем.

Всё!

Смена поколений произошла!

Мы поздравили дедов с тем, что они стали дембелями и пожелали им скорейшего возвращения домой. Женек с Нуриком еще днем сходили на позиции Царандоя и обменяли там старую подменку на пять палочек восхитительного свежего чарса. Перед тем, как сесть "за стол", мы долбанули всем взводом между бэтээров и моментально смели все приготовленное для праздника.

К обеду следующего дня мы вернулись домой.

Откомандовался, младший сержант?

Щаззз!

Мы приехали в полк, пообедали, сдали провшивевшую подменку на прожарку, сходили в баню, вернулись в палатку, и меня самым ласковым голосом подозвал Скубиев:

— Так, чей нос, говоришь?

Я понял, о чем речь и стал изворачиваться:

— Не помню, товарищ капитан. Вы о чем?

— Я о том, что сегодня ты заступаешь в наряд по столовой.

— Товарищ капитан, — возмутился я, — я только что приехал!

— Все только что приехали.

— Наш взвод не ходит по столовой!

— Весь батальон не ходит по столовой.

— Но почему именно я?!

— А почему бы именно не ты?

Крыть было нечем: в самом деле — а почему бы и не я?

— Значит так, Сэмэн, слушай задачу, — Скубиев с ласкового тона перешел на официальный, — На свою судьбу мне больше не жалуйся. Четвертая рота тоже была на операции и тоже только сегодня вернулась. Но сегодня вечером она заступает в караул. Тебе, считай, халява досталась — столовая. Даю тебе в подчинение сорок батальонных духов. Вечером заступишь старшим рабочим. Вопросы?

— Никак нет.

— Выполняй.

— Есть.

Какие вопросы? Что я, маленький? Что я, не видел что ли, что на операцию Дружинин и Сафронов подметали всех? Всех, то есть абсолютно всех, кто умеет держать автомат в руках. В полку остались только чмыри, писаря и оркестр. Даже комендантский взвод ездил вместе со всеми. Оркестр тянул караул, пока нас не было.

Оркестр и писаря в карауле!

Смех и грех.

Не от хорошей жизни ставят писарей "под ремень".

Разведрота, саперы, ремонтники, которые в обычные дни ходят в наряд по столовой, все они были на операции, все они только что приехали и всем им надо отдохнуть. Хотя бы сутки. Поэтому, я рассудил так, что выгибаться и становиться в третью позицию не стоит. Я ничем не лучше остальных, просто в другой раз нужно думать, как и с кем шутить. А то нашел себе цель для острот — начальник штаба батальона!

"Язык мой — враг мой", — вздохнул я про себя и стал готовиться к наряду.

То есть попросту лег спать до развода.

Дежурным по столовой заступал старшина оркестра прапорщик Маловар. Молдаванин, он сильно обогатил русский язык новыми изящными оборотами. Часто можно было видеть, как он с мокрой тряпкой в руках летел по столовой, гоняя "парашников" от чужих бачков:

— Вы что?! Не надоедаетесь, что ли?! Дутен пула!

С лёгкой руки прапорщика всех молдаван в полку называли "пЩлами", а самого его за глаза — Мыловаром. Вот с этим чудиком мне предстояло заступать в наряд по столовой. В полку я в наряд по столовой не ходил — не царское это дело. Зато в учебке я ходил в такой наряд еженедельно и опять-таки за свой длинный язык. И кто меня за него тянет?

— Курсант Семин, объявляю вам замечание.

— Спасибо, очень приятно.

"Идиот, ну ведь замечание же! Не наряд. Остановись! Куда тебе черт несет?".

— За пререкания объявляю вам два наряда вне очереди!

— Служу Советскому Союзу!

— Три наряда!!!

Понятно, что при таком моем отношении к командирам, службе и вообще всему армейскому укладу, столовая и тумбочка дневального были местами моего постоянного обитания. Другие курсанты ходили дневальными по штабу или по чаеварке, ходили в патрули, но моих законных мест было два — столовая и тумбочка.

Из меня "выколачивали дурь".

За два года сделать это не удалось.

Чаще всего мы заступали вместе со старшим Щербаничем и он научил меня правильно тянуть наряд по столовой. Глухой ночью, часа в два, перед тем как идти в казарму отдыхать, мы прокрадывались к условленному месту в заборе и перебрасывали на ту сторону то, что нам удалось украсть: килограмм рыбы, мешочек гречки или риса, иногда ведро картошки. Обратно нам летела водка или чемен и анаша. Мы быстренько распивали бутылку на двоих, догонялись косяком и в казарму приходили на автопилоте. За поздним временем никто не видел в каком мы находились состоянии.

Главный вывод, который я вынес из учебки о наряде по столовой — в столовую заступают не для того, чтобы тарелки шоркать и столы протирать! В столовой главное — уметь крутиться.

На этот раз я заступал не просто рабочим варочного цеха, а старшим рабочим. Мне не нужно было ничего делать самому, мне нужно было только следить за всеми и за всем, главным образом за тем, чтобы полковые духи, уже вошедшие в курс своих обязанностей, не стырили продукты из столовой.

Еще до отбоя я с Константином переправил в нашу каптерку излишки продуктов, которыми располагал к тому времени.

Нет, я не крысятничал, никого не обкрадывал и наутро все, что положено солдатам на завтрак — все было расставлено на столах, до единой калории. Но ведь и старший прапорщик Мусин никогда не крал! Он умел договариваться и я взял с него пример. Кладовщику-узбеку, который совсем недавно приходил меня бить, я предложил хороший кропаль чарса, из тех запасов, которые Женек и Нурик выменяли под Меймене. Взамен, раздобрившийся кладовщик сунул мне три банки шпрот и разрешил взять рис и лук для себя. Я его тепло поблагодарил и пока кладовщик отпускал масло и сахар, закопал в мешок с рисом еще банок пять тушенки и сгущенки на память о посещении продсклада. Мешок по-честному вынесли у него на виду.

Такое славное начало дежурства давало самые светлые надежды на его окончание: мне еще предстояло получать продукты для обеда и для ужина, прежде, чем я вечером сдам наряд разведроте. Я лег спать поздно, но совершенно счастливый неплохим началом наряда по кухне. Засыпая, успел подумать о том, какое это счастье — служить в Войсках Связи. И не где-нибудь, в бункере, на узле, в отдельном полку или в отдельном батальоне связи, а в батальонном, самом низовом звене, среди пехоты. Пехотистей некуда. Пусть мы не такие чистые, как наши коллеги, которые качают связь для штабов, зато мы всегда сыты и при бакшишах.

В королевских войсках связи мне оставалось служить считанные часы.

С пяти утра духи шуршали по столовой: наливали воду в котлы, заново протирали с хлоркой столы, расставляли тарелки и кружки, на ночь замоченные опять-таки в хлорке, и возили тряпками по полам — непременно с хлоркой.

Это в Союзе, у гражданских, ангина и грипп — почти смертельные заболевания. Они сразу же берут бюллетень и, обсыпавшись таблетками, укладываются болеть под три одеяла.

Я не знаю: болел ли кто-нибудь когда-нибудь в Афгане гриппом? Климат тут настолько здоровый и целительный, что вирусы и штаммы не выживают: погибают еще на подлете из Китая. Тут заболевания попроще и не такие интеллигентные: брюшной тиф, холера, столбняк, тропическая лихорадка, гепатит. Мух — тучи. После обеда на грязных столах — живое и двигающееся черное пятно. Мухи. А мухи, как известно, переносчики инфекций. А в госпиталь не с ранением, а с поносом попадать даже как-то и неловко. Поэтому, у солдат второго срока службы пропадает аппетит, если от стола и от посуды не пахнет хлоркой. На вкус она уже не влияет: в полковом умывальнике вода хлорирована настолько, что у непривычного человека выступают слезы после утоления жажды этой водой. Все уже давно привыкли к ее постоянному привкусу в воде и в пище. Зато хлорка — это гарантия того, что на завтрак ты не съел какую-нибудь вредную бациллу или палочку.

Ближе к восьми наряд стал таскать на столы котелки с кашей и чайники с кофе: сахар и мясо получат дежурные по ротам, которых заведет Мыловар. Сам же Мыловар стоял уж в дверях и ждал, пока дежурных по ротам возле штаба отстроит дежурный по полку. У нас в полку — порядок во всем: даже прием пищи происходит по регламенту, нравится это кому-то или нет.

Я стоял посреди прохода очень довольный и радостный в ожидании своего взвода: я на завтрак приготовил сюрприз своим пацанам.

Вот уже и полк поротно двинулся с плаца в столовую, а дежурные со своими дневальными расставляли по столам тарелки с мясом, сахаром и маслом.

И вот — они! Дорогие сослуживцы, голодные после зарядки. Змейкой, змейкой, справа в колонну по одному, протискиваются они в единственную открытую створку дверей и рассаживаются по столам.

"Интересно: оценят или не оценят?", — гадал я про свой сюрприз.

Разведка и связь сели на свои места и… оценили.

— А-а-а-а! Сэмэн! — ликовали пять столов, — Шаришь!

— Шаришь, Андрюха, — одобряла связь.

— Красавец, Сэмэн! — подтверждала разведка.

Еще бы не красавец: я им на столы поставил по две тарелки мяса и сахара. Ту тушенку, которую я вчера вечером так ловко увел со склада, я сегодня утром лично пережарил с морковкой и луком и поставил на столы как бакшиш от наряда. А про сахар я с хлеборезом договорился: я ему немного чарса, он мне немного сахара.

Крутиться надо!

"А шпроты нам на вечер. Со своим призывом их потом притопчем".

Зачем скрывать: приятно, когда тебя хвалят. У пацанов с утра хорошее настроение оттого что на столах двойная порция. И у меня хорошее настроение оттого, что у них хорошее настроение.

— Чо за фигня?! — взревел голос от столов хозвзвода, — Я не понял! Чо за фигня происходит?!

"Ну вот! Так и знал. На всех не угодишь. Тушенки-то было только пять банок. Не десять, а пять. Я их по-честному выставил на столы взвода связи и разведки. На хозвзвод не хватило. Теперь обозники будут возмущаться".

— Оу! Сэмэн! Сюда иди! — это замкомвзвод батальонных обозников Колян Воропаев недоволен жизнью и Советской Властью.

— Чо за фигня, Сэмэн?! — Воропаев показывал на свой стол, за которым сидели деды хозвзвода, — Чо за фигня?!

После Приказа Воропаев стал дедом, а на должность замка встал всего месяц назад, после того, как из их взвода в феврале уволились два сержанта с высшим образованием. Ему сейчас непременно нужно всем показать, что он настоящий замок и настоящий дед.

— А что? — я посмотрел на их стол и "включил дурака", — Стол грязный? Не может быть! Я лично проверял протирку столов.

— Где мясо, урод?!

"Ну вот: я же еще и урод. Вот и делай после этого добро людям".

— Вон и вон, — я показал на тарелки с мясом на обоих столах хозвзвода, — Сколько вам положено — столько и стоит на столе.

Хороший пацан Колян Воропаев. Душевный. Когда мы были духами, а он черпаком — то никогда нас не гонял, не припахивал, нашу "фанеру не проверял". Бывало в голодный год присунешься к нему: "Колян, дай пару банок каши", никогда не отказывал. Если было — всегда делился. Если бы все черпаки были такими же как Колян, то никакой дедовщины в армии не было бы. Нормальный он пацан.

Вот только сейчас он встал из-за стола и красуется перед всем батальоном, "застраивая" черпака. И на нашу с ним беседу смотрит весь батальон. Смотрит и делает выводы. Коляну обязательно нужно показать, что он умеет "решать вопросы".

"Как же это все не вовремя", — опечалился я.

— Оу, урод! Сюда смотри, — нагнетал Колян, — где наше мясо, я тебя спрашиваю? Своим на столы поставил, а нам?.."

Мое хорошее настроение, естественно, улетучилось и сменилось зеленой тоской. Очень скучно мне сейчас было стоять на виду всего батальона и выслушивать от Воропаева его несостоятельные претензии. Все, что положено, стоит у него на столе. Чтобы поставить на столы связистов и разведчиков лишнее, я, что называется, "прокрутился". Какие ко мне могут быть вопросы? А самое неприятное, что никто из облагодетельствованных мной даже не пискнул в мою защиту. Сидят, смотрят: чем закончится конфликт деда с черпаком. И весь батальон — ест и смотрит утреннюю развлекательную программу.

— Ты что, урод, оглох?! — Колян начал надвигаться на меня, — Быстро: метнулся и родил нам на стол еще одну тарелку тушенки. Вопросы?

Решение пришло мгновенно: вовсе не зачем ждать, пока тебя ударят. Бей первым! Всегда и при любых обстоятельства — бей первым. Кто бы не стоял перед тобой, хоть чемпион мира — бей его первым.

Без замаха, коротким снизу в челюсть — и кленовым листом, не ожидавший от младшего призыва никакого сопротивления, Коля улетает в свой стол. Красиво летит: сначала подлетает, а потом, раскинув ручки вправо-влево, сверкнув в воздухе начищенными сапогами, спиной приземляется посреди тарелок и кружек. Стол секунду думает и подламывается под ним. Коля летит еще дальше вниз на столешнице. Кружки с утренним кофе выплескиваются на него. Деды опасливо отскакивают от стола и смотрят на своего замкомвзвода сверху вниз.

Мне уже по фигу кто передо мной: деды или министр обороны. У меня ремень уже намотан на руку и я готов ухлестать увесистой пряжкой любого, кто хоть взглядом обозначит свое неудовольствие.

"Ну, только пикните, уроды", — подумал я, зыркая на обозных дедов, — "враз череп раскрою".

Не давая Коляну встать и начать драку, я подлетел к нему, поставил свой сапог ему на грудь, замахнулся ремнем и сдерживая ярость предупредил:

— Если ты, урод, сейчас хоть пальцем шевельнешь, я разобью тебе твой пустой скворечник.

Воропаев лежал и не шевелился. Он был напуган.

— Если вы, уроды, — я перевел взгляд на дедов хозвзвода, — еще раз поднимите свой сраный хвост на наш призыв, мы вас закопаем на параше. Вопросы, уроды?

Из-за стола разведчиков поднялся Катя и встал рядом со мной.

— Если кто-нибудь из вас Сэмэна тронет — тому не жить, — он показал глазами на Воропаева, — это их дело. Пусть сами, между собой разбираются. Пойдем, Сэмэн.

Я вырвался из рук Кати и снова подошел к обозникам:

— Запомните, уроды: мы стали черпаками! Мы-ста-ли-чер-па-ка-ми!!! Если кто-нибудь…

— Всё, — Катя решительней обнял меня за плечи, — Пойдем отсюда.

"Здравствуй, губа, родная!".

Начкар, взводный из минбанды, увидев меня в караулке в сопровождении дежурного по полку, только спросил?

— Где сержантская знаешь? Сам дорогу найдешь?

Сержантскую камеру я знал очень хорошо, два раза уже в ней ночевал.

— Найду, товарищ лейтенант. Без компаса не заблужусь. Попаду с закрытыми глазами.

— Тогда снимай ремень и звездочку.

Освобожденный от дальнейшего несения наряда, от ремня и от звездочки, лежал я на бетонном полу и таращился в потолок. Скука смертная. Даже соседей нет. И камера для рядовых тоже пустует. Один я. Как перст один на губе, если не считать двух подследственных, запертых в отдельной камере. Один угодил под следствие за то, что взял автомат, пару магазинов к нему и попер через пустыню к советской границе. "Душманов бить" как пояснил он на следствии. Второй ушел с позиции просто так, без оружия. Ему светил меньший срок. Про первого я понял, что он просто дурак и вокруг себя видит одних дураков, а второго просто зачмырили на позиции. Не выдержал пацан и сбежал. Жалко: с самого начала жизни испортил себе биографию.

"Нет, ну что за люди?", — размышлял я, нагревая спиной холодный бетон, — "для них же стараешься, а они?.. На пять столов поставил тушенку. Прокрутился для двух взводов. А они сожрали и все. Когда Колян меня "строить" начал, никто даже не заступился. Только Катя".

Я вспомнил как нагрубил Кате в первые дни своего пребывания в полку и оценил поступок таджика. Катя — дембель, дембелям все до лампочки: кто кому морду бьет. Я для Кати никто. Он меня должен бы не любить, а он единственный за меня поднялся.

"Слабо, ох слабо я еще разбираюсь в людях. Не думал я, что Воропаев на меня буром попрет: за все время моего духовенства он на меня ни разу руки не поднял. Зачем он сегодня так?.. И от Кати не ожидал поддержки. Теперь после губы, чтобы отстоять свою черпаческую честь, надо помахаться с Воропаевым. Если я ему накидаю, то все будут меня уважать как черпака, а Колян уронит свой авторитет "замка". Если он мне накидает, значит он укрепит свой авторитет "замка", а я уроню свое черпаческое достоинство".

В таких тяжелых раздумьях я пролежал до обеда, а после обеда продолжал лежать до ужина. В конце концов мне надоело думать и я завершил свои размышления таким выводом:

"Нечего себя мучить. В конце концов Колян сам первый начал. Поэтому, как только выйду с губы, при всех вызову его один на один и пока он меня не отключит, буду с ним драться. Иначе — не ходить мне в черпаках".

Минометчики умели нести службу в карауле: чтобы я не дергал выводного просьбами "дай закурить", "выведи на оправку", дверь камеры за мной не закрывали: Хочешь — иди и оправляйся. После ужина я толкнул незапертую дверь камеры и пошел к начкару. Начкар сидел в своей комнатке и знакомился с прессой.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант?

Начкар поднял глаза от газеты:

— Чего тебе, Сэмэн?

— Так это… — удивился я недогадливости молодого летехи, — фильм скоро. Сходить бы надо.

— Ну ты наглец! — восхитился начкар.

— А чо такого-то? — изобразил я невинность.

— Сидишь под арестом. Камеру твою не закрывают, комфорт тебе создают. А тебе еще и фильм подавай?

— Ну да, — согласился я с ним, — а до вечерней поверки я приду.

— Ну ты наглец! У вас в Мордовии все такие наглецы?

— Товарищ лейтенант, — я перешел с требовательного на просительный тон, — вместе же служим, сами понимаете. Завтра снова на операцию вместе поедем. Что вам, для меня кина жалко?

— "Кина" мне для тебя не жалко. Но ты — арестованный. Если тебя Скубиев увидит, то дальше мы с тобой на пару сидеть будем.

— Так я же не на первый ряд сяду, товарищ лейтенант. Я сбоку, из-за спортзала посмотрю.

— Ну, не могу я тебя отпустить, — объяснил начкар, — не могу! Скучно тебе? Хочешь, в караулке посиди, поиграй в нарды с караулом.

— Ладно-ладно, товарищ лейтенант, — тон мой из просительного сделался мстительным, — кто у меня на Балхе просил колючку из фляжки попить? Кто под Меймене просил: "Сэмэн, дай пирожка"? Ладно-ладно, товарищ лейтенант. Я и без фильма обойдусь. Я не гордый. А на следующей операции, я вас еще напою. Вы еще ко мне приткнетесь. Когда я снова пирожки стану печь, вы у меня еще попросите. Я вас накормлю. Замучаетесь свой сухпай жрать.

— Шантажист, — начкар открыл ящик стола и достал из него мои ремень и звездочку, — но не дай тебе божок попасться на глаза начальству!

— Спасибо, товарищ лейтенант, — я смёл свою амуницию со стола, — с меня бакшиш.

19 Сделка века

1 апреля 1986 года. ППД, Ташкурган.

Героями не рождаются, героями становятся. В готовом виде на свет появляются только короли… и болваны. Мне в королевской семье родиться не пофартило и самый главный талант, который я в себе сумел развить к своим девятнадцати годам — это талант болвана, потому что на героя явно не тяну.

Ни в чем.

Наутро меня амнистировали: после завтрака пришел Скубиев и забрал меня с губы.

— Сэмэн, ты — болван, — поставил он мне диагноз по дороге в палатку.

— Почему это я болван? — не поверил я капитану.

— Потому, что ты круглый идиёт. Мы тебя к очередному званию представили, а ты драку в столовой затеял.

В палатке комбат приветствовал меня еще сердечней:

— О! Гляньте-ка кто к нам пришел! Сержант Семин собственной персоной. А скажи мне, Сэмэн, почему от тебя так много скандала? Где сержант Семин, там жди беды. Там немедленно начинается какая-то нездоровая круговерть.

В ответ я рассматривал бетонный пол у себя под ногами.

— Ну что, второй взвод связи? — сменил тему Скубиев, — приказ по части еще не объявлен, но в неофициальном порядке могу вам сказать заранее…

— Что?! — развесил уши взвод связи.

Скубиев обменялся с комбатом заговорщицким взглядом и доложил:

— В честь грядущей годовщины Апрельской революции присвоены очередные звания. Полтаве — старшины.

— Молодец, Полтава, — похвалил Комбат, — на дембель старшиной уйдешь.

Полтава зарделся, смущенный, что внезапно в своем служебном росте скакнул аж через два звания.

— Кравцову — старшего сержанта, — продолжил Скубиев и теперь Кравцов ощерился довольный жизнью и признанием своих боевых заслуг.

— Сэмэну — сержанта.

Я не удивился: Скубиев мне об этом десять минут назад сам же и сказал, но все равно стало приятно.

— Авакиви — младшего сержанта, — продолжал разбрасываться лычками энша и Гена стал радостно вертеть головой, будто уже чувствовал приятную тяжесть на погонах.

— Назарбаеву — ефрейтора.

— Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора, — не обрадовался Нурик.

— Товарищ капитан, — высказал предположение Женек, — вы нас с Первым Апреля сейчас поздравляете?

Скубиев снова переглянулся с Баценковым и оба захохотали над нашей доверчивостью. Оставить офицерскую шутку без ответа я не мог.

Я вышел из палатки и щелкнул пальцами. Из под грибка вынырнул Константин и чиркнул спичкой. Я отметил про себя, что у нашего духа есть спички, которых нет в полковом магазине и что "мы в его возрасте" прикуривали от трассеров. И еще я заметил, что комбат вышел из палатки и пошел в штаб полка. Проследив как он скроется в дверях, я отсчитал приличное время и зашел обратно в палатку. Дверь в каморку штаба батальона была отворена и за выгородкой сидел Скубиев — по всей видимости работал с картами и документами.

— Командир и начальник штаба второго батальона! — крикнул я с порога, — к командиру полка!

Через секунду, одевая на ходу кепку, из штаба с встревоженным видом вышел Скубиев.

— Кто сказал? — обратился он ко мне.

— Вестовой из штаба прибегал, — продолжал я врать.

— Где комбат?

— Уже в штабе.

— Иду, — заторопился Скубиев и, не закрывая за собой выгородку с батальонной документацией, направился в штаб полка.

Премного довольный своей шуткой я встал рядом с грибком, чтобы проводить капитана прощальным взглядом. Мысленно я представлял себе как Скубиев заходит в кабинет ничего не подозревающего Дружинина, докладывает "товарищ полковник, капитан Скубиев по вашему приказанию прибыл" и не находит в этом кабинете нашего комбата. Как Дружинин поднимает на него удивленный взгляд и доводит до капитанского сведения, что начальник штаба второго батальона им лично не вызывался. Как Скубиев распахивает беззвучный рот, задом открывает дверь и красный от смущения выходит из штаба…

Через пять минут он вышел оттуда не один, а вместе с комбатом и оба пошли на меня. По их виду я понял, что моя шутка не вызвала в них ни радости, ни признания.

— Если вы, товарищ сержант, думаете, что ночевкой на губе отделались от сурового, но справедливого наказания, то вы глубоко заблуждаетесь, — заявил мне Баценков ледяным тоном, — Для начала вы сейчас же заступите дневальным по офицерскому модулю, а потом я решу что с вами делать.

— Есть, товарищ майор, — без воодушевления козырнул я и пошел получать штык-нож.

Наряд по офицерскому модулю был легким, но обидным: в него назначали только рядовых. Поставить сержанта на офицерский модуль означало низвести его до положения рядового красноармейца. Делать в наряде по офицерскому модулю не надо было ничего, просто сидеть возле него на лавочке и все Ну, разве что для блезиру пару раз за день подмести коридор или принести ведро воды тому, у кого своих рук нет. А так — с завтрака и до ужина сиди на скамейке и ничего не делай. От скуки сдохнуть можно. Представьте себе: день деньской ничего не делать! Офицерский туалет уберут те, кто не умеет бегать кроссы, а ты сиди и разглядывай горы.

Тоска.

За полтора часа моего дежурства "происшествий не случилось", жаль доложить об этом было некому: все офицеры батальона были на занятиях со своими подразделениями. Чтобы как-то убить время, я сходил в свою оружейку и взял оттуда осветительную ракету, устройство которой меня давно интересовало, но как-то раньше все не доходили руки, чтобы вникнуть. Презирая возиться с мелочевкой, я выбрал "полтинник" — 50мм — засунул ракету за ремень и вернулся на свой пост. Тут я положил картонный цилиндрик ракеты на лавку перед собой и вынул из ножен штык-нож. Никакой академик Павлов не предавался вивисекции лягушек с тем наслаждением, которое я предвкушал наперед от грядущих мне технических открытий. Перво-наперво я, разумеется, отколупал алюминиевую крышку в том торце ракеты из которого вылетает осветительный заряд. Под крышкой был круглый картонный пыж, который плотно примыкал к внутренней стенке цилиндра и толстым штык-ножом его было не поддеть. Я отложил штык-нож и повертел стальную манжету посередине цилиндра. Манжета ничего не открывала и ничего не закрывала, а только регулировала дальность полета заряда от восьмисот метров до тысячи двухсот. Целый, пока еще, обратный торец заканчивался алюминиевой пробкой, посаженой на резьбу. Ненужно было ее отворачивать, чтобы узнать что находится под ней. Ее вообще ненужно было отворачивать, потому что под ней находилась капроновая нитка со стальным колечком на конце и если потянуть за эту нитку или просто случайно ее дернуть, то даже жутко подумать о том, что произойдет. Увесистый заряд, способный взлететь на целый километр, должен иметь дурную подъемную силу, которая выталкивает его на такую высоту. Попади заряд в грудную клетку — пробьет как салфетку. А если, горящая ярче электросварки, осветительная шашка попадет в фанерный модуль, то она легко пройдет сквозь стену из двух тонких листов фанеры, между которыми зажат горючий пенопласт, и пока не растратит свою дурную силу, будет целую минуту скакать внутри модуля по непредсказуемой траектории, шипя и брызгая пламенем. Через четыре минуты от того модуля останется только бетонный фундамент и горькое пепелище, а служба моя удлинится еще на несколько лет, сверх отмерянных Конституцией двух.

Господи!

Как же мне надоело служить!

Как же мне все здесь надоело!

Как же я хочу домой!

Я осмотрел себя и пришел в уныние. Я увидел руки свои в рукавах хэбэшки, живот свой, прикрытый все той же хэбэшкой, застегнутой на пять латунных пуговиц, кожаный ремень, змеёй обвивавший меня и холодно поблескивающий начищенной бляхой. Это была верхняя половина меня. Ноги мои в галифе все из того же хэбэ прятались в кирзачах.

Пусть хэбэ на мне было хоть и линялым, но чистым, пусть сапоги начищены дочерна и подвернуты по-гусарски, пусть ремень кожаный и пряжку на нем я от делать нечего до блеска надраил шинельным лоскутом. Но это же всё — хэбэ, кирза и рИмень!

Униформа!

Роба!

Год! Бесконечно долгий, тягучий год я уже хожу в этой робе и все вокруг меня ходят в таких же робах. Куда ни посмотришь, в кого ни упрешься взглядом — везде одно только хэбэ цвета хаки разной степени линялости. От нового, болотно-зеленого до ношеного, снежно-белого.

Год! Бесконечно долгий и тягучий год, в котором мне, как и любому из нас, нужно было прожить каждый день и каждый час. Целый год никого из тех, кого я ежедневно вижу, не волнует: поспал ли я, поел ли? Здоров ли вообще? Уже целый год отцы-командиры, глядя на меня, стоящего в строю, отмечают для себя только то, что я живой и, следовательно, готов к выполнению любых приказов. Уже целый год во мне никто не видит человека, зато все расценивают меня только как боевую единицу, в надлежащей степени подготовленную для ведения боевых действий в условиях горно-пустынной местности.

За этот год вся моя прежняя беззаботная и спокойная гражданская жизнь, мама, дом, друзья, школа — все то, чем жил прежде — удалилось на периферию моей памяти, загруженной положениями уставов, инструкций, наставлений и приказов. И мне не верилось, что когда-то я носил футболку, джинсы и кроссовки, и что тот худой пацан с модной стрижкой и наглым самоуверенным взглядом, который смотрит на меня со старых фотографий — это я и есть. Каждый раз, наводя порядок в тумбочке и натыкаясь на целлофановый пакет с письмами и фотографиями, я встречался с взглядом, который я "прежний" смело и дерзко бросал с глянцевого картона на меня "настоящего". Мне не нравился этот хлыщ на фотографии. Не нравился потому, что мне многое повидалось за этот год и я хорошо знал, что этот вызывающий взгляд и развязная поза только оттого, что "того" паренька еще не ломали так, как ломали меня.

Как следует.

С душой и прилежанием.

До полного изнемогания.

Вот "он" потому и красуется на фотках, что пока еще непуганый и неученый обстоятельствами из которых нет выхода.

Салабон!

А я… Я точно знаю, что позади только один, первый год службы и впереди у меня еще один точно такой же год, в котором триста шестьдесят пять дней. И снова мне нужно будет прожить каждый день и час этого года, то есть умудриться поесть по возможности сытнее, поспать хотя бы семь часов в сутки, круглосуточно следить за чистотой своей хэбэшки и начищенностью сапог, потому что нет у меня да и не положено мне никакой другой одежды и обуви. А самое главное и самое трудное — еще целых триста шестьдесят пять раз приложить все усилия к тому, чтобы поменьше работать и чтобы "рулетка не выкинула шарик на мой номер".

Вокруг идет война все-таки…

От таких мыслей мне захотелось застрелиться.

"Кто сказал, что нельзя? Вон, Плехов, каждую неделю тростит на плацу: застрелился такой-то, повесился эдакий. Им можно, а мне нельзя? Вот сейчас пойду в оружейку, возьму первый попавшийся под руку автомат и решу все свои проблемы разом и на всю оставшуюся жизнь!".

Мысль мгновенно избавиться от тяжелой и надоевшей службы, пусть даже и через самоубийство, показалась мне весьма соблазнительной, но преждевременной:

"А вот интересно: что там будет дальше?", — остановил меня вопрос, — "Ну, ладно, допустим, я застрелился и больше не служу. А что будет твориться в жизни без меня? За кого выйдет замуж Светка? Я так и не слазил ей под юбку и она выйдет замуж за другого, не тронутая мной. А, если глобально? Кто победит: америкосы или Советский Союз? Ну, даже если и не глобально, то я все равно еще мало знаю и мало повидал в этой жизни. Я, например, еще никогда не был в Италии… или во Франции. Да что в Италии — я и в Москве-то никогда не был! Что я вообще до сих пор в жизни видел? Грудь четвертого от меня человека в строю и больше ничего. Что я знаю? Да ничего я не знаю. И если я застрелюсь прямо сейчас, то я так никогда и не узнаю как устроена эта ракета".

Я выкинул из головы мысли о самоубийстве и сосредоточился на готовой к вскрытию ракете. Еще через час, когда картонный тубус ракеты был выпотрошен и за ненадобностью выброшен, а из него были извлечены стальная капсула с осветительным зарядом и цилиндрический кусок пороха по виду и на ощупь похожего на мыло, наступило время обеда. Так как я стоял в наряде и на ремне у меня болтался штык-нож, то я посчитал себя вправе пойти на прием пищи без строя и раньше всех. В столовой было все то же самое, что и всегда — борщ, перловка, компот. Ввиду полного и абсолютного безделья я не чувствовал себя ни утомленным, ни голодным, поэтому намазал на хлеб тушенку, запил компотом и вернулся на свой пост. В следующие два часа не произошло ничего примечательного.

Офицеры вернулись в модуль для короткого отдыха.

Скубиев попросил принести ведро воды и стал мыть пол у себя в комнате.

Двое саперов пришли убирать туалет и убирали его с перекурами почти час.

Прилетела пара вертушек и летуны пошли обедать в офицерскую столовую.

Офицеры вернулись к своим подразделениям и модуль снова опустел.

Тоска.

Скука смертная.

Я уже давно провел рекогносцировку местности, прилегающей к модулям и не знал чем себя занять. Стальная капсула с осветительным зарядом была раскурочена и из нее извлечен парашютик, ради которого я и нанес имущественный ущерб Советской Армии, изломав целую и годную к стрельбе осветительную ракету. Этот парашютик я вечером повешу над своей постелью на втором ярусе, чтобы мне сверху не сыпался на подушку песок. Безделье сделалось до того мучительным и нестерпимым, что я решился на неслыханный для черпака поступок — подмести коридор модуля.

Сам.

Не из-под палки.

Без приказа.

Я набрал в умывальнике ведро воды, разбрызгал ее внутри модуля, чтобы прибить пыль, и стал не торопясь шуровать щеткой, сравнивая чистоту позади себя с валом пыли впереди. За месяцы своего афганского духовенства я в совершенстве освоил воинскую специальность "подметальщик полов" и труд не казался мне тяжелым. Зато возникла хоть какая-то осмысленность бытия и нужность моего пребывания в офицерском модуле. Как это всегда и бывает в армии, расплата за трудолюбие наступила скоро. Ведь говорили же мне умные люди: "если хочешь поработать — ляг, поспи и все пройдет"! Не то слово — "говорили". Вдалбливали. Целый год вдалбливали в мою бесталанную "кукушку". Ан нет — дураку все не впрок.

В то время когда я мел, вдруг стало мало света. Я обернулся… и увидел Рыжего, стоявшего в проеме двери и со злорадной улыбочкой смотревшего на то как я вожу щеткой по бетонному полу. Если бы солдат срочной службы умел краснеть — я был бы сейчас бордовей свеклы.

Стыд!

Стыд и позор!

На втором году службы черпак до того уронил свое достоинство, что взялся за щетку!

Даже если тебе приказывают… Даже если тебя заставляют… Даже если кары небесные тут же обрушатся на тебя в случае отказа… Не бери щетку в руки!

Ты — черпак!

Ты — элита!

Ты — опричник!

Ты — дворянское сословие Сухопутных Войск!

Откажись. Получи по морде от шакала или куска. Сядь на губу. Погибни в бою. Сам, в конце концов, дай "в ответку" настырному шакалу.

Но щетку в руки брать не моги никогда и ни при каких обстоятельствах!

По воинскому этикету мне, в соответствии с моим положением в табели о рангах, следовало не наводить порядок самому, а перед сдачей наряда сходить в свою палатку, привести сюда Константина, вручить ему эту самую щетку, ткнуть пальцем в пол и сказать:

— От сих до сих. Время пошло.

А вместо того, чтобы жить как черпак и вести себя как черпак, я, будто на первом году службы, стою посреди коридора и растеряно смотрю на своего друга и понимаю, что падаю в его глазах.

— Га! — гусем-лебедем загоготал Рыжий, — Га! Припахали душару! Га-га! Повышаешь квалификацию?

Развязной походочкой "от бедра" он прошел по чистому, только что моими руками подметенному полу с видом придирчивого сержанта.

— Пардон, — Рыжий остановился возле пыльного вала и с деланным изяществом на цыпочках переставил одну ногу через него и не торопясь перешагнул пыль, глядя на нее брезгливо.

Я перехватил щетку двумя руками за конец и двинул грязной щетиной Вовке по морде, но он успел отклонить корпус назад и его достало только слетевшей со щетки пылью.

— Козел! — заорал он на меня, — смотри куда пылишь!

Тут только я заметил, что подмышкой у Рыжего зажата буханка свежего белого хлеба.

— Урод ты, больше нет никто, — обиделся Вован, — Я пришел к тебе в палатку в гости. Как к человеку. Мне сказали ты в наряде по модулям. Я пошел на хлебозавод, взял булку горячего хлеба, а ты…

— Извини, Вован. Погорячился. Ты погоди камас, Мне метров шесть домести осталось.

— Ничего-ничего, — Рыжий сделал успокоительный жест рукой, — Ты работай, работай… дух со стажем.

Я поджал губы и смолчал, а Рыжий вышел из модуля, оставил хлеб на лавке и вернувшись, взялся за ведро:

— Давай, помогу что ли?

Через десять минут, помыв руки, мы сидели на лавочке, привалившись спинами к модулю, ломали горячий хлеб, цедили сгущенку из одной, пробитой моим штык-ножом, банки и щурились на горы. Говорить не хотелось — было просто хорошо и спокойно сидеть рядом и думать. Мысль, которую я думал, была настолько огромна, что больше не умещалась в моей голове. Я легонько толкнул Рыжего локтем в бок.

— Чё те? — лениво отозвался он, разморенный теплым солнышком, унылыми горами и только что съеденной сгущенкой с хлебом.

— А я ведь сегодня застрелиться хотел, Вован, — признался я в сокровенном.

— Дурак что ль? — скосил он на меня один глаз.

Я не знал как объяснить свое состояние, поэтому ответил просто:

— Задолбалася я служить Вовчик.

Рыжий усмехнулся моей слабости:

— Ты один что ли такой в полку?

Он не понял. Он не понял меня. Ведь не "тяготы и лишения воинской службы" мне тяжело или надоело "стойко переносить"! Да не тяжело это вовсе — наряды, зарядка, кроссы, тактика, огневая. А если и тяжело, то не смертельно. Ко всему этому привыкаешь. Даже к войне привыкаешь и перестаешь замечать, что ты на ней, на войне, как раз и находишься. И если я не загнулся от службы за первый год, то уж за второй-то точно не сдохну. Как же объяснить, что мне надоело всё?! Все, что только есть а армии — мне в печенки въелось и вызывает душевное отторжение! Бэтээр, автомат, палатка, каптерка — глаза бы мои на все это не смотрели! Мне не тяжело несколько раз в сутки встать в строй и постоять в строю, но мне просто надоело это делать! Мне хочется скинуть свою форму и сапоги и одеть что-нибудь легкое и гражданское, а эта самая форма, эта роба, приклеена ко мне как чешуя к ящерице — намертво. Будто родился я в этой чешуе и умру в ней же.

Как ящерица.

И с правами ящерицы — бесправным исполнителем чужих приказов.

— Ты молодой, тебе на понять, — сказал я Рыжему, хоть он и был на полгода старше меня, — Мне не верится, что я когда-то был гражданским и совсем не верится в то, что я когда-нибудь гражданским снова стану! Будто всю жизнь прожил в этом Афгане!

Я вытянул ноги и протянул руки перед собой, демонстрируя свои конечности Вовке:

— Будто я всю жизнь, с рождения носил эту хэбэшку! — я подумал как бы поубедительней закончить, — И умру в этой хэбэшке.

Рыжий некоторое время осмысливал, а потом сказал неожиданное:

— Знаешь, Андрюх… Я ведь тоже хотел застрелиться. Только не по черпачеству, а еще по духанке, когда мы с тобой через день в наряды по взводу летали.

— А чего ж не застрелился?

Рыжий подумал и вспомнил "чего":

— Мать жалко стало… Отца… Как он будут без меня?

Я посмотрел на Вовку, а он на меня. По его глазам я понял, что он сейчас не придуривался и не врал. Значит, я и в самом деле — не "один такой в полку". Значит, такие мысли приходили и приходят в голову не мне одному. А полная доступность оружия в оружейках облегчает самоубийцам самовольный уход со службы на бессрочный дембель.

И потом Плехов зачитывает нам на построениях приказы…

Я полностью успокоился и мной снова овладела моя обычная и неуемная жажда деятельности:

— Пойдем, — скомандовал я Рыжему?

— Куда?

— Дела делать.

Между офицерскими модулями и вертолетной площадкой стоял забор из булыжников, скрепленных цементных раствором. Понизу шла приступочка для стрельбы. Возле этого забора стоял серенький строительный вагончик, на окна которого предусмотрительно были навешаны решетки от солдатской шустрости. Решетки были надежные, с частыми прутьями чуть не с палец толщиной. Тем смешнее смотрелся навесной замок на двери — маленький, будто для почтового ящика. Ну разве можно что-то в нашей армии утаить за таким замком?

— Замок, — Рыжий показал на дверь.

— Ага, — подтвердил я, — Был.

Подтверждая слова действием, я потянул замок книзу и освободил дужку.

— Прошу вас, — гостеприимным жестом я пригласил Рыжего пройти внутрь вагончика.

— Ну ты колдун! — Рыжий посмотрел на замок, который я крутил в руках и оказавшийся бессильным предотвратить наше незаконное проникновение в складское помещение.

Еще бы!

После того, как мы со своим призывом бомбанули среди ночи продсклад, я понял, что в полку закрытых дверей для меня не осталось. И этот замок я сорвал еще до Вовкиного прихода.

— Спокойно, товарищ младший сержант, — я спрятал замок в галифе, — разведка местности произведена час назад силами суточного наряда. Мины и малозаметные препятствия обезврежены.

Мы прошли в вагончик. Справа была каморка денщика командира полка, слева помещение для хранения инвентаря. В дальнем углу, прикрытое тряпицей и заставленное ломами и лопатами, стояло что-то большое и прямоугольное.

— Ух ты! — обрадовался Рыжий, — Ящик с бакшишами!

Я вздохнул от такой недогадливости и скудости фантазии:

— Откуда тут могут быть бакшиши? — воззвал я к голосу Вовкиного рассудка, — Лучше, Вовчик. Всё — гораздо лучше!

Я отодвинул ломы и акопяновским изящным жестом сдернул тряпицу:

— Алле-оп!

— Ни фига себе! — ахнул Рыжий и глаза его загорелись искренней и чистой радостью трехлетнего дитяти, которому папа принес живого зайку.

На полу в углу, между ломов и лопат, белел исцарапанными боками самый настоящий кондиционер БК-1800

— Рабочий? — спросил меня Рыжий.

— Не знаю, — пожал я плечами, — Какая разница? Впарим его духам — и пайсу пополам!

— А ну, кантрСл, — Рыжий пошарил по кондёру и вытащил шнур без вилки.

Пошарив глазами по стенам вагончика он обнаружил розетку рядом с дверью. Вдвоем мы подтащили кондиционер поближе к дверям и Вовка окунул концы проводов в электричество. Я щелкнул тумблерами — кондёр загудел, но, как я ни поворачивал тумблеры, холодного воздуха он не давал, вероятно из него испарился хладон и большой тяжелый агрегат годился теперь только в качестве вентилятора.

— Вырубай, — махнул я Рыжему, — а то сейчас на шум шакалы из штаба прибегут. Ну и ревёт, падла.

Рыжий нисколько не расстроился из-за того, что кондёр нам попался негодный. Он вытащил провод из розетки, смотал его и уставился на меня, ожидая моего решения.

— Хрена ли вылупился? — спросил я его, — бери за свой край. Сейчас на место его поставим и замаскируем как было.

Мы вышли из вагончика и я повесил замок на место.

Приближалось лето — афганское лето. Уже сейчас, в апреле, на улице было около тридцати, а через полтора месяца перевалит за пятьдесят и на пять месяцев кряду кругом будет жар и пекло. Все живое будет искать воды и тени, а на территории братского Афганистана нет ни одного завода по изготовлению бытовых кондиционеров. И не будут бедные мирные дехкане иметь укрытия от жары и прохладных мест для отдыха и наш с Вовкой интернациональный долг — спасти несчастных обезьян от тепловых ударов. И нечего думать как спихнуть этот кондёр — с руками оторвут его у нас в любом дукане, на радость басмСте и с прибылью для нас. Тысяч десять дадут за него, не меньше. А рабочий он или не рабочий — никого не должно колыхать. Афганцам не из чего выбирать. Нерабочий кондёр можно починить, наконец. А починив, на зависть соседям наслаждаться прохладой посреди летней жары.

— Ночью будем брать кассу, — предупредил я Рыжего.

Тот кивнул в ответ, соглашаясь с тем, что кассу лучше брать ночью, а не средь бела дня на виду у всего полка.

Ровно в полночь разбуженные своими дежурными, мы встретились возле клуба как два злоумышленника, замыслившие таинственное преступление. Ночь была — как раз для воровства. Фонарь с плаца еще кое-как неверным светом освещал фасад клуба, но если зайти за угол, то тут уже была полная темнота. В летнем кинотеатре мы обошли квадрат света, который падал на ряды лавок из окна совспецов. Судя по громким и невнятным голосам, слышным через открытую форточку, в комнате шла гульба.

Совспецы жили в ближнем к кинотеатру модуле, в том самом, в котором жили офицеры управления полка и его верхушка — Дружинин, Сафронов, Плехов. Если бы любой из них застукал нас сейчас, после отбоя, возле своего модуля даже налегке и без кондёра, то за нарушение распорядка дня влепил бы нам суток пять полковой гауптвахты. Поэтому, мы старались просочиться к вагончику незаметней ужей и пугливей белок.

— А если денщик проснется? — одними губами продышал мне на ухо Вовка, когда я протянул руку к замку.

— Эк ты спохватился, — так же одним дыханием ответил я почти беззвучно, — Не ссы, мне в трибунал еще рано. На губе он. Его в бабской комнате на чекистке поймали. Я пока дневалил сегодня, сам слышал как Марчук ему приговор выносил. Отсидит семь суток на губе и пойдет к себе в роту — в горах умирать.

Тут поднялся неуместный грохот, потому что в темноте я таки смел ломы и лопаты и они с веселым перестуком повалились на пол. Даже в темноте я увидел как побелел Рыжий — считай, я сам подал сигнал конвою трибунала. Мы скоренько выволокли трофейный кондиционер на улицу и я не стал возиться с замком, ногой закрыв за собой дверь. Перед нами было два пути в палаточный городок — обогнуть офицерские модуля справа, где нас мог увидеть часовой третьего поста, или обогнуть их слева, через квадрат света из окошка совспецов. Решив, что живой свидетель нам ни к чему, а спецы увлечены пьянкой и своими разговорами, мы двинули налево. Кондер, падла, оказался тяжелым и мы несли его отпыхивась. Внезапно, голоса в комнате совспецов сделались глуше и почти сразу же послышался шум отодвигаемых стульев и топот ног — спецы спешно покидали свою комнату.

"Застукали!", — просвистело в мозгу, — "Кто-то из них выходил по нужде и нас забдил".

Мы прижались к темной стене модуля и уложили кондер возле ног. Рыжий скинул с себя хэбэшку и прикрыл ей белый ящик, чтоб тот не отсвечивал в темноте. Шаги нескольких человек притопали на крыльцо модуля, которого нам было не видно из-за угла. С минуту между ними шел какой-то негромкий разговор, пока пьяный голос не воскликнул:

— Да что с ним базарить, мужики? Бей его!

Послышались звуки махаловки, которые стали удаляться в сторону офицерской столовой. Мы с Рыжим осторожно выглянули из-за модуля, чтобы посмотреть как дерутся гражданские и решить: стоит ли нам нести украденный товар мимо них, занятых делом, или лучше немного обождать?

Возле темной стены офицерской столовой пятеро взрослых дядек в гражданской одежде прижали к стене и били одного. Этот один, пока вольняги замахивались по-колхозному, успевал короткими прямыми ударами начислить в морду каждому из пятерых и сдаваться не собирался. Во всяком случае, дядьки уже запыхались его бить и начинали тяжело дышать, а одинокий боец легко и пружинисто попрыгивал возле стенки, отвечая на удары и с дыхания не сбился. Мы не видели его лица, но смогли рассмотреть что он бьется с голым торсом, а из одежды на нем только брюки-хэбэ и армейские ботинки.

"Армеец!".

Какие-то тридцатипятилетние взрослые мужики, какие-то штатские!!! впятером метелят нашего брата!

Ремни с Рыжим мы скинули одновременно и без команды. Несильный удар правой рукой вдоль ремня — и полоска кожи обвилась вокруг запястья, намертво фиксируя ремень в руке и превращая пряжку в кистень.

— Наших бью-у-ут!!! — заорал Вовка и кинулся в атаку.

— К бо-о-ою-у-у! — подхватил я, отвлекая на себя внимание гражданских и давая сигнал армейцу, что помощь близко.

Парень немедленно и с толком воспользовался подмогой: мужики обернулись на нас и он моментально отсчитал каждому кулаком по сопатке. Обиженные мужики снова повернулись к нему… и напрасно, потому, что мы уже подбежали. Я с широкого замаха сверху вниз ударил ближайшего ко мне мужика пряжкой по плечу. Тот завыл, но мне некогда было его слушать, потому, что другой мужик повернулся лицом к Вовке, замахнулся на него и получил от меня со всей дури сбоку по спине пряжкой.

"Будем переводить вас в черпаки", — зло и весело подумал я.

Этот мужик ударить Рыжего уже не мог, потому, что Рыжий опередил его, влепив ему ремнем по руке и с левой крюком — в санки. Зажав спецов по всем законам тактики мы втроем добивали превосходящие силы противника.

— Пленных не брать, — крикнул армеец и от его голоса у нас обмякли руки.

Мы продолжали бить спецов, но уже без прежнего задора, понимая, что через несколько минут нам самим не сносить голов. Воспользовавшись падением темпа, с которыми наши пряжки крушили их телеса, спецы с отчаянными воплями боли наперегонки покинули поле боя и скрылись в модуле, забаррикадировав за собой дверь.

Возле стены остались только трое победителей, двое из которых старались как бы невзначай встать там, где тень погуще и не подавать голоса.

— Спасибо, мужики, — армеец пожал руки мне и Рыжему, — спасибо, выручили. Совсем, козлы обнаглели — держат себя как господа.

Мы с Рыжим, пожав протянутую руку, отвели свои руки с намотанными ремнями за спину и уставились себе под ноги. Я подумал, что Вован — умнее и предусмотрительней меня. Он свою хэбэшку скинул заранее, когда прикрывал ворованный кондиционер, а я стоял сейчас, одетый по всей форме и мои эмблемки в петлицах указывали мой домашний адрес и номер телефона родителей.

— А пойдемте-ка, ребятушки, на свет? — предложил армеец, которого мы давно узнали по голосу, — Дайте-ка я гляну на своих спасителей. Дайте-ка узнаю, кого мне благодарить? Дайте-ка я посмотрю кто это у нас после отбоя по полку шастает?

На ноги мне одели невидимые кандалы и руки заковали в железА — решительно не хотелось мне сейчас выходить на свет и принимать благодарности от спасенного. Я — человек тихого подвига. Мне популярность и слава ни к чему. На меня внезапно напал приступ скромности — заболевания, которым не страдают черпаки. Я подумал, что пожалуй легко мог бы дожить до утра и без благодарностей…

Вдобавок, от своего же родного комбата.

— Та-ак, — протянул комбат, выведя нас с Рыжим на свет, — Кто у нас тут? Ага — Грицай. А этот второй, следует полагать, Семин?

— Так точно, товарищ майор, — с тоской в голосе признались мы унылым тоном.

Баценков некоторое время разглядывал нас, не зная какое решение принять. Ничего хорошего я для нас не ждал, потому, что мы сейчас были нарушители воинской дисциплины и больше никто. Распорядок дня мы нарушили самым наглым образом и попались на этом не кому-нибудь, а самому комбату.

Про кондиционер я вообще молчу.

— Значит так, товарищи сержанты, — комбат принял стойку смирно и мы тоже подтянули животы и выпрямили ноги, — за нарушения распорядка дня объявляю вам по два наряда вне очереди.

— Есть, товарищ майор.

— Есть, два наряда вне очереди, — согласились мы друг за другом, радуясь, что так дешево отделались.

— Но за правильное понимание воинской чести и доблести, за солдатскую взаимовыручку и мужество отменяю ранее наложенное взыскание и объявляю вам свою личную благодарность.

— Служим Советскому Союзу, — негромко, но одновременно отчеканили мы, приложив ладони к виску.

— Спасибо, мужики, — сказал комбат на прощание, — а теперь — в умывальник и марш по палаткам. Хватит на сегодня приключений.

20. Изгнание из рая

Апрель 1986 года.

Остаток ночи был потрачен на то, чтобы приныкать и замаскировать свежесвиснутый кондёр. Подлец-кондиционер обладал излишне большими габаритами и не влезал ни на одну полку в каптерках связи и разведвзвода. Хуже того, куда бы мы его ни приткнули, он бросался в глаза прямо с порога. Промаявшись с ним около двух часов и не добившись никакого толку, мы поволокли его в парк. Ну, на своем-то бэтээре я любой люк каблуком открываю — топнешь по замку с проворотом раза три и не нужно возиться с ключом. Так этот сундук не пролезал ни в десантные люки, ни даже в самый большой люк за башней. Вконец измаявшись, мы понесли его на стоянку разведвзвода и, когда он пролез в заднюю дверку Вовкиной бэрээмки, мы вздохнули с облегчением, потому, что к тому времени были уже сами не рады своему трофею и не чаяли как от него избавиться, чтобы можно было, наконец, идти спать. В палатки мы вернулись в четвертом часу и только разделись как прозвучала команда "подъем".

На утренний развод мы встали с помятыми от недосыпа рожами. Впрочем, лицо было помято еще у кое-кого. Этот "кое-кто" стоял сейчас перед нашим батальоном, зашторив ясны очи темными супермодными итальянскими очками "Феррари", пряча солидный фингал под левым глазом, который не помещался в оправу. Этот "кое-кто" поставил задачу командирам рот и отдельных взводов нашего батальона, и, подав команду: "Вольно, разойдись", добавил:

— Сержанты Семин, Грицай — ко мне.

Лично мне с комбатом было сейчас разговаривать не о чем. То, что было ночью, то уже давно прошло. Он нас поблагодарил, больше нам ничего не надо и давайте уже забудем об этом.

Комбат считал иначе и в качестве наиболее интересных собеседников из всего нашего батальона выбрал именно нас.

— Заместитель командира полка по тылу подполковник Марчук, — без прелюдии начал Баценков, — только что доложил командиру полка, что ночью из подсобного помещения офицерских модулей неизвестными лицами был похищен старый кондиционер, предназначенный в ремонт. Эти неизвестные взломали навесной замок и похитили имущество штаба полка весом в три пуда и стоимостью триста рублей. Следы ведут в вверенный мне второй батальон, потому, что палатки второго батальона стоят наиболее близко к офицерским модулям. Командир полка выразил горячее желание познакомиться с расхитителями социалистической собственности уже сегодня к обеду. Что вы можете сказать в свое оправдание, товарищи сержанты?

— Там еще палатки РМО, — я посмотрел на комбата с последней надеждой, — они еще ближе к модулям.

— И писаря, — вставил Рыжий.

— И комендачи, — добавил я.

Под трибунал мы не хотели идти ни за что и готовы были отрицать очевидное и отрекаться от чего угодно, хоть от Матери-Родины.

— Понятно, — погрустнел комбат, — а вы, значит, двое, сегодняшней ночью спали с отбоя и до подъема?

— Так точно, товарищ майор. Как и вы… — пожалуй, я брякнул лишнее.

— Ну, раз спали, значит спали, — внезапно согласился комбат, — вопросов больше не имею. Грицай свободен.

Рыжий отвалил с видимым облегчением и заспешил в парк. Если бы комбат отпустил и меня, то я бы сейчас тоже рванул в парк еще быстрее Вовки. Но воинская дисциплина удерживала меня перед старшим по званию и я остался стоять по стойке "смирно".

— Вы так ничего и не поняли, молодой человек, — Баценков разговаривал со мной как смирившийся со своей долей терпеливый отец разговаривает со своим повзрослевшим сыном-дауном, — Вы, товарищ сержант, хуже всех урюков, которые цветут в моем батальоне. Вы один стСите всей четвертой роты по количеству отсидок на губе…

Как же я не люблю, когда командиры обращаются ко мне "на вы". Особенно не люблю, когда "на вы" начинают меня величать Баценков или Скубиев. Это как барометр — если окликнули "Сэмэн", то сейчас или подколят надо мной или поручение дадут, а если обращаются по-уставному "товарищ сержант", хотя я только младший сержант, то можно к бабушке не ходить — сейчас мне сделается грустно.

— …Вы один требуете к себе внимания столько же, сколько весь ваш второй взвод связи. Этот кондёр увел из подсобки ты со своим рыжим другом. Ты и никто другой. И если ты сейчас примешься это отрицать, то я тебя перестану уважать как мужика. Доложить командиру полка о том, что штабной кондиционер украли сержанты Семин и Грицай, мешает мне только ложно понимаемое чувство благодарности за то, что сегодня ночью в драке вы пришли мне на выручку и гордость за свой второй батальон, в котором служат настоящие мужики. Но видеть тебя в управлении батальона я больше не хочу. Я перевожу тебя в твою любимую пятую роту. Не хочешь служить в связи — служи в пехоте.

— Я хочу, товарищ майор! Я очень хочу служить в связи! — взмолился я.

— Будете служить в пятой роте, товарищ сержант! — отрезал комбат, — Вопросы?

— Может, хотя бы в минбанде?

Минометчики мало того, что были нашими соседями по палатке — у них в батарее не было замполита. По штату не было. А в пехоте замполиты были…

— Через пятнадцать минут командую построение пятой роте — ты уже там.

Изгнанный из рая Адам не сокрушался сильнее, чем я: перед Адамом был открыт весь мир, а для меня был открыт один лишь единственный путь в жизни — в пехоту тупорылую. И через пятнадцать минут матушка-пехота распахнет свои душные объятия и примет меня, связиста, в свои "капустные" ряды.

"Меня, элиту Сухопутных Войск — в пехоту?!", — сокрушался я своему нежданному падению в воинской иерархии, — "Меня, с отличием закончившего ашхабадскую учебку связи — на самое дно?! Из лейб-гвардии — да в солдатчину?! Ну, ничего, товарищ майор, вы еще пожалеете! Вы еще воспомяните Андрюшу Семина! Вы еще…".

Что "еще" должен был сделать Баценков, чтобы горько пожалеть о своем скоропалительном и явно ошибочном решении, я не знал, но желал, чтобы это самое "еще" наступило как можно скорее и чтобы я уже к обеду, ну, самое позднее к ужину, снова очутился за столами взвода связи.

Мой призыв провожал меня молча и без большой радости. За каждым из нас числились большие и малые грешки, гнев комбата мог пасть на голову любого, а потому, все с трепетом озирались на штаб батальона за перегородкой, в котором шуршали бумагами Скубиев и батальонный писарь Шандура.

— Куда его, товарищ капитан? — послышался голос Шандуры.

— Дай-ка мне ШДК пятой роты… Так-так-так… Пиши в четвертый взвод, — решил Скубиев мою судьбу.

Вот так просто у нас в армии и решаются судьбы: комбат приказал, начальник штаба посмотрел в штатно-должностную книгу и батальонный писарь простым карандашом вписал мою фамилию в графы четвертого взвода пятой роты, а потом аккуратно подтер ластиком мою фамилию во взводе связи.

Стер мою фамилию, закрыл книгу и забыл на какой я теперь странице.

Будто и не служил я никогда в войсках связи.

Падение мое было не глубоким — оно было полным, то есть я провалился в тартарары, обрушился туда, откуда не просматривался даже край обрыва, на котором я стоял еще каких-то десять минут назад.

Целый год своей сознательной жизни я прослужил в доблестных войсках связи и необыкновенно гордился своим привилегированным положением в войсках. Я с отличием закончил учебку связи в Ашхабаде, а не какую-то там пехотную в Марах или Иолотани. Я — классный специалист, я — разбираюсь в радиостанциях и умею "делать связь" на войне. И вот теперь меня, всего из себя красавца и лейб-гвардейца, переводят в тупорылую пехоту, главным делом которой на войне является ведение самой войны. Не разведка, не управление, не постановка и обезвреживание мин, а самая что ни на есть тупая и тяжелая работа — уничтожение живой силы противника из автоматического оружия. Вдобавок "мой друг Скубиев" подсуропил мне по службе и вписал в четвертый взвод героической пятой роты.

Каждая стрелецкая рота состояла из четырех взводов — трех обыкновенных и одного ублюдочного. В первых трех взводах было по три отделения, в которых были стрелки, пулеметчики, снайперы. Всего — восемнадцать душ в каждом таком взводе плюс три бэтээра на взвод. Командир взвода — лейтенант или старший лейтенант, то есть офицер. В четвертом взводе командир был прапорщик, и по штату не положено было иметь четвертым взводам стрелецких рот офицера в качестве своего полководца. Только прапорщик. Как вариант — старший прапорщик. Министр обороны прапорщикам доверял меньше, чем офицерам и под их командование вверял не три, а только два отделения. Сама ущербность четвертого взвода проявлялась не только в том, что его командир — кусок или что вместо восемнадцати человек в нем по штату только двенадцать, но и даже в номерах машин.

Командир пятой роты имел бэтээр с гордым номером 350.

Первый взвод катался на коробочках под номерами 351,352, 353.

Второй и третий взводы исчерпывали нумерацию от 354 до 359 включительно.

Оставались непронумерованными бэтээры четвертого взвода и сами собой напрашивались цифры 360 и 361, но 360 — это уже номера шестой роты, так же, как номера с 340 по 349 — были закреплены за четвертой. Поэтому, машины четвертого взвода имели номера 350-1 и 350-2. Ублюдочные номера. С каким-то индексом на конце.

Но и это было не самое худшее из возможного. В конце концов, черт с ними, с номерами — я не суеверный. Четвертый взвод был не стрелковым, а пулеметно-гранатометным. То есть, бойцы первых трех взводов ходили на войну как нормальные люди, прихватив с собой в качестве штатного оружия автомат, ручной пулемет или снайперскую винтовку СВД, в простонародье именуемую "удочкой", тогда как их сослуживцы — пассажиры бэтээров с номерами-аппендиксами хх0-1 и хх0-2 — таскали на себе либо ПК, либо агээс.

АГС-17 — очень хороший гранатомет. Автоматический. На станке. Гранатки подаются в него лентой из круглой коробки и он выплевывает их очередями на расстояние до двух километров. При работе по площадям или по быстро передвигающимся целям — вещь незаменимая. Почти как миномет, только мельче. Один такой агээс с двух коробок способен разогнать целую толпу душманов. Словом, всем агээс хорош, одно только в нем плохо — весит, подлец, больше пуда, а со станком и прицелом все два. Расчет у него — два человека, но как этот гранатомет не дели на двоих, все равно каждому достанется нести примерно по пуду. Либо станок и прицел, либо ствол. А в рюкзаке у тебя лежит второй пуд добра — вода, хлеб, консервы, патроны, огни, дымы, ракеты и прочее необходимое на войне барахло. Накинь еще вес автомата, каски и бронежилета и иди, гранатометчик, на войну, нагрузившись как верблюд.

Каторга, а не служба.

А хуже всего, всего обидней и горше была потеря лейб-гвардейских привилегий.

Управление батальона поднималось в шесть, вместе с пехотой и отбивалось в двадцать два ноль-ноль вместе с ней же. На этом общность распорядка дня заканчивалась. Вместо зарядки солдаты управления шли курить на спортгородок и принимались там рассказывать друг другу кто какой ночью видел замечательный сон и сколько в нем было отлюблено баб. В это время пехота наматывала круги по полковым дорожкам, а намотав положенные три километра прибегала на спортгородок и приступала к снарядам. Три взвода управления тем временем перемещались в умывальник и без излишней сутолоки совершали утренний обряд омовения. Остаток времени до построения на завтрак отводился на то, чтобы не торопясь подшить чистый подворотничок, наваксить сапоги и для вящего блезиру почистить пряжку. Ближе к восьми батальон и полковые службы шли на плац для построения на завтрак и пока они там все собирались мы шли в столовую отдельным строем и кратчайшей дорогой. К тому моменту, когда орава пехтуры врывалась в столовую с диким гиком, мы уже успевали покончить с завтраком и располагали почти часом времени до развода.

И так — во всём!

В каждой детали быта.

Днем пехота бегает и стреляет на тактике, а связь рассредоточивается по землякам, по полковым каптеркам, по парку машин. До обеда фиг кого найдешь. В крайнем случае, вытащим на плац свои радиостанции и проверим их работу на разных частотах, чтобы комбат и его верный начальник штаба видели что мы тоже радеем за общее дело боевой подготовки.

Вот и вся служба! Не бей лежачего! В пожарной команде и то — тяжелее!

В караул? Пехота.

Копать? Пехота.

Грузить? Пехота.

А связь, разведка и хозвзвод — лейб-гвардия второго батальона. Нам не положено! И вот теперь мне предстоит в полку жить по распорядку, а на операциях таскать на своем хребте автоматический гранатомет.

Вешалка!

Вилы!

— Да ладно, Сэмэн, не переживай, — постарался утешить меня на прощание Тихон, — может комбат просто прикололся над тобой, а завтра он передумает?

Ровно через пятнадцать минут майор Баценков скомандовал построение пятой роте и с большим удовольствием увидел меня на левом фланге в строю четвертого взвода. Желая додавить меня в моем падении он приказал:

— Каптерщик! Выдать сержанту Семену две общевойсковых эмблемы.

Падать ниже мне было уже некуда, а надеяться на то, что комбат может отменить свое решение не приходилось — на моей памяти Баценков еще ни одно не отменил. Словом, терять мне было нечего, кроме своего будущего гранатомета. Поэтому, я решил сесть в танк, задраить люки и запылить по бездорожью:

— Никак нет, товарищ майор, — возразил я из строя.

— Что "никак нет"? — поднял брови комбат.

— Никак нет — общевойсковые эмблемы, — этим заявлением я сам себя перевел в нарушители воинской дисциплины и честно заработал пять суток губы за пререкания с начальником, — я классный специалист связи и в моем военном билете проставлена отметка классности.

— Ах, так ты специали-и-ист? — протянул комбат с таким удивлением, будто впервые об этом узнал.

Он не стал поощрять меня на дальнейшие пререкания, он даже не объявил мне перед строем арест — он просто подошел ко мне и выдрал у меня из петлиц моих "мандавошек".

Выдрал легко, благо полевые эмблемки крепились усиками, а не штифтами.

Выдрал и бросил их в пыль у меня за спиной.

— К обеду наблюдаю тебя с эмблемами, Сэмэн, — хлопнул меня по плечу комбат и ушел от строя пятой роты по своим делам.

Унижение мое было полным.

Солдат может быть без руки, без ноги или глаза, но солдат не может быть без ремня, звездочки на головном уборе и без эмблемок. Эмблемки не отбирались даже на губе. Поэтому, мне нужно было срочно обзавестись новыми.

"Не нравятся эмблемы связи, товарищ майор?", — мысленно спрашивал я комбата и мысленно же отвечал ему, — "Отлично! Будут вам эмблемы. Но только "капусту" я не одену"

После построения я пошел в полковой магазин и стал выбирать для себя новые эмблемки. Парашютик с летучими обезьянами, танк и пушки не годились — я не десантник, не танкист и не минометчик. Тут требовалось найти что-то такое, чего ни у кого в полку нет. Что-то такое, что поразжало бы воображение, будило фантазию и призывало на подвиг. Словом, что-то необыкновенное и из ряда вон выходящее. В самом углу прилавка я заметил эмблему, которая годилась для меня лучше всех других — она была больше остальных, она была красивой и именно такой я за год службы в Советской Армии еще не видел в петлицах ни у кого, хотя эмблем перевидал всяческих. На эмблеме был большой якорь, который будто специально был придуман для того корабля, который первым его бросит в нашей пустыне. Якорь в пустыне — это как раз то, что мне надо. Если Ной свой ковчег причалил к горе Арарат, то гор за нашим полком хватит на десяток флотилий. На якоре была большая звезда, за якорем два каких-то непонятных секретных инструмента и большие-большие крылья. Я понял, что такие эмблемы может носить только морская пехота и немедленно разорился на две копейки ради приобретения двух таких чудесных и теперь уже просто незаменимых эмблем. Когда чуть позже мне пытались втолковать что я воткнул себе в петлицы эмблемы желдорбата, я ни капли не расстроился и в своих эмблемах не разочаровался: в Афгане никогда не было не только морской пехоты, но и железнодорожных войск ввиду полного отсутствия морей и железных дорог. Поэтому, железнодорожные эмблемы — это то, что выделит меня из пехотной кодлы наверняка.

Ну не "капусту" же мне в петлицах носить, в самом деле?

До обеда скоротал время за обустройством на новом месте, то есть попросту перенес свой матрас в модуль пятой роты и сдал вещмешок с пожитками в ротную каптерку. БСльшим имуществом я за год службы не обзавелся и в войсках не встречал еще кого-либо намного богаче меня — все мое нынешнее богатство можно было легко рассовать по карманам. Работать в соответствии с распорядком роты над благоустройством территории мне не хотелось, поэтому столь нехитрое обустройство заняло у меня часа три, пока не объявили построение на обед.

Предстоял очень важный момент — определение своего статуса в роте.

Это только со стороны кажется, что строй — однородная и монолитная масса военнослужащих. На самом деле это не так. В ротном строю у каждого есть свое место, определяемое не только ростом или воинским званием, но и личным авторитетом того или иного солдата. Так, в голове ротной колонны стоят духи. Они обозначают строевой шаг и горланят ротную песню. В середине строя стоят черпаки. Они топают в ногу с духами и подвывают песне, но не такими громкими голосами, как у духов. В самом конце становятся деды. Они стараются идти в ногу, но не топают и никаких песен не поют — идут молча и сосредоточенно, думая о благе роты. И позади всех стоят дембеля, буде таковые имеются. Эти идут-бредут как попало. Их нисколько не волнует — в ногу ли они попали или нет. Они не просто не поют песню — они продолжают вести промеж собой разговор, который начали еще до команды на построение.

Понятно, что чем ближе к хвосту строя твое место, тем выше твой авторитет в роте.

Разумеется, я посчитал, что авторитетнее меня в роте нет никого и никто для меня в роте не авторитет. Никто! В пехоте для меня авторитетов быть не может. Поэтому, я встал позади всех. Мой маневр не остался незамеченным, потому что оглянувшись я увидел за собой восьмерых чурбанов, стоявших в две шеренги. Уступать почетное право замыкать строй я не хотел никому, а потому с независимым видом перешел и попросту встал сзади них. Но еще не подали команду "шагом марш!" как я снова оказался впереди двух шеренг азиатов.

Рота тронулась, я пошел вместе со всеми — демонстративно не в ногу, чтобы все могли видеть и понять, что в роту для дальнейшего прохождения службы прибыл самый борзый черпак Сороковой армии.

Прошагал я недолго — шагов, может, сорок — как моя правая нога шагнула дальше, чем я того хотел. Шагов через десять она снова улетела вперед и сделала шаг длиннее, чем левая. Я не удивился такому своеволию собственной нижней конечности — мне сейчас явно помогали попасть в ногу.

Самый простой способ прямо в строю унизить впередиидущего — это наступать ему на пятки. Получается больно и обидно. Впередиидущий не может развернуться в строю, чтобы выразить свое возмущение и вынужден продолжать движение с оттоптанными пятками. Для унижения способ эффективный, но тупой, потому что это слишком просто — топтать пятки. Во время хождения строем одна нога остается на земле неподвижной добрую секунду и для того, чтобы наступить на нее большого ума не требуется. Есть менее болезненный, но более обидный способ указать солдату его место. Когда при ходьбе опорная нога перестает быть опорной и в свой черед переносится вперед, первым делом от земли отрывается пятка, нога ставится сначала на носок, а потом в том же положении — носком к земле — переносится вперед. Подошва, таким образом, передвигается почти вертикально к линии горизонта. И если в тот краткий миг, пока нога уже оторвалась от земли, но еще не поставлена обратно, наподдать сапогом по подошве, то расслабленная стопа вылетает вперед почти как при строевом шаге.

Согласен, попасть точнёхонько по подошве идущего человека непросто. Но в больших городах, я слышал, есть такие специалисты, которые на ходу подметки срезают. Солдат же, не первый год шагающий в строю, становится просто профессионалом строевого шага и может попасть не просто по подметке, а точно в любой гвоздь на ней, по желанию.

Я понял, что меня хотят приземлить и указать мне, что я всего-навсего только черпак, а не дед или дембель. Становиться "на свой уровень" я не хотел, а наоборот, раз я с самого начала занял место в престижном конце строя, то теперь мне необходимо поставить себя так, чтобы в дальнейшем занимать это место уже безо всяких вопросов. Есть в армии простейший способ "поставить себя", отлично мне знакомый — я развернулся и наотмашь хлестнул пощечину шедшему позади меня чурбану. От неожиданности предпоследняя шеренга встала и замыкающие наткнулись на своих земляков, один из которых неожиданно получил от черпака по морде. Я этого не видел, но понял по отсутствию шагов у меня за спиной. Через несколько секунд чурки опомнились, догнали ротную колонну и один из них прошептал мне в спину:

— Тоска тебе, млядщи сирьжан. Тоска, да? После атбой модул лючче не прихайды. Вешайс. Поняль, да?

Я его понял.

Я его хорошо понял.

Я его понял настолько хорошо, насколько он и в детстве мечтать не мог, чтобы его узбекский язык мог понять славянин.

Я в армии служил второй год и способы решения конфликтов знал очень хорошо, а один из них опробовал совсем недавно в столовой на замкИ хозвзвода Коле Воропаеве. Конфликт надо гасить в самом зародыше, не позволяя врагу получить хоть краешек морального преимущества и не давая ему даже просто поверить в свое превосходство. Мысленно я отпустил чурбанам пятой роты полчаса жизни после обеда. Через полчаса после обеда я стану их убивать, иначе они меня станут убивать после отбоя.

Так зачем откладывать чью-то неминучую смерть?

Обед прошел спокойно и так же спокойно рота пришла в свое расположение… без меня. Я метнулся в палатку второго взвода связи, обрисовал ситуацию своему призыву, который тут же выразил готовность встать на мою сторону. По дороге к модулю пятой роты мы зашли в разведвзвод и прихватили Рыжего, а возле самого модуля к нам присоединился Аскер.

Я, Нурик, Женек, Тихон, Рыжий, Аскер — всего шесть человек против восьми чурбанов.

Силы равны

Держать речь, как зачинщику, предстояло мне. Остальные черпаки молча, без слов, одним своим видом показали, что поддержат меня в любой ситуации, как сильно я бы ни обострил саму ситуацию.

Давешние чурбаны, так ловко попадавшие мне по подметкам, сидели в модуле в проходе между кроватями.

Все восемь.

Четверо на одной кровати, четверо — на другой. В промежутке между кроватями были поставлены две табуретки, на которых лежали пачки печенья "Принц Альберт" и по кружкам был разлит чай. Видно было, что они пребывают в расслабленном, даже благодушном состоянии — только что хорошо поели, сейчас попьют чайку с вкусными хрустящими печенюшками, а после отбоя их всех ждет презабавное зрелище корриды, когда восемь дедов будут убивать одного потерявшего нюх черпака. По случаю теплой погоды и горячего чая ремней и хэбэшек на них не было и по их лицам было видно, что меня они не ждали, тем более не ждали меня во главе такой представительной делегации.

Я встал возле прохода и посмотрел на чурбанов сверху вниз.

Черпаки встали за моей спиной, контролируя фланги.

Чурбаны поставили кружки с чаем на стол и выжидающе посмотрели на меня — "Ну, пришел ты. И что дальше?"

Что дальше — я не знал. Заготовленные заранее слова усвистели из головы и знал я теперь только одно — я знал что готов и буду сейчас месить эти глупые, наглые, смуглые чурбанские хари во всю крепость своих кулаков, а потом пройдусь по ним сапогами. Я буду вышибать из них сгустки соплей и крови, как волк рвет клыками аорты могучих буйволов, но быть им в роте выше меня не дам!

Для начала, для завязки разговора, я двинул ногой по ближней табуретке — проливая чай на колени чурбанов и на застеленные одеялами кровати, кружки полетели на пол и посыпалось печенье.

— Значит так, уроды, — я задыхался от ярости и слова давались мне с трудом, — вас — восемь, я — один. Сейчас идем в парк и с каждым из вас я махаюсь один на один. До последнего. Пацаны не встрянут. Пацаны будут только следить, чтобы все было по-честному — один на один.

Трое чурок вскочили на ноги.

Женек с Нуриком отошли вправо, блокируя отход, Рыжий с Аскером сместились левее меня. Тихон остался стоять рядом со мной. На запястьях у черпаков уже были намотаны ремни и черпаки готовы были тут же пустить их в дело, если чурбаны сделают хоть одно неверное движение.

Трое чурок, правильно оценив обстановку, сели на свои места.

Встали другие двое.

Первый с лицом узбекского бая, уверенного в своей правоте от рождения, с крепкой фигурой молотобойца. Второй — явный казах с торсом-трапецией и узлами мускул на руках и теле.

— Выйдем, — спокойно предложили они мне.

Двое — не восемь. Я пошел за ними на выход из модуля.

— Останьтесь здесь, — первый обернулся на черпаков, — ничего не будет. Мы просто поговорим.

Пока мы шли за угол, я подмечал их нарочито медлительные движения и просчитывал кто из них первым меня ударит. За углом модуля первый сказал:

— Никто тебя в роте не тронет. Нам уже Аскер рассказал про тебя. Уводи своих друзей и больше не вытыривайся. Старший призыв надо уважать. Еще раз на дедов пыркнешься — никакие друзья тебе не помогут. Меня зовут Адам. Я водитель в твоем взводе. На операции будем ходить вместе.

Второй протянул мне руку:

— А я — Леха Адаев. Я — башенный у Адама. Тоже из четвертого взвода.

Адам закончил политико-воспитательную работу:

— То, что ты — мужик, мы и без Аскера знали. Мы видели как ты этого урода из хозвзвода уронил. И раз тебя из связи перевели в пехоту — значит, было за что. Мы — деды пятой роты. Стоять в строю будешь перед нами. До нашего дембеля. Какие вопросы в роте возникнут — обращайся сразу ко мне или к Лехе. Мы тебя поддержим. А теперь — свободен.

В модуль мы вошли втроем так, будто пять минут назад и не собирались биться насмерть. Пацаны моего призыва выжидательно смотрели на меня, изучали мое лицо и лица Адама с Лехой, но синяков ни на ком не увидели. Они молча смотрели на меня и ждали объяснений.

Я не хотел ничего объяснять. Откуда-то вдруг появилась такая усталость, будто я и в самом деле только что отстоял восемь раундов со свежими противниками.

— Пойдемте, пацаны, — сказал я своему призыву, — перекурим это дело.

21. Четвертый Интернационал

Как известно, Первый Интернационал создали Карл Маркс и его верный соратник Фридрих Энгельс. Третий Интернационал был основан лично Вождем мирового пролетариата В.И. Лениным в пику Второму. Четвертый Интернационал сколотил командир пятой роты старший лейтенант Бобыльков ранним апрельским утром 1986 года в северной афганской провинции Саманган на следующий же день после моего перевода в пехоту из взвода связи.

После полкового развода Бобыльков подозвал меня и приказал:

— Назначаю тебе командиром второго отделения четвертого взвода. Принимай машину, знакомься с экипажем, получай в оружейке закрепленный за тобой пулемет.

Я козырнул, — "Есть!", — и отправился принимать машину, знакомиться с экипажем и получать закрепленный за мной пулемет.

Главное, что меня приятно удивило, это слово "пулемет", которое я чутко уловил в приказе ротного. Как ни крути, а ПК таскать все же легче, чем агээс, хотя тоже — "не пряники". В нем поболе десяти кил, в этом пулемете.

Первым делом я отправился в парк принимать свой новый бэтээр под номером 350-2. Мой новый бэтээр, судя по виду, был далеко не нов и намотал на спидометр не меньше трех экваторов. Проще говоря, пробега у него было сильно за сто тысяч километров. Все люки у него были нараспашку, вездесущие мухи залетали в один люк и вылетали через другой, в зёв десантного люка можно было видеть верзилу башенного, неуклюже возившегося под пулеметами, и маленького белобрысого водилу, вольготно разлегшегося на передних сиденьях.

"Штепсель и Тарапунька", — хмыкнул я про себя.

Даже одного бегло брошенного взгляда на эту парочку было достаточно для того, чтобы понять: и водитель, и башенный стрелок — духи. Больше того, духи, которых некому воспитывать, а потому — оборзевшие.

— Оу! — окликнул я их снаружи, — оба ко мне. Бегом!

Духи лениво, как на досадную помеху своей безмятежной праздности, посмотрели на меня и стали выбираться из бэтээра. Такая тягучая манера покидания боевой машины меня устроить никак не могла:

— Отставить. Норматив выполнения команды "к машине" — четыре секунды. Ко мне. Время пошло. Отставить, на исходную. К машине. Отставить. На исходную. К машине. Оставить…

Через пять минут оба духа научились покидать бэтээр по команде старшего начальника именно в тот срок, который отводился им для этого Боевым уставом Сухопутных войск. Но осмысленного взгляда и необходимого блеска глаз на их лицах я еще не увидел. Значит, будем тренироваться.

— Ты кто? — ткнул я пальцем в мелкого.

— Водила, — шмыгнул тот соплями.

Мой кулак, опущенный ему на панаму должен был подсказать ему правильный ответ: во-первых, он — дух, во-вторых — рядовой. А все военнослужащие кроме звания имеют еще и фамилию.

— Водитель четвертого взвода рядовой Бурдужан, — отрекомендовался белобрысый со второй попытки.

— Пула, значит? — уточнил я.

— Так точно.

— Молодец! — похвалил я его и обратил свое внимание на второго.

Этот второй был выше меня почти на целую голову и его рост подваливал к двухметровой отметке. Из него мог бы получиться отчаянный горный егерь, если бы не лениво-сонное, глуповатое выражение лица. Широкие плечи и могучий рост — это не то, что делает солдата бойцом. Должна быть какая-то искра разума и хоть капля куража. В этом втором, если и присутствовал разум, то был запрятан где-то очень глубоко. Или просто вытравлен службой.

— Ты кто? — задал я все тот же вопрос.

— Башенный стрелок рядовой Шимкус, — ответило "туловище" с явным прибалтийским акцентом.

— Из Латвии?

— Из Литвы.

— Молодец! — похвалил я и его, будто встретил земляка.

Так я познакомился с первыми двумя членами Четвертого Интернационала — водителем Аурелом Бурдужаном и башенным Арнольдом Шимкусом. Нагнав на них еще немного страху своей черпаческой лютостью и погоняв их по бэтээру и вокруг него, я решил ознакомиться, наконец, с матчастью:

— Вруби, — приказал я Аурелу, взглядом показывая на красные кнопки стартера.

Аурел нажал поочередно на обе кнопки и в корме взвыли два движка. Я приказал поднять жалюзи над движками и минуты две прислушивался к сипам в работе движков, работающих на средних оборотах. Как ни мало я понимал в технике, чахоточные звуки из обоих двигателей, говорили мне, что машина "убитая насмерть".

— До Мазарей доедет? — без всякой надежды спросил я Аурела.

— Дальше доедет, — с обидой за свой бэтээр ответил водила, — Машина — зверь!

— Ага, — вздохнул я, — "из-под себя рвет". Вот что, Аурел… Длинное у тебя имя… Сложное… Будешь Адиком.

Аурел быть Адиком не возражал.

— А ты, Арнольд, будешь… — я подумал кем может быть Арнольд, если Аурел может быть Адиком, — ты, Арнольд, останешься Арнольдом.

Вообще-то у меня напрашивалось имя Арик, но оно никак не подходило к гиганту-Арнольду.

"Ну, что? Машину я посмотрел", — подумал я, ощущая полную безнадёгу дальнейшей своей службы, — "Машину посмотрел, духов "построил", пора получать пулемет".

Адику был дан приказа нацедить мне полведра бензина, из оружейки был взят и принесен в парк пулемет Калашникова модификации ПК, калибром 7,62 мм, под винтовочный патрон, 1972 года выпуска. Пулемет без коробки с патронами весит девять килограмм. С коробкой — все одиннадцать. Почти в три раза больше, чем автомат. И вот все эти одиннадцать килограмм счастья мне предстоит таскать на себе весь второй год. А прежде, чем таскать, не мешало бы все-таки почистить все эти килограммы.

Пулемет я держал в руках первый раз в жизни.

Ничего, не боги горшки обжигают. Оказалось, что пулемет — это даже еще проще, чем автомат. Крышка у него не снимается, а откидывается. Ствол — выворачивается. А в начинке у него всего только три железки — пружина, затворная рама с шарниром и сам затвор. Пулемет был разобран меньше, чем за пять минут и сложен по частям в ведро с бензином, чтобы отмок нагар и его потом легче было отчищать. Столь длинное время — пять минут — понадобилось мне для того, чтобы руки привыкли. Не головой же думать, всякий раз разбирая пулемет? Ну уж если я замарал руки, то на меня напал зуд — люблю, когда оружие чистое. Пожалуй, никто меня не поругает за то, что я почищу еще и башенные пулеметы. Движки на машине могут быть убитые, но пулеметы должны быть исправны и всегда готовы к бою.

Вдвоем с Арнольдом мы сняли КПВТ. Я, стоя возле башни, держал его за ствол, а Арнольд принимал его снизу. КПВТ был разобран внутри бэтээра, следом за ним был разобран второй пулемет — ПКТ, а вся эта бурная деятельность, которую я развил на своей новой машине, на военном языке называлась "регламентными работами по обслуживанию боевой техники".

Пока мы с Арнольдом возились с запчастями пулеметов, складывая их в ведро с бензином, возле бэтээра "нарисовались" еще три персонажа, которых я уже видел в строю пятой роты. Это были черпаки вверенного мне отделения — мой призыв.

Первый был высокий, жилистый, черноволосый, с лицом на котором было явно написано: "где бы стырить что-нибудь?". Это — Коля Шкарупа. Черниговский хохол.

У второго был рот до ушей, нос картошкой, лицо школьного хулигана и пегие волосы, торчащие из-под панамы длиннее, чем то позволял устав. Это — Олежка Елисеев. Уроженец солнечного Ташкента и потому — узбек.

У третьего было лицо забулдыги, такое, как если бы он неделю пил без продыха. Разве что перегаром от него не несло. Это был Саня Мартынов или просто Мартын. Он был русский, но из Киева, а следовательно все равно хохол.

Я начал подводить предварительные итоги:

— Командир экипажа — русский мордвин.

— Водитель — молдаванин.

— Башенный — литовец

— Пулеметчик — русский узбек.

— Второй пулеметчик — чистый хохол.

— Третий пулеметчик — русский хохол.

Всего — два духа и четыре черпака.

Понятно, что этот экипаж — неуправляемый и Бобыльков сильно рискнул, собрав нас всех вместе. Ни у кого из членов экипажа на лице не было написано слепой веры в уставные нормы поведения. Шкарупа тут же убедил меня в правильности моего умозаключения, достав из панамы приличный кропаль чарса. Косяк был выкурен на четверых тут же возле бэтээра и я стал чистить свой пулемет уже с хорошим настроением, четко понимая что и зачем я делаю.

Я уяснил себе главное — и в пехоте люди живут, а пацаны в экипаже, что называется свои.

На следующий день наш экипаж пополнился еще одним членом. Звали члена — Саня Андрюхов и он был не просто дедом, а "ссыльнопоселенцем" — его перевели в наш полк из Кабула за ряд неудачных "залётов". Я этому нисколько не удивился: если на лицах черпаков Четвертого Интернационала можно было прочитать скептическое отношение к уставу и Распорядку дня, то на Санином лице было совершенно явственно написано "ЗАЛЁТЧИК!". Всё в нем выдавало нарушителя воинской дисциплины с головой — у него были глаза залетчика, усы залетчика, улыбка залетчика и даже панама как у типичного залетчика. Словом, Саня пришелся нам "ко двору".

На следующий день рота стояла в карауле и мне достался пост номер пять трехсменный круглосуточный — стоянка машин второго батальона. Пост номер шесть в том же парке охранял Шкарупа и мы коротали свои два часа в разговорах на умные темы. Ничего интересного в карауле не произошло и героического подвига мне совершить не удалось.

Зато после караула были ротные тактические учения с боевыми стрельбами. В этот день произошел переворот в моем мировоззрении — я понял, что был рожден для пулемёта.

На третий день своего пребывания в пехоте я познакомился, наконец, со своим командиром взвода — прапорщиком Кузнецовым. Валера Кузнецов только недавно оттянул срочную и было ему двадцать один год от роду — меньше, чем Арнольду, который закончил политех и которому было уже двадцать два. Ни по возрасту, ни по сроку службы прапорщик Кузнецов служить для меня непререкаемым авторитетом не мог, потому, что по сроку службы был духом и служил в Афгане только второй месяц. В плане боевой подготовки ничему он нас научить не умел и слава богу, что у него хватало ума понять это.

Статус-кво с командиром взвода был установлен тут же, перед посадкой на бэтээры:

— Значит так, товарищ прапорщик, — заявил я ему, — ты — командир взвода. Это значит, что на построении твое место справа от взвода. Я — командир второго отделения. Это значит, что я им командую. Ты в наши дела не лезешь. Тебе по сроку службы не положено. Перед строем ты — "товарищ прапорщик", вне строя — Валера. На операциях ты пока не был. Поэтому, если у тебя какие вопросы возникнут — обращайся. Черпаки тебе всегда помогут. Если вздумаешь "включать командира"… Я не знаю как ты будешь служить и дослужишь ли до замены?

Кузнечик все понял верно — не имея непосредственно боевого опыта, ему было не с руки ссориться со своими черпаками и дедами. Адам и Леха Адаев втолковали взводному то, что не уместилось в мою короткую речь. Они просто сказали, что шутить тут никто не любит, а на войне бывает всякое.

Четвертый взвод сел на свои два бэтээра и пристроился в хвост ротной колонне, которая двинулась не полигон.

Учения проводил командир роты старший лейтенант Бобыльков. Надо сказать, проводил толково: сначала рассказ, затем постановка задачи и, в последнюю очередь, выполнение самой задачи. Моему отделению была поставлена задача по прикрытию наступления трех взводов. Пулеметное отделение с поставленной задачей справилось, прикрывая действия наступающих с задних рядов боевого порядка.

Да, пулемет с непривычки показался мне несколько тяжеловат. Но у него была ручка, за которую его очень удобно было перетаскивать по полю боя. Зато потом, когда мы дважды успешно отработали наступление и перешли к стрельбе по мишеням…

Это была песня!

Это был симфонический концерт самого лучшего в мире оркестра.

За зиму я научился недурно стрелять из автомата. Сейчас мне предстояло научиться тому же ремеслу, но только из ПК. Специально для тех, кто никогда не держал в руках пулемет, сообщаю — у ПК есть сошки! Если при стрельбе из автомата прицеливание осуществляется с упором на руку, которая может устать или дрогнуть, то при стрельбе из ПК ствол упирается на неподвижные сошки, а само прицеливание ведется обеими руками — правая держится за рукоятку и нажимает на спусковой крючок, а левая лежит на прикладе и помогает правой. Целиться с помощь двух рук, согласитесь, в два раза легче, чем с одной. Грудные мишени за четыреста метров и ростовые за восемьсот снимались мной с первой же очереди.

Честное слово — это было упоительно!

Редкое чувство волнения и радости, которое несравнимо с тем чувством, которое рождает обладание женщиной!

Непередаваемое ощущение от великолепной работы мощной машины. Посылаешь очередь и знаешь — улетела непреодолимая сила, которая сметет все на своем пути.

Отправлять в пространство маленькие кусочки смерти способен даже автомат. Он для этого и придуман. Но того чувства, той радости от стрельбы в цель, которое испытываешь при работе с ПК — автомат не дает. После каждой пущенной очереди в полуметре от дульного среза возникало облачко пыли, поднятой пороховыми газами и было понятно, что пулемет — это силища!

Если приведенный к нормальному бою автомат можно сравнить со скрипкой, то ПК, безусловно — виолончель с очень красивым голосом.

Или, если автомат сравнивать с мотоциклом "Ява", то ПК можно сравнить с "Уралом" без коляски — мотоцикл-перехватчик.

В первый же день своего знакомства с ПК я понял, что с этим пулеметом мы созданы друг для друга, что теперь я — король… вот только надо не полениться и заучить таблицу поправок для ПК.

Закончив стрельбу, я аккуратно поставил пулемет на сошки и залюбовался им — если немного включить воображение, то ПК покажется похожим на варана. Такие же передние лапки, такая же узкая "морда" и та же мощь хозяина пустыни.

Сане Андрюхову Бобыльков прямо на полигоне торжественно вручил "Утес" и я почувствовал себя счастливчиком — "Утес" был втрое тяжелее моего пулемета. Из двух ящиков был извлечен на свет новенький, в заводской смазке, тяжелый ротный пулемет.

Чудо, а не пулемет!

Песня!

12,7 мм патроны — это уже маленькие снарядики, а не патроны. С винтовочными, а тем более с автоматными, не чего и сравнивать. Один такой пулемет, поставленный на выгодной позиции в оборону, способен за километр уложить целую роту и никто из наступающих не поднимет головы.

"Утес" — это Техника.

Тот, у кого в руках "Утес" — всегда прав на поле боя.

Вот только вес…

Вместе со станком ротный пулемет весил под сорок килограмм, а расчет у него всего два человека — Саня Андрюхов и Олег Елисеев.

Мне в этом пулемете больше всего понравился ящик от станка. Я уже прикинул, что если прикрутить его к башне, то в этом ящике будет очень ловко возить на операции казанки, чайник и прочие столовые принадлежности, которые всегда мешают в десантном отделении. Вроде и невелик скарб, а как понадобится чистая тарелка или казан, то приходится выгребать его из под вороха одеял, бушлатов и сухпаев, которые навалены на сиденьях. Конечно, триплекс заднего вида на башне будет мешать, но в крайнем случае ящик можно сдвинуть вперед, к пулеметам. Зато вопрос с хранением и быстрым доставанием обеденных принадлежностей будет снят раз и навсегда — открыл "бакшишный ящик" и достал все необходимое.

В самом коротком времени я убедился, что и в пехоте "жить можно". Даже еще лучше, чем в управлении батальона. Во-первых, я далеко от Баценкова и Скубиева, а это немало для того, чтобы облегчить мне жизнь, так как количество возможных "залётов" уменьшилось на две пары взыскательных глаз. Во-вторых, Бобылькову нужно командовать ротой, а не за мной наблюдать — если он за каждым из своих семидесяти человек будет "наблюдать", у него ни времени, ни глаз не хватит. А "командовать ротой" означает не только красиво подавать команды "Смирно! Вольно!", но и составление плана-конспекта на каждое занятие. Всем известно, что каждый командир в Советской армии, начиная с командира отделения-расчета-танка, прежде чем провести занятие с подчиненными, должен составить план-конспект и утвердить его у вышестоящего начальника. Эта бюрократия отнимает много времени и придумана единственно для того, что если на занятиях по огневой подготовке какому-нибудь несчастному бойцу вздумается подорвать себя гранатой, можно было бы ткнуть в нос военному прокурору план-конспект данного занятия: "Смотрите! Читайте! Я его этому не учил!". В-третьих, с моим непосредственным командиром прапорщиком Кузнецовым найден общий язык и мужик он, кажется, неплохой. А пацаны во взводе — вообще отличные. Вдобавок, почти все — моего призыва.

Так и покатила моя жизнь дальше: два дня рота на занятиях, на третий день заступает в караул. В карауле сутки пролетают быстро — заступил четыре раза на пост и уже на целый день ближе к дому. Зато на занятиях можно стрелять из любого оружия — из автомата, пулемета, снайперской винтовки, башенных пулеметов. Ротный не просто "позволяет", а наоборот — поощряет. Стреляйте, пока заряжать не надоест. Хоть обстреляйтесь.

При таком его подходе к огневой подготовке, отгадайте сколько человек в роте выполняют нормативы по стрельбе?

Все!

22. ЧП в карауле — норма армейской жизни.

Был обычный, будний день. Самое его утро. Тихое, солнечное, безветренное. Даже государственный флаг Союза ССР отдыхал на верхушке флагштока, свисая недвижимой красной сосулькой.

Полк стоял на разводе. Командир полка строил офицеров. За офицерскими спинами мялась шеренга прапорщиков. Ротные колонны украшали плац красными лычками сержантов по передней шеренге во всю его ширину. Я стоял на своем законном, отвоеванном в боях месте в конце строя и просил Адама оставить мне покурить. В задних рядах других рот тоже покуривали "по-цыгански", коротая время развода. Все терпеливо ожидали, когда комполка отпустит офицеров и те разведут свои подразделения по занятиям и работам, когда…

Сначала я подумал, что мне померещилось. Потом я краем глаза уловил, что все вокруг меня повернули головы и смотрят туда же, куда и я. А я смотрел туда, откуда послышались выстрелы. Выстрелы шли от складов РАВ, до которых было больше километра. Приглушенные расстоянием, на плац долетали совершенно отчетливые звуки. Сначала два одиночных, потом еще один одиночный. Потом снова два одиночных, через несколько секунд еще два одиночных прозвучали почти одновременно и, наконец, два автомата стали шпарить очередями.

Командир не прервал развод и не скомандовал "Тревога!". Никто на плацу не дернулся и не рванул к оружейкам. Никто даже окурка не выбросил. Все — и солдаты и офицеры — смотрели в сторону складов РАВ и пытались отгадать почему война началась именно сегодня и почему потребовалось начинать ее прямо с утра, не дождавшись окончания развода? И главное — кто ее начал? Накануне ничего подобного до личного состава не доводили. Никто не предупреждал, что вместо развода начнется война. Можно было бы подумать на окаянных душманов, но не вовсе же они дураки, чтобы при полном освещении да еще и на открытой местности пойти на штурм целого полка?! Можно было бы подумать на своих, но какой дурак начинает стрельбы с утра, если занятия еще не начались?

Словом, весь полк от рядовых до подполковников пришел в недоумение от такого загадочного явления как утренние стрельбы на складах и командир полка отрядил замполита и зампотеха на своем личном уазике для выяснения обстановки. Развод формально был окончен, все задачи на день — поставлены, но никто не подавал команду "развести людей по работам", поэтому все стояли на прежних местах — офицеры перед полканом, прапорщики позади офицеров и в третьей линии — солдаты и сержанты. Все уже стояли совершенно вольно, курили и разговаривали межу собой не скрываясь, и ждали возвращения начальства. Минут через десять открытый уазик показался из-за модуля полкового медпункта и въехал на плац. Как по команде "равнение — на знамя" сотни человек поворачивали головы вслед его движению. Уазик подъехал к командиру полка…

Норматив покидания боевой машины — менее десяти секунд. Этот норматив, как и все остальные нормативы, многократно отрабатывается всеми. Каждый по команде "к машине" умеет подкинуться из десантного отделения, пролететь через верхний люк и через секунду приземлиться на ноги возле бэтээра…

В заднюю дверку командирского уазика никак не могли пройти двое сержантов. Не с первой попытки открыв дверку, первый из них хотел найти опору и ухватиться за тонкий борт, но несколько раз промахивался мимо и заднему приходилось его ловить за ремень, чтобы тот не спикировал носом на бетон. Процесс выхода из машины усложнялся тем, что на плече у каждого сержанта висел автомат с примкнутым штык-ножом, автоматный ремень то и дело сползал с погона на локоть, автомат падал и ударял прикладом по ноге. Сержант возвращал автомат на место и снова начинал искать опору, чтобы выйти из машины.

Зампотеху и замполиту было некогда ждать, пока тела отделятся и извлекут себя из уазика, поэтому они просто взяли каждый по одному сержанту за шкирку и поставили их на землю. У первого сержанта подкосились ноги, он стал падать. Но Плехов подхватил его могучей рукой и удержал в вертикальном положении.

— Что с ними? — обеспокоено спросил Дружинин, — Тепловой удар?

В самом деле, вид у парней был нездоровый: мутные ничего не понимающие глаза, какое-то несвязное бормотание, явная слабость в теле и раскоординированность в движениях. Парней "накрыло" по-серьезному.

Плехов встряхнул "своего" сержанта, еще раз посмотрел на него неприязненно и доложил:

— Никак нет, товарищ полковник! Пьяны.

Я знал обоих сержантов — это были Серега Панов и туркмен Мурад. Оба — с моего призыва.

Их состояние объяснялось просто.

Минбанда вчера вечером заступила в караул и захватила с собой термос браги. Ночь прошла без происшествий. Духи шуршали в караулке. Сменившиеся часовые-старослужащие выпивали свою кружку и шли спать. Новая смена тоже выпивала "на посошок" и шла на посты. К утру бражка стала заканчиваться, а общее опьянение нарастать. Серега с Мурадом должны были заступать на седьмой и восьмой посты — склады РАВ. Чтобы не скучать следующие два часа, они отлили себе браги в маленький термос и поехали на смену нести караульную службу. Придя на пост, они сошлись в том углу периметра, в котором не стояло вышки и стали угощать друг друга. Потом долбанули косяк на двоих и обоих переклинило. Алкоголь и чарс, наложившись друг на друга, отключили сознание, зато включили самые причудливые ассоциации и неожиданные желания. Парням пришло в голову пострелять друг в друга. Нет, они не испытывали взаимной ненависти. Наоборот — очень дружили между собой. Они никого не хотели убивать. Они просто хотели попасть, так же как играя, дети зимой попадают друг в друга снежками. В том состоянии полета, в котором пребывали оба и тогда и сейчас они были просто не способны осознавать, что пуля — убивает. Они об этом не задумывались. Их интересовал сам процесс, а не его результат. Как решили — так и сделали. Онегин и Ленский разошлись по своим вышкам, убедились, что поединщик изготовился к бою и открыли огонь на поражение.

Спасло парней только то, что от вышки до вышки было две сотни метров, ну и состояние у них было, конечно, не для прицельной стрельбы. В самом деле — попасть в противника, который двоится, троится и пятерится — дело безнадежное и смертоубийства не случилось. У пацанов отобрали автоматы, а вызванный из караулки конвой — из той же минбанды и тоже нетрезвый — увел их отбывать добытые в бою семь суток ареста.

Никто не удивился тому, что двоих часовых сняли с постов и приволокли на плац в совершенно невменяемом состоянии — каждое подразделение, заступающее в караул, грешило тем, что иногда приносило с собой бражку. Хотя, в такой хлам, конечно, еще никто не упивался. Во всяком случае, никто Серегу и Мурада не осудил, дураками не назвал, а некоторые офицеры даже смеялись такому глупому залету. Все понимали, что от долгого сидения в полку начинает "сносить крышу".

У всех.

Даже начальник штаба полка подполковник Сафронов, правильно встретив утро, ходит до обеда по полку и во всех, кого встретит на своем жизненном пути, метит указательным пальцем и выносит приговор не тихим своим голосом:

— Семь суток!!!

Обласканный высочайшей милостью военный, на которого без всякого разбору указал подполковничий перст, вытягивается в струнку, отдает честь, отвечает "Есть!", бредет на полковую гауптвахту и слышит за спиной очередное:

— Семь суток!!!

Вот за эти его золотые слова начальника штаба полка обессмертили, накрепко приклеив погоняло Семь Суток. К обеду Семь Суток набивал полный дворик губы арестантами в званиях от рядового до старшего прапорщика. Начальник караула, узнав от вновь прибывшего причину ареста, не затруднял выводного приказом отпереть камеру, а предлагал арестованному отсидеться в тенечке на свежем воздухе. После обеда Семь Суток отправлялся на адмиральский час в свой модуль восстанавливать силы, а на губу приходили командиры рот и забирали с нее своих подчиненных, которых недосчитались в строю.

И никто не роптал. Все понимали, что Сафронов — такой же человек, как и все мы и у него так же срывает колпак, как и у всех у нас. Каждого нового арестанта встречали аплодисментами:

— Семь суток?

— Семь суток.

— Ну, тогда, проходи, раздевайся, ложись, закуривай.

За три недели службы в пехоте я намного обогатил свой опыт несения караульной службы. В уставе насчет некоторых деталей и нюансов в деле охраны военных объектов имелись значительные пробелы.

В пятой роте разводящими ходили сержанты-деды и разводить посты мне не светило по сроку службы. Но разводящих — всего два, а сержантов в роте больше десяти. Остальных-то куда девать? Один в наряде по роте. Другой — отдыхает после наряда. Третий — помначкар. Оставалось еще добрых восемь неприкаянных душ сержантского сословия, которых нужно было чем-то озадачить, чтобы они не отчебучили чего-нибудь,

пока рота в карауле. Чтоб не было дискриминации и незаслуженного уравнивания в правах с рядовыми, учредили два "сержантских" поста. Трехсменных, круглосуточных. Пост Номер Один — штаб и Знамя, и пост номер пять — стоянка второго батальона.

Парк.

Пост Номер Один — это стояние на одном месте с автоматом с плечами в течение двух часов от смены до смены. Ни прогуляться, ни присесть — в двух метрах от тебя за большим застекленным окошком сидят дежурный по полку со своим помощником и им обоим хорошо тебя видно. Ночью это стояние происходит в борьбе со сном, а днем в непрерывном "отдании чести с оружием", так как старшие по званию проходят мимо тебя ежеминутно. На Пост Номер Один кого попало не поставишь — это должны быть образцовые часовые, отличники боевой и политической подготовки, правильно понимающие политику партии и правительства, стойко переносящие все трудности и лишения воинской службы, дисциплинированные и закаленные. Таких в нашей роте оказалось как раз трое и все они были сержанты-духи.

Пост номер пять не такой почетный, как Пост Номер Один — это всего-навсего довольно широкая полоса щебня и камней длиной в несколько сот шагов. С одной стороны полоса ограничивается невысокой каменной стеной с прилепленными к ней хозяйственными постройками, с другой — широким проходом из первоклассной афганской пыли, который отделяет технику второго батальона от техники полковых служб. Лучше не ходить по этому проходу в начищенной обуви — пыли там выше щиколотки. Между пылью и забором на утрамбованном щебне стоит техника второго батальона — бэтээры, бэрээмки, эмтээлбэшки — которую и охраняет часовой поста номер пять.

С развода и до ужина на стоянке каждый день народ — механики, водители, техники рот, башенные стрелки. Все они обслуживают технику, а чаще — просто спят в десантных отделениях. Спать нельзя только духам, но и они выходят из положения: Залезет умный и изобретательный дух, например, под ЗиЛ-131, привяжет брючным ремнем руки к кардану и спит с поднятыми руками. Глянешь со стороны — работает водила. Трудится. Машину чинит. А он — "массу давит" самым наглым образом.

С развода и до ужина на стоянке охранять нечего. Можно сразу идти на свой бэтээр или на любой другой и коротать два часа смены со своими пацанами. Можно кинуть автомат в десантное и лечь рядом с ним на все два часа. Можно… Да все можно днем на пятом посту — это же твой батальон!

Ночью в парке никого нет, вернее — не должно быть. Только двое часовых. Но не всегда. Допустим надо срочно подготовить машину к выезду назавтра, а полной уверенности в том, что убитая машина доедет хотя бы до Фрезы — нет. Техник роты и водила будут с ней до отбоя ковыряться, а если понадобится, то и дольше. Или "засиделись" пацаны в парке после выезда. С "понятием" засиделись, с бражкой. Какой часовой станет их гнать? Сегодня ты часовой, завтра кто-то из них — такой же часовой. Но чаще всего в парке действительно никого нет и потому — скучно.

На посту вообще — всегда скучно. Я еще не встречал в своей жизни ни одного веселого охранника. Это же надо было додуматься запретить часовому "спать, сидеть, прислоняться к чему-либо, писать, читать, петь, разговаривать, есть, пить, курить, отправлять естественные потребности или иным образом отвлекаться от исполнения своих обязанностей, принимать от кого бы то ни было и передавать кому бы то ни было какие-либо предметы, вызывать своими действиями срабатывание технических средств охраны, досылать без необходимости патрон в патронник", а разрешить только дышать, смотреть, моргать, ходить и снимать автомат с предохранителя.

Понятно, что если самый тяжелый пост в полку — это Пост Номер Один, то самый легкий — это пост номер пять. Есть еще посты номер семь и номер восемь — склады ракетно-артиллерийского вооружения, но там можно просто сдохнуть со скуки, потому что те посты не проверяет никто и никогда. А к каким жутким последствиям может привести борьба с хронической скукой на посту убедительно продемонстрировали Серега и Мурад.

Родина не доверила мне стоять на Посту Номер Один, а если бы доверила, то я бы поднял вайдСс на всю роту, нажимая на то, что я — старослужащий и мне не положено! Но командиры, как привило, не дурнее своих солдат, а потому, обошлось без скандалов и меня поставили тянуть службу на пятый пост, а стоять истуканами на пост возле Знамени части отправились отличники боевой и политической подготовки — сержанты первого года службы. Ротные духи.

Самое сложное и тягучее — это переждать ночь. Одну или две смены. Два или четыре часа ничегонеделанья, кроме брождения с автоматом мимо притихших машин. День он как-то сам собой проходит — уже и выспаться успеешь, и народу на стоянке хватает, а вот ночь… Ночью приходит как раз то самое состояние, когда "и спать охота, и Родину жалко". А старослужащему спать на посту — совсем уже стыдно. Будто дух чмошный, взял — и захрапел.

Проблему коротания ночного времени до смены я решил в первый же свой караул в пятой роте. Я взял с собой в караулку книгу, которую и стал читать в комнате бодрствующей смены, а когда пришла моя смена выходить на пост, я кроме автомата взял с собой и книгу. Сменив часового и заступив на пост, я дождался, пока разводящий уведет смену по другим постам. Когда караульные вместе с разводящим скрылись во мраке ночи, я смело и дерзко пошел к вагончику техника батальона. У меня не было намерения что-либо красть, тем более у своих, но возле именно этого вагончика был оборудован душ — старый бензобак с приваренным к днищу краном с лейкой. Бензобак был поставлен на двухметровый каркас, завешенный плащ-палатками. Днем меня к этому душу никто бы не подпустил, потому, что под ним мылись только зампотех батальона, техники рот и наиболее приближенные к ним водители. Но сейчас в моем полном распоряжении была вся стоянка второго батальона, в том числе и душ.

Рота заступила в караул не с санаторного курорта, а после обычного дня, в котором по Распорядку дня с утра были занятия по инженерной подготовке. Я уже научился отрывать окопы так, чтобы при этом пачкаться как можно меньше, но потеть под солнцем южным меньше не стал. Поворочайте-ка вы лопатой почти при плюс сорока! Ну, а где пот, там и паразиты. Мне беспаспортные жильцы в швах мой хэбэшки были совершенно ни к чему, поэтому, я повесил автомат на крючок и, раздевшись, встал под струю.

Нет, до чего же хорошо!

Кругом ночь и тишина. В полку уже отбой. За забором — тьма кромешная, ни гор, ни пустыни не видать. Ни звука не слышно, только как негромко хлюпает вода, просеиваясь из лейки и стекая по моему телу. Десять минут всей процедуры — а сколько удовольствия! Чистый, бодрый и сна — ни в одном глазу. Даже службу хочется нести "бодро, бдительно, ни чем не отвлекаясь…".

Помывшись, я встал под фонарь и раскрыл книгу. Так и простоял я больше часа под фонарем, переворачивая страницу за страницей, пока не послышались шаги разводящего со сменой. Разводящий-дед посмотрел на меня, потом на книжку, которую я не стал от него прятать, но ничего не сказал.

А что он мне может сказать?!

Весь батальон видел как я красиво уронил его однопризывника Колю Воропаева.

Вся рота знает, что я буром попер на авторитетных дедов-урюков.

Если он мне сейчас хоть слово про книжку вякнет, я ему в караулке клюв на бок сверну.

Черпак я или не черпак?

Два-три караула я так и протащил службу: ночью — душ и книжка под фонарем, днем — с батальонными пацанами время коротаю. Сутки долой.

Оказалось, что я постиг не все тонкости караульной службы.

На шестой пост в мою смену был поставлен Коля Шкарупа, который научил меня правильно нести службу.

Как только разводящий утопал на другие посты, Коля бросил свой пост, пришел ко мне и встал под душ раньше меня. На правах радушного хозяина я не стал возмущаться, тем более, что за два часа смены под лейкой можно было помыть целый взвод. После того, как оба освежились, мы час бродили вдоль рядов боевой техники, ведя бесконечный солдатский разговор про дом родной, про любимую девушку, про то кто чем занимался на "гражданке" и чем собирается заниматься в будущем. До конца смены оставалось наверное минут сорок, когда Шкарупа снял автомат и дал очередь поверх забора.

От удивления я не смог ничего сказать — я просто оторопел!

Стрельба в карауле — ЧП! Уж по пять суток губы мы сейчас с ним заработали — точно. Но, видно, Шкарупе показалось мало пяти и он дал еще тройку очередей в темноту.

"Ой, что сейчас будет!.." — с тоской и болью подумал я, — "пять суток — ни за что!".

Коля тем временем отсоединил магазин, отщелкнул патрон из патронника, спустил курок, поставил на предохранитель, примкнул магазин обратно и повесил автомат за спину. Будто на огневой подготовке упражнение выполнил. Такой спокойный и невозмутимый у него был сейчас вид, будто и не ждала нас родная губа.

— Ты что? Дурак? — спросил я его, стараясь оставаться спокойным, — Сейчас же караул прибежит.

— Правильно, — кивнул Колян.

— Вместе с начкаром!

— Правильно, — снова кивнул Шкарупа, — потому что помначкару в лом бегать среди ночи.

— А начкар снимет нас с тобой с караула и запрет в камеру!

Шкарупа полез в подсумок, достал пачку "Охотничьих", сунул в рот сигарету, вторую дал мне:

— Ты не шаришь, — с авторитетом бывалого часового пояснил он специально для меня, — Кто сегодня начкар?

— Кто? — переспросил я и ответил — Малек.

— Правильно. Малек — дух. Ему положено в наряды ходить. Бобыльков — дембель. И пока Бобыльков у нас ротный, Малек будет летать в наряды.

— Малек — шакал, — возразил я, — он дух, но он у шакалов дух. Он нас может посадить на губу.

— Не ссы, — успокоил меня Колян, — не посадит.

— А пацанам что скажем? — не успокаивался я.

— Каким пацанам?

— Ну с Мальком сейчас прибежит бодрствующая смена, а там не только наш призыв, но и деды. Да и свой призыв не одобрит.

Шкарупа продолжал курить так спокойно, будто ничего внештатного он не сотворил:

— Ты не шаришь, — повторил он, — Деды не побегут. Побегут духи. А нас с тобой как раз меняют два духа. Шаришь?

Через две минуты действительно прибыла тревожная группа во главе с лейтенантом Тутвасиным-Мальком. В самом деле — вслед за летехой прибежали пятеро духов, олицетворявших собой тревожную группу. У Малька был такой вид, будто его в караулке окатили кипятком, причем плескали прямо в лицо.

— Что случилось? — запыхавшийся от бега Малек переводил безумный взгляд с меня на Шкарупу и обратно.

Духи тревожной группы остановились метрах в десяти — там, куда не добивал свет фонаря. Они безразлично смотрели в нашу сторону, мудро считая, что до Приказа министра обороны им летать еще почти полгода и совсем без разницы — мести пол в караулке или бегать с автоматами по свежему воздуху. Отдыхать им все равно никто не позволит.

— Кто стрелял?! — продолжал стрекотать Малек, не зная что предпринять: отражать нападение или вести нас со Шкарупой на губу.

— Там, товарищ лейтенант, — Колян показал рукой через забор в сторону пустыни, — какой-то шорох был… И вроде бы голоса. Так я на всякий случай… Чтоб знали, духи, что мы не спим, а службу тащим.

— Духи? — встревожился Малек.

Он подошел к забору, встал на приступку для стрельбы и осторожно поднял голову, силясь что-то разглядеть к чернильной темноте за забором.

— Так точно, товарищ лейтенант, — нагонял жути Шкарупа, — Вы недавно в полку служите… Не помните, как духи ночью целую позицию вырезали.

Я отвернулся, чтобы Малек, внезапно обернувшись, не увидал как я готовлюсь разорваться от смеха. Малек повеселил нас еще больше, побегав вдоль забора с видом сторожевой собаки, почуявшей вора за километр. Нарушая воинский этикет, стали подхихикивать даже духи, понимая, что черпаки дурят молодого летеху.

— Вроде нет никого? — встревожено спросил нас Малек, вернувшись через несколько минут с дальнего конца забора.

В устремленном на нас взгляде было столько пытливого ожидания, будто мы сейчас ему духов из кармана вынем. Видно поняв, что орден сегодня ему не заработать, лейтенант скомандовал:

— Отбой. Возвращаемся в караульное помещение.

Духи дернулись, было за ним, но Шкарупа пальцем поманил двоих наших сменщиков и знаком показал им чтобы они нас подменили.

Малек, увидев, что мы сменяемся с поста раньше времени, удивился:

— А вы куда?

На что получил исчерпывающий ответ Шкарупы:

— Так, товарищ лейтенант, пятнадцать минут до смены осталось. Чего они зря туда-сюда ходить будут?

Вдвоем со Шкарупой мы стали нести службу по полтора часа вместо двух — выходим, принимаем душ, минут сорок ля-ля между собой, а потом стрельба и ожидание тревожной группы.

23. Разгрузка артиллерийских снарядов

Апрель 1986 года.

Я совершенно точно уверен, что погибну не от душманской пули — меня погубит мой язык. Речевой аппарат у меня работает в автономном режиме, совершенно независимо от мозгов. Мозги просто не поспевают за моим языком.

Я мог бы служить живым примером того как дурная голова не дает покоя ногам — вместо того, чтобы сейчас как все нормальные люди готовиться к утреннему разводу, почистить обувь, подшить свежий подворотничок, я этим ранним и чистым утром в качестве второй зарядки бегал вокруг модуля пятой роты и нарезал уже третий круг. Следом за мной, тяжело дыша и периодически выкрикивая про меня плохие слова на русском и азербайджанском языках, безнадежно отставал старшина роты старший прапорщик Гуссейнов. В руках у Гуссейна-оглы была опасная бритва, которой старший прапорщик клялся Аллахом перерезать мне горло. Время от времени я оглядывался на грузноватого прапорщика, оценивал разделявшее нас расстояние и то ускорялся, то замедлял бег, хорошо понимая, что догнать меня Гуссейнов не сможет никогда — слишком разные у нас с ним достижения в спорте. Наша утренняя пробежка сопровождалась моим веселым смехом, который я не мог унять даже под угрозой лютой смерти от опасной бритвы. Всякий раз как только я оглядывался на Гуссейна-оглы, новый взрыв хохота вылетал из меня и запыхавшийся прапорщик оскорблял мой слух новой порцией угроз и проклятий.

Вообще-то наш старшинка не злой — нормальный прапор-старшина. У него всегда все есть и он не жмется, если подойти и попросить по-человечески. Не шкура, не куркуль, а настоящий ротный батя, хотя и старше нас только на десять лет. Гуссейн-оглы никогда не поднял бы на меня руки, даже не посмотрел бы хмуро в мою сторону, если бы не мой совершенно непривязанный язык.

Утро.

Подъем.

Туалет.

Зарядка.

Завтрак.

Ничего нового — все как всегда.

После завтрака я пришел в модуль и черт меня понес в умывальник. В умывальнике над раковиной наклонился голым торсом старший прапорщик Гуссейнов и брился, глядя в небольшое карманное зеркальце. Обернувшись на шум моих шагов, Гуссейн-оглы намылил шею и протянул мне "опаску":

— Сделай мне окантовку, пожалуйста.

Просьба была самая обыкновенная — военнослужащий должен иметь не только аккуратную прическу, но и окантовку над ушами и на шее. По мере отрастания волос мы, во время умывания, просили соседа "подравнять", чтоб встать в строй и выглядеть при этом более-менее прилично. Ничего сложного в этой процедуре нет — десятки раз я уже делал окантовку своим сослуживцам и десятки раз сослуживцы делали окантовку мне. Но на смуглую шею Гуссейна-оглы я уставился с той же задумчивостью, с которой Пигмалион глядел на кусок мрамора, прежде чем начать вытесывать из него свою Галатею.

Густая щетина черных волос сбегала с головы старшего прапорщика на шею и с шеи расползалась по плечам и по спине. Густотой шерсти на теле Гуссейн-оглы мог похвалиться перед гималайскими медведями — он одинаково буйно зарос ею и спереди, и сзади.

— Ну, скоро ты там? — нетерпеливо спросил меня старшина.

Тут-то я и брякнул:

— Товарищ прапорщик, а вам как делать окантовку? По пояс?

Слова невинного младенца произвели на старшину то же действие, какое производит на бегунов выстрел стартового пистолета.

Меня спасла только моя реакция. Я выронил бритву на кафельный пол и выбежал вон из модуля.

Мы бы, наверное, успели намотать до развода еще пяток кругов, но наш утренний променад прекратил ротный. Он как раз пришел из штаба батальона и сказал только одно слово:

— Тревога.

Сказал буднично и спокойно. Будто прикурить попросил. Все, кто находился возле модуля обступили Бобылькова и просили рассказать — в чем собственно дело? О тревоге всегда загодя предупреждают. Даже об учебной. Но Бобыльков ничего рассказывать не стал, а скомандовал уже вполне официально:

— Построение роты через две минуты.

За эти две минуты все, кто был снаружи модуля и те, кто находился внутри, образовали строй возле крыльца и теперь уже с некоторым нетерпением ждали задачу, которую нам сейчас поставит ротный. Бобыльков не стал тянуть кота за хвост:

— Равняйсь! Смирно! — скомандовал он, дождавшись чтобы офицеры роты заняли свои места во взводах, — слушай боевой приказ. Четвертая, пятая рота и второй разведвзвод сегодня на развод не идут. Вместо этого, нам приказано совершить марш ППД — Айбак для сопровождения и охраны артбатареи. Водителям — подогнать бэтээры, личному составу — получить оружие, старшине — выдать сухпай на одни сутки. Выезд через сорок минут. Вольно, разойдись, время пошло.

Будто выполняя его команды, за забором подняли пыль подъехавшие эмтээлбэхи артиллерийского дивизиона с прицепленными гаубицами, а от своей палатки уже шли к КПП разведчики, вооруженные как на войну.

Честно — я был рад выезду!

Я всегда рад смотаться куда-нибудь из полка и, желательно, подальше и на дольше. В полку, конечно, безопасно, тут не стреляют, но вот это однообразие… караул — тактика — огневая — караул… это однообразие на втором году службы начинает уже и поднадоедать…

Куда угодно, хоть к черту в зубы, но лишь бы не сидеть в полку!

Я спохватился, что в экипаже нет воды и отправил Арнольда вслед за Адиком в парк — много воды мы запасти не успеем, но хотя бы тридцать шесть литров залить необходимо. Если неторопливый Арнольд будет переставлять ноги чуть побыстрее, то успеет вынуть из десантного отделения один термос до того, как Адик выгонит машину из парка. Для придания ускорения флегматичному литовцу я пробил пенальти по его седалищу.

На этот раз мы ехали в неполном составе — Саня и Олег стояли в наряде по роте, поэтому, пятая рота выезжала без тяжелого пулемета "Утес". Ничего страшного — в случае столкновения отмахнемся из штатного оружия. Все еще не решаясь подходить к старшине, я попросил Шкарупу и Мартына получить пять сухпаев вместо меня, а сам дождался Арнольда и вдвоем с ним мы отволокли на бэтээр воду.

Ровно через сорок минут наша колонна из трех десятков бэтээров, четырех КАМАЗов и восьми МТЛБ с гаубицами на прицепах тронулась в путь под командованием геройского начальника штаба второго батальона капитана Скубиева.

Ничего выдающегося в этот день не приключилось, если не считать того, что пехота вымоталась похлеще, чем на тактике. Часа за полтора добрались до Айбака, в котором мне уже приходилось бывать. Не доезжая до него свернули с бетонки направо. Проехали еще немного и встали. Артиллеристы отцепили от эмтээлбешек гаубицы и стали их разворачивать. Пехоте было приказано выехать вперед и окопаться метрах в пятистах перед гаубицами. Самая скучная работа на войне — рытье окопов. Как только куда-то приезжаем, первым делом — лопаты в руки и айда-пошел. Охота тебе жрать, неохота тебе жрать, прежде всего вкопай свой бэтээр по башню в землю. Вырой для него капонир, чтоб его не подбили первой же пущенной гранатой и было на чем смотаться, если прижмет невмоготу. А земля-то в Афгане ай-ай — немногим мягче асфальта: запекшийся под солнцем южным почти до монолитной твердости гравий с песком. Его только взрывать — лопата не берет. А БТР-70 — большой. На отрывание капонира для него Наставление по инженерной подготовке отводит аж шесть человеко-часов. То есть, один боец должен умудриться зарыть свою боевую машину за этот срок. Или два человека, но за три часа. Или четыре за полтора. Вот только эксперименты по земляным работам, на которых опытным путем рассчитывалось нормативное время проводились в Подмосковье, недалеко от Министерства Обороны и Главного Инженерного управления. И есть некоторая разница между мягким и вязким глиноземом Средней Полосы и тем оплавленным стеклом под нашими ногами, от которого даже тяжелые ломы отламывают кусочки меньше спичечного коробка. До вечера вшестером машину не вкопаешь, поэтому решено было продолбить в грунте только две колеи, в которые вкатить наш бэтээр, чтобы уменьшить силуэт. Пока мы намечали фронт работ, пока начинали долбить первую колею, сзади нас началась канонада и снаряды с недовольным шелестом стали перелетать через нас метрах в сорока над нашими головами — артиллерия начала работать по горам. За четыре километра от этого места тянулась небольшая, километров на двадцать всего, гряда гор-двухтысячников. Вот на эти горы, очень кучно, артиллеристы кидали свои осколочно-фугасные, разрушая караванные тропы и накрывая схроны с оружием. На горах густо зацвели тюльпаны, хризантемы, гладиолусы, гвоздики и всякие другие причудливые цветы из поднятой взрывами пыли. Уродливые цветы. Как куличики из грязи.

Шла "реализация разведданных".

Агентурная разведка указала цели, ну, а наши-то пушкари и рады стараться. Мы не успели как следует углубить колеи для нашей ласточки, как стрельба стихла. Всего-то с час, может постреляли. Я посмотрел в сторону батареи и увидел как к каждому орудию сдают задом КАМАЗы и расчеты расшнуровывают тенты, укрывавшие кузов — пошла разгрузка новой партии бакшишей для духов. Пока отстреливали эту партию снарядов, мы еще не закончили отрывать окопы для себя — хотя бы для стрельбы с колена. Мозоли уже гудели на ладонях и начинал урчать желудок, требуя наполнения. Я наколол щепок и начал разводить костерок: придумано не мной "война войной, а обед по расписанию". Однако, нашу трапезу замкомроты Акимов приказал отложить на потом.

— Значит так, мужики, — делая веселое лицо перед тем как испортить нам настроение, начал Акимов, — приказано подкинуть еще снарядов для артиллерии. Башенные и водители остаются на броне, а экипажи грузят ящики. По одному КАМАЗу на экипаж. Задача ясна? Выполняйте.

— Ну, това-а-арищ старший лейтена-а-ант, — заныли мы в голос, глядя то на свои мозоли, то на казанок, бока которого облизывало своими язычками низкое пламя.

— Отставить пререкания. Время пошло, — закончил замкомроты.

"Ну и где в мире справедливость?!", — возмутился я про себя, — "два наших оборзевших и обленившихся духа будут тащиться на броне, а мы, черпаки, будем вместо них вкалывать как лошади на погрузке-разгрузке снарядов! Нам уже не положено! Это мы сейчас должны развалиться на брониках по броне и смотреть как пушкари ровняют горы, а Арнольд и Адик должны шуршать как трешницы, отрабатывая свой духовской афганский стаж".

Так как у нас в экипаже не хватало двух человек, то четвертым грузчиком с нами поехал Аскер. Адам и Леха, сидя на корточках над казанком с кашей, помахали ему ложками:

— Давай-давай. Жратвы мы тебе оставим.

Очень нам не хотелось сейчас уходить от почти готовой горячей каши с мясом, но приказ есть приказ — грузить так грузить. Леха с Адамом не только башенный с водителем, но еще и деды, а старший призыв нужно уважать. К нам подрулил пустой КАМАЗ и я из солидарности с пацанами не полез в кабину, а забрался в кузов.

— А ты пробовал на ходу ссать? — спросил меня Аскер.

— Прикалываешься, — ухмыльнулся я, делая многоопытное лицо прожженного разоблачителя приколов.

— Он все правильно говорит, — встрял Мартын, — колонна иногда по шесть часов идет без остановок. Нужно уметь оправляться на ходу.

Мартын встал к заднему борту. На уровне груди от стойки до стойки над задним бортом висел широкий брезентовый ремень, крепленый к стойкам карабинами и, вероятно, специально для таких случаев придуманный. Одной рукой Мартын взялся за этот ремень, а второй расстегнул ширинку. Его струя не смогла прибить шлейф летящий за нами пыли. Желая тут же доказать пацанам, что я герой не меньший, чем Мартын, я встал к ремню с другого края, ухватился за него, расстегнул пуговицы на брюках, но ничего не последовало. Я смотрел на пыль, летящую из-под борта, на артиллеристов которых мы только что проехали, на горы по которым стреляли гаубицы и… бездействовал. Организм ни капли не желал возвращать назад природе. Тряска на ухабах вызвала спазмы мочевого пузыря и я в такт движению махал своей совершено сухой мужской гордостью как фехтовальщик шпагой. Простояв как дурак минуты две впустую, я застегнулся и вернулся к кабине. У сменившего меня Шкарупы получилось так же легко как и у Мартына.

"Будем тренироваться", — предупредил я сам себя.

Грузили в Айбаке, со склада, который охраняла восьмая рота. Дежурный по роте открыл большие двустворчатые ворота и водила стал сдавать задом к штабелям. Мы попрыгали из кузова. Грузить артсняряды было жутковато — рванет один такой, сдетонируют сотни других в штабелях и все мы вместе с КАМАЗом превратимся в пар. Шкарупа с присущей ему расторопностью откинул замки и открыл один ящик. Мы знали принцип действия, гранат, мин, запалов, детонаторов и поэтому, грузить их не боялись. Гранаты Ф-1 вообще использовались в хозяйстве вместо молотка. Теперь нам нужно было ознакомиться с содержимым ящика и попробовать догадаться о тактико-технических характеристиках артиллерийского заряда калибра 122 мм. Ничего особенного в ящике не было: два серых тяжелых конуса снарядов и два латунных стакана с зарядами. Мартын поставил один стакан на попа: в торце была перемазанная солидолом крышка с тесемкой. Мартын потянул за тесемку и вытащил крышку из стакана гильзы — четыре любопытных носа моментально были сунуты в дырку. В дырке не было ничего интересного, только полотняные колбаски с артиллерийским порохом. Аскер надорвал один мешочек и в ящик посыпался порох, но не такой как наш, пехотный — серый, с металлическим отливом, а желто-зеленый, похожий на пластмассу и по форме смахивающий на рожки. Обыкновенные рожки, которые хороши с котлетами или вареной колбасой. Мы закрыли ящик почти разочарованные — устройство показалось нам слишком простым. Даже КПВТ устроен и то сложнее.

"Ну вот! А все говорят "пИхота, пИхота", — удовлетворенно отметил я, — "а у артиллеристов-то у самих всё устроено куда как проще, нежели в доблестном стрелецком войске! Ничего премудрого в этих снарядах нет. Вот узнать бы еще принцип работы взрывателя…".

— Ну, что, сынки? — за нашими спинами возник прапор с пушками на воротнике хэбэшки, — Взяли?

Мы с Аскером полезли в кузов, чтобы принимать и укладывать ящики, а Мартын со Шкарупой стали подавать их из штабеля. С полчаса мы бережно и аккуратно брали каждый ящик, осторожно поднимали его в кузов, затаив дыхание переносили и мягко укладывали на место. Через полчаса мы устали, а через час, когда загрузили КАМАЗ под потолок — сдохли. После того, как нас приободрил прапор-артиллерист, работа пошла живее. Прапорщик посмотрел на нас и сказал:

— Что вы их носите как няньки младенцев? Там предохранитель стоит: пока заряжающий чеку не выдернет, снаряд не взорвется.

— А если уроним, товарищ прапорщик?

Товарищ прапорщик махнул на нас рукой, будто мы спросили не знаю какую глупость:

— Да что им сделается? Я их столько уже переронял…

Остатки кузова мы забивали по принципу "раз, два, взяли": с раскачки ящики летели наверх штабеля и плюхались там с таким же грохотом, как если бы внутри были консервы. Разгружать КАМАЗ сил у нас уже не было никаких и мы просто ногами выпихивали ящики из кузова на позиции артбатареи. Расчет орудия поднимал эти ящики из-под КАМАЗа и складировал чуть в стороне. С некоторых ящиков при ударе об землю слетали крышки, снаряды и заряды вываливались, но никто из пушкарей не упрекнул нас в небрежности. Во-первых, по нам было видно, что мы вымотались, а во-вторых пушкари знали эту работу лучше нас и отнеслись с пониманием.

Гаубица Д-30 швыряет снаряды почти на четырнадцать километров. До гор было не более четырех, поэтому, заряжающие открывали крышки гильзовых стаканов и выбрасывали излишние колбаски пороха. К тому моменту, когда отстреляли все привезенные на КАМАЗах снаряды образовались две внушительные кучи ненужного пороха. Чтобы не оставлять врагу средств ведения войны, офицеры-пушкари проложили длинные дорожки из пороха к этим кучам и подожгли их. Пока они выкладывали дорожки, я недоумевал: "зачем нужно возиться, если можно просто подойти и поджечь?". Когда кучи вспыхнули, я понял "зачем" и "почему": мы стояли, наверное, метрах в ста от огня и мне пришлось отвернуться — лицо не вытерпело жара. Часам к четырем все вернулись в полк живые и здоровые. Реализация разведданных была окончена успешно и без потерь.

Но это была только первая часть марлезонского балета, длинного, как "Лебединое озеро".

24. Вторая часть

Это была даже не прелюдия, не увертюра, а так… Военный оркестр настраивал инструменты. Главное же действие предстояло впереди и называлось это действие "Армейская операция 1986 года".

"Магистраль".

Задача:

От Хайратона до Файзабада, то есть на расстояние равное расстоянию от Москвы до Питера, провести колонну в шесть тысяч тяжелых грузовиков.

Уточняю задачу:

Полтыщи километров пути проходит в горах высотой свыше трех тысяч метров над уровнем моря. В этих самых горах есть сотни мест, удобных для безнаказанного проведения засад. Сотни оборудованных огневых позиций, с которых будут долбить по колонне из гранатометов, а по пацанам из стрелкового оружия. Вдоль маршрута движения колонны, на удалении одного-двух дневных переходов от бетонки, оборудованы десятки долговременных баз моджахедов. На всем протяжении трассы от Хайратона до Файзабада действуют десятки вооруженных банд, хорошо обученных ведению партизанской войны в горах.

Еще раз уточняю задачу: у Сороковой Армии нет шести тысяч МАЗов!!! В помощь хайратонскому Тяжбату будут приданы гражданские грузовики из Термеза, Душанбе, Самарканда, Каршей, Бухары и Джизака. Но даже с гражданскими машинами никак не наберется больше восьмисот тягачей. Поэтому, колонна будет следовать конвейерным методом: сутки от Хайратона до Файзабада, сутки под разгрузкой, сутки от Файзабада до Хайратона, сутки под погрузкой. И так до тех пор, пока не будет сделано шесть тысяч рейсов.

— Товарищи, солдаты, сержанты, офицеры и прапорщики! Ни одна мразь не должна суметь сделать даже выстрела по колонне!

— Товарищи солдаты, сержанты, офицеры и прапорщики! За рулем машин будут сидеть гражданские люди! Ни один из них не должен погибнуть. Ни один!!!

Вот такая задача.

Понятно, что силами одного полка и даже целой дивизии тут врага не одолеть — этой басмоты в горах до Файзабада дивизий, может, пять засело. Уродов бородатых. И нам нужно сделать так, чтобы километров на двадцать вправо-влево от бетонки даже суслики в норы попрятались и чтоб ни одна змея из-под камня не выползла от страха. Поэтому, работать будет целая армия. А наш небольшой променад — это только разминка и подготовка к следующей операции.

Мы едем в Пули-Хумри!

Докладываю маршрут движения от Хайратона до Файзабада:

Первые сто километров Хайратон — Ташкурган. Тут все тихо. Тут одна пустыня, в которой трудно спрятаться.

Ташкурган — Айбак. Восемьдесят километров. Этот участок обеспечили наши артиллеристы, расстреляв и разрушив горные тропы и тайные схроны. На восстановление троп у моджахедов уйдет не одна неделя и эти восемьдесят километров обеспечит наш полк, главным образом силами восьмой роты. Она тут на то и поставлена — Айбак охранять.

Айбак — Пули-Хумри. Мы туда как раз едем воевать. Будем вместе с Хумрийцами разгонять местную басмоту. Это займет у нас недели две.

Пули-Хумри — Кундуз. Этот участок вне зоны ответственности нашего полка. Тут будут работать Кундузцы и Хумрийцы.

Дальше Кундуз — Талукан и Талукан — Файзабад. Вот тут-то у них лежбище. Вот тут-то и будет основная война. Места дикие, труднодоступные. Басмачам тут раздолье. Места боевых действий начинаются на высоте полторы тысячи метров и поднимаются до четырех тысяч, куда даже птицы не залетают. Тут нам всем придется попотеть. А пока дивизионная операция в Хумрях — это увеселительная прогулка.

Пикничок.

Мы выезжали на операцию на самом роскошном бэтээре роты, к башне которого брезентовыми ремнями был намертво приторочен бакшишный ящик из-под Утеса. В этом ящике хранилась наша посуда — два казанка для первого и второго, чайник, кружки, ложки и синие гетинаксовые тарелки, которые мы стащили из столовой. Из-за большого зеленого короба на башне, наша ласточка стала походить на носорога, который набил шишку на лбу, но зато в целом полку не было второго такого ящика. На некоторых машинах посуду хранили в снарядных ящиках, прикрученных к корме, но это был не тот шик. И размер не тот и эстетика вяловата. Бакшишный ящик был предметом гордости экипажа БТР-70 с бортовым номером 350-2 и объектом зависти других экипажей.

Но нет добра без худа. Ехали в полном комплекте и Саня Андрюхов пристроил в десантном отделении свой Утес. Мы с хозяйственным Шкарупой подняли вайдСс, дескать, в десантном и так тесно, ноги вытянуть некуда, а этот дед свою бандуру втаскивает и занимает половину сиденья, но Саня упросил нас:

— Понимаете, мужики, у меня он весь почищенный и мушку у него я настроил. Она на броне может разболтаться, а вот тут, на матрасе…

— На матра-а-асе?! — возмутились мы, — Хрена ли ей сделается твоей мушке? Нас смотри сколько народу? Без твоего долбанного пулемета на матрасах могут двое лежать, а с пулеметом только один.

— Не ругайтесь, мужики. Он же для меня как ребенок. И если на то пошло, то я не буду лежать на матрасе, но пусть пулемет едет в десантном.

Это была правда — Саня к своему пулемету относился не по сроку службы трогательно. Если черпаки — я, Мартын, Шкарупа и Олег — шли в парк заниматься неуставными взаимоотношениями, то есть играть в нарды, пока Адик и Арнольд шуршат на бэтээре, то Саня выволакивал из оружейки свой начищенный Утес и начинал его наяривать по новой. Он со своего Утеса буквально пылинки сдувал. Я уж не говорю про обязательную подшиву в стволе. Их взаимоотношения с пулеметом можно было определить как нянька и дитё.

Утесу разрешено было ехать на матрасе.

Перед самым выездом, буквально за час до него, старшина Гуссейн-оглы получил с продсклада доппаек на роту. Всем курящим по восемнадцать пачек сигарет, а некурящим по два килограмма сахара. Сигареты были розданы тут же, а ящик сахара был поставлен под башню в наш бэтээр — Гуссейн-оглы собирался поступить с сахаром умнее, нежели просто раздать его. В Айбаке собирали растянувшуюся колонну и на этой первой остановке к нашему бэтээру подошли Адам и Леха.

— Дело есть, мужики, — тихо сказал Леха с тем видом, с которым приглашают пойти в разведку за линию фронта.

Мы развесили свои лопухи, ожидая услышать какое именно дело может быть к нам, черпакам, у двух уважаемых дедушек.

— Короче, нам бы сахарку, — не стал тянуть Адам, — хотя бы килограмчик.

— Са-хар-ку-у?! — я аж зашелся от возмущения.

В самом деле — я-то ожидал что они-то что-то дельное предложат, а они — "сахарку". Нашли дураков со старшиной из-за сахара ссориться. К тому же совершенно не нашего сахара. У нас в экипаже не курил только Арнольд, но ему сахар был по сроку службы не положен.

— Хренарку вам, а не сахарку! — отрезал я, разочарованный дедами.

— Вам что? — возобновил натиск Леха, — Сахара жалко, да? Для своих жалко, да?

Сахара, разумеется, нам было не жалко, как не жалко всего чужого. Просто мы еще при выезде из полка исследовали ящик с сахаром со всей серьезностью и нашли, что он полон. Доверху. И верхний ряд — ровный. Если бы в ящике не было одной или двух пачек сахара, то Гуссейн-оглы не досчитался бы и пяти. Но ящик был целый и пропажу даже одной пачки можно было определить не глядя, на ощупь. А что мы, дураки, что ли портить отношения со старшиной из-за пачки сахара? Я спрятался в люк, открыл десантное и поманил обоих дедов внутрь.

— Смотрите, — я выставил ящик с сахаром им под нос, — видите — полный! Даже одну коробку фиг возьмешь — старшина сразу заметит. А вы — "килограмчик".

Деды поняли, что старшина пропажу даже одной пачки заметит обязательно, но отступать не собирались.

— Да понимаете!.. — Лёха давил на самые больные мозоли, — Вместе служим!.. На операции ходим!.. Сегодня живем, завтра — нет!.. А вы из-за какого-то там сахара!.. Мы думали, что вы — мужики, а вы!.. Если бы у нас был сахар, а вы бы к нам пришли!..

Ну и так далее, минут на пять. И чем дальше, тем обиднее и тем мельче мы делались в глазах дедов как мужики. Посовещавшись со своими пацанами, мы решили дать дедам три пачки сахара. Это хитрый хохол Шкарупа придумал: внизу выложить "колодец", а верх оставить ровным и гладким. Если старшинка хватится пропажи, то с нас как с гусей вода — мы отбрехаемся, что старшину обули на продскладе, а мы тут не при делах.

— Спасибо, мужики, — поблагодарили нас деды, припрятывая сахарок, — мы знали, что вы — свои!

Не успели мы отдышаться от визита Адама и Лехи, как уже с другой машины пришли два делегата. И тоже деды.

— Нет сахара, — не дал я им начать, — Сахара нет, не было и не будет!

Но те тоже не первый год служили и продолжилась та же песня, которую пять минут назад исполнял Леха:

— Да понимаете!.. Вместе служим!.. Сегодня живем, завтра — нет!.. Свои пацаны!.. Одна рота!.. Тем дали, а нам не дали!.. Единоличники!.. Адам с Лехой с вами с одного взвода!.. Вы все только для своих!.. А для всей роты?!.. Вместе лямку тянем, а вы — сахар врозь!.. Если бы этот сахар был у нас, а вы бы у нас попросили!.. Если вы сахар жмете, то вы и под огнем не прикроете!.. На вас нельзя надеяться!.. Мы думали, что вы — мужики, а вы!..

Дали немного и этим, чтобы не выслушивать предположений о том, что мы всем экипажем только и мечтаем как бы половчее в банду рвануть. В роте — двенадцать машин, двенадцать экипажей. Просители не приходили только с командирской. Надо ли говорить о том, что ящик разлетелся еще до того, как колонна тронулась из Айбака? На дне короба лежали три пачки, которые были изъяты в пользу экипажа, а сам короб был затиснут в самый дальний угол десантного отделения и накрыт старыми бушлатами, чтоб не отсвечивал и не попадался старшине на глаза. Я впал в сладкое и жуткое предвкушение тех кар небесных, которые обрушит старший прапорщик Гуссейнов на мою голову за пропажу сахара, но колонна тронулась и дурные мысли остались в Айбаке.

Мы проехали за Айбак в сторону Хумрей еще, наверное, с час и свернули с бетонки направо. Пылища поднялась знатная.

Если хочешь быть в пыли

Поезжай в Пули-Хумри.

Этой пыли на нас осело на два пальца уже через минуту езды. Впереди ничего нельзя было разглядеть из за десятков пыльных шлейфов, пущенных колесами передних машин. Сзади можно было увидать только тот шлейф, который пустила наша ласточка. Как водилы умудрялись не потерять дорогу, было непонятно. Наверное, они просто рулили туда, где пыль летела гуще и попадали точно в колею. Когда мы остановились, сквозь опадающую пыль я увидел сразу две интересных вещи. Первая: в полукилометре от нас уже окопался Хумрийский полк. Вероятно, они прибыли накануне и у них было время отрыть капониры и окопы. Вторая: на ровной как стол бахче стояли четыре саушки. САУ-152 "Акация", выражаясь по-военному. У нас в полку таких не было, у нас были только гаубицы Д-30 меньшего калибра. Зато у нас в полку было два "Града", а у Хумрийцев я не насчитал ни одного. Я оттеснил из-под башни Арнольда, навел пулеметы на саушки и стал рассматривать их в прицел. Здоровенные, на танковой базе, самоходные артиллерийские установки напоминали неуклюжих слонов. Я подивился толщине стволов — я в плечах, наверное, и то уже. Из такого ствола шарахнет, так шарахнет…

У нас была возможность воочию убедиться как шарахают саушки. Два дня четыре "Акации" метали снаряды на горы. Мы лежали под бэтээром на плащ-палатке и земля подкидывала нас после каждого выстрела, хотя до саушек было изрядное расстояние.

— Ну и грохот, — проворчал Мартын, переворачиваясь на другой бок. Канонада мешала ему спать.

— А вот интересно, — задумчиво протянул Олег, — если у нас тут уши закладывает от стрельбы, то каково пацанам, которые сейчас сидят там в башне?

— Особенно закидному, — согласился я, — на него вся волна идет.

— Они там в шапках стреляют, — предположил Шкарупа, имея ввиду шлемофоны.

— Ты думаешь сильно помогают эти шапки? — засомневался Олег.

— Оглохнуть можно, — снова согласился я.

— Контузия, — оценил Шкарупа степень вреда здоровью, — ты думаешь эти саушники после двух дней работы останутся нормальными? Да они там все уже контуженные!

— Нет уж, пацаны, — подвел итог Олег, — мы уж лучше как-нибудь в пехоте. Оно и безопасней и для здоровья полезней.

Мы со Шкарупой были согласны с этим, Мартын уже спал, а земля продолжала вздрагивать под плащ-палаткой после каждого выстрела. Наши гаубицы, конечно, тоже стреляли, и стояли они к нам гораздо ближе, но на фоне апокалипсического грохота четырех "Акаций" их можно сказать не было слышно.

На третий день стояния под Хумрями мы получили приказ запастись сухпаем на трое суток. Гуссейн-оглы до тех пор про нас не вспоминал и мы были только тому рады. Старшина отсчитал нам девять коробок сухпая и забыл о нашем существовании — мы у него не единственный экипаж. На броне кроме Адика и Арнольда оставались и Олег с Саней, потому что там, куда нам предстояло идти, Утес не протащишь. С нашего экипажа в горы пошли только я, Мартын и Шкарупа. Нас не было четыре дня. Уходя, я брал с собой две коробки к пулемету по сто двадцать пять патронов в каждой, одну длинную ленту на двести пятьдесят патронов и четыре ленты по сто двадцать пять патронов без коробок. К броне я спустился имея одно не расстрелянное звено ленты в двадцать пять патронов. У запасливого Шкарупы осталась одна целая коробка, но как выяснилось, он с собой брал на одну ленту больше меня. Мартын исстрелял все, до железки. Убитых у нас не было, было двое раненых, но легко. Их забрали вертушки и я позавидовал тем пацанам — им не нужно было спускаться. А мы полдня спускались с гор и уже не было сил радоваться, когда мы дошли до брони. Больше всего на свете мне хотелось рухнуть на матрас, задрать натруженные ноги кверху и чтобы меня никто не беспокоил. Я еще в учебке уяснил, что после марш-броска или долгой ходьбы ноги лучше всего поднять вверх, чтобы обеспечить отток крови. В таком положении они отдохнут быстрее. А после спуска, когда полдня рота цепочкой стекала в долину по неверной извилистой тропке, ноги у меня не гудели — я их просто не чувствовал.

Порадовал Олежка Елисеев. Обед был само собой готов к нашему возвращению и, смыв пыль и пот с рук и лиц, мы сели кушать. И тут Олег поразил нас огуречным салатом. Вообразите себе:

В Афгане.

На операции!

Из ниоткуда!!

Свежие огурцы!!!

Вряд ли хоть кто-нибудь из батальона ездил в дукан и не похоже было, что нашу ласточку выгоняли из капонира в наше отсутствие. Однако, огурцы — вот они! Плавают в растительном масле, пересыпанные репчатым луком, только без зеленой кожуры. Но вкусно — необыкновенно! Можно в полковом магазине купить консервы, хотя я лично контролировал укладку неуставных продуктов перед операцией. Даже маринованных огурцов мы не брали, а тут — свежие. Свежайшие. Фантастика!

— Откуда огурцы, Елисей? — спросил Шкарупа, — смачно хрустя и пуская струйку масла из уголка рта.

— Вкусно? — улыбнулся Олег.

— Еще бы! — я ел салат с не меньшим восторгом, чем Шкарупа с Мартыном.

— Есть еще, — обрадовал Саня.

— В дукан ездили? — спросил Мартын.

— Нет.

— Земляки подкинули? — спросил я.

— Нет.

— Военторг приезжал? — спросил Мартын.

Олег еще немного насладился нашим недоумением и признался:

— Это дыни.

— Как дыни?!

— Какие дыни?! — не поверили мы. По вкусу — самые настоящие огурцы и ни разу не сладкие.

— Они еще зеленые, — пояснил Олег, — у нас, в Ташкенте, весной узбеки иногда их вместо огурцов в салат крошат.

Приятно, черт возьми, возвращаться на броню! Тебя ждет обед с мясом, чай со сгухой, можно есть полулежа, на манер римских патрициев. А тут еще и огурцы! Это не просто — "огурцы", зеленые овощи с базара. Это — уважение, выказанное теми, кто оставался на броне, нам, кто ходил в горы. Это забота пацанов о пацанах. И не надо слов, чтобы понять, что мы — я, Шкарупа, Олег, Мартын, Саня — братья. А Адик с Арнольдом — братья наши меньшие.

Праздник продолжился на следующий день, который должен был стать последним днем операции.

Хумрийцы уже уехали, им до своего полка было рукой подать. Нашему полку был дан день на пополнение бэка, на то, чтобы немного восстановить силы после четырехдневного лазания по горам со стрельбой, словом, "тащитесь, пацаны". Мы разделили дневную фишку по два часа на каждого и когда настала моя смена, я, как положено, одел каску, броник и сел на башню обозревать окрестности. Старослужащие валялись под масксетью, натянутой от носа бэтээра, Адик и Арнольд возились в бэтээре. Через открытые люки мне их было не только видно, но и слышно. Чтобы не сидеть дурак дураком без дела целых два часа я набрал коробок с патронами и стал не торопясь снаряжать ленты. Адик нацедил мне цинковую банку бензина, я побросал в нее те звенья от ленты, которые брал с собой на войну и которые были перепачканы пылью, доставал каждое звено и аккуратно прочищал его старой зубной щеткой, прежде чем заново начинять патронами. За полгода службы в Афгане у меня появился бзик — чистка оружия. Оружие у меня должно быть все время чистым и не просто чистым, а идеально чистым. Кажется, такой же бзик у половины полка.

Красота-то какая вокруг! С одной стороны — горы, с которых мы вчера слезли и которые я ненавижу. С другой стороны — долина и совсем недалеко бахча, вскопанная гусеницами саушек. До меня дошло, что Олег именно с этой бахчи натаскал зеленых дынь. Бэтээры пятой роты вкопаны кольцом, радиусом метров сто пятьдесят и в центре этого круга командирский бэтээр Бобылькова с бортовым номером 350. К командирскому бэтээру подрули бэтээр с номером 340 и с него соскочил командир четвертой роты. Значит, офицеры сегодня вечером будут дружить подразделениями. Вся рота валяется на матрасах под своими машинами, только фишкари вроде меня сидят на башнях и ведут наблюдение, заняв руки чисткой оружия.

— Арнольд! А, Арнольд, — послышалось из нутра бэтээра, прямо подо мной. Наши духи что-то затевали промеж собой.

— Да? — откликнулся Арнольд

— А давай тормозухи выпьем? У меня полтора литра есть.

— Зачем?

— Ну, как зачем? Водилы-деды пьют, тащатся. И мы с тобой маленько кайфанем.

Мне стало интересно. Я прислушался. Арнольд обдумывал ответ.

— Ну, — торопил его Адик, — наливаю?

— А-у-рел, — медленно, с расстановкой ответствовал могучий литовец, — Ну зач-чем ты надо мной прик-кал-лыв-ваешься? Реб-бята и так смеют-тся, гов-ворят, что я — тор-рмоз, а ты мне пред-лаг-гаешь пить тор-моз-зную жид-кость?

Ответ Адика я не услышал. Я упал с башни под бэтээр и повалился между Шкарупой и Мартыном.

— А-а-а-а! — орал я, будто меня ужалила фаланга, — О-о-о-о-о!

Пацаны отодвинулись от меня как от одержимого бесом. В их глазах неудовольствие оттого, что побеспокоили их отдых после лазания по горам, сменилось сначала интересом, а потом желанием побрызгать меня святой водой, слитой хоть из радиатора.

— Ты чего? — спросил меня Шкарупа.

— О-о-о-о-о! — отвечать я не мог. Я плакал и катался с боку на бок, — А-а-а-а-а-а! Арнольд!

Олег вынул из панамы косяк, взорвал его и пустил по кругу. Только когда ядовитый дым проник в мои легкие, а в голову вонзились холодные спицы, меня отпустило и я ослабел. Икая от пережитого смеха, я рассказал пацанам о предложении Адика попить тормозухи и передал ответ нашего тормоза-литовца.

— Это еще что… — осклабился Олег, — пока вас не было Арнольд не такое выдавал.

— Не такое? — прищурился я.

— Оу, Арнольд! — крикнул Олег в сторону десантного отделения.

— Да? — откликнулся через минуту невозмутимый богатырь.

— Сюда иди, душара!

Еще через минуту из десантного показался пыльный сапог, потом другой, затем длинные ноги в грязной подменке и, наконец, выполз весь Арнольд. К моменту появления клоуна на арене возле нашей ласточки косяк был докурен и чарс унес меня в страну волшебных сказок. Я приготовился смотреть и слушать благосклонно и доброжелательно.

— Ты, Арнольд, чем на гражданке занимался? — начал допытываться Олег.

— В политехе учился. На химфаке, — после обязательной паузы ответствовал молодой воин.

— Какой курс?

Снова пауза.

— Четвертый.

— А скажи нам, Арнольд… Почему сахар в воде растворяется, а в бензине нет?

Арнольд ответил. Рассудительно, глубоко и со знанием дела он объяснил нам почему сахар, который охотно растворяется в воде не желает растворяться в бензине. Я служил уже второй год, да и в армию призвался не из училища культуры, а из простецкой рабочей среды, далекой от изящной словесности. Я уже много знал от людей разных нехороших и туалетных слов, но даже на губе я не слышал такой гнусной, изощренной и отборной ругани. Разменявший третий десяток и умудренный книжным знанием библиотеки Вильнюсского государственного университета, рядовой четвертого взвода пятой роты Арнольд Шимкус обрушил на своих боевых товарищей, то есть на нас, чистых в помыслах, девятнадцатилетних наивных и доверчивых черпаков, только вчера спустившихся с гор, какие-то непонятные и доселе неведомые заклинания: "валентность", "диэлектрики" и тому подобную не нужную нам невоенную галиматью. Дико, дико было слышать ученые речи, лежа на матрасе под бэтээром в предгорье близ Пули-Хумри в середине четырнадцатого века по мусульманскому календарю! Возвысившись над нами, распахнувшими рты и души навстречу его словам, над матрасами, на которых мы лежали, над тремя пулеметами у нас в ногах, Арнольд с одухотворенным лицом библейского пророка вещал известные только ему слова, по которым из всего экипажа соскучился только он один.

Окончить он не успел. Концовка потонула в реве, переходящем в стон с подвывом. Так я не ржал еще никогда в жизни. Наверное так ржали бы молодые идиоты, за неуспеваемость отчисленные из ПТУ, которые в обычном для себя подпитии случайно оказались на лекции по античной философии. Все умные, но непонятные слова были здесь и сейчас настолько ненужными и неуместными, что без смеха их слушать было невозможно — я-то точно знал, что в этих горах мой пулемет умнее ста ученых академиков и меня одного достаточно для того, чтобы заткнуть за пояс всю Академию Наук СССР.

Это — Афган.

У нас тут свои академии.

25. Антракт

День клонился к вечеру, солнце уже ушло за горы и скоро, я это знал, наступит темнота. Мы с Мартыном сидели, привалясь спинами к колесу ласточки, Шкарупа готовил ужин, Олег "рубил фишку" на башне, духи отсыпались в десантном, чтобы не спать ночью на посту, Саня чистил свой пулемет из которого не сделал ни одного выстрела после выезда из полка. Чарс мало-помалу выветрился из моей головы и на его место прилетела мысль, на которую сам того не ведая меня навел Арнольд. Мысль была неприятная — от нее начинало чесаться между лопаток.

"Второй год мы оторваны от своих домов. Второй год мы живем какой-то нереальной жизнью, которой не живут наши сверстники. Второй год — служба, строй, форма, оружие…"

Я взял за приклад свой ПК, стоящий на сошках у меня в ногах, и пододвинул к себе, чтобы был ближе.

"Мы ходим на войну и не замечаем того, что идем на войну — лишь бы из полка смотаться. Адам с Лехой в Айбаке у нас не патроны приходили просить, а сахар на брагу. И никто с роты не просил патроны, все просили сахара, всем хочется праздника, даже на войне. Нет, на войне даже острее хочется праздника…"

Мысль о том, что старшина намылит мне загривок за растранжиренный сахар выскочила, как злой разбойник из-за угла, но получив от моей беспечности щелчок по носу, спряталась обратно и затаилась до поры.

"Вот только тупеем мы на войне. Мы все катастрофически тупеем в этом долбанном средневековом Афгане. Тупеем и грубеем. Когда сегодня вертушкой снимали двоих наших пацанов, я порадовался не тому, что они остались живы, а тому, что их или их рюкзаки не придется нести на себе. Хотя за то, что их не убили я тоже порадовался…"

Когда грузили пацанов в вертушки, я смотрел вниз, туда где стояла броня, с тоской думал, что до нее добрых семь километров пути, на котором черт ногу сломит, и жалел, что ранили не меня — нести на себе рюкзак, броник и пулемет у меня уже не было сил.

"Давеча Арнольд нам рассказывал какие-то умные вещи, а мы ржали как безумные. А ведь он ничего смешного, в сущности, не говорил. Если бы то же самое он говорил не обкуренным черпакам, а в своем гражданском универе, никто бы из студентов и не подумал смеяться. Наоборот, все бы выслушали его очень внимательно. А он перед нами на полном серьезе. У него даже глаза изменились. Сразу видно, что пацан из интеллигентной семьи. Никакой он не тормоз. Он просто еще молодой и не понимает нашей жизни. Не понимает и пока не может понять. Он еще не ожесточился. Он пока еще нормальный, "только с КАМАЗа". Выходит, что это он — нормальный, а мы — уже нет. Мы — одуревшие от войны и чарса придурки. Не люди даже, а черпаки Советской Армии".

Вслух я эту мысль выразил гораздо короче:

— Не нужно таких людей в армию призывать.

— Верно, — Мартын понял, что я говорю об Арнольде, — Мы-то кто? Мы — ВанькЗ. Нам-то служба — тьфу и растереть. А вот умных в армию призывать не нужно. Тем более — студентов.

— Ну и что? — вставил с башни свое слово Олег, — мы после службы тоже можем поступить. Я, например, в ташкентский автодорожный собираюсь поступать, а ты, Сэмэн?

— Не знаю, — подумал я вслух, — может на матфак пойду. У меня по математике в школе пять было. Мартын, ты куда после армии поступать будешь?

— Тю, — осклабился Мартын, — чи я сказився? Нам со Шкарупой тильки волам хвосты крутить. Ось, дывысь, Сэмэн: Адам з Лёхой до нас идут.

Подошли пацаны со старшего призыва. Лень было подниматься, чтобы поздороваться за руку. Адам с Лехой сверху вниз посмотрели на нас без осуждения и сказали:

— Пойдемте, мужики. Готова.

То, что готова была бражка, пояснять не было необходимости — сахар-то они у нас просили не для того, чтобы с ним чаёк попивать. От "черпаческого" бэтээра 350-2 мы пошли к "дедовскому" бэтээру 350-1. Деды жили покучерявей нас: и масксеть побольше нашего обрывка будет, и гитара у них есть, и вообще… Зато на нашей ласточке есть Утес и бакшишный ящик из-под него!

Первое отделение четвертого взвода принимало в гостях второе отделение. Аскер вытащил из движков термос и спустил его к нам вниз. У Лехи в руках появилась кружка, он зачерпывал из термоса и подносил каждому по кругу:

— Давай, не микрофонь.

— Ну, — произносил тост выпивающий, — будем, мужики.

После первого круга Адам достал два косяка и вверх потянулись терпкие дымки конопляной вони. Леха снова открыл крышку термоса.

"Господи! Хорошо-то как! Только вчера мы умирали от усталости, спускаясь с этих чертовых гор. Три ночи я спал на подстеленном бронежилете, а сегодня буду спать на мягком матрасе, пусть и не восемь часов, а только пять. Вкусная бражка у них получилась. И по шарам дает хорошо. А еще хорошо, что ненужно сегодня никуда идти и тащить на себе рюкзак, броник с каской и пулемет. И не будет никакой стрельбы. Сегодня — отдых. Сегодня — гуляем".

Мне поднесли вторую кружку и после того, как я выпил, Адам протянул мне гитару:

— Сбацай, Сэмэн.

Гитару он мне дал как раз вовремя — во мне уже проснулся певец и композитор.

Высока, высока над землей синева

Это мирное небо над Родиной.

И простые, но строгие слышим слова:

"Боевым награждается орденом".

Запел я песню, которую услышал и перенял совсем недавно.

Защищая все то, чем мы так дорожим

Он ведет этот праведный бой.

Наше счастье и труд, нашу мирную жизнь

Защищая от смерти собой

Подхватывали пацаны припев.

Когда песня кончилась уже стемнело и возле бэтээра первого отделения стало что-то много народу — подошли пацаны с других экипажей. Леха полез, было, наливать вновь прибывшим, но те отказались:

— Мы по делу.

И тут же пояснили по какому:

— Пойдемте, пацаны, у нас тоже созрела. Леха, Адам, одолжите гитару на вечерок.

Приглашение относилось к нашему экипажу, который так щедро раздаривал старшинский сахар в Айбаке. Ну и согласно законов гостеприимства, а так же поминая о том, что долг платежом красен, мы были приглашены на те машины, в чьих движках были спрятаны термосы с поспевшей брагой. Гитара была одолжена и я продолжил свой сольный концерт уже под другой масксетью.

В роте — двенадцать машин. Брагу не ставили только в нашей и в командирской. И везде одно и то же: брага, косяк с чарсом, гитара, песня. Я не помню, смогли ли мы обойти все десять гостеприимных экипажей, потому, что память отключилась после третьей песни. Саня Андрюхов с нами не пошел, а от Адама и Лехи он вернулся на нашу ласточку, так как ему нужно было заступать на пост. Следовательно от бэтээра к бэтээру передвигались только черпаки — я, Олег, Шкарупа и Мартын. С автопилота я перешел на ручной режим управления только тогда, когда в темноте смутно увидел свой бэтээр и Арнольд, сидевший на посту, окликнул нас:

— Стой, кто идет?

Вместо ответа я запел:

А у разведчика судьба порой

Коротка, как рукопашный бой.

А небо синее над головой

И до звезд достать рукой.

Черпаки развеяли у Арнольда всякие сомнения в том "кто идет", "откуда и куда идет", подхватив припев:

А ты прислушайся: летят-гудят

Трассера по тишине ночной…

Красивейшая южная ночь!

Полная луна поднялась из за гор, очертив верхушки ломаным серебряным галуном. Выше этого серебряного галуна — темнота, утыканная голубыми звездами размером с вишню. Ниже — тоже темнота, только глухая, беспросветная, жуткая. Вокруг луны яркий бледно золотистый нимб, затухающий к краям и под этим золотистым свечением матово поблескивает броня бэтээров перед которыми черными силуэтами прогуливаются часовые.

— Арнольд, сейчас по башке получишь! — предупредил Шкарупа.

— Да ладно тебе, — вступился я за Арнольда, — нормальный пацан, не спит, службу тащит.

— Кузнецу надо по башке дать, — решил Мартын.

— На фига?

— Потому, что он — козел. Он мне два наряда вне очереди обещал дать.

Спьяну все согласились, что наш командир взвода — козел, и если и давать кому-либо по башке, то только ему. Сказано — сделано. Мы пошли на бэтээр Лехи и Адама и стали кулаками колотить по броне.

— Чего надо? — спросил часовой Аскер.

— Зови командира взвода — разговор к нему есть.

Не успел Кузнецов вылезти из десантного отделения, как без долгих предисловий получил от Шкарупы с левой в клюв. Мы с Олегом и Мартыном тоже вдарили по паре раз и прапорщик сник. Удовлетворенные мы пошли обратно к своему бэтээру, но вскоре туда подошли четыре командира взвода с избитым Кузнецовым во главе. Четверо здоровых и трезвых быстро и больно наказали четверых расслабленных и пьяных. У меня из разбитого носа шла кровь, но быть битыми мы не собирались.

— Стойте тут, — я показал нашим обидчикам место возле бэтээра и побежал собирать пацанов.

Шкарупа с Мартыном тоже побежали их собирать. На крик "шакалы солдат бьют!" к нашему бэтээру подвалило человек двадцать нетрезвых пацанов и нет сомнения, что мы бы закопали четверых взводных прямо на этой же стоянке под Хумрями, но на шум прибежал Бобыльков. Ротный оценив фингалы под глазами у Кузнецова и кровь, текшую из моего носа, сказал:

— Всем спать. Разбираться завтра в полку будем.

Ротного уважали все и его слово было законом. Через минуту возле нашего бэтээра не было никого, кроме двух часовых.

Утром снимались в полк. Полковая колонна медленно вытягивалась в нитку.

Гуссейн-оглы сел на наш бэтээр и пальцем подманил меня:

— Где сахар?

— Какой такой сахар, товарищ прапорщик? — хлопнул я ресницами.

Но старшина в армии служил тоже не первый год и был в состоянии сложить два и два: пропал ящик сахара, а в последнюю ночь перед окончанием операции вся рота перепилась в хлам, до мордобоя.

— Значит так, — принял он решение, — ты — сержант, тебе и отвечать. Как приедем в полк, встанешь на тумбочку. Дежурным. А вот эти двое, — старшина показал на Шкарупу и Олега, — твои дневальные.

— И долго нам стоять по роте?

— Нет, — смягчился старшина, — как только мне ящик сахара родите, так и сменитесь с дежурства.

Я загрустил.

Устав Внутренней службы строго-настрого запрещает ставить военнослужащих из наряда в наряд без передыху. К примеру, никто не имеет права ставить солдата в наряд по столовой сразу же после того, как он сутки оттянул в карауле. И из наряда по роте никто солдата в караул не поставит — караул уйдет в караулку, а дневальный вечером сменится и будет отдыхать. Но никто не мешает старшине снять весь суточный наряд по роте в пять часов вечера, для того, чтобы в шесть часов выставить на развод тех же самых сержанта и двух его дневальных-рядовых. Не придерешься! Формально — мы заступаем не из наряда в наряд, так как целый час были "вольными" людьми. И таким макаром мы с пацанами можем простоять на тумбочке до самого нашего дембеля, следя за выполнением распорядка дня и поддерживая чистоту и порядок в модуле и на прилегающей территории. А как известно, в наряде по роте спать разрешается не более четырех часов в сутки и если тебе удастся прикорнуть хотя бы на двадцать минут, то эти считанные минуты как раз и будут тебе зачтены как те самые "не более четырех часов".

Жизнь — жестянка!

Где я возьму целый ящик сахара? С моей получки я могу купить в магазине лишь несколько коробок, а всех денег одного сержанта и двух рядовых хватит едва ли на пол-ящика. Даже, если бы мне удалось раздобыть ящик сахара, я бы нипочем не отдал его старшине, а весь пустил бы на брагу — пусть пацаны радуются.

Оказалось, стоять на тумбочке бессменно — не так уже и плохо.

Во-первых, дежурный ходит в столовую на заготовку, а это значит, что весь сахар, все масло и мясо роты — в моих умелых руках, а сам я завтракаю, обедаю и ужинаю без команды и как угодно долго.

Во-вторых, рота все равно через два дня на третий заступает в караулы, а это значит, что никого в роте кроме больных, хромых, косых и убогих нет. Следовательно, можно выставить одного убогого на фишку у входа в модуль, а самим целый день спокойно валяться на кроватях.

В-третьих, те два дня, в которые нет караула, рота проводит на занятиях на полигоне или инженерном городке. Только суточный наряд и убогие избавлены от стрельбы и перебежек. Значит, моя форма останется целее, а сам я — чище.

В-четвертых, перед армейской операцией начались усиленные занятия по горной подготовке. Причем проводит их лично начфиз пока майор Оладушкин, с которым лучше не шутить. И проводит он эти занятия не на горной полосе препятствий, а на полигоне, в условиях, максимально приближенным к боевым, а я с детства высоты боюсь.

Словом, если к несению службы в наряде по роте подойти с умом, то жить можно. А уж команды "рота, смирно!" или "рота, выходи строиться", я как-нибудь подам, язык не отвалится.

На следующее утро после нашего заступления в бессменный наряд по роте, выяснилась пренеприятнейшая вещь — порядок в модуле и на прилегающей территории наведен из рук вон плохо и Гуссейн-оглы водил меня чуть не за руку и тыкал носом в неопрятность. Причем, что скверно, он не придирался ко мне, не лез белым платочком в дальние щели, собирая микроскопические пылинки, а показывал бумажки, окурки, грязные следы, которые сами вызывающе бросались в глаза. А что я мог ему сказать? Да ничего я не мог сказать — сам прошляпил! Я ходил за старшиной как хвостик и послушно бормотал:

— Виноват, товарищ прапорщик…

— Так точно, товарищ прапорщик…

— Исправим… Устраним… Приберем… Подчистим…

Мудрый Гуссейн-оглы, вдоволь потыкав меня носом в недочеты, изрек:

— Ты, сержант, думал, что в наряде тащиться будешь? Если завтра увижу такой же беспорядок — продолжишь службу на губе.

На губу не хотелось — скучно там. И виноват в том, что в роте бардак был никто иной как я сам. По сроку службы ни мне, ни моим дневальным убирать грязь своими руками было не положено, поэтому, я через час после отбоя поднял духсостав и приказал навести порядок в модуле и вокруг него. Приказал и лег спать. Как дурак. Духи, как и положено умным духам, махнули пару раз щеткой по центральному проходу, перекурили возле модуля, а потом разбудили меня и доложили о выполнении приказа. Я только что приехал с операции, спал мертвецки и мне спросонья лень было перепроверить и принять у них работу, поэтому я только пробурчал:

— Отбой, мужики.

И перевернулся на другой бок.

Вот и получилось то, что получилось — бардак в пятой роте! Без черпаческого-то кулака. Значит, ночью будем проводить работу над ошибками.

В десять часов вечера старшина прочитал список вечерней поверки и скомандовал:

— Рота, отбой.

Строй рассыпался, старшина тоже пошел спать, но уходя он посмотрел на меня… нет, не волчьим взглядом. Он не сказал мне, например, "ну, смотри, Сэмэн" или "начинайте наводить порядок, товарищ сержант". Старший прапорщик Гуссейнов просто спокойно посмотрел на меня всего несколько секунд, но в этом взгляде я будто на экране кинотеатра увидел как в замок вгрызаются ключи и окованная железом дверь сержантской камеры с лязгом распахивается передо мной.

Пока рота умывалась перед сном, пока шли хождения на последний перекур и обратно, мы с моими дневальными, сиречь Елисеем и Шкарупой, смотрели на все эти движения с видом трех богатырей с картины Васнецова.

— Совсем духи распустились, — посетовал Олег.

— Мы сами в это виноваты, — вздохнул Колян.

— Будем тренироваться, — подытожил я.

Через два часа после отбоя, ровно в двенадцать часов ночи, когда вся нечистая сила, оседлав метла, помчалась на Лысую гору на шабаш, духсоставу пятой роты была устроена побудка. Я ходил по центральному проходу подтянутый и бодрый, штык-нож болтался на ремне в такт моим шагам и широкая красная повязка дежурного по роте удивительно гармонировала с красными лычками на погонах. Настроен я был решительно и распоряжался как Наполеон перед Бородинской битвой:

— Живее! Живее, мальчики!

— Друга своего разбуди!

— Вон того еще толкни!

— Майки одели быстро!

— Кто там босиком? А ну, в тапочки запрыгнул, сынок!

— Построение на центральном проходе!

— В полторы шеренги!

После того как два десятка духов с правофланговым Арнольдом построились, я отправил Олега на фишку, следить за помдежем, который мог пойти проверять караул и заглянуть к нам в модуль. Духсоставу же была дана команда:

— Нале-во! В Ленкомнату шагом — марш!

Чему нас учит военная педагогика? Военная педагогика нас учит тому, что прежде, чем требовать от подчиненного выполнения приказа, командир обязан удостовериться, что отданный приказ понят без искажений. А для того, чтобы подчиненный понимал приказы без искажений у него следует отключить волю и навязать ему свою. Чтоб он не думал о посторонних вещах, а думал единственно о том, как бы ему выполнить полученный приказ наилучшим образом. Существует тьма способов подавления чужой воли. Я выбрал самый действенный: заново построив духов в одну шеренгу я прошелся вдоль нее пару раз туда-обратно и отвесил каждому молодому воину ладошкой по соплям.

Наотмашь.

Честно и поровну. Никого не обидев и не пропустив.

Шкарупа, в свою очередь, как старший товарищ, проявил заботу о молодых и проверил у каждого молодого фанеру, стукнув ему кулаком в грудь. Фанера у всех была на месте. Отхватившие по сусалам духи всем своим видом показали, что раскаиваются в своем вчерашним небрежении духовскими обязанностями и готовы немедленно исправить ситуацию в лучшую сторону. Вот только теперь я, как младший командир, получил возможность и моральное право отдавать приказание, не сомневаясь в том, что оно будет выполнено точно, беспрекословно и в срок.

Злился ли я на духов за то, что они меня подставили перед старшиной? Да ни капельки! Я сам был таким же духом совсем недавно и все мои мысли были направлены не на то, как бы работу выполнить, а на то, как бы от нее откосить. Прошлой ночью духсостав поступил точно так же как и я поступил бы на его месте, если бы обнаружил отсутствие контроля за собой. Но что бы сделал псковский урод Гена Авакиви, если бы заметил, что я положил болт на службу? Псковский урод Гена Авакиви натравил бы на меня черпаков и я был бы бит смертным боем. Черпаков на духов я натравить не мог, а если бы и мог, то не стал бы. Зато я сам был черпаком с богатым опытом воспитания подчиненных, почерпнутым в карантине. Вот духи и получили от меня, от черпака. Я не замполит — с каждым по душам разговаривать.

Когда я слышу как какой-нибудь замкомвзвод в полку орет на молодых:

— Уро-о-оды! Стро-о-оиться я сказа-а-ал!

я для себя знаю, что этот старослужащий так ничего и не понял за время службы в армии и только зря носит свои лычки. Да разве можно орать на молодых? Толку-то от этого? Только зазря неокрепшую психику травмировать, да провоцировать ранние неврозы. Что поймет молодой человек, на которого ты наорал? Какой вывод он сделает? Какого мнения останется он о тебе, товарищ дед или черпак? Молодой человек поймет про тебя, что ты просто животное, которое орет оттого, что хочет на случку. Мы все тут два года без женской ласки.

Крик на подчиненного — признак слабости командира!

Ты, подойди к нему по-хорошему. По-доброму стукни в бубен, чтобы у него слезы из глаз пошли не от боли, а от обиды. Всю оставшуюся службу этот подчиненный будет тебе в рот смотреть и каждое твое слово ловить. А как забудется или почувствует себя излишне самостоятельным — повтори процедуру приведения к нормальному бою и командуй дальше, не мотая нервы ни себе, ни подчиненным.

— Значит так, духи, — начал я политико-воспитательную работу, — вчера вы посмели подставить старший призыв. Так не пойдет. Вы, мальчики, обурели. Будем лечить.

— Равняйсь.

— Смирно.

— На первый-третий расчитайсь!

— Третьи номера выйти из строя.

Молодые еще ничего не поняли и восприняли мои команды как полночное чудачество обкурившегося сержанта.

— Объясняю упражнение.

— Проводка колонны в горах.

— Третьи номера — "Шилки", остальные — "наливники".

— Ведем колонну на Шибирган.

— Третьи номера, взять в руки табуреты.

— Всем — упор лежа принять.

— Ложись.

Духи опустились сначала опершись на ладони, а потом легли на животы. Сейчас они у меня выпачкают свои майки, а потом будут до утра стираться в умывальнике. Третьи номера держали в руках табуреты, изображая зенитные установки "Шилка" со счетверенными пушками — "Шилки" стояли на позициях, охраняя полк.

— Рота, вперед, — скомандовал я, и "колонна" тронулась ползком из Ленкомнаты в спальное помещение.

— Нападение слева!

"Шилки" разворачивали табуреты влево и "тра-та-та-та-та" отбивали нападение коварных душманов, устроивших свою засаду на пути следования "колонны".

— Нападение отбито.

Через минуту снова:

— Нападение справа!

"Шилки" разворачивали свои "стволы" в новом направлении и отбивали новую атаку.

— На одиннадцать часов минометный расчет!

Духи отклоняли табуреты чуть влево и гасили душманских минометчиков. Через полчаса "колонна" пришла в Шибирган без потерь. К тому времени в модуле уже не спал никто. Два старших призыва, подперев руками головы, не вставая с постелей с радостным интересом смотрели как искусно я провожу "колонну". Со всех сторон неслись советы, которые я игнорировал. После благополучного прибытия в Шибирган я поднял духов с пола:

— Становись.

Духи снова образовали шеренгу и выровняли носки в линейку.

— За проводку колонны с горючим, проявленные при этом мужество и героизм, а также за образцовое выполнение интернационального и воинского долга от лица службы объявляю благодарность.

— Служим Советскому Союзу, — промычал перепачканный духсостав.

Я остался недоволен тем, что духи как-то слабовато радуются благодарности, полученной от старшего по призыву и по званию. Я начал поздравлять их заново, в индивидуальном порядке, начав с правого фланга, с Арнольда:

— Спасибо, сынок, — встав на цыпочки обнял я своего башенного за могучую шею, — за службу.

— Спасибо, сынок, — я уже жал руку следующему и смахивал с ресниц навернувшуюся скупую мужскую слезу, как это делали "боевые генералы" в кинофильмах про войну.

— Спасибо, сынок, — я отвинтил со своей груди комсомольский значок и, проткнув майку на пузе третьего героя, привинтил его туда и прочувствованно поздравил его, — держи орден. Заслужил. Порадуй маму.

Никого не обделил я своим вниманием и своей благодарностью… под всеобщий хохот старослужащих.

Когда церемония награждения отличившихся была окончена, я из "боевого генерала", "слуги царю, отца солдатам", снова превратился в сурового черпака-сержанта.

— А теперь, духи, наводим порядок.

— Ты — в Ленкомнату.

— Ты и ты — впереди модуля.

— Ты и ты — позади.

— Не дай бог вас, уродов, хоть один шакал увидит.

— Вы, четверо — спальное помещение.

— Вы, трое — умывальник.

— Ты — в оружейку.

— Ты и ты — в бытовку и возле тумбочки.

— Время пошло.

Поняв, что представление окончено, старший призыв уронил головы на подушки и заснул, а я вернулся к исполнению своих служебных обязанностей, то есть стал следить за тем, как духи, получив лошадиную дозу прививки трудолюбия, наводят в роте порядок.

Спать они легли только в пять утра.

Перед завтраком в роту пришел Гуссейн-оглы. Я встречал его возле модуля. Если при нормальном выражении лица брови на лице старшего прапорщика Гуссейнова шли одной сплошной широкой линией над глазами, то сейчас одна бровь наползала на другую. По этому выражению лица, я понял, что в кармане у старшины лежит выписанная на мое имя путевка в тот самый санаторий, который в нашем полку находится сразу за караульным помещением.

— Показывай, — вместо "доброе утро, товарищ сержант" хмуро буркнул обворованный нашим экипажем Гуссейн-оглы.

В спальном помещении старшина застал идеальный порядок, одеяла, застеленные "кирпичиком", подушки, установленные поверх одеял "треугольником", единообразно повешенные ножные и лицевые полотенца и табуреты, выровненные в одну линию в проходе. В Ленкомнате он наблюдал абсолютную чистоту, столы и стулья, установленные по нитке и подшивки газет лежавшие строго на углу столов. На расстоянии пять метров от модуля им не было обнаружено ни одного окурка, ни одного фантика, ни одной пачки из-под сигарет. По мере передвижения от объекта к объекту, брови старшины возвращались на свое привычное место, а после того, как он в ротном умывальнике был ослеплен горящим золотом надраенных брючными ремнями кранов, его брови переместились на то место, откуда на моей голове начинали расти волосы.

— Ну ты дае-е-ешь, Сэмэн, — протянул старший прапорщик.

Готов спорить, что Гуссейн-оглы не видел такого порядка в роте с тех пор, как пресек Амударью. Поэтому я с видом трудолюбивого скромника, молча развел руки и пожал плечами. Я лично — ни в одной роте ни до, ни после не видел такого ослепительного порядка и не добивался его наведения. Не зверь же я в самом деле. Суровое старшинское сердце дрогнуло и старший прапорщик стал смотреть на наш экипаж гораздо добрее.

За две недели дух состав научился наводить такой порядок всего за час и даже успевал высыпаться.

Две недели я, Елисей и Шкарупа жили обособленной от остальной роты жизнью суточного наряда.

Две недели мы тащились в этом наряде и тоже умудрялись высыпаться.

Через две недели нас амнистировали — рота выезжала в Балх на реализацию разведданных, а на операции берут всех, кто нужен. Даже с губы освобождают условно-досрочно.

Больше я дежурным по роте не ходил до конца службы.

26. Шакалы

6 мая 1986 года. ППД. Ташкурган. ДРА.

Вчера провожали Полтаву. Первая отправка в Союз.

На разводе Сафронов выкрикнул фамилии дембелей, которым надлежало явиться на плац для отъезда в СССР. С нашего батальона в число дюжины счастливчиков попали Полтава, замок разведвзвода и старшина-срочник из четвертой роты Алик. Интересно, почему половина азербайджанцев в полку — Алики? Других имен себе что ли не придумают? Впрочем, Алик из четвертой роты пацан был и в самом деле незаурядный — не всякого срочника поставят старшиной. Накануне я угорал с этого Алика. За какой-то надобностью я поперся в соседний модуль четвертой роты и задержался там на целый час. Алик давал концерт и на него было смешно и больно смотреть. Алик знал, что попадет в первую партию дембелей, но свои последние сутки в Афгане переживал с большим трудом. Сразу же после утреннего развода он нацепил свою парадку, одел фуражку, взял в руки дипломат и заявил:

— Ну, я пошел домой!

Объявив о намерениях, Алик как был, в парадке и при дипломате, стал широким шагом прогуливаться через все спальное помещение от Ленкомнаты до тумбочки дневального и обратно. Горящий взор и твердый шаг напоминали метание по вольеру встревоженного тигра. Наблюдая как он уже восьмой раз, не снижая темпа, подходит к дневальному, я уже и забыл зачем шел к соседям. На койках, наблюдая за своим старшиной лежали и ржали черпаки. Духи подальше от беды выпорхнули из модуля, найдя себе занятие в парке и на территории. Деды не смеялись. Деды смотрели на Алика хмуро и с пониманием того, что всего через полгода любой из них, истомленный тоской по дому, не в силах терпеливо переждать последние двадцать четыре часа военной жизни, оденет вот так же как Алик свою парадку и станет носиться по модулю и хорошо еще, если не по всему полку.

— Алик, — спросил я старшину, — а вот ты сейчас что делаешь?

Алик вернулся от Ленкомнаты и остановился на несколько секунд, глядя на меня непонимающим взглядом.

— А, это ты, Сэмэн? — узнал он меня наконец, — Это я возвращение домой репетирую. Как я от вокзала до дома пешком пойду, чтоб родной город посмотреть.

— Алик, — снова спросил я, — а в твоем родном городе на перекрестках светофоры есть?

— Конечно!

— Ну так встань, передохни — красный горит.

Алик задумался, соображая про светофоры, потом поднял палец и радостно воскликнул:

— Точно! Нужно значки перевесить!

Значки и медаль За Отвагу висели на его парадке как раз на том самом месте, которое для них определил устав, но раз человеку неймется… Пусть их хоть на спину вешает, лишь бы время шло.

Полтава пришел на плац не один: вокруг него как пионеры возле вожатого стояли Тихон, Женек и Нурик — черпаки второго взвода связи. Я отпросился у Бобылькова, чтобы проводить своего бывшего замкомвзвода и ротный отпустил меня без всяких вопросов.

Мне было жалко, что Полтава уезжает. Полтава был хорошим дедом — не самодуром с набитыми кулаками, а именно старшим. Он знал воинское ремесло лучше меня и не держал в себе, а делился со мной, показывая десятки мелочей, которые облегчают жизнь и которых не найдешь ни в одном уставе и наставлении.

— Уезжаешь, Саня? — умнее спросить я ничего не догадался.

— Уезжаю, — Полтава улыбнулся как-то потерянно, будто он был виноват в том, что он уезжает в тихий Союз, а мы остаемся в Афгане.

Женек посмотрел на Нурика:

— Нурик, чарс аст?

— Цх, — цокнул языком наш узкоглазый однопризывник и прикоснулся ладонью к панаме.

— Пойдем, Саня, — предложил Тихон, — выкуришь с нами свой последний косяк.

Мы отошли за модуль разведроты, Нурик пустил косяк по кругу и пока он дымился, я думал о том, что должен люто ненавидеть своего деда Полтаву. Ненавидеть за недосмотренные сны, за недоеденные куски, за каптерку, за парк, за палатку. За то, что всю зиму я выполнял самую грязную работу за него. За то, что он — "выше" меня в придуманной идиотами солдатской иерархии. Однако, как не силился я выжать из себя хоть каплю ненависти, хоть чайную ложку неприязни к нему, ничего не выдавливалось. Я чувствовал сейчас только одно — мне было жалко, что Полтава уезжает. Уезжает мой старший и более умный товарищ. Не было случая, чтобы я подошел к Полтаве "Сань, покажи то… Сань, расскажи как работает это", и мой дедушка отмахнулся от меня: "Потом. Не до тебя сейчас". Все, что касалось боевой подготовки разъяснялось мне, разжевывалось и разбиралось до полного усвоения. И вот теперь мне станет не к кому бегать за советами и подсказками. Я сам теперь — старший призыв и, если я где-то чего-то у уезжающих дембелей не усмотрел, не перенял, не понял по духовенству, то сам и виноват, такое мне и будет оказано уважение от младшего призыва.

Одними кулаками уважения не добьешься.

Дембеля все какие-то странные. Пацаны черпаками — лютуют. Дедами — держат себя солидно и с достоинством, слова в простоте не скажут. А становятся дембелями — и будто их пыльным мешком по голове из-за угла шандарахнули. Или бабушка на воду пошептала. Через несколько дней после приказа какая-то тень отчуждения ложится на лица дембелей. А когда начинаются отправки, то на дембелей находит какая-то растерянность, едва ли не беспомощность. Ни во что не ввязываются, ни в какие дрязги не лезут ходят по полку сами не свои, будто лунатики и лишь тайком поглядывают в сторону штаба — не прибежит ли вестовой, не назовет ли фамилию на следующую партию?

Вот и у Полтавы сейчас был какой-то потерянный вид. И фуражка у него фасонистая, и парадка рядом с нашими линялыми хэбэшками смотрится по-королевски, и сапоги наимоднючего раскроя, а он стоит с видом призывника у военкомата — смущенная улыбка на лице и полная беспомощность перед неведомым ближайшим будущим.

На плац вышли Сафронов и Плехов.

— Ну, — мы по очереди обняли на прощанье своего замкомвзвода, — давай, Полтава. Выпей за нас на гражданке!

А Малек — урод.

Урод и шакал.

Фашист. Западенец гребаный. Чмо.

Вечером того дня, когда провожали Полтаву, пятая рота заступила в караул, а я пошел выводным. Выводной отвечает за губарей, поэтому, делать ему не надо ничего. Вечером, приняв пост, я вспомнил, что когда я сам сидел на губе, то нормальный выводной отпирал двери камер, если поблизости не было начгуба. Платя добром за добро и памятью за память, я отпер двери сержантской и солдатской камер и выпустил пацанов во внутренний дворик. Чтоб не скучали — дал им пачку сигарет и пошел в караулку играть в нарды.

После отбоя я объявил "оправку", после которой запер всех губарей по камерам и лег спать свои законные восемь часов. С утра снова отпер камеры и больше их не закрывал до прихода начальника гауптвахты. Начгуб пришел с развода и принес наряд на работу — разгрузка муки на хлебозаводе. Работа была что надо — если бы я не был выводным, то сам напросился бы таскать мешки с мукой. Не из-за того, что я такой трудолюбивый или хочу облегчить жизнь чуркам-хлебопекам. Все просто — где мука там и дрожжи. А дрожжи мне нужны.

Вот интересно: почему начальниками всех гауптических вахт Советской Армии назначают исключительно офицеров с садистскими наклонностями? Только садист может придти на губу в шесть утра, приказать отпереть камеры, вывести губарей во двор и заставить их два часа до завтрака заниматься строевой. Какое в этом наслаждение — смотреть как Невыспавшиеся на жестком лежаке, без белья и подушки, небритые и грязные губари понуро, точно всамделишние арестанты, бродят по расчерченному на бетоне квадрату?

Была одна категория губарей, к которым даже суровый начгуб относился с сочувствием. Это были шибирганцы. Колонна на Шибирган была раз в месяц и тот солдат первого батальона, кому давали всего-навсего трое суток, сидел весь месяц до следующей колонны. Еще два раза в неделю на Шибирган летали вертушки и некоторых счастливчиков забирали с губы офицеры первого батальона. Но это было нечасто — зачем, например, замполиту второй роты забирать с губы не своих солдат из третьей? Ему до них нет никакого дела. Да и не обязан он их забирать. Вот и парились пацаны в бетонной коробке камеры вместо трех суток все тридцать. Хорошо, если начкар попадется нормальный, разрешит в баню губарей сводить. Там не только помыться, там и постираться можно, а то на такой жаре вши появляются в грязной хэбэшке очень быстро. Практически, моментально.

На губе сидели три пацана с первой роты — шибирганцы.

Все трое были с моего призыва и выводя их на работу я не сдержал удивления:

— Пацаны, а чего это вы тут делаете?

— Срок мотаем, — ответил один из них.

— А у вас в Шибиргане своей губы нет?

— Все у нас есть. И губа, и замполит — козел.

— Да, — поддержал его второй шибирганец, — Замполит у нас редкостная скотина. Людоед.

— Что за замполит такой? — я еще никогда не встречал замполитов-людоедов.

— Шурик Августиновский. Мандавошка.

— Это он вас сюда законопатил?

— Ну а кто же еще?!

— А за что?

Все трое остановились и попросили закурить. Я отсыпал им полпачки, ожидая рассказа про сказочного замполита Августиновского.

— Замполит у нас традицию в роте ввел, — начал первый шибирганец, — дембелей нашей роты увольняют только через губу.

— А ты знаешь, какая у нас в батальоне губа? — встрял второй шибирганец.

Я не знал.

— Мраки! — второй шибирганец сделал страшные глаза, — Бочка.

— Как — бочка? — я не мог понять кому в армии понадобилось делать из губарей Диогенов?

— Так. Железная бочка и все. Летом металл накаляется и внутри задохнуться можно. Как в духовке. Там, наверное под сто градусов температура. А зимой металл выстывает и внутри к той бочке почки приклеиваются. Пацаны после нее неделю нормально поссать не могут.

— И ваших дембелей?.. — высказал я догадку.

— Ну да. Наших дембелей — туда. Августиновский, чмо, чуть ли не сразу после Приказа их туда всех загнал.

— А вы тут при чем?

— А мы им туда парадки и нитки с иголками понесли, чтоб пацаны могли свою форму в порядок привести перед Союзом.

— И что?

— А то. Застукал нас замполит.

— И теперь вы?..

— И теперь мы тут до колонны.

— "Нормальный" у вас замполит… — я только и мог что подивиться такому шакалу.

"Слава Богу, что у нас в роте не такой "нормальный" замполит. Наш замполит все время с чем-то возится, что-то рисует: стенды, боевые листки. Подойдут к нему деды со своими дембельскими альбомами — он им что-то подскажет, как лучше сделать, как красивее обвести рисунок рамкой. Нет, это мне все-таки повезло, что Баценков меня не в первую роту перевел, а в пятую. У нас замполит — не зверь".

У шибирганцев были чеки и пока они грузили муку я заслал молодого караульного в магазин, чтобы подсластить жизнь губарей югославскими карамельками. Можно было бы отвести их и в баню, но Малек нипочем не разрешит…

Служба четко расставляет каждого на свое место: и солдата, и офицера. Если пацан внутри с гнильцой — то быть ему в чмырях. Рано или поздно, как рассвет после полярной ночи, но он обретет свой настоящий, заслуженный всей своей тухлой жизнью статус. Если офицер — Офицер, то это тоже не скроешь. Такой не будет копаться в солдатском белье, лазить по карманам и ворошить личные вещи. Офицер будет заниматься боевой подготовкой подчиненных и ему по фигу какого цвета у них подворотнички, если подразделением перекрываются все нормативы. Если подчиненные заросли жирком, то офицер будет гонять их до полного изнеможения, выжимая из них как сок из лимона лень и робость. А если подразделение образцово несет службу, солдаты и сержанты знают свои обязанности и владеют воинской специальностью, командиру до фонаря чем бойцы образцового подразделения занимаются во внеурочное время.

Шакал всегда найдет к чему придраться. На него не угодишь.

В прошлый караул Малек нарвался по-серьезному.

Чтобы не гонять караул по тревоге в наше дежурство, Шкарупу из парка убрали. На его место поставили духа. Чем хороши духи? Тем, что они добросовестно, как студенты до первой сессии, относятся к своим служебным обязанностям. Чем плохи духи? Все тем же — излишней добросовестностью. Пока я мылся под душем, пока освежался после жаркого дня, пока пристраивался с книжечкой под фонарем, этот дух, охранявший стоянку полковых служб, обнаружил в "Урале" спящего водилу. У того ноги не поместились в кабине, он открыл одну дверцу и выставил их наружу. Часовой сначала увидел непорядок в виде кабины с открытой дверцей Потом увидел торчащие из кабины сапоги и, наконец, всего нарушителя, спящего под "баранкой". Ну спит человек и пусть себе спит дальше! Какое твое собачье дело почему он спит тут, а не в палатке или модуле? Пусть за него у командира роты душа болит. Такой же солдат как ты устал, не нашел в себе сил дойти до дома и встать на вечернюю поверку, поэтому решил заночевать прямо на рабочем месте. Оставь его в покое! Не тронь!

Нет!

Этот дух, не просто выучивший обязанности часового, но и чрезмерно близко принявший их к сердцу, стал действовать по уставу. Он подошел к караульному грибку, по телефону связался с караулкой и сообщил что на его посту обнаружен нарушитель. Начкаром как обычно стоял Малек и он рванул на шестой пост во главе тревожной группы. Прибежавшая тревожная группа, поняв, что в кабине спит не простой водитель, а его величество дембель Сухопутных войск, отошла и закурила в сторонке, ожидая от Малька команды возвращаться обратно в караулку. Малек такой команды не отдал, а вступил в пререкания с вышестоящим по сроку службы. Была уже глубокая ночь, воздух охладел и сгустился, и мне со своего поста даже за сто метров было слышно о чем они говорят, благо говорили они на повышенных тонах:

— Товарищ солдат! Прошу вас следовать за мной в караульное помещение! — предлагал глупости Малек.

— Тащ лейтенант, я лучше домой.

— Товарищ солдат! Вы пререкаетесь со старшим по званию, вдобавок — начальником караула! Прошу вас следовать за мной!

— Тащ лейтенант, давайте я лучше в роту пойду?

— Товарищ солдат!..

"Дурак этот Малек", — подумал я, — "нашел с кем связываться — с дембелем! Плехова, что ли, не слушал, когда тот доводил до личного состава жуткую историю о том, что три дембеля в Джелалабаде завалили замполита-старлея за то, что он им что-то поперек сказал? Никто из офицеров дембелей не трогает. Все понимают — психика на взводе. А этот дурак с огнем вздумал играть".

В подтверждение моих мыслей дембель, которому надоело пререкаться с глупым летехой, полез в кабину, достал из бардачка гранату, спокойно ввернул запал и с криком:

— Держи!

бросил его в ноги лейтенанту Тутвасину.

Не верил я, что такое может произойти — солдат в офицера метнет боевую гранату. Думал, постращает Малька, чтоб тот отцепился да и разойдутся с миром. Утром малек доложит командиру саперной роты, что один из его водителей пьяный ночевал в парке, ротный дознается кто именно и накажет виновного своей властью. Когда водила ввинчивал запал, я еще был уверен, что ничего страшного не произойдет, и потому спокойно наблюдал происходящее со своего поста, положив руки на автомат. Когда я увидел, что граната с выдернутой чекой полетела летехе под ноги, мир вокруг меня остановился и замер, а все дальнейшее происходит как при замедленной прокрутке киноленты.

Раз!

Граната полетела в ноги Мальку. Малек смотрит на гранату, видит торчащую из нее палочку запала без предохранительной чеки, оценивает опасность и успевает осмотреться вокруг себя.

Два!

Водила подныривает под "Урал" и оказывается с другой стороны.

Заваривший всю эту кашу часовой дух, стоявший во время разговора возле заднего борта машины, делает шаг в сторону и заходит за Урал, прикрывая себя от осколков кузовом и колесами двух задних мостов.

Малек начинает движение в сторону вкопанной неподалеку цистерны для технической воды. До цистерны метров двадцать и это — единственное укрытие для лейтенанта. Он не успеет забежать за машины, потому, что уже начал движение и резкая смена направления приведет к потери скорости и времени — граната рванет.

Три!

Водила вскакивает на ноги и бежит к забору, чтобы скрыться из парка.

Малек успевает преодолеть две трети расстояния до спасительной цистерны.

Мои глаза, кажется, сейчас лопнут от изумления.

Четыре!

Гулкий хлопок, хорошо слышный в густом ночном воздухе. За мгновение до хлопка Малек делает какой-то немыслимый кульбит и падает на брюхо позади цистерны, закрывая голову руками.

— Тук-тук-тук-тук-тук, — брызнули осколки по стальным бочкам наливников РМО.

— Тук-тук, — пара осколков выбили искры из цистерны, за которой залег лейтенант Тутвасин.

Меня парализовало.

Я стоял как истукан, не веря собственным глазам и ошарашенный происшедшим. Судя по звуку и стуку осколков, водила метнул в Малька эргэдэшку. Эфка, пожалуй, и до меня бы добила осколками.

Через минуту, разбуженные своими дежурными, перед ближайшими к парку модулями стали строиться саперы и разведрота. Еще через минуту рядом с ними встала четвертая рота. Через пять минут из своих модулей прибежали офицеры. Мне было невидно из-за забора, но я догадывался, что возбужденный Малек сейчас машет кулаками и что-то пытается сбивчиво объяснить. Еще через пять минут Роты образовали три цепи: Четвертая рота и саперы стали охватывать парк по периметру, а разведрота двинула на прочесывание парка. Всё как учили на занятиях по тактике. Еще через пятнадцать минут протрезвевший несчастный водитель был обнаружен в каком-то закутке и под охраной тревожной группы был препровожден в караульное помещение. Несколько шакалов двинулись в ту же сторону.

Увлеченный взрывом и ночной облавой я не заметил, что перестоял на посту лишних сорок минут. Вернувшись с поста и разряжая автомат на стеллаже, я через раскрытую дверь во дворик губы увидел приличную лужу крови возле крыльца. Мартын, стоявший выводным, вполголоса рассказал, что шакалы оторвались на пойманном водиле не по-людски, заперли его одного в камеру для подследственных и отобрали у него все ключи от камер, чтоб не дай бог выводной воды бедняге не подал.

Я подумал, что гранатами бросаться в офицеров — это, конечно, лишнее, но и Малек виноват. Зачем, спрашивается, полез к пьяному дембелю права качать? Кому и чего хотел этим доказать? Пересказать в сто первый раз гражданскому человеку воинский устав?

На фиг дембелю тот устав?

Доказать, что лейтенант по званию стоит выше рядового?

Так в том никто и не сомневается. В армии — лейтенант стоит выше рядового, а на гражданке лейтенант — никто. И капитан — никто. И майор.

После Приказа министра обороны дембеля начинают примерять на себя гражданскую жизнь и к пьяному дембелю подошел с вопросами именно "никто".

Дурак этот Малек и своей смертью он не умрет — или в бане запарится, или подавится.

С чего начался конфликт Малька с шибирганцами я не уследил. Что-то лейтенант Тутвасин сказал рядовым-губарям, что-то рядовые-губари ответили лейтенанту Тутвасину. Судя по всему, оторванные от цивилизации шибирганцы смотрели на вопросы субординации несколько иначе, чем это было принято в полку. Хотя, Малек и мертвого доймет…

— Выводной! — позвал меня взвинченный голос летехи, донесшийся из помещения губы, — Выводной, твою мать!

Я как раз обыгрывал Мартына в нарды и тому светил скорый и неизбежный "марс". Бросив зарики я удовлетворенно увидел "три-четыре", которых мне как раз не хватало для того, чтобы перекрыть кислород его шашкам

— Се-сад, — указал я Мартыну, — вернусь — доиграем. Мой ход.

Ну губе колотился мелкой дрожью Малек, глядя на троих притихших губарей и потрясая кулаками.

Губари стояли в глубине открытой камеры и мрачно исподлобья смотрели на начальника караула.

— Принеси хлорки, — скомандовал мне Малек, — Живо!

"Нормально он придумал", — усмехнулся я про себя, — "сегодня хлорки — им, завтра хлорки — мне. Так мы и будем ради шакальской прихоти морить друг друга как тараканов".

— Я сказал, принеси сюда ведро хлорки! — свирепел Малек.

Хлорка была в бумажных мешках во дворике губы возле сортирного скворечника. Там же стояло и ведро, в которое насыпали хлорку. Но морить хлоркой своих пацанов? Таких же срочников, как я сам?!

"Губа — не пыточная, а я — не палач".

— Никак нет, — отказался я выполнять глупый и бесчеловечный приказ опьяненного властью и злобой шакала.

— Ты что? Не понял? — тутвасинский кулак прилетел мне в скулу.

— Никак нет, товарищ лейтенант.

"Ох, не следовало бы вам меня кулаками угощать, товарищ лейтенант. Ну, ничего, доживем до операции…"

Малек совсем обезумел. Он силой вырвал у меня ключи, которые я ему отдал бы без всякого принуждения, если бы он их попросил. Вырванными ключами он не сразу попал в замок соседней сержантской камеры, а когда провернул ключи в замке с такой силой распахнул дверь, что за малым не сорвал ее с петель.

— Сдать оружие и ремень! — Малек переключил свое внимание на меня, — Часовой! Часово-о-ой!!!

Малек толчками загнал меня в сержантскую и слово "часовой" относилось уже не ко мне. Я с караула был снят и обезоружен. С "собачки" прибежал молодой воин и Малек приказал ему забрать у меня автомат, поставить в пирамиду и принести ведро хлорки. Через пару минут умный дух вернулся на губу без моего автомата и без ведра хлорки. В поединке дисциплины и разума победил разум.

Малек аж зашелся!

Молодой воин был избавлен от автомата, получил рукой по шее и прикладом по спине, после чего влетел в сержантскую и дверь за ним захлопнулась. Я сумел принять его в свои объятия, иначе разогнанный юноша рисковал вписаться торцовым отсеком в бетонную стену. Мы не успели осознать свое новое положение и свое стремительное превращение из караульных в арестантов, как дверь снова распахнулась, на пороге возник злорадный Малек и с довольным криком:

— Нате, получите!

Дал полведра хлорки под потолок.

Осыпаясь от потолка ядовитым снегопадом хлорное облако стало опадать на пол. В горле появился спазм, на глазах выступили слезы.

— Сейчас опадет, — откашливаясь успокаивал я духа, — хэбэшками кучу накроем. А то задохнемся тут не хрен!

Но видно в ВОКУ Малька обучили пыточному делу во всех тонкостях, потому что облако не успело еще осесть, как дверь снова распахнулась и на пол вылилось ведро воды.

Вот это уже было лишнее!

На улице стояло никак не меньше сорока градусов. Внутри прогретого бетона гауптвахты — все шестьдесят. Впитываясь в хлорку, вода стала тут же испаряться и стало просто нечем дышать. От резкого, ядовитого запаха не было спасения. Диафрагма подавилась спазмом. Метрах в двух от пола, под самым потолком, было проделано узкое зарешеченное оконце, чтобы в камеру мог проникать хоть бледный луч солнца. Одновременно и без всякой команды мы взвились под потолок, повисли на прутьях решетки и у меня еще хватило сил выбить кулаком стекло. Толку от этого было мало — ядовитый воздух камеры, сжигая наши легкие, стал просачиваться наружу, а свежий не мог пробиться сквозь плотный влажный выхлоп хлорки.

Пальцы, удерживающие на весу всю массу тела, стали неметь, а сознание мутиться. Когда Малек через некоторое время отворил камеру, то я уже мало что соображал и плохо помнил как меня зовут. У меня текло отовсюду — из глаз, из носа, из ушей и причинных мест. Меркнущий автопилот вывел меня на свежий воздух, но спазмы в груди не давали отравленным легким глотнуть кислорода. Вдохи получались мелкие и частые, как у только что пойманного пескаря. Караул мы нести уже не могли, а отправить нас в санчасть Малек не рискнул. Он только вернул нам ремни и велел лечь в комнате отдыха. Там мы и пролежали до конца караула под сочувственными взглядами пацанов.

Три дня после этого я мог только пить. Любая пища, тут же выблевывалась сожженным пищеводом. Две недели в носу и во рту стоял противный, резкий, ядовитый запах хлорки.

27. Подготовка к армейской

Отправка дембелей-сержантов совпала с началом подготовки к армейской операции. Эти два процесса шли параллельно: каждое утро на разводе зачитывались списки счастливчиков, а весь остальной полк выдвигался на полигон и со всей серьезностью относился к занятиям, понимая, что ведро пота экономит кружку крови. Занятия, и без того не скучные, пошли еще интереснее. Обычная тактика со стрельбой была приправлена новыми увлекательными упражнениями. А что может быть увлекательней десантирования с вертушек в полной боевой выкладке?

Врагу не пожелаешь такого веселья.

Само по себе упражнение несложное: погрузиться в вертушку, перелететь с сопки на сопку и выгрузиться бодренько и быстро. Сложности начинаются деталях.

Пятой роте выделили две вертушки для отработки этого упражнения. Сразу же выяснилось, что в салон вертолета целиком не помещается ни один взвод. Даже наш, четвертый, в котором всего-то двенадцать человек. Нет, не подумайте — места внутри хватало. Поднатужась, Ми-8МТ может оторвать полторы дюжины пассажиров от земли. Повторю: новый Ми-8МТ совершенно спокойно может взлететь с полутора дюжиной пассажиров. Но, во-первых, техника убитая не только в пехоте, но и у летунов. Наши вертушки свой моторесурс выработали еще до того, как я у военкомата пьяный стоял. А во-вторых, и мы — не пассажиры, а десант. То есть, не руки в брюки пришли и сели, а загрузились в полном вооружении. Я не самый здоровый в роте — шесть пудов чистого веса. Но у меня пулемет весит одиннадцать килограмм, патроны и ленты к нему еще три, броник — шесть. Прибавьте каску, воду, саперную лопатку, сухпай, огни, дымы, ракеты, гранаты и запалы к ним и в результате получите средневекового рыцаря с массой за центнер. А еще в нашем взводе три АГС-17, которые весят гораздо тяжелее моего ПК. Весь наш куцый четвертый взвод по полной выкладке весит под две тонны. Борттехник, отодвинув дверь в грузовой салон, глянул на нас с высоты грузового отсека, пересчитал нас по каскам на головах, оценил вооружение, пухлость рюкзаков и… наотрез отказался грузить всю нашу груду железа. Издалека увидев заминку с погрузкой, к вертушке на командирском бэтээре подъехал Бобыльков. Несколько минут они с борттехником говорили друг другу смешные слова, которые я на всякий случай запомнил, чтобы повеселить друзей на привале. Потом из кабины вылез командир вертушки и Бобыльков по-пехотному прямо и нелицеприятно докладывал летунам какие они есть уроды, если саботируют боевую подготовку самой лучшей в полку пятой стрелецкой роты. Кажется, летунам удалось втолковать нашему ротному, что они никакие не трусы, а не берут на борт лишний вес для блага и целости самого же личного состава, вверенного старшему лейтенанту Бобылькову. Сошлись на том, в вертушки будут грузиться первые три взвода, а четвертый взвод рассосется по другим взводам.

Задачка для третьеклассника.

Дано: одна рота в составе четырех взводов. Для перемещения оной в пространстве выделено четыре вертолето-вылетов, то есть две вертушки по два захода. Самый маленький четвертый взвод — тяжелее самого большого первого.

Правильный ответ: вся рота никак не поместится в четыре вертушки.

Она и не поместилась. Летунам пришлось делать третий заход, чтобы десантироваться смогли все.

Новое дело: взводам было приказано отрабатывать погрузку по-боевому, то есть без лестниц. Нужно было немного разбежаться и с разбегу лихо запрыгнуть в грузовой отсек. Ничего сложного. Будь я в трико и в кроссовках, я, может, и сальто бы в воздухе крутанул. Но на мне тридцать кил! Попробуйте взвалить на плечи штангу и вместе с ней перемахнуть хотя бы через табуретку. Пол грузового отсека приходился как раз на уровне мой груди, прикрытой титановым бронежилетом. Мне, выпало лететь со вторым взводом и как самого тяжелого меня грузили последним. Я сразу понял, что разбегаться тут бесполезно — выше чем на спичечный коробок я не подпрыгну и от земли не оторвусь. Поэтому, я очень спокойно подошел к двери, аккуратно поставил на ребристый пол вертолета свой пулемет и не обращая внимания на мат борттехника сделал попытку забросить ногу в вертушку. Рюкзак за спиной потащил меня назад. Пришлось срочно ставить задранную ногу на место, что бы не усесться задницей на полигонные колючки. К счастью шесть рук вцепились в меня сверху и не без труда и натуги я попал, наконец, во чрево вертолета, где меня одного ждал целый взвод. Борттехник задвинул дверь и вертолет оторвался от земли. Меньше, чем через минуту пилот завис над соседней сопкой, на которую нам надлежало десантироваться, отрабатывая упражнение.

Меня так не били даже по духанке, как я сам себя избил при десантировании.

Прыгал первым.

Высота — два метра.

Сначала об землю ударился приклад моего пулемета, который я держал за ствол. Пулемет немного самортизировал удар, но только немного и лишь на долю секунды, потому что меня сразу же хлопнул по спине бронежилет, следом за ним по хребту огрел тяжелый рюкзак и стальным подзатыльником на голову приземлилась каска. В глазах помутилось, но сверху кричали, чтоб я отбегал и не мешал десантироваться. Я отбежал метров на восемь, залег и изготовился к стрельбе, прикрывая выгрузку второго взвода. Было понятно, что именно так, в таком порядке и будет проводиться десантирование на настоящей, а не полигонной войне — я прыгаю первый, отползаю, ложусь и прикрываю остальных.

Как и любое другое упражнение в армии, десантирование проводилось на норматив. К обеду броник и рюкзак нахлопали мне на спине огромный синяк. Каску я ненавидел, а пулемет мне было жалко. От такого беспощадного втыкания приклада в землю мушка, конечно, сбилась и мне ее придется пристреливать заново в конце занятий. То есть автоматчики и снайперы будут лежать и курить, а пулеметчики в это время приводить свое оружие к нормальному бою.

Через неделю мы научились высыпаться из вертушки как горох из стручка и расползаться на местности. Норматив мы перекрыли точно так же, как до этого перекрывали любой другой норматив.

Не успел я отдышаться от десантирования, как настал черед нашей роты проходить горную подготовку. Пока мы катались на вертолетах, горную подготовку проходила четвертая рота.

Занятия вел майор Оладушкин, который в марте специально ездил на сборы в Крым и теперь передавал нам полученный там опыт. Только что такое крымские горы по сравнению с нашими? Клумба, а не горы.

К краю обрыва подогнали два бэтээра и к их корме привязали два капроновых троса в палец толщиной. Концы тросов были сброшены с обрыва. Не смотря на некоторые успехи в прохождении полковой горной полосы препятствий, высоты бояться я не перестал. Я посмотрел с обрыва вниз и на глубине примерно пяти этажей увидел каменистое русло пересохшей речки. Пару месяцев назад, когда таял ледник, тут текла вода. Теперь ледник истаял и вода кончилась. Спускаться мне не хотелось ни за что!

Оладушкин показал, что по тросу спускаться надо не как Волк в "Ну, погоди!", а взять его в левую руку, пропустить сверху через плечи и перехватить правой рукой, согнутой в локте. Тело находится под углом примерно девяносто градусов к стене, по которой спускается горный егерь. И спускается он приставными шагами, отталкиваясь одновременно двумя ногами от стены и пролетая вниз два-три метра. Правая рука фиксирует канат, не давая пролетать больше нужного расстояния, потому что если вовремя не остановиться, то управляемое падение может перейти в свободное и тогда горного егеря поймают камни пересохшего русла. А это — больно. Больно и внезапно. "Прощай, мама!" крикнуть не успеешь.

Когда настала очередь четвертого взвода я подошел к краю обрыва и затосковал. Оладушкин, добродушно улыбаясь, протянул мне рукавицы:

— Наденьте, товарищ сержант. А то руки об канат обожжете.

Я взял канат, пропустил его через плечи и снова глянул вниз. Было страшно. От страха обострилась острота восприятия и я мог разглядеть даже самый маленький камушек на дне русла.

"Если я, не дай Бог, сорвусь, то мне кранты. Тут метров двенадцать лететь, а может и больше. Шлепнусь — всмятку. Меня будет проще закрасить, чем отскрести".

Медленно, по сантиметру я стал переставлять ноги ближе к обрыву.

Вот я уже на самом краю и канат, соединяющий меня с бэтээром начал натягиваться.

Вот я отклонился уже на сорок пять градусов и еще не упал.

Внутренне обмирая от страха я сделал шаг за край обрыва.

Канат натянулся струной и прижал подошвы моих ботинок к стене обрыва.

Невероятно, но я не упал! Я стоял под прямым углом к стене, параллельно линии горизонта, канат прижимал меня к стенке и держаться на этом канате было легко — я почти не напрягал мышцы.

— Трави правой рукой, — к обрыву подошел Оладушкин.

Я оттолкнулся ногами, чуть выпрямил правую руку и тут же согнул ее снова, останавливая движение. Я пролетел вниз метра полтора и мне понравилось это ощущение полета. Второй раз я пролетел уже метра два и так в несколько приемов я достиг дна русла. Страх высоты сменился восторгом от полета. Захотелось спуститься еще раз. Внизу возле второго каната стояли два сержанта из четвертой роты и учили пацанов вязать страховочные узлы.

Кусок капронового троса длиной около метра связывался морским узлом в кольцо. Это кольцо обматывалось вокруг каната особым образом так, чтобы канат обхватывало четыре меленьких колечка. Эти колечки могли спокойно скользить по канату, но при резком рывке собирались вместе и затягивали свои петли намертво, стопоря движение. Это была страховка. Вязать страховочный конец я научился минуты за две. Ничего сложного в этом не было. Когда наступила моя очередь подниматься наверх, я обмотал страховку вокруг каната и пропустил ремень через кольцо страховочного конца. Поводив туда-сюда колечки на канате, я убедился, что страховка скользит вполне прилично и начал карабкаться на стену. Подниматься было несколько сложнее и дольше, чем спускаться, но через пару минут я уже достиг края обрыва, на котором стоял Оладушкин.

— Отпускайте руки, товарищ сержант, — все так же ласково попросил он меня.

— Как отпускать?! — удивился я, — я же упаду!

— Не упадете, товарищ сержант, — уговаривал меня майор, — если вы правильно повязали страховку, то она вас удержит. Отпускайте руки.

Я поверил Оладушкину на слово и отпустил руки. Ботинки заскользили по стене вниз, а сам я резко полетел в пропасть подо мной и так же резко остановился и повис в воздухе, пролетев сантиметров тридцать. Страховочный конец застопорился намертво и распутать его было никак невозможно — его затягивала сила моего собственного веса. Увидев, что я не упал и не разбился, Оладушкин вытащил канат вместе со мной.

— Молодец, — похвалил меня майор, — иди, спускайся. Закрепляй навыки.

Кроме таких экстремальных развлечений как горная подготовка и десантирование с вертушек на время, было два очень приятных момента до выезда на армейскую.

За два дня до того, как наша колонна ушла из полка в пункт постоянной дислокации на вертушках прилетела концертная бригада из самой Москвы. Этими артистами замполит Плехов укреплял наш боевой дух. Ходил слушок, что должен прилететь сам Кобзон, но его перехватили наши гвардейские соседи из Кундуза. Кобзон до нас не долетел. Личному составу было приказано построиться после обеда на плацу и:

— Поротно! Управление прямо, остальные напра-во! Шагом… марш!

Нас усадили в полковом клубе для просмотра концертной программы. Мы не были избалованы излишком зрелищ, поэтому концерт понравился всем и я отбил себе ладони, аплодируя артистам. Очень понравился пародист-звукоимитатор. Он пародировал голоса известных артистов и зал лежал от смеха. Хорошо пела знаменитейшая всесоюзная исполнительница русских романсов Жоржета Бечевкина, аккомпанируя себе на большой гитаре с красивым густым звуком. И голос Бичевкиной, начавшей уже выходить из моды, был красивый, глубокий, чуть с хрипотцой. Как бы хорошо она ни пела, по ее чуть одутловатому лицу было видно, что она крепко дружит со спиртным, и любовь к выпивке неизбежно должна погубить ее карьеру звезды советской эстрады. Закрывала концерт только-только входящая в моду певичка из Прибалтики Ханне Песке. Ее песенку я слышал еще на гражданке. Пела она ее звонко, задорно но с чухонским акцентом:

Па-а ныт-точ-кэ, па-а ныт-точ-кэ

Ха-адыт я нэ жел-ла-аю!

От-нын-нэ я, от-нын-нэ я,

От-нын-нэ я жив-вая!

Полтора часа пролетели как пять минут. Несколько раз во время концерта я отвлекался от происходящего на сцене и осматривал зал. Все понимали, что этот концерт — авансовая награда всему нашему полку за предстоящий месяц войны на колесах. И все понимали что в следующий раз в клуб придут не все. Я пытался определить кто может погибнуть, пытался запомнить всех живыми, но никого особо выделить не мог. Все — одинаковые. Все — в хэбэ и панамах.

После концерта артистов пригласили в офицерскую столовую на небольшой фуршет, а нас ждало второе отделения концерта.

Дружинин. Сафронов и Плехов вышли через час из столовой заметно повеселевшими. Артисты тоже держались бодрее, чем до концерта — старший прапорщик с хлебозавода не позволил уронить честь полка в глазах столичных гастролеров. Расхрабрившиеся от прапорской самогонки артисты изъявили желание пострелять из стрелкового оружия. Командование полка, состоящее сплошь из джентльменов, не могло отказать прекрасным дамам, сделавшихся после выпитого просто очаровательными, в маленьком капризе. Огневой рубеж оборудовали прямо за забором полка с восхитительным видом на живописные горы. На почтительном расстоянии от артистов и офицеров собрались полковые зеваки, то есть собственно весь полк. Из оружейки четвертой роты принесли автомат, снайперскую винтовку и пулемет Калашникова. Сафронов отцепил от кобуры свой "Стечкин", предлагая его для дамской утехи. Первым автомат взял в руки пародист. Судя по ухватке, свою срочную службу он проходил в стройбате. Желая показать класс, пародист выпустил весь магазин одной длинной очередью от живота и довольный собственной лихостью обернулся на восхищенных женщин. Бечевкина и Песке зааплодировали, гордые, что и в их концертном коллективе есть такой вот настоящий мужчина и защитник. Пародист зарядил второй магазин и выпустил в чистое пространство и его. Бечевкина, было, подняла "снайперку", но нашла ее то ли тяжеловатой по сравнению с гитарой, то ли длинноватой для своих коротких мягких ручек, потому что подержав ее недолго в руках, она положила винтовку на место и решительно взялась за "Стечкина". Сафронов заботливо, сблизив голову с головой певицы и обнимая ее уже как свою законную добычу, пояснил как следует производить выстрел из пистолета. Бечевкина нажала на спуск, "Стечкин" бахнул и полетел на землю, выроненный из рук перепуганной артистки.

Песке с тевтонским превосходством взглянула на оконфузившуюся старшую подругу, хмыкнула с заметным презрением и нагнулась за пулеметом. Пока она поднимала его с земли, пока перекидывала ремень через плечо, пока пристраивала его у себя на руках для стрельбы, весь полк смотрел на нее с тем интересом, с которым санитары в дурдоме наблюдают за действиями душевнобольного, который, подставив табуретку, прилаживает намыленную петлю к люстре на потолке. Все знали, что из ПК нельзя стрелять из положения "стоя". В полку был только один человек. Который умел поливать из ПК "с руки". Это был Коля Шкарупа.

Он мне показывал этот трюк и я несколько раз пытался выстрелить хотя бы одну ленту, держа пулемет в руках, как показывают в героическом в кино.

Калибр 7,62 мм.

Винтовочный патрон. Этот же патрон подходит к снайперской винтовке.

У снайперов после огневой подготовки на правом плече натекает синяк. От отдачи.

Попробуйте удержать в руках непрекращающуюся отдачу ста двадцати пяти выстрелов винтовочных патронов.

Колян подсказал мне, что во время стрельбы нужно налечь на пулемет всей массой — отдача выдержит вес твоего тела. Я попробовал: нажал на курок и подал корпус вперед, ложась на пулемет. Ощущение было такое, будто я — пожарный, а в руках у меня брандспойт из которого хлыщет тугая струя воды под сумасшедшим напором. Пулемет водило вправо-влево, вскидывало вверх и он всячески норовил вырваться из рук, не замечая, что со стороны приклада на него давят пять пудов тренированных мускул. Ленту мне выстрелить не удалось ни с первой попытки, ни со второй. Патронов шестьдесят, семьдесят — максимум.

Песке картинно и очень кинематографично ухватилась левой рукой за сошку пулемета, изящно оттопырив наманикюреный мизинчик. Правой рукой она взялась за пистолетную рукоятку и просунула указательный палец в скобу. Широко расставив ноги и выставив пулемет впереди себя он медленно и даже вальяжно покачивалась, перенося центр тяжести с одной ноги на другую. Вероятно, она сейчас представляла себе своего дедушку-эсэсовца, который расстреливал белорусских партизан.

Никто даже не почесался.

Никто и не думал, что она будет стрелять.

Длинная очередь пошла к горам, заслоняющим горизонт. Ствол начал подниматься все выше и выше. Песке уже лупила по синему небу, прямо в зенит. Пулемет не удержался в руках накрашенной куклы и, не прекращая стрелять, поплыл ей за спину. Пули веером пролетели низко над толпой.

Все кинулись на землю и уткнулись носами в пыль.

Пулемет тоже упал на землю и увлек за собой хрупкую Песке. А той глаза сделались бессмысленными и она исступленно продолжала жать на спусковой крючок с ужасом глядя на свою собственную, непослушную ей руку.

Плехов, оказавшийся к ней ближе всех, подскочил к ней и одной рукой вырвал у нее ПК, а другой съездил ей по соплям, чтобы прекратить истерику. Истерика прекратилась моментально, сменившись обильными женскими слезами.

Разочарованная в высоком искусстве толпа, чуть не полегшая от рук самонадеянной эстрадной звездюльки, стала расходиться.

На следующий день произошло событие еще более приятное, нежели приезд в наш глухой угол столичных артистов.

Полк уже был полностью готов к выезду.

Бэка получен, уложен по рюкзакам и бэтээрам, заправлен в ленты и снаряжен в магазины.

Сухпай на три дня распределен ротными старшинами.

Мука, дрожжи, варенье, сахар, маринованные огурцы, конфеты, сигареты и другие полезные на любой войне вещи, уложены в бакшишные ящики и строго охраняются.

Чистые повседневные хэбэшки сданы в каптерки. Вместо них на свет Божий извлечено тряпье четвертного срока — подменка. Полк обрядился в трико, тельники, сетчатые зеленые кэзээски, старую форму и уже напоминает самый большой и бедный цыганский табор.

Ночью объявлена тревога.

Ночью мы снимемся из полка и уйдем на месяц на войну.

Вечером мы последний раз посмотрим фильм и ляжем спать в кровати.

И тут…

Средь бела дня в полк прилетели две вертушки. Дружинин рванул встречать аж на своем УАЗике, хотя от штаба до взлетки было метров сто. Со взлетки в штаб он привез генерал-майора. Прилетевший генерал зашел в штаб, пробыл там некоторое время и двинул в парк.

Весь полк на всякий случай попрятался от греха подальше и настороженно вел наблюдение из укрытий.

Мой командир роты Бобыльков был по званию старим лейтенантом, но одного его мельком брошенного слова было вполне достаточно для того, чтобы законопатить меня на губу.

Мой друг Скубиев был капитаном, но даже легкого шевеления его уса хватило бы на то, чтобы губу я не покинул до дембеля.

Мой комбат Баценков был майором и в моем мировоззрении занимал второе место после Господа Бога. Было даже страшно подумать, что со мной может сделать комбат под горячую руку.

Дружинин, Сафронов, Плехов были подполковники и меня от них разделяло такое же расстояние, какое разделяет Париж и Кзыл-Орду.

Командир нашей дивизии был полковник и я его никогда в жизни не видел, настолько он был для меня недосягаем.

А тут — не майор, не подполковник, а целый генерал-майор из штаба округа!

А вот хрен его знает зачем он прилетел аж из самого Ташкента и какие у него полномочия?

Поди, догадайся!

Может, наш Дружинин уже откомандовался полком?

Может, Сафронов доигрался до трибунала?

Может, комбатов расстреливать будут? Может, ротных?

Никого этот генерал своим прилетом не обрадовал, зато перепугал и насторожил абсолютно всех. Два часа он в сопровождении командира полка и начальника штаба бродил по полку, перемещаясь из парка в модули и палатки. Всюду сунул свой нос — и в магазин, и в столовую, и в оружейки, и в каптерки, и на склады. Через два часа скомандовали внеплановое построение полка.

Дружинин подал команду "смирно!" и пошел докладывать генерал-майору, что вверенный ему полк построен. Не дав полку обычную после доклада команду "вольно", генерал начал говорить про Дружинина и Сафронова такие плохие слова, которые и повторять-то неловко. А уж выслушивать как генерал кроет матом наших командиров вообще было стыдно. Не заслужили они того. Мы своих командиров привыкли уважать и нам было неприятно, что какой-то штабной хмырь в новенькой хэбэшке с немятыми генеральскими погонами распекает двух заслуженных подполковников на виду у рядовых и сержантов.

Чем я внешне отличаюсь от комбата?

Или от ротного?

Да ничем!

Только тем, что у комбата на погонах одна большая звезда, у Бобылькова три маленьких, а у меня — лычки. Цвет хэбэшек у нас троих был одинаковый — линялый. Выгорели хэбэшки на полигоне, хотя мы их только полтора месяца назад новые получили. Добела выгорели. А тот хрен моржовый, который распаляется посередь плаца — чистенький, опрятненький. От его формы, поди, вещевым складом пахнет — еще не выветрился фабричный запах. Он это хэбэ до того, как прилететь к нам в полк и начать орать на плацу, никогда и не надевал. Он все в кителях ходил. И не оденет он больше это полевое хэбэ никогда. Прилетит обратно в Ташкент, скинет хэбэшку на руки денщику и наденет свой привычный китель с лавровыми веточками на воротнике.

Суть генеральских претензий к командованию полка, если отбросить мат и оскорбления, сводилась к следующему:

— Подполковник Дружинин дурак!

— Подполковник Сафронов дурак!

— Подполковник Плехов совсем дурак!

— Комбаты дураки все поголовно!

— Ротные тем более дураки!

— Солдаты, сержанты, прапорщики — дураки абсолютные и совершенно бестолковые!

— Полк к операции не готов!

— Машины не укомплектованы!

— У машин выработан моторесурс!

— На БРМ разведроты и второго разведвзвода отсутствует бревна!

Я как услышал про бревна, то мне сразу стало ясно — с какого поезда слез этот пассажир. Допускаю, что для генерала из штаба округа дико и ново то, что техника в полку убитая. Вроде моего бэтээра с бортовым номером 350-2. Допускаю, что генерал, инспектируя в Союзе части округа видит в парках и боксах надраенную и свежеокрашенную к его приезду технику. По опыту своей службы в Союзе я знаю, что девяносто процентов этой техники нужны только для парадов и только два раза в год. Все остальное время техника стоит в парках и боксах, укрытая от дождя и снега. Храниться она может хоть сто лет. Но в Афгане-то техника воюет! Каждый день — выезды. То в Хайратон, то в Айбак, то в Мазари. Я уж не говорю про операции и сопровождения колонн. И чем больше техника ездит, тем быстрее вырабатывает свой ресурс, а новую технику из дивизии слать не спешат. Я в полку уже семь месяцев, за этот срок сгорели два бэтээра, одна бэрээмка и несколько наливников, а новой машины не пришло ни одной! Если генерал не знает того, что знают сержанты и рядовые, то какой дурак прислал этого генерала и главное — зачем?

Бревна еще эти!

Дались ему эти бревна!

Да, действительно, в комплектность БРМ и БМП входит бревно. Неизвестно для чего оно, покрашенное, приторочено к корме. Но товарищ генерал вероятно не знает, что Афганистан сильно отличается от Сибири, никакой тайги тут нет, а за порубку дерева следом отрубают руку, его срубившую. Жестко тут с деревом. Ни в одном кишлаке не найдешь ты деревяшку, свободно лежащую посреди дороги. А на операциях пищу готовят на кострах. Потому, что горячая пища — лучше, чем сухпай, от которого только изжога и гастрит. Эти бревна сожгли еще дембеля наших дембелей, когда сами они были только духами. А этот мудила-генерал примотался к этим бревнам и ищет виновных в их отсутствии!

Вообще-то я своих командиров привык уважать. И Дружинина, и Сафронова, и Плехова. Баценков для меня — Бог, Бобыльков — полубог. Слушать про то, что мои командиры все поголовно дураки мне неприятно. Если бы я не был человек военный, которого загнали в железную узду армейской дисциплины, а был бы, к примеру, работягой на заводе, то товарищ генерал-майор получил бы от меня и с правой и с левой по своей бестолковой голове. Я бы даже и ногами немного добавил. Но к большому моему огорчению я не на гражданке, а в армии. Поэтому тихо стою на плацу в строю и смотрю себе под ноги, чтобы не смотреть на Бобылькова и на комбата. И не просто стою, а стою по стойке "смирно", потому что генерал-горлопан не посчитал нужным дать полку команду "вольно". И командиры мои, оплеванные перед своими солдатами залетным штабным генералом, стоят и смотрят на свои ботинки.

Субординация, однако…

Однако, отвратительно начав свое выступление, генерал закончил уже не так уж и плохо. Да что там — замечательно закончил!

— Полк к выезду на операцию не готов!

— Немедленно укомплектовать машины!

— Даю сутки на исполнение!

— Укомплектовать все до иголки!

— Лично проверю!

— Если на складе окажется в наличии, а у солдата не будет!..

Дальше он мог уже и не продолжать — я сразу смикитил, что генерал — наш благодетель. Зампотылы полка и батальона не были жадными — они были прижимистыми как все запотылы и старшины Советской Армии. Солдат на операцию получал только то, что ему действительно необходимо и укомплектованность каждого солдата проверялась на строевых смотрах перед выездом в индивидуальном порядке. Но дело в том, что солдату всегда всего мало! Мне, например, всегда мало того, что уже затарено в моем бэтээре. У меня лежит шестьдесят пачек сигарет, но я мог бы втиснуть и сто. Я раздобыл килограмм сухих дрожжей, но был бы рад и второму килограмму. У меня в бакшишном ящике шесть банок джема, но я нашел бы куда положить хоть двадцать, просто в магазине не давали больше двух банок в одни руки. Будь моя воля, я затолкал бы в бэтээр вдвое, втрое больше того, чем нам удалось запастись, да только кто ж мне позволит? Мой экипаж не единственный в роте, а рота — не одна в полку. И все хотят затариться дрожжами, сигаретами, джемом, сгухой, салатами и чем-нибудь вкусненьким.

По приказу генерала все полковые склады были распахнуты настежь.

Кто хошь заходи, бери что хошь.

Халява, сэр.

У меня в экипаже было три старых лопаты и я дополнил их двумя новыми — в пять лопат мы быстрее выкопаем капонир. Коробки для пулемета у меня были старые и мятые — в этот же день появились новые коробки к пулемету и новый запасной ствол к нему. Всякая мелочь, вроде шомпола для КПВТ, исчислялась десятками. Весь наш экипаж несколько часов только носил и носил со склада на машину внезапно свалившееся на наше счастье добро. Под конец я потребовал и получил новенькую эксперименталку и сапожки на шнуровке. Одевать новое на войну мне было жалко, поэтому и эксперементалка и хрустящие кожей сапожки менее чем через сутки ушли в Айбаке к братскому афганскому народу за семьсот афошек и щедрый кусок чарса.

Лица полковых пацанов светились такой радостью, будто сегодня у каждого был день рождения.

Всеобщего воодушевления не разделял только зампотыл полка подполковник Марчук. Мрачный и подавленный он ходил от склада к складу, подсчитывал убытки и убеждался, что вынесенного со складов имущества хватило бы на три года непрерывных боевых действий.

Единственно чем не удалось доукомплектоваться, это промедолом. Медик полка лично выдал каждому на строевом смотре по шприц-тюбику и ни одним кубиком больше.

Ночью полк выезжал на армейскую операцию укомплектованный донельзя.

28. Пули-Хумри

Удивительно, невероятно, непостижимо и для Советской Армии нехарактерно — полк ушел на армейскую без лишней канители. На два была назначена тревога, водители и башенные пошли в парк выгонять технику, а экипажи получали оружие и выходили за полк: все, что было нужно взять, все это уже было погружено в машины — и бэка, и вода, и дрова, и продукты, и матрасы с одеялами. Машин было больше обычного: Дружинин с Сафроновым собрали всех, кто ездил на Меймене и Андхой. Экипажи были даже с третьего батальона. Даже химики во главе с отважным старшим лейтенантом Лаврушкиным и те были взяты.

В три часа из парка выгнали всю технику, запланированную для операции.

В четвертом часу Сафронов зачитал боевой приказ.

Около четырех погрузились и тронулись. И не понадобилось никакого генеральского присутствия. Без генералов обошлось даже как-то спокойнее — каждый знал свое дело и место.

В девять утра были в Айбаке.

Вернее, это наш экипаж был в Айбаке в девять утра, а голова колонны прибыла туда гораздо раньше. Пятая рота шла замыкающей в полковой колонне, а наш Четвертый Интернационал на бэтээре с номером 350-2 шел последним в роте, сразу же за "дробь-первым". Сзади нас ехала только одна машина — "Урал" техзамыкания.

Странно никого не видеть позади себя.

Дружинин с Сафроновым в Айбаке собирали колонну, которая как обычно растянулась на два десятка километров. Мы прибыли последними и попали в гущу грязных голодранцев в возрасте от четырех до шестнадцати лет, которые все одновременно пытались нам что-то продать, что-то у нас стырить и откровенно попрошайничали, делая жалостливые глаза.

— Командор, дай бакшиш, — пионерского возраста смуглый заморыш тянул ко мне сложенные лодочкой ладошки.

Обмануть этот животный мир, который бурлил сейчас возле колес нашей ласточки — дело безнадежное. Высший разум, который развивает европейское образование, диким азиатам вполне успешно заменяют животные инстинкты. И сто, и тысячу лет назад через Айбак проходил торговый путь. И сто, и тысячу лет назад предки этих самых бачат приставали к проезжим с торговыми предложениями или попрошайничали. Ничего тут не изменилось за тысячу лет. Со времен Александра Македонского ничего не изменилось в укладе, повадках и инстинктах аборигенов и не изменится никогда. "Обмануть" — вот основной инстинкт, который управляет этой звериной стаей. "Или ограбить, если будет возможность" — второй инстинкт. Возраст торгового партнера, который подбежит к вам посреди улицы не должен вводить вас в заблуждение: сопливому коммивояжеру может быть и шесть лет, в руке у него будет пачка разноцветных афошек, чеков и долларов, но у вас обмануть его при расчете не получится никогда. Надежней любого калькулятора в голове малолетнего торгаша сидят звериные инстинкты, завещанные ему предками. Он вам всё продаст и всё у вас купит с рук, но на всем слупит свой барыш.

Эксперементалка и сапожки, которые я, так нагло воспользовавшись генеральскими распоряжениями, получил вчера на складе, ушли к братскому афганскому народу за пайсу и чарс. Мне очень понравилось, что боевые действия наш экипаж начинает с получения прибылей.

От Айбака до Хумрей тащились так же медленно, как Лермонтов на перекладных до Тифлиса. Тут или ехать быстро — и тогда растянется колонна, или сохранять колонну в сжатом виде, но тогда скорость будет не выше сорока. Командование полка решило не растягивать колонну и потому в Пули-Хумри мы въехали уже после обеда. Первое, что меня удивило в Хумрях, что это довольно большой город. В нем даже были пятиэтажные дома, которых я не видел с Союза. С Айбаком и Ташкурганом нечего и равнять: кажется, Пули-Хумри был больше самого Мазари-Шарифа.

Втянувшись в город колонна встала.

Машины встали плотно друг к другу — нос к корме. Кое-кто спрыгнул на землю, разминая ноги У всех было приподнятое настроение туристов, прибывших с интересной экскурсией в экзотическое место. С обочины дороги, прибивая пыль, зажурчали ручьи веселее весенних.

На наш бэтээр перешагнули Леха с Адамом и сели на башню.

— А ведь тут неподалеку есть фруктовый сад, — будто сам себе сказал Леха, — Помнишь, Адамыч, мы в прошлом году, когда духами были, там урожай собирали?

Адам важно задумался и согласился:

— Помню. Место, кажется, то же самое. Только мы в прошлом году чуть подальше встали.

"Сад! Тут где-то рядом есть фруктовый сад!" — во мне проснулся охотничий азарт грозы садов и огородов. Я даже не подумал о том, что деды специально для черпаков завели такой разговор.

— Мужики, а где тот сад? — спросил я у них.

— Да вон, — Леха показал рукой в сторону от дороги, — там.

— Далеко?

— Метров пятьдесят.

"Сад! И всего в пятидесяти метрах!", — воинская дисциплина умоляюще пискнула и тут же умерла, упокоившись в военном билете возле сердца, — "Совсем рядом есть сад и уже начали поспевать яблоки и абрикосы. А колонна хрен знает сколько еще стоять будет. Даже если она тронется немедленно, то пока очередь дойдет до конца колонны, у нас все равно будет минут пятнадцать времени".

Военный прокурор казался мне сейчас не страшнее нарисованного Бармалея.

— Успеем! — успокоил я личный состав, — Кто со мной?

А кто со мной? Со мной все черпаки двух наших экипажей: Шкарупа, Мартын, Олег, Аскер. Дедам уже по сроку службы не положено по чужим садам лазить, духам еще по сроку службы не положено на боевом выходе покидать броню. Адам сходил на свой бэтээр и вернулся с тремя солдатскими вещмешками:

— Возьмите, — протянул он их нам, — не за пазуху же вы будете яблоки трясти?

Леха тоже сходил на броню и принес нам автомат:

— Куда вы с пулеметами?

В самом деле — с пулеметами воровать яблоки было несподручно. Еще два автомата для Мартына и Шкарупы одолжили у Адика и Арнольда.

Впятером, вооруженные вещмешками и автоматами, мы двинули к тому дувалу, на который указал нам Адам. Дувал как дувал — такая же пыльная глиняная стена как и все остальные дувалы в Афгане. Высота — с человеческий рост. Но зря, что ли, нас гоняли по полосе препятствий на норматив? И зря, что ли, на этой полосе есть снаряд "двухметровый забор", который солдат Ограниченного Контингента учат перелетать в одно касание?

В одно касание мы оказались за дувалом. Тихо тут, спокойно. Редкая травка зеленеет на желтом глиноземе, который в Афгане вместо нормальной земли. Дюжины две невысоких яблонь ветками качают. Арычки неглубокие прокопаны между ними, чтобы дать воде ход к корням. А на ветвях у них — яблоки! Некрупные, но уже желтые и с первого взгляда понятно, что сладкие.

А у нас — авитаминоз!

Мы вместо яблок в полку лук репчатый жрем не пуская слезы, только жопку и хвостик выплевываем.

А тут — яблоки!

Сколько себя помню — мы с пацанами раскулачивали дачников. Лет с шести. Проживали мы с матушкой на Юго-западе, на самой окраине Саранска и дачи начинались прямо за соседней пятиэтажкой. Наша дворовая команда во главе с более опытным пятиклассником просачивалась через заборы и набивали пазухи яблоками и сливами. Сезон стоял с июня и по октябрь — от первой тепличной виктории до антоновских яблок. Малина, вишня, смородина — ничего из этих ягод никогда не покупалось у бабушек. Все честно бралось с "наших дач".

В средних классах мы уже сами стали водить малышей на дачные прогулки, а в старших стали относиться к своим походам по дачам как татаро-монголы к набегам на Русь и с той же продуманной основательностью. У одного пацана из нашей компании был "шестьдесят девятый газон". Черт его знает какого года выпуска он был, но машина была — железная. И по проходимости и по крепости кузова. Мы грузились в него всей кодлой вместе с сумками и авоськами и ехали по дачам. Возле той, где яблоки были на вид вкуснее остальных газон останавливался и сдавал задом, роняя ограждение. Мы считали, что в свои шестнадцать лет уже несолидно лазить через заборы и степенно перешагивали поваленные штакетины. Начинался неспешный сбор чужого урожая. Еще каких-нибудь пару лет назад крик "атас, хозяин!" сметал нас вихрем и мы приходили в себя уже за километр от места преступления. Теперь если хозяин или посторонний мужик заставал нас на участке, то мы не прерывали своего занятия, а спокойно спрашивали:

— Тебе чего, мужик?

Нас — шестеро крепких пацанов. Он — один или с другом. Двое прокуренных сорокалетних папиков в запузыренных трико. Место — нелюдное. До ближайшей остановки — три километра. Никто ни за кого не заступится, не надейся. Хозяин дачи, не найдя способов воздействия на молодых шакалят, утирался и шел обратно в садовый домик.

Одного только мы боялись — визгливых женщин. Только они одни могли нас спугнуть.

Я рассчитывал на то, чтобы вернуться к броне максимум через пятнадцать минут, чтоб нас не хватились еще до того, как колонна тронется. Поэтому, работал шустро — одно яблоко в два укуса отправил пережевываться в рот, а двумя руками обрывал яблоки и скидывал их в вещмешок, который подставил и держал Мартын. Запасаясь витаминами мы не переставали вести наблюдение по сторонам и, главным образом, за прутиками антенн над дувалом. Если антенны не качаются, значит и броня на месте. Ну, точь-в-точь как на гражданке:

Поспели вишни в саду у дяди Вани.

У дяди Вани поспели вишни.

А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане,

А мы под вечер погулять как будто вышли.

Какой-то нехороший звук оборвал сбор афганского урожая. Мы посмотрели в сторону источника звука и увидели сначала маленькое черное пятно, которое плыло в нашу сторону и издавало звуки. Через несколько секунд пятно приблизилось в нашу сторону и материализовалось в маленькую старушку, одетую во все черное с ног до головы. Вообще-то афганки стареют рано — в тридцать лет они выглядят как наши бабы в шестьдесят. Но этой сморщенной и скрюченной бабульке на вид было лет триста. Морщины на ее лице были глубокими и частыми как на сгнившем яблоке, а лицо еще темнее. Не лицо, а кора дуба. В маленькой сухонькой лапке бабулька держала дрын раза в три выше себя. И вот это маленькое страшилище, одетое во все черное, несется на нас, размахивая дрыном как Смерть косой, вайдосит во весь голос так, что ее слышно не то что в этом крохотном саду, но и в голове колонны, зыркает со своего печеного яблока злющими буркалами и явно нам не радо.

Сработали рефлексы, выработанные в недавнем детстве на чужих дачах.

— Атас!

Мы не стали разбирать кто из нас это крикнул, но в нашем позорном бегстве остановили нас только недоуменные глаза Адама и Лехи. Деды сидели на той же башне нашей ласточки, на которой сидели когда мы выходили за добычей. Увидев нас без мешков и бегущих из сада на перегонки, старший призыв посмотрел на нас как на внезапно заболевших. Деды смотрели на нас сверху вниз, желая понять что произошло, а мы стояли под броней и смотрели друг на друга, желая понять как мы тут оказались.

У нас же были автоматы!

В магазине каждого — по тридцать патронов. Впятером мы могли бы полтораста человек отправить к Аллаху, а испугались крика одной древней старухи.

— Привычка, — развел руками Мартын.

— Надо вернуться за вещмешками, — напомнил хозяйственный Аскер.

Нас не было в саду не более пяти минут, но на помощь к старухе успело подойти значительное подкрепление. Когда мы снова оседлали дувал, то обнаружили, что возле старухи стоят двое бородатых мужиков с палками в руках, выслушивают щебет бабульки, которая ябедничала им про нас, и смотрели в нашу сторону враждебно и хмуро. Между деревьев бегали три здоровенных псины, одна из которых сейчас обнюхивала брошенный нами вещмешок, наполовину забитый яблоками.

Я дослал патрон в патронник и наставил автомат на одного бородатого.

Следом раздалось еще четыре щелчка передернутых затворов.

Бородатые увидели себя под нашим прицелом и стали что-то объяснять безумной старухе примирительным тоном. То, что старуха была явно не при своих, можно было не доказывать у психиатра — только сумасшедший кинется в одиночку на пятерых вооруженных разбойников. Я перевел ствол автомата с бородатого на ближайшую собаку и оба бородатых тут же зачмокали, приманивая своих зубастых сторожей. Псы были взяты ими за ошейники и они удалились вместе со старухой все втроем. Мы быстренько затарили брошенные вещмешки яблоками и вернулись к своим экипажам уже с добычей.

Вот только после пережитого позора, добытые яблоки больше не казались мне такими вкусными.

Простояв в Хумрях время вполне достаточное, чтобы успели заключиться десятки мелких торговых сделок между советской и афганской сторонами, колонна тронулась и вскоре выехала за город. Никто не отдал команду занять оборону. Останавливаясь на операции на ночь в новой местности, обычно полк занимал круговую оборону, то есть попросту вкапывал бэтээры и бэрээмки по большой окружности, перед всеми боевыми машинами отрывались окопы для стрельбы с колена, а штабные машины и обоз ставились в середину круга. В этот раз этого не случилось. Была дана команда встать на выезде из Хумрей на правой обочине дороги на Кундуз носом на север. Колонна встала так же плотно как стояла в Хумрях — с кормы одного бэтээра можно было спокойно перешагнуть на нос соседнего. Команды окапываться тоже никто не отдал и потому, едва только колонна компактно установилась, справа от нее засинели дымки костров — горячей пищи мы еще сегодня не ели, а жрать сухпай прямо из банки неполезно для желудка.

Ближе к вечеру, когда до захода солнца оставалось немногим более часа, со стороны города на дорогу стала медленно наползать другая колонна — наши соседи-Хумрийцы выдвигались на армейскую операцию.

Мы только что поели и валялись возле колес нашей ласточки на матрасах. Мне было интересно посмотреть на соседей и я, поборов послеобеденную сытую лень, залез на броню. Не я один был любопытный — другие пацаны тоже залезли на свою броню и с нее смотрели как мимо медленно проезжает колонна соседнего полка. Хумрийцы тоже смотрели на нас с неменьшим интересом: в этой дикой и скучной стране любое новое лицо или событие лучше всякого чарса разменивает привычную скуку службы. Поглазев на колонну пару минут и убедившись, что Хумрийцы — такие же люди как мы и не отличаются от нас ни поношенностью подменок, ни боевой техникой, я сполз снова на матрасы. Голова двигавшейся колонны поравнялась с головой нашей и Хумрийцы застопорили движение, отворачивая к левой обочине.

— Ну, теперь держись, мужики, — Леха приподнялся и недобро посмотрел через открытые настежь десантные люки на другую сторону дороги.

На другой стороне дороги стоял такой же БТР как наш, только с другими номерами — не нашего полка.

— Всем смотреть за вещами, — предупредил Адам, — особенно за брониками, касками и саперными лопатками.

— На хрена? — как всегда до меня доходило до последнего.

Адам с Лехой посмотрели на меня как на новобранца, вышедшего в парадке на плац к красному знамени для принятия присяги и не выучившего текст:

— Ты что? В первый год в армии?

— Второй.

— А хрена ли тогда глупые вопросы задаешь?

— Да объясните вы толком: в чем дело?

Леха повертел шеей в знак крайнего раздражения моей тупостью, но пояснил:

— Ночью соседи пойдут "рожать".

— Ты дежурным по роте заступал? — спросил меня Адам.

— А то, — подтвердил я, гордясь тем, что две недели оттянул наряд без смены.

— В оружейку заглядывал? Автоматы, штык-ножи, бронежилеты, каски пересчитывал когда дежурство принимал?

— Пересчитывал.

— Сколько в роте по штату и сколько бронежилетов?

Тут только до меня дошло!

По штату в роте — семьдесят восемь человек, а бронежилетов меньше семидесяти. И касок. И саперных лопаток. То, что каждый поехал на операцию при каске и бронежилете объясняется не полной комплектностью, а хронической нехваткой личного состава. Если бы представить невероятное — что Сафронов с прибытием нового пополнения, недодав молодых другим подразделениям, полностью укомплектует нашу роту, то и тогда был бы резерв имущества: как минимум трое, один дежурный и два дневальных, остались бы в роте, а кто-то находился бы в госпитале или лазарете. Бронежилеты и каски списанию не подлежат ввиду их исключительной носкости. А раз не подлежат списанию, то не подлежат и пополнению. А раз так, то последний и единственный раз, когда наша рота получала каски и бронежилеты был сразу же после ввода войск или непосредственно до него.

Шесть лет назад!

Эти шесть лет назад рота не сидела в ППД, а регулярно выходила на операции, реализации и сопровождения. На этих мероприятиях в кого-то из наших пацанов попадали душманы. Броник мог, например, залиться кровью после попадания пули или срабатывания мины и стать непригодным для носки, а каска могла сорваться в пропасть или кяриз. И Хумрийцев не только что из Союза ввели, Хумрийцы вошли сюда одновременно с нашим полком и вот уже шесть лет воюют в тех же горах, что и мы и проблемы у них те же самые, что и у нас.

Недокомплект ротного имущества.

Хорошо, что есть деды, которые вовремя дадут дельный совет. Ночную фишку решено было разбить так: дух-дед или два черпака, но черпак с духом, или, упаси Боже, два духа машину ночью не охраняют. Какой с духа толк? Его можно только от душманов ставить да и то за ним пригляд нужен, чтобы не заснул. А подойдут старослужащие, поднесут кулак под нос — он и не пикнет. Ему драться не положено, тем более бить первым.

И точно: часа через три после того как стемнело и большинство личного состава легло отдыхать, между двух колонн замелькали тихие, пронырливые тени.

Лето.

Жара за полтинник.

Броня за день не нагрелась — раскалилась.

Открыты все люки: водительский, командирский, два верхних и оба десантных, чтобы хотя бы ночной ветерок обдувал спящих внутри. А броники и каски — вот они, на виду лежат. Сунул голову, осмотрелся за три секунды — и бери что тебе надо. А если застукают, то, чтобы избежать скандала, объясни, что прикурить хотел попросить.

Только на некоторых бэтээрах нашего полка были закрыты левые десантные люки, которые выходили на дорогу, где на противоположной обочине стояла колонна Хумрийцев.

Только на некоторых бэтээрах Хумрийского полка были закрыты правые десантные люки, которые выходили на дорогу, где на противоположной обочине стояла колонна нашего полка.

Видимо, умные деды были не только в нашем взводе.

Наверное впервые за время своего черпачества, сменившись с фишки, на которой мы со Шкарупой честно и не смыкая глаз простояли два с половиной ночных часа, я не пошел спать сразу же, а мы с Колей еще немного покурили на свежем воздухе… побродили среди машин, присматривая — все ли в порядке? К огромной нашей радости у нас ничего не украли этой ночью шустрые Хумрийцы. Все пожитки были целы — и в экипаже, и во взводе, и в пятой роте. За весь батальон на поручусь, но пусть за весь батальон голова болит у Баценкова со Скубиевым. Один — майор, другой — капитан. А я — всего только сержант Советской Армии и такими крупными масштабами мне мыслить уставом не положено.

Когда утром колонна тронулась, в объемистых недрах десантного отделения нашей ласточки были надежно затарены еще две каски и бронежилет.

Про запас.

Не зря же мы со Шкарупой не спали?

29. Талукан

Больше всего на свете я люблю валяться на матрасе в десантном отделении во время движении бэтээра. Кайф — неописуемый! В раскрытые верхние люки в десантное врывается ветерок и выносит наружу дым от сигареты. В головах монотонно и убаюкивающее гудят движки. В ногах сидит за пулеметами башенный стрелок Арнольд. За ним слева ведет машину молдаванин Адик и справа болтаются в командирском люке ноги замкомроты Акимова. На броне за башней сидят Саня, Олег, Мартын и Шкарупа и мне слышен их разговор. А надо мной в больших квадратных люках проплывает синее-синее небо. Часами можно валяться в десантном как в укачивающей колыбели. Можно даже подремать за ночной недосып — без меня войну все равно не начнут. Только мне что-то не хочется спать. Я не устаю радоваться тому, что ночью у нас ничего не сперли.

Уютно у нас в десантном. Изнутри броня выкрашена в белый цвет, как потолок в доме. Между бойниц и над стеллажами с коробками патронов магнитиками прикреплены фотографии родителей и любимых девушек членов экипажа. Наши близкие едут на войну вместе с нами. Вон — моя мама и Светка: две фотки прикреплены возле башни одним магнитиком. Ну и разная красивая дребедень вроде брелоков тоже свисает. Если бы под башню поместить не Арнольда, а фикус, между бойниц расставить гераньку и традесканцию, а коробки с патронами завесить вышитыми занавесочками, то бэтээр изнутри станет похож не на боевую машину, а на будуар сельской невесты.

Кто-то думает, что внутри безопасней, чем снаружи?

Это не так.

Во-первых, в тех, кто снаружи, нужно попасть из стрелкового оружия, а это непросто — стрелять на поражение по движущейся цели.

Во-вторых, в БТР гораздо проще попасть из гранатомета и тогда те, кто снаружи, даже не почешутся, а меня вместе с Арнольдом и Адиком сожжет в пепел кумулятивной струей.

В-третьих, если Адик поймает колесом мину, то верхних просто раскидает с брони, а меня шмякнет об потолок в лепешку.

И в-четвертых, наш бэтээр прошивается из английского бура девятнадцатого века выпуска — насквозь!

Так что не из трусости валяюсь я на матрасах, а оттого, что мне удобнее сидеть не на броне, а на спине. Можно, конечно вылезти на броню, тем более, что подъезжаем к Баглану, где я еще ни разу не был. Я вообще еще ни разу не был в этой стороне и мне тут все внове.

Господи! Красота-то какая!

Справа и слева горы. Между ними широкая долина. Слева примерно в километре от дороги течет речка, в которой вода без хлорки. Кто бы знал как мне надоела полковая хлорка. Она всюду: в умывальнике в модуле, в полковом душе, в чае и компоте, которые наливают в столовой. Всюду хлорка. В горле постоянный горький привкус. Малек, урод, ее еще мне добавил в карауле. А тут — пожалуйста, целая река. Хочешь — купайся, хочешь — пей. Хоть залейся той водой.

"Кстати", — вспомнил я про воду, — "воды у нас — восемьдесят четыре литра питьевой в термосах, не считая чая во фляжках. Плюс литров полтораста технической воды в гандонах на броне. Пить ее нельзя, но залить в радиаторы и помыть посуду — сгодится. За сутки мы израсходовали никак не больше двадцати литров питьевой когда готовили ужин и чай. Не более десяти литров технической использовали духи на помывку посуды и мы все на умывание. При таком режиме воды нам смело хватит еще на трое суток, но в Кундузе все равно нужно пополнить запасы воды".

Экипаж вместе с Акимовым — восемь человек. Это много. На других машинах по шесть человек едут. Восемьдесят четыре литра как хочешь, так и дели, но больше десяти литров на человека не получится. Это не на сутки. Это от водопоя до водопоя. А когда тот водопой будет, через сутки или через неделю, того никто не знает. Экономить надо водичку-то…

Красивое место! И горы красивые. А может просто наши, те что за полком уже приелись до печенок? И речка красивая — пресная. Вода в ней, наверное, вкусная и холодная. И камыши или что это такое справа от дороги?..

Справа от дороги стеной высотой в полтора человеческих рота встали камыши или что-то похожее на них. Широкой полосой эти заросли шли вдоль дороги на большое расстояние, пока среди них не мелькнула поляна. Эта поляна была по квадрату огорожена глинобитным дувалом над которым возвышалась вышка с наблюдателем в каске и бронежилете, а за дувалом было видно мазанку и норы землянок.

Позиция.

Охранение.

Мы проехали позицию и я оглянулся назад чтобы оценить ее обороноспособность. Если глухой ночью пойти не со стороны дороги, а по этим камышам, то можно незамеченным с вышки подойти вплотную к дувалу. И не просто подойти, а привести с собой десятка полтора вооруженных и бородатых товарищей в чалмах. И тогда — в упор, кинжальным огнем…

Впрочем, от бородатых смельчаков существуют "сигналки" и "противопехотки". Камыши, должно быть, укреплены "МОНками" и сигнальными минами. Ночью проще простого сорвать растяжку и получить порцию металлических шариков в брюхо. Но все равно — служить на такой позиции жутко.

Интересное существо — человек. Даже если и сам находится по уши в киселе, то все равно найдет того, чье положение еще хуже, чем у него самого. Я не позавидовал пацанам, стоящим на позиции под Багланом, не подумав о том, что возможно эти пацаны, взглядом провожая нашу колонну, не позавидовали никому из нас.

Долина все расширялась и расширялась пока, наконец, горы впереди нас не встали стеной. Выход из долины был похож на узкое горлышко бутылки. Горы справа и слева подошли почти вплотную к дороге, а сама дорога стала заметно забирать вверх. Когда подъехали к стене гор стало видно, что никакая это не "стена". Просто левая гряда вошла высоким гребнем в речку и выгнула ее в нашу сторону. Речка понизу дугой обтекала этот гребень и дорога, идущая почти параллельно ей, тоже делала дугу вместе с руслом. Зато правая гряда шагнула вплотную к бетонке и нависла над нашей колонной, уходя почти отвесно вверх. Дорога пошла вверх все круче и лепилась к правой гряде все теснее. Левая кромка все мельчала, мельчала и все-таки оборвалась вниз вертикальным обрывом.

Мы въезжали на перевал. 1700 метров над уровнем моря.

Крутой склон высокой горы был стесан и по нему была пробита двухполосная неширокая дорога. Справой руки метров на восемь вертикально вверх уходила осыпь, стесанная прокладчиками дороги и выше этой осыпи гора уже более мягко клонилась к вершине. Слева был вертикальный обрыв и чем дальше мы въезжали на перевал, тем глубже он становился.

Нет, я не вспотел от страха и волосы не шевелились у меня на голове от ужаса. Я вспотел от жары и волосы шевелились от встречного ветра. Но жутко было смотреть на мир сверху вниз. Далеко внизу, метрах в восьмистах под нами, лежал кишлак и нам сверху, как с самолета, были хорошо видны желтые квадратики полей и глиняные халупы аборигенов. Дехканин с мотыгой казался не больше козявки. Метрах в трехстах под нами пролетело четыре голубя и было непривычно и странно наблюдать летящих птиц сверху. Погода в Афгане всегда стоит ясная, в воздухе сухость, ни капли влаги и видно на десятки километров вокруг без всяких искажений, если не считать миражей, которых тут тоже хватает. Птиц было видно совершенно отчетливо: вытянутые вперед как у пловцов шеи, лежащие на курсе клювы и даже растопыренные при взмахе перья на крыльях.

Ненормальный, перевернутый мир — в котором можно смотреть на высоко летящих птиц сверху. Наверное, водолазы испытывают те же чувства, глядя на рыб снизу.

Я набрался мужества и посмотрел вниз. Внизу тянулась ржавая цепочка того, что осталось от техники, слетевшей с обрыва — ржавые рамы грузовиков и обгорелые корпуса брони. Не смотря на жару, холодок прошел по спине и я вцепился в люк и напружинил ноги, готовясь к тому, что если Адик вдруг как-то "нет так" вильнет рулем, покинуть броню в экстренном порядке. Но Адик рулем не вертел и скоро дорога стала спускаться с кручи. Перед нами открывалась новая долина, шире прежней — мы подъезжали к Кундузу.

В Кундузе стоял штаб нашей дивизии, дивизионные службы и гвардейский мотострелковый полк. Я прикинул, что на всем пути от Хумрей до Кундуза по нам не было сделано ни одного выстрела и понял, что пока мы воевали под Айбаком и Хумрями, Кундузцы тоже не сидели без дела, а чистили для нас дорогу. Спасибо им за это — это по-товарищески так поступить.

Наш бэтээр был предпоследний в колонне и мы должны были в случае поломки взять на буксир отставших. Но все машины дошли до Кундуза без поломок. Если учесть, что больше половины машин в полку выработали по два-три ресурса, то нашими техниками и водителями можно гордиться!

До самого Кундуза мы не доехали: колонна уткнулась в редкие сосны и повернула направо.

Честное слово — самые настоящие сосны! Пусть они стояли не так часто как в настоящем бору в котором я собирал маслята, но они были точь-в-точь как те сосны, что растут в нашей деревне, где я гостил каждое лето у бабули с дедом. Жара — полтинник. Сосна — дерево северное, прохладу любит. От сумасшедшей жары несчастные деревья выдавали тройную порцию смолы и такой дух шел над колонной, такой домашний дух!..

В голову полезли невоенные мысли о доме и я, помахав соснам, отвернулся от них смотреть вперед и глотать пыль от передних машин, потому, что бетонка в этом месте кончилась и мы въезжали на какой-то пригорок. Скорость упала до нормального человеческого шага — Дружинин собирал колонну. Поднявшись на пригорок, мы поравнялись с неким военным объектом за провисшей колючей проволокой. Военный объект состоял из двух ЦРМок, поставленных под углом друг к другу. В основании угла стояла большая емкость из той резины, которая идет на автомобильные камеры. Емкость была высотой почти по пояс. В нее была налита вода и из нее торчал шланг, подающий эту воду, а в самом резервуаре весело плескалось человек шесть пацанов, в которых и без формы легко можно было признать солдат срочной службы.

Эх, разрешили бы мне!.. Уж я бы из того резинового лягушатника до ужина бы не вылез…

— "Черный тюльпан", — повернулся к нам Акимов и указал рукой на ЦРМки.

"Черный тюльпан" — это дивизионный морг. У нас в полку не было морга — всех погибших возили на вертушках сюда, в Кундуз. Тут их мыли, одевали в парадки, укладывали в гробы и вместе с гробами запаивали в цинковые контейнеры. Отсюда цинки разлетались по всему Союзу на обычных военных самолетах — никаких траурных цветов на фюзеляжах тех самолетов не было. Сегодня летуны возят заменщиков, завтра — комиссию, послезавтра — гробы. Работа у них такая — грузы и пассажиров возить в Союз и обратно.

Я представил, как вот эти самые пацаны, которые сейчас, смеясь и прикалываясь друг над другом, плещутся на нашу зависть в холодной воде посреди афганского зноя, своими руками моют растерзанные, грязные тела погибших на операциях пацанов. Как на пропитанный трупной смердью цинковый стол кладется недвижимое тело в окровавленных лохмотьях и стоптанных ботинках. Как лохмотья срезаются ножницами, убитый остается совершенно голый, с рваной раной в боку или голове и его начинают окатывать из того самого шланга, из которого сейчас вода льется в резиновую емкость, охлаждая разгоряченных работой санитаров. Потом, дав убитому обсохнуть на сквозняке, его кое-как, наскоро, обряжают в казенную парадку и кладут в казенный гроб. Заколачивают крышку и к крышке сверху прибивают форменную фуражку.

Всё!!!

То, что еще вчера было солдатом, человеком и чьим-то сыном, стало готовыми к отправке консервами.

Досрочный дембель!

То горе, которое завтра внесут в чью-то квартиру, та непреходящая душевная боль которая вырвется наружу криком внезапно и рано постаревшей матери и пеленой не пролившихся слез застелет глаза поседевшему в пять минут отцу — это горе рождается тут, в двадцати метрах от меня, рядом с радужными брызгами и веселым гомоном бассейна.

В "Черном тюльпане".

Я пытался угадать кто из этих веселых санитаров завтра, покинув ненадолго свое место в бассейне, будет окатывать меня из шланга? Этот или вон тот? Не бывает войн без убитых и, значит, завтра сюда одного за другим начнут привозить трупы пацанов и офицеров нашей дивизии.

"А эти", — я снова посмотрел на санитаров, — "будут так же весело, как ни в чем ни бывало, плескаться в бассейне, будто и нет никаких трупов за рифленым металлом ЦРМок. Как можно радоваться жизни в двух шагах от убитых?!".

В армии не выбирают место службы и должность. Приказали бы мне — и я бы точно так же мог сейчас сидеть в холодной воде, выбивать руками брызги и глядеть вслед "посторонней" колоне, пылящей мимо меня, и угадывать кого именно из сидящих на броне буду завтра окатывать из шланга.

"Бр-р!" — меня передернуло, — "Слава Богу, что я служу в пехоте, а не в "Черном тюльпане"!".

Адик, услышав про "Черный тюльпан", наддал газу и обогнал два передних бэтээра, уводя нашу ласточку от этого проклятого места.

Не положено самовольно менять свое место в колонне, но суеверие сильнее дисциплины.

Показалась длинная "взлетка", обнесенная колючей проволокой. На ней стояли три "Антонова" с выключенными двигателями. Проехав до конца взлетки, наш бэтээр встал вместе с колонной. Получив от Акимова подзатыльник, Адик отогнал ласточку на прежнее место на две машины назад. Сколько будет стоянка — никто не сказал. Никто не сказал: ночуем мы в Кундузе или едем дальше. Пацаны попрыгали с брони и приступили к тому действию, которое начинается прежде всего после остановки колонны — оправке. Образовалась километровая цепочка "писающих мальчиков".

"Черт возьми! Команду разложить костры тоже никто не давал", — я был недоволен нераспорядительностью командиров, — "что нам теперь — сухпаем давиться?"

Два хохла, Мартын со Шкарупой, пробили дырки в банках с кашей, расставили восемь штук прямо на дороге перед носом машины и двумя огнями разогрели наш поздний завтрак. Акимова вызвали по рации, но мы ему оставили мягкого хлеба и одну разогретую банку — остынуть на такой жаре она все равно не сможет даже за час.

Вообще Акимов неплохой мужик, только отношения у меня с ним сложились странные. Придирается он ко мне чаще, чем к другим, если моя мнительность мне не врет. Я его за день раз двадцать услышу:

— Сержант Семин, ко мне.

— Сержант Семин, почему не занимаетесь по распорядку дня?

— Сержант Семин где ваши люди?

— Сержант Семин, почему не по форме одеты?

Ну и так далее. На эти вопросы у меня есть только два ответа: "Почему? По кочану", "Где? В Караганде". Но не стану же я, сержант, командир отделения, отвечать так, как подсказывает мне здравый смысл старшему лейтенанту, заместителю командира роты?

Вся рота и весь полк, кроме духсостава, не занимается по распорядку дня, а тарится по каптеркам, землякам и в парке.

Мои люди там же, где все и если я начну "включать командира", то поссорюсь со всем экипажем, а нам еще служить и служить вместе. И есть огромная, явно заметная разница между определенным уставом "отделением" и неуставным "экипажем". Отделение — это всего лишь личный состав, вписанный в штатно-должностную книгу, а "экипаж", — конкретные, ничем не замаранные, не уронившие себя пацаны, которые будут допущены до той или иной операции и усядутся в бэтэре на равных со мной и с кем мы будем делить воду, хлеб и патроны.

Именно в такой последовательности.

Не по форме одеты все старослужащие и особенно черпаки, как самые франтоватые.

Какого хрена, товарищ старший лейтенант, вы примотались именно ко мне? Я — не единственный сержант в роте и даже не замкомвзвод.

Это — с одной стороны. Эта сторона Акимова не красит и наших с ним взаимоотношений не упрощает.

С другой стороны, Акимов — не куркуль и не единоличник.

Он не курит, и восемнадцать пачек "Ростова", которые ему положены в доппайке, он каждый месяц делит между мной и Шкарупой и мы с Коляном имеем возможность небрежно показывая свое превосходство угощать пацанов сигаретами с фильтром.

Он не просто отдал нам свой сухпай: зная, что мы тоже будем затовариваться из магазина, он принес два блока Si-Si, три банки джема, десяток пачек карамелек и три больших бутылки сока Dona. И шесть пачек сахара — отдал и забыл про них, хотя знает, что этот сахар пойдет на брагу. Вчера, когда ужинали в Хумрях, никто не договаривался о том, чтобы приправить ужин чем-нибудь "гражданским". Никто не захотел открыть джем, салат или корнишоны. Война продлится долго и припасы нужно растягивать, чтобы их хватило до конца войны и, желательно, на Последний День. Тот самый, когда колонна встанет на последнюю ночевку перед возвращением в полк и начнется гулялово. Акимов даже не пикнул, что вот ему бы очень хотелось попить чаю с конфетами.

Как все — так и он.

Ничем не лучше солдат.

С этой точки зрения Акимов, конечно, не шакал, а мужик. Все, что касается службы, он — офицер. Его команды обязательны к исполнению. А вот все, что касается быта — он никто. И я — никто. Завхоз у нас — Шкарупа, а помощник — Мартын. Даже если весь экипаж изноется, прося сладенького, а Шкарупа скажет "нет", то все умоются и будут курить ногу, но ничего "гражданского" не получат. Потому, что Шкарупа и никто другой отвечает в нашем экипаже за пищеблок и за то, чтобы этого самого "вкусненького" хватило всем поровну и до конца войны.

С третьей точки зрения, у Акимова перед глазами есть пример другого поведения и другого отношения офицера к солдатам — старший лейтенант Плащов. Они с Плащовым как раз в одной комнате офицерского модуля живут. Плащов — за устав, а раз такое дело, то и солдаты на его машине — за устав.

А по уставу офицеру не положено:

— Спать во время проведения боевых действий на матрасе. Матрас — солдатский. Своего матраса Плащов на войну не брал. Пусть спит на бронежилете.

— Укрываться одеялом. Одеяло тоже солдатское. И под плащ-накидкой хорош будет.

— Класть голову на подушку. Потому, что и подушка тоже солдатская. И на вещмешке поспит, не барин.

— Есть горячую пищу из казана. Потому что казан — тоже солдатский. И готовят в нем солдаты и для солдат. Старший лейтенант Плащов на операцию казан с собой не захватил.

— Пить горячий чай из чайника. Чайник тоже солдатский и дрова, на котором этот чай вскипячен — тоже солдатами припасены. Плащов ни чайника не брал, ни дров не нашел. Есть вода в термосах, вот ее пускай и пьет.

— Есть белый хлеб. В сухпае его нет, а вместо мягкого хлеба в сухпай вложена пачка ржаных хлебцов. Хлебом солдаты запасаются самостоятельно в столовой и на хлебозаводе.

— Ходить "за бруствер" с мягкой салфеткой: пусть старший лейтенант пачкой из-под тех хлебцов подтирается. Ишь какой нежный.

— Само собой разумеется не положено есть "гражданское", кроме того, что Плащов запас сам для себя. А он не запас ничего, потому, что взял с собой только то, что показывал старшим начальникам на строевом смотре перед выездом.

Хочешь жить по уставу, товарищ старший лейтенант?

Получи!

Сполна!

Хлебай полной ложкой. Мы и по уставу проживем, не переломимся. Так что не в интересах Акимова жить с нами по уставу. Он и не живет. Хватает ума. Поэтому и спал вчера на матрасе, укрывшись одеялом. Правда без подушки, потому что их у нас только четыре. И ел вчера с нами горячее, а не ковырял ножом тушенку в банке. И чай пил со сгухой.

Как все.

Ни ложкой больше, ни ложкой меньше.

Пока мы завтракали, пока мы курили после еды, пока духи мыли посуду — вернулся Акимов.

— Ну, что?!

— Что?

— Ну, что, тащ старший лейтенант?! — насели мы на него.

Акимов не удостоил нас ответом и молча влез в командирский люк. Отставать от него не получив разъяснений я не собирался. Мне с башни было хорошо видно как Акимов расстелил у себя на коленях карту и я с той свободой, которая возможна только для старослужащих и только в Афгане, застил ему свет, сунув свою голову в его люк.

— Куда едем, товарищ старший лейтенант? — как старого друга спросил я его.

— На Талукан, — как старому другу сообщил он мне.

— А это где?

— Тут, — Акимов ткнул пальцем в центр карты.

На карте посреди желто-коричневых гор ярко выделялось большое продолговатое зеленое пятно.

— Понятно, — как бы поблагодарил я.

Понятно мне было одно: Талукан — большой кишлак.

Шлемофон рядом с Акимовым что-то забормотал, старший лейтенант одел его и дал команду Адику:

— Заводи.

Мы расселись по местам и колонна снова тронулась. Выезжая на дорогу на Талукан мы проехали мимо "кладбища слонов".

Был 1986 год.

В прошлом году, желая понравиться на Западе, Горбачев ввел односторонний мораторий на испытание ядерного оружия. С тех пор Советский Союз миролюбиво смотрел и фиксировал как по другую сторону Атлантики горбачевские друзья взрывают бомбу за бомбой, совершенствуя свое атомное оружие. Смотрели и утирались.

В этом году, желая понравиться своим новым зарубежным друзьям еще сильнее, Горбачев заявил о выводе из Афганистана шести полков.

Полки эти были совсем не лишние в Афганистане: наш контингент и без того — Ограниченный. Но ни министр обороны, ни командующий Краснознаменным Туркестанским военным округом, ни уж тем более командующий Сороковой армией, возражать генеральному секретарю ЦК КПСС не могли. Их бы тут же турнули из партии, а беспартийных командиров выше командира батальона у нас не бывает. Выводить полки — жалко. Не выводить — нельзя. Тогда наши умные генералы пошли на хитрость. Для вывода наметили отдельный зенитно-ракетный полк, который был придан Сороковой армии по штату. Полк этот был абсолютно бесполезен в Афгане, так как у душманов не было летательных аппаратов и сбивать зенитчикам было некого. Вторым наметили на вывод танковый полк. И это тоже было толково: танкисты на своих тяжелых тракторах не ходили на операции, а стояли на позициях. На позициях их могла заменить пехота, десант или артиллерия. Оставалось найти еще четыре ненужных полка, которые можно было бы вывести в Термез и Кушку под объективы теле- и фотокамер прогрессивных западных журналистов — новых друзей Горбачева. Тут начинались проблемы, потому что, в распоряжении командующего Сороковой армией не было не то что "лишнего" полка, но и лишней роты. Все роты и все взводы имели свои, вполне определенные боевые задачи. А тут — целый полк! Да не один, а даже четыре.

Тогда решили пойти на военную хитрость.

В каждый полк четыре раза в год вливалось молодое пополнение. Каждый полк четыре раза в год омолаживался, избавляясь от дембелей. Было решено оставить часть сержантов-залетчиков до июля и уволить рядовых дембелей не в августе, как обычно, а на месяц раньше. Таким образом, "личный состав" для четырех "полков" был найден. Но личный состав не может выходить на границу пешим строем, с развернутыми знаменами. Личному составу нужна штатная техника. Только сидя на технике дембеля будут отдаленно похожи на настоящий полк. Генералы нашли выход и тут. Ротация боевой техники идет, пусть вяло, но непрерывно. Новые машины небольшими партиями все-таки поступают в полки и батальоны. По Сороковой армии был отдан секретный приказ тут же ставший известным всем рядовым. В приказе командирам дивизий предписывалось собрать со всех подчиненных полков уже совершенно убитую технику. Главное, чтобы техника смогла доехать до Термеза.

Только до Термеза.

Пусть эта техника своим ходом доползет до границы, а переехав Мост Дружбы может тут же рассыпаться на куски и гайки на глазах удовлетворенных иностранных шпионов. Но только на советской стороне!

В нашей дивизии тоже собирался такой "полк", предназначенный к выводу. Номер его был — 149-а. Индекс "А" означал, что полк выводится без знамени, так как никто оное этому "полку" никогда не вручал. Дойдя то советской границы этот полк должен был немедленно распасться на молекулы: дембеля — в поезд, машины — в переплавку, боеприпасы — на склад. Но распад этот должен был произойти только после того, как иностранные шпионы снимут на кино- и фотопленку этот мифический "полк" во всех ракурсах и доложат в своем ЦРУ, что Советы действительно вывели из Афганистана еще один мотострелковый полк.

Вот мимо стоянки этой все пережившей на своем веку техники мы и вырулили на Талукан.

Езды от Кундуза до Талукана — часа два. Если судить по карте, то кишлак — не из мелких и его должно было быть видно издалека. Мы проехали час и никакого кишлака впереди я не увидел. Проехали еще полчаса — никакого кишлака не было. А он уже давно должен был показаться впереди слева от дороги. Проехали еще пятнадцать минут и я не выдержал:

— Может, вам карту перепутали, тащ старший лейтенант? — спросил я у сидящего впереди меня Акимова.

Акимов сполз в люк, снова расстелил на коленях карту. Я посмотрел на нее, потом направо. Кажется, вон те горы повторяли контуры, нанесенные на карту. Но напротив тех гор должен стоять кишлак, а его не было! Ну не иголка же, в самом деле?! Талукан только в ширину километра три будет. Где, спрашивается, тот Талукан?

Мы увидели Талукан только когда подъехали к нему вплотную, метров за пятьдесят.

30. Осада Талукана

Меж двух горных систем лежало широкое-широкое ровное как огромная столешница плато. Если смотреть с одного края на другой край, то это плато кажется единой целой поверхностью без единой морщинки или бугорка. Однако ближе к центру оно обрывалось круто вниз метров на сорок и через пять километров снова вздымалось на прежний уровень, образуя просторную и длинную долину с речкой. В этой скрытой от наблюдателя долине и лежал Талукан. Еще минуту назад мы видели противоположный край той равнины по которой ехали и принимали его за продолжение той почти гладкой поверхности, на которой находились сами. Теперь мы могли увидеть долину на сколько хватало глаз. Она уходила вправо и влево и пряталась от наблюдения за краем нашего обрыва. Примерно посередине долины протекала речка. От обоих ее берегов к краям долины разбегались глиняные халупы афганцев.

Афганские кишлаки ни в чем не похожи на русские села, даже в планировке. У нас — изба к избе, забор к забору. Сплошная улица. Там, где в заборе прогал — переулок. У афганцев мазанка стоит прямо на том поле, которое обрабатывает семья. Может стоять в центре этого поля, может в углу, но поле обязательно не за околицей, а сразу за порогом. Поля непременно обнесены невысокими глиняными дувальчиками. За этим дувальчиком начинается поле соседей и стоит соседская халупа. Если русская деревня в плане напоминает карточный пасьянс, то афганские кишлаки — лоскутное одеяло, которое шили из кусков разного размера и формы.

Колонна встала перед кишлаком. Дружинин то ли выслал разведку, то ли ждал приказа. К нашей машине подошел старлей-сапер и попросил закурить. Я его знал в лицо: это был тот самый взводный, который вместе с командиром саперной роты снимал неизвлекаемую мину под Мазарями. Желая оказать уважение хорошему человеку, пусть и не моему командиру, я скомандовал Адику, Адик — Арнольду, Арнольд порылся в коробках и из люка показалась пачка "Ростова".

— Курите, товарищ старший лейтенант, — разрешил я и протянул саперу пачку.

— Твои орлы? — спросил сапер Акимова, вытаскивая сигарету.

— Мои, — не без гордости признал Акимов.

— Берите прозапас, тащ старший лейтенант, — в благодарность за "орлов" расщедрился я.

На наш бэтээр шагнул с кормы "дробь первого" Аскер и, увидав у меня в руках пачку дорогих сигарет, крикнул своим дедам:

— Адам, Леха! Кеттык! Сэмэн "Ростовом" угощает.

Некурящими в нашем экипаже были только Акимов и Арнольд, поэтому пачка уполовинилась за минуту. Никого я не собирался угощать — я хотел хорошего и храброго человека уважить, но ведь не откажешь же? Я кинул пачку с остатками сигарет Арнольду и показал ему кулак — не дай Бог пропадет хоть одна сигарета Когда пришли пацаны с третьего взвода, я заявил им:

— Кончился "Ростов". Курите "Донхилл".

Самые ужасные сигареты в мире — это "Донские", ростовской табачной фабрики. Были же на складе ярославские "Охотничьи"? Хорошие сигареты. "Памир" — куда ни шло. Но "Донские" — это не сигареты, а газовая атака отравляющими веществами. И как нарочно их уже третий месяц выдают нам в качестве табачного довольствия. По сердцу сказать, эти "Донские" годятся только на косяки — своим вонючим дымом конопляный запах чарса перешибать. Как бы в издевку над качеством в полку эти сигареты окрестили на американский манер — "Донхилл".

Полноценного перекура не получилось, потому что далеко впереди Скубиев флажками показал команду "по машинам". Старлей-сапер побежал к своей роте, а мы забрались обратно на броню. Скубиев крутанул флажком в воздухе и Адик вслед за остальными водилами завел движки.

Колонна стала втягиваться в Талукан.

Длинная зеленая лента, сверкая на ярком солнце сталью брони словно змея чешуей, начала вползать в кишлак. В одном месте крутой обрыв был срыт так, чтобы образовалась ложбина. По этой ложбине была проложена более-менее удобная дорога для въезда. На вершине обрыва прямая нитка колонны ломалась вниз и выпрямлялась снова уже в кишлаке. Видимо головные машины шли на первой пониженной скорости, потому что колонну можно было обогнать спокойным шагом, до того медленно она продвигалась вперед. И опять мы — предпоследние. Наша ласточка начала скатываться по наклону с кручи тогда, когда голова колонны была уже глубоко в кишлаке.

— Усилить наблюдение, — скомандовал Акимов.

Не дураки — сами знаем. "Военный" кишлак, сразу видно. Когда въезжаешь в мирное селение: в Мазари, Ташкурган, Айбак или Ханабад, то местные жители не прерывают своей привычной жизни. Тот, кто торговал, продолжает торговать. Тот кто куда-то шел, не меняет направление. Изредка глянут из-под ладони на колонну и тут же теряют к ней интерес. За шесть лет они навидались всяких колонн. Мы для них уже не диво. А в этом Талукане — ну не души! Будто вымер кишлак. У меня с брони хороший обзор на три километра влево и километров на пять вперед и нигде я не наблюдаю ни единого человека. Да что — человека? Ни собак, ни кур, ни коз. В нормальный кишлак въезжаешь — только успевай смотреть под колеса. Ни афганцы, ни их скотина страху не знают. Лезут куда их не просят, будто не тринадцать тонн легированного металла перед ними, а ветхая деревянная арба. А тут — тишина. Несколько квадратных километров жилых строений и полная тишина. Кроме гула движков никаких посторонних звуков.

От этой тишины мои руки, занятые пулеметом, напряглись и подобрался живот под бронежилетом. Я отмотал от своей "виолончели" подшиву, которая предохраняла ствол от лишней пыли и снял свой инструмент с предохранителя. Немного подумав, я решил не досылать патрон в патронник.

— Пулеметы на десять, — скомандовал Акимов Арнольду.

Башня передо мной поплыла, разворачивая башенные пулеметы влево-вперед. Колонна продолжала двигаться все так же медленно и я не знал сколько прошло времени — минута или пять. В моей голове рождались и не находили успокаивающего ответа быстрые мысли:

"Почему нет мирных?"

"Почему мирных не вывели из кишлака до нашего прибытия? Мы бы их увидели при подъезде"

"Если мирные в кишлаке, то почему колонну не вышли встречать старейшины?"

"Если мирные сидят и прячутся в кишлаке, то почему не слышно голоса скотины? Тут должны быть коровы и козы. И не одна сотня голов"

"Из всей домашней птицы — только голуби".

"Если кишлак духовской, то где сидят эти мирные? По халупам?"

"Где бабы и ребятишки? Где ханумки и бачата?"

Я успел понять, что кишлак засадный раньше, чем начался обстрел. Колонна шла плотным строем с малыми интервалами между машинами. Садить начали по середине колонны. Десятка два автоматов и минометы. Прислушавшись к уханью, я насчитал три миномета, хотя мог и ошибиться. Ноги мои уже стояли на матрасе в десантном. Слева меня прикрывала крышка люка, я облокотился грудью на край проема и, во что-то уперев скользящие по броне сошки, выставил пулемет на два часа, готовый к бою. Ни одной цели я не увидел. Стрекот автоматов стал стихать. Легко отличить наши автоматы от духовских: у нас у всех АК-74 или АКС-74, что в общем-то одно и тоже. А у духов — АКМы. Калибр больше и звук ниже. АКМы, судя, по звуку отходили и не стреляли, а отстреливались. Зато минометы наддали во все три ствола. Духовским минометчикам не обязательно быть высококлассными специалистами. С них довольно будет и того, если они с километра расстояния будут класть мины в ста метрах от колонны. Колонна длинная. По ней не промахнешься. Просто кидай мины в ствол и наводи в нашу сторону. Радиус разлета осколков у мины — метров триста. За минуту миномет может выплюнуть дюжину мин. В кого-нибудь, да обязательно попадет.

Голова колонны стала отвечать огнем из башенных пулеметов и стрелкового оружия, а я не видел ни одной цели. Судя по уханью минометов, ближайший находился за три поля от меня. Поля перегорожены дувалами. Между мной и минометом еще две цепочки тополей, которыми обсажены края полей. Мне его не было видно. А очень бы хотелось посмотреть на минометчиков сквозь прицел пулемета. Минометы стихли, вероятно израсходовав весь запас мин. Зато автоматчики рассредоточились по бокам колонны и лупили метров с четырехсот, отвлекая внимание на себя и давая своим минометчикам собрать манатки и смотаться подальше. Наш бэтээр взял правее и обернувшись я увидел, что мы объезжаем машины РМО, ремроты и роты связи. Впереди всех стояла командирская "Чайка" — командно-штабная машина на базе БТР-60. Обоз, ремонтники и связь встали, пропуская пехоту на помощь разведке и саперам. Цели я по-прежнему не видел ни одной и очень досадовал на то, что за двести метров впереди меня идет война, а я даже не вижу в кого стрелять. Арнольд дал из башни пару очередей по курсу влево-вперед. Наверное, получил команду по рации. Но я не был уверен в том, что он видит цель. Пусть даже и не видит. Но из КПВТ можно запросто осыпать любой дувал, чтобы облегчить видимость.

Я дрожал мелкой дрожью, но это не был страх. Что угодно, только не страх. Мне не хотелось сунуть голову в люк и переждать обстрел там. Наоборот! Мне было интересно всё, что происходило вокруг меня. Мне не терпелось скорее увидеть как мелькнет перебегая хоть один бородатый. Пусть за четыреста, пусть за шестьсот метров от меня, но чтобы я знал место в которое он упал, закончив перебежку. Это место станет моей Целью.

В горле пересохло и возник солоноватый привкус. Первый раз за всю службу мне сейчас не мешала жить каска на голове.

Колонна продолжала двигаться так же медленно, как и двигалась. Минометный огонь прекратился вовсе, а автоматный стал реже и велся уже издалека и не прицельно. Колонна огрызалась наугад. Скорее всего, экипажи передних машин видели не более моего и стреляли только для того, чтобы показать, что у нас тоже есть патроны.

Мимо меня по обочине дороги в хвост колонны прошли двое без бронежилетов и касок. Я узнал обоих. Первый был медик батальона прапорщик Кравец, второй — старший лейтенант-сапер, который пять минут или два часа назад спрашивал у меня закурить. Кравец вел сапера, держа его за руку. Сапер шел, задрав голову вверх и вперив бессмысленный блуждающий взгляд в небо. Обе его щеки были пробиты осколком мины или прострелены из автомата насквозь. На щеках и на подбородке кровь частью запеклась, а частью продолжала сочиться. Рот старшего лейтенанта был широко раскрыт и с высоты бэтээра я мог рассмотреть, что Кравец уже успел сунуть за пробитые щеки сапера ватные тампоны.

Бэтээр не останавливал движения, поэтому я видел Кравца и сапера лишь несколько секунд за которые успел подумать про старшего лейтенанта:

"Счастливчик. На полградуса выше — и готов. Не иначе, в рубашке родился".

Метров через пятьдесят или сто, за которые я так и не выстрелил ни одного патрона, Адик взял руль влево, в сторону от дороги, объезжая вставший бэтээр четвертой роты прямо по разрушенному дувалу. Ранее нас прошедшие машины накатали тут две колеи, в муку стерев часть глиняного забора. У кормы стоящего бэтээра прямо в придорожной пыли сидел на коленях дедушка четвертой роты. Из-под его бронежилета в эту пыль стекали кишки и толстыми червями скручивались в песке между коленей. В руке он держал афганский нож с гнутой деревянной рукоятью, которым так удобно резать хлеб, и этим самым ножом кромсал свои кишки. Левой рукой поднимал из пыли коричневого червя, а правой отрубал от него сантиметров восемь и отбрасывал в сторону. Меня удивило, что у пацана был совершенно осмысленный взгляд. Он не кривился от боли, наоборот — очень сосредоточенно смотрел на свои внутренности, которые резал с таким видом, будто знал что и для чего именно он делает.

Осколок мины попал парню под бронежилет сбоку и разворотил живот. У парня был самый первый шок, который предшествует болевому. Он еще не чувствовал боли.

Пацаны с его экипажа остановили машину прямо посреди дороги и не решались подойти к раненому и прекратить его занятие — у них у самих был шок от того, что они видели у своих ног.

Меня затошнило и противно засосало под ложечкой. Та дрожь, которая била меня с момента начала обстрела из мелкой сделалась крупной дрожью и мне захотелось сейчас же, немедленно, прямо тут, пока не отъехали от раненого пацана, совместить прицельную планку и мушку моего пулемета под чалмой бородатого и скосить его одной длинной очередью. Как дать-дать-дать-дать-дать по нему, прямо в лобешник, не снимая пальца со спускового крючка, чтобы башка лопнула как кокосовый орех и чтобы увидеть как она разлетелась. Так и не найдя цели, я стал лупить через дувалы по окнам.

Колонна остановилась.

Акимов, который не снимал шлемофона с того момента как мы только стали втягиваться в Талукан, скомандовал Адику:

— Стой! Разворачивайся!

Зря наговаривают на молдаван в анекдотах — Адик сразу сообразил как быстрее развернуть длинный бэтээр на узкой улочке кишлака.

— Держись, мужики! — крикнул он нам и, воткнув заднюю передачу, всей мощью движков вогнал нашу ласточку кормой в дувал. Слежавшаяся глина не выдержала массы тринадцати тонн металла и бэтээр вошел в дувал по десантные люки. Один движок заглох, но Адик тут же включил его и пока двигатель надсадно завывая пытался завестись, наш водила уже воткнул первую передачу и выворачивал в обратном направлении. Впереди и сзади нас, ломая дувалы, разворачивались боевые машины.

До меня стало доходить, что стрелять из пулемета по окнам хибар дело увлекательное, но глупое: ни в кого я там не попаду. А раз так, то зачем бы мне патроны зря переводить? Патронов мне не жалко, но ленту вместо меня заряжать никто не будет, а снаряжение ленты патронами занятие скучное.

Стараясь не обжечься об ствол, я сунул свою "виолончель" в десантное и сам полез следом. Покопавшись в боеприпасах, я вытащил нераспечатанную пачку осветительных ракет и вместе с ней снова вынырнул наружу. Разорвав зубами полиэтилен, я вытащил из пачки одну ракету:

"Раз они такие козлы, то мы их за этот обстрел накажем".

Обычно осветительная ракета запускается вверх, но сегодня мне были важны не осветительные качества. Левой рукой я направил трубку ракеты в сторону ближайшего дувальчика, за которым желтело и колосилось небольшое поле спелой пшеницы.

"Будет справедливо, если душманы посидят в этом году без хлеба", — решил я и правой рукой дернул за шнур.

Комок огня фыркнул, вылетел из трубки, влетел в поле и запрыгал между колосьев, брызгая яркими огненными искрами. Сухие спелые колосья принялись, и над полем появился первый серый дым. Показались язычки неяркого пламени. Пятно огня стало расползаться, а осветительный заряд еще продолжал прыгать по ломаной траектории и сеять новые очаги возгорания. Судьба этого урожая была решена, и следующую ракету я запустил в поле по другую сторону бэтээра. Осветительный заряд, точно так же как и его предыдущий собрат из той же пачки, влетел через дувал в поле и как взбесившийся хомяк стал скакать между колосьев, поджигая сухие стебли и листья. Показался серый дым, заплясали оранжевые огоньки пламени, и я с большим удовольствием подумал, что и с этого поля душманам в этом году урожая не снимать.

Через минуту отовсюду потянуло гарью: не я один стрелял по хлебу. Вся колонна повытаскивала осветительные и сигнальные ракеты и выжигала поля справа и слева от себя. Пацаны, у которых на автоматах стояли подствольники, развлекались тем, что запускали гранаты в окна и двери халуп. Башенные стрелки из КПВТ рушили дувалы и халупы. Колонна выползала из Талукана и вдоль ее пути появлялась широкая полоса пепла и осыпавшейся глины. Поля превратились в гарь, дувалы в пыль.

Выбрались мы, кстати, гораздо бодрее, нежели въезжали.

Все по той же ложбине колонна выкатилась наверх, на плато и стала оцеплять кишлак по краю обрыва. Километрах в пяти-шести от нас к кишлаку подъехал какой-то полк, но нельзя было разобрать — Кундузцы это или Хумрийцы. Этот полк тоже стал оцеплять Талукан. Наша колонна поехала по краю обрыва и, словно линейные на параде, вдоль обрыва останавливались бэтээры, соблюдая дистанцию в сто метров.

Так как мы шли в конце колонны, то остановились одними из первых. Сзади нас остановилась бэрээмка второго разведвзвода, а впереди "дробь первый" Адама и Лехи. Между бэрээмкой и "дробь первым" было метров двести расстояния, посередине которого и остановился наш геройский экипаж. Акимов спрыгнул с брони на землю и подошел к краю обрыва. Я пошел следом за ним, но ничего нового там не увидел: все тот же пыльный длинный кишлак, немного разрушенный нашей колонной.

— Вот тут, — Акимов ткнул пальцем в край обрыва, — и окапывайте.

— Прямо на краю? — переспросил я.

В соответствии с Боевым Уставом Сухопутных войск место капонира для нашей ласточки было не над обрывом, а, по крайней мере, в сотне метров от него.

— Прямо тут, — подтвердил замкомроты, — только, мужики, копайте с уклоном. Чтобы башенные пулеметы можно было на кишлак навести.

— А индивидуальные? — продолжал донимать я вопросами офицера.

Акимов поозирался по сторонам и скомандовал:

— Утес на полста метров влево от машины. Первый пулеметчик — двадцать метров влево. Второй пулеметчик двадцать метров справа. Третий пулеметчик тридцать метров справа. Окопы для стрельбы с колена. Бруствер окопов — по краю обрыва. Выполняйте.

"Кому что не понятно? Есть выполнять! Наш экипаж блокирует Талукан по фронту восемьдесят метров. Четыре пулемета плюс два башенных, плюс акимовский АКС-74. Итого семь стволов. Нам хватит. Слева поддерживает разведка, справа — первое отделение нашего четвертого взвода".

Я не стал говорить этого вслух, но, вытаскивая из десантного новенькую лопату, все же отметил для себя, что на операциях я становлюсь гораздо исполнительнее, чем в полку.

Нравится ли мне воевать?

Я не знаю.

Какому нормальному, психически здоровому человеку может нравиться воевать?

Но мне ездить на операции как-то интереснее, чем сидеть в полку. Ну какая развлекуха в полку? В караул сходить, отстоять на посту? Тактика с огневой на полигоне? Фильм по вечерам?

В караул я уже находился, еще успею настояться на своем любимом пятом посту. Тактика и огневая у меня уже поперек горла стоят. До того настрелялся по мишеням, что ни одного лишнего патрона уже выпускать не хочется. Выполнил упражнение четырьмя патронами — и сажусь чистить пулемет. Фильм не каждый день и все больше "про войну". "Про любовь" редко крутят, да и то, я их уже видел на гражданке еще два года назад. А какой интерес смотреть на войне про войну?

Зато на выезде хоть места новые посмотришь. Интересно же! Можно торгануть что-нибудь у афганцев. Ну и питание, конечно, не такое скучное как в полку. Да и отношения на операциях проще. Хоть между солдатами и офицерами, хоть у солдат между собой. К примеру, в нашей роте редкий караул не заканчивается мордобоем. Заступаем — все хорошо. Ночь пролетает тоже тихо. Часовые на постах, старослужащие тащатся, духи летают в караулке. Все как положено. День тоже проходит отлично. Но как только караул снимается и идет к оружейке сдавать оружие, происходит какая-то фигня. Кто-то кого-то задел локтем, кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то поставил автомат раньше соседа и сосед воспринял это как обиду. Словом непонятно откуда вспыхивала искра, усталые караульные воспламенялись как черный порох и моментально рота делилась на две неравные команды — славяне против чурок. Причем, грузины, армяне, весь Северный Кавказ и половина казахов стояли за славян, а чурок было просто больше. Чурки хватались за несданные штык-ножи, славяне — за ремни, и начиналась свалка прямо возле дверей в оружейку. Кто был инициатором драки, с кого всякий раз начиналось побоище — определить было невозможно. И причина для драки была не важна — нужно было выпустить накопившийся пар — пацаны этот пар выпускали, используя к тому любой предлог, малозначительный в другой обстановке. Через минуту или две драка стихала так же внезапно как и начиналась. Как по команде. Все, кто не успел сдать оружие, ставили его по пирамидам, отцепляли штык-ножи, всей ротой шли в душ смывать кровь и пот, а потом так же дружно строем следовали на ужин. Самое интересное, что никто не брался за автомат, чтобы наказать обидчика, от которого только что получил кулаком в глаз. По неписанным законам солдатской чести использовать огнестрельное оружие против своих считалось небывалой низостью, не заслуживающей ни прощения, ни даже снисхождения. И смертоубийства никакого не возникало: штык-ножом проблематично зарезать дерущегося человека — сталь плохая. Не затачивается как следует. И жало у штык-ножа такое, что вогнать его глубоко в тело можно только с помощью киянки. Были кое-какие порезы несерьезные. Ну, мне разок голову ремнем разбили. Я даже в ПМП не ходил зашивать, само зажило как заживало у других.

А на операциях рота не делилась на русских и на "нерусских". Не было ни у кого какой-то там особенной национальности. И Леха с Адамом — какие же они чурбаны? Они — свои пацаны. Все мы — солдаты одной роты и каждый из нас понимает, что не от тебя одного зависит, вернешься ли ты с операции обратно в полк.

Вот только копать я не люблю. А любая операция — это прежде всего копание почище любого огорода. Для себя окоп нужно отрыть и машину окопать, капонир для нее вырыть, чтоб ее из гранатомета с первого же выстрела не подожгли. Жалко будет, если попадут, привык я к ней. Уютная она у нас, наша ласточка. Чем ниже силуэт машины, тем ниже вероятность попадания. Вот и окапывают экипажи свои бэтээры и бэрээмки. Пусть не по башню закапывают, но колеса и гусеницы должны быть вкопаны в землю. У меня от земляных работ ладони — ну совсем никак у пианиста. Как новое место, так новые окопы и капонир. Потому и кожа у меня одинаковая: что на ногах — от кроссов, что на руках — от лопаты. Нам еще месяц воевать. Талукан — не последнее место стоянки. Будут и другие кишлаки. Вынутой из грунта земли у меня впереди еще ни один самосвал. Чует мое сердце, что после этой армейской операции, в полку я буду руки отмывать при помощи рашпиля.

Да, ладно. Лопата-то у меня — новая!

Спасибо генералу.

31. В Талукане.

Окопали ласточку.

Отрыли индивидуальные окопы для стрельбы с колена. Уложили в эти окопы запасной бэка, по паре гранат и ракет.

Поужинали. Хотя мы сегодня и не обедали. И уже стемнело. День кончился.

Кончился день — началась ночь.

Разбили фишку — кому в какое время нести службу.

Пары: я — Мартын, Шкарупа — Елисей, Андрюхов — два духа. Арнольд и Адик.

С десяти до часу, с часу до четырех утра, с четырех до семи.

День был насыщенный.

Утром мы были еще в Хумрях.

Ближе к обеду приехали в Кундуз.

Вместо обеда получили люлей в Талукане.

До вечера окапывались.

Все устали, но спать никто не шел. Адика с Арнольдом загнали на башню ласточки вести наблюдение, а сами лежали возле колес и смотрели как тухнут угольки костра, на котором был приготовлен ужин. Между передней и задней парами колес, под люком в десантное, были постелены две плащ-палатки — кровать. На них было положено три матраса и подушки. Еще один матрас постелили на передних сиденьях — для Акимова. В ногах кровати постелили еще одну плащ-палатку — стол. На нем мы накрывали к ужину. По случаю множества событий решено было открыть банку маринованных корнишонов и по паре пачек печенья и конфет к чаю. Первый чайник был выпит. Был вскипячен и заварен второй — то, что не допьем мы сейчас, допьют фишкари ночью.

Никто не спал — пацаны лениво пересказывали по третьему кругу кто что видел в Талукане. Оказалось, что никто не видел больше моего — минометный обстрел, старлей-сапер с простреленным ртом, дед четвертой роты, кромсающий свои кишки, поваленные дувалы, сожженные поля. Никто ни в кого не попал, никого не убил. Ни одного душмана. Слишком далеко от головы колонны мы ехали.

Наступила ночь, но не было полной темноты. Свет давала не только луна и тлеющие угольки под закипевшим чайником.

Еще днем, когда мы не успели еще отрыть даже капонир, по Талукану начала работать наша полковая артиллерия. Дивизион стоял километрах в двух от нашей позиции и я тогда порадовался, что они так далеко — слишком много шума от гаубиц. Чуть позже на помощь нашим пушкарям пришли саушки того полка, который мы увидели вдалеке, когда выбрались из Талукана. Значит, это были все-таки Хумрийцы. Хорошо, что они стоят далеко от нас — грохот их саушек еще в Хумрях надоел во время прошлой операции.

Уже несколько часов пушкари кидали снаряды на Талукан. Начались пожары. Такие же пожары я видел в Меймене и Андхое. Там духи, после того как начинали гореть дома, шли на прорыв, но не похоже было, чтобы внизу, в кишлаке, кто-то готовил атаку на наши позиции. Пожар в Талукане не был таким же грандиозным, как пожар Москвы в Двенадцатом году. Невысоким пламенем горели деревянные перекрытия глиняных халуп, какие-то повозки, сельхозинвентарь. Дотлевали поля, не сожженные нами днем. Свет, конечно, тускловатый, но вполне пригодный для того, чтобы разглядеть что творится сейчас в кишлаке. Там не творилось ничего. Как капли редкого дождя падали и взрывались снаряды, вот и все. На огромной площади населенного пункта бух-бух-бух — взрывы. Отработают одну площадку, подкрутят наводку — и переносят огонь на новый, пока еще нетронутый участок. Смотреть на это интересно минут двадцать. Через час привыкаешь, через два надоедает шум и грохот, через шесть часов перестаешь замечать его вовсе.

В десять часов мы с Мартыном похватали свои пулеметы и отправились занимать места в окопах согласно боевого расчета — наступило наше время "рубить фишку". Окопы наши располагались по соседству мы их отрыли как и приказал Акимов в двадцати и тридцати метрах правее бэтээра. Десять метров не такое уж большое расстояние, чтобы нельзя было переговариваться. Часа два мы с Мартыном болтали "за жизнь", пока мне не надоел и разговор и даже сам вид горящего Талукана. Скучно часами смотреть как внизу под твоим окопом артиллеристы разравнивают кишлак. Захотелось найти себе занятие поинтереснее. Я посмотрел по сторонам, но кругом было темно. Впрочем, метрах в полутораста в сторону "дробь первого" и немного за ним находилось местное кладбище. Ни крестов, ни даже надгробий на нем не было, это я успел разглядеть еще днем. Обычное афганское кладбище. Над каждой могилой воткнут шест или два. К этим шестам привязаны тряпочки — зеленые, красные, белые. Только этих трех цветов. Сейчас цвета было конечно не разобрать, но шесты на фоне горящего кишлака торчали вполне отчетливыми силуэтами, как штрихи.

— Мартын.

— Шо?

— А слабо тебе "на силуэт" шест сбить?

Мартын почесал в голове╦ прикидывая шансы.:

— Тю! А шо их сбивать?

— Ну, покажи класс.

— Смотри.

Мартын приладил свой пулемет для стрельбы в сторону кладбища и тремя короткими очередями сбил два шеста.

— Дывысь, — похвалился он мастерством.

Мартын пулеметом владеет, конечно, лучше меня. Что я? Я пулемет всего только третий месяц таскаю, а Мартын со своим почти год не расстается. Разница в классе у нас с ним еще та. Нет, стрелять я умею и все упражнения по стрельбе из ПК я выполняю на пять, с первой очереди. Но во-первых, на полигоне, во-вторых, днем. Но сержант я или нет?!

— Мартын

— Шо?

— Как это у тебя ловко получилось сбить шесты?

— А чего их сбивать? Поставил насадки на прицел и стреляй.

— Какие еще насадки?

— А ось бачь.

Я вылез из своего окопа и подошел к Мартыну, чтобы осмотреть его пулемет. В самом деле: на мушке и на прицельной планке были нацеплены какие-то насадки, которые тускло светились точками фосфора.

— И как ими пользоваться?

— Та обыкновенно, — пояснил Мартын, — наводишь на цель, совмещаешь точки на мушке и на планке в "восьмерку" и жмешь на курок.

У меня не было таких насадок. Спрашивать я не стал и вернулся к себе. От моего окопа до тех шестов на целых десять метров ближе. Мне легче будет попасть. Я наставил пулемет на кладбище и начал прицеливание. С мушкой шест соединился легко. Теперь их нужно было соединить с серединой прицельной планки. Я подумал, что стреляю не по мишени, а потому самое главное тут прицелиться всего лишь по одной оси — вертикальной. Если я попаду на метр выше или ниже, то все равно собью шест. Я дал короткую, на три патрона и… попал! Вторую очередь промазал, зато третьей тоже попал. Два шеста — тремя очередями! Без всяких фосфорных насадок!

Это уже Мастерство.

Жаль, было темно. А то бы я Мартыну такую рожу скорчил, чтоб он до конца службы не сомневался кто из нас старший по званию.

До часу ночи мы развлекали себя тем, что сшибали шесты на кладбище и, сменившись, пошли спать.

Проспали мы с Мартыном не до семи и даже не до восьми часов утра, а аж до полдевятого, пока Арнольд не разбудил нас к завтраку. На умывание у меня ушло не больше полкружки технической воды из гандона, привязанного к броне. Здраво рассудив, что день будет длинный и жаркий, а два часа "фишки" мне по-любому придется простоять, я после завтрака одел каску и бронежилет и полез на башню. С утра было не так жарко, едва доходило до сорока. Зато днем, когда жара зашкалит за полтинник, я буду с чистой совестью валяться под масксетью на матрасах.

Ну ничего интересного! Посмотреть не на что. Впрочем, прямо под обрывом стояла халупа, которую огораживал высокий дувал. Посреди двора я увидел то, что мне сейчас было интереснее всего — колодец. Следовательно, если водовозка будет ездить к нам через раз, то без воды мы не умрем.

"А вот интересно: душманы воду отравили или нет?".

Душманы воду не травили — через полчаса моего одинокого сидения на башне из халупы вышла женщина с двумя кувшинами и пошла к колодцу. Вряд ли она стала бы пить отраву. На соседнем участке, тоже отгороженном от мира высоким дувалом, старый душман молотил пшеницу. На утоптанной как ток земле по широкой окружности были накиданы толстым слоем колосья. По этим колосьям делал круги ослик. За осликом тянулось тяжелое каменное колесо, которым и осуществлялся обмолот. Чтобы ослик не сбился с курса, в колесо была продета длинная деревянная ось, которая входила в другую ось — поставленную в центре круга вертикально. Таким образом, этот ослик ходил по окружности как циркуль и не мог ни свернуть, ни даже идти прямо — только по кругу.

Вся эта мирная картина — женщина с кувшинами, старик с осликом — разворачивалась внизу подо мной при сопровождении канонады гаубиц и саушек. Пушкари, видно, не знали роздыха. Только с утра они перенесли огонь километра на два в глубь Талукана. Честное слово — эти афганцы страха не ведают! В паре километров от них гремят взрывы, а эти двое, старик и баба, живут своей обычной жизнью, не изменяя привычного уклада.

Удивительная страна!

Непостижимый народ.

Фишка кончилась, но под масксетью отдохнуть мне не удалось, впрочем, как и всем остальным. В воздухе появилась зеленая ракета и Акимов вышел на связь. Терпеливо выслушав привычные сафроновские матюги, он отложил шлемофон и скомандовал:

— Комполка собирает командиров рот и их заместителей. Я — на КП полка. Со мной, кроме водителя и башенного, в качестве наблюдателя едет сержант Семин. Остальным оставаться на месте, вести наблюдение за кишлаком.

Никого, разумеется, не обрадовало, что сейчас ласточку выгонят из капонира и оставшиеся "вести наблюдение за кишлаком" будут наблюдать его на открытом солнцепеке. Но мне-то повезло. Меня хоть ветерком обдует во время движения.

КП полка отличался от позиции нашего орденопросящего БТР-70 бортовой номер 350-2 только двумя деталями.

Во-первых на КП не было вкопано ни одного бэтээра. "Чайка" Сафронова и КШМ Дружинина охранялись только двумя бэрээмками разведроты. Приняв во внимание способность БРМ разворачиваться на месте, разведчики не стали окапывать свои машины в расчете компенсировать уязвимость избытком маневренности или просто поленились возиться в земле.

Во-вторых, неподалеку от КП по всем правилам военно-инженерной науки был отрыт батальонный туалет, а проще сказать, яма размером два на два на два метра со ступеньками и двумя заглублениями на дне. Заглубления на дне служили для накопления вполне известного продукта. Вокруг КП на почтительном расстоянии расположилась полковая разведка, саперы и табун РМО и ремроты. Казалось бы, сортир, которым пользуются триста человек должен был быть переполнен с горкой, но даже придирчивый медик полка не нашел бы в нем ни единого нарушения санитарно-эпидемиологических правил — туалет был пуст и чист. Это я проверил лично, спустившись туда по неотложному делу. Причина полного отсутствия даже запаха дерьма была не в том, что все военнослужащие от майора и ниже, не желая осквернять деликатное обоняние полкового начальства, ходили исключительно "за бруствер", а объяснялось неутомимой и энергичной работой жуков-скарабеев. Черные блестящие скарабеи, величиной с половинку грецкого ореха, формировали из отходов человеческой жизнедеятельности аккуратные шарики больше себя диаметром и, упираясь в землю передними лапками, задними катили эти шарики к себе в норы. Сбоку песчаных ступеней, ведущих на дно туалета, образовалась живая цепочка черных трудолюбивых скарабеев и пока я, присев, пополнял их запасы на зиму, я мог только удивляться, глядя на то, как жуки втаскивают шарики на вертикальные отвесы ступеней.

Один за другим на КП подъезжали бэтээры командиров рот и их заместителей. Водители ставили их в нечто наподобие ряда и перед носами бэтээров строились офицеры. Мне и всем прочим, не принадлежащим к офицерскому сословию, была дана привилегия вести себя вольно: хочешь — сиди на бэтээре, хочешь — земляков по-быстрому проведай. По такой жарище идти мне никуда не хотелось, а хотелось улечься где-нибудь в теньке и высунуть язык. Тени нигде не просматривалось, внутри бэтээра была духовка, а снаружи — сковородка. Броня разогрелась до ожога и сидеть на ней можно было только подложив под себя старый бушлат или поролоновую сидушку. Между двух горных систем почти не дул ветер. Я сел, свесив ноги в задний люк, и запасся терпением ждать, когда Дружинин и Сафронов поставят задачу отцам-командирам, Акимов сядет на свое место, бэтээр тронется и можно будет ловить потным лицом встречный ветер.

В конце концов, служба-то у меня идет, даже на жаре, и трубить мне еще почти год.

За спиной Дружинина показалась странная процессия. Восседая на ишаке, как Христос при въезде в Иерусалим, покачивался в такт шагам животного мой приятель-сапер Резван. За ним, едва не упираясь носом ему в затылок медленно ехал бэтээр. Не доехав до командира полка метра три Резван слез с ишака. Бэтээр тоже остановился. Заметив в строю ротных неуставные смешки и перехватив направление в котором смотрел офицерский строй, Дружинин обернулся.

— Тебе чего, чудо? — недовольно от того, что ему помешали спросил подполковник Резвана.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — у Резвана за спиной висел автомат, поэтому, он не прикладывал руку к панаме, а отдал честь, вытянувшись по стойке смирно.

— Ты кто, солдат? — еще более недовольным тоном спросил Дружинин. Мне стало понятно, что один неверный ответ выбесит нашего славного полканА.

— Старший сержант Магометов, — представился Резван.

Дружинин посмотрел на вновь явленного погонщика ослов, потом на бэтээр с саперами за его спиной и начал закипать:

— Ну и какого хрена ты, старший сержант, ко мне на КП приперся со своей шайкой?

— Товарищ полковник, мы пленного взяли.

Резван повернулся в сторону бэтээра и махнул рукой. Двое саперов спрыгнули на землю, распахнулся десантный люк и через него эти двое извлекли седобородого дедушку совершенно мирного басмаческого вида. Дедушке могло быть и сорок лет и семьдесят: черт поймешь какой возраст у этих афганцев. Одет он был в длинную пыльную рубашку серого цвета, в такие же серые и пыльные широкие брюки. На босые ноги по местной моде были обуты галоши, а на голове была плоская шапка-пуштунка. Руки у дедушки были заботливо перетянуты полевым кабелем за спиной.

— Какого на хрен пленного?! — на два тона выше закричал полкан.

Солдата второго года службы офицерским криком не смутить.

— Мы выполняли задачу, товарищ полковник, — очень спокойно и терпеливо, будто докладывал своему ротному, стал пояснять Резван, — смотрим: дух с мотыгой на поле возится. И этот осел рядом с ним стоит, пасется. Подъехали, обыскали, а у осла под брюхом "бур" привязан.

С бэтээра Резвану подали длинную английскую винтовку "бур" и Резван протянул ее командиру для ознакомления.

Дружинин посмотрел на винтовку так, как смотрит бык на тореадора за секунду до того, как взденет его на рога.

— Какой на хрен "бур"?! — командир полка заорал так, что вздрогнул даже Сафронов, — Вам какая задача была поставлена, товарищ старший сержант?!

— Найти воду для полка или пробурить скважину, — доложил Резван, не понимая, чем он смог так сильно прогневить нашего Царя и Бога, — мы и к духу-то к этому подъехали только для того, чтобы спросить его где тут вода?

— Ты сколько служишь, сынок? — тоном несколько более мирным спросил Дружинин с той интонацией, с какой деды о том же самом спрашивают молодых.

— Полтора.

— Ага, — подполковник прикинул место старшего сержанта в настоящей солдатской иерархии, — Дед, значит?

— Так точно. Дед.

И тут уже пошла лавина.

Тайфун, самум и ураган.

Если бы перед Дружининым стоял я, а не крепкий характером дагестанец, то меня бы смяло, меня бы смело этим мощным потоком и расплющило о раскаленную броню саперного бэтээра:

— А если вы — дед, товарищ старший сержант, то какого лешего вы этого духа ко мне на КП тащите?! Вы что? Дурак и ослепли? Вы не видите, что я с офицерами разговариваю?! Вы что, товарищ старший сержант, маленький что ли?! Вы сами не могли с этим духом разобраться?

— Разрешите исправиться и разобраться самостоятельно, товарищ полковник? — Резван не оробел и ни на грамм не потерял присутствия духа.

— Шагом марш с КП, старший сержант, твою мать! И шайку свою забирай, и духа своего вонючего! Чтоб через минуту я вас ближе, чем за километр не наблюдал! Дознайтесь у него — где тут вода или где лучше бурить скважину и в расход!

Связанного дедушку саперы со злорадными улыбками снова запихали в десантное своего бэтээра и через минуту об их недавнем присутствии на КП полка напоминал только оставленный без присмотра трофейный ишак. Командир полка еще не закончил постановку задач для ротных, как где-то далеко, в той стороне, куда уехали саперы во главе с Резваном, ухнул сильный взрыв.

Только вчера чудом не убило, а всего лишь ранило взводного саперной роты. Этот взводный был хорошим человеком и храбрым офицером. Солдаты его любили, уважали и очень расстроились за него. И вот сегодня этим самым саперам попадается басмач, застигнутый с оружием в руках в районе боевых действий. Ну, а раз условия военные, то и законы тут действуют тоже — военного времени, со всеми "вытекающими и втекающими" последствиями. Пацаны непринужденно и коротко переговорили со связанным духом, узнали все, что хотели узнать про воду, а после этого поставили его на колени, запихали ему за пазуху десяток тротиловых шашек, вставили в одну из них детонатор, огнепроводный шнур и подожгли конец.

Странные ребята эти саперы. Все время при минах, при взрывчатке, при подрывах. Самостоятельно и своеобразно смотрят они на вещи. Вот только шутки у них дурацкие.

А тротиловых шашек им не жалко: и них этого тротила — мешки.

32. Страх

Мы вернулись на свое место и пацаны срочно стали натягивать масксеть от кормы бэтээра. Оставленные нами матрасы нагрелись до горячего и лежать на них было жарче, чем находиться на открытом солнце. Поняв, что пока матрасы не остынут, делать мне под масксетью нечего, я налил себе из чайника чаю и пошел смотреть на Талукан. Ничего интересного за время нашего отсутствия не произошло. Женщина не показывалась, а старик-душман продолжал молотить пшеницу, гоняя ослика по кругу. Я подумал, что этому старику повезло больше, чем его односельчанину час назад.

Ближе к обеду Шкарупа, рубивший фишку на башне, позвал нас:

— Смотрите, смотрите, мужики! Сейчас Царандой воевать будет.

Мы подошли к краю обрыва и увидели, что через знакомую лощину в кишлак въехала "шишига" — зеленый ГАЗ-66 без тента. Из кузова на землю попрыгало десятка полтора обезьян в коричневой форме с акаэмами. Мне было любопытно посмотреть как Царандой будет прочесывать кишлак. О том, какие они "злые вояки" я уже имел самое полное представление. Вместо того, чтобы растянуться цепью, обезьяны гуськом направились вглубь кишлака. Нам сверху было их хорошо видно. Жалко, что у нас в экипаже нет ни одного снайпера, а у Акимова нет бинокля. Оптика у нас только в башенном прицеле, а без нее плохо видно. Лезть под раскаленную башню для того, чтобы посмотреть на отважных царандоевцев мне не хотелось. Обезьяны зашли уже на полкилометра вглубь Талукана и дорогу им преградил арык. О том, что это именно арык, а не пустая канава, я мог судить по полоске зелени, идущей поверху, как канва. Где вода — там и зелень. Царандой все так же гуськом перешел по мостку и через минуту мы потеряли его из виду: дома, дувалы и тополя стояли хоть и редко, но расстояние уже было приличное. Минут через пять из глубины Талукана раздались выстрелы и очень быстро мы увидели царандоевцев, бегущих в обратном направлении. Эти кретины не приняли бой! У них автоматы за плечами, а они даже не огрызнулись в ответ на выстрелы. Обезьяны добежали до своей шишиги, грузовичок развернулся и запылил прочь от кишлака.

— Нас пошлют, — Акимов стоял рядом с нами и видел все, что произошло внизу, в кишлаке, — Мы будем прочесывать.

"Нас, так нас. Наше дело солдатское. Хотя, прочесывание кишлаков удовольствие сомнительное Не проще ли было бы раскатать этот чертов Талукан из пушек и НУРСов?".

Как только мы отъехали от КП полка, над Талуканом появились две пары вертушек: ми-восьмые и "крокодилы" — Ми-24. Вертушки наводили НУРСы на цели, указанные авианаводчиком и выпускали с одного захода несколько реактивных снарядов. "Крокодилы", кроме того", добавляли из пушек.

Жутковато смотреть как работают вертушки, даже, если они работают не по тебе и ты наблюдаешь их работу со стороны. Ми-восьмые ходили почти напротив нашей позиции, а "крокодилы" обрабатывали землю в полутора километрах правее. Ближние вертушки шли на нас, разворачивались к нам хвостом и, заходя с нашей стороны, чуть наклонившись носами книзу, начинали новый круг. Забавно, что хвостовой винт у них своими стремительно вертящимися лопастями похож на прозрачную слюду. Вертушки наклоняли головы к земле, будто высматривали добычу, и, пролетая по следующему ряду, проводили свежую борозду воронками от НУРСов. Дальше следовал разворот, вертушки летели в нашу сторону для того, чтобы развернуться. Обрыв, на котором мы отрыли наши окопы, был высокий, вертушки летали не сильно выше нас и я мысленно пожелал летчику не нервничать и воздержаться от соблазна "нажать на кнопку", когда его кабина смотрит в нашу сторону.

"Крокодилы" почти синхронно повторяли маневр ми-восьмых. Приближались почти к самому краю обрыва, разворачивались, опускали морды к земле и заново принимались распахивать кишлак. С шумным фырканьем из подвесных установок вырывались четыре реактивных снаряда и, оставляя за собой пышный серый шлейф, неслись к земле, где и заканчивали свой век, выворотив кубометры земли или разметав глиняную хибарку.

В какой-то момент вертушки, собираясь идти на новый заход, сломали курс. Пилоты выровняли уже опущенные было кабины, подняли свои машины в набор и, как пугливые стрекозы при появлении стрижа, ми-восьмые, и "крокодилы" шмыгнули в разные стороны. "Крокодилы" стали уходить вправо, а ми-восьмые показали нам красные звезды на камуфлированных фюзеляжах, уходя прямо перед нами влево, на Кундуз. Я сперва не понял что произошло, что могло вспугнуть летунов и прервать их работу, но меньше, чем через минуту высоко у нас над головами появились и быстро ушли вперед четыре светлых силуэта и нас накрыл гром работающих на сверхзвуке турбин.

Прилетели "свистки".

На строго-настрого "засекреченном" военном языке, на котором разговаривают между собой в эфире командиры, все имеет свое кодовое наименование, о котором душманы конечно же ни сном ни духом не догадываются, потому, что война идет только шестой год. "Карандаши" — это солдаты. "Коробочка" — это БТР или БМП. "Вертушка" — это вертолет. А "свистки" — это "мигари". Вот только что над нами пролетела четверка МиГ-29 и до нас достигла ударная волна рева восьми мощных двигателей.

Свистки пронеслись далеко за Талукан, перемахнув его за какие-то несколько секунд. Долетев до противоположного края плато, они развернулись уже над горами, превратившись в точки. Шумовая волна ушла над кишлаком вслед за ними. Точки, сделав боевой разворот над горами, зависли и стали медленно и плавно опускаться, увеличиваясь в размерах. В нескольких километрах от позиции, на два часа от меня на кишлак заходила четверка мигарей. Нам было хорошо видно, как из-под крыльев каждого МиГа отделились по паре ракет и, сохраняя скорость инерции, эти ракеты пошли к земле. Раздался громкий и частый звук наподобие "б-р-р-р-р-р-рк!", будто по штакетнику провели тремя палками сразу — работала авиационная пушка одного истребителя. Долетев до половины Талукана со снижением, пилоты стали плавно поднимать свои машины вверх. В километре от нас прокатилась волна взрывов, да каких! Земля и обломки подлетали метров на тридцать кверху. Силу удара с вертолетным нечего даже и сравнивать — драчун шестиклассник и боксер-профессионал в тяжелом весе. Если они тут полетают с часок, то чесать нам уже будет нечего. Когда до нас долетели звуки разрывов и гром турбин, свистки уже подлетали к горам за нашей спиной. Мигари развернулись над горами, теперь с нашей стороны и пошли на новый заход.

Месяц назад под Пули-Хумри саушки представлялись мне излишне громкими…

Я ничего тогда не знал о грохоте взрывов. От взрыва ракет воздух-земля не хотелось жить. Если мне было страшновато тут, наверху, то каково же тогда приходилось сейчас душманам в кишлаке, если они там есть? Если от этих взрывов и этого рева турбин у меня заложило уши и нос, то басмач, заползший в щель как таракан в ста метрах от таких мощных разрывов, наверняка уже в этой жизни ни на что не будет способен.

Вот только что-то близковато к нашим позициям по краю обрыва подошли те взрывы.

Свистки прошли ближе к нам, ниже, чем в километре над землей на своей сумасшедшей скорости. Я успел рассмотреть у них под крыльями не отстрелянные ракеты и прикинул, что своими размерами они не уступят "градовским". Только у "Града" в ракете большую часть места и веса занимает реактивная смесь, необходимая для полета до цели, а у этих, видно, в корпус ракеты взрывчатка залита чистоганом.

Когда работают мигари, зрелище красивое, но страшное. Особенно, если ты стоишь и смотришь на их работу с одного километра. Я подумал, что пожалуй, это не те ощущения от жизни, которые мне приятны, и второй раз наблюдать полеты свистков над каким-либо кишлаком мне бы не хотелось.

Со стороны КП батальона взлетела зеленая ракета и Акимов надел шлемофон.

— Семин, Шкарупа, Мартынов, Елисеев, Андрюхов, — перечислил он почти весь наш экипаж через минуту.

— Я, — ответил каждый из нас.

— Собирайтесь на прочесывание. Построение роты через полчаса. На броне остаются только водитель и башенный.

— Утес брать, товарищ старший лейтенант? — уточнил Саня Андрюхов.

Нам не пришлось идти полкилометра до КП роты: ложбина находилась с нашей стороны, за разведчиками, поэтому, вся рота пришла строиться к нам, а дальние даже доехали — два самых дальних в роте бэтээра, стоявшие за километр от нас, поехали в нашу сторону, забирая по дороге попутчиков с других экипажей.

Прежде, чем встать в строй, я в десятый раз осмотрел себя:

Трусы сухие и мне хочется надеяться, что они такими же останутся и через час.

Подменка четвертого срока, в которой уже умерло пять дембелей, но довольно чистая — перед операцией я простирнул ее на прачке.

Ремень хороший, кожаный, новый. На нем сзади металлическая фляжка до половины заполненная чаем.

Шнурки на сапожках затянуты крепко, но не туго. Так, чтобы голенище плотно и бережно облегало голеностоп и он не вихлял на камнях.

Броник, из которого я еще в полку вынул титановые пластины, чтобы облегчить вес. Без бронежилета мне никто не позволит встать в строй и на войну не пустит. А так, со стороны, обычный бронежилет. Вот только бы Акимов или Бобыльков не догадались до меня дотронуться.

Поверх броника — БВД. "Боевая выкладка десантника". В нее я положил по одной красной и зеленой ракете, две эфки и одну эргэдэшку. В трех гранатах уже ввинчены запалы, только бросай. В левом нижнем кармашке бэвэдэшки — ИПП. Индивидуальный перевязочный пакет.

Но голове — панама. Поверх панамы — каска.

Всё.

Больше у меня ничего нет. Никакого другого имущества.

Пулемет стоит у моих ног и такой привилегией — не держать в строю оружие в руках — в роте обладают только пулеметчики ПК и агээсчики. То есть, собственно, только наш взвод. Автоматов у нас во взводе только два — у командира взвода прапорщика Кузнецова и у его заместителя старшего сержанта Пименова. У Андрюхи с Елисеем АКС-74У, который никто не воспринимает как полноценный автомат. "Плевалка" она и есть "плевалка". Вот только сейчас я бы с радостью променял свою тяжелую виолончель на маленькую удобную плевалку. Пусть на дистанции свыше двухсот метров толку от того АКСУ никакого, но для ближнего боя он очень даже неплох и гораздо выгоднее пулемета.

К моей виолончели снизу пристегнута коробка на сто двадцать пять патронов. Хорошенько подумав, я решил не оттягивать себе руки запасной коробкой, а просто кинул еще одну ленту через шею. В этой ленте у меня на одно звено больше, чем в коробке — полтораста патронов.

— Рота, становись! — перед нами бодрый веселый старший лейтенант Бобыльков. Кажется, он вообще никогда не унывает. Ни хмурым, ни даже озабоченным я его ни разу не видел. Легко мужик службу тянет. Ротный сейчас тоже в каске, в бронежилете, поверх которого накинута такая же бэвэдэшка как и на остальных.

— Значит так, мужики, — ротный перешел на неофициальный тон, — Ну, в принципе вы все сами видели час назад. Я про то, как Царандой чесал кишлак. Да чего там? С самого начала было понятно, что прочесывать его будем мы.

Тут тон его стал совсем уже некомандирским:

— Мужики, прошу вас… Все, чему я вас учил во время занятий в полку, ради чего гонял вас на полигоне… Все, что вы умеете… Вложите в эти несколько сотен метров. Кроме нас с вами это сделать больше некому.

Самому старшему мужику в роте был двадцать один год.

— Рота, смирно! Слушай боевой приказ, — ротный не повысил голос, просто стал говорить так, к ему и дСлжно было говорить, ставя задачу своей роте, — приказываю провести прочесывание населенного пункта Талукан…

— Рубеж… метров…

— Ориентиры…

— СекторА…

— Первый взвод… Ориентир слева…

— Второй взвод… Ориентир слева — первый взвод.

— Третий взвод… Ориентир слева — второй взвод.

— Действуем парами. Объявляю состав пар…

— Напоминаю, что при входе в любое помещение, сначала кидаете гранату, дожидаетесь взрыва, затем входите сами.

Через ту же самую ложбину, по которой вчера полк заехал в Талукан, сейчас в него стали пешком входить второй батальон, саперы и полковая разведка. Роты подходили к ложбине повзводно и выходили из нее уже цепочкой. Взводные цепочки расходились вправо-влево от ложбины согласно боевому приказу. Каждая рота и каждый взвод имел свою полосу прочесывания и свои сектора наблюдения и обстрела.

Пулеметчики Семин и Мартынов были приданы второму взводу.

Чесали вчетвером: я, замок второго взвода Ахметкулов, Мартын и молодой воин. Гранат я с собой взял всего три, но немного успокаивало то, что у Ахметкула автомат с подствольником, а на боку болтался планшет с десятью ВОГами для него. Наша четверка действовала парами: я — молодой воин, Мартын — Ахметкул. Одна пара идет вперед метров на пятнадцать, вторая прикрывает. Всё как учили.

Самое поганое при прочесывании "зеленки", так это то, что никогда не отгадаешь откуда по тебе выстрелят. Идешь по кишлаку живой мишенью и не знаешь, может на тебя уже навели автомат и сейчас совмещают мушку с прицельной планкой.

Я попробовал представить себе провонявшего потом бородатого душмана, который, зажмурив один глаз, выцеливает меня, и его палец, легший на спусковой крючок… но ничего у меня не вышло. Фантазия у меня слабовата — не смог я представить как меня будут убивать.

Я обернулся назад и увидел, что мы прошли уже метров восемьдесят. Восемьдесят метров — это почти одна десятая часть всего того, что нам нужно пройти для выполнения боевого приказа.

"Другого приказа не поступало, следовательно, до другого края этой чертовой долины меня никто не погонит. Бобыльков же сказал: всего один километр".

Было ли мне страшно?

Да.

Мне было очень страшно.

Я не наложил в штаны, но ноги мои подогнулись, готовые спружинить и откинуть мое тело с оси прицеливания при малейшем настораживающем звуке, откуда бы и с какого расстояния этот звук не донёсся.

Мне было настолько страшно, что я видел и слышал не только глазами и ушами, но и затылком, всей кожей своей, прямо через хэбэшную подменку и бронежилет без титановых пластин. И кожей, и нутром я впитывал в себя все, что было от меня на расстоянии выстрела из винтовки.

Мне было так страшно, как никогда не было страшно ни до, ни после Талукана. И никогда я не чувствовал мир вокруг меня так остро и не впитывал его в себя так полно как сейчас в этом проклятом кишлаке, который я запомню на всю оставшуюся жизнь.

Запомню не его — запомню свой страх в нем.

Дувал, вдоль которого шла наша четверка, оборвался входом во двор. Двор этот был за малым что не на гектар и большая его часть была еще вчера занята спелой пшеницей. Сегодня вместо пшеничных колосьев тут лежала гарь и ее помойный запах не показался мне противным — я готов был выжечь еще хоть сотню таких полей, лишь бы те, кто стрелял вчера по нашей колонне, вместе со всеми их страшными ханумками и голожопыми чумазыми попрошайками-бачатами, сдохли в зиму с голоду. Внутри этого просторного "двора" возле правой стены дувала стояла глиняная халупа с маленькими оконцами без стекол. Туда-то нам и было нужно. Возле большой жилой халупы стояла халупа поменьше — сарай или загон для скотины. Двери в обе глиняные постройки были закрыты, но не на замок, а просто затворены.

"Заходим мы, допустим, туда, а нас там с двух стволов в упор встречают. Или открываем мы дверь и срабатывает растяжка".

Ахметкул левой рукой перехватил автомат за пистолетную рукоятку, локтем правой прижал приклад к своему боку, а палец, которым чаще всех остальных ковырял в носу, положил на полукруглую скобу подствольного гранатомета.

Пух! И маленькая проворная гранатка ВОГ-25 вынесла дверь вместе с косяком и разорвалась внутри дома.

"Пойдем, посмотрим: как люди живут?"

Я рукой показал Мартыну, чтобы он взял под контроль сарай, а духу указал на вход во двор. Вслед за Ахметкулом я вошел внутрь глиняной халупы.

Более нищей нищеты себе трудно вообразить. Ни стола, ни стульев. Свет дают только два крохотных оконца, да дверной проем уже без двери. На земляном полу постелены две пыльные кошмы, ничем не похожие на персидские ковры. К потолку железным крюком подвешена лампа "летучая мышь". Сбоку возле стены стоит не кровать, а ложе: две длинных и две коротких жердины сбиты в прямоугольник, пространство между ними оплетено толстой веревкой. Гамак — не гамак, кровать — не кровать. Ложе. На том ложе валяется серое одеяло из немытой верблюжьей шерсти.

И у стены напротив кровати — новенький японский двухкассетный стереомагнитофон "International".

Шел 1365-й год по мусульманскому календарю.

Вообразите себя в замке командора Ливонского ордена.

Щиты, кольчуги, копья арбалеты.

Братья-рыцари, кнехты, пажи, оруженосцы.

Боевые кони, вьючные лошади, псарня, соколиная охота.

И все это хозяйство освещают не обычные для того времени сальные свечи, а нормальные лампочки накаливания, ток для которых вырабатывает дизель-генератор, который тарахтит в углу у крепостной стены.

Или представьте, что вы в войске Дмитрия Донского едете на встречу с темником Мамаем.

Дружина, ратники, ополчение.

Кони покусывают удила, фыркают и прядают ушами.

Народ кто с чем: с копьями, мечами, булавами, дубинами, косами, вилами, дрекольем.

Только у Осляби в руках СВД с оптическим прицелом ПСО-1, а у Пересвета за плечом трется о кольчугу гранатомет РПГ-7. Судьба Челубея решена. Художник Авилов свою знаменитую картину не напишет и ее не поместят в школьные учебники.

Вот это сочетание Четырнадцатого и Двадцатого веков, их перетекание из одного в другой, никогда не переставало меня поражать в Афганистане. Поразило и сейчас. Среди средневековой убогой нищеты стоит новенькая современная электроника. Очень соблазнительная и чрезвычайно необходимая в солдатском обиходе.

"Эх, хорошо бы его к нам в экипаж!".

Все еще не сходя с места я прикинул количество кнопок, лампочек, размер и мощность колонок. Такой "мафон" врубишь — так уж врубишь. За пять километров слышно будет. Магнитофон мне очень понравился и мне нестерпимо захотелось иметь такой же.

Но я знал и другое:

Отрываю я его от пола, отлетает прижатая чека гранаты и я не успею добежать до выхода.

Или, хуже того — я приношу магнитофон в машину, пацаны залезают в десантное, чтобы его послушать, нажимаю кнопочку воспроизведения — и гремит взрыв.

Не факт, что мафон нашпигован взрывчаткой, но зачем проверять это на себе?

Чтобы не мучить себя соблазнами я на глазах у Ахметкула дал очередь из пулемета по этому чертову мафону. Ни второму, ни четвертому взводу он не достанется.

В сарае тоже не было ничего интересного, кроме лопат и мотыг. Лопата мне бы не помешала, но куда мне с ней сейчас? А "летучую мышь" я повесил себе на ремень — в хозяйстве все пригодится.

Мы снова вышли на ту же улицу и увидели, что пока мы вошкались в этом дворе, цепь ушла метров на сто вперед. На мой выстрел, совершенно правильно, никто в роте не отреагировал: ответной стрельбы не было, красную ракету мы не давали — так зачем же зря отвлекаться? Не переставая вертеть головами во все стороны мы постарались догнать цепь.

"Господи! Как же мне страшно!".

А вот и арык через который переходил Царандой и за которым их обстреляли. Мосток через него лежит метров за пятьдесят вправо, но мне проще его перепрыгнуть, чем обходить.

"Сейчас должно начаться".

Ничего интересного или настораживающего. Мы идем между дувалов, за которыми чернеют сожженные нами вчера пшеничные поля. Впереди метрах в двухстах цепочка пирамидальных тополей. Посередине расстояния до них прямо в дувал врезано какое-то толстое, кряжистое дерево, вроде нашего дуба.

"Господи! Дай мне дожить до того дуба!".

"Через сколько времени обстреляли Царандой, после того, как они перешли арык? Минут через пять? Значит, они успели пройти метров триста. Триста метров — это примерно вон те тополя. Следовательно, душманы в качестве ориентиров пристреливали именно тополя. Там то нас и…"

Мы поравнялись с толстым деревом. Дувалы нам где-то по плечо, через них прекрасно видно все, что за ними. Видно, что мы не отстаем от цепи. Идем вровень со всеми.

"Я еще живой! Господи, дай мне дожить до тех тополей!".

"А ведь, пожалуй, чесать осталось не более трехсот метров".

Это самые страшные метры, потому, что мы уже подошли к тополям.

"Сейчас? Откуда?!".

Ничего подозрительного. Ну абсолютно ничего! Полная тишина.

Очко играет…как симфонический оркестр.

Улица между дувалов ломается углом вправо.

"Блин! Ну и скверно же чувствовать себя на прицеле!".

"Если улица изогнулась вправо, значит нужно больше внимания уделять налево".

По обезьянам из Царандоя в этом месте уже стреляли.

"А я взводному из минбанды сорок чеков должен. Занял и не успел отдать до выезда. Вот я урод! У меня пайсы — двадцать тысяч. Отдал бы одну взводному и закрыл долг. Если убьют — стыд-то какой!".

Мы вчетвером присели раньше, чем поняли, что прозвучала короткая очередь где-то левее нас.

Та-тах.

Судя по звуку — АК-74. У духов таких автоматов нет. Значит, стрелял кто-то из наших. Ответа нет, значит, можно подниматься с карачек и идти дальше.

"Господи, дай мне прожить еще пятьдесят метров!".

"Может, мне курить бросить?".

Сто метров осталось. Пусть не сто, пусть двести, но это же пустяк по сравнению с тем, что мы уже прошли! Дальше идет земля, распаханная НУРСами. Ровненькое такое поле пушистой, не успевшей слежаться свежевывороченной земли.

"У них даже земля уродская. Песок один".

Ничего, цепь идет ровно. Было всего два выстрела в нашей роте — мой по магнитофону и из АК-74 неизвестно по кому.

"Что ж мне страшно-то как? Я же мужик!"

Мне страшно не то, что меня убьют. Мне страшно что после меня не останется на этой земле никого.

Никого не оставил я после себя — ни сына, ни дочку. Никому не передал свое имя — Андреевич. Не успел. В восемнадцать лет призвался. Не до отцовства мне было — пьянки, девочки, дискотеки. Какая уж тут семья? Ветер в голове.

"Блин, вот я дурак! Ну, почему я не вдул Светке и не обрюхатил ее? Джентльмен, хренов. Она бы уже сейчас родила. Был бы у меня в Союзе сын. А так убьют и вместо сына останется только надпись на памятнике: "Сержант Сёмин Андрей Борисович. 1966–1986. Погиб при выполнении интернационального долга". Господи! Честное слово: первое, что я сделаю после возвращения домой — это завалю Светку на диван и влуплю ей — дальше некуда. Первое, что я сделаю — я сделаю СЫНА!".

Если останусь жив, конечно.

Белая ракета?

"Что это? Неужели всё?! Неужели кончилось?"

Я не верил своему счастью — я остался живой.

"А страху-то было… Господи, прости меня за то что я Тебя отвлек. И за то, что я не верю в Тебя — тоже прости".

33. Второй этап

Талукан прочесывал не один наш полк, а вся дивизия — уж слишком большой кишлак для одного полка. Вычесали его весь. Километрах в двух от того места, где чесала моя рота, была война, но жиденькая — без минометов. Видно, вспугнули духов из укрытия и прикончили их из стрелкового оружия. Вечером после прочесывания выяснилось, что наш батальон понес потери, которые нельзя назвать боевыми.

Во время бомбово-штурмового удара свистки все-таки умудрились жахнуть по своим, попали по разведчикам и Кате серьезно раскроило голову осколком. Его увезли в госпиталь в Кундуз. Пацану оставалось два месяца до дембеля и теперь неизвестно было сколько месяцев он проваляется на госпитальной койке и оставят ли его в Кундузе или повезут оперировать в Ташкент? Понятно было, что Катины дембельский дипломат, отделанная парадка и сапоги останутся в полку, а сам Катя пойдет на дембель с пустыми руками и в том, во что его оденут в госпитале. Служил, служил человек два с половиной года и не выслужил даже платок для матери.

Обидно.

Вторая потеря была в моем четвертом взводе.

Зеленка чешется цепью. Цепь идет в линию. Идешь в этой цепи и головой во все стороны вертишь, чтобы не отстать и не вырваться вперед, а быть вровень со всеми. Оружие с предохранителя снято, палец на спусковом крючке держишь, а внутри у тебя все вибрирует от страха и напряжения. Хоть страшно, а все равно идешь, потому, что боевой приказ получен и его надо выполнять. Тебя этому учили, тебя к этому готовили. Все чувства у тебя обострены запредельно. Реакция — мгновенная, на уровне интуиции. Идешь ты и высматриваешь не только на пацанов справа и слева от тебя, не только пытаешься угадать откуда по тебе сейчас или в следующую секунду откроют огонь, но и под ноги себе не забываешь заглядывать прежде, чем поставить ногу для следующего шага. Потому что с этих духов станется и растяжкой улицу перетянуть, и "итальянку" противопехотную они для тебя не пожалеют или какую-нибудь самодельную "игрушку" установят.

Страшно чесать кишлаки. Каждый шаг дается с трудом, как последний в жизни. Ноги не хотят идти, а голова подбадривает и посылает их все равно вперед.

Наш замкомвзвод старший сержант Пименов шел как все в цепи и вибрировал точно так же как вибрировали все остальные. В руках у него был снятый с предохранителя АК-74 и палец, разумеется, как и у всех, лежал на спусковом крючке. Метрах в пятидесяти перед ним над дувалом резко показалась голова. Сержант среагировал молниеносно и именно так как и должен был среагировать — он дал очередь с рук, не целясь. А огневая подготовка в полку два раза в неделю и из месяца в месяц нам прививают навыки стрельбы из положения лежа, с колена, стоя и с ходу. И стреляют в роте после трех месяцев занятий все "на отлично", потому что никому не охота идти в наряд из-за собственного косоглазия. Если боец в состоянии с двухсот метров попасть из своего оружия в консервную банку, то в такую крупную мишень как человеческий кумпол он с пятидесяти метров не промажет даже не целясь.

Попал Саня Пименов.

Я слышал звук этой его короткой очереди "та-тах".

Прямо в голову старшего лейтенанта из особого отдела дивизии.

Секрет "что именно понадобилось комитетчику впереди нашей цепи", убитый навсегда унес с собой в могилу. Что такого замечательного и интересного он рассчитывал там увидеть никто в полку не понял. Особисты — не солдаты, они по другому ведомству проходят: КГБ СССР, а никак не Министерство Обороны. Воевать — не их работа. Делать тому старшему лейтенанту впереди нас было нечего. И рядом с нами — он тоже ничего не потерял. Его место в километре за нашими спинами. В КУНГе или особистском БРДМ. Если он решился проявить бдительность и проследить за нами: не мародерничаем ли мы, то умнее было бы "застроить" роту после того как она вернется с прочесывания и устроить тотальный шмон. А если даже и мародерничаем? Что ему: жалко той несчастной лампы, которую я у афганцев позаимствовал?

После обсуждения этого несчастного и глупого случая со своими офицерами, мы пришли к выводу, что особист погиб по собственной дурости. Если бы я вынырнул из-за дувала впереди цепи, то застрелили бы меня. Просто "на рефлексе". Для этого-то солдаты и равняются по своим соседям, чтобы от своих же пулю не словить. Закон: не теряй соседа из виду! Десять метров до него, двадцать или тридцать. Скроется сосед за дувалом — окликни голосом, удостоверься, что человек живой и идет в одну линию с тобой. Не убежал вперед и не отстал.

Нашего замка немедленно после нашего возвращения из кишлака разоружили коллеги убитого чекиста, посадили в свой БРДМ и увезли в Кундуз.

Вернулся старший сержант Пименов обратно в роту месяца через полтора — притихший и поникший. Рассказал, что из Кундуза его отправили в Ташкент, в окружной трибунал, где с ним разбирались прокуроры и особисты. Вины за ним никакой не нашли, но все это время он просидел не в санаторных условиях ташкентской гарнизонной гауптвахты.

Нас тоже допрашивали особисты, а некоторых и не по одному разу. А что могли сказать те, кто видел сам момент смерти? "Голова резко показалась над дувалом…".

Дурная голова. Ни разу неумная.

Задача: разгромить бандформирования душманов, находящиеся в горах и сопках по другую сторону талуканской долины.

Силы: геройский Хумрийский полк и наш недогвардейский трижды орденопросящий стрелецкий полчок.

Способ доставки личного состава: вертолетный десант.

Не успели мы очухаться после прочесывания Талукана как нас бросили на новую войну. Лететь мне со вторым взводом, с которым мы с Мартыном чесали кишлак. Все бы ничего, да только командир этого взвода — Малек, а это значит, что на некоторое время он становится моим командиром и прямым начальником. Прямей некуда — его приказы обязательны для моего исполнения. Исполнять — не хочется. Не исполнять — себе дороже, потому, что приказы будут отдаваться в боевой остановке и в случае их невыполнения или даже ненадлежащего выполнения при возвращении в полк я дальше Кундуза не продвинусь, ввиду того, что трибунал находится в Кундузе, а не у нас в полку.

Лететь предстояло в общем-то недалеко — через Талукан, к сопкам и горам по ту сторону долины. От силы километров двенадцать. Недобитая басмота укрылась там, и надо было закрыть с ними вопрос, чтобы, когда пойдут тяжеловозы с гражданскими водителями, на них не дунул бы даже легкий ветерок со стороны Талукана.

На девять утра Баценков назначил строевой смотр батальона, чтобы убедиться, что все летят с оружием и рюкзаками. В десять на плато стали садиться вертушки. Честное слово: я и не знал, что в Сороковой армии есть столько вертолетов — их было штук тридцать или сорок, мне некогда было считать. Плюс над Талуканом летали две пары крокодилов, наводя страх и ужас на тех, над кем они проносились. Вертушек было много, но всех, кто был отряжен на войну, они вместить были не в состоянии. Шутка ли — перевезти два полка, пусть даже и неполного комплекта. Наш полк грузился первым, Хумрийцы летели вторым рейсом. Все как и на занятиях в полку: меня втащили в салон последним, а, выпрыгнул я первым. И снова — сначала об землю ударяется приклад пулемета, через мгновение мои подошвы, и меня поочередно сверху бьют каска, броник и рюкзак.

Кувырок, полные руки и ноги колючек, пулемет к бою — и я готов прикрывать десантирование второго взвода. Единственное удовольствие от этого десантирования, что пролетали как раз над тем местом, которое прочесывали вчера. Я смотрел вниз и узнавал дом, в котором взял лампу, дорогу между дувалов, по которой шел, большое дерево, цепочку тополей, распаханное взрывами поле. Только летели мы вряд ли больше пяти минут, а вот умирать тут придется до вечера и хорошо, если обойдется без ночевки.

Я осмотрелся и понял, что прикрывать мне не от кого: внизу той сопки, на которую мы высадились, никого не было. Ни с одного ската. Бобыльков с первым взводом высадился на соседней правой сопке в полукилометре от нашей, а к нам присоединился Акимов с третьим взводом. Сейчас дождемся Хумрийцев и через полчаса двинем.

— Можно курить, — разрешил замкомроты.

Попыхивая "Донхиллом", все осматривались на местности. Сопка и без того высокая и крутая, забирала все выше и через несколько километров поднималась почти вертикально к небу — это уже горы. Так же покуривая, наши два взвода в ожидании Хумрийцев изготовились к обороне.

Так, на всякий случай.

Привычка.

Для тех, кто никогда не видел данного вида рельефа местности, докладываю — что такое афганские сопки. Это такая возвышенность. У себя, в России, мы это называем "гора". Выберите себе для наблюдения любую шестнадцатиэтажку. Отойдите от нее метров на двести-триста. Линия, соединяющая ваши окуляры с крышей этого здания — это склон сопки. Мысленно продолжите шестнадцатиэтажку в пространстве на километр и вы получите самое первое представление об относительно маленькой афганской сопке. Гребень сопки может быть шириной и метр и сотня. Высота ее может быть и пятьдесят, и триста, и более аршин. Длина до нескольких километров. Общее у них у всех одно: крутые склоны и наклон в сторону гор. Собственно, это горы оканчиваются сопками и как спрут щупальцами вползают на равнину. Сопки — это предгорье. Неравной высоты, длины и ширины тянутся они на многие километры, соединяя равнину и горы. Между сопками — ущелья. В ущельях — тропы. По ним удобнее всего идти к горам, поэтому их охотнее всего минируют наши афганские друзья.

Расстояние с нашей сопки до Хумрийского полка на другом краю плато далековато, километров семь или даже десять. Погода хорошая, как всегда солнечная, воздух прозрачный, но разобрать что-либо в той стороне, куда улетели вертушки, сложно — сливается все в неразборчивую смесь. Пыль там. Несколько десятков лопастей со свистом молотят воздух — вот вам и пыль. Если Хумрийцев в полку гоняют так же как и нас, то грузиться они будут ненамного медленнее. Стремительно будут грузиться. Не заставят ждать себя долго. Они и не заставили — вертолетная армада стала перемещаться с плато влево, к горам, если смотреть с нашей сопки.

Может и не видно было каждый борт в отдельности, но мы видели как буро-зеленые черточки, слившись в одно пятно, начали перемещаться над Талуканом в сторону соседних сопок. Черточки стали увеличиваться в размерах и вот уже скоро можно было различать отдельные борта.

Ближе…

Ближе…

Сейчас станет десантироваться Хумрийский полк и начнется…

Еще ближе. Уже можно различить пятна камуфляжа на бортах.

— Рота, становись, — скомандовал нам Акимов.

Те, кто еще не докурил вторую на этой сопке сигарету, затянулись по последнему разу и, побросав бычки, зашагали в строй. До выброски Хумрийцев оставались секунды. Два наших взвода смотрели с сопки на вертушки, ожидая команды "вперед!". До ближайшего к нам борта было вряд ли больше километра. Вот он завис над сопкой, открылась дверца и горохом посыпался десант. Всё как и у нас.

— Головной дозор… — сейчас Акимов назовет две фамилии счастливчиков.

В головной дозор обычно назначается пара человек, которые идут на полкилометра впереди основной колонны. Задача у них самая простая: сорвать растяжку, наступить на ловушку-фугас, а лучше всего попасть под кинжальный огонь засады. На звук выстрела или взрыва впереди, группа за пару секунд успеет упасть и изготовиться к бою. Задача головного дозора — своими жизнями оплатить эти две секунды.

Зная все это, почти каждый хотел идти непременно в головном дозоре. Не от избытка храбрости — просто головной дозор идет налегке, без рюкзаков. Их груз распределяется поровну между остальными. Для того, чтобы наступить на мину вовсе не обязательно иметь при себе шестьсот патронов — пяти магазинов тебе вполне хватит, чтобы продержаться до подмоги твоей роты.

Если, конечно повезет выжить.

Вертушка, которая следовала за ближайшей к нам, подлетала к сопке. Расстояние между нами и ей было километра полтора. Расстояние между ней и гребнем сопки — сотня метров, да и это расстояние быстро сокращалось. Пилот, выводя свою машину точно на место выброски десанта, сбросил скорость до малой. Когда от вертушки до гребня оставалось метров двадцать из сопки ударила очередь и прошила вертолет в упор. С такого расстояния не промахиваются. Несколько секунд вертолет висел, молотя лопастями винтов воздух, впитывая в себя душманские пули. Басмач заглох и одновременно борт обрушился вниз, на крутой склон сопки, и, вспыхнув, заскользил по склону вниз. Трое бородатых мужиков, выскочив из схрона на гребень сопки, вытаскивали наверх ДШК на треноге. Вертолет ударился о склон с высоты примерно тридцати метров. Топлива в его баках было столько, чтобы сделать еще два рейса над Талуканом, возвращая десант к броне, и вернуться на свой аэродром. Пламя охватило весь расплющенный от удара фюзеляж и разгоралось еще сильнее. Секунды назад висевшая в воздухе вертушка, вместе с изготовившимися к десантированию пацанами и экипажем, сейчас ярким факелом скользила вниз по сопке.

— Пидорасы! — это слово мы все крикнули в сторону душманов одновременно.

На ту сопку уже развернулась и нацелилась пара "крокодилов"

— Рота, становись! — повысил голос Акимов, — головному дозору начать движение.

Все еще глядя в сторону горящей вертушки, два взвода начали построение. Когда пара головного дозора удалилась на положенные полкилометра, мы двумя цепочками двинули следом. Гребень сопки вовсе не был похож на острие ножа, а представлял из себя полукруглую, почти ровную полосу шириной метров шестьдесят, идущую по всей сопке и заметно расширяющуюся ближе к горам. В каком-то месте "закругление" становилось резче и гребень переходил в крутой склон, по которому сдохнешь, забираясь на вершину.

"Все-таки неплохо, что нас выкинули вертушки. Мы бы до вечера карабкались в полном вооружении".

В головной дозор меня с моим пулеметом никто, конечно, не отправил, поэтому топал я вместе со всеми, четвертый от головы левой цепочки по краю гребня. Правая цепочка шагала по другому краю гребня. Я не засекал время, но наверное мы уже двигались вверх минут сорок и протопали никак не меньше трех километров, когда головной дозор остановился и присел. Один из дозорных, помаячив прикладом автомата, показал, что видит противника. Я не обрадовался и не расстроился скорой встрече с духами, потому, что только недавно "попал в ритм ходьбы" и следил сейчас больше за размеренностью своего дыхания, чтобы не сбить его и не устать раньше остальных. Команда "Внимание!" вывела меня из состояния самосозерцания и я глянул в ущелье между сопками.

Довольно глубокое ущелье между двух крутых склонов

По дну идет тонкая, но заметная тропка. Значит, по ней иногда все-таки ходят от Талукана к горам…

Я первый их увидел!

Я увидел тех, кого раньше меня заметил головной дозор

Головной дозор увидел их, сразу же присел на корточки и они не успели засечь наших пацанов. Я же шел на метр левее всех из нашей цепочки и, следовательно, чуть ниже по гребню, потому мне был открыт лучший обзор вниз и вперед.

— Духи, — негромко предупредил я и сел на корточки, также как чуть раньше меня сели наши головные.

Я обратил на себя внимание задних и впередиидущих — все присели вслед за мной.

Вряд ли духи успели меня заметить. Во-первых, расстояние до них было метров триста. Во-вторых я был наверху, а они шли понизу, следовательно, они могли увидеть только мою каску, но не меня всего целиком. В-третьих, я быстро присел и убрал себя из поля их зрения. Распознать на ярком солнце за триста метров бойца на вершине одной из сопок только по мелькнувшей каске — нереально.

Духов было двое. Они шли налегке, держа в руках только акаэмы. Скорее всего это был их головной дозор. Не заметив наших, они продолжали идти по ущелью вниз, к долине, а наши пацаны пропустили их на нас, не желая обнаруживать себя до срока.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — спросил я Акимова.

Замкомроты, передвинувшись к краю сопки гусиным шагом, тоже успел разглядеть этих двоих. Если за ними идут основные силы, то мы примем бой, занимая господствующую высоту и нас поддержат огнем с соседней сопки. Если их всего только двое, то и думать не о чем.

— Огонь, Сэмэн, — разрешил мне Акимов.

Я лег на живот и, не обращая внимания на колючки и острые камни, стал спускаться ниже.

"Когда я их увижу, до них будет метров двести пятьдесят. Ветра нет, следовательно поправка только на перепад высот. Выставлю-ка я прицельную планку на "двоечку". Ну, вот и они… как на полигоне. Мишень ростовая".

Мне было очень хорошо их видно обоих. Духи шли, поглядывая по вершинам сопок, но меня они еще обнаружить не успели.

"Странно, но я совершенно спокоен".

Мушка встала по центру прицельной планки, глядя аккурат в лоб переднему.

— Тра-та-та! — спела моя виолончель.

"Все-таки, нервничаю — один патрон лишний дал".

Смуглый лоб впередиидущего разорвало и залило красным. Через секунду его напарник был скошен еще из шести стволов одновременно.

"Это был мой Первый", — подумал я.

Я не первый раз стрелял по живой мишени. Но раньше я стрелял не один, а вместе со всеми. А когда ведет огонь вся рота, как тут отгадаешь — ты попал или не ты? Сегодня было мое сольное выступление и эту победу у меня никто не оспорит — моя работа!

"Не зря, не зря меня гоняли как помойного кота в учебке и на занятиях в полку. Из меня делали солдата. Солдата из меня сделали! Только что я всем доказал, что умею воевать. Я способен самостоятельно обнаруживать и уничтожать живую силу противника. А большего от меня на этой войне и не требуется. Только выживать, обнаруживать и уничтожать".

Я гордился собой.

Сотни людей из двух полков, заняв вершины сопок на много километров по фронту, двигались сейчас к горам, зорко глядя вперед и в ущелья между сопками. Пошла облава на душманов.

Начался "загон волков".

34. В раю

"С талуканской басмотой покончено"

Скорее всего именно так решило командование дивизии, потому, что на следующий день полк снялся от Талукана и продолжил свое движение на восток, в сторону Файзабада и пакистанской границы. Часа через два езды наш полк оказался в раю. В самом настоящем раю.

Вообразите себе: просторная долина со всех четырех сторон укрывалась от ветров за горными грядами. Здесь стояла какая-то особенная тишина, не тревожимая колыханием воздуха и сам воздух был другой — ленивый и мирный. Вот были бы те горы малость покрасивее, а не такие голые и дикие, да температурку бы градусов на двадцать поубавить — и получилась бы "маленькая Швейцария", до того здесь было хорошо.

Представьте себе, что вы перед въездом в эту долину несколько дней простояли возле Талукана на открытом плато под палящим солнцем, от которого не спасала даже масксеть…

Что вы приехали на раскаленной броне, подменка, в которую вы одеты, начала несколько пованивать от пота, а тело под ней уже слегка почесывается…

Почувствуйте себя хоть на минуту военнослужащим Советской Армии второй половины Двадцатого века, у которого перед глазами еще стоят недавно виденные картины сожженных хлебных полей, разрушенных плоскокрыших глиняных халуп, сбитой и сгоревшей вместе с людьми вертушки, тела уничтоженных вами собственноручно и в составе подразделения врагов и прочие яркие впечатления…

Послушайте тот шум в ушах, который появился после круглосуточной артиллерийской канонады, разрывов НУРСов и мощных авиабомб в кишлаке прямо у вас под носом, и этот шум все никак не вытряхивается из головы, сколько ей не тряси…

И тогда вы оцените, то есть узнаете цену, и этой уютной долине, и этому ленивому воздуху, и этому чудесному винограднику.

В самом деле — почти все пространство равнины, зажатой между гор, занимал огромнейший виноградник. Он уходил вправо-влево и вдаль к горизонту насколько хватало глаз и стал нашим призом за работу в Талукане.

Солдаты и виноград…

Полк охватил этот виноградник в двойное полукольцо. Полковые службы на левом фланге, второй батальон на правом, управление полка в центре. Наш героический "дробь второй" бэтээр, как имеющий самый крайний номер в ротной нумерации машин, встал самым правофланговым в роте, батальоне и полку — правее нас никого, кроме природы, не было.

Адик уткнул нос ласточки в передовой куст вражеского винограда и заглушил движки. Мы осмотрелись.

Прямо перед нами уходило налево и тянулось вдаль бесконечное поле, засаженное виноградом. Трудолюбивые афганцы прокопали зигзагами арычки так, чтобы вода подходила к корням каждого куста. На бескрайнем пространстве в землю были вколочены шесты и палки, между которыми струнами висели веревки и проволока. По этим струнам карабкались вверх густые побеги винограда, на которых свисали аппетитные гроздья иссиня-черного и зеленовато-желтого цветов. Все эти грузинские, молдавские и крымские сорта в подметки не годятся афганскому винограду. Вкуснее его, терпкого и сладкого, может быть разве что туркменский. В кожуре этого винограда много дубильных веществ, из него получается драгоценный коньяк, а вкус его непередаваем. Сочная сладость с легкой горчинкой.

Глянув на это поле и увидав, что спелого винограда хватит на дивизию и притом не на один день, наш экипаж повеселел и переглянулся между собой. Очень бы нам сейчас этот виноград оказался полезен, но мы были людьми опытными и понимали, что если сейчас спрыгнуть с брони, забежать в гущу кустов и начать хавать спелые ягоды гроздьями, обливаясь сладко-терпким соком, то максимум через час можно ждать первых позывов, которые вызывает дизентерия. Поэтому мы спокойно продолжили свою рекогносцировку на местности. Адик знал куда ставить бэтээр: метрах в двадцати от носа стояли шесть тонких яблонек, но яблок на них было завались — спело-желтых, хоть и некрупных.

Два — ноль в нашу пользу!

Справа, метрах в десяти от борта, высились три огромных… дуба? Толстая и грубая кора, вся потрескавшаяся от солнца и времени. Широкие, в три обхвата черные стволы. Крепкие кряжистые ветви, несущие густо-зеленую пышную крону…

Не видал я в Афгане дубов. А те три дерева были не дубы, а тутовник или шелковица. У этого дерева два названия. Если кто-то никогда не видел шелковицы, то представьте себе "у лукоморья дуб зеленый", сказочно огромный, только вместо желудей на его высоких ветвях растет малина. Ягоды тутовника похожи на нашу малину, только вытянуты в длину и темнее цветом. На вкус они кислее и жестче, но все равно очень вкусные. Эти ягоды кроме солдат Советской Армии любит тутовый шелкопряд и будь сейчас в Афгане мир, то под этими самыми деревьями можно было бы наладить производство натурального и потому дорогого шелка.

Есть в этих ягодах одно коварство — их можно кушать, но после них нельзя пить воду. Только чай. Иначе, последствия будут те же, что и после немытого винограда.

Сразу же за тутовниками стремительно неслась неширокая быстрая речка, давая хрустальной прозрачности радужные брызги. Три могучих дерева росли прямо на ее берегу.

Вот так!

У всех в полку только виноград, а у нас и виноград, и яблоки, и тутовник, и речка!

— Ур-р-р-а-а-а! — мы сиганули с брони и понеслись в атаку, на ходу расстегивая пуговицы.

Подменки и ботинки в беспорядке разбросаны по земле, а мы радостные что вот сейчас-то уж смоем с себя вонючий пот и охладим свои организмы, стремительно влетаем в воду… и еще быстрей вылетаем из нее

Вода, сволочь, оказалась ледяной!

На улице — полтинник, а тут натуральный лед. В той стороне откуда текла река стояли высокие горы, никак не менее трех тысяч, и вода по руслу текла ледниковая. С температурой тающего ледника. Перепад температур воздуха и воды был сумасшедший и мы, опечалившись, довольствовались только тем, что совершили обряд омовения по мусульманскому обычаю.

А наши потные подменки река сама постирает. Мы кинули их в русло возле берега и привалили камнями, чтобы не унесло течением.

После обеда пришли Адам, Аскер и Леха. Их бэтээр стоял в зоне взаимной видимости и они смекнули, что наш экипаж устроился гораздо комфортнее. Они, будто без всяких намерений, поглядывали в сторону яблонь, но поздно — урожай с них мы уже сняли весь.

— Пацаны, давайте жить коммуной? — предложили они.

— Давайте, — без вопросов простодушно согласились мы.

— Тогда поделитесь яблоками!

Ну так я и знал!

Как только от черпаков требуется что-то пожертвовать, то "давайте жить коммуной". А как только у дедов у самих что-нибудь "высверкнет" вкусненькое к столу, то им сразу становится как-то не до черпаков и они забывают их позвать на случайный достархан.

Жить в такой коммуне мне не нравится.

— Хорошие вы пацаны, — вздохнул Шкарупа, — но этот номер у вас не пройдет.

Я поддержал Шкарупу:

— Уроды вы, вот вы кто, — заявил я, не повышая голоса, трем хитрым азиатам, — Вы в Айбаке выцыганили у нас старшинский сахар, бухала вся рота, а две недели подряд на тумбочке пришлось нам стоять. Хрен вам, а не яблоки.

Среднюю Азию так просто с толку не собьешь. Опять в три горла пошло уже привычное и надоевшее:

— Да ладно вам…

— Свои же пацаны…

— Вместе службу тянем…

— Сегодня живем, завтра нет…

Мне больше не хотелось их слушать, я посмотрел на Шкарупу, Елисея, Мартына и Саню. Все они пожали плечами, а Шкарупа вообще отвернулся, предлагая мне самому принять решение.

Я полез в десантное.

— Держите, — отдал я им десяток яблок, — у нас не больше осталось. Смотрите сами какие деревья маленькие.

— Ташаккор! — засклабились трое узкоглазых коммунаров, — Мы знали, что вы — настоящие пацаны.

Настроение упало.

— Коммуна, коммуна, — Олег Елисеев выпустил дым и сплюнул, — в гробу я видал такую коммуну.

— Зря ты, Сэмэн, им яблоки отдал, — не одобрил меня Мартын.

— Да пусть подавятся! — я и сам знал, что зря.

К своим девятнадцати годам у меня только три достижения: выполненный кандидатский норматив по военно-прикладному спорту, воинское звание сержант и пяток воинских же специальностей. Ни одно из этих достижений мне не пригодится в моей будущей гражданской жизни. Больше того, ни к одному из этих достижений я не стремился самостоятельно, а меня гнали к ним из-под палки, хитро обозвав эту палку "воинской дисциплиной", "интернациональным долгом" и "армейской субординацией". Если я в учебке не укладывался в нормативы, то проводил лишние два часа на спортгородке, занимаясь до одурения и полного истощения сил. Если я на полигоне стрелял хуже всех или на кроссе прибегал последним, то этим же вечером шел в наряд по роте. Поэтому, я очень быстро научился стрелять не хуже всех и кроссы пробегал первым, волоча молодых воинов на финиш за руку.

Но полного понимания жизни, а главное — понимания людей и способности предугадывать их поступки я за год службы в Армии так не приобрел.

Примерно за час до того как станет темно, к нашему экипажу снова пришел Аскер и пригласил нас, то есть старшие два призыва, на свой "дробь первый". Мы отпросились у Акимова "на часок", пообещали вернувшись "дыхнуть" и, нагнав на Адика и Арнольда страху черпаческой лютостью и даже "проверив фанеру" у обоих, чтоб службу несли бодрее, мы пошли вслед за Аскером.

Картина, которая нам открылась у борта "дробь первого" породила во мне желание извиниться перед Адамом, Лехой и Аскером за то, что я пожалел для них яблок, но я сумел удержать в себе это желание, так же как уже второй год привычно сдерживал все нормальные человеческие побуждения вроде "милости к падшим".

На башне "дробь первого" сидел их водитель в бронежилете и каске и, держа автомат на коленях, рубил фишку.

Их единственный дух разламывал на дрова снарядный ящик.

Леха Адаев выкопал ямку для костра, аккуратно переложил ее пулеметными шомполами и попросил слить ему на руки.

Адам дощипывал курицу. Тушка была уже почти готова, оставались только перья на шее и немного на боках. Две других курицы лежали уже ощипанные на целом снарядном ящике, который пристроили вместо кухонного стола.

Аскер, приведя нас, закурил, равнодушно глядя на всю эту возню.

Глядя на добычу коммунаров у меня появилась мысль, что раз уж мы сюда притащились, то неплохо было бы дойти до минометчиков и попросить у них немного дров по старой дружбе. Под Талуканом они ночами навешивали осветительные мины, следовательно, пустых ящиков у них должно быть в избытке… если только кто-то более проворный нежели я их уже не выпросил. Но от ящиков я снова вернулся к курам и спросил:

— Откуда дровишки?

— Цх, — сказал Адам.

— Из лесу вестимо, — докончил фразу Леха.

— Не, — рассмеялся я, — ну, серьезно, мужики. Откуда дичь?

— К Адаму жена приезжала, — продолжал прикалываться Леха.

Аскер внес ясность:

— Вон тот кишлак видите?

Не дальше километра от виноградника действительно стоял кишлачок, который был виден и с нашего бэтээра.

— Ну… — я кажется начал догадываться, но стрельбу бы мы услышали.

— Кишлак — мирный. Грабить нельзя. На КП полка сидят особисты. В случае чего — "Термез, тюрьма номер восемь", как любит говорить Плехов.

— А вы?

— Адам сходил в разведвзвод, взял у земляка АКМС с ПБСом, а мы с Лехой сходили в разведку. А там, за кишлаком, куры пасутся и народу — никого. Щелк-щелк — никто ничего не слышал. Только от затвора звук. Мы похватали тех кур и тягу. Одну сейчас съедим, одна — вам на бакшиш, одна — нам на завтра.

"Не так уж и плохо жить в коммуне".

Леха помыл руки, достал казанок, муку и вскрыл цинкорезом банку сгухи.

— Леха, ты пироги с курицей будешь печь? — спросил я его.

— Нет, — мои мечты о пирогах оказались пустыми, — Я хочу куриную суп-лапшу.

— А сгуха тебе зачем?

— Лапшу делать.

— Она же сладкая будет!

— Не будет, — успокоил он меня, — Я же не всю банку лить буду. Только для цвета, чтоб не на одной воде.

— А морковь у вас есть?

— Все есть. И морковь, и лук, и лавровый лист. Мы обозникам сказали, что два дня пока стоим тут не будем получать котловое. Они нам все продукты в сыром виде оставили. Им же лучше — на одну позицию меньше объезжать.

Мне стало интересно:

— Можно тебе помочь?

— Можно. Я уже помыл руки и больше пачкать их не буду. Я сейчас буду тесто месить, а ты пока протри ресничку и одну ракету, чтоб я смог тесто раскатать и нарезать.

Взяв более-менее чистую тряпку, я на всякий случай протер обе реснички, которыми закрываются лобовые стекла на бэтээрах и одну сигнальную ракету, которая таким образом из боеприпаса была разжалована в скалку.

Пусть армейский казанок куриной лапши был поделен на два экипажа и добавок не получилось. На второе была каша с мясом и с луком, приготовленная во втором казане и все равно голодным не остался никто. Зато, у нас была домашняя пища!

Прямо посреди войны.

Ели уже в темноте при свете синей лампочки десантного отделения. Я хлебал из армейской гетинаксовой тарелки свою порцию и вдыхал аромат, простой и понятный аромат куриного супа с домашней лапшой, который на гражданке варила мне моя мама и который я не ел уже второй год.

Ворочал ложкой, думал о маме, о доме и, конечно, расчувствовался. Не до слез на глазах, но в груди ёкало.

Спасибо пацанам с "дробь первого".

Акимова мы удивили тем, что явились нешумные. Наверное не у меня одного ёкало от домашнего, поэтому никто из нас не разговаривал и не прикалывался как обычно. Молча шли, молча подошли и Арнольд, рубивший фишку, окликнул нас только метрах в двадцати от машины.

Заместителю командира пятой роты старшему лейтенанту Сухопутных войск Акимову была предъявлена трофейная курица как оправдание нашей задержки. Спать старлей укладывался в недоумении и тревоге от нашего необычного поведения и пока мы с Мартыном стояли на фишке свои часы, мы слышали как командир ворочается на передних сиденьях внутри бэтээра.

Назавтра был второй и последний день нашего пребывания в раю.

Мы варили компот из винограда и тутовника, заливали в термоса и гандоны вкусную воду из горной речки. Мартын первым обнаружил в ней речных крабов — маленьких и белых. Больше часа мы до ломоты в костях выуживали их да еще пытались поймать горную форель, но рыбок мы только за хвостики потрогали, а крабиков наловили всего пять штук. Запекли их в костре и съели как деликатес.

Речка отстирала наши подменки, а мы смыли с себя пот, вымыли головы и даже побрились от избытка воды.

Санитария. Обычный быт.

Что в долгом турпоходе, что на долгой войне…

Еще в Талукане я позаимствовал два глиняных кувшина и мы набили их и все что только можно вымытым в речке виноградом. На этом наш отдых в раю закончился. Короткий, как и эта глава.

35. ДШБ

— Ну, что, орлы, — Бобыльков с лермонтовскими усиками на румяном лице красовался перед строем, — отдохнули?

Обожравшаяся виноградом и опившаяся компотом, заметно посвежевшая за двое суток пятая рота ответствовала в том смысле, что "спасибо, конечно, за передышку, но мы готовы отдохнуть тут еще недельку, до полного истощения виноградника".

— Будем жирок сбрасывать. Сегодня идем в горы. Построение батальона в десять ноль-ноль, то есть через полтора часа. Старшине выдать личному составу сухпай на трое суток. Все берут с собой два бэка. Снайперы и пулеметчики — полтора бэка. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было: мы понимали, что из полка нас вывезли не виноградом угощаться, а совсем для других дел.

— Сообщаю, что вместе с нами сегодня будут работать ребята из ДШБ. Все знают что такое ДШБ? Очень прошу вас не уронить честь нашего доблестного полчка и нашей пятой роты. Не опозорьтесь сегодня, мужики. Вольно, разойдись.

Ух ты!

ДШБ!

У нас перехватило дух. Да кто же в Афгане не знает что такое ДШБ? Десантно-штурмовая бригада. Былинные витязи. Суворовские чудо-богатыри. Отъявленные псы войны, приносящие с заданий в своих зубах связки душманов и разрывающие их напополам.

Вот что такое ДШБ!

Если и есть на свете служба, так это только и исключительно в десантно-штурмовой бригаде!

А мы… Что — мы? Мы захолустный и скромный мотострелецкий полк. Хвастаться нам нечем, никакими такими особыми подвигами. Стоим почти возле границы с Союзом, в каких-то ста километрах от Моста Дружбы. Самый дальний полк в дивизии. Глухомань, даром, что трасса Хайратон — Кабул в двух сотнях метров от полкового забора проходит. Ничем мы не блещем и даже не выделяемся. Ну какой же это подвиг — колонны сопровождать? Получают офицеры и пацаны ордена и медали, но никто в полку их героями не считает — нормальные мужики вот и все. Никакие они не герои. Или что тут героического — глотать пыль в Балхе или под Хумрями? Ничего в этом героического нет, работа у нас такая. Пусть и надоевшая, но — работа.

А ДШБ — это ДШБ!

Там до дембеля едва ли каждый второй доживает. Зато у тех, кто выжил, ордена — в два ряда. ДШБ месяцами с операций не вылезает, крошит духов в капусту и освобождает от басмоты целые провинции. Конечно, мы рядом с ними — щенки.

Молокососы.

"Сегодня работаем с ДШБ", — думал я, собираясь на войну, — "Блин! Только бы не опозориться! Эти ребята к горам привычные. Поди, как сайгаки скачут. То, что я сдохну, но за ними не угонюсь — это факт. Но ведь и отстать можно по-разному. Можно на полкилометра отстать, а можно и на все три. Полкилометра мы за счет отдыха наверстаем… А как они воюют? Не удивлюсь, если они одной очередью двоих духов прошивают. Еще бы! Боевой опыт. А мы — пехота тупорылая и больше нет никто. Куда нам за ДШБ угнаться?".

Была бы у меня возможность, я бы поблагодарил мужиков из Управления Тыла Министерства Обороны за две хороших вещи: "рюкзак экспедиционный" и БВД — боевая выкладка десантника.

Тот, кто кроил бэвэдэшку, явно знал толк в войне и понимал что нужно солдату на войне. Два куска парусины цвета хаки с вырезом для горла скреплялись на плечах шнуровкой, продетой через стальные колечки. Шнуровку можно было ослаблять или подтягивать. Под шнуровкой через плечи шли широкие и мягкие тряпичные лямки, которые не впивались и не резали плечи и ключицы. Это очень важно, когда несешь большой вес. Спереди и сзади на бэбвэдэшке были предусмотрены кармашки для всего, что солдат несет на себе: для магазинов, ракет, гранат, запалов, огней, дымов, воды. Спереди и сзади понизу шли тесемки, на которых можно удобно подвесить плащ-палатку и саперную лопатку. Большинство пацанов оставляют лопатки на броне, но мне в горах под Хумрями пришлось под внезапным обстрелом срочно насыпать себе бруствер, чтоб спрятаться от пуль, а лопатки при себе у меня, разумеется, не было. Бруствер я накопал коробкой от пулемета, погнул ее, правда, но урок запомнил. И вся пятая рота запомнила этот урок. Поэтому, хоть и лишний вес, но лопатку я возьму и подвешу ее сзади на тесемках. А самое главное, что бэвэдэшка подгоняется по фигуре шнуровкой на плечах и по бокам. И не соскользнет с тебя, и вес по тебе распределит равномерно — ни вперед, ни назад тебя не качнет. Очень ценная вещь.

Рюкзак экспедиционный — обыкновенный гражданский рюкзак. Большой и удобный. Со шуровкой по бокам и вытянутый вверх. Это удобно — груз распределяется вертикально, близко к позвоночнику и не тянет назад при ходьбе. Он такой объемистый, что если меня сложить втрое, то я там вполне помещусь.

"Ну, что мы там с собой возьмем? Полтора бэка? Тыщу патронов? И как я их потащу?"

Я начал сборы с того, что переменил трусы на чистые и сменил носки.

"Воды — три литра и ни каплей меньше!".

Сухпай нам выдали горный. От общевойскового он отличался меньшим весом и большей калорийностью. Две баночки размером как Si-Si, в одной — фруктовый суп, в другой овощное рагу.

Тот, кто не служил в жарких странах, тому непросто понять прелесть фруктового супа. На жаре не хочется есть. Есть не хочется, а силы нужны. Силы нужны, а в рот ничего не лезет, только питье. А вот фруктовый суп — это и еда и питье в одной банке. Рис вперемешку с яблоками, черносливом или грушей в собственном соку. Взболтнул, опрокинул в себя — и поел, и попил одновременно. И жажду утолил, и сил прибавил. Мудро придумано.

Мясных консервов в горном сухпае меньше, зато есть соленое сало и сгущенка в маленьких плоских баночках. Сало уже порезано пластами. Вместо хлебцов пачка галет, пресных, но калорийных. Есть сухой спирт, чтобы разогревать пищу холодной ночью, коробок обыкновенных спичек и три "охотничьих" спички, которые горят на ветру. Горный сухпай вкуснее и калорийней общевойскового, но выдают его не каждый день.

"С водой и хавкой разобрались. Одеяло — в рюкзак и поближе к спине. Плащ-палатку — туда же. Сэкономим вес на гранатах — возьму всего одну эфку. Тысяча патронов…. В ленте — сто двадцать пять. Восемь лент. Лент у меня столько нет. Половину патронов придется нести в пачках. Винтовочный патрон весит 18 грамм. 18 х 1000 = 18 килограмм. Я столько не донесу. Да еще в горах, при разреженном воздухе. У меня вдобавок каска и бронежилет. Разумно будет, если я сокращу количество патронов до шестисот".

Через сорок минут я был "уложен" и готов встать в строй. Оставшееся до построения батальона время было потрачено на то, чтобы поесть горячей пищи, попить чайку с конфетками и покурить с теми, кто оставался на броне.

Из-под масксети мы увидели как в нашу такую уютную долину втягивается чья-то колонна. Даже издалека было видно, что колонна не на БТР и не на БМП. Это не Хумрийцы и не Кундузцы. Когда пыль стала подниматься ближе к нам, мы смогли разглядеть, что это БМД — боевые машины десанта.

БТР и БМП, в отличие от БМД, не предназначены для выброски с воздуха. Поэтому сконструированы как добротные машины для выполнения широкого круга задач. В них даже можно жить, и не просто "жить", а жить даже с некоторым комфортом. В БМД все преимущества "сухопутной" боевой техники принесены в жертву весу. Облегчение веса было оплачено снижением боевых качеств. Взять хотя бы пушку: на БМД стоит гладкоствольная пушка, стреляющая одиночными выстрелами. На пехотной БМП-2 стоит пушка меньшего калибра, но стреляющая очередями снарядами, которые подает лента. Пока "закидной" бээмдешки будет подавать снаряд в казенник, его пехотные коллеги успеют сделать 30–40 выстрелов. Словом, БМД — это не та машина, о которой можно говорить всерьез. Странно, что командование ВДВ не смогло пробить для своих орлов нормальную технику.

— Все, кто в горы — на построение, — скомандовал Акимов.

"На построение, так на построение", — я перекинул через голову броник, утянулся сверху бэвэдэшкой, взял в одну руку свой пулемет, а в другую каску и пошел туда, где Баценков строил наш батальон.

Колонна ДШБ, двигаясь на сближение с нами, медленно пропылила в десятке метров от строя второго батальона.

"Да уж… Кого угодно ожидал я увидеть, только не это", — разочарованно думал я, глядя на "псов войны" и "чудо-богатырей", сидевших на броне БМД.

Разочарование мое станет понятнее, если я объясню свое место в роте. При росте в 185 см я стою по ранжиру двадцать шестым от правофлангового, в середине строя нашей роты. У нас есть пацаны и 190 и 192 и больше. Вот такие вот горные егеря. Правофланговый Арнольд вымахал на 196, потому что слушался маму и хорошо ел кашку. Или просто в Прибалтике с продуктами проще. А нам сейчас показали каких-то… задохликов. Карикатуру на бойца.

"Черт его знает! Причем тут рост?", — оправдывал я дэшэбэшников, — "Может, они при таком росте — жилистые и выносливые как вьючные ишаки? Может, это я такой дохлый, что стараюсь не брать с собой больше двадцати килограмм, а у них там любой грузит на себя полтинник?".

Никакого чудесного преображения задохликов в орлов не произошло и тогда, когда ДШБ стал строиться напротив нашего батальона. Мы смотрели на них и глаза у нас лезли на лоб.

"Ну, ладно, мы — пехота. Какой с нас спрос? Мы — не герои. Но эти-то!.."

У тупорылой пехоты — и БВД поверх бронежилетов, и "рюкзаки экспедиционные", в которые полверблюда уложить можно, и весу на плечах по полтора пуда, а у этих… обыкновенные солдатские вещмешки, у которых из горлышка торчат рукоятки саперных лопаток. Устав отнюдь не предусматривает, чтобы солдат срочной службы обрастал барахлом, поэтому солдатский вещмешок вовсе не гигантских размеров. Все, что наложено в плотно набитом вещмешке, я спокойно сумею рассовать по карманам и за голенища сапог. Много в вещмешок не положишь…

"Как же они собираются воевать?!"

При построении "боевиков" из ДШБ второму батальону стало понятно, что не мы приданы в помощь, а к нам на подмогу прибыл Царандой в советской форме и с кокетливо проглядывающими из-под хэбэшек бело-голубыми треугольничками тельников.

"Ну, да. Тельники под хэбэ в такую жару — самое то…".

— Батальон, смирно! — команда Баценкова прекратила разглядывание чужаков не из нашей дивизии, центром внимания стал комбат, — слушай боевой приказ…

Что-то я слушал, слушал и ничего хорошего для себя не услышал. Мы не идем в горы, мы летим в горы. Это плюс. Минус в том, что вертушки подкинут нас только на две тысячи метров, потому, что выше нет удобных для десантирования площадок. А нам нужно подняться на две семьсот. В километрах пути это расстояние может быть и три, если подъем крутой, и семь, если подъем более-менее пологий. Первоначальные планы вроде того, что мы помогаем десантникам уже переиграны. Основная работа — на нас. Там, высоко в горах большая база и учебный лагерь духов. На ту базу из Пакистана караванами завозится оружие и продовольствие. Из той базы мины и прочие нехорошие вещи расползаются по всему Северу, вплоть до Балха. Сколько там тех душманов — точно неизвестно. Никто их не считал. Может, триста, а может и семьсот. Агентурные данные недельной давности, а конкретное количество душманов на базе зависит от того, сколько из них спустилось вниз, в свои кишлаки и сколько из них сейчас вышли на установку мин или на охоту за нашими вертушками.

— Чем больше мы их набьем, тем лучше, — подытожил комбат.

"Ну, вроде все верно", — про себя согласился я с майором, — "если мы их прихлопнем всех разом, то ненужно будет бегать по сопкам и отлавливать их кучками по шесть человек. Вот только есть некоторая разница: триста против трехсот или триста против семисот".

Между гор есть неширокая лощина, в которой и прячется база. Работать с вертушек нельзя — подход только с одной стороны и на склонах установлены четыре ДШК караульных постов. Свисткам тоже работать нельзя — слишком высокая скорость и слишком маленькая цель, тем более, зажатая между гор и замаскированная от наблюдения с воздуха. Летуны ее просто не увидят, а бомбить по квадрату нет смысла — 99,9 % ударной силы примут на себя склоны гор.

— Если мы решим боевую задачу как надо, — комбат проходил вдоль строя и осматривал каждого солдата и офицера, стоящего в строю, — то на этой армейской наш полк ставит точку. До будущего года для нас тут работы не будет, а оставшиеся две недели мы будем стоять на блоках и отдыхать. Вопросы?

— Никак нэ-эт, — протянул строй батальона.

Мы подтягиваемся до отметки 2.700, изготавливаемся к атаке и сверху обрушиваем в лощину ярость богов на головы диких мусульман.

Дэшэбэшники, действуя одновременно с нами с этой же отметки, берут под контроль верхА — главным образом четыре ДШК, о которых сказано в разведданных, и прикрывают нас сверху.

Сроку у нас — сегодняшний световой день. Не управимся до темноты, так уж лучше бы и не пытались. Духи в темноте перещелкают нас как семечки. Завтра вертушки снимут нас с того самого места на которое высадят сегодня, а сухпай на три дня вместо двух — на всякий непредвиденный случай.

"А вот и вертушки. Что-то их опять много, как под Талуканом".

Все вертушки не смогли сесть в долину за неимением достаточного места — восемь пар продолжали ходить широкими кругами в котловине между гор. В эти вертушки сядут дэшэбэшники, а наш батальон уже начал погрузку в те, что приземлились и меня ждут пацаны второго взвода — по расчету я сажусь последний, как самый тяжелый.

Перед тем как строй распался, мудрый Шкарупа протянул мне коричневый катыш величиной со спичечную головку — ханка.

— Зачем? — не понял я.

Я действительно не употреблял этот наркотик — слишком сильный для меня.

— Держи, — наставал Коля, — когда совсем невмоготу идти будет, кинешь под язык с кусочком сахара.

— А я не забалдею?

— Держи, тебе говорят, — Шкарупа сунул мне ханку в кармашек БВД.

Будто подслушав наш разговор к нам подошел Акимов:

— Четвертый взвод, у всех при себе промедол есть?

"Война началась с наркоты…", — подумал я пошел грузиться в вертушку.

Десять минут удовольствия от полета…

Хотя, какое это удовольствие сидеть на жестком ребристом полу вертолета, опираясь спиной на свой собственный "рюкзак экспедиционный", а этот рюкзак в свою очередь тоже упирается в кого-то еще. Второй взвод, груженый рюкзаками и оружием как и я, набился в вертушку вовсе не в полном составе — отсутствовали молодые, водители и башенные стрелки. Повезло тем, кто по расчету запрыгивал первым — они сидели на скамейках вдоль борта.

Десять минут сомнительного удовольствия от полета под звериный рев мощных движков и… все те же прелести десантирования — впечатал подошвы в грунт, получил сверху по спине и по загривку каской, рюкзаком и бронежилетом, перекувыркнулся, изготовился к стрельбе.

— Живее, живее, мальчики! — подбадривал нас Бобыльков, — Становись. Марш. Смотрите, четвертая рота уже на тропу выходит.

Широкая площадка посреди высоких гор — трехтысячников. С площадки вниз и вверх ведет заметная, хоженая тропа. На эту тропу в затылок друг выходят пацаны четвертой роты и начинают подъем. Четвертая рота высадилась раньше нас и раньше нас выслала головной дозор, а это обидно, потому, что пятая рота — лучшая в полку, а в четвертой служит одно сплошное чурбанье. Пришло к ним в феврале и мае пополнение, много славян, но сегодня молодых в горы не взяли.

"Моя очередь", — я тоже вышел на тропу и пристроился за два метра от впередиидущего, "а вот интересно: мы на семьсот метров за сколько поднимемся? За час или за два?".

Я уже считал себя старым и опытным солдатом. Еще по своей первой операции на Балхе я знал, что автомат начинает мешать где-то на втором километре пути. Перевесишь его с правого плеча на левое, потом перекинешь автоматный ремень через шею, наконец, в руках его понесешь — и все никак не подберешь для него удобного положения. Автомат оттягивает то одно плечо, то другое, то шею.

"Это автомат, который весит три-шестьсот. А моя виолончель — одиннадцать!", — пулемет начал мне мешать уже через две сотни шагов, — "Хуже нет — носить на себе пулемет. Даже минометчикам, с их плитами и трубами, и то легче. Хотя нет, хуже всего — нести в руке тяжелую коробку от АГСа".

Когда я был еще духом, а Полтава дедом, он научил меня "затачивать" сапожки. В обыкновенный бритвенный станок вставляешь лезвие "Нева" и аккуратно срезаешь край подошвы, выводя ее на конус. Подошва принимает вот такой вид: \__________/ и хорошо входит в гравий. Поставил ногу — как сваю забил. Не колыхнется нога. Не только у меня — у половины полка такие подошвы. Вторая половина в кроссовках, но я не доверяю этой обуви.

"А что я, собственно, расстраиваюсь из-за своего пулемета?", — мерность и монотонность ходьбы наталкивала меня на рассуждения, — "Может быть ПК покажется кому-то слишком тяжелым, но у автоматчиков и снайперов в рюкзаках по две мины. Каждая мина весит три килограмма, значит, я несу такой же вес как все".

Я подобрал дыхание под правую ногу. Назло Строевому уставу Советской Армии, который заставляет всех военных начинать движение непременно с левой ноги.

Шаг правой.

Подошва врезалась в камни.

Начало вдоха.

Перенос веса вперед

Шаг левой.

Другая заточенная подошва встала на место.

Продолжение вдоха.

Перенос веса вперед.

Снова шаг правой

Начало выдоха.

Перенос веса вперед.

Шаг левой.

Выдох.

Размеренно. Небыстро. Стараясь не напрягать ноги и не делать широких шагов, чтобы не сбить дыхания.

Впереди меня длинная цепочка пацанов — разведвзвод, четвертая рота и первый взвод нашей. Только каски выглядывают из-за рюкзаков. Я обернулся назад и увидел ниже себя цепочку еще длиннее. Если смотреть с лица, то рожи у всех потные и грязные, а взгляд отрешенный. Каждый идет и мерно дышит в такт шагам.

"Только бы не сбиться с дыхания. И не пить! Глоток воды на такой жаре тут же выйдет пСтом и обернется слабостью через полминуты", — тут же, "на автопилоте", сработала привычка задавать неподходящие вопросы и я сам себя лукаво спросил, — "А если чай? У меня сзади на ремне болтается фляжка со сладким чаем".

Про сахар это я вовремя вспомнил, потому что силы начали подтаивать, я все-таки не альпинист-разрядник. Как и советовал Шкарупа, я закинул под язык кусочек рафинада и катышек ханки. Ханка была горькая, поэтому, сахар не был лишним. Вместе с сахаром мне в организм попадет немного углеводов для придания сил, а вместе с ханкой, черт его знает что попадет? Наркота, она и есть — наркота.

"Но я же не по вене ее ширнул"? — нашел я оправдание.

"Скучно, скучно вот так идти. Два шага — вдох, два шага — выдох. Хоть бы уже обстреляли, что ли?".

Я представил, что когда послышатся первые выстрелы, то смогу рухнуть в колючки и камни, выставить впереди себя рюкзак и начать отдыхать. Пулемет я к бою, конечно, приготовлю и даже огонь открою, но сначала я упаду!

Никаких выстрелов не было, батальон продолжал подниматься в горы.

Размеренно.

Дыхание под шаг.

"Все-таки, в горах легче, чем в сопках. В сопках вверх-вниз, вверх-вниз. Голеностоп устает. А в горах подобрал дыхание, вошел в ритм и ступай себе… как ишак".

Ханка начала действовать. Уже и рюкзак не тянул мне плечи, и пулемет почти не мешал Я парил сантиметрах в пяти над землей и не знал устали.

"Вес уменьшился, а голова у меня свежая", — удивился я особенности наркотического воздействия, — "Я же не пьяный иду. Все-все соображаю и все понимаю".

Шаг правой.

Подошва врезалась в камни.

Начало вдоха.

Перенос веса вперед

Шаг левой.

"Сколько я уже сделал этих шагов наверх? Две тысячи или три? И скоро ли эта отметка — 2700?".

Много я сделал тех шагов. И все — в гору.

"Не понимаю я тех идиотов, которые ездят отдыхать в горы! Глупый отдых. Лично я, когда уволюсь на гражданку, двадцать лет ни в какие горы не сунусь. Мне на них даже издалека смотреть противно! В этой стране куда не посмотри — кругом одни горы. Зачем тут только люди живут?".

Хотелось отдохнуть. Начали уставать ноги и шея.

"С одной стороны, привал был бы очень вовремя. С другой стороны — время дорого. Нам духов надо расколотить еще дотемна. Желательно, хотя бы за час до темноты, чтобы было время оборудовать ночевку, а то копать в темноте…".

Монотонный шаг и размеренное дыхание во взаимодействии с дикой жарой отупляли совершенно.

"О чем бы мне подумать, пока идем?", спросил я сам себя, — "О доме не хочется. О бабах?.. Много ли я их знал, чтобы судить о них? Стих, что ли какой-нибудь вспомнить, проверить память? Или еще лучше — спеть!".

Хорошая мысль!

И я запел про себя популярнейшую песню культовой для молодежи 80-х группы:

Забы…

Шаг правой ногой.

…тую пес…

Шаг левой ногой.

…ню по…

Правой.

…ет ми…

Левой.

…номет

Слова песни были несколько переделаны и приспособлены к специфике нашей службы, но мотив был подходящий. Песня отлично ложилась под шаг.

Может забежать за броню?

В люк упасть? Но толку от этого нет.

Если ДШК подпоет ему,

То мы не увидим с тобою рассвет.

* * *

На следующий день после полудня батальон спускался с гор.

Мы выполнили боевую задачу — база была разгромлена, все, что могло гореть — было сожжено, все, что не могло гореть, все дыры и норы — взорваны.

Восемь человек из нашего батальона выполнили Присягу до конца.

До капельки. До вздоха.

Их лежащие на плащ-палатках тела несли на своих плечах стрелки и снайпера.

Семь солдат и один офицер.

"Герои" из ДШБ сдохли на подъеме. Даже неся легкий груз в своих тощих вещмешках, они сдохли! То ли много молодых потянули в горы, то ли с физподготовкой у них было не ахти. Комбат не мог ждать, пока дэшэбэшники отелятся с подъемом и начал атаку без них: минометчики кинули мины, в воздух взвились "три красных свистка" и понеслось…

Из нашей роты погибли лейтенант Тутвасин и рядовой Юра Пауков — мой однопризывник из первого взвода. Они погибли при штурме базы. Вместо двух рот дэшэбэшников наверху оставались только наши агээсчики и минометчики. Обеспечить нормального прикрытия, уверенно и быстро "погасить верха" они не могли. Душманские ДШК были, конечно же, "погашены", но перед тем как умолкнуть они все-таки успели выпустить несколько лент по нашим атакующим цепям.

Наши потери могли бы быть меньшими, если бы "братья по оружию" не "умерли" на подъеме и не подставили нас. Хотя бы часть огня на себя оттянули…

Мы не злились на дэшэбэшников — у нас на это не было сил. Мы спускались по той же тропе, по которой вчера с такой мукой поднимались до отметки 2700. С собой на растянутых плащ-палатках мы несли своих убитых и раненых, нам нужно было донести их до вертушек. Родители пацанов должны похоронить своих детей по обычаям, в которых те выросли — без разницы, христианским или мусульманским.

Я больше не пел и не декламировал стихов про себя, я вообще ни о чем не думал, только мрачно смотрел себе под ноги, на острые камни и такие же острые колючки и пытался подсчитать сколько мне еще отмерено той тропы. Усталость свинцовой тяжестью наливала мне ноги и плечи, и сил думать еще о чем-то у меня не было. Мысли мои были кратки и примитивны:

"Вот тропа".

"Впереди шестеро пацанов тащат Тутвасина".

"Примерно через час мы должны выйти на ту площадку, на которую нас вчера закинули вертушки".

"Примерно через час кончится эта мука".

"Господи! Как же я задолбался!"

"Я и не подозревал, что бывает такая усталость… смертельная. Когда лечь и умереть кажется проще, чем дойти".

Вертушки сняли нас, но высадили не в ту живописную долину, полную воды и винограда, а на трассу Кундуз — Файзабад между Талуканом и Кишимом. Водилы и башенные пока нас не было перегнали броню туда. Две колонны, наша и десантно-штурмовой бригады, стояли по разным сторонам дороги. Наша колонна головой на Файзабад, дэшэбэшники — на Кундуз.

Усталость была такая, что я еле дошел на непослушных ногах от вертушки до ласточки. Я уже не слышал ничьих команд. Офицеры устали не меньше нашего, и сил командовать у них больше не было. Я сумел только поставить пулемет на землю и повалился на матрас возле колес ласточки, не снимая рюкзака. Меня от него освободили заботливые Арнольд и Адик. Шкарупа с Мартыном были не бодрее меня и тоже рухнули, не сняв рюкзаков, бэвэдэшек и броников. Надо было сейчас умыться, вымыть потные и грязные ноги, поменять вонючие носки на свежие, поесть, попить чаю, разобрать рюкзак, почистить пулемет, снарядить исстрелянные ленты патронами… Мочи не было делать все это прямо сейчас. Я лежал на матрасе лицом вниз, уткнувшись волосами в нагретое колесо бэтээра, вдыхал запах резины и думал только одну мысль:

"Господи! Да как же я это все выдержал?!".

Почти дотемна я пролежал в этом положении, не умея даже пошевелиться. То ли в обмороке, то ли в оцепенении.

Прошлой ночью большинству из нас пришлось поспать не более трех часов, но в ночь после возвращения никто в двух колоннах не спал, ни солдаты, ни офицеры. Зная, что расправа над уродами-дэшэбэшниками неизбежна, офицеры обоих полков с автоматами в руках вышли на пространство между колоннами. Всю ночь они простояли там, растянувшись цепочкой вдоль дороги. Всю ночь наш батальон ждал, когда они уйдут, но они не ушли до утра. Наиболее ретивых и нетерпеливых, тех, кто вчера потерял своих друзей, они осаживали, наставляя на них автоматы:

— Мужики, мы все понимаем, но еще один шаг в сторону ДШБ и мы стреляем на поражение, — говорили они нам, — Идите, отдыхайте. Утром разберемся.

Утром колонны разъехались и никогда больше не встречались.

36. Назначение ручной гранаты.

За завтраком Арнольд и Адик рассказали нам о том, что произошло позавчера. Как только мы погрузились в вертушки, поступил приказ собирать колонну и выезжать на трассу, даже искупаться в последний раз не дали. Колонна без экипажей прибыла и встала на том месте, где мы ее нашли. Уже почти под вечер фишкари забдили человек пятнадцать душманов, которые шли параллельно трассе со стороны гор. Надо понимать это были вспугнутые нами недобитки, сумевшие ускользнуть с базы. Командир полка выслал на перехват два бэтээра саперов, которые не ходил в тот день в горы. Через сорок минут саперы вернулись и доложили, что духи спрыгнули в кяриз. Я уже видел кяризы. Это естественные колодцы различной ширины и глубины с неровными краями и стенами. Образуются они от вымывания известковых пород и под землей соединяются между собой извилистыми тоннелями и галереями. Лисьи норы или, вернее, разветвленный муравейник. Спускаться в кяриз опасно — попадешь под кинжальный огонь из темноты тоннеля. Ждать бессмысленно, потому что духи, знающие местность лучше нас, могут уйти по тоннелю и выбраться наверх из другого кяриза черт те где.

Сообразительный прапорщик из РМО внес командиру полка рацпредложение, Дружинин кивнул головой и этот прапорщик вывел из колонны один наливник и под прикрытием саперов поехал к кяризу, в который спрыгнули духи. Там он подогнал "Урал" задом к яме и из шланга слил в нее три тонны бензина. Потом, отъехав на безопасное расстояние, поджег бензин ракетой. Те духи, которые думали спастись под землей от советского оружия, пали жертвой смекалки нашего прапорщика. Если они и не сгорели в пламени, то наверняка задохнулись в дыму, потому что дым из-под земли шел из всех дыр в радиусе с километр.

Колонна тронулась на Файзабад, проехала по добротному небольшому мосту, оставила позади себя Кишим и начала растягиваться, выставляя блоки. Нам было указано место под высокой сопкой, возле небольшого кишлака.

Состав: четвертый пулеметно-гранатометный взвод пятой роты. Командир — прапорщик Кузнецов.

Усиление: расчет миномета "Василек". Командир — сержант Панов.

Старший блока — заместитель командира пятой роты старший лейтенант Акимов.

Рекогносцировка: с юга непосредственно за позицией блока находится крутая сопка высотой от подошвы до 350 метров. Сопка тянется на запад примерно на полкилометра. У ее окончания стоит третий взвод. Метров через сто от позиции по направлению на восток находится ущелье между двумя сопками. По дну ущелья идет хоженая тропа. На северо-востоке в ста метрах находится необозначенный на карте кишлак из семнадцати домов. Количество улиц — одна. В пятидесяти метрах на север находится участок трассы Кундуз — Файзабад к которой вплотную примыкает кишлак. За трассой в северном направлении находится широкая долина по которой протекает река Кокча. На противоположном от позиции крае долину ограничивают сопки, за которыми встают горы высотой до двух тысяч метров. Поддержка слева — третий взвод, поддержка справа — первый взвод четвертой роты на расстоянии четыреста метров.

Задача: не допустить обстрела колонны с севера и с юга и, особенно, из кишлака.

Вот они: "тяготы и лишения воинской службы" — как только перестали воевать и встали на блок, то сразу же обнаружилось неравенство в привилегиях старослужащих. Пока окапывали машины — все были братья и каждый поковырял гравий, который тут был вместо земли. Ввиду абсолютной неподатливости грунта полноценный капонир вырыть не получилось — мы сумели прокопать только две неглубокие колеи, в которые и вкатили наши ласточки. Минометчики, не имея над собой офицеров, просто сняли "Василек" с МТЛБ, развернули миномет на кишлак, а сам тягач отогнали вплотную к осыпи гравия, которой обрывалась сопка возле нашей позиции. После того, как машины были "как бы окопаны", Акимов сказал, что необходимо выставить боевое охранение наверху сопки. Центром боевого охранения станет пулемет "Утес". Старшим назначается прапорщик Кузнецов.

Кузнец, разумеется, не обрадовался тому, что вместо того, чтобы валяться возле брони на матрасе ему приказали лезть на кручу и неизвестно сколько ночей спать на бронике и плащ-палатке, обеспечивая позицию с юга. Зато деды заметно воодушевились и тут же выставили свои кандидатуры как самые достойные, мотивируя тем, что хозяин "Утеса" — их однопризывник.

Акимову было нечего на это возразить, так как он мог быть уверен, что деды, даже без отеческого офицерского пригляда, на посту спать не будут и "вспышку не прохлопают".

Наглость повеселевших дедов на этом не закончилась и они попросили наш призыв помочь им вытолкать "Утес" наверх. Два с половиной часа я, Мартын, Елисей и Шкарупа пыхтели и упирались под этим пулеметом. Мало того, что сопка была круче крутого, так еще и склоны у нее были — сплошной гравий. А гравий, как известно, проскальзывает под ногами, особенно, если идешь с грузом. Словом, два с половиной часа доблестные черпаки нашего храброго экипажа на практике изучали работу В.И. Ленина "Шаг вперед, два шага назад".

А хрена ли дедам не радоваться? Мало того, что черпаки для них пулемет на высоту заносят, так еще все следующие дни они будут тащиться наверху, потому что никто, кроме духов, этого Кузнецова не чует. А мы будем стоять внизу, и Акимов будет день-деньской и даже ночью сушить нам мозги и хорошо еще, если он не догадается заставить нас учить Устав.

Вот уж счастье — стоять на одном блоке с офицером!

Грустно мне сделалось оттого, что мы снова разделились по кастам согласно сроку службы. И еще грустнее — оттого, что мы тут уже четыре часа стоим у всех на виду, а из кишлака еще не приходили местные басмачи и не принесли бакшиш, чтобы мы их не трогали.

Честно слово — обидно!

Мы солдаты или хрен в стакане? Или мы мало оружия с собой взяли? Так что нам, нужно было пушку с собой приволочь, чтобы впечатлить этих невозмутимых азиатов? Я направился туда, где братья-минометчики варили свой ужин и сказал Панову:

— Вот что, Серый… Дай-ка ты одну кассету по кишлаку.

Командир минометного расчета сержант Панов выронил ложку и постучал себя кулаком по голове:

— Ты что? Дурак?! Это же верный трибунал!

"Пожалуй, что и трибунал, не смотря на зону боевых действий", — согласился я с ним, но решил зайти с другого бока:

— Хорошо. В сам кишлак не надо стрелять. Но ты когда КПВТ услышишь, положи кассету метров на триста за кишлак. Вон туда, пониже, в долину.

Серый пообещал.

Я залез в нашу ласточку, зарядил самый большой на свете пулемет, щелкнул тумблером электроспуска, развернул башню на кишлак и дал очередь впритирку к крышам домов. Немного, патронов восемь, но очень низко. Тут же в десантное просунулся торс Акимова и глаза у стралея были по семь копеек:

— Ты охренел, сержант?!

Я спокойно привел пулемет в исходное положение, после чего развернулся на башенной сидушке лицом к командиру:

— Спокойно, тащ старший лейтенант. Все нормально.

Я показал ему открытую ладонь в успокаивающем жесте, дескать "ну, в самом деле не вру — все нормально", и тут же "бух-бух-бух-бух" раздалось четыре взрыва. Это Серега Панов кинул-таки одну кассету мин за кишлак.

Акимов оставил меня и понесся к минометчикам.

Сорок минут сержанты Семин и Панов, поставленные плечом к плечу перед грозным офицером Советской Армии, слушали в свой адрес грязные слова про себя и своих родственников, да разглядывали мелькавшие перед их носами офицерские кулаки с набитыми костяшками. Я, правда, хотел возразить, что с моей мамой товарищ старший лейтенант не знаком и потому, вряд ли может являться моим отцом… но меня опередил фишкарь:

— Наблюдаю трех человек, идущих от кишлака в нашу сторону, — доложил он с башни.

Мы вслед за всеми стали смотреть в ту сторону, какую назвал наблюдатель и увидели то, что я и ожидал увидеть. Величественно и твердо переставляя ноги, не согнув спины в демонстрации подобострастия, к нам приближались три местных душмана. По краям шли мужики лет тридцати в шапках-пуштунках, а коренником между ними шествовал аксакал в чалме, как и положено аксакалу. В руках аксакал держал большой лист белой фанеры, на которой высокой горкой был насыпан дымящийся плов. Его пристяжные несли в руках фрукты и сладости.

Акимов оглянулся на меня.

— Я же сказал, что все нормально будет, тащстаршлейтнант, — пожал я плечами, изображая оскорбленную невинность пред ликом Восторжествовавшей Правды.

— Ну ты… — Акимов подбирал слово, но не подобрал, — даешь!..

— Нэ стрелай, командор! — один из пристяжных душманов подал голос и помахал рукой.

Троица местных подошла и я вышел на передний план, как главный инициатор и застрельщик советско-афганских переговоров:

— Салам, бачи. Чи аст?

"Чи аст?" — самые распространенные слова, с которых начинается любая беседа между советской и афганской сторонами. Переводятся они как "что есть?". Если солдат хочет затовариться на дембель он говорит дукандору эти два слова и получает пространный прейскурант. Если у афганца есть лишние деньги и он хочет их потратить на продукты и вещи, с которыми радостно расстанутся воины-интернационалисты, он произносит те же слова.

Чи аст! — двигатель и нормализатор отношений и никакие министры обороны и иностранных дел не смогут быстрее и продуктивней обтяпать дела, чем советский солдат и афганский басмач, начинающие беседу с этих слов.

Все трое цепкими взглядами оценили нашу позицию, пересчитали солдат, зачли "Василек" и пулеметы двух башен, и все тот же мужик поздоровался за всех своих односельчан:

— Салам, командор. Все йест. Толка нэ стрелай болша.

"Ну, что же? Каждому — свое. Кому апельсины, кому ящики", — сытый желудок превращает меня в философа, — "Деды хотели тащиться на высоте? Они это получили. Все как и положено по сроку службы. А весь плов достался нам".

Пловом мы поделились с минометчиками и это было справедливо, потому что они потратили целых четыре мины, напоминая душманам, что у них под носом стоят советские войска и лучше не доводить их до оказания братской помощи. Акимов, поев вместе с нами, совсем успокоился и никаких вводных не давал.

Я сидел на матрасе, привалившись спиной к колесу и курил.

Мартын спал с одного бока, Олег Елисеев сидел рядом с другого.

Духи спали в десантном. Аскер рубил фишку на башне. Коля чистил пулемет. Скоро должно было стемнеть.

Идиллия…

— А ведь мы — оккупанты, — ни с того ни с сего сказал Елисей.

— С чего это мы оккупанты? — спросил его Шкарупа.

Я был согласен с Олегом, но мне не нравилось слово "оккупант". Оккупантами могут быть только фашисты, мы это в школе все десять лет проходили.

— Аскер, — позвал я фишкаря, — Ты оккупант?

— Через час моя фишка кончится, я слезу и покажу тебе кто тут оккупант, — мой маленький, но злобный товарищ проходил ту же школьную программу, что и весь Советский Союз.

— Я тебе слезу, тащ солдат. Сиди, душманов бди.

— Нет, ну как же! — стал объяснять Олег, — мы же на них напали!

— Кто это на них нападал? — не согласился Колян, — нас ввели.

— Да! — вставил я свое слово, — шесть лет назад войска вводили! Значит, все происходило тихо и мирно.

— А Дворец Амина? — Елисей намекал на то, что наши ребята сначала покрошили там все, что шевелилось, а потом уже "тихо и мирно" в страну вошли советские войска.

— А что Дворец Амина, — Шкарупа оторвался от разобранного пулемета, — там все красиво вышло.

— Аскер, — снова позвал я.

— Чи, бача?

— Вот ты мусульманин, а воюешь ты против мусульман.

Все замолчали и посмотрели на башню, на которой сидел Аскер, ожидая как он выкрутится.

— Они не мусульмане! — гордо заявил сын бескрайних казахских степей.

— А кто???!!!

— Они — душманы.

Вопрос политический осложнился вопросом религиозным. Градус диспута начал расти и накаляться и черт его знает через сколько минут спор, по пехотному обычаю, перерос бы в мордобой, но тут проснулся Мартын.

— Ну шо вы зря спорите? — лениво протянул он, недовольный, что его побеспокоили из-за пустяка.

— А ты знаешь ответ?

— Не знаю. Давайте у дедов завтра спросим. Они дольше нас служат.

Как мы сразу не догадались?! Надо завтра утром пойти на сопку к дедам и все у них расспросить. Деды нас рассудят. Как они скажут, так и есть.

Горячую пищу и воду дедам должны были относить духи. Но я сказал Акимову, что молодым нужно отдохнуть с дороги и вызвался быть носильщиком. Вторым со мной пошел Шкарупа.

Ну и дураки же мы были вчера, когда больше двух часов затаскивали пулемет по склону. На верх сопки вел серпантин, берущий начало в ущелье. Три километра извилистой, но относительно пологой дороги — и мы наверху. Не четыре человека, а два смогли бы занести "Утес" наверх максимум за час.

Деды не внесли ясность в наш спор. Их мнения разделились как и у нас. Адам с Лехой нипочем не желали быть оккупантами, а Саня Андрюхов и Кузнец соглашались с тем, что ОКСВА — оккупационные войска. Однако, деды оказались мудрее нас и до драки доводить дело не стали. Когда прапорщик Кузнецов взял автомат и пошел вниз — "на часок", как он сказал — Адам вытащил два косяка и пустил по кругу.

"Убойный чарс!"

Два косяка на пятерых — это перебор. Двадцать два. Меня накрыло так, как никогда еще до этого не накрывало. Я в тупом оцепенении уставился в одну точку и не видел ее. В голове моей вяло трепыхалась мысль такого содержания:

"А зачем в слове "Волга" в середине нужна буква Фэ?".

В тот момент, как мне казалось, я стоял на пороге большого открытия общечеловеческого масштаба и не хватало малейшего толчка, чтобы снизошло озарение. Я ждал этого толчка… и он последовал.

Адам толкнул меня и спросил:

— Сэмэн, а слабо тебе гранату бросить?

— А? — очухался я, но еще не понял причем тут граната?

Гранаты мы бросали на полигоне регулярно и ничего страшного в этом не было.

— Давай, брошу, — согласился я, еще не понимая в чем тут подвох.

— А слабо тебе из моих рук бросить? — уточнил Адам.

Леха с Саней смотрели на меня и хитро щурились.

— Могу и из твоих.

Адам вынул из кармана эфку с ввинченным запалом, зажал чеку, дернул за кольцо и протянул гранату мне. Я видел эту гранату в полуметре от меня в руке у Адама и подумал, что запал горит около четырех секунд. Даже, если я перехвачу гранату так неловко, что отлетит предохранительная чека, то у меня все равно останется целых три секунды, чтобы бросить ее.

На узком гребне сопки был отрыт окоп для стрельбы из "Утеса". Размером он был полтора на полтора метра и глубиной повыше колена. Мы разговаривали, усевшись по периметру и свесив ноги внутрь. Деды сидели спиной к противоположному от позиции склону, такому крутому, что в метре от края окопа перепад высот на склоне достигал около четырех метров. Адам протянул мне гранату, я хотел взять ее из его руки, но рука, расслабленная чарсом, дрогнула и граната упала на дно окопа нам под ноги. Увидев под своими ногами гаранту большой мощности и без чеки, деды без паники подняли ноги и, перекувыркнувшись через голову, оказались далеко внизу на склоне, в безопасном месте. Я тоже сначала хотел поступить как они, но тут у меня в обкуренном мозгу что-то перемкнуло и я вспомнил, что никогда не видел взрыв изблизи. Не знаю почему, но мне сейчас было очень важно увидеть как рванет граната вплотную от меня. Я спустился в окоп и сел на корточки над гранатой, ожидая взрыва.

Прошло две секунды. Очень долго они шли.

О смерти я не думал. Я ждал когда появится пламя и хотел услышать звук.

Прошло семь секунд. Взрыва не было.

На край окопа стали вползать деды и щериться своей такой удачной шутке.

— Мы думали, он на Героя Советского Союза потянуть хочет, гранату собой прикрыл, — Леха показывал на меня всем остальным, — а он смотрит на нее как ботаник на кузнечиков.

Тут только до меня дошло что должно было произойти — мое разорванное тело должно было подкинуть взрывной волной вверх, разорвать на части и упавшие обратно на землю нашпигованные осколками куски парного мяса служили бы уродливой карикатурой на полноценный труп сержанта Семина, погибшего "при выполнении интернационального долга".

— Уроды вы, вот вы кто, — грустно сказал я, взял свой пулемет и не оглядываясь на Елисея пошел вниз, к броне.

Гранату и запчасти к ней, я тоже, между прочим, с собой прихватил. Ничего сложного: взяли запал, не вворачивая в гранату взорвали его, а потом собрали и ввинтили как положено. С виду — боевая граната с рабочим запалом, потому, что прогоревший стержень вкручен и его не видно. Можешь хоть два часа крутить ее в руках, но не отличишь от боевой.

"А почему бы и мне не пошутить?".

Внизу на позиции минометчики собирались обедать. На плащ-палатке был уже положен нарезанный хлеб, расставлены тарелки, оставалось только снять с костра казанок. Усевшись в круг возле "стола" минометчики смотрели как кашевар кусочками картона пытается обхватить горячие ручки казанка.

— А это вам на десерт, — вместо "приятного аппетита" я подошел к минометчикам, показал гранату, выдернул кольцо и кинул зеленую ребристую чушку им на плащ-палатку.

Отличников боевой и политической подготовки стремительней чиха разметало взрывной волной инстинктивного страха.

— Дурак ты, Сэмэн, — сообщили они мне через полминуты, вылезая из укрытий, — лучше иди отсюда.

"Не поняли шутки. Не оценили…".

Энергия требовала выхода — надо мной пошутили, а я еще ни над кем!

— Сержант Семин, ко мне, — вот неймется этому Акимову.

— Я занят, тащ старший лейтенант.

Я в самом деле был занят — я искал Аскера, чтобы на нем отыграться за его земляков.

— Что-о-о-о? — любой оперный певец позавидовал бы такой способности тянуть звук.

— Да ладно, вам, тащ старший лейтенант. Скоро обедать будем.

Я уже подошел к "дробь первому", за которым наверняка должен был спать Аскер, когда меня догнал замкомроты.

— Смирно, товарищ сержант, — попытался он меня построить, — когда с вами офицер разговаривает.

"Где-то я это уже слышал? В каком-то хорошем фильме про таможню, которой за державу обидно…".

— Ну и что, что офицер? — во мне проснулась и сладко потянулась родная Мордовия, по упрямству своих жителей далеко обгоняющая другие уголки планеты, — это вы в полку — офицер, а тут на операции…

А что, собственно "на операции"?

"А вот что!":

— Держи!

Я вытащил свою фальшивую гранату, перед носом у Акимова выдернул чеку и кинул болванку под ноги старшего лейтенанта, так не вовремя вспомянувшего об уставных взаимоотношениях в армии, ведущей боевые действия.

Кинуть-то я кинул, да только сам же и обалдел от того эффекта, который произвел. Мы стояли почти вплотную к бэтээру. Увидев у себя под ногами гранату без чеки, Акимов одной рукой уцепился за поручень возле командирского люка, сильно оттолкнулся обеими ногами и легко, как птица, перенес свое тело на другую сторону бэтээра.

Высота БТР-70 — 2 метра 20 сантиметров. Ширина — два-восемьдесят. Подведите к снаряду с такими же параметрами олимпийского чемпиона по гимнастике, попросите его повторить упражнение, пообещайте в случае успеха еще три олимпийских медали и золотой кубок в придачу — не выполнит!

Уссмотрится тридцать три раза, но не сможет!

Из-за носа бэтээра вылетел Акимов — белее, чем фата невесты. Я как увидел его, так и заржал:

— Ах-ха-ха-ха-ха! Оф-фиц-цер!

Замкомроты подбежал ко мне и ударил меня в грудь больно.

В ответ на это он получил с правой по сопатке, но ответил двумя ударами, сильнее первого. Я временно забыл как дышать, а потому согнулся и ответить не смог.

37. Сюрпризы и сувениры

Через две недели мы снимались с блока. Все две недели с рассвета и почти до темноты по трассе Кундуз-Файзабад в обоих направлениях шла бесконечная лента машин-тяжеловозов — желтых МАЗов и зеленых армейских тентованных КАМАЗов. Мы смотрели на этот поток с чувством людей, хорошо поработавших накануне, и теперь имеющих право отдохнуть и полюбоваться на дело рук своих. Что не говори, а это все мы, в том числе наш взвод, сделали так, чтобы тысячи тяжелых машин шли сейчас по многосоткилометровой трассе безопасно.

Наша рота оплатила эту безопасность двумя жизнями молодых парней.

Отношения наши с соседями как-то не заладились…

Через два дня после плова мы со Шкарупой перебирали содержимое нашего бакшишного ящика, вычищали оттуда осевшую пыль и передавали молодым воинам посуду, которую следовало помыть. Аскер крутился возле нас, норовил помочь, потому что забил косяк, ему не с кем было его пыхнуть и он звал нас в компаньоны. Нам было не до Аскера: мы обнаружили пропажу одной "запасной" тарелки, вспоминали при каких обстоятельствах могли ее посеять и заглядывали в ящик, как будто она могла прилипнуть к стенкам. Аскер таки взорвал косяк и запустил его по кругу. Делая по две затяжки и передавая тлеющую сигарету из рук в руки, мы начали укладку "запасной" посуды, отмытой Арнольдом и Адиком. Конопляный яд уже начал пряно туманить мозг, когда Аскер дернул меня за рукав и показал на гравийную осыпь в метре от бэттэра. В некоторых местах сопка, под которой была оборудована наша позиция, вертикально обрывалась осыпями. Возле одной из них мы и вкопали нашу ласточку. Поначалу мне показалось, что скользнула юркая змея. Через несколько секунд из гравия снова посыпался и заскользил чем-то выбитый песок.

— Обстреляли, — спокойно сказал Шкарупа, глядя на змейки песка.

— Ага, — успокоено согласились мы с Аскером, — Обстреляли.

"Всего-навсего обстреляли. Господи, я-то думал — змея!"

И тут меня прожгло:

— Обстреляли!!!

Через секунду по осыпи поползла третья змейка, но мы уже лежали на земле, веером наведя два пулемета и АГС на кишлак, дорогу и долину.

Стреляли точно не из кишлака — он близко, мы бы услышали выстрел. Ветер дует вдоль сопки и сносит звук. И, если мы не слышали выстрелов, значит, стреляли метров с семисот-восьмисот, из долины. Хрен там кого сейчас увидишь. Этот козел упал в какой-нибудь арык или спрятался за камнем. Ищи его теперь. Никто и не отпустит его искать. У нас приказ — блокировать кишлак, а не разыскивать сумасшедших душманов-одиночек. Вдобавок, стрелял он не по тяжеловозам, а по нам. Не отпустит нас Акимов на поиски. Не разрешит…

Выстрелов больше их не было, "змейки" по осыпи не ползли. Факт, что стрелял кто-то из местных. Ну не из Кабула же он приполз, что бы в нас прицелиться?

За это мы решили местных оштрафовать.

План предложил Олег, родившийся и всю жизнь проживший в Ташкенте, он был в курсе чурбанских обычаев и нравов.

Грабить афганцев нельзя — за это можно угореть под трибунал. Поэтому через полчаса я, Олег, Шкарупа, два пулемета и один АКСУ при двадцати афошках, двинули в кишлак. В каждом, даже в самом тухлом и нищем кишлаке, есть по крайней мере хоть один дукан и найти его не составляет труда — он находится в том месте, где в наших деревнях стоит сельсовет. Там живет и трудится самый уважаемый после муллы басмач. На единственной улице кишлака дукан мы разыскали сразу — он стоял посередине нее и халупа, в которой он был устроен, не стояла в глубине двора за дувалалом, как все остальные дома, а выходила фасадом на дорогу. Архитектура дукана была простой. Сразу при входе были настелены некрашеные и даже неметеные доски разной ширины и толщины.

Пол.

По периметру этого пятачка стояли какие-то банки, канистры, черт знает что еще, новые, с яркими этикетами и совсем уже проржавевшие. На стенах висело всякое барахло — лампы, веревки, ремни, цепочки и совершеннейший хлам. Напротив двери был оборудован прилавок, за которым сидел дородный дуканщик, лет сорока пяти, заросший бородой по самые глаза. Шерстью на руках и груди он мог бы похвалиться перед нашим Гуссейном-оглы. За его спиной стояли блоки Si-Si и сигарет, открытки с индийскими красавицами, по ящикам было рассыпано печенье, кексы, орехи и фрукты.

Увидев нас, дукандор нахмурился, будто мы бедные родственники и пришли просить у него взаймы. Мне это не понравилось: что еще за дела такие — вонючая и вшивая обезьяна хмурится на военнослужащих Советской Армии?!

Нарушая заранее сообщенный нам Олегом сценарий, я скинул с плеча пулемет и, коротко размахнувшись, двинул железным затыльником дукандору в рот. У того на бороду потекла кровь, он раскрыл пасть и показал осколки передних зубов, но я добился главного — дукандор раскрыл рот для приветствия!

— Салам, командор! — осклабился дуканщик в такой ласковой и светлой улыбке, как если бы мы были его старшими братьями и приехали с Северов с деньгами, — Что хочешь, командор?

За год с небольшим службы в Краснознаменном Туркестанском военном округе я уже понял не только то, что "Восток — дело тонкое", но и прочухал в чем пресловутая "тонкость" этого самого Востока. Тонкость в том, что азиаты не понимают и не признают общения на равных. Каждого незнакомца они оценивают только по одной шкале — сильнее он или слабее. Если сильнее, то они начнут заискивать и лебезить, всячески угождая и предупреждая малейшие пожелания. Если слабее, то они просто не станут слушать. Или, принужденные выслушивать европейца в силу обстоятельств, будут вежливо кивать, цокать языками, кивать головами, но как только европеец отвернется, то они плюнут ему в след, если нет возможности воткнуть кинжал между лопаток.

С азиатами нельзя быть слабым!

Или — или.

Или ты ломаешь их, или они ломают тебя и третьего варианта не предусмотрено ни их культурой, ни их историей, ни их укладом жизни.

Если ты европеец и желаешь, чтобы к тебе и к твоим словам на Востоке отнеслись с вниманием и уважением — покажи свою силу. Сожги три-четыре кишлака и развесь их жителей на воротах собственных домов. Расстреляй сотню другую старейшин и аксакалов. Сделай женщинами роту самых горластых джигитов. На каждое слово отвечай выстрелом в голову. Не прощай даже хмурого взгляда исподлобья и тогда…

Тогда и только тогда у тебя не будет более преданных и послушных детей, чем азиаты. Чурбаны станут на лету ловить каждое слово, научатся понимать самое легкое движение твоих бровей и наперегонки бросятся выполнять не только все, что ты приказал, но и все, о чем ты только подумал.

Но сначала — покажи свою силу.

Если же ты начнешь жевать им манную кашу про то, что "человек человеку друг, товарищ и брат", про гуманизм, про просвещенное общежитие всех людей и народов — азиаты не поймут твоего языка. У человека не может быть брата-ишака, а тот, кто проповедует идеи свободы, равенства и братства посреди шариатского уклада, тот глупее самого глупого кабульского осла. Едва только ты распахнешь варежку, чтобы обратиться к азиатам так, как это бы сделал ты, обращаясь к людям, живущим к западу от Уральских гор, то ты сам себя низведешь до положения ишака и обращение к тебе будет подобающим отношением к вьючной скотине.

Ты сам заслужил такое обращение с тобой.

Ты попытался разговаривать с чурбаньем на равных и чурбанье, не почуяв твоей силы, столкнуло тебя вниз.

К ишакам.

Если бы я зашел в этот дукан один и без оружия, то через минуту, пока я вежливо здоровался с дукандором, в дверях появились бы шестеро его соседей и я не успел бы позвать на помощь, как связанный и с кляпом во рту уже валялся в чулане или погребе, а ночью меня переправили бы в банду, где жизнь моя — пылинка на весах Аллаха — не стоит ничего.

Но к этой обезьяне я зашел с пулеметом на плече и с друзьями, у которых тоже есть оружие, и показал ему без слов кто в его доме хозяин. Хозяин в его доме — я. До тех пор, пока не выйду из него.

— Яблок хоцца! — заявил я ему.

— О, цх-цх! — обрадовано зацокал окровавленным языком дукандор, — Хуб, командор!

Все так же широко и радушно улыбаясь он выложил на стол горку небольших яблок:

— Бакшиш! — развел он руками совершенно счастливый.

Три девятнадцатилетних пацана завалили в дукан к взрослому, солидному и без сомнения уважаемому афганцу, который имел семью и детей и был для них единственным кормильцем. Он не звал нас ни в свой дом, ни в свою страну.

Но ведь и мы не напрашивались в его долбанный Афган!

Нас повестками вызвали в военкомат и направили в учебки. В учебках мы давали Присягу. Выполняя Присягу, мы по приказу своего командования прибыли в полк и мы не выбирали себе место службы — просто так крутанулась армейская рулетка, папки с нашими личными делами взял в свои руки "покупатель" именно с нашего полка.

Если бы мы не пришли в военкомат для отправки нас бы посадили в тюрьму.

Если бы мы отказались принимать присягу нас бы посадили в тюрьму.

Если бы, приняв присягу, мы отказались ехать в Афган, нас объявили бы дезертирами и посади в тюрьму.

Если бы мы не стреляли по душманам под Талуканом и несколько дней назад в горах, когда громили базу, то в случае, если бы нас не убили сами душманы, наши командиры за трусость и неуместный пацифизм посадили бы нас в тюрьму.

Второй год службы призрак тюрьмы витал где-то рядом с нами и не был какой-то там надуманной страшилкой — Плехов регулярно доводил до личного состава полка приказы с указанием кому конкретно и за что именно влепил срок военный трибунал.

Ну, а раз так, раз у нас нет иного выхода из этого проклятого Богом Афгана, кроме как глядеть на календарь и считать дни до дембеля, то и этой бородатой обезьяне за прилавком мы не дадим никакого иного выбора, кроме как обслужить нас по высшему разряду.

И никакие мы не "злые".

Кто злой? Шкарупа? Олег? Мартын?

Я злой? Да я год назад человека не мог по лицу ударить, а теперь не задумываясь нажимаю на спусковой крючок, когда совмещаю мушку и прицельную планку на цели. Кто меня таким сделал? Акимов? Бобыльков? Баценков? Мой друг капитан Скубиев?

Нет.

Они меня не учили грабить афганцев и бить им в бороду прикладом.

Воевать — учили, а жестокости — нет.

Ответьте мне: кто "отключает голову" у солдата и приучает его жить на автопилоте, действуя безошибочно в той или иной обстановке лишь на инстинктах, выработанных уставами, приказами, инструкциями, наставлениями, многократными занятиями на полигоне и пиковыми ситуациями на операциях?

Система!

А сейчас, в этом тесном дукане, Система проявляется в том, что на нас форма советских Вооруженных Сил, даром, что помятая и нечистая, и у нас при себе оружие. А перед нами — негражданин СССР, находящийся в зоне ведения боевых действий. Даже если бы у него и было оружие, которое он мог бы обратить против нас троих, то это было бы последнее, что он сделал в своей жизни. Я пристрелил бы его тут же, не сходя с места. Пристрелил, дал красную ракету, вызвал Акимова, а тот, как мой командир, предъявил бы военному прокурору и всем особистам нашей дивизии труп уничтоженного мной душмана, застигнутого с оружием в руках.

И ничего бы, кроме медали, мне за это не было.

Система!

Система в том, что это бородатое животное суть насекомое, клоп, мокрица пред Господом Богом своим — сержантом Сухопутных Войск Семиным Андреем Борисовичем. Надавлю ногтем — и щелкнет как гнида отобранной моими руками жизнью.

Нам показалось, что теперь нужная степень доверительности отношений между советской и афганской стороной достигнута. Вон, этот басмач нам даже яблок на бакшиш дал. Теперь можно переходить к торговле. Олег вертел в руках две зеленых купюры по десять афошек и готов был приступить к торгам как азиат с азиатом. Дукандор увидел деньги и… страх перед шурави моментально пал жертвой тяги в наживе и обороту. Ничего с этим не поделаешь — такие уж торгаши народец. Это в крови. Если перед расстрелом торгашу удастся продать свой нательный крестик палачу, то, пересчитав деньги, он умрет через минуту совершенно удовлетворенный своей ловкостью.

— Сколько стоит килограмм яблок? — Олег облокотился на прилавок для долгого разговора.

— Сто афгани! — прорычал дукандор, глядя на афошки в руках у Елисея.

Цена была завышена по крайней мере впятеро, потому что справедливо было бы заплатить только двадцать. Ни в одном дукане от Шибиргана до Пули-Хумри яблоки не поднимались в цене выше двадцати пяти афошек или одного чека Внешпосылторга. Но Олег недаром всю жизнь прожил в Ташкенте и все азиатские хитрости, сопутствующие торгу, знал и умел обходить в совершенстве.

— Откуда родом? — был задан вопрос басмачу и этот вопрос угодил в цель: дукандор не был уроженцем этих мест.

В Афганистане торговля, то есть процесс мены денег на товары, это целая философия. Умение торговаться уважается и приветствуется. И торгуются не как у нас, примитивно и просто прося скидки на товар, а общаясь и обмениваясь новостями. В стране, где туго с почтой и слабо с телевидением дуканы и рынки это как раз те места где можно получить свежую и часто достоверную информацию, а дукандоры — самые информированные люди в стране. Не принято класть деньги на прилавок и тут же забирать товар — надо поговорить. Иначе — обида для почтенного продавца Вот только некоторых тем нельзя касаться категорически, например жены и дочери главы семьи.

Вопрос о месте рождения срезал цену до шестидесяти. Двумя меткими вопросами "живы ли родители и как их здоровье?" и "как идет торговля" Олег довел стоимость яблок до искомых двадцати афошек. Обязательные вопросы о соседях и отношениях с ними, если у семьи своя земля, есть ли знакомые в Кундузе и у кого из них лучше всего делать покупки, довели до того, что бородатый дукандор, все еще хлюпая кровью, преисполнился к нам самой искренней симпатии.

Как же! Ему оказали уважения командоры-шурави! Они поговорили с ним о его делах и показали понимание предмета. За двадцать афошек дукандор к килограмму яблок присовокупил три открытки с томными индийскими ханумками, ногтегрызку на длинной цепочке и ручку с электронными часами в корпусе. Брызгая искрами радушия он вышел из-за прилавка, проводил нас до дверей и просил нас покупать товар только у него, если случится такая нужда.

Мы пообещали.

За месяц армейской операции я сменил язык обиходной речи. Все тридцать четыре дня ночную фишку по три часа мы рубили на пару с Мартыном. А наш Мартын — рассказчик. Все эти Хазановы и плоскоумные до пошлости петросяны в подметки не годятся нашему Мартыну, хотя он не клоун и не фигляр.

Он — рассказчик.

Рассказчик от Бога. Ему не нужно учить текст и вживаться в роль. Ему нужны только три вещи: сцена, стул и микрофон. Ну, и, конечно, зрители, вернее — слушатели. Мартын будет рассказывать долго и обстоятельно, вплетая множество второстепенных деталей. Детали эти вовсе не отвлекают, а, напротив, полностью убеждают слушателей в том, что Мартын не чушь молотит, а знает о чем говорит. Суть рассказа не важна абсолютно, он может нести полную ахинею, но вы развесите уши и будете слушать с открытым ртом и час, и два и, четыре.

Чаще всего Мартын рассказывал в карауле, в курилке в часы бодрствующей смены. Само собой о том, как на гражданке водку и пил и девчонок трахал, причем вы начинали верить, что водку он пил тазиками, а под окна его общаги сбегалось пол-Киева поклонниц. Но не только про секс и бытовое пьянство. Были великолепные, много раз рассказанные и выслушанные рассказы о его поступлении в СПТУ или привод в милицию. Про драку село на село или попадание в вытрезвитель столицы Советской Украины на Седьмое Ноября от избытка патриотических чувств вместе с красным флагом, который Мартын нес на демонстрации. Именно за то, что менты признали в Мартыне знаменосца, его и отпустили, дав нюхнуть нашатыря.

Мартын садился в курилке, закуривал и начинал свой разговор с охранявшим калитку караульным, который через минуту заканчивался словами:

— А вот со мной, помню, случай был…

И дальше следовал "случай".

Те, кто во время рассказа про "случай" заходили в курилку, из нее уже не выходили до тех пор, пока не наступало время им или Мартыну заступать на пост. Бывало, что и разводящие увлекались рассказом и часовые перестаивали минут по пятнадцать на постах. Через час рассказа весь караул плавно перемещался из караулки в курилку, оставив только одного начкара дежурить на телефоне и сторожить пирамиды с автоматами. Отдыхающая и бодрствующая смены, два десятка не самых глупых на свете пацанов, разинув рты и растопырив локаторы, внимали Баяну.

Речь Мартына имела одну особенность: чисто говоривший на русском языке, Мартын по мере рассказа увлекался, начинал вставлять украинские словечки, потом русские и украинские слова шли вперемешку и, наконец, через полчаса Мартын вещал уже на чистой "ридной мове".

Надо ли говорить, что в пятой роте даже узбеки могли "размовляти"?

А что прикажете делать? Рассказ-то интересный! Всем хочется узнать, чем там дело кончилось.

Если бы Мартын был не хохлом, а англичанином, французом или там немцем, можете не сомневаться — все инязы Советского Союза зачисляли бы дембелей пятой роты без экзаменов, лишь по результатам собеседования.

Тридцать четыре ночных смены по три часа каждая. Лучший способ против сна — разговор "за жизнь". На блоке во время ночной фишки мы стелили матрас в том месте, откуда лучше всего просматривалась местность, укладывались поперек него валетом на животы, наставляли свои пулеметы на кишлак и на выход из ущелья и начинались бесконечные ла-ла-ла. Мартын чесал мне по ушам. Наконец, наступила ночь, когда я заявил Мартыну:

— Мартын!

— Шо тоби?

— Давай заспиваемо?

— А шо?

— Як шо? Писню?

— Яку писню?

— Як яку? Файну!

И мы исполняли дуэтом:

Несэ Галю воду…

— Ось, дывысь, Сэмэн, — Мартын показал рукой в сторону кишлака, — твои братаны до тэбэ прийшли.

Раннее утро. В горах уже было светло, только на нашем уровне стоял еще зыбкий полумрак от отблесков горных вершин по ту сторону долины. В той стороне куда показывал Мартын паслись два ишака. Я сдвинул Мартыну панаму на нос за то, что обозвал меня ослом и пошел в бэтээр будить молодых воинов, умываться и укладываться — сегодня, наконец-то мы уезжаем в полк. Талукан, Кундуз, Перевал, Хумри, Айбак — весь тот же путь, что мы проделали месяц назад, только в обратном направлении. Но, прежде, чем мы снимемся с позиции, у меня осталось небольшое дельце к местным басмачам.

Расстроили они меня.

Во-первых, дважды ночью обстреливали снизу с обратной стороны сопки позицию, которую отрыли деды на ее вершине. В ответ работал Санин "Утес" и, значит, кому-то из черпаков, утром приходилось поднимать на себе наверх тяжелые цинки с новыми патронами к нему. А кому охота нести на себе лишний пуд да еще и в гору?

Во-вторых, эти душманы меня чуть не взорвали за те две недели, что мы тут простояли на блоке.

Когда духи обстреляли ночью наших дедов на сопке во второй раз, то утром нести наверх цинки с патронами выпало мне: Елисей с Мартыном носили в прошлый раз, а Шкарупа кормил нас завтраком. Кроме патронов нужно было еще доставить литров пятнадцать воды на четверых человек. Под воду я запряг Арнольда, как самого здорового, а цинки кинул себе за спину в рюкзак. И вот мы с молодым воином, как два вьючных осла, груженые водой и патронами, поперли. Узкая тропка наверх сопки брала свое начало в сотне метров от нас, в ущелье между сопками, прокрадывалась между двух крутых склонов и вьющейся коброй заползала все выше и выше. Старший должен идти позади и я пустил Арнольда вперед по тропе. Пустил и пожалел об этом: неторопливый прибалт под своим грузом делал уверенные, но очень неторопливые шаги.

Солнышко уже взошло и палило. О мою спину терлись два цинка весом в чертову дюжину килограмм. Еще одиннадцать килограмм железа висели и звенели висюльками-сошками у меня на правом плече с пристегнутой к низу патронной коробкой и перевязанным тряпочкой дульным срезом. Впереди было километра три подъема по жаре и отнюдь не налегке, из-под панамы на виски и за воротник у меня уже текло ручьями, а этот тупорылый литовец не телепается, идет себе спокойнехонько, как по Вильнюсу.

Первый мой кулак — как сказал бы мой школьный учитель физики — на правом плече Арнольда "совершил работу в несколько килоджоулей":

— Прибавь ходу, душара.

Могучий Арнольд ответил тем, что от удара бессловесно колыхнул полями панамы, но скорость не увеличил. Такая невозмутимость и невосприимчивость к физическому воздействию со стороны младшего по званию и сроку службы показалась мне обидной. Другой мой кулак утроил килоджоули на другом плече Арнольда, но не похоже было, чтобы он понял чего я от него добиваюсь. Будто ему на плечо муха села а не сержантский кулак опустился.

— Шире шаг, тащ солдат.

"Товарищ солдат" продолжал свое движение в пространстве прямолинейно и равномерно, нимало не беспокоясь терзаниями своего старшего товарища.

А жара была нещадная… Да и весу у меня при себе — не стакан семечек…

Я снял с плеча пулемет и хотел прикладом несильно врезать Арнольду по чугунному затылку, но тот вдруг вообще остановился!

Честное слово! И так-то шагал уверенно и чинно, как советский народ к коммунизму, с той же самой черепашьей скоростью, а тут и вовсе встал и стоит.

— В чем дело, Арнольд?

"Может, у пацана тепловой удар? Жара-то и в самом деле сильная, а парень только первый год служит, еще не акклиматизировался".

— Арнольд, ты там живой?

Арнольд был живой и даже умел говорить:

— Анд-дрей, — в своей обычной манере, тягуче и с расстановкой изрек он, — тут как-кий-йето ус-сик-ки.

"Усики? Какие на хрен усики?"

— Какие на хрен усики, урод?! Я тут с тобой до вечера, что ли, по этим грёбаным сопкам бродить должен?! А ну, вперед!

Мой кулак со всей дури приплюснул панаму Арнольда и совершил работу об его голову. Импульса ногам это не придало — Шимкус не сдвинулся вперед ни на сантиметр.

— Анд-дрей, — он даже говорить скорее не стал, флегматик, — я же сказ-зал: там — ус-сик-ки.

Меня, заинтересовало, что же такого там увидел наш Арнольд и я отодвинул его с тропы:

— Сейчас посмотрим: какие там у тебя усики-трусики.

Я не сразу их увидел.

Три тонких волоска сталистой проволоки торчали посреди травы и были совершенно незаметны на фоне кустиков выжженной солнцем жухлой травы. По склонам сопок, вдоль тропы и даже местами и на ней жарились в полученном пекле пучки травы с узкими и жесткими как шило стебельками. Разглядеть на местности три тонких проволочки, которые сливаются с общим фоном — невозможно! Конечно, невозможно, если я, даже после того как Арнольд показал мне место, таращился и выискивал эти страшные усики, стараясь отличить их от травинок. Вдобавок — на ярком солнце.

Сильно светит солнце в Афганистане. Как электросварка. Все вокруг освещено ярко, контрастно и не дает тени. Почему люди срывают растяжки? Разве у них нет глаз или они не смотрят себе под ноги? Да потому, что не видно этой чертовой проволоки, соединяющей гранату и колышек. Все вокруг блестит и сияет и проволока сталистая — сияет своим предсмертным серебром. Если вас под этим солнцем южным подвести к месту, в котором установлена растяжка, ткнуть носом в два метра блестящей сталистой проволоки, а после этого отвести метров на пять и через минуту попросить указать где именно тянется проволока — вы не сразу сможете это сделать. Вам потребуется время, чтобы отыскать глазами почти незаметную на таком освещении растяжку.

А тут — даже не растяжка, а три усика, сантиметров по пятнадцать. Растут из одного места, но растопырены в разные стороны как лепестки лилии. Как их смог заметить Арнольд?!

Невероятно!

— Отойди-ка…

Я сел на корточки над этими минами:

"Ну, в принципе, все понятно: если любой проводок касается двух других — срабатывает взрыватель".

— Пойдем отсюда, Арнольд. Только иди снова впереди и гляди себе под ноги.

Мы вернулись на броню, я дал зеленую ракету и включил радиостанцию.

Часа через три вызванные саперы на месте обнаружения "усиков" откопали из склонов сопки две танковых гильзы, начиненных взрывчаткой.

— Если бы рвануло, — покуривая сообщил мне старлей-сапер, снявший фугас, — не то что вас двоих, всю роту бы засыпала, если бы она за вами шла.

"Если бы да кабы… Не засыпало же? Пожалуй, помягче мне надо бы с Арнольдом… хоть он и тормоз".

Все обошлось, нас не засыпало. Вот только деды получили воду и патроны ближе к вечеру и уже изнывали от жажды.

Но эти усики я духам запомнил.

Вообще-то мы с душманами хорошо живем. Можно даже сказать по-родственному. В советских газетах и на политинформациях этих вонючих обезьян так и называют — "братский афганский народ".

"Братья наши… меньшие, блин", — тепло подумал я о басмачах, заботливо и аккуратно закопавших фугас в ущелье, и отправился готовить для них бакшиш.

В порядке алаверды.

Когда на войне нет линии фронта, то и сама эта война протекает в приятнейшей обстановке показного дружелюбия и добросердечности. Афганцы — очень приветливый народ. Зайдешь в дукан, а дукандор тебе улыбается, вроде и в самом деле рад. А забудет, что нужно улыбаться, то приклад у тебя постоянно за спиной, всегда можно сделать укоризненное напоминание. И "Да здравствует советско-афганская дружба!". Мы с ними дружим в светлое время суток, а они начинают с нами дружить с наступлением темноты.

Или из арыков.

Или из кяризов.

Или из засады, с неприступных скал.

Но в любом случае — непременно с гранатометом, стингером или прочими такими вещами, которыми на Востоке принято дружить между народами.

Еще из Талукана я как трофеи взял два глиняных кувшина. Не ради мародерства или корысти — я не жадный. Просто при замесе глины афганцы добавляют в нее полову. Глина приобретает свойства губки и впитывает в себя влагу. Эти кувшины протекают, но протекают по-хитрому: намокают ровно настолько, чтобы увлажнилась внешняя сторона. Жаркое солнце испаряет воду с поверхности кувшина и по законам физики вода, испаряясь, охлаждает кувшин. Чем сильнее жара, тем интенсивней испарение, тем быстрее идет процесс охлаждения. Наливаешь в кувшин, допустим, горячий чай или компот, а через час он уже еле тепленький. Очень толково придумано и очень мне жалко тех кувшинов. Если бы попросили пацаны с "дробь первого" или даже Рыжий, я бы пожалуй не дал. Но для соседей — так и быть, отжалею.

На бакшиш!

Когда мы отсюда уедем — рупь за сто — часу не пройдет как из кишлака на место нашей стоянки припрутся за добычей любопытные и нищие афганцы. От шести лет и до семидесяти — все станут исследовать землю и ковыряться в яме для отходов, собирая пустые консервные банки, из которых они потом сделают для себя кружки или светильники, и в надежде найти патрончик или гранатку. Вот насчет патрончиков они пожалуй перебьются, а вот гранатку я им подарю охотно и от чистого сердца.

С кувшином подмышкой я отыскал место, которое хорошо видно из кишлака. Сев спиной к кишлаку, я вырыл неглубокую ямку и вверх чекой примостил туда оборонительную гранату Ф-1 с ввинченным запалом. "Служенье муз — не терпит суеты" — это о таких как я минерах-подрывниках. Установка растяжки или закладка мины-ловушки дело несуетное и деликатное. Тут нужны внимание, опыт и не дрожащие руки. Самая ответственная часть — выдергивание кольца и установка кувшина на предохранительную чеку. Скверно будет, если когда я прижму чеку дном кувшина, граната перевалится на бок и отстрелится скоба. Поэтому — спокойно, бережно и аккуратно.

Через три минуты, отойдя не пару шагов, я со стороны наблюдал творенье рук своих: на живописной местности у подножия крутой и высокой сопки одиноко и сиротливо стоял желты глиняный кувшин и просился в руки, буквально умалял всем своим видом взять его и подобрать.

Я представил как чумазый бача отрывает кувшин от земли и…

Секунда — видит спрятанную под дном гранату.

Вторая — провожает взглядом отщелкнувшуюся чеку.

Третья — понимает, какой сюрприз он подобрал и хочет убежать.

Четвертая — взрыв и веер осколков.

Не судьба ему убежать.

"Ну, все: теперь моя душа спокойна. Можно уезжать".

Хорошие они ребята — братья-мусульмане. Вот только, если хочешь дожить до внуков, не поворачивайся к ним затылком и не позволяй заходить тебе за спину.

38. Как провожают офицеров

Восемь часов езды по очищенной от духов земле — и вечером этого же дня мы въезжали в полк. Все-таки, Дружинин и Сафронов — красавцы. Умеют водить колонну. Проехать четыреста километров за один световой день по Афгану — это из области неперекрываемых рекордов. Собрали нитку возле Кишима и как наддали под шестьдесят километров в час, как помчались с ветерком до самых полковых ворот! Только два раза останавливались за Кундузом и возле Хумрей, чтобы подтянуть колонну. Но как только в эфир шел доклад техзамыкания, что они где-то километрах в семи от командирской "Чайки", то колонна снова трогалась и перла с прежней скоростью.

Проехали Айбак…

Вот оно — Ташкурганское ущелье. Совсем скоро будет полк, осталось всего несколько километров…

И — знакомый, надоевший пейзаж. Слева — горы, справа — пустыня…

Какие же у нас красивые горы! Не то, что в этом долбаном Файзабаде. В наших горах мне знакома каждая расселина. И пустыня у нас — лучшая в Афгане. За этой пустыней — Союз. А за Кундузом и пустыни какие-то угрюмые и нет за ними ни хрена.

Последний поворот. Двести метров и распахиваются серые полковые ворота с красными звездами, подобно тому как тыщу лет назад распахивались крепостные врата, принимая княжескую дружину из набега на Царьград.

Я чуть не рухнул с бэтээра.

За воротами, прямо возле КПП стоял наш оркестр во главе со своим маленьким дирижером. Взмах его рук и…

В утро дымное, в сумерки ранние,

Под смешки и под пушечный бах

Уходили мы в бой и в изгнание

С этим маршем на пыльных губах.

Не грустите ж о нас, наши милые,

Там, далеко, в родимом краю!

Мы все те же — домашние, мирные,

Хоть шагаем в солдатском строю.

И если в поход

Страна позовёт,

За край наш родной

Мы все пойдём в священный бой!

Славянка!

Военный марш, который сопровождает солдата от военкомата и до дембеля.

Тот самый марш, с которым наши деды уходили на Великую Отечественную и возвращались с нее.

Тот самый марш, который в нашей стране знают все с пеленок — сейчас играют в нашу честь!

Как же я соскучился по полку!

За те полгода, что я прослужил в полку, пункт постоянной дислокации как-то незаметно сумел стать моим Домом. Так же, как в настоящем, родном доме знакомы и дороги телевизор, сервант, диван и кресла, мне тут все знакомо. Вон штаб с дежурным, который вышел встречать и докладывать командиру. Вон клуб, в котором зимой показывают кино и находится неплохая библиотека. Летний кинотеатр, в котором для нас сегодня будут крутить фильм. Спортзал, в котором Кузнец безуспешно пытался научить меня играть в большой теннис. Палаточный городок, в котором я провел свое духовенство, столовая, караулка и даже помойка с завсегдатайской птичьей стаей — все это было родное и я по всему этому соскучился. Не было такого уголка в полку, в который бы я не заглянул пока был молодым воином. Все знакомо до камушка, до щепки. И теперь… и теперь мы вернулись к себе домой.

Славянка эта еще… Душу бередит. Даже слезы навернулись. До чего же хорошо возвращаться домой!

Оружие и амуницию — в оружейку. Завтра все разберем и все почистим. Обед, он же ужин, не по распорядку, а по готовности подразделений. С ласточкой тоже завтра разбираться будем — мыть ее, чистить пулеметы, обслуживать движки. После ужина баня с горячей водой. И что очень приятно, после бани одеваешь чистое хэбэ с красными лычками на погонах и подшитым белым подворотничком.

Прямо как белый человек себя чувствуешь.

Вечером на фильме Рыжий подсел ко мне и сообщил новость, которая на несколько дней погрузила меня в раздумья и которую я не решился передавать дальше.

— У вас все целы! — спросил я его когда мы поручкались.

— Все, — осклабился Вовка, — Катю еще под Талуканом контузило, а остальные все в строю. А у вас?

— У нас двоих… Летеху и пацана.

— Жалко, — посочувствовал Рыжий.

— Кого жалко?! — возмутился я, — Тутвасина тебе жалко? Он был урод и шакал. Туда ему и дорога.

Мне и в самом деле не было жалко лейтенанта с садистскими наклонностями.

Рыжий таинственно осмотрелся, убедился, что все смотрят на экран и негромко сказал:

— Плащова убили.

— Еще один шакал, — прокомментировал я это событие

Нет, решительно не за что мне было любить ни Тутвасина, ни Плащова. Ни любить, ни хотя бы уважать.

— Тут говорят… — Рыжий понизил голос до совсем тихого, — его свои убили.

— Как это свои?! — я внимательней посмотрел на Вовкины конопушки, решая, не шути ли? Не похоже было чтобы он шутил такими вещами, — Четвертая рота не выдержала?

— Нет. Пацаны с разведроты. Зарядили в СВД китайский патрон чтоб все шито-крыто было и с двухсот метров саданули ему в башку. Он в полку несколько раз застраивал дедушек разведроты на глазах у духов. Пацаны ему не простили…

"Вот уж глупость", — подосадовал я такой глупой смерти, — "из-за расстегнутого крючка на хэбэ не твоего солдата получить пулю от своих же. Дались Плащову эти крючки и пуговицы? Ну, может, не поприветствовали его как по уставу положено, ну и что? Летех и старлеев никто, кроме молодых, в полку не приветствует. Я, например, в своей роте честь отдаю только Бобылькову, потому что он ротный. Даже Акимов — и тот перебьется. Из всех полковых офицеров его звания только Плащову понадобилось устав насаждать…".

— Может, они и правы, — сказал я Рыжему про разведчиков.

— Да уж, — согласился он со мной, — тут не Союз. Бывает всяко…

Я вспомнил совсем еще свежую историю, главными героями которой были как раз я и Плащов. Как раз недавно закончился карантин в котором командирам взводов сержантам Семину и Грицаю пятьдесят календарных дней отравлял жизнь заместитель начальника карантина старший лейтенант Плащов. Ну где это видано, что старослужащие солдаты в опустевшем полку ложатся на кровать с оглядкой?! Да, согласен — время неурочное, утро, день или вечер и никак не после отбоя. Но ведь весь полк на операции и в полку остался всего пяток офицеров и две сотни срочников! Полная и абсолютная свобода для солдат второго и третьего годов службы, тем более, что вверенные нашим заботам духи ни на минуту не оставались без сержантского пригляда. А тут лежи, читай и держи ухо востро, как бы Плащов в модуль не зашел.

Никакого кайфа.

И тут меня переводят из связи в пехоту и начались мои караулы — через два дня на третий "под ремень". Я только недавно пришел в роту, в которой почти никого не знал и мне нужно было зарабатывать авторитет любой ценой. А как можно заработать авторитет в воюющем подразделении, где таких ухарей как ты — полсотни человек. Вот Плащов-то и "добавил мне очков в личный зачет".

Дело было глухой ночью, когда пути старшего лейтенанта Плащова и сержанта Семина пересеклись на узкой тропинке. Они и не могли не пересечься — полк не Москва. Его за полчаса не торопясь по периметру обойти можно.

Сержант стоял "на собачке", то есть охранял калитку в караульный городок и слушал как Мартын, окруженный почитателями своего таланта, втирал доверчивым узбекам за свою привольную гражданскую жизнь.

Помощник дежурного по полку Плащов в это же время двигался навстречу своей судьбе, иначе говоря, шел проверять несение службы караулом, как то и положено было в соответствии с его обязанностями. Метрах в семидесяти от калитки, находящейся под охраной и обороной неприкосновенного часового, сиречь меня, старшего лейтенанта поразил первый удар грома при ясной погоде:

— Стой! Кто идет? — строго по Уставу окликнул я проверяющего.

Это была стандартная фраза. Часовой у калитки, который не произнес это заклинание, законно получал от помдежа кулаком по панаме за незнание своих обязанностей.

— Помощник дежурного по полку старший лейтенант Плащов, — крикнул из темноты магическую формулу помдеж.

Посчитав китайскую церемонию законченной, он не замедляя хода продолжал двигаться к караульному городку.

— Стой! Осветить лицо! — остановил я его еще одной уставной командой, которая не была включена в еженощный ритуал проверки караула.

В полку все друг друга знают. И на лицо, и на фигуру, и по голосу. И уж ошибиться даже в темноте я не мог — Плащов и никто другой пылил сейчас ко мне, закипая как чайник.

— Я тебе сейчас освещу, — погрозил он мне.

Напрасно…

— Стой! Стрелять буду!

Между этой фразой и открытием огня Устав Гарнизонной и Караульной службы не оставляет места ни для каких диалогов и пререканий. Регламентированные действия в случае неисполнения команды часового: предупредительный выстрел вверх и следующий — на поражение в нарушителя. Тремя словами я поставил Плащова на должность будущей мишени, а себя на место потенциального подследственного.

Плащов встал.

— Осветить лицо! — повторил я команду.

Небольшая заминка…

— А у меня нет фонарика, — пожаловался на жизнь незадачливый помдеж.

Правильно. Нет. Какой дурак станет носить с собой фонарик, если от штаба ему нужно всего-навсего пройти освещенный плац и метров полтораста темного пространства возле ПМП. Все маршруты в полку — хоженные-перехоженные. Через два месяца службы и солдаты, и офицеры передвигаются на автопилоте и с закрытыми глазами могут достичь точки назначения.

Но это уж трудности старшего лейтенанта — почему у него нет фонарика. Он должен был быть при нем. В другой раз не станет нарушать инструкции, приказы и наставления.

— Лечь. Руки в стороны, — приказал я.

— Ну ты! Не наглей, сержант!

Мартын в курилке замолчал и сейчас за моей спиной почти вся пятая рота смотрела как я застраиваю шакала.

— Лечь. Руки в стороны, — не повышая голоса, я дослал патрон в патронник и навел ствол на нарушителя без фонарика.

Неизвестно чей автомат, с которым я стоял "на собачке" был стопроцентно не чищенный, потому что перед тем, как мы заступили в караул, была огневая подготовка на полигоне. Чистку оружия после обеда никто не объявлял, поэтому следователь, который будет выковыривать мою пулю из старшего лейтенанта, обнаружит самый праведный нагар на ней. А вот вторую в воздух я всегда дать успею.

Плащов был на полигоне вместе со всеми и его четвертая рота тоже не чистила сегодня оружие. Хорошенько подумав, он стал опускаться.

— Ползком ко мне, — это была последняя команда, которую я должен был подать как часовой.

Рисовался ли я перед пацанами?

Да. Я рисовался перед пацанами и зарабатывал свой авторитет.

Но, если бы шакал не выполнил мои приказания, я бы как Бог свят выпустил бы по нему очередь и, будьте уверены, не промахнулся с пятидесяти-то метров.

Пылищи под старшим лейтенантом было по щиколотку и он всю ее собрал на себя, пока полз ко мне. Только метрах в трех от себя я разрешил ему подняться:

— Опачки! Товарищ старший лейтенант?! А я и не признал вас в темноте. За время моего дежурства происшествий не случилось. Часовой сержант Семин.

Все три головы Змея Горыныча заменял сейчас один старший лейтенант Плащов. Он был перепачкан в мелкой афганской были как мельник в муке. Лица было не видно из-за прилипшей к поту пыли, превратившейся в грязь. Новенькая эксперименталка с белоснежным совсем недавно подворотничком, перешла к третьему сроку носки. Глаза метали молнии, желваки катались, зубы скрипели, кулаки хрустели костяшками.

Но!

"Часовой есть лицо неприкосновенное.

Неприкосновенность часового заключается:

— в особой охране законом его прав и личного достоинства;

— в подчинении его строго определенным лицам — начальнику караула, помощнику начальника караула и своему разводящему;

— в обязанности всех лиц беспрекословно выполнять требования часового, определяемые его службой;

— в предоставлении ему права применять оружие в случаях, указанных в настоящем Уставе".

Это сказал не я, не Баценков и даже не командир полка. Это написано в Уставе, который я как раз на днях изучил для себя. А в руках у меня отличнейший АК-74 с досланным в патронник патроном и еще двадцатью девятью в примкнутом магазине. И уж оскорблять себя, стоящего на посту, я не то что старлею — генералу не позволю.

Тем более, оскорблять действием.

Вспомнив, что часовой, даже если он такой негодяй как сержант Семин, лицо и в самом деле неприкосновенное и остуженный заряженным автоматом в руках у этого часового, Плащов кинулся в караулку и через минуту уже выбегал оттуда, стремительно проверив несение службы и не обнаружив ни одного нарушения.

Еще до подъема слух о том, что сержант извалял в пыли шакала облетел весь полк, а я приобрел репутацию дикого и неуправляемого черпака, с которым лучше не портить отношения. Были ли у меня какие-нибудь неприятности из-за этого?

Да ни фига!

После того, как мы сдали караул, меня вызвал к себе мой друг капитан Скубиев и прямо поинтересовался:

— Что у тебя там ночью вышло с Плащовым, Сэмэн?

— Ничего не вышло, тащ капитан, — доложил я, — старший лейтенант устава не знает, в своих обязанностях путается.

— Да-а?

— Так точно.

— Ну ступай…

И всё!

Нет, решительно мне было не жаль ни Плащова, ни Тутвасина. Были они уроды и шакалы, нацепившие советскую военную форму со звездочками на погонах. Добра от них не ждать не приходилось, а неприятностей они мне могли создать сколько угодно. Туда им и дорога обоим. И нечего тут сопли распускать.

Через две недели мы провожали Баценкова и Бобылькова. В батальон пришел новый комбат, а в роту — ротный. К разочарованию всего батальона комбатом стал не капитан Скубиев, а майор из другого полка. Ротный же вообще пришел из Союза. Интересно, в штабе кто-нибудь головой думал, когда неопытному человеку вверял целую роту?

За комбата и ротного мы, конечно, радовались. Еще бы — заменились мужики. Живые. Два года честно в горах оттарабанили. И заменяются неплохо: комбат едет в Академию, а Бобыльков на должность замкомбата в Союз. В Академию он будет поступать на следующий год, дорога открыта.

Если кто-то и сделал в Афгане стремительный взлет к карьерным высотам, так это наш ротный и есть. Серега Бобыльков приехал в полк через год после окончания училища. Полгода командовал взводом, год разведвзводом и полгода нашей пятой ротой. На всех должностях со службой справился отлично. Пятая рота по показателям — лучшее подразделение в полку. Заменяется капитаном на майорскую должность, тогда как его однокашники еще ходят в старлеях и командуют взводами. Хороший командир Бобыльков. Жалко его провожать. С новым еще неизвестно как служиться будет, а к Бобылькову мы привыкли и мы ему верим.

В день отъезда двух наших Офицеров и Командиров второй батальон без всякой команды остался на плацу. Комбат не лез обниматься и не целовал никого, а молча проходил вдоль строя, рассматривая стоящих перед ним солдат и офицеров, будто впитывал на всю жизнь. Дойдя до левого фланга. Баценков вернулся на середину, на свое обычное место и приложил руку к виску:

— Спасибо, второй батальон. Благодарю за службу.

— Служ!.. Сове!.. Сою!.. това!.. майор! — гаркнули четыреста глоток через три секунды паузы.

— Спасибо, мужики. Возвращайтесь домой живыми.

Комбат повернулся и, не разводя лишних антимоний, пошел в офицерский модуль собираться.

Не было ни развернутого знамени, ни его коленопреклоненного целования. Просто второй батальон провожал своих Командиров и Настоящих мужиков, которых все уважали и любили. Когда бэтээр с уже переодетыми в гражданское Баценковым и Бобыльковым на броне, выезжал из полка, беря направление на Хайратон, от полковых ворот до трассы он ехал сквозь две шеренги солдат. Никто не давал никакой команды, но все три роты и управление второго батальона выстроились по краям и когда уезжавшие в Союз офицеры приближались, каждый давал одну ракету вверх, а пятая рота — две. В честь комбата и в честь ротного.

Такой салют без всякой команды сверху — высшая честь, которой может удостоиться офицер от своих подчиненных солдат.

Такая честь — выражение наибольшей благодарности, которую солдаты могут принести своему Командиру.

Ну, если не считать трех выстрелов у края могилы, которые называются "отданием воинских почестей".

39. Черная полоса

Странные и необъяснимые вещи стали происходить после отъезда комбата и ротного. Будто заколдовали полк.

На следующее утро новый командир пятой роты старший лейтенант Юсупов, еще две недели назад гулявший "отходную" в Ташкенте, прибыл в расположение вверенного ему подразделения для того, чтобы начать, наконец, командовать. Его встречал старшина роты старший прапорщик Гуссейнов, за спиной которого стояли построенные солдаты. Гуссейн-оглы, как и было положено, доложил, что "за время вашего отсутствия происшествий не случилось" и вся пятая рота только и ждет приказов и распоряжений своего нового командира.

Юсуп-ака по-отечески улыбнулся старшине, милостиво осмотрел строй и сопровождаемый старшиной зашел в модуль. Через пять минут он понял куда попал, а через полчаса вышел на крыльцо модуля, вытирая платком набежавший пот. Лицо у него при этом было как у обворованного Шпака.

Рота знала, что у Юсупа будет именно такая реакция от ознакомления с ротным хозяйством, поэтому, строй не распался, а терпеливо ожидал, пока новый командир подсчитает убытки и прикинет в уме сколько лет беспорочной службы уйдет на возмещение ущерба вооруженным силам. Здесь и сейчас должны были определиться отношения между ротой и ее командиром на много месяцев вперед.

Поясняю.

В Армии существует много командных должностей. От командира отделения до Министра Обороны. Так вот самой тяжелой и муторной должностью является должность командира роты. Не только оттого, что это низшая самостоятельная тактическая единица, но и потому, что командир роты отвечает за имущество роты. Ни комбат, ни командир полка не несут ответственности, скажем, за утрату солдатом оружия. Потерян автомат. Из какой он роты? А ну, ротного сюда! Не комбата, не комдива, а именно материально ответственного ротного заставят выплачивать стоимость… после того как в тюрьме отсидит.

Взять к примеру меня.

Ну, что у меня есть своего? У меня есть панама и хэбэ. На них с изнанки стоит выведенное хлоркой клеймо:

"с-т Семин А.Б. 5 МСР"

Еще у меня есть сапоги и ремень. Ремень я, между прочим, за свои кровные покупал. Он у меня красивый и кожаный, многим на зависть. Также у меня в тумбочке лежат письма из дома, мыльница, зубная щетка, станок для бритья, помазок и махровое полотенце, тоже приобретенное с получки, чтобы мое лицо не оскорбляло своим прикосновением казенное вафельное. Больше у меня ничего своего нет!

Сплю я на матрасе и подушке, укрывшись одеялом.

Это имущество роты.

Две простыни и наволочка, которыми застелена моя кровать, и даже кусок мыла, который лежит в моей мыльнице — это тоже имущество роты.

За мной закреплены пулемет ПК, каска, бронежилет, малая саперная лопатка, плащ-палатка, вещмешок и рюкзак экспедиционный, котелок, кружка.

Это тоже имущество роты.

Я командир отделения и бэтээра номер 350-2. Оружие и амуниция моего отделения и сам бэтээр — это имущество роты.

Да что говорить? Даже фляжка у меня на ремне и та — имущество роты.

Теперь умножьте это на шестьдесят и присовокупите предметы общего пользования, вроде табуретов и столов в ленкомнате и вы поймете, что командование ротой это одна большая и непреходящая головная боль.

Десятки матрасов, сотни простыней и полотенец, оружие, каски, бронежилеты, боевая техника и сотни, сотни других вещей за которые командир роты и никто иной несет ответственность перед партией и правительством.

Юсуп-ака стоял сейчас на крыльце потерянный и разочарованный в жизни. Он не досчитался доброй трети ротного имущества.

Правильно. Он и не должен был ее досчитаться. В роте был недокомплект. Несколько касок было утеряно еще до нас. Несколько бронежилетов вышли из строя. Несколько плащ-палаток сгорели от расхлябанности духов. Я лично сломал три штык-ножа, когда учился их метать.

Один бронежилет стоит девятьсот пятьдесят рэ. Не хватает шести. Ну и по мелочам: плащ-палатки, каски, штык-ножи, простыни, матрасы… Двух лет в Афгане Юсупу точно не хватит, чтобы рассчитаться с государством.

Все ждали, что скажет новый командир и он сказал неожиданное и мудрое:

— Офицеры, прапорщики — на месте. Сержантский состав — в ленкомнату.

Первая шеренга с красными лычками поперек плеч сделала два уставных шага из строя и гуськом потянулась в модуль на разговор с ротным.

— Ну, и как вы это можете объяснить, товарищи сержанты?

Юсуп спросил это без злости и раздражения, но с явной обидой, что его так подло провели и подставили.

А что тут объяснять? Бобыльков с нами по-человечески и мы к нему по-людски. Деды с черпаками бегали по друзьям и землякам из других подразделений и набрали под "честное слово через день вернуть все обратно" барахла даже с избытком.

Что тут объяснять салаге, только что прибывшему из Союза?

Нашему ротному нужно было замениться!

Для того, чтобы ротный заменился, Юсуп-ака должен был расписаться везде, во всех ведомостях, в том, что он роту принял "поштучно, по номерам, по комплектности". Два ротных, новый и старый, вместе со старшинкой ходили и считали. Считали и пересчитывали. Пересчитывали и сверяли. Три дня сверяли. Вчера утром все сходилось. Днем Бобыльков заменился, а вечером мы все вернули на место — другие роты не богаче нашей.

— Как будете служить, так будете и заменяться, товарищ старший лейтенант, — я высказался за всех сержантов.

— Фамилия?

— Командир второго отделения четвертого взвода сержант Семин.

— Семин остаться, остальные — в строй.

"Если он на меня руку поднимет, то я его, козла, прямо тут урою", — ничего доброго от нового ротного я не ждал.

— Вот что, сержант, — тон Юсупа стал неуставным, — Я тут человек новый, многого еще не знаю. Помоги мне собрать рюкзак, когда на операцию выезжать будем.

— Есть помочь собрать рюкзак.

Заметив недоверие в глазах Юсупа, я добавил:

— Да поможем, поможем, товарищ старший лейтенант. Не беспокойтесь. Командуйте ротой спокойно. Разрешите встать в строй?

В строю меня пихнули сзади нетерпеливые сослуживцы:

— Ну, чего? Чего он? Зачем оставлял?

— Да нормальный он мужик, пацаны. Не забивайте на него, — успокоил я их.

С этого утра жизнь покатилась кувырком.

Вечером мы заступили в караул, а на следующий день после обеда, перед сменой, особисты приволокли на губу двух черпаков с позиции в совершенно невменяемом состоянии.

Обкурились, придурки.

На трассе Хайратон-Кабул за Ташкурганским ущельем стояла позиция зенитчиков. Помимо стрелкового оружия, авторитета в глазах окрестной басмоты им прибавляла ЗУшка — зенитная установка из двух спаренных скорострельных пушек. Для Афгана ЗУшка была очень подходящим оружием, так как могла вести огонь и по горам и по дороге. Два долболета второго года службы, сидя на этой ЗУшке, "рубили фишку" по охране и обороне своего участка трассы и лежащего рядом с ним трубопровода. Чтобы скоротать часы сидения на посту, они, разумеется, долбанули чарса. Сколько они того чарса выкурили неизвестно, но клеммы у них окислились, потому, что они стали стрелять по идущему КАМАЗу нашего же полка.

Из пушек по тенту!

Орлы-зенитчики свое дело знали очень хорошо, во время учебных и зачетных стрельб нормативы выполняли на "отлично" и по движущейся цели попасть смогли. Да как попасть! Ювелирно! Не повредив кабины, разнесли тент в клочья.

Под тентом три молодых бойца везли белье восьмой роты и второго противотанкового взвода на полковую прачку. Всех троих порвало в клочья и в своем кузове КАМАЗ привез в полк огромный ворох окровавленного белья с безобразными кусками мяса на нем.

Особисты лично заперли двух уродов в камеру для подследственных на навесной замок, а ключ унесли с собой, пообещав каждые четыре часа выводить арестованных на оправку.

Три трупа.

Небоевые потери.

Через день новая небоевая потеря. На участке Хайратон-Фреза.

Ну, казалось бы, никаких происшествий тут быть не может. Трасса прямая и ровная. Справа и слева пустыня. Все просматривается на десятки километров вокруг, а горы, которые стоят за нашим полком, видны даже из Хайратона. Топи на газ и жми по прямой к этим горам. Доедешь до Фрезы, поворачивай налево и через пять минут уткнешься носом в полковые ворота.

Молодой воин заснул за рулем ГАЗ-66, выехал на встречную полосу аккурат под идущий КАМАЗ.

Кабина всмятку, водитель в лепешку.

Кто виноват в том, что дух заснул за рулем?

Сам дух в первую очередь.

Но еще больше — старослужащие РМО, которые гоняли пацана ночью, не дав ему выспаться перед рейсом.

Аскер учудил.

Взял и сошел с ума. То ли чарсом обкурился, то ли не вынес тягот и лишений воинской службы, то ли на операциях впечатлений набрался и не перенес в здравом рассудке.

Мы сначала не замечали за ним ничего такого: пацан как пацан. Наш обычный миляга-Аскер. Самый злой черпак нашей роты. Вот только…

Сидит, допустим, наш четвертый взвод за чисткой оружия. Все чистят и Аскер драит свой АГС. И вдруг он выдает:

— Здорово, Андрюх, — и руку протягивает.

— Здорово, Аскер, — жму я протянутую руку.

Через минуту он снова:

— Здорово, Елисей, — и здоровается на этот раз с Олегом.

И так со всеми подряд через равные промежутки:

— Здорово, Адам.

— Здорово, Мартын

— Здорово, Леха.

Со всем взводом раза по три поздоровается.

Так проходит день, другой. Аскер здоровается со всяким, кого ни увидит и не важно сколько раз за день человек попадется ему на глаза. На третий день Аскера в караул не берут и оставляют в роте, а на утро после смены караула он выходит из берегов.

Полковой развод.

Первая шеренга полка алеет лычками.

На десять шагов впереди строя стоит линейка прапорщиков.

Дальше всех — офицеры полка. Перед ними триумвират: Дружинин, Сафронов, Плехов.

Полкан ставит задачу на день.

И тут из строя, будто дело идет в диспетчерской или на общем собрании колхозников, выходит Аскер и топает нестроевым прямиком к полкану. У всего полка подбородки ударяются о грудь, потому, что выходить из строя это неслыханно и на такую дерзость никогда бы не решились лихие из лихих и дерзкие из дерзких. Весь полк, распахнув варежки, смотрит, как наш Аскер обходит офицеров и идет к командиру полка. Последним в полку бьет челюстью о грудь сам Дружинин, потому что впервые за пятнадцать лет службы видит военного, вышедшего из строя на разводе. Аскер, глядя ясным взором на сурового командира, говорит слова, которых мы слышать не можем, полкан указывает рукой в сторону штаба и Аскер отправляется туда. Заканчивается развод, к Аскеру подходят Дружинин и Сафронов и приглашают его внутрь. Еще ротные не успевают поставить задачи своим подразделениям, как мимо плаца в сторону штаба идут три пацана с автоматами, к которым примкнуты штык-ножи — караульные бодрствующей смены. Они уводят опечаленного Аскерчика на губу.

На этом приключения Аскера не оканчиваются, а лишь доходят до середины. Потому, что наша рота заступает в караул через два дня на третий и весь этот день у Аскера выходной. В самом деле: кто-нибудь решиться удержать на губе черпака из своей роты? Аскер, хоть и спятил, но соображает, что если он пойдет в штаб, то его вернут обратно на губу. Потому, что он уже ходил в штаб во второй раз неизвестно зачем даже с губы. Аскер идет в парк, долго бродит там среди своих и чужих машин и ищет непонятно что. Обратно на губу он приносит МДЗ от КПВТ и начинает царапать на стене свое имя, как и положено губарю. Если человек хочет увековечить память о своем пребывании на гауптической вахте, то никто ему в этом препятствовать не в праве. Пусть царапает. Беда в том, что МДЗ имеет разрывную пулю. Так и расшифровывается — мгновенно действующий заряд. Пуля втыкается в цель, срабатывает от удара и разлетается осколками, поражая живую силу противника. Как и положено пуле МДЗ калибра 14,5 мм, она сработала — разорвалась прямо в руках у Аскера, оторвав ему кисть.

Аскера комиссовали.

Раненый и контуженый в боях герой Афганистана вернулся на родину.

Вот кого нам было жаль, так это Аскера. Злой черпак, надежный солдат и хороший друг.

Через месяц после возвращения с армейской три новых лихоманки обрушились на пятую роту, второй батальон и весь доблестный стрелецкий полчок.

Во-первых, наша геройская пятая рота с первого места скатилась на двадцать седьмое. Мне стало обидно и я пошел к Акимову за разъяснениями:

— Разрешите обратиться тащ старшлетнант?

— Ну, обратись, — разрешил он.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я без обиняков, — а что за фигня происходит?

— Какая фигня?

— А такая! Мы всего только как месяц вернулись с армейской. Только три недели как заменился Бобыльков, и теперь мы — на двадцать седьмом месте?!

— А что такого?

— Как что такого?! — возмутился я спокойствию офицера, — Рота — та же самая. Пацаны — те же самые. Молодые в роту не приходили, а августовские дембеля еще не уволились. Офицеры — те же самые. Заменился всего только один человек, а рота уже в хвосте всего полка. Не можем мы быть худшими в полку!

— А ты не понимаешь?

— Не понимаю. Не может лучшая в полку рота вот так внезапно взять и поглупеть! Нет, тащ старшлетнант, я понимаю: залеты у всех есть. Я согласен, что я не самый образцовый солдат в полку. Но ведь и раньше были залеты и ничего…

— Дурак ты, Сэмэн.

— Чего вы дразнитесь, тащ старшлетнант? Я к вам по-хорошему… Чтоб вы объяснили…

Акимов усмехнулся моей наивности и пояснил:

— Ну, слушай. Бобыльков закончил Московское ВОКУ имени Верховного Совета РСФСР. Слышал о таком?

— Никак нет, — даже на втором году службы я чувствовал себя гражданским человеком и в гробу я видал все эти ВОКУ, меня ждал университет.

— Это не важно — слышал ты или нет. Кремлевские курсанты. Элита Сухопутных Войск. И Баценков заканчивал ВОКУ имени ВерхСовета. И Дружинин тоже.

— А Сафронов?

— Сафронов из Рязанского десантного. Десантники в пехоте погоды не делают.

— А вы?

— И я из кремлевцев, — не без гордости признался Акимов.

Видя, что я не ухожу, Акимов спросил:

— Понял?

— Нет.

— Чего ты не понял?

— Почему наша рота стала худшей в полку?

— Ох-х! — вздохнул замкомроты, — Ты и в самом деле дурак. Был Бобыльков — его тащили вверх "старшие товарищи".

— А теперь?

— А тепе-е-ерь… — пропел Акимов, — Старший лейтенант Юсупов оканчивал Ташкентское ВОКУ. Ну вот ты мне скажи: кто из москвичей узбека на верхнюю строчку пустит?

"Интриги, интриги", — подумал я про офицеров, — "Кругом одни интриги. Даже в Афгане. Московское… Ташкентское… Та же дедовщина и то же землячество, что и у солдат. И чем офицеры лучше нас?".

Во-вторых, замполит Плехов торжественно на плацу объявил, что в стране идет Перестройка, теперь в ходу новое мЫшление, в том числе в армии и даже в Сороковой. Даже Сороковая армия, несущая свою службу в Афганистане, должна нАчать и углУбить.

— А что именно нАчать, тащ полковник?

— И куда углУбить? — раздались вопросы из строя.

— Уволитесь в запас — спросите Горбачева, — отрезал замполит.

"Новое мЫшление" заключалось в том, что Сороковая армия прекращает воевать. По крайней мере, сокращает количество операций до минимума, необходимого чтобы нас тут самих не прихлопнули.

Это никого не обрадовало. Если не будем ездить на операции, значит будем учить устав и заниматься строевой. А кому охота отбивать подошвы на плацу и учить наизусть прозаические тексты? Да и о торговых соглашениях, сопутствующих ведению боевых действий, тоже придется забыть. В тот же день, в котором Плехов объявил полку о миролюбивых намерЕниях молодого генсека, в Айбаке рванул танк.

Летом 86-го из Афгана выводили первые шесть полков.

Плешивый придурок, по недосмотру старцев из Политбюро прокравшийся в Кремль, демонстрировал своим западным друзьям, что как проститутка готов ко всем услугам, чего господа империалисты ни попросят

С нашего полка собирали всех дембелей, которые могли завести мотор бэтээра или хотя бы развернуть башню, чтобы посадить их на убитую технику которую в Термезе мы покажем иностранным журналистам как полноценный мотострелковый полк. Со стороны колонны на Хайратон шла танковая колонна. В Айбаке, перед самым мостом, сдетонировал боекомплект в одном из танков. От чего он сдетонировал: от жары, тряски или неопытности экипажа никто толком сказать не мог. По рации сообщили только то, что танк сдетонировав повредил мост и нужно обеспечить беспрепятственное прохождение колонны. У наших саперов в парке был автомост, который не использовался ни разу за все шесть лет пребывания в Афгане. Эту дуру-машину на танковой базе командир полка срочно направил в Айбак в сопровождение разведроты. Все понимали, что раз мост не использовался, то и работать на нем никто из саперов не умеет, но решили, что раз проблемы возникли у танкистов, то пусть танкисты с этим мостом и валандаются. Мы им его вроде как во временное пользование уступили.

"Ну и что хорошего с этим новым мЫшлением?", — я подводил итоги утра, — "Воевать мы больше не будем да вдобавок танк взорвался. Кому там в Чмоскве спокойно не живется?".

Третья лихоманка коснулась не только второго батальона, но и меня лично.

Вслед за комбатом заменился и замполит батальона и на его место из Шибиргана прислали нового. Если воробью сломать клюв и облить его водой — перед вами будет точный портрет нового замполита второго батальона. Маленький, тщедушный, жалкий. С волосенками, слипшимися как воробьиные перья новый замполит по началу ни на кого в батальоне большого впечатления не произвел. Только шибирганские пацаны, бывшие в те дни полку с оказией, сочувственно сказали:

— Ну, мужики, теперь держитесь. Паша-террорист вам покажет.

Пашей звали нового замполита, но непонятно было почему он террорист? На наши любопытные расспросы шибирганцы рассказали о том как Паша грабил дуканы. Я, конечно, сам не ангел и никого с крыльями вокруг себя еще не видел, но дуканы я не грабил. И никто из моих друзей их не грабил. Зачем грабить, если всегда можно договориться? Согласен, под Файзабадом мы с дукандором обошлись несколько жестковато, но мы же его не грабили! Мы в обмен на товары оставили ему целых двадцать афошек. Неравноценный обмен — еще не грабеж.

Паша поступал проще. Проезжая по кишлаку он велел водиле остановить бэтээр возле дукана, а сам залетал туда с вещмешком за плечами и автоматом наперевес с криком:

— Всем лежать! Это ограбление! Руки за голову! Ключи от кассы! Быстро!

После того как Паша "брал кассу", в дукан заходили старослужащие и урегулировали конфликт бакшишами в виде перловой каши, афошек или старого хэбэ.

В скором времени я выяснил, что Паша мало того, что дурак напитый, так еще и картавый и напыщенный индюк. С тем же количеством мозгов в голове. Проходя мимо паши я приветствовал его как старшего по званию:

— Здравия желаю, тащ капитан.

Моя воинская вежливость вызвала неудовольствие:

— Капитан? Капитан! — вскинулся Паша, — Был капитан, а теперь — майог'!

Паша перехватил мой взгляд на свои погоны с капитанскими звездами и прояснил ситуацию:

— Ночью г`адиог'амма пг'ишла. Начальник стг'оевой части сообщил утрг'ом в столовой.

И вот этот крохотный комиссар гнал пацанов на губу списками. Не понятно чего он хотел добиться, какую дисциплину в батальоне насадить и какой такой авторитет завоевать, но ежедневно на губу им отправлялось полдюжины свежих губарей. Я не привык к тому, что в моем батальоне человека могут посадить в бетонную душную камеру без всякой вины лишь шакальим произволом и мне это не понравилось. При Баценкове такого не было. Я подошел прямо к Паше и спросил у него:

— Тащ майор, а вы знаете, почему все маленькие мужики такие злые?

— Это у нас "комплекс Наполеона", — победительно снизу вверх посмотрел на меня недоделанный император.

— Нет, товарищ майор. Это от того, что жопа к голове близко. Мозги заванивают.

— Пять суток! Как твоя фамилия, солдат?

Командиру роты я так и доложил:

— Тащ старшлетнант, настоящим докладываю, что службу нести больше не могу, так как получил пять суток ареста от Паши-террориста.

— За что? — Юсуп-ака пропустил и "Пашу" и "террориста" и отсутствие звания "майор" в обозначении вышестоящего начальника.

— За несоблюдение субординации. Разрешите отбыть?

Юсуп-ака задумался и решил:

— Где находится губа знаешь? Я лично тебя туда не поведу. Я тебя не арестовывал. Ты, конечно, кадр еще тот, но пять суток это многовато. Мне в караул уже ставить некого с этим вашим Пашей террористом.

"Ага. Нормально он придумал", — через пять минут думал я заходя в комнатку начкара, — "этот залетный придурок вдруг стал наш. Чей — наш? Солдатский, что ли? Даже сами офицеры от этого сумасшедшего шарахаются. Второй Аскер, ей Богу".

— Здравия желаю, тащ лейтенант, — я выкладывал на стол удивленного начкара ремень, фляжку и звездочку с панамы, — прибыл для отбытия ареста.

— Паша-террорист? — догадался летеха.

— Так точно.

— Вот дурак! Вас скоро уже сажать некуда будет: в двух камерах двадцать восемь человек!

Все пять суток я не отбыл, потому, что меня утром забрал мой друг капитан Скубиев и как обычно в таких случаях назвал меня идиётом.

— А сегодня-то за что я идиот, тащ капитан?

— Знай: с кем можно шутить, а с кем язык лучше попридержать, — посоветовал мне энша, — Отгадай: кто у нас в батальоне теперь первый кандидат в трибунал?

Но военную карьеру мне Паша все-таки попортил. Можно сказать — сломал мой маршальский жезл об коленку. Мы готовились к выезду на операцию и я строил молодых, распределяя обязанности: кто что должен родить для вящего комфорта в грядущей поездке:

— Ты рожаешь пять тарелок.

— Ты — две ложки.

— Ты и ты — две кружки

— Вы, трое — в парк за дровами для всей роты. Если в каком-то ящике патроны или мины, вытряхивайте их на землю.

— Вы, пятеро, со старшиной за сухпаем.

За этим занятием меня и застал вновьназначенный замполит батальона.

— Вы что это, тащ солдат, неуставными отношениями занимаетесь?

— Виноват, товарищ майор… — начал было я, но Паша не дал мне и рта раскрыть.

— Вы, рядовой, командуете младшими сержантами!

Я хотел доложить майору, что я не младший, а целый сержант, следовательно старший по званию. Лычек на погонах нет, потому, что я свое чистое хэбэ сдал в каптерку, а сам одел подменку. Нам завтра ехать на операцию, и распределять работу — моя служебная обязанность.

Но только кто будет слушать, если в ушах вата, а в голове мякина.

— Я тебя запомнил, шутник! — накаляясь верещал Террорист, — Мне такой солдат в батальоне не нужен! Ты меня знаешь? Ты меня не знаешь. Но ты меня еще узнаешь! С ближайшей же вертушкой шагом марш в Шибирган! Там будешь службу продолжать.

Так я попал служить в Шибирган.

Content

Семёнов Андрей
Второй год