Александр Егоров

Темнейджеры – 2. Питер, прощай!

Из глубин выходит тьма

Словно черная чума

Глушит, душит, холодит

Не считает, не щадит

Тьма не спрашивает, кто вы

Тьма придет – а вы готовы?

(заклинание «Сумрачного Круга»)

Глава 1. Принцесса из хрустальной башни

Я заметил ее издалека. Она сидела на остановке совсем одна, и это было глупо. Все наши соседи прекрасно знают, когда приезжает автобус, и приходят минута в минуту. Так что на остановке всегда бывает то густо, то пусто, не иначе. И вот эта девчонка сидит тут. Слушает что-то в наушниках и старательно делает вид, что ждёт автобуса. Который придет только через полчаса.

Вы спросите, зачем я сам вышел из дома так рано?

Во-первых, мне ужасно не хотелось в очередной раз встречаться с тетей Эллой за завтраком. Во-вторых, я ненавижу мюсли. В-третьих, моя двоюродная сестра Вероника вообще не ночевала дома. У нее появился новый парень, а вместе с ним и новые интересы. Меня в этом списке нет.

Я – токсичный брат. Иногда героический. Но всегда слишком странный.

Я никогда с этим и не спорил.

Итак, я захлопнул за собой дверь. Спустился с крыльца. Прошел по песчаной дорожке между тёткиными ухоженными клумбами. Нажал на кнопку магнитного замка, распахнул калитку и вышел на улицу.

Девчонка так и сидела на остановке.

Я помедлил. Оглянулся. Там, за деревьями, виднелась крыша нашего дома. Прошлым летом, пока я гостил у деда в заповеднике, её покрыли новой металлической черепицей. Осенью дождь барабанил по этой крыше так, что было слышно на первом этаже. Зимой на ней намёрзли уродливые сосульки. Весной она оттаяла и немедленно протекла. Тетка звонила куда-то и ругалась.

Вы видите: я болтаю всякую ерунду и стараюсь не вспоминать про наши каникулы в Чернолесье.

Не знаю, почему.

Я вздохнул и захлопнул калитку. Подхватил рюкзак на плечо и направился к остановке.

Заслышав мои шаги, девчонка вынула из ушей эйрподы. Даже подвинулась на лавке, как бы приглашая сесть рядом.

Я остался стоять. Однако принялся рассматривать ее сверху вниз. Наверно, это невежливо, но мне давно надоело подлаживаться под чужие правила. Да и что с того, что я на нее посмотрю?

Она была помладше меня. Но стриглась уже коротко, по-взрослому. Наверно, потому что рыжая, – думал я, посмеиваясь. И в остальном она старалась выглядеть очень независимой. Как бы вам описать? Она носила черные джинсы и длинный черный тонкий кожаный плащ. Шею она зачем-то повязала кроваво-красным платком, наподобие пионерского галстука. Правда, у пионеров на галстуках обычно не бывает весёленьких белых принтов с оскаленными черепами.

Кажется, она заметила мою улыбку. Только неправильно оценила. Немножко покраснела. Рыжие вообще легко краснеют.

– Меня зовут Лиза, – сказала она, глядя в сторону.

– Меня – Сергей Волков.

– А я знаю, – она улыбнулась. – Точнее, уже узнала. У девочек в школе спросила.

– Так ты тоже в нашей школе учишься? – спросил я. – Странно. Я не видел тебя раньше.

– Девочки говорят, ты вообще странный. Никого не замечаешь.

Девочки в чём-то правы, подумал я. Я такой. Но если бы они знали подробности, они огорчились бы ещё больше.

– А хочешь, вместе школу закосим? – вдруг предложила эта Лиза. И бросила на меня внимательный взгляд из-под рыжих ресниц.

Я чуть не рассмеялся:

– С тобой? А мама с папой тебя не убьют за такое?

– У меня нет мамы, – сказала она. – Она… ушла. А отцу все равно.

– Моим тоже все равно, – признался я, хотя мог бы и промолчать.

– Я знаю. Ты же с тёткой живешь и с двоюродной сестрой. И ещё ты… очень интересный.

Да, именно так она и сказала. Нельзя сказать, чтобы её слова оставили меня совсем равнодушным.

– Чем это я тебе интересен? – спросил я.

Эта девчонка ответила не сразу. Снова отвела взгляд. Потом сказала, как бы ни к кому не обращаясь:

– Мне кажется, ты не тот, кем притворяешься.

– Кто же я?

Молчание.

Проблема была в том, что я и сам не всегда мог ответить на этот вопрос.

Год назад, на каникулах в Чернолесье, я это знал. Ну, так мне казалось. Потом я вернулся в Питер и стал ещё более молчаливым, чем был. По выражению моей тетки – «замкнутым». Уж не знаю, что у меня замкнуло, но мне было очень тяжело. Да и сейчас легче не стало.

«Дикарь, дикарь, – сокрушалась тётя Элла. – Я-то надеялась, что ты станешь человеком. А ты как смотрел на всех волком, так и сейчас смотришь».

Моя бедная тётя и представить не могла, как она близка к разгадке моей тайны. Вот и эта Лиза (в своей бандане с черепами) тоже вряд ли понимала, о чём говорит.

И с кем.

– Ты меня не боишься? – спросил я.

Лиза посмотрела мне прямо в глаза:

– Боюсь. Но я люблю, когда опасно.

* * *

Автобус сбросил скорость и осторожно прополз мимо нашей школы. Мы переглянулись и рассмеялись. Мы чувствовали себя заговорщиками, которых чуть не поймали, но им в последний момент удалось скрыться от преследования на чужом «феррари».

Лиза даже взяла меня за руку. Тут же отпустила, будто обожглась. Пальцы у неё были холодные.

– Ты чего, – спросил я.

– Не знаю. Немного странно. Никогда не прогуливала уроки… вдвоём. Только сегодня почему-то захотелось.

– Ещё не поздно расхотеть.

Лиза оглянулась. Её одноклассники вприпрыжку бежали к школьным воротам. Боялись опоздать на первый урок.

– Да пошли бы они все, – она смешно шмыгнула носом. – Надоели малолетки. Хорошо, что скоро лето. Никого из них не увижу.

Я даже не удивился.

Автобус резко прибавил ходу, словно тоже уходил от погони. Перелетел через длинный мост и неохотно притормозил у следующей остановки. Там было пусто. Мы не спешили выходить, и автобус двинулся дальше.

– Поехали до конечной, – сказал я. – Станция «Лисий Нос».

– Смешно звучит.

– Ничего смешного. Там уже лес начинается.

– Любишь гулять по лесу? Я же говорю, ты странный.

Я не спорил. Всё было именно так.

Правда, в тех местах, где я жил прошлым летом, лес был особенным. И его обитатели тоже. Некоторых я вспоминал с содроганием. Зато других… да, по другим я скучал.

– О чём ты думаешь? – спросила Лиза.

Она не умела читать мои мысли, как это умела Майя. Поэтому я мог придумать для неё всё, что угодно – конечно, что-нибудь хорошее, что всегда говорят девочкам. Но я не стал врать. И сказал печальную правду:

– Я думаю о том, какой я идиот… что вернулся в Питер.

Она очень удивилась:

– Тебе здесь не нравится? A что так? Мне вот сразу зашло. Я всего три месяца назад приехала, а мне уже всё нравится…

Она говорила еще что-то, я не слушал. Когда я произнёс вслух, что я идиот и что я зря вернулся, – вот тут-то меня и перемкнуло. Как будто раньше я не задумывался об этом, а понял только сейчас.

Нет, я не скучал по Чёрному Лесу. Я всегда любил свой город и свой дом, пусть он и был не очень-то моим. Город остался прежним, и дом тоже, а вот я изменился навсегда.

Пустой автобус весело катился по Приморскому, и по левому борту уже виднелся залив и хрустальная башня Лахта-центра с газпромовскими офисами. Башня была похожа на гигантский волчий хвост из русской сказки – тот самый, что по лайфхаку от одной вредной лисицы вмёрз в лёд, а потом и вовсе оторвался.

– Ты чего не отвечаешь? – Лиза толкнула меня локтем. – Серёж… не надо меня пугать, пожалуйста.

Она снова взяла меня за руку своими холодными пальцами, но уже не отпустила. Будто слушала мой пульс. Уж не знаю, что она там услышала. Моё сердце билось не чаще, чем обычно.

– Прости, – сказал я. – Немного отвлёкся.

Мы проехали еще несколько остановок и вышли, немного не доехав до Лисьего Носа, а автобус отправился обратно.

Я знал эти места. Чахлые деревья вдоль шоссе имели унылый вид. Но если перейти через железную дорогу, постараться не влипнуть в болото и добраться до леса, то можно было на пару секунд представить, что ты в заповеднике у деда. Здешние сосны еще помнили времена, когда они росли здесь одни, на весёлых песчаных холмах, а на горизонте не поднимались там и тут одинаковые многоэтажки. Иногда я приезжал сюда один – просто так, побродить и поскучать. Зимой как-то раз даже встретил настоящую лисицу. Она кинулась от меня бежать, помахав на прощанье пушистым хвостищем, будто заметала следы. Или просто хотела поиграть?

Но теперь я был не один. До сих пор я не понимал, как так получилось, но это было забавно.

Мы свернули с обочины и осторожно перебрались через рельсы. Вокруг запахло болотом, под ногами захлюпало. Лиза схватилась за мой рукав. Я посмотрел на неё с усмешкой. И неожиданно для себя сказал:

– Я знаю тут одну заброшку. Пойдешь со мной?

Было бы логично спросить, что мы будем там делать. Но она не спросила. Если б я был её папашей, я бы прочитал ей пару лекций о том, как не надо вести себя с мальчишками.

Хотя, если честно, сегодня я чувствовал себя просто старшим братом. У меня-то не было младших, а иногда очень хотелось, чтоб кто-нибудь был.

– Там не опасно, – всё же сказал я. – Если залезть на крышу, оттуда видно море. И город. Фотки будут замечательные.

– Не люблю селфи, – отозвалась эта Лиза.

– Странно. Я тоже.

Тогда зачем ты сам туда идёшь, – мог бы спросить я. Но не спросил.

Как я и обещал, заброшенный дом из серого кирпича был довольно высоким – восемь этажей, да еще с непонятной квадратной башенкой наверху. Было совершенно неясно, зачем этот дом выстроили посреди леса, да ещё и окружили бетонным забором. Этот забор был до сих пор опутан поверху колючей проволокой. Режим секретности изрядно подпортили разноцветные граффити – да и те выцветшие, неактуальные: скорее всего, художники давно выросли и потеряли интерес к творчеству. Сразу две или три бетонных секции и вовсе рассыпались в труху, так что во двор можно было войти без затруднений.

Так мы и сделали.

Я огляделся. Территория выглядела всё так же мерзко, даже еще гаже, чем зимой. Снег сошёл, и вся здешняя красота стала доступна взгляду. На раскисшей земле валялись обломки досок и бетонных столбов, из которых торчали ржавые прутья. Впрочем, по разбитой асфальтовой дорожке можно было пройти к самому зданию. Двери главного подъезда были гостеприимно распахнуты.

Я незаметно взглянул на Лизу. Она казалась совершенно спокойной. Не трогалась с места, прислушивалась и ждала моих указаний. Я подумал, что из неё получился бы неплохой напарник… если бы мне когда-нибудь понадобились напарники.

– Пошли на крышу? – предложил я. – Но предупреждаю: там внутри всё разломано. И воняет.

– Я бывала на заброшках. Ничего страшного. Конечно, если там людей нет. Люди всё портят.

– Никого там нет, – сказал я. – Даже крыс. Разве что какой-нибудь мертвый бомж завалялся с зимы.

– Живые страшнее мёртвых.

Я вздрогнул. Но оценил.

Мы вошли в подъезд. Там пахло сыростью и плесенью. Моё обоняние привычно обострилось, как всегда бывало в темноте. Сказать по правде, мне не нужен был даже фонарик, но Лиза без лишних слов достала телефон и осветила нам дорогу. Узкие лестницы были ещё проходимы, хотя и завалены каким-то мусором и битым стеклом. Даже перила кое-где остались – там, где их не удалось отломать и сдать на металл. Корявые надписи на стенах, наверно, что-то означали, но читать их было лень.

Так мы преодолели несколько пролётов. Пустые коридоры на этажах выглядели таинственно, но уже знал, что делать там нечего. Я хотел погулять по крыше, под открытым небом. Зачем? Трудно объяснить. Там, наверху, я чувствовал себя свободным. Городские кварталы казались мне хитроумными ловушками. Под землёй мне и вовсе становилось не по себе. Я помнил, что мне рассказывал мой дед Герман о старых шахтах Чернолесья. По этой причине я старался как можно реже ездить на метро.

Хорошо ещё, тетя Элла об этом не знала, а то бы точно вызвала ко мне подросткового психолога, как к моей кузине Веронике.

Какая глупость.

Взбираться по этой трэшевой лестнице на восьмой этаж было не очень-то приятно, но Лиза не жаловалась. Наконец мы добрались до самого верха и оказались в небольшой квадратной башенке с парой окон, похожих на бойницы. Странно: стёкла и рамы в них остались целыми, только рассохлись от времени. Облезлая деревянная дверь висела на одной петле. За ней открывался выход на крышу. Я толкнул ее ногой, и зря. Петля коротко пискнула и обломилась. Дверь грохнулась на пол в двух сантиметрах от моей ноги, подняв облако цементной пыли.

– Wazza Phuck, – сказал я на это.

Лиза хихикнула. Выключила фонарик и спрятала телефон в карман.

Наверху было холоднее. Ветер свистел в ушах, под ногами похрустывал растрескавшийся битум. Мы не спеша подошли к кирпичному бортику на краю крыши. Если на него опереться, последствия были бы печальными, а так вроде и ничего.

– Красиво, – сказала Лиза.

Я не мог с ней не согласиться. Отсюда было видно и железную дорогу, и шоссе, и Финский залив, и Васильевский остров с новыми высотными домами на низком берегу, которые росли как будто прямо из воды. Справа до самого горизонта тянулась дамба, утыканная фонарями – издали они казались тонкими, как спички. По дамбе непрерывным потоком двигались крохотные разноцветные машинки.

С другой стороны был лес. Бурый, жидкий, убогий, но всё же лес. За лесом тускло блестело озеро, заросшее камышом (я знал, что к его топким берегам лучше даже не соваться). Ещё севернее торчали высокие трубы ТЭЦ, из которых струился плотный белый дымок и тут же таял на ветру. Помнится, зимой он был гуще.

Но с зимы изменилось и ещё кое-что.

Чёрный туман. Клочья тумана медленно поднимались над деревьями. Не редели и не рассеивались. И даже как будто плыли нам навстречу. Я присмотрелся: да, так и есть. Это было как-то неправильно, особенно если вспомнить, что ветер сегодня дул с моря.

Раньше я ничего подобного не замечал. С другой стороны, чтобы увидеть эту ползучую дрянь, нужно было подняться на крышу. Не залез бы – и не увидел.

Всё это не просто так, понял я.

– Куда ты смотришь? – забеспокоилась Лиза. – Что-то не так?

Я прищурился.

– Ты видишь этот… туман? – спросил я. – Чёрный туман. Вон там, в лесу?

– Какой еще туман? Вороны летают, а больше ничего.

Стая ворон и вправду поднялась над лесом и кружила в небе. Где-то там дальше была городская свалка, вспомнил я.

Я ещё раз втянул носом воздух. Гарью не пахло. Нет, ничего подозрительного сейчас я не чувствовал. Подозрительной была только эта тревога. Древняя и полузабытая.

Я пытался вспомнить.

Это было мгновенное озарение. Я даже зажмурился. Призрачный туман Чернолесья клубился перед моими глазами. Молнии били с высоких стальных мачт, и тьма отступала – но ненадолго, – и прямо перед собой я видел… я видел…

* * *

– Серёж, – Лиза дёргала меня за рукав. – Что с тобой?

Я сидел на грязных ступеньках, согнувшись и закрыв голову руками. Девчонка была рядом. Её голова была теперь перевязана смешной красной банданой. Как у той девчонки из мульта, но с черепами. Я усмехнулся.

– Со мной ничего, – пробормотал я кое-как. – Кроме тебя.

Мою неуклюжую шутку она пропустила мимо ушей. Озабоченно вгляделась мне в глаза:

– Ты чего-то принимал? Таблетки? Сергей… ну скажи…

– Нет, – сказал я. – Просто голова закружилась.

Не пересказывать же ей мои внезапные галлюцинации. Про чудовищного волка-оборотня, по уши в крови, из чьей пасти свисают клочья алой пены.

Тётя Элла сказала бы, что у меня фотографическая память.

– Я тебя с крыши еле вытащила, – жаловалась тем временем Лиза. – Ты куда-то вдаль смотрел, смотрел… потом как вскрикнешь…

– Спасибо тебе, – сказал я и поднялся на ноги. – Я в порядке.

Голова больше не кружилась, да и вообще я про голову соврал. Я чувствовал себя прекрасно. Если не считать дефектов долговременной памяти.

– Наверно, надо ехать домой, – сказала Лиза и заботливо поправила воротник моей куртки. – Здесь больше делать нечего.

Мне был понятен ход ее мыслей. Поездка вышла неудачной. Зря только школу прогуляла. А все из-за этого токсичного парня.

Вряд ли, подумал я, эта девчонка будет ждать меня завтра на автобусной остановке.

Тут я прислушался. Далеко внизу, у входа, что-то происходило. До нас доносились звуки неясной природы – кто-то был там, кто-то многочисленный. Скрёбся и повизгивал.

– Не помнишь, мы дверь за собой закрыли? – спросил я.

Лиза застыла на месте.

– Не бойся, – сказал я. – Это не люди. Просто собачки. Они домашние.

Не успел я договорить, как внизу раздался собачий лай, короткая грызня и снова яростный лай. Эхо размножило эти звуки, и Лиза задрожала от страха.

Тогда я обнял её за плечи.

– Не бойся, – сказал я еще раз.

На лестничных площадках этой чертовой заброшки не осталось ни одной целой двери, и укрыться было негде. Мы торопливо спустились на пару пролётов и оказались в громадном пустом зале на седьмом этаже. Здесь гулял ветер и было почти светло. Мы спрятались за обшарпанной колонной и прислушались.

– Подождем, – сказал я Лизе. – Вряд ли собаки любят бегать по битым стеклам.

Я опять ошибся. Кто-то рычал, кто-то лаял, кто-то стучал когтями по ступенькам, и все они приближались. И их было много.

Я огляделся: в дальнем углу у стены, за грудой поломанной мебели, лежал опрокинутый железный шкафчик. Наверно, здешние работники когда-то хранили в нём пальто и шубы. Обе дверцы были целы, кто-то даже догадался прикрепить изнутри небольшое зеркало. Но места в шкафу хватало только на одного.

– Полезай внутрь, – скомандовал я Лизе. – Быстро.

Ей пришлось забраться в этот шкаф, как в гроб. Для полного сходства она еще и побледнела, как смерть. Но смотреть на это было некогда, и я захлопнул дверцы.

– Никому не открывай, – сказал я.

Первый пёс выскочил на площадку, повертелся на месте и метнулся по следу – в нашу сторону. Кажется, за ним последовал второй, а может, сразу несколько. Их когти отвратительно скрипели на бетонном полу. Они громко фыркали и сопели, они переговаривались, как свора охотничьих псов во время облавы.

Они и были охотниками. Они охотились на нас.

Я вытащил из кучи хлама деревянную ножку от стула и зажал в руке наподобие бейсбольной биты. Глупость, но всё же лучше, чем ничего.

Вооруженный вот так, я вышел из тени навстречу врагу. «Дохрена бесстрашный поступок, – подумал кто-то другой в моей голове. – Ну, теперь смотри в оба».

Пришельцы лязгнули зубами и от неожиданности попятились. Их было трое: громадная чёрная псина – бывшая овчарка с колтунами на шкуре и еще два мерзких пестрых метиса, больше похожие на шакалов. Еще двое или трое грызлись на площадке, но я не смотрел в ту сторону.

– Сто-ять смирно, – произнес я.

От вожака воняло псиной. Этот запах не был мне чужим. Так уж получилось.

– Стоять, – повторил я.

Я был уверен: они поняли.

Мне показалось, что и я…

Да. Мне показалось, что я понимаю их собачий язык.

– Брось палку сейчас же, – оскалил зубы вожак.

– А ты ее обратно принесешь? – спросил я насмешливо. – Поиграть захотел?

Чёрный сердито засопел. Но сдержался.

– Мы не играем, – сказал он беззвучно. – Мы сейчас тебя сожрём. И твою подружку. Думаешь, мы не чуем ее след?

Его подручные-шакалы опустили носы к бетонному полу и даже повиляли хвостами, как бы в подтверждение.

– Лапы коротки, – ответил я так же беззвучно.

– Молчи, щенок, – прорычал вожак. – Нас тут много. А ты один. Сейчас ты сдохнешь.

– Ты ошибся, пёс. Я не щенок. Я…

Откуда-то сзади потянуло сквозняком. По моей спине пробежал холодок. Я понял, что меня тянуло в эти гиблые места. Тёмная энергия, как в шахтах Чернолесья. Здесь ощущались ее следы. Это был запах смерти. Кого-то убивали тут, давно, давно. Убивали без счёта. Трупы свалили в яму и забросали едкой известью. А потом сверху выстроили фабрику и согнали туда каких-то бедных работяг, которые трудились тут в две смены, болели непонятно чем и сходили с ума. Я не смог бы ответить, откуда я это знаю, но я знал.

И я знал, что с этим делать.

Я снова мог превращаться.

– Я – сверхволк, – закончил я. – Сверхволк-оборотень на максималках.

Я обернулся волком даже быстрее, чем это случалось раньше – как будто вся моя природа давным-давно была к этому готова и только ждала подходящего момента. Я чувствовал силу в каждом мускуле. Мои глаза светились в темноте. Я стал настоящим зверем, суровым и безжалостным.

Только ножка от стула почему-то оказалась у меня в зубах. Я мотнул головой и отшвырнул ее прочь. Чёрный пес не удержался и проводил палку глазами.

И тогда я прыгнул. Кинулся на него, повалил на пол и вцепился клыками в горло. Тот попытался вырваться, но мгновенно понял, что с настоящим волком шутки плохи. На остальных псов я даже не смотрел: я знал, что они отпрянули прочь и сбились в кучу в дальнем углу.

– Теперь ты понял, кто здесь главный? – спросил я беззвучно, понемногу сжимая челюсти. – Будешь извиняться за щенка?

– Прости, босс, – прохрипел чёрный пёс. – Я не знал, кто ты. Думал, ты обычный лошарик из городских.

Я слегка ослабил хватку:

– Ты думал, обычных людей можно жрать безнаказанно?

– Ну а чего такого, – не понял вожак. – Я бы так-то их не трогал. Мясо невкусное, солёное. Но всё лучше, чем тухлятина с помойки. Может, хотя бы девчонку отдашь нам?

Я едва не прокусил ему горло. Еле сдержался.

– Ты, блохастый, совсем берега попутал, – проговорил я. – Может, с тебя шкуру снять и наизнанку вывернуть?

Поганый пёс прижал уши – но не от страха. От ненависти.

– Ты можешь. Ты это сделаешь. Только знай: местным людишкам недолго рулить осталось. Видел чёрный туман?

– Я и не такое видел.

– Тогда чего за людей топишь? Ты же не человек?

Я вздрогнул. А он рванулся изо всех сил, надеясь вырваться. Я сомкнул челюсти. Клянусь, это был просто рефлекс. Пёс хрипло взвыл, дёрнулся еще раз, и кровь брызнула фонтаном из разодранной шеи.

Он упал и забился в агонии, но скоро перестал. Его лапы еще дрожали. Потом вытянулись. Лужа крови на бетонном полу была похожа на пролитую краску.

Я поднял голову. Три или четыре перепуганные собаки смотрели на меня и жалобно скулили, поджав хвосты. Нет, собаки – не волки. Я презирал их.

– Брысь отсюда, – сказал я им.

Они понеслись вниз по загаженным ступеням, отталкивая друг друга. Кто-то, кажется, свалился в лестничный пролёт и коротко взвизгнул откуда-то снизу.

Что за дрянь, подумал я. Что за идиот. Ничего не узнал. Ничего не понял. Просто убил.

«И получил силу, – ответил кто-то внутри. – Чтобы жить, оборотень должен убивать».

«Но я не хотел убивать».

«Врёшь. Всегда хотел».

– Я не зверь, – тихо сказал я, потому что уже был человеком. Только человек умеет врать. Сейчас я соврал сам себе.

Не знаю, считается ли это враньём.

Да, я снова был человеком. Я отряхнул руки от каких-то прилипших к ним опилок. Брезгливо отошел подальше от алой пузырящейся лужи. Дохлый пёс валялся в этой луже, откинув лапы. Псиной воняло еще больше, но теперь к этому запаху примешивалось сразу несколько других, еще более отвратных. Наверно, этот урод обгадился перед смертью.

С усилием сглотнув слюну, я осмотрел куртку. Крови на ней не было. Где моя одежда и все остальные гаджеты остаются в то время, пока я бегаю на четырех лапах, мне до сих пор было неясно. Я хреново знал физику, а на уроках биологии ничего не говорили про волков-оборотней.

Я вернулся к нашему укрытию. Присел и осторожно открыл дверцы шкафа. На мгновение увидел себя в зеркале и едва не отшатнулся. Лоб и левая щека были густо измазаны кровью. Еще бы: это лицо всего пять минут назад было безжалостной волчьей мордой.

Лиза подтянула ноги в темных джинсах и уселась в своем железном гробике. Она хлопала глазами и с опаской смотрела по сторонам:

– Они ушли? Ты прогнал их? Какой ты молодец! Ой, что это? Ты весь в крови! Тебя покусали?

– Всё в порядке, – заверил я. – Я не превращусь в зомби. По крайней мере, сегодня.

– А в кого превратишься?

Я не ответил.

Она вылезла из шкафа. Шагнула ко мне. Стёрла кровь с моего лица своей великолепной алой банданой с черепами.

– Ты не ранен, – заметила она.

Я кивнул.

Она вгляделась в темноту:

– Ты… убил эту собаку?

Я кивнул вторично.

– От тебя пахнет смертью, – сказала она вдруг. – Но я не боюсь.

Сказав так, она поднялась на цыпочки и поцеловала меня (не слишком умело, едва прикоснувшись губами).

Я не успел ничего понять. Просто сказал:

– Надо уходить отсюда.

– Тебе не понравилось? – тихо спросила она.

– Тебе нельзя, – сказал я.

– А если очень хочется, то можно?

Я много чего мог заявить по этому поводу. Но я не стал отвечать. Отступил на шаг. Повернулся и пошел к выходу. Постарался обойти собачий труп и лужу крови вокруг. Это было не так-то просто.

Еще один дохлый пёс со свёрнутой шеей валялся под лестницей – неудачно упал. Остальные исчезли бесследно, и мы не стали выяснять, куда они делись. Поскорее выбрались из подъезда во двор. Там не было ни души. Светило солнце, дул теплый ветерок и пахло разогретой землей.

Лиза шла за мной по пятам.

– Всегда мечтала попасть в фэнтези, – сказала она вдруг. – Дикие звери. Смелые рыцари.

– И принцесса в гробу, – отозвался я, не оборачиваясь. – Может, тебе надо было тупо вызвать полицию?

– Я хотела отцу позвонить, – тут она шмыгнула носом. – Он… тут недалеко работает.

– Вот он и спросил бы, что мы вдвоём делали на заброшке?

– Как что? Домаху по алгебре.

– Реальная версия, – согласился я. – Все принцессы делают это.

Она рассмеялась. Догнала меня, и мы пошли рядом.

Клочья черного тумана над лесом видел я один. Туман осторожно обтекал высоковольтные мачты, стелился по рельсам и шпалам, тёмными языками облизывал стволы одиноких сосен. Туман тоже двигался в город.

* * *

Вечером мой друг Вик позвонил мне в мессенджере.

Он просидел всю зиму в Чернолесье и в совершенстве освоил современные технологии связи. Мой дед Герман подарил ему новый смартфон, как когда-то мне. Но я не ревновал. Я подозревал, что дед-лесник любит его как родного, и даже знал, почему.

Потому что я уехал. А он остался.

– Привет, Сергей, – сказал мой друг Вик. – Как твои дела.

Нередко он экономил на интонации. Вот и сейчас он сделал вид, что его вопрос – никакой не вопрос. А может, просто боялся, что я не отвечу. Он всегда был скромным парнем, мой друг Зигфрид, белый волк Асгарда.

Ну, а я-то скромным не был.

– Много гулял. Целовался с девчонками, – сообщил я. – Ну, если честно, всего с одной.

– И как всё прошло?

– Так себе, – признал я.

– Потерял навыки.

– Потеряешь тут. Утром жрешь одни мюсли. Вечером овсянку, вместе с тёткой и Вероникой. Тебе-то хорошо, ты у нас всегда был веганом… а мне иной раз без мяса просто выть хочется.

– Да, я такой, – Вик помрачнел, как будто вспомнил что-то неприятное. – Я – Медленный Волк. То есть, теперь уже и не волк. Я здесь даже не превращаюсь… практически. Подыхаю со скуки.

– А вот я сегодня… – я быстро включил тормоз, но понял, что все равно уже проговорился.

– Ты сегодня смог перекинуться? – спросил Вик странным голосом. – У вас, в Питере? Вот прямо сегодня?

– Угу. Раньше не получалось.

– Как это случилось? – спросил Вик. – Что было перед этим?

– Ты чего, расследование ведёшь?

– Нет. То есть да. Я должен знать. И Герман тоже.

– Перед этим на нас напали бродячие собаки. Если бы я не обернулся волком, они бы нас нахрен порвали.

– А так ты порвал их? – спросил мой проницательный друг.

– Н-не всех. Только одного. Перегрыз ему шею… случайно.

Он вздохнул. Мне опять стало стыдно. Я вспомнил самый первый свой день в заповеднике, когда мы познакомились с Виком. Он должен был убить меня. Он мог просто прокусить мне горло, и я захлебнулся бы в холодной воде этой чёртовой речки, Чернушки.

Чтобы жить, оборотень должен убивать.

Он не стал.

– Слушай, Вик, – сказал я. – Я не убийца. Не зверь. Понимаешь? Там не было другого выбора.

– Я знаю, – просто сказал Вик.

И замолчал.

– Наверно, тебе это будет интересно, – сказал он потом. – Лагерь в Черном Лесу закрылся насовсем. Новой смены не будет. Все парни… и девчонки… куда-то пропали, вместе с директором.

Я вспомнил этого директора, господина Старкевича. В другом обличье – адского волка по прозвищу Гройль. Холодок пробежал у меня по спине).

– В общем, они уехали. Лес чист. Тьма сползла в старые шахты и больше не появляется…

Признаться, теперь я слушал его вполуха. Наверное, зря. И вовсе не про старые шахты я думал сейчас. А про девушку, в которую влюбился когда-то. В этом лагере. В прошлой жизни.

Наверно, Вик этого не понял. Раньше мы умели читать мысли друг друга. Жаль, что в мессенджерах это не работает.

Или не жаль?

– Будь осторожен, – сказал Вик. – Они ищут тебя. Если еще не нашли.

Он отключился. Я несколько минут смотрел на экран, будто ждал, что Вик наберёт меня опять. А еще я размышлял над его словами, которые он произнес напоследок, куда-то в сторону – или просто очень тихо.

– Я бы приехал к вам, – сказал Вик. – Но ты не зовешь.

Глава 2. Дым без огня

Следующим утром я с отвращением жевал мюсли. Из-за этого поругался с сестрой. Теперь она учила меня жизни даже чаще, чем тётя Элла. Та вообще не вышла из своей комнаты.

Никто не ждал меня на остановке. Это и к лучшему, решил я. Сел в автобус и добрался до гимназии. На протяжении нескольких дальнейших часов со мной не происходило ничего интересного. Очередной бездарный учебный день наконец завершился, когда на лестнице меня окликнула Лиза.

Я оглянулся. Она стояла на ступеньку выше. Для надежности держалась одной рукой за перила, другой же мягко зафиксировала мою руку, чтоб я не сбежал. И повторила этот свой трюк с поцелуем. Должен отметить, на этот раз всё вышло очень нежно. Где-то наверху шептались ее одноклассницы. Они оценили.

Я забыл сказать: сегодня на ней не было ни кожаного плаща, ни банданы с черепами. Обычное школьное платье и рюкзачок, как у примерной ученицы. Костюмы в стиле gothic не надевают, когда едут в гимназию. А если надевают, вот как вчера, то заранее собираются закосить уроки с каким-нибудь парнем, – запоздало понял я.

– Ты хотел меня видеть? – с милой улыбкой спросила Лиза.

Я чуть не охренел от такой наглости. Мне хотелось щелкнуть её по носу. Я удержался. Ее одноклассницы спускались мимо нас по лестнице. Едва ли не каждая окинула взглядом странного парня, который никого вокруг не замечает. Я и сейчас постарался их не заметить.

Кто-то из ее ревнивых одноклассников, впрочем, больно врезал мне в бок своим долбаным рюкзаком со светоотражателями. У меня в голове мелькнула бешеная мысль: а что, если прямо сейчас я стал бы волком?

– Не смотри на них так, – прервала Лиза мои мысли. – Они еще маленькие. Могут напугаться до смерти.

Я усмехнулся. Она опять поняла мою усмешку неправильно.

– Ты меня проводишь? – спросила она. Точнее, даже не спросила, а предложила. Предложение явно не предполагало отказа.

– А как же твой отец? – спросил я.

– Он в курсе.

Я пожал плечами. Помнится, вчера мы доехали до остановки, и она попросила не идти вслед за ней. Видите ли, ее папаша мог увидеть нас из окна. Хотя он никогда не лезет в ее личную жизнь, – важно пояснила Лиза, – но у него могут возникнуть вопросы.

Но сегодня эта самоуверенная девчонка не стала ничего объяснять и вообще помалкивала всю дорогу, пока мы не вышли со двора на улицу. Невдалеке стояла длинная черная «бэха» и мигала аварийкой. Лиза подошла ближе и уверенно взялась за ручку.

– Ничего не спрашивай, Серёж, – попросила она. – Просто садись.

В нашу гимназию многие ездили на серьезных тачках, но такая даже для понторезов из 11-го «а» была редкостью. Я забрался внутрь и мгновенно утонул в кресле. Это было непохоже на старый дедушкин пикап. Лиза уселась рядом и преспокойно взяла мою ладонь в свою:

– Ты не думай, – сказала она. – Мой папа не бандит. Просто… директор. Это его служебная машина.

Водитель обернулся и сказал:

– Пристёгиваемся, молодые люди. Отключаем гаджеты. Желающие могут посмотреть фильмы из медиатеки. Кофе и напитки – исключительно воображаемые, хе-хе. Поцелуи – тоже.

– Алексей так шутит, – сказала на это Лиза.

В подголовнике напротив и вправду был встроен экран с каким-то нерусским меню. Я ткнул наугад, и в салоне заиграла тихая электронная музыка. С плавающим ритмом, нелогичная и тревожная.

– Хороший выбор, – сказал водитель Алексей. – Чтоб вы знали: треки генерируются нейросетью в соответствии с запросом пользователя. Как раньше говорили: «под настроение».

– Я ничего не запрашивал, – не поверил я.

– Рандомный запрос бывает даже более точным, чем осознанный… а настроение у всех сейчас, как говорится, витает в воздухе…

Вы уже поняли: в этой машине был серьезно прокачан даже водитель.

Машина тронулась и поплыла прочь от школы, как ракетный крейсер, понемногу разгоняясь. На проспекте она вышла на оперативный простор и понеслась вперед, как бы не замечая всех остальных. Перекрестки и светофоры оставались позади, и казалось, что невидимые полицейские раз за разом зажигают зеленый свет специально для нас.

Мне это уже нравилось.

На развязке мы свернули на Приморское шоссе, и я немного напрягся.

– Папа пригласил нас к себе в офис, – объяснила Лиза. – Не волнуйся. Он всегда очень занят, так что много времени это не займет…

Я смотрел на нее с изумлением. Еще вчера эта девчонка (в безумной бандане с черепами) сидела на автобусной остановке и беззаботно болтала ногами, поджидая меня. Сегодня она везет меня к своему папаше-олигарху и даже не спрашивает, хочу я этого или нет. И еще предлагает не волноваться.

Когда мы приблизились к хрустальной башне, той самой, что похожа на ледяной волчий хвост, – я начал что-то подозревать. И не ошибся. Мы пролетели по виадуку, миновали блокпост и нырнули на подземную парковку. В гигантском зале с низким потолком царил полумрак, лишь по углам мерцали какие-то огоньки – там прячутся снайперы с лазерными прицелами, предположил я. Между колонн стояли точно такие же машины, как наша. Их было десятка два, все новехонькие, как в автосалоне. Как они в них не путаются, подумал я, но долго думать было некогда, потому что Лиза уже вела меня к лифту. В скоростной зеркальной капсуле мы поднялись на пятидесятый этаж, потом зачем-то перешли в другую кабину и наконец добрались до нужного уровня (game over, – заметил я, но Лиза не улыбнулась).

На этаже я заметил вывеску – стандартный прямоугольник из фальшивого золота с черными буквами:

«МИТГАРД»

Наблюдательный совет по Северо-Западу

Широкий коридор был застелен обыкновенным серым ковролином, который скрадывал звук шагов. Никто не попался нам навстречу, когда мы вошли на ресепшен, и никто нас не встречал, если не считать внимательных глазков видеокамер по углам. На стене висела фотография со все той же башней на фоне залива. На двери висела еще одна табличка:

Смирре Антон Оскарович

директор по общим вопросам

Перед этой дверью Лиза остановилась и сказала мне:

– Я подожду здесь. Ему нужен только ты. И… сделай, что он попросит. Пожалуйста.

«Так ты уже знаешь, что он попросит?» – хотел разозлиться я, но она уже нажала на кнопку возле двери. Замок прошелестел, и дверь бесшумно отворилась.

Кабинет ее папаши внушал изумление. По площади он был с небольшое футбольное поле, и зеленый ковер на полу как бы на это намекал. Стол был похож на трибуну средних размеров, изогнутый белый монитор на нём – на парус фрегата, разве что офисные стулья были обыкновенными, как у людей. Кабинет заканчивался стеклянной стеной, за которой не было видно ничего, кроме неба, и по этому небу довольно резво проплывали облака.

У стены обнаружился и сам хозяин всей этой роскоши.

Высокий, плотный, в темно-синих брюках и отглаженной голубой рубашке, он стоял ко мне спиной и не спешил оборачиваться. Я видел его затылок, рыжий, как у дочки, только вдвое шире.

Я не знал, как себя вести с такими людьми. Просто подошел поближе и встал рядом.

Он покосился на меня. У него были проницательные глаза, светло-карие, почти желтые.

– Пришел? Вот и славно, – сказал он негромко. – Представляться не буду, табличку ты видел. Твое имя я знаю. Если ты не против, иногда буду звать тебя «Серый». Меткая кличка, не так ли?

Я вздрогнул. Ну да, он назвал меня Серым – так же, как звал меня дед. Но слышать это от него было неожиданно. Я не подал вида, что это меня покоробило. Но это было именно так.

– Почему бы и нет, – сказал я.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Смерил меня взглядом.

– Да ты мордочку держи попроще, – посоветовал он. – Мне наплевать, что Лиза в школьных тетрадках исключительно твой профиль рисует. Карандашиком. Во всех оттенках серого. Кстати, вчера… – он выдержал паузу. – Вчера с нею весь вечер по твоему поводу общались.

Я почему-то вспомнил про наш неловкий поцелуй с его дочкой. Какая глупость, подумал я, но все равно смутился и нервно почесал нос.

– Нет, как раз это меня не беспокоит, – заявил этот Антон Оскарович, заметив мои манёвры. – Дело молодое. Прогулки по заброшкам, бродячие псы… хотя ты молодец, конечно. Смелый парень. Но сегодня меня волнуют другие вопросы. Не такие общие. А вполне конкретные.

– Эммм… – протянул я. – И какие же?

– Чёрный туман. Ты тоже его видишь?

Мне стало неуютно.

– Объясню. Лиза проговорилась, что ты видел над лесом некий чёрный туман. Подскажи, что имеется в виду?

– Я видел его раньше, – признался я. – Летом, в заповеднике. Теперь увидел и в Питере. Вчера.

Антон Оскарович кивнул. Приблизился к стеклянной стене:

– Высоты не боишься? Иди сюда. Смотри.

Теперь мы оба наблюдали город с высоты восьмидесятого этажа. Не каждый дрон мог сюда залететь, и не каждый дрон нёс на себе панорамную камеру. А мы стояли и смотрели. И почему-то не могли отвести глаз.

С башни открывался величественный вид. До Кронштадта было рукой подать, и купол Морского собора сверкал золотом. Дальше, за дамбой, лежало блестящее зеркало залива с редкими островами. Крошечные кораблики были расставлены на этом зеркале, как фишки в настольной игре. Еще дальше по берегу тянулись песчаные пляжи, высотные гостиницы и поместья миллиардеров, которые скромно прятались за высокими заборами среди сосен.

Над ними висел чёрный туман.

Клочья тумана как будто не двигались и никак не зависели от ветра. Просто покрывали целые куски побережья, как уродливые черные кляксы. Это было похоже на карту военных действий, где отдельные позиции уже успел занять противник, а на других оборона еще держалась.

Густой туман окутывал и железную дорогу, и автотрассы. И только над заливом он таял и потихоньку сходил на нет, будто не желал зря тратить силы.

– Ты тоже это видишь? – спросил Антон Оскарович.

Теперь кивнул я.

Он отошел от окна. Поманил меня за собой, и мы уселись в громадные кожаные кресла друг против друга. Нас разделял стеклянный столик, на котором лежали диковинные бумажные газеты с иностранными заголовками.

– Кофе? – предложил он, и я зачем-то согласился. А через минуту вытаращил глаза от изумления: кофе привез робот-стюард на колесиках, похожий на самоходную тумбочку, почему-то с флажком «Зенита». Мы взяли по чашке, и робот убрался за пределы видимости.

Кофе был горячим и ароматным.

– Дурью маемся, – пожаловался хозяин кабинета. – Машинки по полу катаем. А эта черная муть уже на границах города. И подступает все ближе. Причем со всех сторон. С юга, с севера, с востока даже, отсюда не видно. Медленно, потихоньку. Но неуклонно.

Он тоже пригубил кофе и продолжил:

– Ты эту гадость видишь? Видишь. И я вижу. И федералы видят. Не зря же для нас в этой супербашне офис сняли. Ты думаешь, мы здесь на яхтах прохлаждаемся? Не-ет. Мы стоим на страже, – тут он свободной рукой нарисовал в воздухе какой-то размашистый swoosh. – Следим, чтоб враг на нашу землю не проник. Ни реальный, ни виртуальный. Ни живой, ни мертвый. Понимаешь, Серый? Здесь у нас сторожевая башня. Мы и есть самые настоящие Смотрители.

– Как мой дед в Чернолесье? – спросил я.

– Примерно. Только у нас здесь масштаб побольше… и этаж повыше. Высоко сидим, далеко глядим.

– Ну, допустим, – сказал я недоверчиво. – И что вы собираетесь с этим делать? С чёрным туманом?

– В том-то и дело: никто не знает, – развел руками Антон Оскарович. – Указаний сверху пока не было. Да и видим-то эту дрянь одни мы. Даже муниципальные власти не особо в курсе. Простой народ – тот вообще ни сном, ни духом. Народ только чувствует: что-то не так. Новости не читаешь? А то бы знал, сколько людей из Питера за последний месяц сбежало. Без объяснения причин. Просто так, говорят, что-то в голову стукнуло: пора валить. А которым не на что уезжать, так те в депрессию впадают. Сидят по домам, на улицу боятся выйти. Особенно на окраинах. Страшно, говорят, страшно!

– Ну, мы не на окраине живем, – напомнил я. – В коттедже. От вас недалеко.

– Ах, да. Конечно. Твоя тётка хорошее наследство получила. Но ведь и до вас эта дрянь запросто может доползти. И что ты тогда делать будешь?

– К деду уеду на каникулы, – предположил я. – В Беларусь.

Антон Оскарович засопел недовольно:

– Какой быстрый. А скажи-ка ты мне, друг любезный: вот ты сбежишь, а моя девчонка одна останется, вся в депрессии? Ишь он, герой! Поматросил – и бросил, как раньше говорили?

– Да у нас ничего… – начал было я, но он показал мне кулак:

– Ничего и не будет. Рано вам еще… хвостом махать. Уж за этим я прослежу. А теперь слушай сюда. Мне для своей дочки ничего не жалко, поэтому никуда ты не денешься. Будешь и дальше при ней неотступно. Будешь ее развлекать. От бешеных собак защищать. От потных одноклассников. И от любых других удивительных тварей. Словом, от всех, от кого понадобится… в эти непростые времена. Считай, что я тебя взял на работу.

Тут я не нашел ничего умнее, как спросить:

– Почему меня?

– Может, прикажешь мне это дело Лехе-водителю поручить? У него своих охломонов двое. И потом, если уж Лиза тебя выбрала, то… будет так, как она скажет.

– Значит, это Лиза меня выбрала?

Антон Оскарович Смирре отчего-то стал серьезным. Глотнул кофе. Поднял на меня глаза и произнес веско:

– Нет. Тебя выбрал я.

– За что?

Он поставил чашку на столик, прямо на нерусскую газету. И продолжил очень тихо:

– За то, что ты смог дикому псу в один миг перегрызть глотку. Даже я так не умею. Это могут только сверхволки, и то не все. Ты нам нужен, Серый. И ты будешь с нами, хочешь ты того или нет.

Я уронил свою чашку на штаны. В штанах стало горячо, и я скривился от боли.

– Не шипи, не гусь, – сказал мне Антон Оскарович. – До свадьбы заживет, если не расчёсывать… держи вот свежий «Файненшнл», подотри за собой, а то все кресло загадил. И нечего так на меня смотреть. То ли ещё будет…

* * *

Лиза ждала меня за дверью.

– Вы договорились? – спросила она. – Нет, правда? Договорились?

– Сделка на миллион, – отозвался я, прикрывая кофейное пятно газетой. – Я теперь твой охранник. И развлекатель.

Она без лишних слов бросилась мне на шею. Для этого ей пришлось слегка подпрыгнуть, а мне – отбросить газету на пол. Иначе мне пришлось бы обнимать эту девчонку одной рукой, что неудобно.

– А чего у тебя штаны мокрые? – развеселилась Лиза. – От радости?

– Не дождешься. Слезай с меня. Нам вообще сказали – вести себя прилично.

– Сегодня не считается, – возразила она. – А потом, мы ничего и не…

Дверь кабинета приоткрылась.

– Ничего-то ничего, – послышалось оттуда. – Да ничего хорошего. Ну-ка быстро домой. Алексей ждет вас на парковке.

И дверь захлопнулась.

Не-ет, на парковку мы не пошли. Как-то не сговариваясь направились к автобусной остановке, прямо напротив башни. Держались при этом за руки.

Я попробую объяснить.

Я очень устал быть сверхчеловеком, пусть даже никто об этом и не подозревает. Я устал молчать и скрываться. Устал верить одному себе. И когда девчонка вешается мне на шею, я не могу оставаться бесчувственным.

И плевать на ее важного папашу. Нет, это не вы меня выбрали. Это я выбрал вас.

Первым подошел автобус до Зеленогорска. Мы переглянулись и забрались внутрь.

За окнами пролетали сосны, ёлки и синие километровые знаки. Нам хотелось ехать долго, все равно куда, чтобы хоть немножко успокоиться.

– Ты действительно рисуешь мои портреты в тетрадках? – вспомнил я. – Надеюсь, похоже?

Лиза расстегнула рюкзак.

Я бы не сказал, что у нее был сногшибательный талант художника. Но профиль можно было узнать. Дурацкая чёлка и затылок с вихрами. И немного высокомерная улыбка. Ну да, подумал я. Странный парень, который никого не замечает. Твой токсичный друг.

– Погоди… а это кто? – заинтересовался я.

Она прикрыла последний рисунок ладошкой. Специально для того, чтобы я отвёл ее руку и все-таки посмотрел.

Цветными карандашами там были нарисованы волк и лисичка. Нос к носу. Будто целовались.

Лиза захлопнула тетрадку. Повернулась ко мне.

У нее был холодный нос и горячие губы. Я не знаю, почему так бывает, но мне это нравилось.

– Совсем стыд потеряли, – раздался дребезжащий старушечий голос откуда-то сзади. – Скоро в детском саду размножаться начнут.

– Весеннее обострение, – согласился другой голос.

– Тэ-эк, граждане, – вклинился еще один. – Тут дело серьезное. Ихние родители вообще в курсе, чем они тут занимаются? К примеру, девочке сколько лет? Может, сразу в полицию позвонить?

Тут я все-таки не выдержал. Поднялся с кресла и посмотрел на них на всех с ненавистью.

Я снова чувствовал силу. Я мог бы заставить их всех замолчать. Всего лишь войти на секунду в гиперрежим и надеть вон той старухе на голову ее же собственную тележку на колесах. Жирному доносчику – запихать в глотку банку из-под пива. А тому умнику, который прогундосил что-то про весеннее обострение – оторвать острый язык.

И всё же я не сделал ничего.

Наверно, стал взрослее.

– Выходим, – сказал я Лизе. И нажал красную кнопку на поручне.

Водитель поглядел в зеркало, покачал головой и перестроился в правый ряд. Здесь не было никакой остановки, но для нас сделали исключение.

Это было своевременно. Я ведь мог и передумать.

Мы спрыгнули на обочину, и автобус умчался.

Тропинка петляла среди деревьев. Под ногами хрустели сосновые шишки. На холме Лиза скинула с плеч рюкзак, зачем-то взобралась на толстенный сосновый корень и прислонилась спиной к стволу. Теперь она могла смотреть на меня сверху вниз. Вероятно, я должен был влезть туда же, к ней. Но я не спешил.

– Ну что же ты? – спросила она и смешно потянула воздух носом. – Чего ты ждёшь?

Я улыбнулся. И тоже сбросил рюкзак на песок. Сразу вслед за этим она отлепилась от дерева, словно готовилась к прыжку, и что-то прошептала, неотрывно глядя на меня. «Wexen, hexen…» – начал было и я, но это уже не потребовалось. Её заклинания хватило на двоих.

Лисичка взмахнула красивым рыжим хвостом и прыгнула мне навстречу. Я не устоял на лапах, и мы покатились с холма, мигом извалявшись в хвое и шишках. Не успел я опомниться и отряхнуться, как лисичка лизнула меня в нос и на всякий случай отпрыгнула в сторону. Я заметил на ее лапах черные чулочки, а на груди белую манишку: это выглядело очень элегантно. Я не мог похвастать таким костюмом, я был просто серый.

– Серенький, – беззвучно позвала Лиза. – Беги за мной…

Что вам рассказать об этом? Что способны понять вы, люди? Ну да, было сказочно. Ярко. Представьте себе цветной сон из вашего детства, но такой, в котором вы можете вытворять всё, что угодно, не боясь проснуться. Думаю, всем тинейджерам во всех странах снятся одинаковые сны. Даже если они – сверхволки. Или волшебные рыжие лисы.

Правда, не у всех сны сбываются. Так повезло только нам.

И не надо мне напоминать про мангу. Я видел там что-то про волков и лис-оборотней, но сразу же закрыл и не стал смотреть дальше. Не то чтобы это было слишком личное (или неприличное), а просто слишком дурацкое. Человеческие художники никогда не смогут описать, что чувствует зверь, который может стать человеком. У оборотня здесь преимущество. Жаль, что мы редко записываем наши истории.

Вы бы читали и завидовали.

Короче, мы с Лизой носились по этому лесу на гиперскорости, чтобы не тратить зря время – ваше сонное человеческое время, – и очень многое успели… пока нас не выкинуло обратно из нашего волшебного цветного сна в скучную реальность.

В чёрный туман.

Я совсем забыл о нём.

Мы стояли рядом, по обыкновению держась за руки, и к нашим ногам уже подбирались языки угольно-чёрной густой дряни. Кажется, теперь мы видели это оба. Да и трудно было не видеть. Слоистый туман выползал из оврага, заросшего папоротником, неспешно обходил кусты и деревья, что встречались у него на пути, и тянулся вперед. Нет, вблизи он не был похож на дым, и горелым не пахло. Всё выглядело так, словно кто-то вынул из объемной картины мира сразу несколько громадных кусков, наподобие пазлов, и на их месте осталась полнейшая тьма. Из этой тьмы торчали стволы сосен и верхушки кустов, а над деревьями по-прежнему светило весёлое весеннее солнце, жаркое, но бессильное. Чёрный туман убивал всякий свет.

– Мне страшно, – тихонько сказала Лиза.

Я хотел сказать: «Не бойся», но у меня у самого язык словно прилип к нёбу.

Я видел это раньше. Нет: я не просто видел это раньше. Я видел это всегда.

Всё самое страшное, что я видел в свое жизни, – а его было немало, – было связано со зловещей ползучей тьмой.

Тьма – и ее подручный, ужасный вервольф по имени Гройль, он же Флориан Старкевич, директор лагеря «Эдельвейс» – да, эта чертова тьма забрала моих родителей, в одну ужасную ночь, когда мне было всего четыре года. Мой тогдашний голос записала отцовская камера в нашем старом жилом вагончике, но я не уверен, что хотел бы увидеть это видео когда-либо снова.

Тьма – и выходцы из этой тьмы, подлые выкормыши Гройля, или все они вместе – однажды убили моего деда Германа, главного Смотрителя Чернолесья, который умел превращаться и в волка, и в медведя – в кого хотел. Да, они убили его на моих глазах, и лишь неведомые боги Асгарда, жители светлого Альвхейма, смогли чудесным образом отмотать время назад и возвратить Германа обратно.

Тьма обещала вернуться за мной. Вот она и пришла.

Я еле смог разлепить сухие губы:

– Н-не бойся. Уходи скорей.

– Побежали вместе, – сказала Лиза. – Ой, нет. Там мой рюкзак.

И верно: языки тьмы вплотную подобрались к корням старой сосны, откуда мы перекинулись в гиперскорость, и уже слизнули лизкину сумку с тетрадками и рисунками. Мой рюкзак всё ещё валялся рядом. Не зная, что делать, я отбросил его подальше.

– Мой вот тут лежал, – показала Лиза.

– Туда нельзя, – ответил я. – Оставь его. Пошли.

– Ну как это – пошли… В нём телефончик и вообще всё…

Я тихо выругался.

– Постереги мои вещи, – велел я. И шагнул вперед.

* * *

Чёрный туман только казался густым. На самом деле он был прозрачным и почти неощутимым. Разве что слегка пощипывал руки и лицо, будто на них лопались крохотные пузырьки воздуха. Туман не был ни холодным, ни горячим – никаким. В нем легко можно было дышать. Я видел свои руки, ноги и даже песок под ногами на пару шагов вперед. Я чуть не споткнулся о лизкин рюкзак (со светоотражателями в виде черепов), поскорее его схватил и уже повернул обратно, как вдруг понял, что не знаю, куда идти.

Ч-черт! Об этом я не подумал.

Пройдя наугад налево от старой сосны, я наткнулся на другую, с виду такую же. Вернулся к первой, но обнаружил на ее месте третью, незнакомую. В этой сказке у меня легко получилось заблудиться в трех соснах.

Я вспомнил, что делают сказочные герои, заблудившись в лесу: зовут на помощь. Глотнул воздуха и крикнул:

– Э-эй! Ли-за! Ты где?

В ответ издалека донеслось что-то вроде «Зде-есь». Правда, звук приходил сразу со всех сторон, словно я сидел на дне глубокой ямы, а кричали откуда-то сверху. Пользы от этого было мало. На повторный призыв и вовсе никто не ответил.

Так. Минутку. Кажется, у героев сказок не было технических средств, кроме собственной глотки. А у меня-то они есть?

Я достал из кармана телефон. Ну да, ну да. Сеть не ловилась, навигатор не работал.

Это было не последним открытием. Я заметил, что часы на экране показывают небывалое время: ноль часов пять минут. Ещё пять минут назад солнце еле-еле клонилось к закату, и до полуночи было далеко.

День, в котором мне предлагалось жить, определился как понедельник, первое число первого месяца. Год я даже проверять не стал.

Похоже, время обнулилось в тот момент, когда я пересек границу тумана.

Не подумайте, что я охренел. Не-ет. Это было бы слишком по-человечески, а я, между прочим, еще четверть часа назад был сверхволком, могучим и ужасным! Я решительно щелкнул пальцами и произнес довольно громко: «Wexen, Hexen, Silbermond».

Ничего не произошло.

Я повторил заклинание и услышал в голове очень отчетливый ответ:

«Заткнись».

«Что-о?» – удивился я там же, в своей собственной голове.

«Умолкни, тебе говорят. Здесь твои скороговорки не нужны».

«Почему?»

«Потому что здесь только я отдаю команды».

«Кто – я?»

«Ты же знаешь ответ. Зачем спрашиваешь?»

Боюсь, я понимал, о чем говорит этот голос в моей голове. Скажу откровеннее. Теперь я и вправду боялся.

Чёрный туман был пропитан страхом. От него кровь стыла в жилах и поджилки тряслись. Так было раньше, так было и сейчас.

«Вспомнил? – спросил голос даже как будто с удовольствием. – Или еще нет? Так я тебе помогу…»

Далеко впереди я увидел черный силуэт волка, словно бы сотканный из самого тумана – грубо и уродливо. Только красные глаза сверкали.

– Помнишь меня? – спросил голос.

Да, чёрный силуэт был мне знаком. Это было длинноногое нескладное существо, похожее на паука, разрубленного пополам: четыре лапы, поджарое брюхо и зубастые челюсти.

– Итак, ты снова у меня в гостях, – сказал Гройль. – На моей территории. В мире страшных сказок, хе-хе. Считай, что мы стоим на пороге. Или, точнее сказать, на лестничной площадке. Кстати, мои бешеные пёсики могут прибежать и сюда… не хочешь ли ты опять с ними встретиться?

– С тем же результатом, – сказал я.

– Брось. Здесь ты бессилен.

– Отсюда я выберусь, – сказал я упрямо.

– Не исключено. Если я разрешу.

Я все еще не понимал, к чему он клонит.

– Ты думал, наша история закончилась в Чернолесье? – ехидно спросил Гройль. – Нет. Всё только начинается. Тогда нас грубо прервали на самом интересном месте. Что называется, слили финал. Но ты же понимаешь: у хорошего автора всегда в наличии разные варианты развития сюжета. Мы сохранили темный вайб, просто выбрали другой сеттинг… даже не буду тебе, объяснять, что это за хрень такая. Говоря проще, мы сочиним новую сказку, страшнее прежней. Не веришь?

Он вроде бы и не тронулся с места, но слегка вырос в размерах. Мне показалось, что я слышу его сиплое волчье дыхание.

– Здесь у вас есть где развернуться, – продолжал он. – Пусть поблизости и нет старинных шахт, где веками копится темная энергия, зато найдутся в изобилии гнилые болота, заросшие лесом траншеи и забытые солдатские могилы. А как тебе секретные полигоны, где сотнями в день хоронили расстрелянных? Беззащитных перепуганных людишек, чья вина состояла лишь в том, что они родились у неподходящих родителей? Или взять тех бедолаг, кто умер от голода и холода в блокаду, во время последней войны… кажется, я и сейчас слышу их жалобные предсмертные крики! А ведь сотни тысяч таких лежат в безымянных могилах, и хорошо еще, если по их косточкам не проложены скоростные трассы. О-о, эта земля хранит немало жутких тайн. Неприкаянные мертвецы скрежещут зубами, безвинные жертвы ждут отмщения! Стоит только призвать тьму – и она выплеснется на поверхность и не пощадит никого!

Я отступил на шаг, но и Гройль как будто приблизился.

– Не дрожи так, – сказал он. – Помни свою природу. Ты – сверхволк-оборотень. Ты и сам – порождение тьмы. Глупо делать вид, что это не так. Поэтому выбери верную сторону, пока не поздно. А теперь… ты свободен. До поры до времени. Проваливай.

Справа от меня туман несколько рассеялся. Я поднял голову и увидел высокие сосны и солнце, что подмигивало мне сквозь ветви.

«Серге-ей, – услышал я. – Серёжа…»

Гройль как будто усмехнулся – там, в темноте:

– Ну что же ты? Возвращайся к своей принцессе. Мне кажется, у вас все получится.

– Молчать, – сказал теперь и я.

– Ответ не засчитан, – холодно заметил голос в моей голове. И выключился вместе с изображением.

Спотыкаясь на корнях, я выбрался на песчаный холм. Отчего-то я тяжело дышал, будто всё еще был волком и нарезал по лесу круги вместе со своей рыжей подружкой.

Подружка смотрела на меня сквозь слезы.

– Я думала, я тебя уже не увижу, – сказала она, всхлипнув.

Странно, подумал я. Кажется, ещё ни разу в жизни обо мне никто не плакал. То есть совсем никто. Эта лисичка Лиза – первая.

Я устало улыбнулся.

– Вот твой рюкзак, – сказал я. – Я внутрь не лазил.

Она старалась делать вид, что вовсе и не грустила. Смешно наморщила нос и сказала:

– Спаси-ибо. Ты же видишь, мой телефончик там. Я даже в полицию позвонить не могла.

Я вытащил свой телефон. Мельком глянул на экран: со временем все было нормально, и сеть появилась опять.

– Звоним 110? – спросил я. – На что жалуемся?

– На весеннее обострение, – ответила Лиза.

Вытерла слезы. И все-таки покраснела.

Следующий шаг я сделал первым. Точнее, несколько шагов. Я обнял ее и поцеловал так нежно, как умел. Я знал, что сейчас нужно поступить именно так. Но и больше ничего делать не надо. Потому что нельзя. Даже если очень хочется.

* * *

– Значит, у вас всё так и закончилось… ничем? – спросил у меня мой друг Вик, когда мы разговаривали с ним в мессенджере, вечером.

– Вот ты свинья какая любопытная. Еще и Герману, наверно, доложишь?

– Так ведь не о чем докладывать, – усмехнулся Вик. – Или всё же есть?

Я неопределенно пошевелил в воздухе пальцами. Мы с ним никогда не врали друг другу. Пока что и не хотелось.

– Просто я теперь знаю, что бывают оборотни-лисички, – сказал я. – И большие взрослые лисы в хрустальных башнях.

– Всё как нам директор в лагере рассказывал, – вздохнул Вик.

– Его я тоже видел.

– Ты видел Гройля?

Я кивнул. Очень коротко я пересказал ему, как вошёл в чёрный туман и кого там встретил. Конечно, я не стал пояснять, что полез туда, чтобы произвести впечатление на свою подружку, а на самом деле это была чудовищная глупость. Вик и сам это понял. Но промолчал. Его лицо на экранчике выглядело даже бледнее обычного.

Кажется, он о чем-то напряженно думал. Потом сказал:

– Твой дед давно подозревает что-то в этом роде. Ну, что Гройль рано или поздно двинется в Россию. Герман говорит: я этого гада знаю, как облупленного. Ему недолго осталось. И вот он хочет всем отомстить перед тем, как ему сдохнуть, и он это сделает. Это Герман так говорит.

– Да, – сказал я. – Наверно, он прав.

– Гройль и тебе будет мстить. Если… если ты не согласишься.

Я не нашелся, что ответить.

Я не думал об этом.

Или нет. Думал. И уже давно.

– Кстати, Герман говорит, что ситуация может оказаться еще хуже, – продолжал Вик. – Тёмная энергия в мире и так уже бьет через край. Достаточно пробудить спящее зло… где-то в одном месте… и тогда всё рванёт. Как извержение вулкана, понимаешь? Я когда Германа слушал, у меня у самого шерсть дыбом становилась…

– Ты же не превращаешься, – ляпнул я.

Вик почему-то смутился:

– Я иногда могу… мне Герман помогает перекинуться. Если полиция мимо едет, он меня выдаёт за… домашнюю собаку.

– На цепь сажает?

– Не смейся, пожалуйста… я же не смеялся над твоей лисичкой…

– А будешь смеяться, я Гройлю пожалуюсь.

– Не шути с этим, – сказал Вик. – Помнишь, что Герман говорил? Вы ничего не знаете о природе этой силы…

– А ты прямо знаешь, – вырвались у меня чьи-то чужие слова.

– Я – знаю, – угрюмо сказал Вик.

Глава 3. Просто праздник

Утром тетя Элла объявила, что улетает.

Мы с кузиной Вероникой чуть не подавились завтраком (это опять были мюсли). Посмотрели друг на друга и синхронно отложили ложки.

– Куда, – спросила Вероника.

– Зачем, – спросил я.

Тетя Элла собралась с духом.

– В Чайланд. Отдохнуть, – кратко объяснила она. – Без вас.

Вероника с готовностью кивнула. Вероятно, вспомнила прошлые каникулы, проведенные вдвоем с тетей в тесном сыром бунгало, в разгар сезона дождей, а заодно – чем они закончились… после всего пережитого ей пришлось посещать психолога. Словом, было понятно: не позже чем через десять минут она обсудит новости со своим новым парнем. Стоит тетке уехать, и у нас на втором этаже появятся новые жители. Будет офигеть как весело.

Тетя Элла взяла в руки свой любимый фарфоровый чайник. Разлила чай. Было заметно, что ее руки дрожат.

– Вы уж меня простите, дети, – сказала она. – Но мне вдруг всё ужасно надоело. Знаете, как бывает: проснешься утром и решишь кар-ди-наль-но изменить свою жизнь… выйти из зоны комфорта…

Мне показалось, что она повторяет чьи-то чужие слова, в которых и сама не видит никакого смысла. К тому же из зоны комфорта предполагалось вылететь на славном новеньком «боинге» китайской авиакомпании.

Смотреть на это было тоскливо. Я перевел взгляд на телевизионную панель – та показывала городские новости без звука. Кажется, речь шла о драке в метро. Я нахмурился.

Тетя Элла взяла пульт и сделала погромче.

– После футбольного матча, – откуда-то с середины начал ведущий. – Сразу несколько болельщиков оказались в тоннеле на станции «Крестовский остров». Они спрыгнули туда, вероятно, из хулиганских побуждений. Напряжение было оперативно снято с контактного рельса, и движение поездов остановилось. Однако без серьезных травм все равно не обошлось…

На экране показывали запись с камер наблюдения: с десяток парней в зенитовских шарфах бегали по рельсам вдоль платформы, размахивая руками, другие толпились и толкались между колоннами.

– Между тем очевидцы сообщают о необычных явлениях, сопровождавших инцидент на станции, – рассказывал ведущий. – По их словам, отдельные фанаты вели себя абсолютно неадекватно. Футбольные «ультрас» во многих странах отличаются разнузданным поведением, но здесь агрессия выплескивалась на своих же одноклубников, что нетипично для такого рода конфликтов. Некоторые болельщики упоминали о густом черном тумане, в который они якобы попали непосредственно в тоннеле метро, в то время как остальные никакого тумана не видели. Причины подобного затуманенного сознания у футбольных хулиганов еще предстоит выяснить медикам, а с последствиями уже разбирается полиция.

Репортаж кончился. Я выключил звук.

– Страшно, – сказала вдруг тётя. – Я сегодня опять не спала всю ночь. Снились всякие кошмары. Причем одни и те же.

Я вздрогнул. Если кто помнит, в повторяющихся кошмарах прошла немалая часть моего детства. Не хочу опять останавливаться на этом.

– Снилась сестра, – тут тётя Элла повернулась ко мне. – Твоя мама, Сергей. Да, да. Бедная наша Мария. Я видела ее вот как тебя сейчас, как будто на этой же кухне. И она говорила мне: уезжай. Иначе погибнешь… как я.

Я не выдержал ее взгляда и опустил глаза.

– Мне хотелось узнать, что же с нею случилось, – продолжала тетя. – Тогда, давно… одиннадцать лет назад. Никто ведь так и не узнал, куда она исчезла… Так вот, я набралась смелости и спросила. И знаете, что Маша ответила? Она сказала: я совершила ошибку и была наказана. Не делай глупостей, повторила она, уезжай подальше, и как можно скорее. Но самое страшное было не в этом. Как же быть с детьми, спросила я у неё, не могла же я оставить вас в опасности? Но Маша в этом сне сказала: отпусти их. Забудь. У них своя жизнь. И своя смерть… тут она исчезла, а я больше не смогла заснуть… так и промучилась до утра…

Мы с Вероникой не знали, что и подумать. Сидели и хлопали глазами.

– Прошлой ночью она приходила опять, – глухо сказала тетя Элла. – Но уже не говорила со мной. Просто звала куда-то… за собой… понимаете? И вот этого я испугалась еще больше…

Почему-то я поверил тёте Элле. Она всегда была серьёзной женщиной. Была только одна проблема. Моя мама никогда не забыла бы про меня. И не просила бы забыть.

– Это была не она, – проговорил я и не узнал собственный голос.

– А кто? – удивилась тётка.

Но я вовремя замолчал.

– Конечно, мама, это была не настоящая тётя Маша, – заговорила Вероника рассудительно. – Ночные кошмары – это просто болезненное состояние мозга…

– За своей головой следи, умница ты моя, – рассердилась тетка. Сказать по правде, она ругала родную дочку даже чаще, чем племянника-сироту (меня).

– А я что… я – ничего… – испугалась Вероника.

– Так или иначе, я решила уехать немедленно, – тетя Элла отвернулась от нас и поглядела в окно, на двор, залитый солнцем. Я понял, что ей все-таки немного стыдно. – А вы заканчивайте учёбу – да смотрите, чтобы мне не пришлось за вас краснеть! Потом, на каникулах, тоже приезжайте. О билетах я позаботилась заранее. Так выйдет значительно дешевле.

– Да что ты! – восхитилась Вероника.

Что касается меня, то я даже и не понял, хочу я лететь с ними в Чайланд или нет. Наоборот, я представил, с кем бы я больше всего хотел туда поехать… вместо них.

Мне тоже немножко стыдно, но сперва я вспомнил про Лизу. Про Вика – потом.

* * *

На Московском проспекте такси встряло в пробку, и тётя Элла начала ёрзать на своем сиденье.

– У нас рейс в восемь часов, – напоминала она водителю.

– Э-э, не волнуйтесь, пожалуйста. Успеем, – отвечал тот, глядя на навигатор.

Я не вступал в разговор. Я с любопытством следил за меняющимися пейзажами.

Небо темнело, и уличные фонари зажигались прямо перед нами, как по волшебству. Рекламные экраны рассказывали свои бессовестные истории, и яркие вывески соперничали друг с другом. Была только одна неприятность: пустые витрины с надписью «аренда». Ближе к выезду из города они попадались все чаще и чаще.

– Каждый день в аэропорт ездию, да? – говорил водитель, не оборачиваясь. – Туда полный, обратно пустой. Бегут и бегут. Если все уедут, кто останется?

– Вы и останетесь, – рассеянно отвечала тётка. Она по-прежнему нервничала.

– Оно мне надо? Я тоже уеду, – возразил водитель. – Если все бегут, надо тоже бежать.

Когда мы остановились на пандусе, я кое-как ухватил ее чемоданы и поволок в зал отлета. Длинные очереди из отъезжающих змеились возле стоек регистрации. Их разделяли стойки с синими ленточками, устроенные вроде лабиринта, чтобы потоки не пересекались. Тётя Элла пристроилась в конец хвоста. Я встал рядом.

– Не обижайся, Сережа, – сказала она мне. – Спасибо тебе за помощь. Этот чертов багаж я бы одна не дотащила. Ты славный мальчик. Ты же знаешь, ты мне всегда был как сын…

– Спасибо, тетя Элла. Но мы же не прощаемся.

– Точно. Мы еще увидимся, там, в тёплых краях. Очень скоро. Постарайся не злить Веронику. У нее тоже сложный возраст.

«Еще кто кого злит», – подумал я.

– Ты стал похож на своего отца, – негромко сказала тетя Элла. – Ну, каким я его помню. Знаешь… я всегда завидовала Машке. Даже когда уже выскочила замуж… очень выгодно… с каким удовольствием я увела бы у неё Матвея, ты не представляешь. Этого… болтуна и фантазера. Слава богу, Маша ни о чем не догадывалась. Ну а что? Он был такой милый. И умный. Несмотря на то, что совсем мальчишка. Мне он ужасно нравился.

– Ужасно, – повторил я.

А она потрепала меня по отросшим волосам:

– Что-то я тоже разболталась. Это от волнения. Ты меня не слушай. Отправляйся скорей домой, и до встречи!

На обратном пути я шел налегке. Даже не стал вызывать такси. Ездить на метро я пока не боялся. К терминалу как раз подошел длинный автобус-шаттл до «Московской», и я уселся в полупустой салон. А ведь так и есть, подумал я. Все улетают из Петербурга и никто не прилетает.

Новые фонари на шоссе заливали асфальт болезненно-синим светом, и я стал смотреть в сторону, в темноту. У самой транспортной развязки я увидел то, что и ожидал увидеть. Длинный язык чёрного тумана. Он тянулся вдоль самой дороги, как будто собирался взобраться вместе с машинами вверх, на виадук. Было похоже, как будто кто-то пролил на обочину мазут – только, как я уже говорил, ползучая тьма не отражала свет фонарей, не шевелилась и вообще, скорее всего, была видна лишь мне одному.

Перед мостом автобус съехал на боковую полосу, чтобы посадить пару запоздалых пассажиров. Они вошли, и двери захлопнулись. Мне показалось, что клок черного тумана проник внутрь – но автобус тронулся, и туман утёк обратно под дверь и остался позади. Наверно, ему было запрещено разрываться на части. Вот и хорошо, решил я.

А вот новые пассажиры мне не понравились.

Это были еще молодые мужики, по виду – строители или ремонтники. В одинаковых темно-синих комбинезонах с логотипом какой-то фирмы на спинах. Они прошли в салон и уселись на передние сиденья, так что я мог видеть их лица.

Как бы вам объяснить? Я видел много неприятных людей, и они часто выглядели угрожающе, но они хотя бы были живыми. Видел я и мёртвых, которые вели себя, как живые, но про них я вообще ничего не хотел бы говорить.

Эти двое не выглядели ни живыми, ни мертвыми. Они смотрели тусклыми глазами прямо перед собой. Их пальцы слегка подёргивались. Если они были на веществах, то на каких-то откровенно убойных.

Или просто глотнули черного тумана?

Эта мысль заставила меня поёжиться.

– Проезд оплачивать не забываем, – напомнил им водитель. Мне показалось, что он тоже почуял неладное.

Того, что случилось после, не ожидал никто. Эти упоротые парни, как по команде, встали со своих мест. Запустили руки в карманы комбинезонов и добыли оттуда тяжелые ключи наподобие газовых. Да, они были крепкими профессионалами! Они ухватились за желтые поручни и принялись методично разбивать лампы в салоне – и все это без единого слова. Светодиодные лампы гасли одна за другой, и вокруг становилось все темнее. Водитель вполголоса выругался в микрофон и резко затормозил.

Остальные пассажиры сбились в кучу на задней площадке. Они требовали открыть дверь. Водитель послушался и открыл, и смельчаки высыпались прямо на обочину. Там они принялись громко возмущаться и кому-то звонить.

Я остался сидеть внутри. Никто не обращал на меня внимания. Должен признаться, что я сидел на пластиковом кресле в довольно странной позе – поджав ноги. Никто не видел того, что вижу я: языки удушливой тьмы догнали автобус и подтянулись поближе к тем двоим, с гаечными ключами. Протекли ручейками по рифленому полу, притормозили, словно выбирая цель, и втянулись (я не вру) тем парням прямо под штанины, причем как-то под обе сразу. Я понимал, что это значит. Теперь они были надёжно подключены к источнику тёмной энергии.

Кажется, именно сейчас я впервые видел, как тьма овладевает человеком. Или сразу двумя.

Дальше играть в наблюдателя было бессмысленно. Нужно было уходить, да поскорее. Чтобы не влезть лишний раз в черный туман, я зажег фонарик на телефоне.

Результат был неожиданным. Эти парни оставили лампы в покое. Зато обернулись ко мне. Молча направились в мою сторону по проходу между сиденьями. В руках они сжимали свои увесистые ключи. Вот только глаза у них были мёртвые.

За их спинами водитель высунулся из кабины и крикнул мне что-то вроде «беги, дурак», а может, и кое-что другое, покрепче.

Тут я опомнился. Шагнул в проход между сиденьями, где струилась тьма, и опять ничего не почувствовал – ни холода, ни жара. Но что-то всё же случилось: свет в моих глазах как будто замигал и потух на мгновение. И за этот миг многое изменилось.

Я снова мог использовать сверхсилу и гиперскорость. Мои соперники сделались тормозными и медлительными. Но в их намерениях сомневаться не приходилось. Они занесли над моей головой свои инструменты – всё это неторопливо, как во сне, – но тут я примерился и нанес два удара.

Прилетело обоим. Если бы я знал физику, я бы вычислил примерную массу моего кулака в этот момент с учетом гиперскорости, но я и так думаю, что она составляла не меньше тонны. Мой кулак мог бы расплющиться об их кости, но его прочность по загадочным причинам как будто выросла многократно – или речь шла о квантовом телепорте, я не знаю.

Итак, удары достигли своей цели. Оба водопроводчика полетели прочь, роняя на лету свои инструменты. Летели они медленно и красиво. Выходя из гиперрежима, я успел увидеть финал их полёта. Они мгновенно и без затруднений достигли носовой части нашего лайнера и один за другим врезались в лобовое стекло. Стекло не стало трескаться по мелочам – с первым же ударом оно вывалилось наружу целиком и полностью, и второй пассажир уже беспрепятственно вылетел на дорогу, где и хряпнулся об асфальт. Ни первый, ни второй так и не издали ни звука.

Зато ошалевший водитель тихо застонал, присел на свое сиденье в кабине и обхватил голову руками.

Я сделал примерно так же. Сел и закрыл глаза. Переходы из одной реальности в другую всегда давались мне нелегко. После них наступала реакция. Да и кулаки от гиперскоростного боя все равно побаливали.

«Бьют, чтобы убить, – вспомнил я. – Кто бьет слабо – проигрывает».

«Золотые слова, – отозвался знакомый голос в моей голове. – Не забудь поставить копирайт: доктор Флориан Старкевич. Для друзей – Гройль».

«Я вам не друг», – пробормотал я так же мысленно.

«Ну да, ну да. Я забыл. Но я все еще надеюсь на твою благосклонность, малыш».

Я сплюнул. И хмуро спросил:

«Эти уроды… откуда они взялись?»

«Кажется, с ближайшей стройки. Не задавай скучных вопросов. Если хочешь знать, мы называем таких ребят – «Кромешные». Исчадия кромешной тьмы. Это слабаки и неудачники, что по уши вляпались в черный туман. Теперь они – воплощенное зло. Причем чем дурнее они были раньше, тем злее стали сейчас. Ты же знаешь, что темные силы особенно легко овладевают слабыми душами… слабый интеллект годится тоже».

«И зачем вам эти Кромешные?»

«Как зачем? Это идеальные солдаты. Дай срок, и я соберу из них целую армию».

«Ну, а те двое?»

«Придется списать их в расход. Ну и черт с ними. Мне хотелось испытать на прочность тебя, а не этих дурней».

«Я не хотел никого убивать», – сказал я.

«Все равно придется. Скажу уклончиво: постоянных бонусов я тебе не обещал. Помнишь тот случай в Чернолесье? Мой гуманизм имеет границы. Третий бой будет уж точно не понарошку».

Я облизнул сухие губы.

«Вот и живи с этим, – сказал Гройль. – И да: ты будешь жить долго, дружок. Я не отпущу тебя так скоро. Игра не закончилась. Именно поэтому…»

Вдалеке раздались сирены. Наверно, пассажиры все же вызвали полицию и скорую. Должно быть, голос внутри моей головы тоже это услышал.

«Именно поэтому, – продолжил он, – я тебе помогу. Я сотру информацию о тебе с видеокамер… и из памяти очевидцев. Тебя не было в этом автобусе. Полиция ничего не заподозрит. Я обеспечу тебе безнаказанность. Моральная сторона вопроса тебя не слишком волнует, не так ли? Ты же умный мальчик?»

Я не ответил.

Просто выбрался из автобуса через заднюю дверь. Водитель даже не посмотрел в мою сторону, а пассажиры-беглецы, скорее всего, и вправду ничего не помнили. Кто-то попробовал заговорить со мной, я не стал отвечать. По раскисшему газону побрёл прочь от дороги, подальше от фонарей, в сторону жилых кварталов. Никто меня не преследовал. Даже чёрный туман куда-то убрался.

Вдали светились огни. Там были живые люди. Мне хотелось поскорее увидеть нормальных людей.

И я хотел домой.

Я шел пешком минут двадцать и успел промочить ноги. Спустился в метро на «Звездной». Постоял на платформе, неотрывно глядя на свои грязные кроссовки, пока тяжелые двери в стене внезапно не разъехались передо мной и я не вспомнил, что поезд прячется там, за этими дверями. Вошел в вагон и плюхнулся на диван. Поезд помчался сквозь тьму.

* * *

Что это было? – думал я. И почему это опять происходит со мной?

Сегодня я в одну секунду мог убить двоих. Адская тьма извергла из себя сразу двоих посланцев и отправила их ко мне, вооружив тем, что под руку попало.

Что оставалось делать?

Безнаказанность, – сказал мне Гройль. Мне обеспечена безнаказанность. Я же умный мальчик и должен понять: это снимает сразу множество вопросов.

Безнаказанность отменяет все правила.

Можно убивать. И не только двоих кромешных тварей, которые хотели размозжить тебе череп, пусть и не по своей воле, – а вообще всех, кто на тебя не так посмотрит. Можно брать всё, что тебе понравится. Всё и всех. Можно врать и предавать. А для гарантии можно задвинуть свою совесть в самый дальний, самый темный уголок сознания, в корзину, куда сваливают всякий ненужный трэш перед тем, как удалить его окончательно.

Нельзя только одно. Нельзя никому рассказывать об этом. Нельзя говорить правду даже самому себе, иначе совесть проснётся… и вытащит тебя из зоны комфорта.

«Правильно мыслишь, – похвалил голос в моей голове. – Если совесть ограничивает свободу – мы отменяем совесть. Это опять была цитата из доктора Флориана».

Да, теперь я свободен, – думал я дальше. Я сверхчеловек и сверхволк, и я могу быть кем захочу. Я всемогущий, как герой комиксов. Не об этом ли я мечтал больше всего? В это невозможно было поверить, и вот оно есть.

И только страх остался. Я боюсь тёмную силу внутри. Я боюсь сам себя. И ещё я боюсь, что всё это когда-нибудь кончится.

«И опять ты прав, – оценил голос. – Всё когда-то кончается. Мы можем взорвать к чертям весь этот мир, но над временем мы не властны».

«А кто властен?» – спросил я.

«Что за дурацкий вопрос, – обозлился голос. – Я их в лицо не знаю. Если б знал, давно замочил бы».

«И вы не боитесь?»

«Неважно. У меня с ними давние счеты. От начала времён, хе-хе. Так и передай своему другу… он знает, о чем речь. Наш юный Зигфрид. Пусть знает: мы еще встретимся».

Я вздрогнул и открыл глаза.

Я что, спал?

Во сне или нет, но я давно проехал свою станцию. Поезд тормозил на «Черной Речке». Я поскорее вскочил и, пошатываясь, выбрался на платформу.

Черный мрамор и тусклое золото внушали тоску.

Пассажиры поспешили на эскалатор, а я задержался. Меня подташнивало, и очень хотелось пить. Черная муть до сих пор болталась перед моими глазами. Если сказать точнее, черный туман тянулся из подземного тоннеля и очень неторопливо выплескивался на край платформы, стараясь обтекать опасный электрический рельс. Черная речка, думал я. Иначе и не назовешь.

Черные кляксы на гранитном полу смотрелись уродливо. Но уже привычно.

В центре станции был устроен открытый киоск с журналами, напитками и всякими мелочами. Продавщица скучала, глядя в недорогой смартфон. Наверно, читала переписку в мессенджере.

Мне пришла в голову одна мысль, которая еще вчера показалась бы неуместной.

Я не торопясь подошел к киоску. С одного щелчка включил гиперрежим. Теперь окружающий мир завис, звуки смолкли, и в наступившей подводной тишине я мог делать что хотел.

Для начала я взял с полки пластиковую бутылку колы с милым названием: «Добрый». Повертел ее в руках. Хмыкнул. Взглянул на продавщицу: та сидела неподвижно, уставившись на экранчик. Я свертел крышку и с удовольствием глотнул прохладную пузырящуюся жидкость. Пузыри были самыми обыкновенными, не зависшими. Они весело лопались у меня в носу.

«Ты можешь брать что захочешь», – вспомнил я.

Осторожно вынул телефон из рук у продавщицы. Нет, она не читала писем. У нее был открыт фотоальбом с картинками каких-то детишек.

Я усмехнулся. Вернул телефон неподвижной хозяйке. Пошарил в кармане, нашел мятые сто рублей и положил перед ней на тарелочку.

«Хорош понтоваться, – прокомментировал голос внутри. – Благородство украшает. Но не кормит».

Мне никогда не нравился старомодный сленг Гройля. Да я его и не слушал. Вместе с бутылкой колы поднялся на эскалатор. Взялся за резиновый поручень и лишь после этого вышел из режима гиперскорости. Отчего-то мне хотелось побыть обычным человеком.

Эскалатор двигался, как ему и положено. Плафоны ламп проезжали мимо, встречные пассажиры провожали меня безразличными взглядами. Свой бонус безнаказанности я потратил зря.

«Вот и пей после этого добрую колу», – издевательски заметил голос.

Я не ответил.

В вестибюле наверху остановился. Включил гиперскорость так же рутинно, как включил бы фонарик на телефоне.

Подошел к разноцветным банкоматам, стоявшим в углу. По их экранам почему-то ползли черные полосы. Должно быть, частота обновления многократно замедлилась, как и все остальное в этом заторможенном мире.

Я вспомнил: в мой самый первый волчий день, в магазине у станции, мой друг Вик показывал мне разные трюки, связанные с квантовым перемещением. Это впечатляло. Теперь я решил повторить кое-что из увиденного.

Просто приложил ладонь к банкомату. Рука преспокойно прошла сквозь металл. Легкое пощипывание я списал на побочные эффекты телепорта. Теперь я был не только снаружи, но и внутри. Если бы я хотел, я мог бы пройти сквозь любую стену: рассыпаться на кванты и пересобраться в желаемом месте.

Я медленно запустил руку в глубину железного ящика. Нащупал кассету с деньгами. Мне не было нужды даже доставать ее наружу. Я просто ухватил пальцами довольно толстую пачку пятитысячных купюр и извлек на свет.

Банкомат остался нетронутым. Камера системы безопасности зафиксировала неясную тень, промелькнувшую и исчезнувшую. А деньги лежали у меня в кармане.

Интересно, можно ли вытворять такое с криптой, подумал я с усмешкой.

«С чем, с чем?» – забеспокоился голос.

В моей голове промелькнули очень приблизительные сведения о криптовалюте и цифровых транзакциях. Думаю, Гройль просканировал мои мысли и озадаченно притих. Потом сказал:

«С этим тоже разберёмся. Потом. В следующей серии».

Мне надоело разговаривать с внутренним голосом. Я непринужденно проплыл сквозь стеклянную дверь и вышел на улицу, во вневременную темноту.

Полная луна светила с небес, и немигающие звезды были похожи на болезненную сыпь. Вся картина мира встала на паузу, вместе с облаками и луной – а вот интересно, как обстояло дело со всей остальной вселенной? В другое время я бы поразмыслил над этим, но сейчас было лень.

Я огляделся: как всегда у метро, вокруг было полно народу. Пешеходы и самокатчики застыли в забавных позах, автомобили с троллейбусами тоже. Под токоприемником у проезжавшего мимо трамвая вспыхнула, да так и не погасла яркая искра, похожая на кем-то сфотканный бенгальский огонь.

Именно в эту минуту у меня родилась еще одна идея.

Я вытащил из кармана жирную пачку денег. Взвесил в руке – и подбросил в воздух. Оранжевые купюры разлетелись наподобие праздничного фейерверка. Не дожидаясь, пока они приземлятся, я сделал несколько шагов в сторону, затерялся в неподвижной толпе и только после этого выключил гиперскорость.

Праздник удался.

Даже не представляю, что подумали люди, на которых с неба посыпался дождь из пятитысячных. Кто стоял поближе – тот уж точно не думал ни о чем, а ломанулся поскорее хватать банкноты, а заодно отпихивать тех, кто стоял подальше. Смотрелось это мерзко. Кое-кто при этом принимал очень независимый вид – как будто его это вовсе не касалось, – однако не забывал приседать, выуживать денежки из лужи и распихивать по карманам. Кто-то рвал купюры из рук у других, послабее, и это мне понравилось еще меньше. Кто-то уже звал полицию, кто-то (кому не досталось) уверял других, что деньги непременно фальшивые, кто-то оглядывался, ища шутника – конечно, никто не мог и подумать на встрепанного подростка с голодными глазами и в грязных кроссовках.

«Ну ты и красавец, Сергей Волков, – заметил голос в моей голове. – Любитель дешевых спецэффектов. Чего сам-то деньги не взял? Или они тебе не нужны?»

«Куда мне столько? Я же и так всемогущий», – ответил я.

«Учи теорию. Ты всемогущий только в местах силы. Всё, что в тебе есть, пришло к тебе… из тьмы преисподней, хе-хе».

«Тогда зачем мне это дали?»

«Устал повторять, – сухо ответил Гройль. – Чтоб ты был на нашей стороне».

«А если я хочу быть на своей?»

«Тьфу. Я совсем забыл, кто ты есть. Сын своего отца, внучек своего деда. Такой же упрямый болван».

«Уж каким родился».

«Никогда не поздно сделать выбор, темнейджер. Не поздно и сейчас. Но когда тьма придет и заполнит этот город, выбора у тебя не останется».

«Тогда и поговорим», – сказал я.

Когда сзади ко мне подошли сразу двое полицейских, я так и оставался в реале. У меня не нашлось внятных объяснений, что я тут делаю в десять вечера. Зато к подошве моей мокрой кроссовки как бы случайно прилипли новенькие пять тысяч.

* * *

– Ты замучил меня, братец, – говорила мне Вероника. – Прошел всего один день, а уже в край замучил. Извини, но я как-то не так представляла себе свободную жизнь.

Мы сидели на заднем сиденье самого обыкновенного такси, которое везло нас домой. Предыдущие полтора часа я провёл в отделе полиции. Там мне не понравилось. Там задавали неприятные вопросы, и хорошо еще, что моя кузина приехала за мной вовремя. И оказалась довольно убедительной для своих семнадцати.

– Ну прости, Ника, – сказал я.

Это было лучшим решением. Она улыбнулась.

– Ника – богиня победы, – сказала она. – Ты читал древнюю историю?

– Мне своей хватает.

– Ну вот что ты за говнюк такой. Душнила. Нет, чтобы спасибо сказать.

– Спасибо. Правда. Просто… я устал. И жрать охота.

– На ужин – котлеты с картошкой, – сообщила Вероника. – Пища сверхчеловеков. И больше никакой овсянки.

– Суперсистер, – откликнулся я.

Машина пронеслась через мост на Крестовский остров. До дому оставалось совсем недалеко.

– Заодно познакомишься с моим бойфрендом. Ему двадцать два, – не без гордости сказала Вероника. – Он поживет пока у нас. Только тетке не говори, понял?

* * *

Вик вышел на связь сам. Будто что-то чувствовал.

Я положил телефон на подушку, чтобы его видеть. Он выглядел озабоченным.

– Привет, – сказал он. – Извини, что-то не заснуть. Полнолуние.

У них в Чернолесье тоже была ночь. За окном действительно болталась большая бледная луна – точно такая же, как у нас. Пару секунд я думал, как было бы интересно, если бы луны у нас оказались разными. Хотя я бы не удивился.

– Сходи в лес, – предложил я. – Подыши свежим воздухом. Тетя Элла рекомендует.

Он невесело усмехнулся. Задвинул поплотнее оконную штору.

Я вспомнил, как однажды покидал дом через это самое окно и спускался по веревке. На свидание с Майей. Не вполне удачное.

И если бы не Вик, меня бы нашли на лесной дорожке без особых признаков жизни. И я бы сейчас с ним не разговаривал. С разорванным горлом это затруднительно.

– Спасибо за совет, – сказал Вик. – Сейчас не до прогулок.

Я знал его достаточно, чтобы понять: что-то случилось.

– Герман сломал ногу, – сказал Вик. – Упал с лестницы. Он еще долго не сможет ходить. Доктор поставил ему гипс и велел лежать.

– Теперь отдохнет от вашего заповедника, – предположил я. – Открой ему аккаунт «Вконтакте». Будет сплетничать с одноклассниками.

Вик не оценил шутки.

– Герман уже старый, – тихо сказал он. – И бедняга Карл тоже. Они оба сильно сдали за эту зиму. Ты не приедешь?

Я не знал, что ответить. И решил не врать. Я никогда не врал Вику.

– Не знаю, – сказал я. – Может быть. Наверно, да. Надо подумать.

А прямо сейчас я подумал вот о чем: хорошо, что дрянная камера не покажет, как я краснею.

Глава 4. Сумрачный круг

Новый друг Вероники оказался довольно мутным парнем. Он был длинный и нескладный, вдобавок носил круглые очки и пони-тейл. На тощих руках и ногах он набил себе самые суровые татуировки. Не то чтобы я сильно приглядывался, но вы же понимаете: после отъезда тетки он разгуливал по нашему дому в черной футболке и шортах, и я мог оценить всю эту роскошь.

Его звали Марк, а прозвище у него было «Маркес». Не знаю, почему.

– И чего это всё значит, – лениво спросил я его за завтраком, указывая на синие звезды с кривыми лучами и готические надписи на его бледной шее.

– Ты не поймешь, – отвечал он высокомерно. – Это целая культура, Сережа. Правильнее сказать, культ. Вот возьмем этот солярный круг… хотя тебе рановато это знать…

Вероника прищурилась. Она могла бы рассказать этому Маркесу кое-что интересное про меня, да такое, что он сбежал бы отсюда вприпрыжку, теряя тапки. Но она помалкивала. И я молчаливо с ней согласился. Мне было не трудно ей подыграть.

А еще она, наверно, хотела проверить этого дрища на прочность. Желание законное, и я опять же рад был помочь. А еще больше я был рад прикинуться малолетним идиотом:

– Культ, мульт… Это у вас такой фан-клуб любителей хоррора?

Маркес усмехнулся.

– Ты где-то прав, дружище, – изрёк он, пригубив кофе из теткиной кружки. – Хоррора скоро будет хоть отбавляй. Кстати, сестра… – так он обратился к Веронике, и я вздрогнул. – Кстати, сестра, а не взять ли нам молодого человека с собой в лес? На нашу… коллективную медитацию?

Вероника расширила глаза, будто безмерно удивилась.

– Ну да, а что, – развивал мысль этот Маркес. – Твой братишка не будет болтать об этом кому попало, ведь правда? А молодые нам нужны, – тут он взглянул на меня по-учительски важно. – Наше сообщество растет слишком медленно.

«Неудивительно», – подумал я.

Кажется, я подумал это слишком громко. Или мы с кузиной уже понимали друг друга без слов? В общем, Вероника не могла сдержать улыбки:

– Да, как-то вяло вы размножаетесь, Марик. Сто лет одиночества – это не шутка.

Маркес не оценил ее сарказм.

– Так что же, Сергей? – спросил он, глядя на меня сквозь очки. – Едем с нами на Сумрачный Круг? Так называется наше собрание.

Я сделал вид, что мучительно размышляю.

– А девчонки там будут? – спросил я как можно простодушнее.

Маркес напрягся.

– Не о том ты думаешь, – сказал он. – Старому миру скоро придет конец. Мы посвятим эти последние дни очищению и единению с природой. Будем петь мантры у костра…

– Вот прямо последние дни? – перебил я. – Значит, и годовую аттестацию можно не сдавать?

– Ну… – смутился Маркес. – Сколько-то времени у нас еще останется… у родителей походу тоже ипотека…

Тут и Вероника приняла самый благочестивый вид (а на самом деле давилась от смеха):

– Лучше экзамены по-любому сдать. А то тетя Элла в Чайланд не возьмет! Так и останешься здесь до конца света!

Если бы я знал, что случится в дальнейшем, я бы вёл себя иначе. Или вообще не вёл бы себя никак.

Это даже точнее.

* * *

Хваленую ночную медитацию затеяли недалеко от Питера, на дальнем берегу озера Разлив, где был старинный музей Ленина. Эти ребята хоть и собирались слиться с природой, но в настоящие дебри забраться не решились. А может, боялись ноги промочить.

Сюда же вела прекрасная асфальтовая дорога, и заговорщики добирались до места на такси или даже на каршеринге. Мне вспомнился удивительный Черный Лес, и как я гонял по тамошним холмам на электросамокате, и чем это закончилось.

«Ничего еще не закончилось», – подумал я. А может, кто-то другой вместо меня так подумал, не знаю.

Таксист развернулся и уехал. Я посмотрел в навигатор: предстояло пройти еще пару километров по чудной лесной дорожке, среди высоких сосен. В кронах шумел ветер, в стороне между деревьями блестело озеро, в канаве дружно квакали лягушки.

И все же что-то было в здешних местах необычное. В этих соснах, в запахе смолы, в самой этой дороге, усыпанной сухой хвоей и старыми шишками. Корни сосен вспарывали грунт прямо под моими ногами. Казалось, они извиваются, как змеи. Возможно, если бы мне удалось перейти в слоу-режим и замедлиться раз в тысячу, я бы это заметил. Но сверхволки-оборотни владеют только искусством мегаускорения, когда весь остальной мир тормозит, а ты движешься молниеносно – ты или твоя квантовая проекция, неважно. Замедляться мы не умеем. Или просто никогда не пробовали?

Несколько минут я размышлял над этим, потом бросил.

В реале солнце над озером катилось к закату. На воде как будто плясали языки пламени. Это было красиво. Я вспомнил, чего мне очень не хватало в Чернолесье: нашего питерского моря. Или хотя бы вот такого озера.

Когда я добрался до условленного места, сумрачные сектанты уже расселись у костра. Там было человек десять парней и девушек, которые не сильно отличались друг от друга – все длинноволосые и в черных футболках с загадочными принтами. Почему-то все футболки были новенькими, как физкультурная форма в сентябре. Только вместо полезных прыжков и подтягиваний здешние спортсмены старательно маялись дурью. Ну, вы понимаете. Они бормотали что-то вполголоса и раскачивались. Наверно, это и называлось медитацией. Хотя уже отдавало медициной.

Костер был разожжен кое-как и нещадно дымил.

Длинный Марк (он же Маркес) сидел бок о бок с моей кузиной Вероникой. Кажется, он втихую положил руку на ремешок ее джинсов. Мне это не понравилось, но что я мог сделать?

Сквозь дым костра Маркес разглядел меня и даже вытянулся ради такого случая во весь свой длинный рост.

– Братья и сестры, – объявил он. – Сумрачный Круг становится шире с каждым днем! Давайте поприветствуем нашего нового друга. Его зовут Сергей. В силу возраста мы не можем предложить ему полное погружение… пусть пока скользит по поверхности… привыкает…

Я не обиделся насчет возраста. И насчет всего остального тоже. Не-ет, я и не собирался погружаться в ваш химический бред. И тем более привыкать.

А этот Маркес начал свою речь:

– Мы не случайно выбрали это место для нашей встречи, братья. Давным-давно, больше сотни лет назад, здесь уже собирались… борцы за свободу. Р-революционеры. Да, именно так они себя называли. Они жили в единении с природой, в шалаше у Разлива. Жгли костры. Проводили магические ритуалы, прямо как мы сейчас. Они тоже верили в неизбежный конец старого мира и приближали его как могли!

Пламя отражалось в его глазах, голос внезапно окреп и зазвучал почти по-взрослому. Я заметил, что остальные слушают его речи, раскрыв рты, и даже моя кузина Вероника вдруг сделалась непривычно серьезной. На меня она не смотрела.

– Эти люди ошиблись в расчетах, – продолжал Маркес. – Тогда мир не рухнул. Его изрядно потрясло, но он устоял. Что будет на этот раз? Что случится завтра? Кто знает? Кто сможет понять? Кто сумеет предвидеть?

Парни и девицы дружно подняли глаза на своего лидера.

– Послушайте, – начал он проникновенным голосом. – Я расскажу вам, что будет уже совсем скоро. Мера зла переполнится. Тьма затопит мир. Черное солнце взойдет в кроваво-красном небе. Поднимется ледяной ветер, и реки выйдут из берегов. Миллионы погибнут, спасутся немногие! Только те, кто знает истинный путь. Я – знаю. Вы готовы пойти со мной?

Завороженные слушатели закивали головами. А он вещал дальше:

– Нас ждет вечная ночь? Но тем, кто знает дорогу, не нужен свет! Тёмные силы станут править миром? А нам-то какое дело, кто им правит. Мы будем держаться друг за друга – и выживем. Возьмёмся за руки, друзья… соберем поскорее наш Сумрачный Круг!

Случилось то, чего я и боялся. Эти придурки один за другим поднимались на ноги с явным намерением устроить хоровод, как в детском саду вокруг ёлочки. Кто-то протянул руку и мне, я уклонился.

Все это время Маркес читал загробным голосом какую-то адскую мантру:

Из глубин выходит тьма

Словно черная чума

Глушит, душит, холодит

Не считает, не щадит

Тьма не спрашивает, кто вы

Тьма придет, а вы готовы?

– Ну, погоди у меня, – прошептал я и вышел из круга.

– Ты куда? – спросила Вероника, обернувшись. Мне показалось, что она хотела последовать моему примеру, но Маркес жестко удержал ее за руку.

Я ничего ей не ответил и скрылся в лесу.

Я уже знал, что я там увижу. Черный туман наползал со всех сторон, струился по оврагам, пробирался между сосновых корней. В закатном свете он блестел, как расплавленный битум, что используется для ремонта дорог.

Выхода не было. Я шагнул вперед.

Уродливый длинноногий призрак был там, где я ожидал его встретить. Там, на гребне дальнего холма. Дальше расстилалось пылающее озеро, и черный силуэт казался картонным и плоским.

– Ты только посмотри: что за идиоты, – прозвучал голос в моей голове. – Сами призывают тьму на свою голову. Ну разве я мог отказать?

– Там Вероника, – сказал я.

– Как обидно. Неужели она тоже с ними? Может, она всегда мечтала стать ведьмой? Вспомни: не увлекалась ли она темным фэнтези?

– Не трогайте ее. Просьба такая.

– Да кто ее трогает? Кто трогает-то? – рассердился Гройль. – Все происходит согласно законам природы, и не нам с тобой их менять. Слабак подчиняется сильному. Бесформенное добро пасует перед конкретным злом. Девица семнадцати лет мечтает сбежать из дома с первым попавшимся героем. Пусть даже с худосочным мистиком-наркоманом.

– Если она с ним сбежит, тётка меня убьет, – сказал я.

– А что, это аргумент, – Гройль в моей голове как будто захлопал в ладоши. – Жизнь – штука ценная. Ну так придумай что-нибудь.

Как по команде, тьма схлынула прочь. Я остался стоять на усыпанном хвоей пригорке.

«Wexen, Hexen, Silbermond», – пробормотал я. Но перекинуться удалось только с третьей попытки. Здешней энергии едва хватало на превращение.

Зато я на четырех лапах был убедителен.

Я ухмыльнулся по-волчьи – так, чтобы стали слегка видны белые зубы.

– Вот видишь, все у тебя получилось, – похвалил Гройль. – Как раньше говорили в таких случаях: да пребудет с тобой сила! Давай. Дерзай. Выручай сестренку.

Я втянул воздух носом. Зачем-то взрыл землю задними лапами. И бросился вперед.

Через мгновение я стоял на полянке у костра. Просто стоял и смотрел и неторопливо помахивал хвостом.

Медитацию пришлось вынужденно прервать. Идиотский хоровод распался. Точнее, разлетелся. Примерно так, как разлетаются шары на бильярде от первого удара.

Заговорщики убегали вприпрыжку и вопили на разные голоса. Маркес и здесь задавал тон. Да еще норовил командовать:

– К озеру! К озеру! – орал он. – Волк не пойдет в воду! Откуда здесь вообще волки? И это… позвоните в полицию кто-нибудь! Я телефон потерял!

Я наслаждался.

Когда последний лузер скрылся между соснами, я подошел к Веронике. Она сидела одна у догоравшего костра, закрыв лицо руками. Вряд ли она плакала. Просто ей было тоскливо. Если честно, мне тоже.

Я опустил голову и прижал уши. И слегка поджал хвост.

– Прости, – сказал я беззвучно.

Я знал, что она поймет. Ведь мы были близкими по крови. Когда-то я уже рассказывал об этом.

– Чтоб ты сдох, зверюга, – проговорила Вероника, не поднимая взгляда. – Зачем ты так с ними?

– Я просто посмеяться хотел, – сказал я. – А они не поняли.

Тут моя сестренка все-таки всхлипнула.

– Перекинься обратно, – попросила она. – Ненавижу, когда псиной воняет.

Я послушно сменил облик. Подтянул джинсы на коленках и присел рядом.

– Вот и я, – сказал я. – Не обижайся, Ника…

Тогда она наконец посмотрела на меня. Улыбнулась сквозь слезы:

– Надо было тебя и дальше мюслями кормить. И овсянкой. А то одичал совсем.

– Я бы тогда твоего Маркеса сожрал.

Вероника брезгливо поморщилась.

– Никакой он не мой. Слышишь, Сережка? Я сама по себе. Запомни это.

– Так я зря, что ли, старался?

Вероника покачала головой.

– Я и так всё про него знаю, – серьезно сказала она. – Просто… если не с ними… с кем мне еще быть? Я же не могу перекидываться, как ты. А с другими мне неинтересно…

На берегу озера пахнет перепрелым камышом и тиной. Революционеры во главе со своим вождём стоят по пояс в воде. Похоже, они решили спастись таким образом от бешеного волка-оборотня с горящими глазами и оскаленными клыками. В целом у них получилось.

Правда, у некоторых уже течет из носа.

– Волк убежал, можешь выходить, – говорит Вероника Маркесу. – А то отморозишь себе что-нибудь.

Вместо ответа он что-то невнятно мычит.

– Я уезжаю отсюда, – говорю я Веронике. – Ты со мной?

– Я остаюсь.

Солнце садится, и небо становится фиолетовым. Я иду по давешней дорожке, подсвечивая путь фонариком. Туман висит между сосен, не делая попыток преградить мне путь. Пару раз я спотыкаюсь об корень. Все-таки это непростой лес, думаю я.

Такси приезжает минут через десять. Я помню этого водителя. Совсем недавно, в прежней жизни, он забирал нас с тетей Эллой и ее чемоданами.

Таксист приветливо улыбается и спрашивает:

– Может, сразу в аэропорт?

– Не, пока не надо, – отвечаю я.

Всю дорогу у меня в голове крутится бредовое заклинание:

Тьма не спрашивает: «кто вы?»

Тьма придет, а мы готовы!

Что до меня, то я не готов. Я ни к чему не готов. И я не знаю, что со всем этим делать.

* * *

Тьма пришла в один из солнечных дней, на майских праздниках.

Мне было совершенно нечем заняться. Лизе тоже. Проблема была в том, что она скучала на каком-то секретном курорте, куда ее на неделю вывез папаша, а я маялся от безделья в Питере.

Я помню, как это случилось. Утром я стоял у окна в своей спальне на втором этаже. Отсюда, как вы помните, была видна автобусная остановка прямо перед нашим домом, а также весь двор и даже часть соседского. На остановке было пусто, у нас во дворе – тоже. Садовые гномики делали вид, что охраняют территорию, теткины яблони готовились расцветать, но тоже как-то лениво: наверно, понимали, что хозяйка далеко и позаботиться о них некому. Зато у соседей по дорожкам с визгом бегали разнообразные дети. За ними гонялась мелкая белая собачка по кличке Ферджи. Она непрерывно лаяла, как игрушка с пищалкой.

Я вспомнил своего Пушистика. Плюшевый щенок так и остался в Чернолесье, в доме у Германа. Я вдруг вспомнил о нем, уже когда садился в поезд, и пожалел. А потом постарался забыть.

Итак, я стоял у окна и размышлял, не послать ли сообщение Лизе. Мне хотелось ее увидеть. Правда, жрать хотелось не меньше. Между тем Вероника с утра не выходила из своей комнаты: кажется, она валялась в постели, хрустела какими-то снеками и не спешила готовить мне завтрак. Я слышал, как она болтает сразу с несколькими подругами и парнями в общем чате. Моя кузина не умела долго грустить.

Я бы тоже не грустил, если бы не черные жирные блестящие ручейки, которые струились по противоположной стороне улицы, вдоль тротуара. Они обтекали припаркованные машины, разбегались в разные стороны, лениво обгоняли друг друга и снова соединялись, как живые.

Их видел только я. Но я знал, что это означает. Туман добрался и до нас.

Я не боялся. Но мне было тоскливо.

Как там говорил Лизкин папа, господин Смирре? Кажется, спрашивал: что я буду делать, когда черный туман придет к нам в дом?

Ответ: я не знаю, что делать.

К остановке медленно подъехал автобус. Сверху я видел его грязноватую зелено-голубую крышу с какими-то люками. Он открыл двери, подождал, снова закрыл и двинулся прочь. Никто из него не вышел и никто не сел. Только потревоженные черные кляксы недовольно расползлись по асфальту и опять слились в одну тонкую, масляно блестящую речку.

Но что-то изменилось. Черная речка замедлила течение, напряглась и перетекла через поребрик на тротуар. И уверенно скользнула под соседский забор.

Мне стало тревожно.

Лай собачки Ферджи внезапно перешел в визг. Дети врассыпную бросились прочь и скрылись из виду. Я пригляделся: белый песик скакал по песчаной дорожке и верещал, как ужаленный. Он пытался бороться с чем-то невидимым для него – и не хотел сдаваться. Но я-то видел, как черная лента поднялась и выгнулась в воздухе наподобие королевской кобры, захлестнула собачкину шею и стала душить. Ферджи повалилась на спину и засучила задними лапами, стараясь разорвать невидимую петлю, но из этого ничего не вышло. Еще несколько минут она дергалась и хрипела, а потом распласталась по земле и затихла. Зато завопили дети. Вот кто-то смелый (лет шести) подбежал к неподвижной тушке и попытался приподнять: голова Ферджи бессильно болталась в его руках. Я видел, как черные щупальца тянутся и обвивают ноги соседского мальчика, и он на мгновение замирает, а потом оставляет собаку и опускается на песок, скрючившись, как будто его ударили ногой в живот.

Наконец, из дома вышел кто-то из взрослых. Конечно, он бросился к мальчику, а не к собачке, и зря, потому что дохлая Ферджи вдруг вскочила и укусила его за ногу повыше щиколотки – а затем унеслась прочь. Вот кто-то еще спешит к ним на выручку, – должно быть, охранник, – а укушенный ругает его последними словами. Наверно, это и называется «неадекватным поведением». Смотреть на это противно. Слушать тоже.

Тем временем на улице появляются прохожие. Сразу много. Обычно таких на районе не встретишь, думаю я холодно и отстраненно. Да, это парни с окраин, в поддельном адидасе и с бейсбольными битами из «Спортмастера». Они останавливаются возле автобусной остановки. Не сговариваясь, начинают крушить стеклянные стенки. Проломить их получается не сразу, но парни справляются. С припаркованными тачками дело идёт даже легче. Стекла рассыпаются на мелкие кусочки, бешено воют сигнализации, кто-то вопит из окна коттеджа напротив, но парни не обращают на это ни малейшего внимания. Не переговариваются и не оценивают успехи. Возможно, они вообще не знакомы друг с другом. Черный туман ласково лижет подошвы их кроссовок.

– Ты видел? – Вероника возникает на пороге моей комнаты. – Ты видел, что там происходит? Что это вообще такое?

– Кромешные, – говорю я. – Наглотались тьмы.

– Какая еще тьма? Думаешь, я всерьез слушала Маркеса? Меньше курить надо всякую дрянь! Короче, я звоню в полицию.

– Попробуй.

В конце улицы завывает полицейская сирена. Патрульный автомобиль с синими мигалками притормаживает у разбитой остановки. Сирена смолкает, и становится слышно, как битое стекло хрустит под колесами.

Спортсмены оборачиваются, как по команде. Вскидывают биты и дружно опускают их на лобовое стекло, на капот и на двери полицейской машины: бах, бах, бах. Черный туман лезет в разбитые окна сразу с четырех сторон. Визжа шинами, автомобиль срывается с места, и длинные клочья тумана летят за ним, словно языки черного пламени.

– На полицию можно не рассчитывать, – говорю я.

Парни с битами идут по улице дальше. И пропадают из поля зрения. На соседском участке тоже не видно никого. Зато слышны отдаленные крики и детский плач.

Липкий туман размазался по асфальту.

Я опускаю жалюзи. Становится немного тише.

Мы спускаемся в кухню. Вероника достает из холодильника сосиски и зеленый горошек. Ставит стеклянную миску в микроволновку. Ее движения точны и экономны, как у автомата. Я знаю: она изо всех сил старается играть роль взрослой. Старается делать вид, что ничего не происходит.

Микроволновка гудит. Вероника включает телевизор с приглушенным звуком – точь-в-точь как это делает тетя Элла. В новостях показывают заседание правительства. Их главный что-то говорит, министры согласно кивают. Наверно, там у них в Москве все в порядке.

А может, и нет.

Из-за забора доносится вой сирены. «Скорая помощь» проносится по нашей улице мимо, не останавливаясь.

– Кофе будешь? – спрашивает Вероника.

Помнится, в офисе у господина Смирре кофе привозил робот-стюард, а я пролил чашку себе на джинсы. Бурое пятно там красуется до сих пор, стирать штаны лень.

Я мотаю головой отрицательно. Вскрываю упаковку с апельсиновым соком.

Все это очень похоже на обычное утро. На обычное мирное утро.

Мы звеним вилками и болтаем о пустяках.

– Хочешь, я прямо сейчас позвоню маме, – наконец говорит Вероника. – Она пришлет билеты, и мы улетим к ней в Чайланд.

– Ну да, – откликаюсь я. – Может быть. Надо подумать.

В моем кармане что-то звенит – тихонько и мелодично. Это мой телефон принял голосовое сообщение.

– Минутку, – говорю я. – Мне письмо пришло.

И вставляю наушники.

«Я уже здесь, – говорит Лиза. – Мы утром приехали. Папа сказал, ему на работу надо срочно. Я очень хочу тебя видеть. Прямо сейчас. А ты меня?»

Я смущенно оглядываюсь на Веронику. И записываю очень короткий ответ:

«И я».

Мне кажется, сестра все понимает. Снисходительно улыбается.

– Беги со всех ног, суперволк, – говорит она. – Передай привет своей рыжей. Увидимся.

Если бы я мог знать, что случится потом, я сказал бы ей что-нибудь ласковое на прощанье. А так… просто кивнул. И покраснел. И выскочил за дверь.

На улице все выглядит необычно. Жители окрестных домов хмуро бродят вокруг своих покореженных автомобилей. Из-под них прямо на асфальт течет бензин. Но черный туман потихоньку тает и рассеивается, как если бы тот, кто направил его сюда, утомился и решил отдохнуть.

Сзади бесшумно подъезжает длинный черный автомобиль. Битые стекла хрустят под его колесами.

– Такси вызвали? – спрашивает Леха, водитель Антона Оскаровича.

И вот я уже внутри. В белом кожаном кресле. Там тихо и тепло. Играет эмбиент-музыка по заказу моего подсознания. Так себе музыка, тупая и однообразная. Но с надеждой на развитие.

– Принцесса ждет вас, ваше высочество, – говорит этот Алексей. – И контракт на полцарства впридачу. Но сперва придется подняться на хрустальную башню…

Я смотрю в зеркало заднего вида. В конце улицы видна яркая вспышка: похоже, кто-то из Кромешных чиркнул зажигалкой, и теперь лужи разлитого бензина вспыхивают одна за другой, по цепочке, как обоймы с петардами под новый год. Фейерверк приближается. Некоторые автомобили вспыхивают целиком, как бумажные. Сейчас они начнут взрываться и взлетать на воздух. В дрянных боевиках всегда так бывает.

Я вспоминаю про Веронику. Наверно, это не очень-то красиво – оставлять ее одну дома.

– Не оглядывайся, – советует Алексей. – Что называется, проехали.

* * *

Кабинет Антона Оскаровича Смирре был залит солнцем. Над заливом висел скучный серебристый туман, но мы забрались выше облаков.

Хозяин как раз стоял возле окна. Оглянулся и помахал мне, будто все эти дни ждал с нетерпением.

Но кроме самого Антона Оскаровича в кабинете нашелся еще один человек.

Он развалился в кожаном кресле, положив ногу на ногу. Ноги были обуты в дорогие ботинки, из-под штанины виднелся черный носок. Брюки были безупречно отутюжены, а вот белая рубашка – измята; серый пиджак и вовсе сидел на длинном туловище гостя криво и косо, как на огородном пугале, а лысая голова в полутьме напоминала продолговатую белую тыкву, на которую какой-то шутник нацепил круглые очки.

Это был Гройль. Он же – доктор всех наук Флориан Старкевич. Адский оборотень-убийца с горящими глазами. Костлявый призрак из моих снов. На этот раз в человеческом – и не менее мерзком – обличье. Пусть и без фашистского мундира, в котором он щеголял в Чернолесье.

Он окинул меня цепким взглядом и улыбнулся бескровными губами. Он прекрасно знал, что я никуда от него не денусь. Я и не делся.

– Да вы присаживайтесь, юноша, – проскрипел Гройль. – Вы не рады меня видеть? Или вы ожидали встретить здесь кого-то другого?

– Уж точно не вас, – огрызнулся я.

Сзади неслышным шагом подошел господин Смирре. Положил обе руки мне на плечи и легонько, но ощутимо вдавил меня в кресло – чтобы я не дрожал и не сбежал.

– Будь повежливее, Сергей, – сказал он. – Доктор Старкевич – желанный гость в нашей компании.

А тот, кого назвали желанным гостем, продолжал невозмутимо:

– Ничего, я не обижаюсь. Что поделаешь – у мальчика переходный возраст. Хотя я бы посоветовал ему всё же не переходить границы… в неположенном месте.

– Какое точное замечание! – воскликнул Антон Оскарович. – Сказывается педагогический опыт! Пока тебя не было, Сергей, доктор как раз рассказывал, как он служил директором «Эдельвейса». Он признался мне, что обожает возиться с подростками, да и они в нем души не чают… правда ведь?

– Типа того, – сказал я.

– И вот теперь доктор собирается открыть молодежный лагерь здесь, у нас, под Петербургом. Приехал договариваться о спонсорстве. По-моему, прекрасная идея, ты не находишь?

Я взглянул на господина Смирре исподлобья.

Я не мог понять, зачем они вызвали меня на эту встречу. Ясно, что их вряд ли интересовало мое мнение об «Эдельвейсе».

Или разговор был о чем-то другом?

– Я уже начал прикидывать, – продолжал Смирре, – не отдать ли мне туда свою Лизу? Она твердит, что ей скучно с ровесниками. Готов в это поверить. А в лагере масса всяческих активностей. Свежий воздух, близость к природе… ну и найдется, кому за ней проследить, чтоб не наделала глупостей. Пока не поумнеет.

– Конечно, конечно, – подхватил и директор Гройль. – Наш лагерь – именно то место, где дети умнеют на глазах… подчеркиваю, на наших глазах. То есть, под нашим неусыпным присмотром. Более того, в этом году мы разработали для «Эдельвейса» новую программу… э-э… активного отдыха, – тут он указал пальцем на тонкую папку, что лежала на стеклянном столике. – Программа уже получила одобрение на самом высоком уровне.

Антон Оскарович кивнул со всей серьезностью:

– Могу себе представить. Какие же там новшества?

– Вот, например, у «Эдельвейса» появится отряд юных следопытов. А точнее, поисковиков.

– И что же, и что же они ищут? Приключения на свою… голову? – Антон Оскарович хмыкнул, но сдержал усмешку, как будто боялся обидеть гостя.

Впрочем, тому было все равно. Он по-прежнему восседал в кресле, как на троне. Разве что костлявые ноги в носках смотрелись не по-королевски.

– Приключения – это само собой, – подтвердил он. – Но во всем этом присутствует и – как бы это сказать? – высокая составляющая. Наши дети увлечены военной историей! Они ищут по лесам забытые захоронения. Всё это крайне актуально и крайне полезно, вы не находите, Антон Оскарович?

Смирре расплылся в улыбке:

– Безусловно, вы делаете большое дело, уважаемый директор.

Если бы кто-то из начальства мог их сейчас слышать, он был бы впечатлен благородным порывом этих серьезных мужчин. Я бы, наверно, тоже проникся, если бы не знал, какая сволочь этот Гройль. Но ведь и Смирре это знал?

Я терялся в догадках.

А уважаемый директор заговорил снова:

– Этим летом мы откроем наш лагерь в лесу под Питером. В урочище «Костяной Бор». Как можно судить уже по названию, тамошняя земля таит немало пугающих тайн! Но военная история – именно то, что так интересно нашим пионерам. Они не боятся. Они, что называется, сами рвутся в бой. Так вот: мы пригласим лучших. Самых способных. Кто-то уже бывал у нас в Чернолесье, кто-то нет. Но все они – замечательные ребята и девчонки. Быстрые, сильные, ловкие! Зубастые!

Мне почудилось, что его глаза в темноте вспыхнули, как горячие угольки. Бр-р. Показалось.

– Полагаю, командир отряда уже назначен? – господин Смирре изобразил самый искренний интерес.

– Назначен. Уже довольно давно. Осталось заручиться его окончательным согласием.

Тут они оба посмотрели на меня. Я поёжился. Глаза у одного были стальные, волчьи. У другого – желтые, лисьи.

– А куда же делся ваш Феликс? – спросил я.

Гройль улыбнулся, словно ждал вопроса:

– Феликс Ковальчук пошел на повышение. Ему почти двадцать. Перед ним теперь стоят другие, взрослые задачи… – тут директор остановился: наверно, не хотел наговорить лишнего. – Итак, Феликс ожидаемо уступает место тебе. Предваряя твой вопрос, скажу сразу: его сестра Майя, к огромному сожалению, тоже покинула нашу команду.

Мое сердце сжалось. Странно: я все еще не мог спокойно слышать Майкино имя.

– Что с ней? – спросил я.

– Ну… как бы сказать помягче… у нее тоже началась взрослая жизнь, – Гройль недобро усмехнулся. – В этой жизни не нашлось места нам.

Наверно, я побледнел.

– А что это была за история? – насторожился Смирре.

– Пустяки, дело прошлое, – махнул рукой Гройль. – Не будем смущать нашего юного друга. Да и к чему оглядываться назад? Его ждут куда более захватывающие приключения.

– Не сомневаюсь, – поддакнул Антон Оскарович. – Собственно, приключения уже начались. Да еще какие!

– Поэтому я и здесь, – веско произнес Гройль. – Мир изменился. И этот город изменился. Скоро он и вовсе изменится до неузнаваемости.

Он опять сверкнул глазами из-под золотых очков:

– А вот сейчас слушай внимательно, Сергей Волков. Всё, что мы с Антоном Оскаровичем сообщили тебе ранее, было полным фуфлом – в наше время так говорили о проектах, которые существуют только на бумаге, да там и должны остаться, – он похлопал ладонью по своей папке. – Зато это бумажное фуфло очень вдохновило моих давних друзей – чиновников. Мы были рады получить от них пару миллионов на развитие. Деньги мы любим. Особенно когда точно знаем, что их не придется возвращать… ну, а теперь оставим этот балаган. Речь пойдет вовсе не о летнем лагере, Сергей. И твоя роль будет другой. Мне не нужен массовик-затейник, который будет петь с пионерами песни у костра. И мне не нужен тренер: тренировки закончились. Мне нужен жесткий лидер. Настоящий боевой сверхволк. Я набираю отряд покруче старого «Эдельвейса», и задачи у него будут иные. Не побоюсь этого слова: сверхзадачи.

Тут он многозначительно помолчал, чтобы дать мне насладиться эффектом. Потом продолжил:

– Нашим лагерем станет весь Петербург. Энергии здесь достаточно, прямо-таки льется через край… ну, ты это уже заметил. Именно отсюда мы двинемся в наступление на весь остальной прогнивший мир. Когда-то мы обсуждали с твоим дедом разные политические вопросы… стоя лицом к лицу на опушке Черного Леса… помнится, он пугал меня мировой войной и тем, что по моей вине всё вот-вот полетит к чертям. В ответ я процитировал ему популярный роман Достоевского. Точнее, только его название. Вряд ли ты оценишь мою тонкую шутку, Сергей Волков. Короче, ты – глупый человек, сказал я Герману. Третья мировая? Именно этого я и хочу, сказал я. Нет ничего проще войны. Проще и понятнее. Вот только чтобы победить, надо сперва ввязаться в заварушку. Другого способа не придумано. Собери силу в кулак и бей первым… понял?

Он и вправду сжал морщинистую руку в кулак. И сам увидел, что получилось не очень. Разжал пальцы и пошевелил ими в воздухе, как паук лапами.

– На самом деле выбора нет, – хмуро сказал он. – Для умных остался только один путь – вместе с нами. На стороне силы, которая побеждает здесь и сейчас. Ваши гуманисты по привычке называют ее «злом»? Окей. Мы называем это новой реальностью. Пусть мы не всегда можем ею управлять, но мы будем в ней жить. А они все сдохнут, понимаешь? – тут знакомое безумие мелькнуло в его взгляде, но он быстро овладел собой. – Для этих дурачков новая реальность и вправду будет злом. А для нас – добром, потому что мы останемся на этой планете вместо них. Что непонятно?

Я пожал плечами.

– Что касается тебя, Сергей Волков, то я бы на твоем месте вообще не размышлял ни минуты. Детские игры остались в детстве. Твое время пришло. С нами ты сделаешь небывалую карьеру. Станешь лидером своего поколения. Дальше – больше! Я уже говорил об этом тогда, летом, в Чернолесье… помнишь? Я показывал тебе варианты будущего – и ты поверил, не так ли? Ты не пошел на мои условия, но ведь ты поверил! Тогда твой сумасшедший дед в очередной раз сбил тебя с толку. Но теперь Германа рядом нет. Нет даже твоей надоедливой тетки и твоей не в меру самостоятельной кузины. Об этом мы позаботились. Ты сам можешь принимать решения. Сделай это прямо сейчас и не говори мне, что не готов. Ты уже давно готов, я знаю.

Это он меня сейчас как бы похвалил, подумал я.

А Гройль оперся длинными руками на подлокотник кресла и поднялся на ноги.

– Оставлю вас на минуту, – сказал он. – У Антона Оскаровича вкусный кофе, но жидковат, жидковат. Когда я вернусь, порадуйте меня вашим решением…

С этими словами он вышел за дверь.

Господин Смирре проводил его долгим взглядом. Бесшумно прошелся взад-вперед по зеленому ковру, который в полутьме казался черным. Посмотрел на меня искоса и произнес:

– Мой тебе совет – соглашайся.

Странно: он сильно изменился со дня нашей последней встречи. Как-то даже уменьшился в росте.

– Но ведь вы говорили, что вы тоже – Смотрители? – спросил я. – Что у вас тут сторожевая башня?

– Вот мы и сторожим. Вот мы и смотрим. И что же мы видим? Город окружен. Тёмные волны уже плещутся на окраинах. Заливают подвалы. Лезут наверх из тоннелей метро. Ты видел, как выглядят эти… Кромешные? Вот и мне довелось ознакомиться… по долгу службы… жуткое зрелище. И с каждым днем таких зомбаков становится больше. Скоро весь город заполонят, – тут он вполголоса выругался. – Бороться – без толку. Стоит нам ввязаться в войну, и мы проиграем ее с треском. Нас сметут… и вряд ли мы отсидимся в этой хрустальной башне. Поэтому сейчас главное – не делать лишних движений…

– Каких, например?

– Таких, как этот твой вопрос. Вот я, например, для себя все решил. Я перехожу на ту сторону. Без большой охоты, но вполне сознательно. Если не можешь остановить процесс, попробуй его возглавить. Ну или хотя бы встать поближе к руководству, – он показал глазами на дверь, за которой скрылся доктор Флориан. – Запомни, Сергей: союз с победителем – это не предательство. Это далеко идущая стратегия. И даже не пытайся со мной спорить. Наступают тёмные времена, и мы должны держаться вместе… чтобы не потеряться поодиночке.

«Где-то я уже слышал такое», – вспомнил я.

– Я не сказал главного, – продолжал Смирре. – Этот союз будет временным, как и все союзы. Тьма расползется по всему миру, размажется тонким слоем – а там, глядишь, и рассеется. А когда наш враг потеряет бдительность, мы соберемся и перехватим управление. И будем рулить сами.

– Кто это – мы? – уточнил я.

– Ты молодец, Серый. Такие вопросы принято решать, как говорится, еще на этом берегу. Тогда слушай. По последним данным разведки, моя дочка неравнодушна к одному молодому суперволку. Если он, этот суперволк, будет правильно себя вести, то я не буду возражать против их тесного общения… даже в человеческом обличье. А чтобы наш принц не маялся дурью, я со временем устрою его в свой офис на высокую должность. Плюс хорошая доля в бизнесе. Ты видишь, не один доктор Флориан умеет предлагать сладкие плюшки…

Он даже не успел договорить, как дверь отворилась, и Гройль снова появился в обширном кабинете. Прошел по ковру, почему-то потирая руки, и снова уселся напротив меня.

– И что же, коллеги, вы тут без меня обсуждали? – спросил он. – Вы часом не проголодались? Не зря же упоминали про какие-то плюшки?

Смирре слегка покраснел:

– Я могу вызвать робота-доставщика.

– Ах, помилуйте, – Гройль притворно замахал руками. – Я пошутил. И я предпочитаю мясо. Как и вы, надеюсь.

– Конечно, – поддакнул Смирре. – Наш гость Сергей – тоже настоящий хищник. Мы как раз говорили с ним о том, что для хищников нормально собираться в стаи. Нужно только выбрать правильного вожака…

Гройль рассмеялся:

– О, наш друг Антон Оскарович умеет говорить намеками. Он у нас – хитрый лис. Иначе в его бизнесе долго не проживешь, хе-хе… но тебе, дружок, это не очень-то подходит. Чтоб ты знал: в стаю сбиваются только трусы и слабаки. Чтобы защититься от сильных и смелых.

Смирре сглотнул. Но промолчал.

Между тем Гройль прекратил смеяться так же быстро, как начал. И заговорил неожиданно сурово и грозно:

– Запомни, Сергей Волков: победитель всегда один. Если ты дошел до вершины, первым делом сбрось с нее друзей и соратников: больше они тебе не нужны. Впрочем, можешь сделать с ними селфи напоследок, – тут он все же криво усмехнулся. – Да, на вершине холодно и одиноко, и обратной дороги у тебя не будет… но ты не жалей ни о чем. Одиночество – обратная сторона власти. Что для тебя важнее? Быть одним из многих – или быть первым?

– Не хочу быть один, – сказал я. – И вообще. Не хочу жить, как вы.

– Размечтался. Тебе до меня, как до луны, Сергей Волков. К тому же ты даже не пробовал. Чтобы понять, куда ты идешь, надо сделать хотя бы первый шаг, а ты бессмысленно топчешься на месте. Спрашивается, зачем я подкидываю тебе испытание за испытанием? Чтобы ты потом ныл, жаловался на судьбу и просился на выход? Ты не пользуешься своим даром. Ты тратишь его впустую. Тренируешься, но не выходишь на ринг. Хищник, который не жрет мяса! Убийца, который не хочет убивать! Что может быть смешнее? Посмотри на своего друга, на этого твоего светлячка, Вика. Жалкое зрелище! Самый талантливый темнейджер «Эдельвейса» стал душным веганом и занудой! Хочешь быть таким же?

Это был сложный вопрос.

Я всегда знал, что мы очень разные – я и мой лучший друг Вик. Друзья не обязаны быть одинаковыми. Я хотел быть с ним. Но хотел ли я быть похожим на него? Нет.

И веганскую пищу я не люблю.

Вчера Вик звонил ночью, я не услышал. И наутро забыл об этом.

– Вот видишь, – ухмыльнулся Гройль. – Ты сам все понимаешь. Ну да, твой друг – такой милый. Такой верный. Он так по тебе скучает. Ты уже готов пожалеть его. Спуститься со своей вершины на ступеньку ниже, к нему. И ко всем остальным прекраснодушным неудачникам. Вот что такое добро, Сергей Волков! Добро – это сочувствие. Добро – это снисхождение. Схождение вниз. А вот зло никогда не опускает взгляда. Никогда не включает заднего. Именно поэтому зло всегда будет выше добра! Шах и мат, чертовы умники!

– Это вы говорили и моему отцу? – глухо спросил я. – И… моей маме?

Вот тут-то Гройль и скрипнул зубами так громко, что Смирре оглянулся.

– Их смерть была предрешена, – сказал он. – Иначе мы бы с тобой не встретились. Они бы не дали. Они были хорошими родителями, они всегда защищали тебя. Между тем наша встреча должна была непременно состояться, Сергей Волков. Это даже не моё решение и уж тем более не твоё. Это часть мирового сценария, который пишем не мы. Будь моя воля, я сочинил бы историю совсем иначе. Хотя… скорей всего, в ней они погибли бы тоже.

– Почему? – спросил я, стараясь казаться спокойным.

– В них бы не было надобности. Мне нужен только ты. Будущее мира – за нами, чертов темнейджер.

– Соглашайся, – повторил Смирре за моей спиной. – Не забывай: плюс ко всему ты получишь принцессу… и полцарства в придачу.

– А почему только половину? – дерзко спросил я.

Антон Оскарович усмехнулся:

– Вторая половина останется мне.

Они с Гройлем обо всем заранее договорились, понял я. Насколько заранее – даже думать не хотелось.

Все бесполезно, понял я. Мне никто не поможет. И даже мой верный друг Вик не успеет приехать и спасти меня от этих подлых взрослых.

Если только я позову его. А я не позову.

– Что от меня нужно? – спросил я.

Доктор Флориан Старкевич как будто ждал этого момента. Он постарался изобразить на своем постном лице самую искреннюю радость:

– Наконец-то ты начал меня слушать, Сергей Волков! Я уже боялся, что ты никогда не поумнеешь. Слушай: я предлагаю тебе сделку на беспрецедентных условиях. Ты выступаешь на моей стороне. Становишься моей правой рукой. Предводителем боевого отряда темнейджеров. Мы собираем свою армию… приобретаем власть над этим городом… над всей страной… и уверенно движемся дальше.

– Дальше? – повторил я, как эхо. – Куда дальше?

Он посмотрел на меня без улыбки.

– Если бы я знал. Походу разберемся, – сказал он. – Аппетит приходит во время еды.

Я не смогу это объяснить, но именно в этот момент я ему поверил. Не люблю, когда врут, а он не врал. Он мгновенно прочитал это в моей голове.

– Согласен? – спросил он.

– Да, – сказал я.

– Теперь ты будешь меня слушаться, упрямец ты этакий?

– Да.

– Отныне и во веки веков?

– Да, – повторил я и закрыл глаза, чтобы из обоих не видеть.

* * *

Я нашел Лизу на берегу, на гранитных ступеньках у самой воды. Сел рядом. Взял ее за руку.

Оглянулся: хрустальная башня отсюда казалась просто огромной. Титанической. Необозримой. Ее верхушка терялась в облаках, и я подумал, что оттуда Гройль меня не увидит.

Смешно.

– Значит, ты согласился? – спросила Лиза. – Как мой папаша?

Я хотел спросить, откуда она знает, а потом понял, что спрашивать глупо.

– Это просто сделка, – сказал я. – Ну и вообще… у них там интересная движуха.

Ну да. Я и сам знаю, как смешно это звучит.

– А может, ты просто испугался? – спросила она.

– Я ничего не боюсь.

– Значит, ты им поверил. Я – нет.

– Потому что отец уговаривал?

Лиза посопела носом. У нее это всегда получалось смешно. Но не сегодня.

– Я слишком хорошо его знаю, – сказала она. – Он хитрый. Он говорил тебе про меня?

Вот тут я по-настоящему смутился. Я не знал, что ответить. Хотя можно было и не отвечать.

– Я его не просила об этом. Я не хочу, чтобы у нас было… так, как он тебе предлагал… я мечтала от него уйти. Вместе с тобой.

– Не плачь, – сказал я. – Я же никуда не делся.

– Нет. Ты с ними теперь.

Я медленно покачал головой. Это было так… и не так. Мне хотелось верить, что я всегда могу отказаться. Но я знал, что уже не могу.

И что я не откажусь.

– Мне казалось, что ты другой, – прошептала Лиза. – Что ты смелый и добрый. Мне хотелось, чтобы ты был самым лучшим. Самым первым. Моим… первым… навсегда.

Я знал, что это правда. Я мог читать ее мысли. Она еще не умела их скрывать. Как это с легкостью делала Майя, когда хотела.

Но я знал и другое. Если я сейчас прикажу ей повиноваться, она не сможет ничего сделать.

Я прижал ее ладошку к холодному граниту.

– Не уходи, – сказал я.

Моя рука переместилась на ее ремешок. Странно. Когда видишь это у других, это выглядит так противно. Совсем другое, когда делаешь это сам.

– Не надо, – попросила Лиза. – Отпусти меня.

– Останься.

– А если я не захочу остаться, что ты сделаешь? Загрызешь меня, как ту собаку?

Мне стало холодно. Это порыв ветра долетел с залива.

– Я могу, – сказал я.

Лиза сбросила мою руку. Встала со ступенек и пошла от меня прочь.

Нет. Она замедлила шаг и оглянулась в последний раз. И сказала:

– Что же ты наделал, Сергей Волков…

Глава 5. Новый «Эдельвейс»

В урочище Костяной Бор не было ни костей, ни бора. Обычный еловый лес и чахлый подлесок. Высоченные елки глушили своих же детей и не давали им дотянуться до солнца. Только если рушилась старая ель, на ее месте могла подняться молодая.

Закон жизни, сказал бы доктор Старкевич.

Впрочем, к нашему лагерю вела широкая просека. Когда-то давно ее прорубили, чтобы легче было проезжать тяжелым тракторам-лесовозам. С тех пор она заросла бурьяном и дикой малиной. Но пару дней назад тяжелые внедорожники с прицепами один за другим проехали по старинной колее – и вернулись налегке.

Новенькие жилые вагончики остались стоять на поляне.

В глубине леса тарахтел дизельный генератор – заряжал батареи на ночь. Птицы помалкивали. Ближе к вечеру из чащи явился здоровенный лось. Перешагнул через канаву со ржавой водой. Постоял, мотая рогатой башкой, ничего не понял и ушел.

Я тоже никак не мог привыкнуть к тому, что я вижу. Даже когда смотрю в зеркало.

С легкой руки директора Старкевича я стал командиром темнейджеров. Новым скаутам даже не пришлось объяснять, что означает это слово. Оно им просто нравилось. Взрослые недоумевали, но никто и не собирался вводить их в курс дела.

Нескольких парней покрепче я сделал своими помощниками. Я помнил, как когда-то перекачанный тупица Андрон ходил на подхвате у Феликса. Эта схема работала. Мои подручные – Федор, Дан и пара других – тоже не отличались сообразительностью, зато могли по моему приказу завалить в лесу кого угодно, хоть медве…

Тут лучше было остановиться.

Несколько ярких картин, которые иногда возникали в моей памяти, я старался как можно скорее развидеть. Я поставил на них блок.

Остальные ограничения я готов был отменить.

Несколько знакомых девочек из отряда непременно хотели заглянуть в гости в мой вагончик – просто чтобы мне не было скучно. Записывали для меня сообщения. Ребята-новички этим не увлекались, но тоже готовы были на все, чтобы только их заметили. На вечерней линейке они стояли, вытянувшись в струнку, и боялись вздохнуть, когда я проходил мимо.

Я держал дистанцию. Командир не должен иметь привязанностей. Мне это даже нравилось.

Скучно уж точно не было.

Ночью лагерь затихал, и хождение по территории прекращалось – для всех, кроме меня. Такой был порядок. Тьма выползала из-под елок и висела над поляной, как бархатное покрывало. Беззвездное небо светилось лиловым безжизненным светом (это у нас называется белыми ночами). Изредка по этому небу с еле слышным писком пролетали летучие мыши.

В моём командирском вагончике было две койки. Одна, правда, пустовала. На ней валялась одежда и всякие гаджеты, а также оружие, про которое я не буду рассказывать, потому что владеть оружием для несовершеннолетних не совсем законно. Но мне разрешил директор.

Наверно, он мне доверял.

Наверно, не зря.

Вечером я лежал на своей постели, не раздеваясь, и от нечего делать играл в старый добрый Dark Forest. Спать не хотелось.

И тут мне позвонил мой друг Вик.

Я видел его лицо на экране телефона. Вик был грустным и усталым. И еще, кажется, он не стригся пару месяцев.

– Как дела, – спросил он.

Я кратко обрисовал все, что со мной случилось за эти удивительные дни. Про черный туман в Петербурге и про адских Кромешных. Про новый «Эдельвейс» и про свой чудесный вагончик, в котором целых две койки. Ну да, я не стал ему врать, но о многом умолчал.

Например, о своем договоре с Гройлем я не сказал ни слова.

Вик слушал и удивлялся.

– Значит, директор Старкевич вернулся, – проговорил он. – Так ты теперь командир «Эдельвейса»? Серьезно? Германа хватит удар, если он об этом узнает.

– Не говори ему.

– Давай я приеду, – предложил Вик. – Тебе же нужен помощник? У Германа я постараюсь отпроситься.

– Опять будешь за мной присматривать?

– Ты теперь главный. Я обещаю подчиняться.

Мне вдруг стало стыдно.

– Ты мой друг, – сказал я. – Друг не обязан подчиняться.

Я старался изо всех сил, чтобы это прозвучало искренне. Но Вик не повелся.

– Значит, друг тебе и не нужен, – сказал он. – Тебе важнее быть командиром. Тут надо просто выбрать.

Я не знал, как на это ответить, чтобы было похоже на правду. И не ответил вообще ничего.

– Герман предупреждал, что такое может случиться, – сказал Вик. – Гройль умеет мотивировать. Ты можешь не выдержать. Это сказал Герман.

– Герман всегда преувеличивает, – заявил я. – У меня все в порядке. Так ему и передай.

– Не в порядке, – сказал Вик. – Ты даже говоришь не так, как раньше. Я слышу слова, но не понимаю мыслей. Не могу включиться.

– Давно не виделись, – сказал я примирительно. – Ты отвык.

– Нет, – Вик попробовал пригладить рукой свои светлые волосы. Он всегда так делал, когда волновался. – Нет. Есть что-то еще. Что-то мешает.

«Мешает ему что-то, – проворчал знакомый голос в моей голове. – Потому что не надо совать свой нос в чужие дела».

Кажется, я покраснел.

– Если тебе нужна помощь, дай мне знать, – сказал Вик. – Ну… например… если они тебя контролируют…

«Чего он несет? – сварливо произнес голос. – Кто это тебя контролирует? Я, что ли? Мы же партнеры. Мы договорились о сотрудничестве. О взаимовыгодном сотрудничестве».

– Хотя что это я, – как будто спохватился Вик. – Если они тебя контролируют, лучше ничего не говори. Это может быть опасно. Вот что… ты просто подмигни два раза… или Гройль заметит?

– Не заметит, – ляпнул я и замолчал.

Вик улыбнулся. Он все понял.

– Передай привет господину директору, – сказал он. – Я его хорошо помню. И пусть не надеется, что забуду.

На этом он отключился.

Когда ближе к полуночи в дверь постучали, я вздрогнул. Поднялся и повернул ключ в замке.

На пороге стоял директор «Эдельвейса», доктор Флориан Старкевич, известный многим под именем Гройль. Откуда-то он выкопал старое кожаное пальто военного образца – ну да, то самое. А вот фуражка обновилась. Когда-то на ней красовалась эсэсовская кокарда (зловещий череп с костями), но сейчас ее место пустовало. Гройль любил пафос, но умел быть и осторожным.

Гройль поправил эту фуражку на лысой голове.

– Готов? – спросил он, хотя я ни к чему не готовился. – Тогда пойдем погуляем. Накинь куртку, там прохладно.

И верно, темнота за дверью оказалась не по-весеннему промозглой. Мы прошли всего с десяток шагов по сырой траве, и я промочил ноги по колено.

Директор посмотрел на меня с усмешкой:

– Не шмыгай так громко носом, пионеров разбудишь. Кстати… если ты еще не заметил… по Костяному Бору лучше передвигаться на полном приводе.

Он не стал читать заклинания, просто щелкнул пальцами – и на излете этого движения мы оба перекинулись в волков.

Мне всегда нравилось превращаться. Я попрыгал на месте и отряхнулся, и моя серая шерсть моментально высохла. Оглядев свои лапы и когти, я остался доволен. Тогда я посмотрел на своего спутника.

Я больше его не боялся.

Гройль принял звериное обличье – стал громадным, длинноногим и остроухим вервольфом, злобным с виду, хотя и довольно потрепанным. Кто-то (не помню, кто) рассказывал мне, что оборотни растут всю свою жизнь, пока их не перестает носить земля – но чаще всего они гибнут раньше, ведь они не бессмертны. Судя по всему, Гройль жил чрезвычайно долго, хотя удлинялись у него, кажется, в основном лапы и зубы. И облезлый хвост.

– Думаешь много, красавец, – бросил он, не оборачиваясь. – Следуй за мной…

И мы рванулись вперед. Вы помните: волки-оборотни не бегают, не прыгают и даже не летают, если сами того не хотят. Они просто возникают в пространстве в той точке, куда хотят переместиться. Это очень удобно. Иначе каждый из нас расшибся бы о ближайшую елку или сосну.

Однако для того, чтобы начать перемещение, хорошо бы точно знать, куда ты хочешь попасть. Потому что запросто можно угодить в никуда. Говорят, такие случаи бывали и в древности, и сейчас.

Но в этот раз пункт назначения был для меня неясен.

Мимо нас пролетали клочья тьмы, будто мы оказались в самом центре грозовой тучи. Да, мы двигались, потому что двигалась вся окружающая нас реальность. Но мы не ощущали скорости и не встречали препятствий, как будто были вырезаны из этой самой реальности – до тех пор, пока нам не придет время очутиться в новой точке.

Хотя слово «время» здесь тоже не слишком подходит. Если вы учили физику, то сами понимаете, почему.

Так мы летели минут десять или пятнадцать – я имею в виду, привычных человеческих минут, по моим ощущениям. Темные облака слева и справа пролетали то быстрее, то медленнее, и тогда казалось, что мы шарахаемся из стороны в сторону, как летучие мыши. Возможно, Гройль тоже не знал, куда лететь, и выбирал дорогу наугад. Вот только угадывал он гораздо быстрее, чем я.

Вот он на ходу опустил морду, потянул воздух носом, метнулся в сторону и затормозил всеми четырьмя лапами (по крайней мере, я видел его маневр именно так).

– Ой, – успел сказать я и едва не врезался в его бок.

– Освоить квантовый телепорт любой дурак может, – назидательно сказал волк Флориан. – Надо уметь вовремя останавливаться. Понял?

Ох, как он любит поучать, подумал я. И тут же неощутимо, но больно получил по носу. Даже чихнул от неожиданности.

– Учить – не люблю, – проворчал Гройль. – Но буду. А ты будешь учиться, и слушаться будешь бес-пре-ко-словно, а не то…

– А не то что?

– А не то рассыплю тебя на атомы, так что хрен потом соберешься, двоечник.

Я никогда не знал, когда он шутит, а когда нет. Но и наглость немножко прибрал. Вместо этого огляделся и удивился.

Мы стояли на краю обширного болота, а может, заболоченного озера. Тут и там из темной воды торчали мертвые стволы деревьев. Сухие березы белели в мутном лиловом мареве. Мне показалось, что в этом выморочном лесу никто не был рад гостям. Ночные птицы издавали странные заунывные звуки, будто предупреждали друг друга о нашем появлении. Даже лягушки квакали как-то неприязненно.

Гройль по сторонам не смотрел. Он снова принюхался:

– Это здесь. Совсем рядом.

Я посмотрел на него вопросительно.

– Не буду ничего объяснять, – сказал он. – Привыкай справляться сам. Смотри и слушай. Что ты чувствуешь?

Немного смущенный, я поднял уши и навострил нос. Пахло болотом. Пахло какими-то мелкими мерзкими зверьками вроде крыс («Правильно, ондатры», – подсказал голос в голове). Под ближайшими кочками прятались две или три гадюки. Меня передернуло.

Но было и еще кое-что, необычное для здешних мест.

– Металл, – сказал я. – Обгорелый металл, бензин, машинное масло. И еще… оружие?

– Да что ты говоришь, – присвистнул Гройль. – Окей. Посмотрим поближе.

В следующую секунду пространство вокруг опять изменилось. Теперь мы с доктором Флорианом стояли на мшистом островке посреди болота, шагов в двадцать длиной. Было очевидно, что добраться сюда на двух ногах немыслимо. Даже и на четырех можно было запросто ухнуть в темную жижу и там остаться. Я наступил на гнилую корягу и в ужасе отпрыгнул: из-под коряги выкатилась длиннющая черная змея, но кусаться не стала, а быстренько скользнула в воду.

– Это уж, – пояснил Гройль. – Уж – от слова ужас.

Старый хитрец ни капли не испугался. Даже глазом не моргнул.

– А если какая-нибудь кобра ужалит оборотня? – поинтересовался я.

– Подохнешь как собака. Мы не всемогущи.

Я шмыгнул носом.

– Не отвлекаемся от дела, – напомнил Гройль. – Вникай дальше. Что видишь?

Я послушно исследовал запахи. Машинная вонь стала нестерпимой. Целая груда опасного металла скрывалась где-то тут, в многометровой болотной грязи. Интересно, как справляются с этим полицейские ищейки, подумал я. Так же невозможно работать. Того и гляди стошнит.

– Это какая-то военная машина, – пробормотал я. – Старая, очень старая. И большая. Она лежит здесь рядом, на болоте.

– Сама сюда заехала? – усмехнулся Гройль.

Ну конечно. Конечно. К бензиново-масляной волне добавилась другая. Запах застарелой и безнадежно мертвой плоти. Если вам не слишком стремно, я постараюсь объяснить.

Живой организм дает о себе живую и свежую информацию. Ты словно бы знакомишься с ним, с расчетом на будущее: сожрешь ли ты его, если вкусный, или (чего доброго) он сожрет тебя. Или вы с ним займетесь чем-нибудь другим, менее кровавым.

О дохлятине ты не узнаешь ничего, кроме разве что прямых причин, по которым она подохла (сказать по правде, не так уж это и ценно – истории разные, а финал-то один). У трупа нет будущего, как нет и настоящего. Мертво даже его прошлое. Труп уже не принадлежит этому миру, а какому принадлежит – лучше об этом не думать.

И вот тут-то начинается самое интересное.

Если труп ничего о себе не рассказывает, это еще не значит, что его повесть не написана. Ее можно прочитать… если, конечно, ты сверхчеловек. Или сверхволк-оборотень.

Все фильмы о прошлом уже сняты. Следы всех событий существуют в многомерной координатной сетке. В реликтовом излучении вселенной, которое расходится во все стороны с начала времен. Любые события можно восстановить в этой космической нейросети, выгрузить и рассмотреть повнимательнее, если использовать гигантские вычислительные мощности мозга сверхчеловека – самого совершенного квантового компьютера.

Э-э-э… правда, я не очень понимаю, что это такое – квантовый компьютер. Я не уверен даже, что эти мои мысли думаю сейчас именно я. А не доктор Флориан Старкевич, который стоит сейчас рядом и смотрит на меня не без иронии.

Ну да, он успел принять человеческий облик. Делать нечего – я тоже встал на две ноги. Отряхнул руки от прилипшей болотной тины.

– Я не понимаю, что тут случилось, – пожаловался я. – Слишком много информации. Или я тупой.

– Не скромничай. Ты умнеешь на глазах. Исследуй вопрос поглубже. Здесь одного нюха мало. Ты же не овчарка, а сверхчеловек… давай, включайся.

«Включайся» – это было подходящее слово. Я по-прежнему не знал, как это работает, но уже мог видеть движущиеся картинки как будто прямо перед глазами. Мало того: я знал, что могу войти в любой кадр этого фильма.

Я видел низкое свинцовое небо и облака, приплывшие из неизвестно какого времени. Отчего-то я знал, что сейчас осень, и вот-вот болото засыплет снегом, и погода окончательно испортится.

По этому унылому небу, натужно гудя моторами, летел большой самолет. На его крыльях я различил черные кресты в белой окантовке. («Точно, точно, – одобрительно зашептал Гройль в моей голове. – Трехмоторный транспортный Юнкерс»). Трое летчиков в кожаных шлемах с наушниками напряженно вглядывались в туман, что стелился прямо под стеклянным фонарем кабины. За их спинами был виден еще один чел – офицер в сером незнакомом мундире, украшенном погончиками и дубовыми веточками на петлицах. Он был высокого роста, поэтому еле помещался в кабине и стоял, опершись на спинку кресла.

Вот он обернулся и как будто посмотрел на нас в упор.

– Будем знакомы, – пробормотал Гройль. – Штандартенфюрер ЭсЭс Хельмут Фон Шварценберг.

– Вы его знаете?

– Я его помню. Я многих помню. У меня была интересная юность… хорошо, что ты не знаешь всей моей истории, волчонок.

С этим я внутренне согласился.

– А он сейчас видит нас? – спросил я.

– Исключено. Как может нас видеть герой фильма? Восстановление событий по нейросетям работает только в одном направлении. К сожалению или к счастью. Персонаж из прошлого не видит будущего: оно для него еще не наступило. Хотя, если вдуматься…

Гройль не закончил мысль и умолк.

Этот Хельмут Шварцен-что-то-там отвернулся и продолжил вглядываться в пустоту за стеклом кабины.

– Куда они летят? – спросил я. – И зачем?

– И когда, – добавил Гройль. – Это важно. Кое-что я знаю и с удовольствием тебе расскажу. Дело происходит в ноябре сорок третьего… тысяча девятьсот сорок третьего, добавлю специально для школоты… самолет летит из Кенигсберга в сторону блокированного немцами Ленинграда. На борту – зондеркоманда из десяти парашютистов. У их командира Хельмута – особая миссия. Очень важная и очень секретная. Я не в курсе всех подробностей, но перед сотрудниками «Анненэрбе» не ставили простых задач.

– Что такое «Анненэрбе»?

– «Наследие предков». Секретный исследовательский институт, который основал лично рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Тебе совершенно необязательно знать, кто это такой и что это за учреждение… просто имей в виду, что в «Анненэрбе» работали необычные люди. И не обязательно люди. Порой с ними бывало непросто… гм.

Он снова замолчал.

Сюжет нашего фильма между тем изменился. Самолет качнуло, потом еще и еще. Вокруг появились вспышки и облачка дыма, с виду вполне безобидные, но главный летчик стиснул зубы и вцепился в штурвал. Я видел, как ручейки пота стекают из-под его шлема.

Еще одна вспышка – и что-то случилось. Мы увидели искаженные ужасом лица летчиков, но этот ужас тянулся всего несколько мгновений. Затем картинка развалилась на куски – вместе с самолетом.

– Они не долетели, – заметил Гройль. – Они не учли, что русские уже всерьез готовились к прорыву блокады и выкатили к линии фронта дальнобойные зенитные пушки. Стоило «Юнкерсу» отклониться в тумане от курса, как его услышали. Принялись высматривать в небе. А тут и облака ненадолго рассеялись… вот им и всадили болванку под хвост. Ну что сказать? Не повезло. Самолет потерял управление, рухнул в болото и застрял там на долгие годы. Проблема была в том, что никто не зафиксировал точно место падения. Места здесь глухие, как ты заметил, а были еще глуше. Через пару месяцев линия фронта сдвинулась, и стало уже не до того. А весной «Юнкерс» погрузился в самую топь. В черную вневременную тьму… вот так-то.

– И что, после войны никто не искал этого Шварцнегера? – спросил я. – И его команду?

– Некому было искать. В сорок пятом году у Гиммлера и его коллег возникли серьезные проблемы. И потом, повторяю, миссия была секретная. Мало кто вообще про нее знал. К тому же у Хельмута не было семьи. Он, видишь ли, был одиноким волком… таким же, как я.

– Он? Он тоже был волком?

– Да что ты у меня-то всё выспрашиваешь. Подожди минутку. Сейчас всё узнаешь сам.

Он поправил фуражку и вдруг широко улыбнулся. Пусть его улыбка и выглядела жутковато, как всегда, но все же это была улыбка.

Я посмотрел, куда он смотрит, и оторопел.

По болоту шел призрак. Высокий человек в офицерском мундире, пусть и несколько прозрачный. Он вряд ли мог утонуть – и все же выбирал места посуше. Вероятно, чтобы не запачкать высокие блестящие сапоги.

Когда он подошел достаточно близко, я заметил, что он улыбается тоже. Улыбочка у него была небезупречной: нескольких зубов не хватало, да и на лице виднелись шрамы от старых ожогов. Да и вообще с виду он был гораздо старше той своей версии, которую мы видели в кабине самолета. Почему и зачем стареют мертвецы – не имею понятия и не берусь гадать, но по факту они с Гройлем выглядели ровесниками. Будто бывшие одноклассники собрались на встречу выпускников.

– Здравствуй, Флориан Штарк, – произнес призрак. – Я смотрю, старина, ты все еще топчешь эту землю?

– Привет, Хельмут. Да, как видишь, радуюсь жизни. Да провалиться мне на этом месте, если я вру, ха-ха! – тут Гройль и вправду шутливо притопнул ногой по раскисшей кочке (я не переставал изумляться, глядя на обоих). – Тебе в этом смысле похвастать нечем, не так ли? Ты же у нас теперь практически невесомый!

– Да уж, дорогой мой Флориан. Впрочем, как ты знаешь, я всегда был легок на подъем. Вот разве что летать… нет. Летать больше не хочу. Последний полет пошел не по плану.

Тут по его лицу пробежал нервный тик.

– Никогда не говори «никогда», – сказал Гройль.

– Ты все такой же оптимист, Флориан.

– Просто я не люблю отступать.

Человек с призраком попробовали поздороваться. Пришелец не был совсем уж бестелесным, но звонко похлопать его по плечу у доктора не вышло. Рука едва не провалилась в пустоту.

Старые знакомые не стали обращать внимания на досадные мелочи.

– Вот я и нашел тебя, Хельмут, – сказал Гройль. – Нашел бы и раньше, но никак не представлялось случая приехать в эту ж[…]пу мира… надеюсь, ты не в обиде? Что там – лишняя пара лет перед лицом вечности?

– Сто лет вперед, сто лет назад – какая разница, – согласился Хельмут, но улыбка все же сползла с его мертвых губ.

– Мне помог мой юный друг, – Гройль положил руку мне на плечо, и я поёжился. – Собственно, это он первым учуял твой след. Его зовут Сергей Волков.

Хельмут протянул мне руку. Содрогаясь, я пожал. Ладонь призрака на ощупь напоминала медузу.

– Совсем молодой волчонок, но весьма талантлив, – продолжал Гройль меня хвалить. – Уже собирался пойти к русским в Смотрители, но вовремя одумался. Теперь он с нами. Будь уверен, рано или поздно мы сможем им гордиться.

– Главное, чтобы не поздно, – заметил Хельмут.

Флориан Штарк ухватил старого друга за прозрачный рукав:

– Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Не стану скрывать, что за эти годы мы так и не сумели добиться значимого успеха. Враг еще силен. Я не говорю про нынешних так называемых Смотрителей из Наблюдательного совета. Этих я держу вот тут, – он показал костистый кулак. – Самое забавное, Хельмут, что они и сами были рады перейти на нашу сторону. Да и чего еще ждать от ленивых разжиревших лисиц? С ними разговор короткий. Немного припугнуть, огреть хворостиной, а потом посулить вкусную кормежку – и вот они уже метут хвостом асфальт перед твоими сапогами… Не-ет. Я имею в виду наших старинных знакомцев, первых Смотрителей города. По слухам, они живы до сих пор. Где-то прячутся и пытаются вредить нам.

– Я понимаю, о ком ты, – сказал Хельмут. – Если помнишь, незадолго до начала войны отдел моделирования истории «Анненэрбе» вплотную занимался этим вопросом.

– Помню, – сказал доктор Флориан.

– Именно тогда мы пришли к выводу, что упомянутый феномен должен быть нейтрализован любым способом. Без этого захватить Петербург и Россию в целом не представляется возможным. Мы составили об этом подробную справку, каковую и представили рейхсфюреру.

– Ох уж эта немецкая бюрократия. Надо было действовать быстрее и решительнее.

– Открою тебе секрет, о котором ты, вероятно, не знаешь. Наша последняя миссия состояла именно в этом. Мы должны были найти в блокированном Петербурге тамошних Старших Смотрителей. Далее – действовать по обстоятельствам.

– То есть – ликвидировать?

– Было и такое предложение. Защитники города были бы деморализованы, и наши войска заняли бы его за считанные дни. Увы. Наш славный ветеран – бывший Старший Смотритель Восточной Пруссии – выступил резко против. Рейхсфюрер не посмел с ним спорить. И сам фюрер не посмел бы. Ты же знаешь, Флориан, его почтение к старым оборотням, отцам-основателям Рейха.

– Я бы посмел, – зловеще протянул Гройль. – Я бы поспорил со стариком Фрицем…

– Поэтому ты и не фюрер…

Гройль проглотил это колкое замечание. А Хельмут говорил дальше:

– Вместо радикальных мер мне было поручено передать здешним Старшим Смотрителям некое послание. Его суть я не вправе открыть даже тебе. Могу лишь сказать, что дело касалось судьбы Петербурга… и исхода войны в целом.

– Исходом войны должна быть капитуляция врага, – возразил Гройль. – Задача и сегодня ставится именно так.

– Не уверен. Эти русские Смотрители до сих пор сильны. И они играют на своем поле. Это их история, которую невозможно игнорировать.

– История – именно та дисциплина, которую можно и нужно игнорировать, – возразил на это Гройль. – История имеет нулевую ценность: мы ведь уже знаем, чем дело кончилось! Вдобавок эта лживая наука то и дело разворачивается, как флюгер, смотря по тому, откуда подует ветер. Поэтому лучшая история – это геометрия, друг мой. Когда-то поле, о котором ты говоришь, топтал шведский сапог. Потом настал черед русского лаптя… в свою очередь, когда мы прогоним русских, эта земля станет нашей – только и всего!

– О да, рейхсфюрер тоже говорил об этом, и примерно в тех же выражениях, – заметил Хельмут. – Ты многому у него научился, Флориан. Не зря ты был его любимчиком.

Гройль кинул быстрый взгляд на меня. Но я не подал вида, что удивлен.

– Ты преувеличиваешь, – сказал он. – У шефа не было любимчиков. Впрочем, именно эта старинная история ведет нас напрямую к нынешним тревожным дням. Пришло время завершить твою последнюю миссию, Хельмут. Не думай, что твои парни сгинули зря в этих гнилых болотах. Мы снова призовем их под наши знамёна.

– Они готовы, – отозвался штандартенфюрер.

– Тогда верни их в этот мир. Вспомни тренировки в Вевельсбурге. Просто позови их. Не сомневайся, ты можешь.

То, что произошло дальше, было удивительно и странно. Хотя и не намного страннее, чем всё остальное, что происходило до сих пор.

Хельмут Фон Шварценберг опустил голову. Казалось, он о чем-то напряженно думает.

Прошла пара минут – и что-то изменилось. Болото глухо забурлило. Лягушки призаткнулись, а птицы снялись с ветвей и разлетелись кто куда. На поверхности воды появились громадные черные пузыри, надулись и лопнули. В воздухе запахло тухлятиной.

Вслед за этим из воды показался хвост самолета. На нем красовался уже виденный мной раньше черный крест.

Хвост был весь облеплен тиной и болотной травой. За ним из глубины высунулось целое крыло с тяжелым мотором, за ним появился и корпус («Фюзеляж, двоечник», – подсказал внутренний голос, но я от него отмахнулся). Корпус был сделан из алюминиевых листов, соединенных заклепками. Удивительным было одно обстоятельство: и крылья, и корпус выглядели помятыми и пробитыми в разных местах, но прямо на глазах выправлялись. Затягивались и кошмарные дыры от осколков. Обломанные пропеллеры выросли снова. Разбитые когда-то иллюминаторы вновь сделались целехонькими. Выстроились в ровную линию, как пуговицы на школьной рубашке, и тускло заблестели в лунном свете.

Последним из болота показался нос «Юнкерса». За стеклами кабины зажглась тусклая лампочка, и стало заметно, что летчик приветственно машет оттуда рукой в перчатке. Кто-то выглядывал и из круглых окошек: вместо лиц я видел только белые пятна. И я не был уверен, что хочу рассмотреть подробности.

Теперь громадный самолет-призрак спокойно плавал на поверхности. Он не двигался, но было ясно, что ему ничего не стоит выбраться из болота, отряхнуть грязь с колес и бесшумно взмыть в воздух.

Вышло бы эффектно.

Вот и штандартенфюрер смотрел на свой «Юнкерс», и слезы умиления блестели у него на глазах. Правда, я мог и ошибиться: кто знает, что на уме у этих призраков. Потом он повернулся к доктору Старкевичу:

– Благодарю тебя, Флориан. Я буду рад выполнить свой долг… пусть и восемьдесят лет спустя.

– Не стоит благодарности, – отвечал Гройль. – Операция «Возмездие» начнется очень скоро. Я подниму на свет всех, чьи косточки лежат в этих чертовых лесах. Я разыщу все потерянные экипажи люфтваффе и кригсмарине[1]. Найду и танкистов – пусть от этих бедолаг и оставалась порой лишь горстка пепла в ржавой консервной банке… именем великого фюрера, Хельмут, я соберу всех наших погибших солдат. Потерянных, но не забытых. Здесь их многие сотни, если не тысячи. Неупокоенные души жаждут мести, и мы отомстим. Мы ударим так, что эта земля содрогнется от ужаса! Древняя арийская раса будет править миром.

Вот тут-то глаза штандартенфюрера нехорошо заблестели:

– Да, это великая цель… но скажи мне: этот мальчик – истинный ли он ариец? Я бы сказал, тип его лица близок к нордическому, однако…

– Не беспокойся, – прервал его Гройль. – По отцу он из сибирских оборотней. Последний из когда-то крепкого и весьма воинственного рода. Но я имел счастье знать обоих его родителей. Пусть тебя успокоит тот факт, что по материнской линии наш Сергей – потомок тевтонских рыцарей, славных пруссов, верных солдат кайзера. Его тетка родом из Пиллау. Ты узнаёшь эти серые глаза, Хельмут? В них словно отражаются холодные волны Остзее[2]…

– Тогда все в порядке, – заявил длинный Хельмут и попробовал похлопать меня тыльной стороной ладони по щеке, по их обычаю. Ладонь была омерзительно холодной, и я не удержался и отступил на шаг, прямо в лапы Гройля.

– Не ломайся, не девка, – проговорил он неслышно. – Обидишь моего старого друга. А он мне еще нужен. Вы все мне очень, очень нужны, хе-хе…

Я в который раз понял, как мало знаю про этого лживого доктора. Но вот что странно: я уже не мог его ненавидеть, как раньше. Он цинично использовал нас всех и даже этого не скрывал. Но его цинизм был похож на мой, или это я стал похож на него?

– Мы непременно сработаемся, – ухмыльнулся между тем Гройль. – И потом, из наших юных оборотней-темнейджеров выйдут превосходные разведчики. Их кипучей энергии и острому нюху остается только позавидовать! Как ты думаешь, Хельмут, кого мы пошлем на поиски этих старых упрямцев, первых Смотрителей Петербурга?

Фон Шварценберг придирчиво оглядел меня с ног до головы. Должно быть, остался доволен.

– Доверяю твоему выбору, Флориан Штарк, – сказал он. – И твоей безошибочной интуиции. Я слышал, как ты ловил оборотней-партизан в белорусских лесах. Кажется, от тебя не ушел ни один. Даже этот… как его… Степан Ковальчук.

– Это был опасный враг, – процедил Гройль. – Один из самых быстрых сверхволков того времени. Я настиг его на вокзале в Гродно, у паровозных мастерских. Настиг и загрыз вот этими зубами… помнится, его тело облили мазутом и сожгли, чтобы он не смог переродиться. По иронии судьбы я дружил с его родичами в Чернолесье… но эту историю я им не рассказывал. Помнишь Феликса, Сергей? Или тебе больше по сердцу была его сестричка?

Мне опять стало холодно и неуютно.

– Не удивляйся, – сказал мне Гройль. – Судьба – это нагромождение бессмысленных событий. Не ищи в этом закономерностей, а то ведь найдешь.

Я ничего и не искал. Я думал про Майю.

Когда-то, в прошлой жизни, я спросил ее: может быть, она оставит «Эдельвейс» и будет со мной? «Меня убьют раньше, чем я успею подумать об этом», – отвечала она. И больше мы не виделись.

Я вздохнул. Теперь я понимал, что это значит.

Доктор Флориан видел их всех насквозь. Он контролировал каждый их шаг. Каждую мысль. Отступников ждала печальная участь. Это было частью договора, который даже не требовалось подписывать кровью (или чем там подписывают такие договоры). Достаточно было просто однажды ему поверить.

С тех пор он управлял даже твоей верой. А как иначе? Ведь он умеет копаться в твоем мозгу, как в своем личном ноутбуке.

И включить файервол не получится.

Пока я размышлял таким образом, Гройль с Хельмутом обменялись еще парой фраз, пожали друг другу руки и распрощались. Здесь меня ждал еще один повод слегка охренеть. Преспокойно пройдя по воде прямо к самолету, этот Фон Шварценберг отворил дверцу в его алюминиевом боку, обернулся на пороге и коротко отсалютовал нам; Гройль ответил тем же, я – нет. Дверца захлопнулась. Тяжеленный с виду «Юнкерс» покачнулся на воде и в полном соответствии с законами физики за полминуты затонул. То есть, погрузился целиком и полностью в болотную жижу, словно его и не было. Что-то застонало в глубине, и на поверхность снова вырвались пузыри, а потом стало тихо. Зато лягухи одна за другой заквакали, и ночные птицы завели свою загробную песню.

Мне захотелось протереть глаза и удостовериться, что я не сплю. Но протереть глаза не получилось. Я снова стоял на четырех лапах, и эти лапы уже подкашивались то ли от усталости, то ли от переживаний. Очень странные дела происходили со мной в последнее время, и я не знал, радоваться этому или печалиться.

– Прежде всего – не грузить мозг ненужными вопросами, – отвечал мне Гройль, долговязый облезлый оборотень с красными глазами. – Разве что можешь задать мне вот этот, последний, который вертится у тебя на языке.

– Так вы были фашистом? – спросил я, хотя мог и не спрашивать. – Может, и Гитлера видели?

– Видел. Вот как тебя сейчас. И был я в то время ненамного старше тебя. Меня – в одном ряду с другими стажерами из Вевельсбурга – представил фюреру сам Генрих Гиммлер, и фюрер ласково похлопал меня по плечу. Впрочем, я не уверен, что он меня запомнил.

– Я не хочу быть в одной команде с фашистами.

– Ну конечно. Узнаю дедушкино воспитание. Ладно… пока нас не слышит доблестный Хельмут, могу сказать: я никогда не восторгался идеями фюрера. Он был призван возглавить великую битву Тьмы со Светом – и чем он занялся вместо этого? Истреблением ни в чем не повинных людей и захватом чужих территорий. Как и многих, его сгубили навязчивые идеи, самонадеянность и жадность. Но мы должны вернуться к корням, Сергей Волков. К самым темным глубинам, к чистому, незамутненному злу. Только так мы сможем бросить вызов этим жирным котам, зажравшимся менеджерам нашей реальности!

– А кто такие эти менеджеры?

– Разнообразные высшие силы. Кто-то говорит: бессмертные из Асгарда. Кто-то вообще никак не говорит. Но помяни мое слово, мы еще устроим им Götterdämmerung. Сумерки богов, предсказанные в их же легендах. Это единственное, чего они боятся.

– Темный туман дойдет до Асгарда? – спросил я.

– Просто весь Асгард рухнет во тьму. Мир перевернется, и Утгард и Асгард просто поменяются местами. И тогда управлять станем мы.

– Тогда вам придется стать добрым? – спросил я, стараясь понадежнее спрятать свою иронию.

– Почему бы и нет, – сказал Гройль. – Я же говорил тебе, помнишь? Добро и зло не так далеки друг от друга. Просто зло всегда бросает вызов. А добро – отбивается, пока может. Потом они меняются местами.

– Значит, борьба идет только за место сверху?

– Ну как бы да. Но для тех, кто в моменте управляет реальностью, есть еще один приятный бонус. Когда ты станешь старше, ты поймешь, как это ценно.

– Что за бонус? – не понял я.

– Скромный подарок к пенсии: бессмертие.

– А что, так можно?

Он устало опустил голову, будто его утомил разговор с таким дураком. И тут я увидел изрядные проплешины на его волчьем черепе, как раз между длинными острыми ушами, совсем как стригущий лишай у больной собаки. Выглядело это так себе. Поэтому (понял я) он и бреет голову наголо, когда он человек.

– Но зачем бессмертие… в старости? – вырвалось у меня.

Гройль сверкнул красными глазами:

– Ты больно бьешь, Сергей Волков. Моя школа.

– Извините, – сказал я виновато.

– Незачем извиняться. Я не сержусь. Трудно разозлить того, кто сам – воплощенное зло, хе-хе… к тому же ты даже не подозреваешь, насколько твой вопрос много значит для тебя самого.

– Почему?

Он оскалил зубы и высунул длинный волчий язык, будто смеялся:

– Как у вас говорят? Много будешь знать – скоро состаришься. Понеслись лучше спать, чертов темнейджер. Скоро у тебя будет много работы… на старт, внимание, марш!

Глава 6. Темнейджеры

Мы выходим ночью. Мы всегда выходим по ночам. Это ничего, что в Питере часов в одиннадцать все еще светло. Белая ночь – все равно ночь. Самое время для романтических прогулок. Или для опасных приключений. Или для боевой разведки. Это смотря как поставит задачу командир.

К тому же ночью город удивительно красив. Воздух чист и прозрачен, и откуда-то пахнет морем. Туман серебрится вокруг редких фонарей. На Невском все еще светятся витрины, и светофоры мигают желтым – ни для кого. Вокруг ни души. Улицы перекрыты. Больше нет туристов, да и жители прячутся по домам от Кромешных. Из уличных динамиков раздается мерный стук метронома. Я не знаю, кому это нужно, но метроном всегда включают с наступлением комендантского часа – и до самого утра.

У галереи Гостиного двора дежурит небольшой броневик Росгвардии. Чуть поодаль – омоновский грузовик с решетками на окнах. Вход в подземный переход загорожен бронированными железными листами, чтобы не залезли Кромешные. Их так и тянет под землю – неизвестно, почему, а спрашивать как-то неохота. Из-за них и метро закрыто, и военные на броневиках дежурят у каждой станции. Пока сами не вляпаются в туман, и их не придется менять.

Мы видим то, чего не видят они. Тьма выползает изо всех щелей. Плещется фонтанчиками из люков, струится вдоль поребриков, словно приветствует нас.

Ласково лижет колеса полицейских машин.

Мы идем по самой середине проспекта. Звук наших шагов отражается от стен и возвращается эхом.

Броневик включает фары, но не трогается с места.

Здесь нас знают.

Мы – передовой отряд сверхволков-темнейджеров. Доктор Флориан собрал десяток самых быстрых молодых оборотней со всей страны, а меня назначил их командиром. Впрочем, об этом вы уже знаете.

Все эти ребята подчиняются мне.

Это оказалось очень легко – управлять боевой группой. Когда ты самый сильный и быстрый – это половина успеха. Когда ты знаешь, что тебе позволено всё, а остальным нет – это вторая половина.

Гройль объяснил мне это в первый же день, по обыкновению посмеиваясь.

«Что, если кто-то не послушается?» – спросил я.

«Предупреждай один раз. Потом вали на землю».

«А если он попросит прощения?»

«Отпусти. И с тех пор смотри за ним в оба».

«А если он нападет снова?»

«Рви горло, ломай кости».

«Так вы меня сами за это убьете».

«Убью. Но не до смерти».

Я долго размышлял над его словами. Но проверить их на деле пока не представлялось случая.

Зато возможность есть. Кажется, я забыл об этом сказать? Значит, сейчас скажу. У меня под курткой спрятано короткоствольное помповое ружье. Один выстрел в упор разнесет голову твоего врага, как фарфоровый чайник на кухне у тети Эллы.

Отряд движется дальше. Мы любим такие прогулки. Мы – хозяева этого города.

– Стоп, – командую я беззвучно.

Мы патрулируем улицы всегда на двух ногах. Асфальт неудобен для волчьих лап, а может, мы просто любим покрасоваться в нашей черной униформе и тяжелых ботинках. Однако наше чутье остается волчьим.

Что-то здесь есть, поблизости. Что-то интересное для нас. Что-то… очень заманчивое.

Мы сворачиваем с проспекта. Оставляем справа темную колоннаду Казанского собора и идем по набережной канала, туда, где в полумраке виднеется красивый мостик с фонарями и грифонами. Это древние оборотни вроде крылатых львов. У грифонов на мосту крылья золотые. Летать неудобно, зато выглядит солидно.

Разноцветные автомобили припаркованы там с вечера. Это не запрещено. Запрещено ездить по ночам. А еще запрещено заниматься тем, чем занимается вот эта парочка студентов в стареньком глазастом минивэне с нездешними номерами. Да еще разрисованном по обоим бортам дурацкими граффити – какими-то цветами и надписями.

Они ненамного старше нас. Должно быть, недавно купили машину и в первый раз в жизни поехали путешествовать.

По моему приказу мы включаем гиперрежим. Окружаем их смешную тачку. Сейчас мы для них невидимы, зато они для нас – как на ладони.

Кажется, они остановились на самом интересном месте.

Интересно, думаю я, почему вот это всё называется «заниматься любовью». Они ведь думают совсем не о любви. Просто им сейчас очень неплохо друг с другом, только и всего. Ему с ней, а ей с ним. Любовь – это теория, а у них тут практическая работа.

И еще им немножко неудобно и немножко тревожно, ведь у их минивэна такие тонкие стенки. Но им на это, в общем, наплевать.

Мои парни смотрят на это с интересом.

– Поучаствуем, командир? – спрашивает Федор, самый дерзкий из наших.

– Отставить криминал, – говорю я.

– Ну блин…

«Предупреждение», – отмечаю я для себя. Кажется, Федор понимает. Не спорит, только стискивает зубы.

А действительно, что делать с этой парочкой? С одной стороны, очень любопытно досмотреть их фильм до конца. Пусть отомрут и продолжат. С другой стороны, нужно их проучить. Да так, чтобы и моим парням неповадно было. Ишь они, смотрят и не о том думают.

Хотя одно другому не мешает.

Я оглядываюсь вокруг. Мне в голову приходит интересная мысль. Веселая и эффектная.

Пара коротких беззвучных команд – и мои парни встают по обеим сторонам несчастного минивэна. Подхватывают его за пороги и колесные арки и поднимают. В гиперрежиме это проще простого. Теперь можно перенести автомобильчик на другую сторону набережной, вот туда, через гранитный поребрик, поближе к чугунной ограде. Там – спуск прямо к воде. Он устроен как будто специально для нас.

Мы выходим в реал. Минивэн на мягких колесах катится по гранитному пандусу и с шумом ныряет в воду. Это стоит посмотреть! Двое внутри оживают и начинают вопить, как резаные. Оба одновременно.

Как я и рассчитывал, машина не тонет сразу. Застревает у самого берега и понемногу наполняется водой. Сейчас эти пассажиры догадаются сдвинуть дверь и вылезут. Будет забавно. Вряд ли они успеют натянуть джинсы.

Так и есть. Не успели. На них только длинные мокрые футболки. Белые, длинные, с надписями «Love» и «Peace». Что-то из прошлого века. Или из позапрошлого.

– Писец, – читает Федор. – Писец вам пришел, дрищи волосатые. Погоняем их немножко?

– Отставить, – повторяю я. – Мы что, темныши?

У нас есть свой собственный рабочий сленг. Темнышами мы называем конченных Кромешных. Тех самых бедняг, которые влипли в туман и схватили большую дозу тьмы.

Днем их не отличить от обыкновенных гопников. Разве что глаза у них пустые и мертвые, ну так это у многих так. Зато ночью они чертовски опасные. Даже опаснее нас.

Темныши ненавидят нормальных людей. Нападают без предупреждения. У них нет ни жалости, ни страха, поэтому они бьются до конца. «Бьют, чтобы убить», – сказал бы доктор Флориан.

Хорошо еще, что они тупые и не слишком ловкие. Как зомби из фильмов ужасов. Если повезет, от них можно убежать – ну, например, на машине или даже на электросамокате.

Но эти студенты реально попали. Их ржавая скорлупка плавает кверху носом по каналу Грибоедова. А сами они остались на берегу – перепуганные, безоружные и вдобавок без штанов.

Что темныши делают с такими ребятами, страшно даже подумать.

Вот, кстати, они и появились. Кромешные. Сразу пятеро с разных сторон. Их привлекают человеческие голоса. Запах страха. На комендантский час им наплевать, а полиция их не ловит.

Да, их сразу пятеро взрослых – четверо мужиков и одна тетка, почему-то в красном спортивном костюме с белыми полосками. Наверно, торговка с закрытой Апрашки. Там у них, по словам тети Эллы, еще не кончились девяностые, а сейчас тренд вернулся.

Темныши приближаются. Судя по всему, все они отмечены уже довольно давно. Это видно по одежде. Кромешные не очень-то следят за своим внешним видом. Но если днем они похожи просто на бомжей, то ночью это настоящие монстры.

Вот баба в адидасе останавливается на мосту с грифонами, на самой середине. Принюхивается и вдруг начинает тихонько выть.

Четверо мужиков крадутся вдоль чугунной ограды. Они идут сгорбившись и скалят зубы, как павианы. Я раньше и представить не мог, что люди могут быть так похожи на обезьян. На таких обезьян, что вот только сейчас сбежали из зоопарка, и теперь от них не приходится ждать ничего хорошего.

Те двое студентов жмутся поближе к домам. Их длинные фигуры белеют в темноте. На их беду, все подворотни заперты. Дураков нет оставлять их на ночь открытыми. Скрыться им некуда, остается только бежать при свете фонарей в сторону Невского проспекта, без особой надежды победить Кромешных в скорости.

Кажется, они решаются. Выходят из тени. И тут же видят нас, темнейджеров.

Еще неясно, кто страшнее.

– Sorry, мы вас прервали, – говорю я, усмехаясь как можно наглее. – Можете продолжать.

Я стараюсь быть циничным. Гройль похвалил бы.

– Не бейте нас, – просит девушка. – Мы же ничего не делали… мы из Москвы на опен-эйр приехали, а тут у вас такое…

А сама прячется за своего парня. Тот молчит и смотрит на нас безумными глазами.

С них течет вода. Они зябко переминаются на гранитной плитке. Если они наступят босыми ногами в черный туман, то через десять минут сами станут Кромешными. Тьма не щадит никого, но больше любит беззащитных.

Между тем четверо тёмных подбираются к ним с разных сторон. Я понимаю, что им нужно. Слюни текут по их небритым подбородкам. Они в сотне шагов, но у них прекрасное зрение. Почти как наше.

Я тоже смотрю в упор на эту девчонку. В одной белой длинной прозрачной футболке она выглядит необычно. Я не могу читать ее мысли, но это и не надо. Надеюсь, и она не может читать мои.

Парень пытается обнимать ее. Типа он ее защищает. Он еще на что-то надеется.

Мне нужно быть жестким. На меня смотрит вся команда.

– Зачем вас бить, – говорю я. – Девушка поедет к нам в лагерь. Примерно тот же опен-эйр, только веселее. Ты поедешь?

– Мы вместе, – говорит она.

– Твой мокрый друг нам не нужен.

– Никуда она не пойдет, – это студент пытается спорить. – Мы вызовем полицию.

– Ты глубоко телефон спрятал? – глумится Федя.

– Я буду кричать, – обещает девушка.

– Начинай.

– Помогите, – зовет девушка в темноту. Но отзываются только Кромешные. Они начинают выть в четыре горла, гнусаво и жутко. И подходят все ближе.

– Мы не хотим здесь быть, – бормочет девушка в панике. – Отпустите нас. Мы уйдем. Мы сразу отсюда уедем. Мы обещаем…

– Ты его любишь? – спрашиваю я неожиданно для себя.

Вопрос немного не ко времени, я знаю. Но от ее ответа многое зависит. Почему? Просто я так решил.

– Да, – говорит она.

– Ты хочешь всегда быть с ним? – спрашиваю я.

Она кивает. Удивительно: она не врет. Я чувствую, когда врут.

– А ты? – обращаюсь я к студенту.

– Д-да, – говорит он. – Я… тоже хочу.

И немножко преувеличивает. Как все парни.

– Он хороший, – уверяет подруга. – Отпустите нас. Пожалуйста. Хотите, я на колени встану?

Это она зря. Стоит ей присесть в своей жалкой футболке, как четверо Кромешных синхронно бросаются вперед. Они не чувствуют страха, но неохотно нападают на крупную добычу. Зато если ты упал, они забьют тебя насмерть.

Правда, темныши не в курсе того, что умеем мы – темнейджеры.

Я включаю гиперрежим. Федор делает то же. Остальные наши парни медлят. Да они особо и не нужны. Они просто не успеют сделать то, что надо сделать.

Четверо Кромешных замирают в прыжке. Я достаю из-за пазухи короткоствольное ружье. У него рукоятка, как у пистолета. Это удобно.

Самое время пояснить: оружие, пока оно в моей руке, также существует в режиме гиперскорости. Вылетающая из ствола пуля – тоже. До тех пор, пока не встречает жертву. Механика всего происходящего не очень понятна, да и наплевать. Как сказал бы доктор Флориан: не ищи объяснений, а то ведь найдешь на свою голову.

Лучше все же на чужую.

Первый же выстрел разносит в клочья башку ближайшего темныша. Медленно, как всегда в гиперрежиме, упырь отлетает назад метров на десять и укладывается на асфальт. Там он и останется, когда нормальный ход времени включится для него снова. Без головы даже у Кромешных нет шансов на регенерацию.

Был живым трупом, станет мертвым.

Я досылаю патрон. Бах! Вторая пуля попадает другому Кромешнику в грудь. Мне кажется, что я вижу сквозную дыру в его корпусе, но скорее всего это иллюзия. Мы с ним живем в разных временных масштабах. Правда, он уже не живет. Он летит спиной вперед, с выпученными глазами – туда же, по направлению к смерти.

Третья пуля сносит еще одного. Он валится с гранитных ступенек прямо в недвижные воды канала. Брызги летят вверх, тоже как-то медленно и дискретно, как на рисунках в графическом романе.

Последнего Федор бьет ногой в челюсть. Я даже не смотрю в его сторону. Федя свое дело знает.

Теперь можно остановиться. Сейчас я выключу для нас гиперскорость, картинки этого комикса придут в движение, и экшн закончится.

Но я почему-то не хочу спешить.

Встрепанный, красный Федор подходит к этой девушке. Прикасается к ее шее. Приглаживает мокрые волосы. Еще немного, и она оживет в его руках. Вот к этим локальным чудесам я никак не могу привыкнуть. Она оживет, а весь остальной мир останется зависшим. И ее парень тоже. Федору только этого и надо.

– Назад, – говорю я тихо.

– Чего-о? – не понимает он. – Почему нельзя, командир? Походу мы их спасли. Можем воспользоваться. Или опять всё тебе одному?

Видно, что чел на взводе. Прямо как помповый карабин двенадцатого калибра, что до сих пор у меня в руках. Только Федор не такой надежный. Я приподнимаю ствол на уровень его коленки. Ну, или повыше.

– Отставить, – повторяю я. – Второе предупреждение.

Скрежеща зубами, он отступает. Девчонка застывает в объятьях своего нестриженого неудачника.

Интересно, что они скажут друг другу, когда время снова сдвинется с места. Их мир уже не останется прежним.

Это довольно странный мир. Хотя по-своему красивый.

Золотые крылья грифонов на Банковском мостике блестят при свете фонарей. Идиотская тетка в красном спортивном костюме намертво вцепилась в ограждение. На асфальте валяются изувеченные трупы.

Кромешных не принято жалеть. Сами-то они никого не жалеют. Они больше не люди, и еще ни одного не удавалось вылечить. Даже полицейские стреляют в них без предупреждения. Говорят, на это есть специальный секретный приказ.

Убить темныша не так-то просто, но иногда они дохнут сами без видимых причин. Словно теряют волю к жизни. Или сила, которая ими управляет, теряет к ним интерес. Наверно, второе предположение даже точнее, но думать об этом опасно.

Гиперскорость остановлена, и вдали запускаются синие мигалки. Звук сирен доходит после.

Скоро полиция будет здесь. Эти двое студентов сегодня не умрут. Может, и затонувшую машину достанут из воды. Старенький минивэнчик еще жив, у него даже фары не погасли.

«Плюх», – доносится из-под моста. Красное жирное пятно какое-то время болтается на воде, потом исчезает.

– Здесь можно заканчивать, – говорю я. Объяснения со спецслужбами не входят в мои планы.

– Куда метнемся, командир? – спрашивает Дан вполне дружелюбно. Они с Федором соперники, но кудрявый симпатяга Дан всегда готов немножко выслужиться, а бритоголовый Федор не готов. Что я ценю выше? Сразу и не скажешь.

– В исторический центр нашего города, – говорю я. – Сегодня все экскурсии бесплатные. Готов выслушать предложения.

– Может, в зоопарк? – ухмыляется Федя.

Ага, ага. На гориллу смотреть. Все равно что в зеркало.

– В Эрмитаж? – скромно предлагает Дан.

Я слышал, он раньше учился в художественном колледже. Пока не открыл в себе новые таланты.

– Согласен, – отвечаю я. – Эрмитаж даже ближе.

– Чего там делать, в Эрмитаже вашем? – сомневается Федор.

– На месте разберемся, – говорю я. – Походу Петербург – культурная столица.

Федор изображает на лице глубокую мысль. Смотреть на это забавно, но неинтересно.

– На лапы, – командую я. – Wexen, Hexen…

Заклинание я произношу скорее по привычке. «На лапы» – это сленг «Эдельвейса». По этой команде весь отряд мгновенно и синхронно перекидывается в волков. Федор оказывается рядом. Я вижу его боковым зрением. С ним надо быть осторожным, но это я знал и раньше.

– Вперед, – говорю я беззвучно, и наши когти высекают искры из гранитных плит.

* * *

Следующая остановка – Дворцовая площадь. Бледно-зеленый Зимний дворец все еще зачем-то подсвечивают по периметру. Хотя подойти к нему непросто. Поперек площади уложены бетонные блоки. Промежутки перекрыты красно-белыми заборчиками. Гранитная колонна посреди площади тоже окружена тяжелыми бетонными пирамидками. Говорят, Кромешные несколько раз штурмовали эту колонну на автомобилях (несколько дней после перерождения они еще умеют водить). Высоченная штука с ангелом на вершине им почему-то активно не нравится.

Под громадной аркой напротив Зимнего прячутся военные грузовики. Полицейские машины стоят рядом. Наверно, они заехали с Миллионной, с той самой улицы, на которой атланты из черного гранита держат на руках дворцовый балкон. До них далеко. Да и вряд ли полицейские видят стаю сверхволков, которые движутся мимо них на своей сверхволчьей скорости. Даже если они серьезно замедлят видео на своих регистраторах, они увидят только наши серые тени.

Стремительные и недосягаемые.

Мы останавливаемся у подъезда Нового Эрмитажа, прямо под атлантами, как образцовые туристы. Селфи под их мощными ляжками делать лень, да и неудобно. У нас же лапки.

Щелк! – мы встаем на две ноги. Так все же удобнее ходить по лестницам. Ну и потом, когтями можно поцарапать ценный паркет, а это в наши задачи не входит. Если когда-нибудь понадобится, мы можем разрушить целый квартал. Но сейчас нам это не нужно.

Еще секунда, и сквозь запертые зеленые двери мы проникаем во дворец.

Здесь прохладно, темно и почему-то пахнет кошками. Темнота нам не мешает, а вот местным кошакам лучше бы с нами не встречаться. Мне-то все равно, а вот Федя ненавидит мелкую живность.

Наши шаги далеко разносятся по пустынным залам.

– Пацаны, оцените, – говорит Федор, стоя у застекленного шкафа. – Имбовые рыцарские латы. А вон еще…

– Стекла не бьем, – предупреждаю я. – Красоту не портим.

– Опять душнит командир, – говорит Федя. – Надоело.

Стекла бить и не надо. Начинающий сверхоборотень Федор Базлаев напрягается. Вспоминает, чему учили в «Эдельвейсе» – и оказывается в витрине. Более того: внутри рыцарского доспеха. Блестящего, рифленого и довольно угрожающего.

На его глупой башке – шлем с откидным забралом. Он тянет руку за мечом, который висит тут же, на стене.

Если вы помните законы физики оборотней, квантовое перемещение действует не только на человеческое (или волчье) тело и на его одежду. Все, что сверхчеловек держит в руках, перемещается вместе с ним. И вместе с ним выходит из шкафа. Не то, чтобы я забыл об этом эффекте, но все же был немного удивлен, когда Федя в стальном доспехе и с мечом в руке оказался прямо передо мной.

Железные поножи и даже сапоги с золочеными шпорами тоже были на нем. В прорези шлема я видел его глаза: насмешливые и злые. В шлеме он меня не боялся.

Вот как, подумал я.

Даже не знаю, что заставило меня в очередной раз включить благородство. Я мог бы просто войти в гипер и с ходу впечатать наглеца в ближайшую стену. Я не зря самый быстрый волк в стае. Но вместо этого я в течение одной человеческой секунды повторил его же действия: вошел в ближайший шкаф, внедрился в подходящий по росту рыцарский доспех (шестнадцатый век, Аугсбург) и обзавелся ближайшим мечом.

Латы кажутся почти невесомыми, а двуручный меч остается довольно тяжелым. Не знаю, почему.

И вот мы с Федором стоим друг против друга. В реальном времени. На двух ногах. Наборный паркет скорбно похрустывает под нашими подошвами. Музейщикам придется потратить кучу денег на ремонт.

Остальные пацаны как по команде отходят к стене и прислоняются к подоконникам, будто заранее купили билеты. И Дан тоже. Странно, думаю я. Не могли же они сговориться?

Хотя это неважно. Сейчас важно другое. Не отводить взгляда.

– Думаешь, тебе одному все можно? – беззвучно говорит мне Федор. – Мне пофигу, что тебя директор назначил. Делиться надо, командир.

– Чем с тобой делиться, псина? – спрашиваю я.

Мне известны законы жанра. Как ты ни подтверждай свои статусы, драка все равно случится. Но пока можно слегка покрасоваться. Покидать предъявы, как сказал бы Гройль.

– Все девчонки по умолчанию твои, – предъявляет Федя. – Ствол у одного тебя. Пацанов это очень огорчает.

Кстати, где мой карабин? Под курткой. А куртка под железными латами. Чтобы выхватить ствол, надо бросить меч. И еще хз, как этот ствол переквантизуется, пока ты протаскиваешь его сквозь реальный металл.

Ладно. Беседуем дальше.

– У кого ствол, у того и девчонки, – отвечаю я. – Закон жизни.

Это гнилой базар, скоро он прервется. Надо не упустить момент. Кажется, уже сейчас.

– Закон, говоришь? А что насчет этого скажешь?

Меч взлетает в его руке. Он должен опуститься мне на голову. Ч-черт, думаю я. Кажется, мой тяжелее. И рубить с двух рук я не умею.

Вот и играй после этого в солдатиков.

Бамм! – мой меч взлетает навстречу вражескому, и от удара сыплются искры. Как я ухитрился его поднять? И как успел?

«Как, как, – говорит голос в моей голове. – Каком кверху. Всему вас учить надо. Чего в детстве-то, с мальчишками на палках не рубился?»

Чудом я отражаю еще один удар, теперь уже под забрало.

«Хотя какое у вас детство, у геймеров, – бормочет Гройль. – Очки на полморды и мозоли на пальцах. Ахтунг! Линкс!»

Слева, понимаю я. Железо лязгает по железу, и Федор вскрикивает от досады. Если бы меня не предупредил Гройль, этот удар был бы последним.

Только вот интересно, кто Федора научил сражаться на мечах? Или подсказывает прямо сейчас?

Кто, кто. Понятно, кто.

Эта мысль приходит ко мне, как озарение, и злость удваивает силы. Я вскидываю меч – и на полпути понимаю, что им можно не бить, а колоть: вот туда, в щель между забралом и шлемом.

Удар достигает цели. Шлем слетает с головы, как пробка с пивной бутылки. Теперь видна взъерошенная голова Федора. В его глазах – паника.

«Это не боевой шлем, а турнирный, – радостно возвещает Гройль голосом спортивного комментатора. – При метком ударе он слетает напрочь, чтобы с трибун было видно лицо побежденного».

Лицо побежденного бледнеет. Тяжелый меч – в руке победителя. Этот меч достигает своим острием шеи противника, чуть пониже подбородка.

Федор роняет свой меч, и тот со звоном падает на паркет, выворотив пару драгоценных дощечек.

– Сказал же, в музее не гадить, – говорю я, вытягивая меч вперед. Еще чуть поближе к Федору. К тому месту, где на его крепкой шее пульсирует какая-то жила – сонная артерия? Не знаю.

Федор болезненно глотает слюну:

– Прости, командир. Я же сам не хотел… на тебя наезжать. Мне приказали.

«Что ты с ним болтаешь? – недовольно шипит Гройль. – Говорят тебе: после второго предупреждения рви глотку».

– Кто приказал? – ровно спрашиваю я.

– Наш д-д…

Не дожидаясь, пока он выговорит слово, мой меч, как живой, одним рывком вылетает вперед и достигает шеи Федора. В последний момент я бью по длинной рукояти своей железной перчаткой. Меч теряет цель и проходит выше плеча нашего глупого рыцаря. Задирается к небу и с грохотом падает. Потеряв связь со мной, он теряет все свои волшебные свойства.

Если бы не это, Федор лежал бы сейчас тут же, на красивом паркете, обливаясь кровью. Интересно, думаю я, сохранились бы латы на его трупе или нет?

Федя медленно соображает. Но все же понимает, что смерть прошла в двух дюймах.

И что я отклонил эту смерть.

– К-командир, – он все еще заикается. – Я… это… в общем, виноват, командир…

– Да пошел ты, – говорю я.

«Правильный адрес, – произносит Гройль в моей голове. – Ладно. Поиграли, и хватит. Теперь пойдем-ка с тобой наедине пообщаемся».

Я удивлен: мой отряд замирает, как будто я включил гиперскорость – но ведь я ее не включал! Квантовый телепорт запускается как будто по чужому приказу. Я еще слышу, как доспехи (уже без меня внутри) оседают на пол, и вижу, как последними соскальзывают стальные сапоги с моих ног – а через мгновение я оказываюсь совсем в другой локации.

Это гигантский зал Зимнего, площадью с футбольное поле. С белыми мраморными колоннами, тяжелыми люстрами и окнами сразу на две стороны. Наверху там устроен еще один ряд окон, и сквозь них виднеется предрассветное сиреневое небо.

Когда-то я был здесь со школой на экскурсии. Правда, всю дорогу играл в игры на телефоне и мало что запомнил.

«Георгиевский зал, серятина, – ворчит голос в моей голове. – Тронный зал императора Николая. Архитектор Джакомо Кваренги».

– Могли бы и в коридоре нормально поговорить, – отвечаю я вслух.

Но Гройль любит пафос. Для встречи он выбрал тронный зал.

Императорский трон воздвигнут в дальнем конце зала на специальном возвышении, и к нему ведут деревянные ступеньки. За троном – великолепный алый ковер с двуглавым орлом. Над ним – балдахин с кисточками, а на куполе – пузатая золотая корона.

Доктор Флориан Штарк восседает на этом троне, важный, как цезарь. Чтобы дойти до него, нужно пересечь весь длиннющий зал. Но это тоже часть игры. Примерно так же люди ходили к царю на поклон. Пока им не надоело, и они не устроили революцию.

В сиреневом сумраке мрамор и золото кажутся одинаково серыми.

– Секундочку, – Гройль озабоченно оглядывается. – Где у них тут выключатель? Ну-ка, елочка, зажгись.

Люстры вспыхнули сотнями электрических свечек. Вот теперь император Флориан Первый предстал передо мной во всем блеске своей лысины.

– Погоди, – спохватился он, и скромная золотая корона (из какого-нибудь музейного запасника) возникла на его голове. Она была похожа на обруч с зубчиками, на каждом из которых поблескивали цветные камушки – рубины и сапфиры. Примерно такого короля, только помордастее, я видел у деда на игральных картах.

Я стоял, скрестив руки на груди. За пазухой скрывалось помповое ружье. Ствол неприятно холодил мой бок, но с ним было как-то спокойнее.

– Однажды твой дед Герман спросил меня, не жмет ли мне корона, – сказал Гройль. – Я оценил его иронию. Но вопрос, что называется, запал мне в душу. Почему бы и нет, решил я. Почему бы мне и не побыть какое-то время русским царем? Как у вас говорят: свято место пусто не бывает. Вот я здесь. И ты знаешь, мне это нравится. Синдром самозванца у меня совершенно отсутствует.

Он не удержался и горделиво улыбнулся.

– Да подойди ты поближе, – позвал он. – Чего стоишь, как в гостях. Не ты ли у нас наследник престола?

Могу признаться, что эти его слова были мне приятны. Уж больно все вокруг было… настоящим. Неподдельным. И императорский дворец, и мрамор, и золото. Здесь легко было поверить, что ты станешь сказочным принцем. А потом и сам заберешься на позолоченный трон.

Если охранник не прогонит.

– Я выбрал Санкт-Петербург своей столицей, – внушительно произнес король Флориан. – Отсюда мы будем грозить всему остальному миру. Не провозгласить ли мне себя Императором Российским? Да что там мелочиться – великим кайзером Священной Римской Империи? Что думаешь, майн принцхен?

А рожа не треснет, хотелось спросить мне. Но священный император повел себя странно. Он оперся на поручень трона, наклонился вперед и приложил палец к губам. «Не мешай», – понял я. И умолк.

– Воистину, так я и сделаю, – продолжал новоявленный самодержец еще громче. – Меня всегда смешили здешние горе-властители, обитатели этого самого дворца. Не-ет. Про это сборище пафосных неудачников никто и не вспомнит. Мы положим начало новой династии. Мы, сверхлюди и сверхволки! Здесь мы откроем новое место силы. Здесь будем править мы, и никто кроме нас!

Тут он снова взглянул на меня хитро, как заговорщик. Поднял палец вверх и выждал пару секунд.

– Ну, а если кто-то против, пускай бросит мне вызов, – заявил он, и его голос прозвучал на весь зал и вернулся отчетливым эхом. – Пусть объявит о себе, если у него хватит духу. Вот и посмотрим, кто здесь смелый… и кто здесь истинный царь.

Не успел он договорить, как все свечи на люстрах одновременно вдруг вспыхнули ослепительным пламенем и погасли (я даже зажмуриться не успел). За высоченными окнами слева что-то полыхнуло зеленым и замигало, как во время салюта. А потом тонкий лазерный луч проник сквозь в зал и впился Гройлю в лоб.

Император взвизгнул, подпрыгнул на полметра и рухнул с трона. И это было только началом: в полёте он как-то неуклюже перекинулся в волка – сразу видно, что не по своей воле! Пока он бился в судорогах, золотая корона сорвалась у него с головы. Пролетев по дуге на манер фрисби, она упала, с жалобным звоном поскакала вниз по ступенькам и прикатилась прямо мне под ноги. Будто нашла нового хозяина.

Тем временем развенчанный император в зверином обличье и сам низвергся с помоста на пол, завалился набок и вдруг завертелся на месте, перебирая длинными лапами, как собака, которая ловит свой хвост.

Еще немного – и я бы рассмеялся. Но загадочный лазер погас так же внезапно, как и зажегся. Зато люстры засветились снова, почему-то вполсилы.

Все кончилось. Зверь передо мной снова стал человеком – пусть и уродливым.

– Что… что это было, – спросил он.

Впервые в жизни я видел его растерянным. Хотя нет. Во второй раз.

– Не знаю, – честно сказал я.

Гройль оперся, как обезьяна, на длинные руки и с кряхтеньем поднялся. Потер лысину.

– А я, кажется, знаю, – сказал он недобрым голосом.

Я поднял корону, повертел в руках. Обруч из чистого золота оказался увесистым. Один зубчик погнулся, но камушки были целы.

– Давай-ка, надень, – велел Гройль.

– Да ну, не надо, – сказал я, опасливо оглядываясь на окно.

– Надень, говорю.

Я послушался. Ничего не произошло. Кстати, царский венец пришелся мне очень даже впору. В оконных стеклах и раззолоченных зеркалах отражалась моя коронованная особа. Не забыть сделать селфи, подумал я.

А Гройль усмехнулся:

– Твое счастье, на тебя они не реагируют. Не воспринимают как угрозу. Но ты понял, дружок? Они нас увидели. Они выдали себя.

– Кто – они?

– Те самые загадочные защитники. Первые Смотрители города. Ты думаешь, я тебя просто так каждый день посылал на разведку? Всё это время я провоцировал этих старых маразматиков. По-черному троллил – так говорили детишки в старом добром «Эдельвейсе»… вот они и повелись. Не стерпели. Да и то сказать, не каждый день злобный самозванец прямо в Зимнем дворце объявляет себя императором!

– Возьмите, – я протянул ему корону. Гройль вздрогнул и брать не стал. Вместо этого сказал хмуро:

– Оставь здесь. Пока что поставим наше царствование на паузу. Пойдем-ка лучше прогуляемся.

И мы двинулись куда-то по бесконечным залам. В Зимнем царил сумрак, вокруг не было ни души, и только неизвестные мне военачальники на портретах (в старинных мундирах и с орденами) мрачно посматривали на нас со стен, пока мы проходили мимо.

По широкой мраморной лестнице мы спустились к выходу. Я шел впереди доктора Флориана, чувствуя себя щенком на поводке. В полутьме красный ковер казался черным, и я споткнулся на одной из ступенек, но Гройль щелкнул пальцами, и меня как будто кто-то схватил за шиворот и не дал упасть.

– Держись, дурень, – сказал Гройль.

Почему-то мне было не обидно. Даже внезапно немножко приятно. Этот старый разбойник заботился обо мне, как о родном сыне. Или внуке. Правда, назвать его дедушкой у меня бы язык не повернулся.

В вестибюле мы остановились.

– Теперь придется быть осторожнее, – произнес Гройль вполголоса. – Будь уверен: за нами следят. Мой коллега Хельмут был не так уж неправ. Здесь, на своей земле, эти Смотрители необычайно сильны. Подумать только, они сумели застать врасплох даже меня!

– И где же они прячутся?

– Вот это нам и предстоит выяснить.

Тяжелые двери были заперты, но мы не задумываясь прошли насквозь и очутились на ступенях дворцового подъезда, который выходил на Неву.

Там было прохладно. Ветер дул с моря. Графитовые облака плыли слева направо, на восток. Небо там уже заметно порозовело: на смену тусклой белой ночи приходило хмурое утро. На пристани напротив с вечера остались пришвартованными белые прогулочные теплоходы и даже один «Метеор». Там горели фонари, но матросов что-то не наблюдалось.

По левую руку раскинулся пейзаж, знакомый туристам во всем мире. Разводные мосты красиво подняли крылья, и какой-то опоздавший сухогруз с красными фонарями на корме пробирался в сторону залива. Но за Дворцовым мостом у самого Адмиралтейства виднелась серая туша большого военного корабля, а за ним – еще одного. Такие стоят там по праздникам. Но сегодня никаким праздником и не пахло, а пахло морем, сыростью и большими неприятностями.

– Ну что, догадался? – спросил доктор Флориан.

Я проследил за его взглядом. Его не интересовали корабли. Он неотрывно смотрел на Петропавловскую крепость.

Низкие бастионы в неверном утреннем свете были похожи на гранитные глыбы. Казалось, что крепостные стены вырастают прямо из воды. Колокольня собора терялась в сиреневом тумане. Приглядевшись, я понял, в чем дело: подсветка была выключена, наверно, для светомаскировки.

Но в крепости явно кто-то был. Вот по левой оконечности острова – там, где пляж – проехали один за другим сразу пять или шесть тяжелых фургонов, а может, и броневиков. Цепочка огней растянулась по всему берегу.

– Вот там они и сидят, Старшие Смотрители, – сказал доктор Флориан. – В своей цитадели. В самом сердце Петербурга. Когда-то они построили эту крепость и теперь будут ее защищать до самого конца. Довольно глупо с их стороны… ведь конец не заставит себя долго ждать.

Он как будто нервничал. Или мне показалось?

– Самое интересное, что я не могу проникнуть к ним в крепость, – продолжал он. – Я пробовал. Не пускают. Они поставили блок даже на квантовый телепорт, хотя вряд ли знают, что это такое.

– И я не смогу? – зачем-то спросил я.

– Ну вот сам как-нибудь и попробуешь. Поработаешь еще разок разведчиком. Собственно, для этого я тебя сюда и отправил.

Опять он меня использовал втихую, понял я. Прямо наказание какое-то.

– Договор есть договор, – напомнил Гройль. – Обещал меня слушаться? Вот и давай…

Он не успел договорить. Высоко, на верхушке шпиля, вспыхнул до боли знакомый зеленый огонек. Лазерный луч скользнул по воде и вычертил какую-то размашистую загогулину. Как вдруг еще мигнул и ударил нам по глазам наотмашь, словно плетью!

Доктор Флориан дёрнулся всем своим тощим корпусом. Покосился на меня: заметил я или нет?

Ну да. Я заметил. И я не забыл, как полчаса назад Гройль катался по полу у меня на глазах. А сам скулил от ужаса.

Стоит ли говорить, что он прочитал мои мысли?

– Лучше бы ты этого не видел, Сергей Волков, – проговорил он со значением. – Кто видит лишнее, тот долго не живет.

– Я ничего и не видел, – согласился я.

Глава 7. Первый Смотритель

Через пару дней я снова отправился в разведку. На этот раз один. Это была идея Гройля. Когда он поведал мне свой гениальный план, я даже не стал спорить.

Я бы согласился и так.

Мне хотелось погулять одному. Посмотреть, во что превратился город, в котором я прожил всю сознательную жизнь. Хотя (как справедливо упрекала меня тётя Элла) все это время мало что сознавал.

Теперь я мог быть спокоен. Никто этом в городе не понимал вообще ничего.

Здесь еще работал мобильный интернет, пусть криво и косо, и на каналах городских новостей можно было прочитать самые удивительные версии происходящего, даже более похожие на фантастику, чем эта сказочная реальность. Единственное, о чем не говорили и не писали никогда – это о нашествии тьмы и о старом вервольфе, который затеял всю эту заварушку. Помалкивали и о волках-оборотнях. Повальную эпидемию черного безумия старались не комментировать. Правда была страшнее любого хоррора.

Проще было не высовываться из дому по ночам.

Днем Петербург казался мирным, почти как раньше. Многие магазины были открыты, и в них даже не было давки. Помятые парни пили энергетики из банок. Курьеры мчались на самокатах.

Но что-то было не так.

Дело даже не в людях, которые внезапно перестали смотреть тебе в глаза. Я и раньше-то старался как можно реже встречаться взглядом со встречными прохожими. Даже когда еще не был сверхволком. Ну, или потому, что всегда им был.

Так вот, что-то было не так не только с людьми. Это висело в воздухе.

Питер выглядел непривычно. Солнце казалось слишком ярким, а тени домов – слишком черными. Будто гейм-дизайнер, который рисовал фон, переборщил с контрастом.

Алексей, водитель господина Смирре, высадил меня за километр до цели – для конспирации. Доктор Флориан остался сидеть в машине.

– Жду сигнала, – сказал он. – Держу за тебя кулачки, хе-хе…

На Петроградской пахло фастфудом и горящей урной – все как всегда. Но было и кое-что новое. В метро не пускали. Студенты топтались у запертых стеклянных дверей, терялись в толпе и звонили друг другу. Иногда включался динамик местной связи, и какой-то суровый мужик снова и снова объяснял, что станция закрыта по техническим причинам.

Я мог бы многое рассказать об этих причинах. Но я не спешил делиться знаниями.

Полукруглая площадь, окруженная причудливыми старыми домами, была забита, как в час пик. Светофоры мигали желтым. Что-то изменилось и в правилах дорожного движения: никто не пропускал никого. Большие серьезные автомобили злобно сигналили маленьким. Неподвижные троллейбусы громоздились один за другим, как обсохшие синие киты. Сперва я решил, что отключили электричество, потом заметил, что в кабинах попросту нет водителей.

Я шел пешком по направлению к центру и глазел по сторонам.

Да, кое-что все же изменилось. У банковских офисов (их тут было много) толпились люди. К банкоматам стояли очереди. Желающие снять бабло оттесняли друг друга, ожесточенно работали локтями, и вот уже какие-то тетки рыдали и жаловались на грабеж – конечно, без толку.

Мне опять захотелось пошалить, пока Гройль не видит. Я включил гиперрежим и опустошил один банкомат за другим. Было забавно смотреть на всех этих людей, застывших с выпученными глазами, пока я беззастенчиво ломал финансовую систему.

Немного денег я рассовал по карманам, а остальные выкинул на ветер, как обычно. Кажется, за моей спиной развернулась настоящая битва, но я был уже далеко.

Еще один красивый веер из пятитысячных купюр я разложил на скамейке в скверике, с красивым гранитным фонтаном в виде скрипки. Оглянувшись, я рассмеялся: малыши из детского сада, которые как раз вышли на прогулку с воспитательницей, добрались до красивых бумажек и вмиг разобрали их все. Кажется, они решили поиграть в магазин. Хватило и воспиталке. Она близоруко подносила рыжие бумажки к самому носу и рассматривала на свет, не веря своему счастью.

Я не стал смотреть, что будет дальше.

У закрытого павильона «Горьковской» – того самого, что похож на громадный сплющенный гамбургер – я увидел толпу разномастных приезжих. Они слонялись без видимой цели, толкались и приставали к проходившим мимо девушкам. Добропорядочные граждане обходили их по другой стороне проспекта.

Сквозь стеклянные двери я видел целую свору охранников в метрополитеновских фуражках. Вид у них был грозный, однако на помощь девчонкам никто не спешил. Двое полицейских у входа в павильон внимательно следили за ситуацией, также не делая попыток вмешаться.

Я появился как бы ниоткуда, и это удивило гостей нашего города. Черный туман на окраинах изменил их не так уж и сильно, и все же они воспринимали реальность по-иному.

– Э, ты вообще кто, – решили они уточнить.

Вопрос был непростым, и я не ответил. Мне было некогда. Одна из девчонок, которых они лапали, была похожа на Лизу. Это выбесило меня даже сильнее, чем я думал.

Наверное, мои намерения были написаны у меня на лице. Считав их, сразу двое или трое вынули из карманов ножики-выкидушки. Щелк, щелк! – и острые лезвия довольно точно нацелились на меня. Испытывать судьбу я не стал и включил гиперрежим.

Несколько ударов по разным направлениям – и горячие парни аккуратно уложены на асфальт, как мешки со строительным мусором. Досталось каждому, и никто не ушел обиженным. Не знаю, с чего у меня в голове родилась эта красивая фраза, но я беззвучно рассмеялся. Снова ускорился и оказался шагах в ста от места событий.

Девушка, похожая на Лизу, осталась стоять в недоумении. К счастью, недолго. Она поспешила прочь, доставая на ходу телефон. Я смотрел ей вслед. Не то чтобы я ждал благодарности. Просто мне было одиноко.

Я забыл сказать: мы с Лизой расстались у подножия хрустальной башни и с тех пор не виделись. Даже не обменивались сообщениями.

То есть, не так. Пару раз я послал ей гифки с волками и лисичками, она не ответила.

Девочки в лагере не были такими гордыми. Подробностей я не буду рассказывать, да это и неинтересно. Нет, правда, неинтересно.

Я не торопясь прошел через парк и увидел впереди кирпично-рыжие стены Петропавловской крепости и золотой шпиль собора, с ангелом на верхушке. Чтобы попасть туда, нужно было перейти неширокий канал, но вход на мост зачем-то перекрыли металлическими заборчиками. На самом же мосту стояли омоновские грузовики с решетками на окнах. Хмурые люди в камуфляже о чем-то переговаривались по рациям.

Не дожидаясь, пока на меня обратят внимание, я включил гиперрежим, перелетел мост и мгновенно просочился сквозь громадные полосатые старинные ворота, собранные из толстенных досок.

В крепости оказалось пустынно. Ни туристов, ни экскурсоводов, ни ряженых актеров в костюмах Петра и Екатерины (раньше они бродили там целыми бандами, предлагая сделать с ними селфи).

Кто-то все же здесь был. На парковке за царской усыпальницей стояло сразу несколько приземистых шикарных автомобилей с непростыми номерами, но куда делись их пассажиры – было неясно. Наверно, совещались где-то в секретном месте. Между машин расхаживали серые вороны. Они поглядывали на меня с любопытством.

Прямо на площади, перед Монетным двором, скучали два скромных вертолета «Робинсон» и один большой, военный.

Я прошел по главной аллее, вымощенной булыжником, мимо памятника Петру, туда, где на белой скамейке сидел уродливый бронзовый заяц[3] с меня ростом. Этот заяц нагло задрал ногу на ногу и сложил пальцы буквой V – «Victory».

«Ну, погоди», – вспомнил я дедовский мультик. Присел рядом. Крепко ухватил зайца за бронзовую шею, сделал селфи и выложил в «контакт». Мгновенно получил веселенькие эмодзи от девчонок из «Эдельвейса». Но не от Лизы.

Отвлекшись на все это, я даже не заметил одинокого прохожего. То есть, потом заметил. Просто поднял глаза и увидел.

Это был старик в длинном балахоне со сложенным зонтиком, на который он опирался вместо трости. Зонтик был черный, и плащ на старике тоже черный, сильно полинявший. Полинявшей была и его прическа. Седые патлы торчали из-под широкополой шляпы того же мрачного цвета. Вдобавок у него был длинный крючковатый нос, как у сказочного колдуна, и только глаза (круглые, карие) внимательно смотрели из-под густых бровей.

– А вы тут что забыли, молодой человек? – спросил он не очень-то приветливо.

– Да так, ничего, – соврал я.

Я боролся с желанием включить гиперскорость и исчезнуть. Нет, правда. Этот старик выглядел зловеще.

– Отвечайте по существу, – потребовал он.

«А вот и нет», – решил я и перешел в гипер. Теперь я мог двигаться, а окружающий мир застыл неподвижно.

Вот только в следующее мгновение старик оказался на том же самом месте – прямо напротив меня. И как ни в чем не бывало грозил мне корявым пальцем.

– От меня не спрячешься, волчонок, – сказал он. – Давай-ка лучше назад вернемся. В старый добрый Петербург.

Я нехотя послушался. Картинка вокруг ожила, и ближняя ворона удивленно разинула клюв, увидев нас снова.

Старик тяжело опустился на скамейку. Зонтик прислонил рядом.

– Вот и ладно, – сказал он. – Теперь поговорим по-людски. Или как у вас сейчас выражаются? По-сверхлюдски, кхе-кхе.

Он говорил негромко, но к нему стоило прислушаться.

– Вы тоже умеете включать гиперскорость? – спросил я.

– Как ты сказал? Скорость? Как же, как же. Новомодное развлечение. Умею, конечно, как не уметь. Но силы, знаешь ли, уже не те. Да и кости ломит от этих ваших… метаморфоз. То ли дело раньше? Летаешь себе над городом по ночам, за порядком следишь…

– Значит, вы тоже Смотритель?

– Ну да. Только давно на пенсии. Меня Филимоном Иванычем звать. Я – местный филин. Мышей уж не ловлю… но при случае могу людишек попугать. Только не смей меня попугаем звать, – вдруг озаботился старик. – А то знаю я вас, нынешних. Никакого уважения к возрасту.

– А я – Сергей Волков, – сказал я вежливо. – Я только год как оборотень. Даже меньше.

– Не прибедняйся, – проворчал этот Филимон Иваныч. – Вижу, резвый парень. Как будто я не видел, как ты сквозь запертые ворота проник! И зайца нашего чуть не придушил. Кстати, ты не смотри, что он смирно сидит. А ну как он тоже убыстрится да и сам щелбана тебе впаяет? Бронзовым-то пальцем?

На мгновение мне показалось, что бронзовый заяц выставил вверх один палец вместо двух. Глупость, конечно. Он сидел, как истукан, и только косые глаза таращил.

– Это вы сейчас пошутили? – спросил я. – Смешно.

– А ты не шибко смейся. «Медного всадника» читал в своей школе? Думаешь, Пушкин всю эту историю из головы придумал, про ожившую статую? А вот и нет. Легкомысленный был сочинитель, а вранья не любил.

Да, оборотень-пенсионер был далеко не прост. Я пытался понять, сколько ему лет, и никак не мог определить.

– И не угадаешь, – отозвался этот Филимон Иваныч. – По правде говоря, я и сам запамятовал. Лет на полсотни могу и ошибиться. Но потрудись всё же ответить: зачем ты в нашу крепость явился? Подослал кто? Или сам сподобился?

– Ну как бы почти случайно, – опять соврал я. – Шел мимо. А у вас тут даже ворота закрыты.

– Любопытство сгубило кошку, – важно процитировал старик. – Впрочем, к волчатам-оборотням это не относится. А ворота закрыли известно почему: нынешние градоначальники распорядились. Им сейчас туристы без надобности, они сами у нас укрыться хотят.

– От черного тумана?

– Ну да. Чуют, что жареным запахло. А здесь у нас стены крепкие, места много. Вода вокруг. Мы же как-никак на острове… тьма не скоро сюда доберется… да и обиженные сограждане тоже.

– Вот как, – протянул я.

– Именно так. Его величество Петр Алексеевич знал, где крепость построить. Пригодилось, и не раз. Ты думаешь, этот туман из преисподней впервые поднимается? Ничуть не бывало. Вот, к примеру, уже на моей памяти… сто с лишним лет назад, после мировой войны… вот так же тьма сгустилась, полезла изо всех щелей, заполонила столицу, – Филимон Иванович нахмурил густые брови и вправду стал похож на филина. – И началась великая смута, каких давно не было. Повылазили кликуши, завопили наперебой: мол, зло правит миром… губит без возврата… ну да, иначе и не скажешь. Видел, как это бывает?

Я кивнул.

– Тогда что я тебе рассказываю… беда вот в чем, юноша: теперь и на нас свалилось это проклятье. И снова как снег на голову. А нас, истинных Смотрителей, осталось совсем мало…

Филимон Иваныч оперся на свой зонтик и встал.

– Пойдем со мной, волчонок, – сказал он. – Мы тебя давно ждем. Но ты и об этом знаешь, иначе бы сюда не пришел… не так ли?

– Кто это – мы? – спросил я. – Вас тут много?

– Хитрый какой. Все тебе расскажи. Сейчас познакомлю тебя кое с кем… персона важная. Да не робей, он тебя не съест. И вот что: давай-ка с тобой включим малую скорость, из виду скроемся, чтобы ваша доблестная полиция зря шашками не махала… ага, вот так.

* * *

Важный человек ждал нас на берегу, на гранитной пристани у Невских ворот. Стоял к нам спиной и смотрел из-под руки на широкую реку, на чаек, на проплывающий мимо полицейский катер.

Потом повернулся к нам. Не узнать его было трудно.

Император Петр был точь-в-точь таким, как рисуют на портретах. Высоченным, усатым, в длинном зеленом кафтане с золотыми пуговицами, в треуголке и в ботфортах. Было бы правильнее всего решить, что это актер для селфи – но я уже достаточно знал нашу фантастическую жизнь, чтобы понять: он вполне может оказаться реальным царем, хоть тот и умер триста лет назад, и удивляться тут нечему. К тому же актеры обычно бывают пониже и попроще, и от их сапог не пахнет за версту дубленой кожей.

Немного поразмыслив, я решил, что призраку в принципе все равно, в каком виде перед нами предстать, но царь – он на то и царь, чтобы уделять внимание внешним эффектам.

– А ты не рассуждай, умник, – строго сказал мне Петр. – Которые рассуждали – во-он там у меня содержались. В камерах Трубецкого бастиона.

Мы с Филимоном Иванычем переглянулись.

– Не серчайте, ваше величество, – сказал филин-оборотень. – Нынешние дети – они смелые. Гордые. Сами ведь таких любите.

– Было бы чем гордиться, – проворчал император.

– Воистину, гордыня – смертный грех, – подтвердил Филимон Иваныч. – К тому же перед лицом государя следует вид иметь подобающий. Ты ведь, юноша, стоишь сейчас перед самым первым Смотрителем этого города! А вернее сказать, и всей матушки-России!

– Бери больше! Тогда вся Европа перед нами раскланивалась. Шведа лупили в хвост и в гриву… впрочем, весёлый был швед, приятно вспомнить. Теперь и сверхлюди уже не те. Иной рядится львом, а порода-то лисья…

Я вспомнил бодрого Антона Оскаровича и его удивительный кабинет на вершине хрустальной башни. Я мог не раскрывать рта. Император и так все понял. Сурово взглянул на меня исподлобья:

– Да. Нынче другие времена, и Смотрители другие. И только зло то же самое. И ужас. И смерть.

Сказав так, он отвернулся и обратился лицом к Неве. Это было с его стороны не очень-то вежливо, но на царей не обижаются.

– Так он на самом деле умер или нет? – тихонько спросил я у Филимона Иваныча.

– Тут дело тонкое, – отвечал он. – Смотритель первого ранга не может покинуть свой пост. Поэтому… попробуй-ка уяснить, хоть это и непросто… триста лет назад преставился его величество император Петр Алексеевич. И похоронен в царской усыпальнице, чин по чину. Но как Старший Смотритель – он жив. Свой город по-прежнему охраняет. И являться время от времени может, вот как сейчас. Пусть кой-кому из нынешних это и не нравится, – тут он нехорошо прищурился. – Да только куда им до него. Он ведь у нас из оборотней старого призыва. Одно слово – орёл!

– Вот верно говоришь, – оглянулся на него Петр. – Орёл. Я бы даже сказал – буревестник…

Он щелкнул пальцами. Я удивился: прямо у понтона-пристани из ниоткуда возникла немаленькая деревянная лодка с мачтой и диковинным парусом – но пустая, без команды. Точно такую я видел в Военно-морском музее, на экскурсии в шестом классе. Лодка покачивалась у причала и словно ждала пассажиров, осталось только парус поднять. Высокая корма была покрыта красивой резьбой и позолотой. Выглядело это совершенно по-сказочному.

– Пойдем-ка прокатимся, Сергей Волков, – пригласил царь. – Раз уж ты у меня в гостях.

Я с опаской посмотрел вниз. Лодка терлась бортом о резиновые покрышки. Она даже не была привязана, но и уплывать не спешила. Эта лодка была себе на уме.

– Да ты не дрейфь, – добавил проницательный Филимон Иваныч. – Петр Алексеевич морское дело знает. Не потонем.

– Не сегодня, – заметил император.

* * *

Бот плыл по Неве, рассекая волны тупым носом, и время от времени нас троих окатывало брызгами. Пахло морем, смолой и мокрыми канатами. Порой невидимая команда ошибалась с маневром, и парус полоскался на ветру, а гик[4] угрожающе болтался туда-сюда, грозя огреть нас по башке. Тогда император сердито топорщил усы и налегал на румпель, выправляя курс. Я зябко втягивал голову в плечи. К этому винтажному волшебству было трудно привыкнуть.

Украдкой я вытащил телефон. Сеть не ловилась. Филимон Иваныч взглянул на меня строго:

– Ты туда не подглядывай. У нас тут, как говорится, и астрал зачищен… чтобы никто не подслушивал. И никто ни о чем не нашептывал.

И правда, вот уже с час в моей голове не звучали ничьи голоса. Я принадлежал сам себе. Это было приятно.

Император невесело улыбнулся.

– Да, здесь мы в безопасности, – сказал он. – Тьма наступает с окраин, но нам она не страшна. Мы – в сердце моего Петербурга. Здесь я первый строитель и первый Смотритель. Чтоб ты знал, мальчик: никто из врагов никогда не входил в мою крепость, никто и не войдет. Ты-то ведь не враг?

Порыв ветра налетел и чуть не опрокинул тяжелый бот – от неожиданности я скатился на самое дно и там ухватился за какую-то веревку.

– Приводись, ч-черт, – непонятно скомандовал царь. Матросы-невидимки слегка отпустили парус, и стало спокойнее. Но и лодка потеряла ход.

Я выполз со дна наверх, прислонился к борту и огляделся.

Мы подплывали к Зимнему дворцу. Солнечные блики плясали на воде. Вся широкая Нева от моста до моста была свободна. Прогулочные теплоходы жались к причалам: сегодня был не лучший день для экскурсий.

Вот полицейский катер с мигалками несколько заторможенно проследовал обратно в сторону залива, не обратив на нас никакого внимания.

– Ишь, разъездились, – сказал про это Филимон Иваныч. – Чуют неладное. Только ведь все впустую.

– Ты прав, – отвечал Петр. – Полиция против этого зла не поможет.

– А что поможет? – спросил я.

– Вера в победу, мой мальчик. Отвага и твердость духа. Только это нам и осталось. Конечно, если ты не трус и предатель…

Наверно, я побледнел. А император взглянул на меня со всей строгостью:

– Теперь признайся наконец, Сергей Волков, кто тебя послал и зачем? Не тот ли сумасшедший паяц, что примерял давеча царскую корону, дабы меня позлить? Король Флориан – так он себя называл, если я не ошибаюсь? Пришлось немного остудить его пыл. Но, как видим, он не угомонился?

– Он хотел говорить с вами, – сказал я.

– Могу себе представить. Но вот хочу ли я говорить с ним?

– Он просил передать: у него к вам есть предложение.

– Руки и сердца? Ах он, старый проказник.

– Он готов встретиться, где скажете, – терпеливо продолжал я. – В любое время.

– Здесь и сейчас? Согласен. Чего тянуть-то.

Я подумал, что он опять шутит, но царь был серьезен. Он вытащил из кармана короткую медную подзорную трубу и смотрел на эрмитажную пристань. Но и невооруженным глазом я видел стоявшую там знакомую долговязую фигуру. Поодаль на набережной дежурил длинный черный внедорожник господина Смирре.

– Смотри-ка, наш кайзер тут как тут, – сказал Петр. – Ну что же, потолкуем.

Флориан Штарк (в своем любимом нацистском мундире) стоял на берегу и старался выглядеть спокойным. Я достаточно его знал, чтобы понять, каких усилий это ему стоит.

Лодка довольно ловко пришвартовалась прямо к ступенькам пристани, и царь Петр взошел на гранитные плиты набережной. Я из любопытства вылез тоже и встал в сторонке.

Гройль снял фуражку и учтиво поклонился. Император ответил тем же. Нет, эти двое и не думали обниматься и хлопать друг друга по плечу. Но и вцепляться в горло пока не собирались.

– Вы – доктор Флориан Штарк? – спросил Петр. – Полагаю, мое имя вам известно. Чем обязан… столь неожиданным визитом?

– Откладывать мой визит не имело смысла, – сказал Гройль. – Еще немного, и у вас не осталось бы выбора. Между тем ставить партнера в безвыходное положение – невежливо.

– Не понимаю, о чем вы.

– Прежде всего – о ситуации на фронте. Вы окружены, и у вас нет шансов вырваться из блокады, уважаемый Петр Алексеевич. Как опытный Смотритель, вы должны это понимать. Под вашим контролем остался жалкий клочок земли и моря, да и то до тех пор, пока мне не надоест эта благотворительность.

– Вы слишком много на себя берете, доктор Флориан, – сказал император. – Еще ни разу мой город не был захвачен ни с суши, ни с моря, ни с воздуха.

– Всегда приятно оказаться первым. Первым, кто это сделает.

– Не забывайтесь. Был уже один такой наглец, еще в прошлом веке. Тоже пытался ухватить кусок не по зубам. Взял город в осаду… ну, да и его крепко осадили. Кажется, вы были знакомы?

– Шапочно, – признал Гройль. – Я сделал выводы из той истории. Сегодня все происходит по-другому, и методы у нас более действенные. Собственно, Петербург уже захвачен изнутри. Если сегодня каждый второй житель готов выйти на улицу, чтобы жечь и крушить, а остальные сидят по домам и трясутся от страха, не означает ли это, что никакая внешняя оборона не имеет смысла?

– Вы преувеличиваете.

– Ничуть. Мы действуем исключительно тонко. Сверхлюди новой эры научились высвобождать концентрированное зло, накопленное за много поколений. Скажу без ложной скромности, отчасти это и моя заслуга… как первооткрывателя.

– Это вы про черный туман? Я наслышан о нем. Нам он не грозит.

Гройль взглянул на Петра и неожиданно улыбнулся:

– Тут вы неожиданно правы. Туман – это красивая картинка. Вроде цветного дыма, который выпускают самолеты на авиашоу, знаете? Может, видели из своей Петропавловки? Не-ет, дорогой мой Петр. Настоящее зло невидимо и неощутимо. Правда, от этого оно не перестает быть убедительным.

– Меня вы не убедили.

– Просто вы – оборотень старой закваски. В упрямстве вам не откажешь. Я и сам такой, что греха таить. Так вот: черный туман нужен только вначале, чтобы напугать легковерных простаков… или нынешних трусливых Смотрителей… ну, а дальше зло легко расходится по миру, как ударная волна от взрыва. Передается от одного к другому, наподобие чумы. И люди превращаются в зверей. Конечно, кроме тех, кто и так наполовину был зверем… с кого все и начиналось… повторяю, я не преувеличиваю свои заслуги. Но я старался.

– Зря старались. Любая чума рано или поздно проходит. Сколько раз уже так было.

– Ох уж мне эти олдфаги, – воскликнул Флориан (император вскинул брови, но промолчал). – Они ценят только прошлый опыт и даже вообразить не могут ничего нового. Стоило наблюдать при жизни столько революций!

– Ближе к делу, – поторопил Петр. – Твое предложение?

– Мы уже на ты? Я рад. Итак, ты прекращаешь сопротивление. Выходишь из игры. Памятуя о твоих заслугах, я оставляю тебе пост Почетного Смотрителя. Будешь жить в своей крепости, присматривать за порядком в городе. Чистоту наводить, убирать всякую падаль… на первых порах это будет особенно актуально. Увы, население сильно поредеет. Наших безмозглых пехотинцев – Кромешных – я отправлю в боевой поход, откуда они не вернутся, как и было задумано. Кто-то из горожан успеет сбежать, кто-то подохнет от голода… выживут самые умные и хитрые. В общем-то, как всегда. Скажи, дорогой мой Петр, слыхал ли ты что-нибудь о естественном отборе?

– И слышать не хочу, – император потемнел лицом, даже усы у него отчего-то повисли. – Ты мне полгорода погубить вздумал, чертов доктор? Ты в своем уме?

– Значит, не слыхал, – деланно огорчился Флориан. – Я поясню. В будущее возьмут не всех. Большинство упертых стариков останется за бортом. В новом городе будут жить молодые и сильные, – тут он ткнул пальцем в мою сторону, и я даже зажмурился. – Из них мы построим новое общество. Тьма станет нашей религией. Ну, а после нашей победы тьма засверкает новыми красками – и незаметно превратится в самый настоящий свет… мир в очередной раз перевернется, только в этот раз мы окажемся на вершине. Ты знаешь, Петер, я формулировал это столько раз, что мне и самому надоело повторяться. Просто поверь на слово.

– Не верю ни единому слову, – сказал Петр. – Ты сумасшедший. Ты одержим жаждой власти.

– Странно слышать это от бывшего императора. Кажется, при жизни ты не особенно церемонился с подданными. Только вспомни, на чьих косточках построен этот город?

– Да, я небезгрешен. И я порой бывал жестоким. Но я хотя бы не призывал на помощь древнюю тьму из преисподней, Флориан. Как ты решился на это? Как ты посмел?

– Потому что могу, – ответил Гройль с усмешкой. – И потом, не забывай: все мы, оборотни – порождение этой тьмы. И ты, и я. И этот мальчик. И твой старый друг, что сидит вон там в лодке и смотрит на нас совиными глазами. Земля неохотно рождает святых, и ангелы здесь рано теряют крылья… карьера демона куда перспективнее. Наш мир темен и жесток, и ты, как Старший Смотритель, знаешь это не хуже меня.

– Тогда слушай, что я скажу тебе, как Старший Смотритель. Ты лжешь и лукавишь, самозваный доктор Флориан Штарк. Ну да, мы родились во мраке и приняли обличье демонов, бесстрашных и беспощадных. Почему же тогда одни приняли тьму, как должное, а другие – все еще смотрят в небо… с неизъяснимой надеждой? Взгляни-ка на золотой шпиль над моей крепостью и на ангела, летящего над городом. Когда-то я велел поставить его выше всех куполов и крыш. Как ты думаешь, кто он? Куда летит? С кем он говорит там, среди облаков, и о чем просит? Тучи сгущаются, Флориан, но ты не сможешь погасить солнце. Высшие силы вспомнят о нас. Зло не вечно.

– Красиво излагаешь, – проворчал Гройль, но на шпиль все же посмотрел. – И фигурка красивая. Это оттуда твои лазеры бьют? Мощно, ничего не скажешь. Да только есть теперь небоскребы и повыше. Твое время прошло, гражданин император. Твой народ разбежался. Твои любимые Высшие тебе не помогут. Просто не заметят. А Главным Смотрителем буду я сам.

– Этому не бывать, – твердо сказал Петр.

– Это будет. Ты меня не остановишь. Ты стареешь и слабеешь. Скоро совсем не сможешь кусаться, как та кобра из сказки, что пережила свой яд.

– На себя посмотри, сказочник, – обозлился царь. – Пес смердящий.

– Ага! Наконец-то тебя проняло! Ну, погоди у меня…

То, что произошло дальше, было и страшно и весело одновременно. Гройль подпрыгнул на месте и превратился в адского волка. Его глаза сверкали, а шерсть на загривке стояла дыбом от злости. Только и император-призрак не остался в долгу! Он раскинул руки в стороны, как гимнаст в цирке, и в одно мгновение обернулся огромной и грозной птицей с черным оперением и желтым крючковатым клювом.

Орел, конечно, не был двуглавым. У него была обычная орлиная голова и круглые зоркие глаза. Только ростом он превосходил и меня в человечьем образе, и Гройля – в волчьем. Если бы ему вздумалось раскинуть крылья, он мог бы обнять десятерых.

Вот орел-император переступил с лапы на лапу, и железные когти высекли несколько искр из гранитной мостовой.

– Бер-регись, – проклекотал он весьма отчетливо.

– Да пошел ты, – отозвался Гройль.

И началась драка, каких я не видел ни разу в жизни! Птица и зверь сцепились намертво. Клочья шерсти и черные перья летели по ветру. Орел клевал и драл когтями волка, а тот пытался дотянуться челюстями до орлиной шеи. На пару секунд мне показалось, что я застыл во времени – настолько быстрыми были их движения. Быстрыми и точными. Иногда они словно зависали на долю секунды, выбирая следующий ход, и тогда это было до странного похоже на книгу с картинками, вроде боевых маньхуа из какого-нибудь Гонконга.

Филимон Иваныч выбрался из лодки и встал рядом со мной, опираясь на свой зонтик. Из внедорожника вышел и водитель Алексей. Захлопнул за собой дверцу. Фары мигнули.

– Нихрена себе, – сказал он, подойдя поближе. – Послать шефу видео, так он не поверит. Скажет, у сына в тиктоке подсмотрел.

Он действительно вытащил телефон и попробовал снимать все происходящее. Но битва завершилась так же быстро, как и началась. Быстро и неожиданно.

На последних кадрах, что мы увидели, гигантский орел вцепился когтями в волчью спину, взмахнул крыльями и взмыл вместе со своей ношей в воздух (невысоко, всего-то метров на пять). Оторвавшись от земли, волк-оборотень потерял изрядную часть своей силы. Он даже не трепыхался. Поджал хвост и нелепо растопырил длинные лапы, как никогда похожие на костыли.

И тогда орел сбросил его в реку.

Плюх! Гройль погрузился с головой, но тотчас же вынырнул. Остроухая голова торчала над водой, как почерневшая болотная коряга. Глаза потухли, но от этого стало еще страшнее. Он подплыл к гранитным ступенькам. Вскарабкался на пристань, сопя и отдуваясь. По-собачьи отряхнулся. И стал человеком.

– С легким паром, – громко пожелал Филимон Иваныч.

– Заткнись, холоп…

Царь Петр уже давно стоял на берегу, скрестив руки на груди. Его зеленый кафтан был совершенно сухим, золотые пуговицы блестели на солнце. Я заметил, что к треуголке он успел прикрепить длинное блестящее перо – наверно, орлиное.

– Так будет с каждым отступником, – сказал он глухо. – Уяснил?

Вместо ответа Гройль выругался не по-русски. Я посмотрел на него с опаской.

– Чего пялишься? – он шагнул ко мне и грубо схватил за руку. – Не в цирке! А ну, поехали домой.

И он зашагал к своей машине. Водитель Леха поспешил следом. Мне ничего не оставалось, как пойти за ними.

Ну да. Ничего другого не оставалось.

Отворив дверцу, я все же обернулся. Император смотрел мне вслед и загадочно улыбался. Филимон Иваныч приподнял свой зонтик, будто салютовал. Затем оба – вместе с их волшебной лодкой – растворились в воздухе.

Глава 8. Беглецы

Мы вернулись на базу в Костяной Бор только к вечеру. Пока ехали по просеке через лес, меня чуть не стошнило в этом чертовом джипе. Я был совершенно измотан. Забрался в свой вагончик и проспал часов до двух следующего дня.

Когда я проснулся, на столе лежала записка:

Не спи, герой, а то замерзнешь.

Уезжаю по делам. Пока развлекайся. Далеко не уходи. Вернусь, поговорим как следует.

Будь здоров. Ты мне пригодишься. Теперь уже скоро.

Доктор Флориан

Над последней фразой я призадумался. Правда, ненадолго.

В дверь постучались. Я открыл. На ступеньках переминался мой помощник Дан. В мятой куртке и спортивных штанах, но красиво причесанный. Даник Алешковский был не так прост, хотя и старался изо всех сил выглядеть гопником.

– Прости, что разбудил, командир, – сказал он. – У меня хорошая новость. А может, плохая, не знаю. У нас в лагере новенькая. Очень симпатичная. Со всеми уже перезнакомилась.

За его спиной что-то происходило. Пока я спал, девочки развели костер на поляне и, кажется, затеяли пить чай из медного чайника, как когда-то в Чернолесье.

Рыженькая девчонка у костра обернулась, и я узнал Лизу.

Она смотрела в мою сторону. Потом опустила голову. Другие девочки стали что-то ей говорить, смеясь и толкаясь, и она отвечала тем же.

– Мы знакомы, – сказал я, чтоб Дан не сильно гордился.

– Понял. Сорян. В общем, у нее такой реальный самоходный дом на колесах, не то, что наши прицепы. С местом для водителя и душевой кабиной. Я подумал: даже если ты оборотень, хорошо иметь папашу-олигарха…

Он рассказывал еще что-то, я слушал вполуха. Интересно, думал я, как Антону Оскаровичу удалось затащить гордую Лизу в наше логово?

– Такое дело, командир, – начал Дан смущенно. – Не хочу, чтоб меня за крысу держали. Но я узнал тут кое-что. Федор с этой Лизой собирается всерьез замутить. Очень хочет. Да и другие пацаны тоже хотели бы.

Ага, подумал я. Теперь он ждет, что же я сделаю. И они все ждут.

– Ты хочешь узнать, не забыл ли я, что эта тема в лагере запрещена? – спросил я.

– Ну-у…

– Ты хочешь мне напомнить, что в «Эдельвейсе» только я решаю, что кому можно, а что нельзя?

– Конечно, только ты, командир.

– Или ты хочешь, чтоб я тебе тоже разрешил… всякое такое?

– Да, – выпалил Дан.

– Вот я кому-то хвост оборву, – пригрозил я. – Насмотрелись в Питере порнухи.

Потом я вспомнил, что и сам стою перед ним в одних трусах. И чуть не рассмеялся.

– Ладно. Свободен, – сказал я.

Он ушел. Я не торопясь помылся. Натянул джинсы и свежую футболку. Почему-то мне вспомнилось, как у Германа в усадьбе ручной ворон Карл то и дело садился мне на плечо и своими когтями так продирал ткань рубашки, что ее приходилось выбрасывать. «Жрать», – командовал ворон. А иной раз приносил в клюве что-нибудь съестное… как в далеком детстве.

Что они там делают без меня, подумал я с неожиданной грустью. Но тут же эта мысль улетучилась, будто внезапно включилась блокировка моей памяти. Несколько минут я размышлял, почему так происходит, но потом забыл и об этом. Зато жрать действительно захотелось.

Я разогрел в микроволновке сосиски. Налил в кружку кофе из кофе-машины. Ел и вспоминал про наш последний завтрак с кузиной Вероникой. Если вы помните, с ней мы тоже как-то глупо попрощались. Но иногда обменивались сообщениями. Ее ответы звучали странно, что на нее было непохоже. Вероятно, ее полоумный друг Маркес сидел рядом и слушал, что она мне отвечает.

Вы видите: сейчас я рассказываю о чем угодно. Только не о том, почему я не спешил объясняться с рыженькой девушкой, что сидела там, у костра. И наверняка думала обо мне. То есть, почему наверняка?

Я знал, о чем она думает.

Мне не требовалось даже получать сообщения на телефон. В дверь снова постучали.

– Открыто, – сказал я, отложив вилку.

Лиза стояла на пороге. Я забыл сказать: тем утром на ней не было ни готского плаща, ни алой банданы. Она была одета в длинную холщовую рубашку с пуговичками, совсем как у тех колдуний в Черном Лесу. Уж не знаю, кто ее надоумил сделать так, чтобы при виде ее платья мое сердце забилось часто-часто, но случилось именно это.

– Привет, – сказала Лиза.

Я не двинулся с места и даже не ответил. Только облизнул губы.

– Ты извини, что я вот так, – сказала Лиза. – Мы с отцом решили… что мне надо сюда приехать.

Я ничего не понимал.

– А что случилось? – спросил я.

– Ну… отец просил тебе передать… что ты в опасности. Это он так сказал.

– Антон Оскарович так сказал?

– Да. По большому секрету от доктора Флориана. И он попросил меня за тобой присматривать. Сказал, что теперь очередь принцессы… спасать своего принца…

– От чего спасать?

– Флориан что-то задумал. Что-то плохое для тебя. Что-то страшное. Отец не знает точно. Но он же хитрый, он все заранее чувствует. Это у нас… семейное.

– Я понимаю. Но мы же обо всем договорились с Флорианом… ну, то есть… я же ему нужен?

– Отец про это тоже помнит. Он сказал, что каждый договор надо читать очень внимательно, перед тем как подписывать. Особенно то, что написано в конце мелкими буквами.

– А что мне делать, твой папа не сказал?

– Уходить отсюда.

– Это он так сказал? Или ты?

Как вы знаете, рыжие быстро краснеют. Но и бледнеют быстро. Вот и Лиза сделалась вдруг бледной, и я знал, почему. Потому что она не могла мне соврать. Хотя и хотела.

– Это я, – сказала она. – Мне вообще все это не нравится. Я не хочу здесь быть, с этими волками. Не хочу больше быть оборотнем. Не хочу, чтобы ты им был.

– Почему, – спросил я. – Это же круто. Разве нет?

– Нет. Я ненавижу эту тьму. Ненавижу, что мы такими стали. Мы превращаемся в чудовищ. Таких же, как они. Как все взрослые. Ты разве не видишь?

– А я думал, тебе нравится, – сказал я. – У тебя даже бандана была с черепами.

– Это я надела, чтобы ты оценил. Никогда не любила чернуху.

Я пожал плечами:

– Думаешь, я люблю? Но вспомни Кромешных. Если темныша не убить, он убьет тебя.

– Они не виноваты. Они уже не могут выбирать, какими им быть. А мы можем.

Я слушал и удивлялся. Лиза как будто стала гораздо взрослее за те дни, что мы с ней не виделись. Взрослее и умнее.

Умнее меня.

Вдруг я понял, что отчаянно хочу с ней помириться. И чтобы все стало как раньше. Только не знаю, с чего начать.

– Хочешь кофе? – спросил я. – И сосиски еще остались. Очень вкусные.

(Со мной бы такое сработало).

– Не надо, – сказала Лиза, оглянувшись на дверь. – Я пойду. Иначе все подумают, что я…

– Ты можешь наплевать на то, что они подумают, – ответил я жестко. – Здесь я решаю.

– Тебе так только кажется. Они тебя не послушают. Они тебя ненавидят. Если бы не директор, они бы тебя порвали на куски.

Мне было досадно, что она так говорит. Но обижаться на правду не имело смысла.

– А ты? – спросил я. – Ты меня тоже ненавидишь?

Она смешно наморщила нос:

– Я пыталась. У меня не получилось.

Я шагнул было к ней, но Лиза покачала головой:

– Не надо… в «Эдельвейсе» и без меня много девчонок… ты сперва разберись, что тебе важнее.

– Ты о чем вообще? – всполошился я. – У нас же с ними ничего…

Она даже не захотела знать, вру я или нет, хотя вру я всегда неумело, и спалить меня не составляет никакого труда, тем более что я часто выгляжу виноватым, даже если ни в чем не виноват. Пока я краснел, дверь за ней захлопнулась.

* * *

Я долго размышлял над тем, что делать дальше. И ничего не придумал.

Ближе к вечеру зачем-то отправился в лес, хотя директор и запретил. А может, именно поэтому.

Я шел по просеке и слушал перекличку птиц. Им-то, птицам, было до меня все равно. У них были дела поважнее наших. Кажется, они искали себе подружек и заранее строили гнезда.

А я вот даже и не знал, чего я ищу.

Теперь я понимал, почему Гройль выбрал для лагеря именно этот глухой и мрачный лес. Тьма здесь не рассеивалась никогда. Даже днем она клубилась под высокими разлапистыми елками. Протекала ручейками по оврагам. Если бы, конечно, нашелся кто-то, кто мог это видеть. Но лес был пуст.

Точнее, не совсем так.

Костяной Бор был наполнен людьми. Только мертвыми. Лишенными имен и забытыми.

Я уже умел это чувствовать. Уроки Флориана Штарка, выпускника таинственной школы «Анненэрбе», не прошли даром.

Мертвые были везде. Все они погибли давно, в последнюю мировую войну. Окопы, где они нашли свою смерть, давно сравнялись с землей. Их винтовки заржавели и рассыпались в прах. Сквозь их кости проросли корни громадных елок и сосен.

Но их тени оставались здесь. Куда им было деться? Никто не принес цветов на их могилы ни разу за все эти долгие годы – только скромные ландыши по весне расцветали на полянах. Если их и искали, то где-то далеко отсюда. Историки потеряли их след, и даже черные копатели прошли мимо. Им просто не повезло. И еще что-то чувствовал я, но пока не мог идентифицировать. Что-то нехорошее.

«Измена, – как будто в ответ зажглось в моей голове. – Нас считают предателями. Но мы же не такие».

«А какие вы?» – чуть не спросил я вслух.

Остановился. Прислонился спиной к толстому стволу березы. Это было спонтанным движением, но принесло сумасшедший результат. Клянусь, я изобрел это сам.

Теперь я мог понимать этих мертвецов. Старое дерево превратилось в антенну, которая ретранслировала их голоса.

«Ты нас слышишь? – удивились они. – Ты можешь нас слышать? Кто ты? Откуда ты здесь взялся? Не молчи, не молчи, пожалуйста… не уходи…»

«Я Сергей, – ответил я. – Из Питера».

И тут моя голова как будто взорвалась – они заговорили все одновременно, радостно и возбужденно, они перебивали друг друга, хотя я мог различать их голоса даже лучше, чем если бы говорили вслух:

«Свой, значит! Ур-ра!»

«Здравствуй, здравствуй, Серега. Сам-то не служил? Годами не вышел?»

«Привет тебе от бойцов Второй ударной армии».

«Бывших бойцов. Но ты не боись, мы хоть и мертвые, но не злые».

«Так ты из Питера? Значит, не сдали Ленинград? Слава богу».

«Немцев куда дели? Прогнали все-таки?»

«Ты в каком районе жил? Я на Васильевском. Пацанов из Гавани все боялись».

«Ой, да что ты сразу лезешь со своей Гаванью. Я вообще с Одессы, и я же молчу».

«Ты нам скажи, товарищ Сталин жив? Он в Москве? Нам бы с ним связаться».

«А Гитлер? Сдох, паскуда?»

«Второй фронт открыли?»

«И еще скажи, может, знаешь – куда наш командарм пропал героический? Правда в плен сдался, или фрицы всё набрехали?»

«Эй, ну что ты замолчал… испугался, что ли? Сережка, дружище… не молчи, пожалуйста. Поговори с нами».

Я смутился.

«Вы не обижайтесь, – сказал я. – Но я и половины не знаю, о чем вы спрашиваете».

«Скажи что знаешь».

Я припомнил школьные уроки истории. Объяснил им про Сталина и Гитлера. Немножко про Петербург. И даже про Одессу. Рассказывать долго не пришлось, достаточно было просто припомнить.

«С ума сойти», – отозвалось сразу несколько голосов.

«Кстати, как вашего командарма звали?» – спросил я.

«Власов», – сказали солдаты хором.

Про такого человека я ничего не знал. Достал телефон. Забил фамилию в поисковик. Сперва я удивился тому, что прочитал, потом мне стало противно.

В нескольких фразах я пересказал своим собеседникам историю генерала-изменника. Голоса зашумели возмущенно. В выражениях не стеснялись. Наконец, кто-то из них – наверняка их старший – снова обратился ко мне:

«Вот спасибо, Серега. Теперь многое стало понятно. Мы-то в лесу газет не читаем. Одно неясно, ты уж прости. Откуда ты сам тут взялся? Как ты с нами разговаривать можешь? До тебя ведь никто не пытался даже. Кто ты на самом деле?»

«Я?»

Мой язык как будто прилип к небу. Что было довольно странно, если учесть, что мне и не надо было ничего произносить вслух. Просто в этот самый момент мне пришло в голову, что я и сам до конца не понимаю, кто я такой, и никогда не понимал. Вдобавок в этой самой голове и без того теснилось сразу не меньше десятка мыслей, не все из которых были мои собственные. Поэтому я молчал.

Этот чел сказал за меня:

«Ты вхож в темный мир? Ты оборотень?»

Я кивнул.

«Ну конечно. Как я сразу не догадался. Ну, тогда… ты не удивишься, если увидишь».

«Что увижу?»

Он не ответил. Да и другие голоса тоже, как по команде, умолкли.

Зато между деревьев появилась призрачная фигура – светловолосый мужик в старой советской военной форме, без погон, но в фуражке со звездой. Когда он приблизился, я смог рассмотреть знаки на его петлицах: два красных кубика и еще какая-то кнопка с перекрещенными ружьями. Наверно, это был офицер, хотя и не самый главный.

– Лейтенант Лиходей, – представился он. – Лиходей – фамилия такая. Лейтенант – звание. Оборотень – профессия. Смотри не перепутай.

– Сергей Волков, – сказал я. И зачем-то добавил: – Командир отряда.

Этот Лиходей подал мне ладонь, широкую, как лопата. Странно: рука лейтенанта была не такой холодной, как у старого нациста Хельмута. Тот же из болота вылез, вспомнил я, поэтому и отмороженный. Наш явно поживее.

– Командир отряда, значит, – сказал Лиходей. – Так вас тут много, волчат?

– Ну да. Целый лагерь. Есть сверхволки. Есть и лисы.

Лейтенант Лиходей кивнул. Зачем-то приподнял свою фуражку и причесал пятерней соломенные волосы.

– А я вот в Смотрители готовился, – сказал он. – Перед самой войной на второй уровень успел выйти. Мог волком оборачиваться, а мог и медведем.

– Вы прямо как мой дед, – сказал я. – Он тоже Смотритель.

– Ну а что. Порядок такой. Говорят, на третьем уровне вообще кем хочешь можно перекидываться, хоть мышкой, хоть слоном… – он широко развел руками, показал. – У нас, кстати, тоже свой лагерь был, в Крыму. Туда со всего союза собирали пионеров. Иностранцев приглашали для обмена опытом. Даже китайцы приезжали. Те, правда, норовили в крылатых змеев превращаться… летали, девчонок пугали… одним словом, весело было в «Артеке». А ваш лагерь как называется?

– «Эдельвейс».

– Слово-то вроде как немецкое. Ну да ладно. Ты мне лучше скажи, может, ты знаешь: с чего бы это наши соседи-фрицы в последнее время на выход засобирались? Ну, гитлеровцы мертвые? Лежали-лежали в болоте, мы уж к ним привыкли, а тут уходить стали один за другим? И не говорят, куда.

– Тьма снова поднимается, – сказал я. – Наш директор говорит – скоро новая война будет.

– Директор так говорит? А кто у вас директор?

– Доктор Флориан Штарк. Вервольф. Довольно старый. Он и вашу войну помнит.

– Фло-ориан? – повторил лейтенант. – Погоди. Уж не тот ли Флёрик Старкевич, что с нами в «Артеке» был? В старшем отряде оборотней? Дай бог памяти, в тридцать пятом году?

– Да, это его фамилия, – подтвердил я.

– Помню я его. Странный был парнишка. Гордый и заносчивый. Все про какого-то Ницше твердил да про сверхлюдей. Человек человеку волк, – это он так говорил. Мы ему как-то раз темную устроили, прямо в палате, чтоб от коллектива не отрывался… так он после этого с нами не разговаривал до конца смены. Но злобу затаил. Потом вырос. В тридцать девятом, говорят, в Белостоке через границу перебежал и к немцам переметнулся. Вернулся уже в сорок первом, с оккупантами. Новую власть консультировал. В карательных операциях участвовал. Говорят, искал нас повсюду. А может, и сейчас ищет.

Я уже ничему не удивлялся. Просто слушал.

К тому же вокруг становилось все интереснее.

Далеко в лесу маячило еще несколько призрачных фигур. Они возникали как бы ниоткуда, медленно выходили на просеку, брели прочь и исчезали в тумане. До меня донеслись противные звуки губной гармошки.

Лейтенант сплюнул в сторону.

– Не наши, – сказал он. – Фрицы, из мотопехоты. Из пепла восстали, мать их. Они тут с сорок четвертого. Я ж говорю, целый батальон уже набрался. И куда только прут?

– Это Штарк их собирает, – отвечал я угрюмо. – И этот… Хельмут Шварценегер.

– А ты, значит, им помогаешь?

Нет уж. Я никогда не смог бы ему признаться, что это так. Мне было стыдно. Лейтенант Лиходей был совсем не похож на того штандартенфюрера. Он был небритый, нестриженый и в нечищенных сапогах. Говорил грубовато, держал руки в карманах и иногда беззлобно ругался, как мой дед. Он был свой, только и всего.

Поэтому и врать ему не хотелось.

– Я сам по себе, – сказал я.

– Вот и правильно. А то я уж подумал… может, ты тоже… как генерал Власов… на ту сторону переметнулся? Поверил гадам? Уговаривать они умеют. Помню, нас в окружении чуть не каждый день листовками закидывали. Агитировали. Сдавайтесь, мол, и будет вам счастье. Кормежка от пуза, баня по субботам и прочие прелести… вы только командиров да политруков нам выдайте, а фюрер вам все грехи спишет… ну ладно, мои парни этими листовками подтирались. Но кто-то ведь и читал.

Наверно, я начал краснеть.

– Сейчас все не так просто, как в ваше время было, – сказал я. – Тьма ко всем пришла. Одновременно.

– Не бывает так. Это тебя обманули. Кому-то это выгодно, будь уверен. Опять кто-то в мутной воде рыбку ловит.

– Флориан? – спросил я.

– Ну да. Хотя думаю, что он в этом деле тоже не главный. Так, вроде кочегара, который уголь в топку подкидывает. Когда котел рванет, ему тоже мало не покажется.

– А кто же тогда главный?

– Если бы знать, Серега. Узнать бы, кто с нами во все эти игры играет, да сказать ему пару ласковых…

Тут лейтенант замолчал. Почесал под мышкой.

– Как бы то ни было, – сказал он, – а делать что-то надо. Нашим тоже давно пора собраться. Питер опять в блокаде, а мы в лесу отлёживаемся? Так не пойдет. Пора вставать. Глядишь, еще сумеем навалять всяким говнюкам, а?

Он посмотрел вслед уходящим немцам.

– Вот только кто бы нас… организовал, – продолжал он. – Мы же советские люди, хоть и призраки. Без руководства вперед вылезать стесняемся… а с командующим армией сам знаешь, что случилось. Кто нам теперь приказ отдаст?

Я замялся. И тут кто-то произнес – мне показалось, совсем рядом:

– Ну, я могу.

Мы оба повернулись в ту сторону, откуда раздался голос. Рыженькая Лиза стояла на пригорке, среди берез, в джинсах и длинном черном плаще (в том самом, что был на ней в день нашего знакомства). Стояла и насмешливо смотрела на нас.

Нет, она не боялась мертвецов. И уж точно ничего не стеснялась.

– Это что еще за явление? – удивился лейтенант Лиходей. – Девочка, ты кто?

– Сами вы явление, – отвечала Лиза сердито. – Меня Елизаветой зовут. И мой отец – Антон Смирре, уполномоченный Смотритель. Он работает в головном офисе в Петербурге.

– Где-где? Ну ладно, неважно, – лейтенант был впечатлен. – Если твой папа – Смотритель по Питеру… этого достаточно. Должность высокая. От его имени и скомандуешь. Тебя послушают. Если честно, заждались уже. Давай, труби общий сбор, как горнисты в пионерлагере, знаешь?

– Эммм, – тут Лиза все же немножко смутилась. – У нас нет горна.

– Да я пошутил. Не надо никуда трубить. Только зайцев распугаешь. Я тебе лучше другую штуку дам… у фрицев – гармошки, ну да и у нас кой-чего найдется…

На его ладони лежала латунная гильза от винтовочного патрона.

– Посвисти в нее, – сказал лейтенант. – Умеешь?

Лиза помотала головой. Лиходей поднес гильзу к губам вертикально, как зажигалку. Резко дунул. Раздался противный свист.

– На, держи, – сказал он. – Вот так просигналишь, все наши солдаты и поднимутся.

– Прямо сейчас?

– Да когда скажешь. Когда помощь нужна будет, тогда и позови. Мы и за тыщу верст услышим.

Лиза вертела гильзу в руках.

– Так что вы, ребята, про нас не забывайте, – сказал лейтенант Лиходей. – Мы ждать сигнала будем. Все наши бойцы. Мы еще всем покажем, кто был изменник, кто нет… – тут он как-то совсем не по-мертвецки сверкнул глазами. – А Флёрику Старкевичу горячий привет передайте, если доведется встретиться. И скажите, что мы ему еще одну тёмную запросто обеспечим. За нами не заржавеет.

Он учтиво пожал Лизе руку (я удивился). Меня просто приобнял по-дружески. Пошел прочь в свой лес и скрылся между соснами.

Лиза дождалась, пока он отойдет подальше. Повернулась ко мне и сказала важно:

– Должна же быть у принца с принцессой своя армия.

В сиреневом сумраке я нашел ее ладошку и сжал в своей ладони.

– Ой, что это там, – сказал я.

– Как что? Волшебный артефакт, – сказала Лиза. – Обожаю фэнтези.

И она спрятала позеленевшую гильзу в кармашек джинсов.

* * *

Мы возвращались в лагерь вдвоем, держась за руки. Ну да, перед этим случилось много волшебного, но подробностей я вам не расскажу, хотя, наверно, вам больше всего хотелось бы их знать.

Мы помирились. Этого достаточно.

Вместо всяких красивостей я приведу вам скучную справку о том, как ведут себя молодые оборотни, если один влюбляется в другого. Самое время, вы не находите?

Ну да, они гоняются по темнеющему лесу, не разбирая дороги, и прыгают, и валяются на мокрой траве, и отдыхают рядышком, прижавшись друг к другу, и все это им ужасно нравится. Но им этого мало. Пусть и не сразу, но они понимают, что им хочется заниматься тем же, чем занимаются в таких случаях люди. Тем же… и так же. То есть по-настоящему.

Чаще всего им это запрещают. Ведь по-человечески они еще дети.

Прошлым летом я, смущаясь, спросил об этом у своего деда Германа. Кстати, он не стал поднимать меня на смех.

«Твой отец заинтересовался тем же вопросом лет в шестнадцать», – сообщил он.

«А чего так позд…» – спросил я, но остановился и слегка покраснел.

«Ну не всем же быть сверхбыстрыми. Матвей все больше историей увлекался, а не девчонками».

«А как же мама?» – спросил я.

«Ну, это другое. У них была такая школьная любовь. Ночные разговоры по телефону… стихи, песни, белые розы…»

Я вспомнил старый розовый куст в нашем дворе.

«Но ведь отец был оборотнем, – сказал я. – А мама нет».

«И что тебя удивляет?»

«Значит, оборотни размножаются… как люди?»

«По-другому и не получается, – ответил Герман совершенно серьезно. – Иначе бы мы давно вымерли. Потому что не смогли бы найти себе пару. Нас мало. И не так-то просто закадрить девчонку-оборотня, да так, чтобы ты ей тоже понравился. Знаешь, какие они кусачие?»

«Знаю», – сболтнул я, не подумав.

«Поэтому с человеческими девчонками у оборотней даже лучше выходит. И детишки получаются прекрасные, пусть даже и полукровки. Ген оборотня, чтоб ты знал, доминантный… рано или поздно он проявляется. Ты сам – лучшее тому доказательство».

Тогда я спросил набрался наглости и спросил о самом важном:

«Скажи, дед… а вот когда в первый раз… у нас с девочками все сразу нормально получается?»

Герман отвесил мне легкий подзатыльник. Но потом сказал почти совсем серьезно:

– Это смотря что нормальным считать. Свой-то первый раз я… почти и не запомнил, – тут его глаза хитро блеснули. – Но ничего. Справился. А вот Матвей все как-то стеснялся. Робел. Не знал, с чего начать. А потом в десятом классе в Питер поехал на каникулы. Там всему и научился».

«Как это научился? Сам?»

«Нет, конечно. Сам… только джойстик сломаешь. И не надо на меня так смотреть. Как у нас говорят: один в поле не воет. Понятное дело, помогли добрые люди… точнее, одна милая девица. Зато уж помогла так помогла, хе-хе».

«А что, так можно было?»

Тогда мы только посмеялись. Но теперь вспомнил об этом разговоре. Даже как-то слишком живо.

Мы шли по заросшей просеке, вглядываясь в сумрак. Идти на двух ногах по темному лесу нелегко, зато можно быть совсем рядом, и касаться локтями, и держать друг друга за руки. Ни волки, ни лисы так не умеют.

До лагеря осталось пройти минут десять, и тут Лиза споткнулась о сосновый корень и схватилась за мое плечо, чтобы не упасть. В ответ я обнял ее за пояс, повыше ремешка джинсов, там, где задралась футболка. Это был как будто взрыв мозга, и дрожь пробежала по всему моему телу – но и по ее телу тоже, и я такого не ожидал и даже испугался. Никто не запрещает оборотням знать, что чувствует другой, и это даже не надо пересказывать глупыми человеческими словами, и это удивительно и совсем не стыдно.

И еще: практически невозможно чувствовать что-то другое, когда тебя обнимают за шею и целуют так нежно, как тебе даже и не снилось.

Кажется, я сейчас признался, что мне это снилось?

Ну да. Снилось довольно часто. Уже года три.

– Но мы не можем… сейчас, – прошептала Лиза, уткнувшись холодным носом в мою щеку.

– Ну почему…

– Не знаю… нельзя. Увидеть могут.

– Кто?

– Эти…

Я не стал над ней смеяться. Я представил любопытных призраков, которые высовываются из-под болотных кочек и комментируют происходящее. По-русски и по-немецки. В их скучной жизни наш спектакль стал бы хитом.

– Тогда… на лапки, – предложил я.

Мы обернулись зверями и, не сговариваясь, метнулись в сторону лагеря. И остановились только возле ее домика.

В следующий момент мы оказались на двух ногах.

Лиза взялась за ручку двери. Я стоял на лесенке ступенькой ниже. Нужно было просто войти, но она отчего-то медлила.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Очень.

– Ты меня не бросишь? – спросила она.

Я помотал головой.

– А потом… мы сбежим отсюда вместе?

Главное будет не потом, а сейчас, думал я, и чуть не сказал это вслух, но не успел.

Из темноты меня окликнули:

– Ты так-то не спеши, командир. Базар есть.

Я оглянулся.

Ну конечно. В пяти шагах стоят сразу четверо самых борзых парней из «Эдельвейса». Главарь у них, понятное дело, перекачанный Федор Базлаев. Но и сильно культурный Даник Алешковский тоже с ними.

Это старый добрый бунт на корабле. Сейчас они попытаются низложить своего командира.

– Что за тема, поясни? – спрашиваю я скорее по традиции.

– Парни давно хотели с нашей новенькой познакомиться, – Федор поднимает глаза на Лизу. – Ты ведь не против?

– Добавляйтесь в чат, – предлагаю я.

– Аргумент не катит. Делиться надо, – угрожающе говорит кто-то за широкой спиной Федора.

– А как насчет того, чтобы пойти нахрен из «Эдельвейса»? – интересуюсь я.

– Это мы походу сами решим, кто куда пойдет, – обещает Федор. – И кому ствол разрешено носить, а кому не очень.

Я вспоминаю: короткое помповое ружье с пистолетной рукояткой так и осталось лежать на моей койке в жилом вагончике. Я решил, что неудобно гулять с ним по лесу. Это была фатальная ошибка.

– Спрячься в будку, – прошу я Лизу, стараясь, чтобы это звучало как можно шутливее.

Она распахивает дверь и тянет меня за руку, но я не слушаюсь.

– Жди меня внутри, – говорю я вполголоса. – Пожалуйста. Все будет хорошо. Помнишь нашу заброшку? Скоро я приду… и освобожу принцессу…

Я спускаюсь с крылечка на траву. Мягко ступаю им навстречу. Я смотрю им прямо в глаза – волки так не умеют. Я слышу, о чем они думают. И я даже с ними согласен. Я согласен с тем, что они боятся. Они знают, что я самый быстрый зверь в стае. У них нет шансов ни по отдельности, ни вместе.

Поэтому нет. Сейчас мы не будем оборачиваться сверхволками. Будем драться руками и ногами, по-пацански.

До первой крови?

До первой смерти?

– Правильно понимаешь, – цедит Федор.

– Тогда приблудных отгони. Я так понял, у тебя ко мне вопросы. Другие пусть отдохнут.

– Окей. Всем стоять…

Мы двое включаем локальный гиперрежим, как тогда, в рыцарском зале. Теперь неподвижные фигуры окружают нас по периметру, но не делают попыток вмешаться. Они могут так стоять неограниченно долго. Их время остановилось, зато мы движемся с бешеной скоростью.

Хотя друг для друга мы выглядим спокойными. Даже расслабленными.

Так начинается любая драка. Чем сверхоборотни лучше городских гопников? Ну, то есть, конечно, лучше.

– С[…]ка, ты уже задрал, баран озабоченный, – говорю я Федору, пока никто не слышит. – В последний раз предупреждаю. Уходишь из лагеря прямо сейчас. И я тебя не трогаю.

– К тебе то же предложение, командир. То есть ты уже нихрена не командир. Оставляешь мне лисичку… обещаю обходиться с ней бережно… а сам исчезаешь. Директору скажу, что ты сам так решил. Претензий не будет.

– Уверен? – усмехаюсь я.

– У доктора Флориана нет любимчиков, – важно говорит Федя.

Ах, вот оно что. Идиотина Федор тоже надеется стать избранным. Ну, вперед. Если получится. Если хватит сме…

Он бьет меня ладонью в лоб, и у меня темнеет в глазах. Я отлетаю в сторону. Я знаю: так бьют, чтобы не повредить костяшки пальцев. Федор еще не привык сражаться на гиперскорости и боится сломать руку.

У меня получается не упасть. Перед глазами все плывет. Это плохо. Я стою, шатаясь, и гляжу куда-то мимо цели. Это очень плохо.

Федор делает шаг назад, не сводя с меня взгляда. Теперь он попробовал гиперскорость и больше не боится. Он будет бить в полную силу. Он уверен, что это последний удар, после чего я выпилюсь из этой реальности.

Он делает мощный разбег. Нападает на меня, вытянув тапку вперед, как недоделанный каратист. Я уворачиваюсь и в падении бью кроссовкой в коленную чашечку его опорной ноги. Хррусть!

Это адски жестоко. Так получают самые страшные открытые переломы. По правилам футбола за такие удары дисквалифицируют на всю жизнь. Но у нас тут борьба без правил.

Я лежу на спине. В голове у меня по-прежнему звенит, будто ей довелось побыть футбольным мячом. Сквозь гнусный розовый туман я вижу, что Федор корчится в двух шагах от меня и не может встать. Хочешь ты или нет, думаю я, но победитель определился. Можно останавливать бой.

Опираясь на руки, я кое-как усаживаюсь на траве. И вовремя! Кто-то еще включает гипер. И становится третьим в нашей компании.

Ага, это наш кудрявый красавчик Дан. У него в руках – надежный карабин двенадцатого калибра. Значит, эти гады взломали мой домик!

– Стреляй, – стонет Федор, страдая от боли. – Дан, стреляй в него нахрен. Забились же.

Ну конечно. Так и было задумано с самого начала. Как я мог подумать хорошо о своих друзьях?

Думай о людях как можно хуже. В редких случаях тебя ждут приятные сюрпризы. Чаще ты оказываешься прав. Вот как сейчас.

Дан послушно направляет ствол на меня. А у меня, как назло, кружится голова. Мне сейчас не перекинуться и не уклониться. Даже встать на ноги не особо получается.

Сейчас он выстрелит, и я сдохну. В упор трудно промазать, даже если у тебя дрожат руки.

Но он не стреляет. Не решается.

– Слушай, Даник, – говорю я. – Скажи честно, тебя по жизни часто кидали? Ну, не на деньги, а просто так?

– А что?

– А ничего. Федя тебя опять разведет. Использует и выбросит. Он, видишь ли, хочет стать командиром «Эдельвейса». Ты опять будешь лишним.

– Что ты его слушаешь, – бледный как смерть Федор скрежещет зубами. – С-скотина тупая. Вали его прямо сейчас. Я за все отвечаю.

– Тот же вопрос, – говорю я. – Зачем ты его слушаешь, Дан? Не надоело быть вечно на подхвате? Еще будешь ему всю ночь лапу зализывать.

На это Федор ругается, грязно и бессильно. И ползет вперед, волоча сломанную ногу.

– Может, тебя лучше в город отвезти? – говорит Дан.

– Куда? К твоей мамочке? Стреляй, говорю!

– Н-не понял про мамочку…

– Да пошел ты… чертов задрот… ты не пацан вообще… зачем я с тобой связался? Прос[…]ешь любое дело… тогда давай мне ствол, раз сам них[…] не можешь…

Он делает ошибку, думаю я. Даниил Алешковский рос в приличной семье. Хорошие манеры не вытравить так быстро, даже если тебе самому этого хочется.

Даник отступает на шаг.

– Дай сюда, говорю! Долбаный трус! Сейчас оба рядом ляжете! Вонючие п-п…

Выстрел. Федор умолк на полуслове и распластался по траве. Я больше не видел его лица. Наверно, и к лучшему.

Даник выронил карабин.

– Я не хотел, – прошептал он.

Он приподнял лежащего, отпрянул, и его стошнило.

– Помнишь Ницше? – сказал я. – Человек человеку – волк. Со сверхлюдьми еще сложнее.

Он не отвечал. Только кашлял и утирал морду рукавом.

– Это не гимназия, Даник, – сказал я. – И не кружок юных искусствоведов при Эрмитаже. Это «Эдельвейс». Здесь… место силы.

– Я не хочу такой силы.

– Я тоже. Но тогда бы этот психованный прикончил нас обоих. Ты еще не понял?

Дан смотрел на меня, и в его глазах стояли слезы. Он нагнулся и поднял ружье с земли.

– Я больше не могу так, – сказал он.

Не слишком умело дослал второй патрон в ствол. Я знал, что он сейчас собирается сделать. Ведь его мысли были для меня открыты. Или почти открыты.

«Ты не пацан». Так сказал про него Федор, пока ему не заткнули рот.

Это было не совсем верное определение. Просто этот парень не хотел быть таким, как Федор. Он хотел быть таким, как я. Или нет. Он хотел быть с таким, как я. Для меня здесь не было секрета. Хотя бы поэтому я не мог оставить его вот так.

– Не делай этого, Даник, – сказал я тихо. – Ты всегда успеешь. Послушай меня еще немножко.

Он повиновался.

– У меня был друг в Чернолесье, – сказал я. – Таких больше не будет. Он был готов умереть за меня. Всегда меня защищал. Его звали Вик.

– И что с ним стало? – спросил Дан. – Он умер?

– Нет. Просто я… сделался командиром «Эдельвейса». Командиру друзья не нужны.

– Жестко.

– Ну да. А теперь получается, что ты меня тоже спас. Значит, ты мой друг, Даник. И не вздумай с этим спорить.

– Но тебе же не нужны друзья, – сказал он тихо.

– Так было раньше. Забудь. Чтоб ты знал: я больше не хочу… быть командиром… «Эдельвейса».

Эту фразу я выговорил как-то не сразу, а в три приема. Будто боялся, что помешают. Но меня некому было остановить.

Зато почему-то все стало легко и понятно. Даже голова перестала кружиться. Ну, почти.

Я поднялся на ноги. Подошел к Данику. И спокойно забрал у него карабин. Он не сопротивлялся. Стоял и нервно кусал губы. До крови.

Пять минут назад он запросто мог меня пристрелить, и я не успел бы даже вскрикнуть. Чтобы жить, оборотень должен убивать. Это закон для всех существ, что используют темную энергию. Но в последние дни я начал понимать и другое.

Когда ты отбираешь чью-то жизнь, что-то в тебе пропадает тоже. Твоя жертва перед смертью как будто выгрызает из тебя кусок души. Кусок твоей радости, жалости, влюбленности (ну, если ты сдуру в кого-то влюбился). Ты умираешь тоже, только сам этого не замечаешь.

От человека остается зверь. Потом подыхает и он.

Я посмотрел на Федора. Темная кровь медленно растекалась по траве. Говорят, когда оборотень умирает, он выходит из гиперрежима. Этот не выходил что-то слишком долго. Он до сих пор оставался в нашей реальности. Возможно, он еще дышал.

Не подумайте обо мне плохо, но мне было все равно.

Ну да, я знал, что вот уже совсем скоро нам придется выйти из гипера, и тогда весь лагерь увидит то, что видели только мы. Тело темнейджера Федора с разбитой головой, и нас – двоих сумасшедших, которые только что избавились от третьего.

Поэтому я не спешил отключать гиперскорость.

– Дерьмо случается, – сказал я. – Ты не виноват, Даник. По факту кто-то убил темнейджера Базлаева из моего ствола. Все решат, что это был я. Так и скажешь пацанам. И директору.

– Я не хочу ни с кем говорить. Ты мой командир. Я был идиотом. Больше не буду.

Наверно, мне нужно было что-то ответить, но тут в Лизином вагончике открылась дверь.

Я забыл сказать: ее папаша пригнал ей настоящий кемпер, или дом на колесах. Впереди у него была кабина с тремя сиденьями. Сверху над кабиной – спальные места и стеклянный фонарь, как у «Юнкерса». По бокам – откидные навесы вроде крыльев, чтобы можно было сидеть на улице даже под дождем. Один как раз был откинут.

И вот Лиза стояла на этом крылечке и смотрела на нас.

Нет. Она стояла и смотрела на меня так же, как когда-то, в первый день, когда я стоял над трупом бешеного пса. Она не боялась этой блохастой дохлятины. Она радовалась, что ее глупый принц жив, и что он только что спас свою принцессу. И теперь она готова была отправиться с ним хоть на край света.

А еще она делала вид, что ничего обо мне не знает. Она притворялась.

Сейчас притворяться было не нужно.

Лиза спустилась по ступенькам и подошла ко мне близко-близко. Мне пришлось положить оружие на землю. Вы понимаете, почему.

– Мы тогда не закончили разговор, – сказала Лиза. – Мне кажется, что… ну, в общем… мы уйдем отсюда вместе, Сергей Волков. Вместе и навсегда. Мы прекрасная пара: волк и лиса. Как в сказке.

– В сказке про отмороженный хвост?

– А ты не суй свой хвост куда попало…

Тут я все же немножко потрепал ее за рыжие волосы. Даник глядел на нас с восторгом. Открыл рот и снова закрыл. Я знал, что он хочет сказать. Понять было легче легкого.

Есть такие парни, которые по-своему довольно крутые, но всегда остаются третьими. Даник из их числа.

Лиза смотрела только на меня. Оставалось только поцеловать ее. Что я и сделал.

Прошло немало человеческих секунд, пока мы наконец не вспомнили про несчастного Даника… точнее, он сам напомнил о себе.

– Командир, – позвал он. – Я тут тоже подумал кое о чем…

Я обернулся. Даниил Алешковский держал в руке мой брошенный карабин. Я прищурился.

– Есть вопросы или предложения? – спросил я.

Дан посмотрел на ружье. Потом снова на меня. Нажал кнопку предохранителя.

– Нельзя так оружие бросать, – сказал он. – Опасно. Выстрелить случайно может. Держи…

Перехватил карабин за ствол и кинул в мою сторону. Конечно, я легко поймал. Даник улыбнулся.

– Можно мне с вами? – наконец-то спросил он.

Я посмотрел на Лизу. Она пожала плечами.

– Мы уходим навсегда, – сказала она. – Поможешь нам вещи тащить?

– Зачем? Можно же на твоем автобусе поехать. Я готов даже водителем поработать. За скромную шавуху и колу.

– Тогда и я могу. Я сколько раз видела, как наш Алексей водит. Коробка-автомат, ничего сложного.

– Я реально умею, – обиделся Дан.

Теперь Лиза посмотрела на меня.

– Окей, водитель у нас есть, – сказал я. – Осталось решить, куда едем.

– Подальше отсюда, – сказала Лиза.

* * *

Лагерь остался далеко позади, когда начался проливной дождь. Стало совсем темно.

Наш автобус плыл вперед по раскисшей колее. Тормозить было нельзя, иначе потом застрянешь, сворачивать – некуда, оставалось просто ползти вперед. Темные деревья вырастали перед нами, корчились в свете фар и грозно махали ветками. Туман из Костяного Бора все так же струился под колесами. Но все это уже не имело значения.

Кажется, мы вырвались.

Лиза включила навигатор в телефоне. Получалось, что километров через пять мы выберемся на нормальную грунтовку, а потом – на шоссе до Питера.

Рулевой Даник крепко держал баранку и таращил глаза в темноту. Конечно, водить он умел не сильно лучше меня. Но машина ползла и ползла, ныряя в темные лужи и выбираясь из них, и всякий раз Дан стискивал зубы и шептал себе под нос разные слова (думаю, его мама была бы недовольна). Щетки с ритмичным стуком смахивали с лобового стекла воду, грязь и мокрые листья. На дисплее мигали угрожающие надписи, и двигатель собирался перегреться, но пока что все было в порядке.

Хорошие времена закончились, когда дорога нырнула под гору. Лужа притворялась безобидной, но оказалась глубже всех прежних. С разгона мы влетели в грязь и остановились, как примагниченные. Колеса крутились впустую. Мы не могли сдвинуться с места – ни вперед, ни назад.

Дальше, на пригорке, колея была совершенно сухой. Оставалось проехать всего-то метров сто.

Мы с Даном вылезли из кемпера и едва не потонули в грязи. Потоки воды хлестали с неба. Мы тут же промокли насквозь. Было понятно, что нам не хватит никаких сил, ни человеческих, ни звериных, чтобы вытянуть машину из западни.

Пришлось вернуться ни с чем.

Дан снова уселся за руль. Пригладил мокрые волосы. Завел мотор. Где-то сзади с воем закрутились колеса, но автобус даже не шелохнулся. Он плотно лежал на брюхе.

Сверхоборотни умеют включать самые удивительные режимы реальности, но ничего не могут поделать с обычной забуксовавшей тачкой.

– Похоже, мы застряли, – сказал я Лизе.

– Похоже, ты рано расслабился, рыцарь… Или ты забыл, что мы попали в сказку?

Она извлекла из кармашка старую гильзу. Осторожно подула с краешка. Свиста не получилось, вышел какой-то мерзкий шип.

– Дай помогу, – протянул я руку.

От позеленевшей гильзы как будто до сих пор пахло порохом. Но волшебный артефакт, как ни странно, сработал.

Сквозь шум дождя послышались голоса. Мы выглянули в окошко и не поверили глазам.

Смутные фигуры появлялись из серой хмари среди стволов сосен и неспешно шагали к нам. Их было человек десять, все в военной форме и почему-то в брезентовых рукавицах: наверно, они знали, зачем их зовут. Они переговаривались на ходу и даже смеялись. Кажется, обсуждали нас.

Впереди я заметил знакомого лейтенанта. Он помахал нам рукой.

Без лишних слов призраки-солдаты окружили автобус, навалились и вытолкнули из грязи. Даже не спрашивайте меня, как фантомы это делают. Возможно, когда им надо, они перестают быть бестелесными и подкачивают мускулы – а в остальное время существуют в лайт-версии, чтобы экономить энергию. Не знаю. В общем, они выкатили машину на твердую дорогу, а сами отошли на обочину. Кто-то даже похлопал рукавицей по борту, желая нам доброго пути.

И вот уже самоходный дом на колесах уверенно двигался дальше, сквозь глухую ночь. Фары выхватывали из темноты добрый километр ровного асфальта. Спать не хотелось, а хотелось почему-то ехать и ехать без остановок все равно куда. Правда, и пожрать бы тоже не помешало. Дорожные знаки вспыхивали и гасли. На одном был нарисован скачущий олень, и это почему-то показалось нам очень смешным. Другой ограничивал скорость до шестидесяти, но мы никуда и не спешили. Третий знак изображал бензоколонку. Это было очень кстати.

На пустой заправке горели огни. Никто ни о чем нас не спрашивал. Кажется, там никто не хотел знать, что вообще происходит в мире, разве что ценники были какие-то конские. Мы заплатили за бензин и взяли пару черствых хотдогов и колу для каждого.

– Куда в итоге ливанём, вы уже решили? – поинтересовался наш водитель, жуя за столом сосиску.

У меня возникла одна интересная мысль. Но, подумав ее получше, я решил пока промолчать.

– Поехали к отцу, – предложила Лиза. – Он говорил, что… мы можем на него рассчитывать.

– Ты уверена? – спросил я.

– Все равно больше некому верить.

Даник почему-то обиделся:

– Мне – можно, – сказал он. – Или вы боитесь, что не доедем? Да без проблем домчимся. Я вошел во вкус.

Я посмотрел на него сквозь стеклянный стакан:

– А скажи честно, Даник: ты же врал, что водить умеешь?

– В смысле врал? Я в GTA рубился пять лет. На максималках.

Мы немного посмеялись. Постояли на улице, подышали воздухом. Потом загрузились в наш домик и двинулись дальше.

Вот только на прямом и ровном шоссе Дан примолк и стал очень подозрительно клевать носом. Лиза уже давно дремала, положив голову мне на плечо. Стало ясно, что без ночевки не обойтись.

Мы нашли на навигаторе подходящий съезд, прокатились полкилометра по грунтовке и остановились на пустынной поляне среди высоких сосен. На карте это называлось «Место для пикников».

– Кто пикнет, того сожру, – пообещал Дан. – Сверхводителя до утра не будить.

Перелез на задний диван и завалился спать, даже не сняв кроссовок.

Я помог Лизе забраться наверх, на широкое спальное место над кабиной. Сам остался внизу.

Я видел, как Лиза скидывает джинсы. Устраивается поудобнее. Обнимает тощую подушку.

– Сереж… – проговорила она сонно. – Ты не замерзнешь?

– Тут тепло.

– Если хочешь… – начала она. – Полезай сюда…

Конечно, я хотел. И все же сказал очень мягко:

– Спокойной ночи, Лиза.

Мне кажется, она даже не услышала. Опустила голову и закрыла глаза.

* * *

Лампы в салоне светили вполсилы. В этом тусклом свете я наугад дернул за какой-то рычаг; диван выдвинулся вперед и превратился в кровать. Это было удобно. Под голову я подложил свернутую в валик куртку – и улегся.

Умные лампочки выждали с минуту и погасли. Зато в окне засветилась луна. Казалось, ее бледное печальное лицо смотрит прямо на меня. Я не боялся луны. Все знают, что волки-оборотни обожают петь свои песни лунными ночами. Нет. Я боялся земли и всего, что в ней скрыто.

Откуда-то я знал, например, что шоссе, по которому мы ехали, было проложено в последнюю войну немцами. Их старую дорогу просто закатали в асфальт. А на том месте, где мы остановились на ночлег, когда-то была деревня, от которой теперь даже имени не осталось.

Взрослых там не было, а пацанов под конвоем гоняли на стройку. Однажды эти ребята сговорились и сбежали, вот примерно как мы. Их искали с собаками и нашли. Что с ними случилось потом? Как я ни старался не думать об этом, у меня не получалось.

Лишнее знание редко приносит радость.

Тут-то меня и накрыло. Я лежал в темноте, и меня колотила крупная дрожь, как когда-то, в детстве, в нашем старом вагончике в Чернолесье.

Древняя тревога вернулась. Что-то подступало ко мне, что-то ползло сквозь ночь, что-то смертельно опасное. Ледяное дыхание тьмы.

Я вспомнил, как весной позорно упал в обморок на крыше заброшенной фабрики, на глазах у бедной Лизы. Так действует на оборотней резкое подключение темной энергии: предохранители порой не выдерживают. Нам еще повезло. Неосторожных людей при этом вырубает полностью и навсегда. Они-то и становятся Кромешными. Безмозглыми зомби. Рядовыми бойцами апокалипсиса.

И вот сейчас адская тьма захватила меня опять. Словно черный свет зажегся в моем мозгу, и мои мысли резко тормознули на светофоре. Попробуйте это представить… или лучше не надо.

И еще я слышал голоса.

«Как дела, командир? – это мой бывший помощник Федор подгрузился в мое сознание. – Как девчонка? Доволен? Только рано ты радуешься. Ты и твой придурок Дан. Думали, убьете меня, и вам ничего за это не будет? Вот уж хрен вам. Добра теперь не ждите».

«З-засунь куда-нибудь свои советы», – посоветовал я. Вышло не очень убедительно. Мои зубы стучали, как от холода.

«Короче, берегись. Уже недолго осталось».

Он умолк и пропал куда-то, но страх не отпускал меня.

«Верно он говорит, – слышал я новые голоса в моем мозгу. – Берегись, темнейджер. Помнишь нас? Помнишь? Тогда скажи, зачем ты в нас стрелял? Мы не хотели быть Кромешными. Мы просто попали под раздачу».

Я понял: это были темныши, которых мы уничтожили той ночью в Питере. Они шли на нас, и я подстрелил сразу троих, а четвертого вырубил Федор.

«Ну а что мне было делать, – ответил я. – Вы бы нас голыми руками разорвали. Вы уже не люди».

«Ты и сам уже не человек. Ты зверь».

Да. С этим трудно было спорить.

«Всё так, – сказал я. – Я не человек. Я сверхоборотень».

«Ты – адский мутант. Нечего тебе на земле делать. Провались обратно в преисподнюю».

Я сжал кулаки так, что заболели пальцы.

«Уйдите», – попросил я, и Кромешные замолчали.

Однажды я спросил у своего деда Германа, откуда в нашем мире взялись сверхоборотни, и кто такие Смотрители, и почему они так похожи. Он как умел объяснил. Тогда я ему поверил.

Нет, он не называл нас «адскими мутантами».

Почему же сейчас мне стало так тоскливо? Может, потому, что эти слова слишком похожи на правду?

Так кто же я такой?

«Ты – дурак, – ответил мне доктор Флориан. – Это если коротко. Хотелось бы знать, за каким чертом ты сбежал из лагеря? Ты думал избавиться от меня? Думал аннулировать наш договор? Не выйдет. Этим своим бессмысленным поступком ты только ускорил неизбежное. И теперь я не хочу больше ждать».

Я не мог двинуться с места. Даже мысли в моей голове испуганно замерли. Гройль заморозил их. И вот теперь холодный ужас растекался от моей бедной головы по всему телу, по рукам и ногам. Меня словно парализовало.

«Да ты расслабься, – холодно посоветовал Флориан. – Настало время объясниться. Ты мне действительно очень нужен, мой принц, но лишь для одного. Ты станешь моим наследником, хочешь ты этого или нет. Скажу проще. Ты станешь мной. Ну, или я тобой: так даже точнее».

«Что это значит?»

«А вот что. Я уже прочно внедрился в твое сознание. Теперь я заберу и твое тело. Сейчас самое время. Ты здоровый, быстрый, симпатичный. Уже не тот задрот-геймер, каким был в доме у своей тетушки. Да и в лагере подрос, подкачался, и девчонки тебя любят. Приятно, знаешь ли, переродиться в такого… альфа-волчонка… предвкушаю массу забытых удовольствий».

«Вы… старый урод», – сказал я, скрипя зубами от ненависти.

«Это ненадолго. Скоро мне предстоит стать молодым красавцем».

«Хватит бредить. Такого не бывает».

«Просто ты плохо учил теорию. Так вот, слушай: на третьем уровне опытный сверхоборотень может перекидываться в любого зверя. Но это еще не все. Есть и четвертый уровень, где он получает способность превращаться в любого человека, в какого захочет. По крайней мере, так это выглядит со стороны. На самом деле сознание того бедняги как бы обнуляется… а вместо него возникает совсем другая сущность. И живет дальше под его именем, в его свеженьком теле. Очень удобно. Даже паспорт не надо менять».

«Вы чего, с ума сошли? Я не буду обнуляться».

«Не бойся. Ты даже ничего не заметишь. Твой мозг всего один раз перезагрузится, и все произойдет само собой».

«Нет!» – крикнул я беззвучно.

«Да не ори ты так. Тебе же не четыре года. Ты не помнишь, а ведь именно тогда я тебя выбрал… можно сказать, с детства готовил к этой роли. Извини, что не предупредил заранее о выходе на сцену. Обожаю сюрпризы».

Больше всего мне хотелось прямо сейчас проснуться. Я сжимал кулаки и прикусывал губы, чтобы стало больно – я слышал, что так можно выйти из навязчивого сна, – но это не помогало. Кошмар продолжался.

«Думаю, на сей раз все пройдет как по маслу, – продолжал Гройль. – В прошлое перерождение всё получилось немного нервно. Этот деревенский глупыш, Флёрик Старкевич, вообще ничерта не понял. Решил, что я упырь, и что я его кровушку буду пить. Где-то осиновый кол раздобыл, начал им махать во все стороны… тоже воинственный был парнишка, вроде тебя».

Это он зря сказал.

Я вытянул руку и ухватился за карабин. Медленно подтянул к себе.

«Только попробуйте», – сказал я.

«Идиот. Герой романа Достоевского. Я даже пробовать не буду. Просто сделаю, и все. В общем, сиди и смотри…»

И тут, как в моем детском кошмаре, дверь вагончика начала медленно приоткрываться. За дверью клубился черный туман. На фоне этого тумана человеческий силуэт казался двухмерным и плоским.

– А вот и я! – объявил Флориан Штарк. – Да отложи ты свою волыну, охотник хренов. Не твой сегодня день.

Я прижался к холодной стенке. Напряг все мускулы и взялся за пластиковую рукоятку карабина. Но прицелиться не вышло. Ствол никак не направлялся на Гройля. Отклонялся, будто невидимая рука отводила его в сторону. Этот подлец просто издевался надо мной.

Мне пришла в голову другая мысль.

Я одним рывком вытянул руку и развернул ствол обратно, к подбородку. Теперь мой большой палец лежал на спусковом крючке.

– А если вот так? – сказал я.

Гройль даже не удивился.

– Не дури, – сказал он. – Рука дрогнет, отстрелишь себе ухо. Как мне потом одноухому жить? Я что, Ван Гог? Это был такой свихнувшийся художник, он сам себе ухо отрезал. Надо было показать тебе его портрет в Эрмитаже… весьма поучительно…

Я старался не слушать. Напряг мускулы. Кажется, я уже готов был покончить со всем этим. Мне так казалось.

Не тут-то было.

Ствол вильнул и в следующее мгновение смотрел уже в потолок. Мои руки разжались. Ружье выскользнуло и грохнулось на пол.

– Тише, тише, – прошипел Гройль. – Подружку разбудишь, она с ума сойдет. А зачем мне полоумная девка?

Я бессильно сполз по стене. Я цедил сквозь зубы неожиданно мерзкие и грязные ругательства, кажется, даже такие, которых отродясь не знал. Неужели сознание Гройля уже внутри меня, думал я. Эта мысль жгла меня изнутри. Хотелось плакать. Хотелось выть. Хотелось лечь, свернуться калачиком и умереть. Но я даже не мог в последний раз обернуться волком. Честно попробовал и не смог.

– Короче, встал и вышел, – приказал Флориан Штарк, и я покорно спустился по ступенькам. Фонарь на стене сам собой включился, и тут же кто-то мелкий выпрыгнул из-под моих ног и скрылся в мокрой траве – наверно, лягушка или жаба. Я и сам едва не подскочил от неожиданности, но и здесь ничего не добился: мои ноги словно примагнитились к земле.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Хуже этой жабы.

Надеясь непонятно на что, я поднял голову к небу – но увидел лишь мутные лиловые облака. Слезы застилали мне глаза, в носу щипало. «Wexen, Hexen, Silbermond…» – шептал я наше старое заклинание, но серебряная луна погасла, и добрые феи разлетелись по своим делам, и бессмертные боги Асгарда отвернулись от меня – ведь я их предал.

Гройль смотрел на меня с непонятной усмешкой. Он все понимал.

– Будем прощаться, Сергей Волков, – сказал он. – Мне будет тебя недоставать, мой маленький принц. С другой стороны, я же всегда смогу посмотреть в зеркало… а вот старика Флориана мне совсем не жаль. Полагаю, его невостребованное тело найдут где-нибудь в лесу, основательно обглоданное добрыми зверюшками… уфф. Как неэстетично. И невкусно.

– Не надо, – попросил я совсем по-детски. – Пожалуйста… не надо.

– Прости меня, папочка! Я больше не буду! Обожаю это все. Слушал бы и слушал. Жаль, что у меня нет детей, и никогда не было… зато есть подписка на вечное обновление… но оставим лирику. Скоро ты действительно больше не будешь. Ну, то есть тебя больше не будет. А я вернусь в домик, к твоей подружке. Не беспокойся, я постараюсь сделать так, что она даже не заметит подмены…

– Чего-о? Эй, вы что это задумали?

Дверца отворилась, и мы оба посмотрели в ту сторону. Лиза стояла на пороге. В холщовой рубашке и босиком. Очень сердитая.

– Ах, да, фройляйн имеет острые ушки, – пробормотал Гройль. – Не волнуйся, лисичка. После апгрейда твой друг будет очень нежным. Гормональный фон мальчишки плюс столетний позитивный опыт – что может быть лучш…

Он не договорил, потому что Лиза сбежала вниз по ступенькам и влепила ему пощечину:

– Чертов извращенец!

Гройль скривился. Потер морду ладонью.

– Вот сейчас было обидно, – сказал он. – А главное – напрасно. Окей, я обойдусь без тебя, девочка. Ни ты, ни твой папаша мне никогда не нравились. Блохастые шавки. Трусливые и ни на что не годные.

– Вы уверены?

Грохот выстрела напугал ночных птиц. Доктор Флориан упал, как подкошенный, и фуражка слетела с его лысой головы. Он корчился от боли на траве и непрерывно ругался, причем на разных языках.

Это был эпический провал. Пропуск прямого удара. Оказывается, фатальный облом случается даже с оборотнями высшего уровня!

Вокруг раны на его ноге расплывалось красное пятно.

Ну конечно, у Лизы в руках было помповое ружье. То самое, что я бездарно бросил в домике.

– Возьми, – сказала она. – Не знаю, как его перезаряжать.

– Вот я дурак… патроны в лагере остались.

– Зато у меня есть вот это, – Лиза достала из кармана позеленевшую гильзу.

Стоило ей тихонько свистнуть, и лес зашумел. Мертвые солдаты будто заранее ждали сигнала. Они появились сразу со всех сторон и окружили наш автобус. На этот раз у них были с собой винтовки (длинные и тяжелые, с деревянными прикладами), а у их командира – небольшой пистолет неизвестной мне системы.

– Трофейный «вальтер», – пояснил лейтенант Лиходей. – Такие гестаповцам выдавали и прочим гадам. Думаю, нашему герою он хорошо знаком. Отойдите-ка, дети, мы с Флёриком побеседуем с глазу на глаз…

Я взглянул на доброго доктора Флориана и очень удивился. Тот кое-как обернулся волком и теперь твердо стоял на ногах, хотя и не на всех: он поджимал окровавленную заднюю лапу. С его клыков капала пена.

Лейтенант-призрак не стал перекидываться в зверя. Просто направил свой «вальтер» прямо в голову подбитому вервольфу.

– Узнаешь меня, Старкевич? – спросил он.

– Ты давно сдох, Лиходей. От тебя воняет трупом.

– Ничем от меня не воняет. И я вернулся… специально по твою душу. Тебя опять покусала девчонка? Как тогда, в «Артеке»? Помнишь, за что тебе устроили… суд Линча?

Гройль не стал отвечать. Я догадался, почему. В свои шестнадцать оборотень Флориан был таким же гнусным, как и сейчас.

Лейтенант и не требовал ответа.

– Мы ждем тебя с сорок второго, – сказал он. – С того самого дня, как нас убили в этих лесах. Помнишь ту историю? Мы шли скрытно, в тумане… мы почти уже выбрались из окружения… но нас догнали автоматчики. Кто нас выследил? Кто выдал? Не ты ли, Флориан Штарк? Ждать нам пришлось долго, но ты же знаешь: свинец не ржавеет. И первая пуля для тебя, гнида.

Пистолет дрогнул в его руке, и стало ясно, что в следующее мгновение он выстрелит. Но облезлый волк неуклюже подпрыгнул, взлетел в воздух, развернулся и припустил прочь на трех лапах. С гиперскоростью у него сегодня не ладилось, и бежал он как побитая собака.

Призрачные солдаты ринулись за ним. Скоро все они скрылись из виду, и стало тихо.

– Ура, победа, – сказала Лиза. – Даже не ожидала от себя. Никогда в жизни не стреляла.

– Спасибо тебе… ты даже не понимаешь… хотя, наверно, понимаешь.

Лиза согласно кивнула.

– Мне очень стыдно, – сказал я. – Теперь ты будешь считать, что я…

– Ты глупый, – прервала меня Лиза. – Может, и стоило пересадить тебе немного мозгов от этого гада. Ты бы тогда знал, кому верить, а кому нет. И кто тебя любит… с первого взгляда… тоже знал бы.

В одной руке я держал ружье. Поэтому обнял ее как-то неловко, по-пионерски. Она легко освободилась:

– Вот видишь? Я бы все равно догадалась, если бы этот Флориан влез в твою шкуру. Он был бы половчее… ну правда, чего ты такой неуклюжий… ты же волк, а не медведь…

– Издеваешься…

– Просто целуйся аккуратнее…

– Не могу, руки заняты…

Ружье выпало из моей руки на землю. Еще одного выстрела не случилось. Это было бы слишком даже для этой чудесной ночи.

Если совсем честно, я не знал, что предпринять дальше. Одно дело – быть гордым и независимым командиром «Эдельвейса». А другое – быть нежным и ласковым. Я этого никогда не умел.

И тут Лиза прошептала мне на ухо:

– Ну вот чего ты ждешь… опять кто-нибудь помешает…

«А что, так можно?» – подумал я.

– Сегодня можно… – ответила Лиза.

– Супер… пойдем в вагончик?

– Вот глупый… там Даник…

– А давай спрячемся в гиперрежим…

Клянусь, это была моя идея. Если два сверхоборотня хотят заняться чем-нибудь очень секретным, что мешает им ускориться и замедлить время для всех остальных?

Так мы и сделали.

В замершем и замолкшем мире мы переместились в наш уютный домик. Там я наконец узнал, как это неудобно – расстегивать много-много пуговиц на длинной холщовой рубашке. Я хотел ускорить события, но мне не разрешили.

– Делай так, как я скажу… – велела мне Лиза. – Не спеши… теперь ты будешь меня во всем слушаться, Сергей Волков.

И я согласился. А кто бы стал спорить?

Все, что случилось после, я не буду пересказывать, чтоб вы не завидовали. Это лишние подробности в нашей истории. Хотя, наверно, ради этих подробностей люди и живут, и даже иногда готовы умереть только ради этого. Я точно был готов.

Правда, я немножко удивился, когда посреди всего этого волшебства кто-то бесцеремонно влез в наш гиперрежим и спросил сонным голосом:

– А чего это вы тут делаете?

В темноте я дрыгнул ногой и чуть не попал Данику по носу. Со страху он исчез мгновенно, как будто кто-то отключил его от сети. Мы только и успели, что рассмеяться.

Дальше все было хорошо.

Вот если бы это осталось навсегда. Но так не бывает.

Глава 9. В осаде

Ближе к полудню мы подъезжали к Питеру. Нас никто не обгонял на пустой трассе, и это было необычно.

Автомобили и грузовики скучали у отбойников, чего никогда не бывает на магистралях. Желтые лампы аварийной остановки синхронно мигали, а вот водители куда-то делись.

Над магистралью то и дело пролетали полицейские дроны. На нас они не обращали внимания. Может быть, наш кемпер не выглядел опасным, а может, нас просто заманивали в ловушку.

Первый блок-пост на шоссе мы увидели издалека. Тяжелые темно-зеленые фургоны с решетками на окнах перегородили половину дороги. Несколько гражданских машин стояло рядом, их водители собрались в кучку, о чем-то переговаривались и пытались кому-то звонить. В город пускали не всех. Или вообще никого.

По дороге прохаживались военные в бронежилетах и с автоматами.

Меня бесит оружие, когда оно в руках у других. Это чувство может понять только тот, кому довелось стрелять в кого-нибудь в упор. Мне – приходилось.

Наш чудо-водитель Даник подумал о том же. Притормозил, а потом и вовсе остановил машину. Посмотрел на нас. Мы поняли друг друга без слов.

– Ремни у всех пристегнуты? – спросил я.

Я попробую объяснить. Вы уже знаете, что сверхоборотни могут входить в режим гиперскорости и забирать с собой некоторые вещи – ну, не голые же мы туда переносимся. Как вы уже видели, сверхоборотень может затащить в гипер и своего партнера, даже если он туда не хочет – именно это бессовестный Федор пытался проделать с девчонкой из минивэна. Но если очень постараться, можно ускорить и переквантизовать не только себя, но и массивные предметы вокруг, особенно те, с которыми ты вошел в жесткую сцепку. Втроем это сделать в три раза легче, чем одному.

В общем, мы пристегнулись покрепче и провалились в невидимость вместе с нашим автобусом.

Очень вероятно, что военные с автоматами были сильно разочарованы, потеряв нас из виду. Они застыли в полупозиции, хотя один успел снять автомат с предохранителя. Мы оценили их озабоченные лица, но делать селфи не стали и просквозили дальше, за ограждения.

Километров через пять мы вернулись в нормальную скорость. Все-таки перемещаться в гиперрежиме вместе с крупными объектами довольно тяжело. Примерно как тащить кемпер на себе.

Никто за нами не гнался. Наверно, у этих ребят не было соответствующих инструкций. Да и мне на их месте было бы неохота разбираться с внезапным исчезновением каких-то сумасшедших туристов. Тем более, пока начальство не видит.

Мы бы посмеялись над ними. Если бы не то, что мы увидели дальше.

На пустынном Московском проспекте ветер разносил по асфальту пустые пакеты и всякий мусор. Вороны летали стаями, а вот людей было мало. Ни один магазин не работал. Витрины были заколочены фанерой. Брошенные троллейбусы приткнулись к поребрикам. Редкие машины двигались с опаской и по каким-то замысловатым траекториям. Мы присмотрелись и поняли, почему: прямо на проезжей части чернели открытые люки. Чугунные крышки валялись рядом.

Мне показалось, что из одного люка высунулась человеческая голова. Черная, будто выпачканная мазутом.

– Ты тоже это заметил? – выдавил из себя Даник, глядя строго перед собой.

Я кивнул.

– Что тут вообще происходит? – спросила Лиза.

– Темныши на ночь под землю прячутся, – предположил Даник. – Поближе к источнику питания. Чем глубже, тем лучше.

– Понятно. В метро больше не ездим.

– Не больно и хотелось…

Мимо нас с воем и с мигалками пронесся спецназовский броневик. Хрясь! Под его широкими колесами чугунная крышка люка подскочила и заплясала на асфальте. Головы в люке больше не было.

– Вы видели? – ужаснулась Лиза. – Он же прямо по нему…

– Не оглядывайся, – сказал я.

На Сенной площади мы свернули направо, на Садовую. Здесь живых людей было побольше, но лучше бы их совсем не было. Они бродили туда и сюда, злобно провожая глазами проезжающие мимо автомобили. Они толкались и о чем-то злобно спорили друг с другом. Они выносили разные товары прямо через разбитые окна магазинчиков и лавочек. В основном, как я заметил, тащили картонные ящики с бутылками. Кое-что они уже успели уронить и разбить. Осколки стекла хрустели под колесами, и вонючие пятна красовались тут и там на асфальте.

А еще тут было много крыс. Они прятались в тени под арками Гостиного двора. Грызли какие-то объедки прямо на тротуарах. Задрав хвосты, перебегали дорогу и с истошным писком выскакивали прямо из-под колес – и тогда Даник тихо ругался.

Лиза держала меня за руку.

– А что, если это нам снится, – прошептала она вдруг. – И ничего, что с нами было, на самом деле не было…

– Совсем ничего?

– Нет… ну, как бы… ничего, кроме вчерашнего…

Мне очень живо вспомнилось все, что произошло с нами этой ночью. Мне захотелось снова укрыться вместе с Лизой в каком-нибудь другом времени, чтобы никто не смог нас отыскать, и не выходить оттуда целую вечность. От этой мысли стало горячо и почти приятно, но тут Даник резко крутанул руль, объезжая люк, и я больно стукнулся головой о стойку.

– Прошу прощения, – сказал наш водитель. – Только это… вы думайте, пожалуйста, что-нибудь другое. Я ведь тоже могу ваши мысли слышать. Уже даже почти видеть. F[…]ck it, я же за рулем, я не могу зажмуриться…

– А мы ничего такого… – решили мы соврать, но Даник только головой помотал, и мы поехали дальше.

Невский проспект был перекрыт бетонными блоками. Тяжелые плиты лежали и на крышках люков, чтобы никто оттуда не вылез. Сверху полиция догадалась поставить трогательные оранжевые конусы. По всему было видно: городские власти все еще пытались защищаться, хотя вряд ли сами понимали, от кого.

Блокпост у Троицкого моста задержал нас ненадолго. С тамошними полицейскими мы обошлись еще вежливее, чем с их предшественниками. Просто вошли в гиперрежим и незамеченными перенеслись на другой берег, прямо в кемпере.

Золотой шпиль над Петропавловской крепостью сиял на солнце так, что глазам было больно.

Я отвернулся.

Мне очень хотелось рассказать про наши удивительные встречи с императором Петром. Но я боялся, что меня примут за сказочника. Это было слишком даже для нынешних фантастических времен, думал я.

– Давайте к нам домой заедем, – сказал я вместо этого. – На пять минут. Посмотрим, как дела у сестрички.

– А там кормить будут? – спросил Даник.

– Что найдешь, то твое.

– Забились. Ты еще не знаешь моих возможностей…

Лиза покачала головой с сомнением.

И, между прочим, зря.

* * *

Дом тети Эллы на Крестовском острове из-за забора выглядел вполне прилично. Только импортная металлическая черепица на крыше слегка пооблезла и покоробилась.

Другим повезло меньше. Соседский двор, где еще недавно так звонко лаяла собачка Ферджи, был завален кирпичом и строительным мусором. Приглядевшись, я понял, почему. От их дома мало что осталось: было похоже, будто прямо в нем разорвалась управляемая ракета. На самом деле это было не так, и другие постройки остались нетронутыми, а вот дом как будто ломали изнутри.

От кого-то я слышал, что Кромешные терпеть не могут оставаться взаперти, а вот замок на двери открыть не умеют. Зато они способны прошибить голыми руками любую стену.

Вот примерно так это и выглядит.

Даник не смотрел по сторонам. Небрежно припарковался прямо у автобусной остановки. Среди обгоревших остовов машин наш кемпер был похож на корабль пришельцев, который сел на погибшую планету. Да так оно, в общем, и было.

Как ни странно, магнитный замок на калитке работал.

Теткин чудесный сад зарос бурьяном, и ее любимые яблони стояли неухоженными, но дом остался цел. Ну, если не считать двух-трех разбитых стеклопакетов.

Мы втроем стояли на крыльце и отчего-то не спешили входить.

Изнутри доносилось заунывное пение.

Ну да, там кто-то медленно и ритмично колотил в кахон, а вторили ему нестройные голоса, как если бы целая стая волков вздумала бы выть хором. Только люди выли куда противнее волков.

Я-то догадывался, что это может быть. А вот Лиза посмотрела на меня с недоумением:

– Твоя кузина любит этнику?

– Кого?

– Ну… народную музыку.

– Вот я хз, любит или нет. Но что это за народ, я примерно знаю.

– Давайте познакомимся поближе с их творчеством, – предложил Дан. И подбросил в руке помповое ружье, пусть и без патронов.

Стараясь не шуметь, мы вошли в дом. Звуки стали громче. Похоже, музыканты собрались на репетицию в нашей гостиной. Я начал различать и слова:

Семь шесть пять четыре три

Тьма снаружи, тьма внутри

Десять девять восемь семь

Скоро тьма придет ко всем

– Ну, хватит, – сказал я и распахнул дверь ударом ноги.

Эти придурки устроили свой Сумрачный Круг прямо посреди зала, на любимом ковре тети Эллы. Их стало меньше – всего пятеро, включая мою кузину и ее худосочного друга.

Они раскачивались из стороны в сторону и гундосили свои заклинания. Один играл на кахоне, сидя на нем же, а остальные устроились прямо на полу.

Вероника держала длинного Маркеса за руку. Увидев меня, отпустила. Будто стеснялась.

Барабанщик остановился, и певцы один за другим умолкли.

– Костер на ковре разжигать не пробовали? – спросил я.

Марк посмотрел на меня. Его глаза подозрительно блестели. Я подумал, что если он пичкает Веронику какой-нибудь дрянью, то я его убью.

– Огонь привлекает внимание, – отвечал он равнодушно. – Нам это не надо. Тьма пришла. Многие умерли. Мы не умрем.

– Да и живите, мне-то пофигу, – сказал я. – С ума только не сходите.

– Нам не требуется твое разрешение, Сергей Волков. Ты… и твои друзья… вы тоже можете вступить в Сумрачный Круг. Места хватит всем. Но если вы не с нами, уходите прочь.

– Это еще неизвестно, кому тут места хватит. Так-то это наш дом. Слышишь, Вероника? Почему он тут распоряжается? Пусть сам отсюда валит.

Я готов был поспорить, что моя сестра совсем не любит этого Маркеса. Она всегда была врединой… но не дурой.

Но Вероника ответила печально:

– Ему некуда идти. У него квартиру темныши сожгли.

– А его родители? – спросил я зачем-то.

– Они и были его родители.

Маркес сумрачно посмотрел на нее. Скрипнул зубами.

– Это не имеет значения, – пробурчал он.

– А что имеет?

– Грядущее, что нас ждет, – он опять заговорил внятно и нараспев, как душный проповедник. – Да, мы страшимся всего неизвестного. Мы боимся тьмы. Но чтобы не бояться, нужно просто встать на ее сторону. А когда мы победим, тьма станет светом!

– Где-то я это уже слышал. Погоди… может, тебя тоже Гройль обработал?

– Не знаю, о ком ты. Доктор Флориан Штарк посетил наше собрание. Он объяснил мне, что делать. И чего не делать.

– Чтоб ты знал, вчера мы подстрелили этого доктора. Еле сбежал от нас на трех лапах. Не веришь? Жалко, видос было некогда снимать, а то бы показали.

Марк вылупил на нас свои глаза, блестящие, как пуговицы:

– Вы решились выступить против доктора Штарка? Вы… крейзи?

– Никакой он не доктор. Просто недобитый фашист. Плюс ко всему кидала и провокатор.

– Мне все равно, – сказал Марк, отрешенно глядя в потолок. – Он дал мне шанс.

– А таблетки тебе тоже он дал?

Маркес поморгал и покраснел. Не исключено, что я попал в точку.

– Это тоже не имеет значения, – сказал он. – Лучше уходите. У вас-то все равно никаких шансов нет.

Дан легонько щелкнул предохранителем карабина. Ружье, как вы помните, было не заряжено, пусть об этом и знали только мы.

– Шанс есть всегда, – сказал Даник.

Марк не ответил. Развел руками и широко улыбнулся, как папа римский, который заранее отпускал нам все грехи.

Глядя на него, барабанщик тоже осмелел и взялся выстукивать какой-то бодрый ритм на своем ящике. И тогда пятеро молчаливых сектантов затянули новый куплет – а может, припев, я не знал:

Тьма внутри

Свет, умри

Take my hand

We’re off to never-never land

– Окей, – сказал я. – Нам тут делать нечего. Поехали.

* * *

День перевалил за середину, когда мы загнали наш автобус на подземную парковку у хрустальной башни.

На посту охраны Лиза просто опустила стекло и улыбнулась. Наверно, нейросеть знала ее в лицо: металлические столбики перед нами провалились сквозь землю, зато поднялся шлагбаум. Где-то далеко коротко прозвенела сигнализация, извещая кого-то о нашем приезде. Я удивился, но не слишком.

Пока мы понимались на этаж к Антону Оскаровичу, Дан изумленно озирался.

– Топовое место, – оценил он.

Вот и господин Смирре встретил нас в безупречном костюме и начищенных ботинках. Только лицо у него было слишком уж помятое, будто он не спал всю ночь… как мы. Только по другим причинам.

Мне показалось, что он не слишком-то рад нам. Но мне могло и показаться.

– Как дела в «Эдельвейсе»? – спросил он, глядя прямо на меня. – Как поживает уважаемый директор? Неужели лагерь остался без руководства?

Я выдержал его взгляд. А вот Даник почему-то смутился.

Вместо нас ответила Лиза:

– Было бы лучше, папа, если бы этот лагерь вообще сгорел вместе со своим директором.

Он сделал шаг к ней. Ласково обнял за плечи:

– Не говори так. И не злись. Я догадываюсь, что вам пришлось пережить.

– Могли и не пережить, – сказала Лиза. И сбросила его руку.

Господин Смирре помрачнел. Посопел. Наконец сказал неохотно:

– Доктор Флориан был здесь. Незадолго до вас.

Теперь понятно, почему он такой встрепанный, подумал я.

– Понятно ему, – покосился на меня Антон Оскарович. – А вот мне как раз не очень понятно. Доктор сообщил мне, что он готов распустить весь ваш лагерь, не дожидаясь конца смены.

– Интересно, почему, – сказала Лиза.

– Теперь у него другие планы. Так он сказал. Если честно, это меня беспокоит даже больше, чем раньше. Беспокоит, как никогда. Хорошо, что вы успели… вернуться.

– Скажи лучше: сбежать.

– Вот именно. А еще ваш директор потребовал… если вы окажетесь здесь… задержать вас под каким-либо благовидным предлогом. Он пояснил, что вы ведете себя неподобающим образом и вас необходимо наказать. Это его слова.

– И ты нас задержишь?

Господин Смирре прищурился.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь. Хотя я сам виноват… но на твой вопрос я отвечу: нет. Я сделаю иначе. Мы можем себе позволить взять небольшой отпуск. Махнуть в родные места… на известный тебе курорт… и переждать, пока ситуация не прояснится. Скажу даже больше. Мы уезжаем прямо сейчас.

Лиза посмотрела на меня. Потом снова на отца. И спросила:

– У нас только два места?

– Только два плюс багаж. Начальство ставит жесткие рамки. Так что, дочка, прощайся со своим принцем. Его служба закончилась, – тут он развел руками. – Ну да, мне очень жаль. Я тоже к нему привык. Это больно – рубить волчонку хвост, но лучше делать это сразу, а не по частям. Впрочем, наш герой получит щедрую компенсацию лично от меня. И спорить сейчас не надо, это мое последнее решение.

Я и не спорил. Я старался, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул. Даник, который стоял рядом, сдерживаться не стал. Ему-то в этой истории вообще ничего не светило. Он цинично усмехнулся:

– Все как обычно. Взрослые рулят. Хотя целый город уже провафлили.

Антон Оскарович сделал вид, что не понял. Лиза побледнела, и на ее лице проступили веснушки. А еще она немножко покусала губы. И от этого стала еще симпатичнее. Извините.

– Я тебя услышала, папа, – сказала она. – Но если ты хочешь знать мое последнее решение…

Антон Оскарович посмотрел на нее очень внимательно. А она неожиданно улыбнулась.

– Знаешь, папочка… ты уж извини… но я всегда считала тебя довольно трусливым и гадким. Вот и мама так думала… наверно, за это ты ее и бросил? – ее голос прозвенел металлом, но лишь на мгновение. – Так вот. Кажется, я тебя недооценивала. Ты большой молодец. И никакой не трус. Ты не побоялся доктора Флориана… взял и сам все решил. Ты настоящий человек, папа. То есть сверхчеловек…

Пока она так говорила, Антон Оскарович краснел и бледнел. Но под конец как будто даже приятно зарумянился. Даже покивал, словно был согласен с тем, что его хвалят.

– Ну да, я буду скучать без друзей, – сказала Лиза. – Но ведь мы же вернемся? Когда все это кончится? Уже совсем скоро, да?

Господин Смирре честно округлил желтые глаза и еще пару раз энергично кивнул.

– Тогда я согласна, – лучезарно улыбнулась Лиза. – Надо только забрать вещи из автобуса. Я провожу мальчиков, хорошо?

Мы вышли за дверь.

Лифт дожидался нас, а может, в этом небоскребе больше никого не было.

Лиза изо всех сил не замечала меня. Смотрела в зеркало и прихорашивалась. Дан сложил руки на груди и делал вид, что мы не знакомы.

На парковке он распахнул дверцу кемпера и пропустил нас с Лизой вперед.

– Вы там прощайтесь, что ли, – сказал он. – Я отвернусь.

Лиза уселась на мягкий диванчик, скрестив ноги, и ничего не ответила. Я подумал… ну, даже не буду рассказывать, о чем я подумал.

– Тебе помочь собрать вещи? – спросил я.

Лиза наморщила нос, будто собиралась чихнуть.

– Ну что за дураки вы, парни, – сказала она. – Дан. Сядь за руль, пожалуйста.

– Зачем? – глупо спросил он.

– Вы не поняли? Надо убираться отсюда, пока отец не аннулировал мой пропуск. Быстро.

Данику не надо было повторять дважды, за это я и выбрал когда-то его в помощники! Он молниеносно вскочил на водительское сиденье и только после этого оглянулся на Лизу:

– Я-то всегда готов. А ты дурочка, что ли? Не хочешь с папой на курорт?

– С ним – не хочу.

– А если бы с нами?

– С вами – возможно, – сказала она. – Когда-нибудь позже. Когда поумнеете.

В зеркале я видел, что Даник улыбается.

– Слишком долго ждать. Сейчас-то куда едем? – спросил он.

А сам включил передачу, и машина тронулась. Довольно уверенно выкатилась с парковки.

Шлагбаум на выезде вскинулся одним рывком, и стальные столбы опустились. Выход был открыт.

Я собрался с духом и сказал:

– Я знаю, куда ехать. Только не удивляйтесь, пожалуйста.

– Да без проблем, – сказал Дан. – Дорогу покажешь?

* * *

У Петропавловки нам пришлось остановиться.

Набережная у Кронверка была закрыта для движения. На проезжей части там и тут валялись какие-то ошметки и обломки подозрительного вида. Мусорные смерчи вертелись над разогретым асфальтом. Берег канала ощетинился бетонными ежами, как против танков. На мостике перед главными воротами дежурил гвардейский броневик.

Мы уже привычно влезли в гиперрежим вместе с нашим кемпером. Нам оставалось всего-то проскользнуть через запертые ворота на остров, но не тут-то было! Включить сверхскорость удалось, но квантовый телепорт не получился. Мы забуксовали на мосту. Тупо зависли во времени.

Все вокруг сделалось неподвижным. Небольшой вертолет, что взлетал из крепости, завис в воздухе, еле шевеля винтом. Это было единственное, что хоть как-то двигалось на этом скриншоте реальности.

Если не считать громадного черного филина, который откуда ни возьмись появился в небе, сделал широкий круг над каналом и круто опустился на ограждение моста напротив нашего автобуса. Поерзал, цепляясь громадными когтями за перила. Круглыми подслеповатыми глазами рассмотрел нас как следует, опознал и лишь после этого обернулся человеком.

Конечно, это был Старший Смотритель по имени Филимон Иваныч. В потрепанном черном балахоне и с длинным зонтиком вместо трости.

Вы удивитесь, но я был рад его видеть.

Я даже не стал его спрашивать, всегда ли он разгуливает в таком романтическом образе. Это было бы невежливо. К тому же я понимал, что он – оборотень третьего уровня и умеет гораздо больше нашего.

– Наконец-то добрались, – сказал Филимон. – Я уж думал, не догадаетесь.

– Нам больше ехать некуда, – признался я.

– Ну, то-то же. Вот и государь император про вас спрашивал. Сказал: как только явятся, пропусти без промедления.

Лиза расширила глаза:

– Кто-кто так сказал?

– Император российский Петр Алексеевич, – повторил Филимон. – Первый Смотритель нашего города. Так-то он на пенсии давно. Только вот пришлось и ему вернуться к своим обязанностям… раз уж нынешние Смотрители норовят дёру дать…

Тут он кинул взгляд на Лизу. Та смутилась. Посмотрела на меня:

– Мог бы рассказать и раньше.

Я пожал плечами. За меня ответил Даник:

– Тогда бы твой папа нас спалил на первом же допросе. Он мысли-то неплохо читает. Как тебе повезло его заскамить – до сих пор не понимаю.

– Куда вам, волчарам, до лис…

– Хватит собачиться, четвероногие, – сказал Филимон Иваныч. – Царь не зря про вас вспомнил. Дела у нас идут неважно. Каждый коготь на счету. Конечно, мы и без сопливых привыкли управляться… – тут старик зачем-то посмотрел на лизин остренький нос. – И все же лучше, если вы с нами будете, а не с ними… когда все закончится.

Храбрый Дан Алешковский поежился и почему-то побледнел. Я довольно редко видел его таким. Но он взял себя в руки. И сказал тихонько:

– Эх, надо было кому-то слушаться папашу. Встрянем мы тут с этими… динозаврами…

Лиза покачала головой.

– Из этой сказки нет выхода. Вы еще не поняли?

Глава 10. Утопия

Утром меня разбудил колокольный звон. Это было не похоже на бой башенных курантов. Большой колокол Петропавловского собора гудел и гудел прямо у нас над головами, настойчиво и тревожно, тяжелый гул плыл над землей, и казалось, что он никогда не смолкнет.

Иногда к нему добавлялся шум моторов и свист вертолетных винтов.

Лиза тоже проснулась и теперь смотрела на меня с беспокойством.

– Что там происходит, – спросила она.

Но я и сам не знал.

Еще вчера вечером я уверял ее, что здесь – самое безопасное место в городе. Мы даже погуляли с ней немножко по стенам, бастионам и секретным дворикам, не указанным на карте. Там не было ни души, росла мягкая травка, клевер и ромашки, и там можно было забыть о войне… совсем ненадолго.

И вот теперь началось что-то неприятное.

Ухватившись за поручень, я соскочил вниз со своей полки и выглянул в окошко.

Между приземистых кирпичных домов, где обитало крепостное начальство, бегали какие-то люди в деловых костюмах и без них. Многие тащили пакеты и сумки. Озабоченно переговаривались по телефонам. У некоторых под пиджаками что-то топорщилось. Наверно, это что-то не следовало видеть остальным.

Вчера мы с Даником припарковали автобус в самом центровом месте. Как знали. Теперь отсюда было видно все, что происходит на площади, у входа в царскую усыпальницу.

Там было интересно. Сразу два больших вертолета, загруженных под завязку, один за другим взлетели со стороны Монетного двора, мигая проблесковыми фонарями. Они так ревели, что колокола на время стали не слышны, но потом как бы включились опять. Сразу после этого на площадь стремительно влетел минивэн, затонированный наглухо и с синей мигалкой. Оттуда выбежало несколько рослых мужиков в камуфляже и с автоматами. Мужики проводили суровыми взглядами вертолеты, но те уже удалялись, выстреливая на лету какие-то яркие ракеты или петарды, явно не по случаю праздника.

В дверь постучали. Подождав и не получив приглашения, гость преспокойно прошел сквозь стену. Конечно, это был Филимон Иваныч.

– Слыхали, как трезвонят? – спросил старый филин. – Бьют в набат. Так это раньше называлось. По-нынешнему, общая тревога.

– Хотелось бы знать, что за маньяк там колотит, – простонал Даник, держась за уши. – Как он еще не охренел от такого шума?

Филимон хмыкнул.

– Вот и полиция ваша тоже… малость в недоумении, – сказал он. – Уж и спецназ на колокольню посылали, чтоб хулиганов поймать. А там нету никого. Колокол сам собой звонит, и не заглушить никак, разве только язык оторвать динамитной шашкой… а чему удивляться? Порядок такой. Еще Петром Алексеевичем заведен, когда он работал императором. Случись в городе какая беда, положено сразу бить в набат, жителей извещать. Вот наши призраки и стараются. Звонари бывшие, для них дело привычное.

– А у нас все плохо? – спросил я.

– Хуже не бывает. Хотя вы же все проспали, не знаете, чего у нас тут с утра творится… пошли, покажу.

Мы с Даником наскоро оделись, Лиза последовала за нами. Мы двигались через крепость в лайтовом режиме гиперскорости, чтоб лишний раз не смущать охранников. Теперь они могли видеть только наши неясные образы. Вряд ли кто-то догадался бы снять нас на видео и хорошенько замедлить.

Так мы прошли мимо собора, на котором продолжал тревожно звонить колокол – только теперь очень медленно и низко, на инфразвуке, от чего становилось еще страшнее. Прошли мимо уродливого памятника царю Петру с крохотной лысой головой, потом – мимо скамейки с бронзовым зайцем, и наконец по длинной лестнице взобрались на стену бастиона, с которого обычно стреляет полуденная пушка. Если кто помнит, там устроена смотровая площадка и галерея для прогулок, чтобы можно было полюбоваться красотами Санкт-Петербурга с высоты птичьего полета. Галерею давно закрыли для туристов, и даже красивые красные флаги на башенках зачем-то сняли.

Зато император был там.

У настоящего Петра голова была большая и совсем не лысая. Его длинные темные волосы развевались на ветру, словно у какого-нибудь пирата Карибского моря. Для пущего сходства он вооружился своей подзорной трубой и напряженно всматривался вдаль.

Мы вышли из гиперрежима. Петр заметил нас, развернулся всем корпусом и заявил без предисловий:

– Похоже, началось.

Филимон Иваныч, как филин-оборотень, плоховато видел днем. Он прищурился, прикрыл глаза ладонью и стал смотреть туда же, куда смотрел царь – на противоположный берег Невы и на стрелку Васильевского острова. А мы и так прекрасно видели то, что видят они.

Над городом поднимался черный дым. Горело где-то далеко, в районе порта и Канонерского острова, но что-то уже дымилось и поближе – на Обводном канале или в районе Сенной. Я посмотрел налево: за Троицким мостом творилось то же самое. Дымом заволокло полнеба. Подъезды к мостам были перекрыты военными грузовиками, и машины с мигалками то и дело проносились по набережным в разных направлениях – как мне показалось, без особой цели. Вдруг слева за Летним садом вспыхнуло пламя, и через секунду до нас донесся как будто глухой раскат грома. Перепуганные вороны тучами взлетели в небо.

– Взорвалось что-то в Литейной части, – сказал Филимон Иваныч.

– Не взорвалось, а взорвали, – мрачно отвечал царь. – Встать бы на крыло да посмотреть, что там и как, да уже не пускают. Совсем наше пространство сжалось. Пятьсот саженей от острова, не больше. Не нравится мне все это.

– Думаешь, Петр Алексеевич, они на штурм осмелятся?

– Осмелятся? Да они уже начали, дорогой мой.

Над тем местом, где грохнуло, уже понимались клубы дыма и пара. Настоящий пожар начнется позже, понял я. Где-то далеко взревели сирены.

– Как страшно, – сказала Лиза. – А у отца на башне, наверно, еще страшнее. Оттуда весь город видно.

Петр осмотрел ее с ног до головы, очень придирчиво. Я даже разозлился слегка, но сдержался.

– Вот ведь хитрая лисичка, – произнес он. – Вроде и боится, а глаз не прячет. Не в отца пошла. Звать как?

– Лиза.

– Да что ты говоришь? – на его губах мелькнула тень улыбки. – Мою дочку так же звали. Императрицу Елизавету. Во-он там ее дворец[5], видишь?

– Очень приятно, – вежливо сказала Лиза.

– А уж как нам-то приятно, и не пересказать. Ничего, девушка. Ты не волнуйся. Мы еще с Филимон Иванычем на твоей свадьбе погуляем…

Лиза вспыхнула. И (я знаю точно) подумала обо мне. Мне в это мгновение стало немножко радостно, и это тоже правда.

Император опять смерил ее взглядом:

– Ишь, зарделась, как маков цвет. Знаю, знаю все твои тайны, принцесса. Даже те, про которые ты и сама еще не знаешь.

Я почему-то забеспокоился. Лиза тоже. Но царь не пожелал ничего объяснять.

– Ладно, дети, шутки в сторону, – сказал он строго. – Сейчас нам тут жарко придется.

Мы снова посмотрели на противоположный берег Невы, и нам стало не по себе.

По набережной двигались какие-то черные фигурки. Это было бы похоже на то, как толпы туристов расходятся после праздника с Дворцовой площади. Но праздником и не пахло, а вот горелым с того берега воняло уже отчетливо. И люди на набережной были уже не люди.

– Кромешные, – сказал Филимон Иваныч. – Одержимцы. Так их в наше время звали. Виданное ли дело – уже и средь бела дня повылазили. Ничего не боятся.

– То ли еще будет, – вздохнул император.

– А куда они идут? – спросила Лиза.

– Нам до этого дела нет, – отрезал Петр. – Главное, чтобы сюда не проникли.

Царь не хотел нас пугать. Было понятно, что темныши со всей округи сползаются к нашей крепости. Без проблем обходят бетонные заграждения, обтекают военные грузовики и темным потоком заполняют мосты. Еще немного, и они приблизятся к нашему острову.

– Мало мы этих упырей стреляли, – пробормотал Даник.

Петр посмотрел на него с укором:

– Не называй их так, – сказал он. – Несчастные бедолаги. Сам себе простить не могу, что бросил их на произвол судьбы. От дел отошел, на молодых понадеялся…

Лиза отвернулась. Все же ей было стыдно за своего папашу-релоканта.

Хрустальная башня виднелась далеко-далеко за нашими спинами. Отсюда она казалась игрушечной.

Тем временем окружающий пейзаж продолжал меняться.

Сперва со стороны залива повеяло холодным ветром. Испуганное солнце скрылось за тучами. Нева потемнела, забурлила и как будто сморщилась, на изломах волн вскипела белая пена. А потом прямо из этих пенных бурунов показались призрачные корабли.

Тот, кто отвечал за спецэфекты в этой реальности, был явно очень крут. Жаль, что видеть все эти 3D-чудеса могли только мы.

Корабли выплывали из пены один за другим. По большей части это были широкие парусные шлюпки наподобие знакомого мне петровского бота. Эти лодки были под завязку набиты солдатами в старомодных мундирах, и эти солдаты были вооружены длинными мушкетами. Попадались и длинные гребные галеры какого-то совсем уж средневекового вида. Гребцы мерно поднимали и опускали весла, косой парус на короткой мачте ловил попутный ветер, подгоняя галеру вперед. В довершение всего из волн вынырнул небольшой трехмачтовый фрегат (или как он еще называется), оснащенный десятком пушек. Паруса надувались, пушки хищно выглядывали из специальных лючков в борту корабля, и призрачные канониры стояли возле них, готовые открыть огонь.

Весь этот чудо-флот приближался к нашей крепости, и его появление не обещало нам ничего хорошего.

– Час от часу не легче, – опечалился Филимон. – Никак опять шведы повылазили?

– А кто ж еще, – сказал император. – Кому наш Петербург больше всех глаз колет? Ладно, пускай подойдут поближе.

Он знал, о чем говорит.

При свежем ветре вражеский фрегат опередил свои же галеры. Поняв ошибку, корабль-призрак спешно убрал часть парусов, но было поздно. Он оказался прямо перед батареей Трубецкого бастиона, на расстоянии орудийного выстрела и без прикрытия.

Пушки, скрытые за бойницами бастиона, тоже были призрачными – но залп получился реальным. Не меньше десятка ядер пробило обшивку фрегата, а одно врезалось в грот-мачту. Та рухнула вместе с парусами и повисла за бортом на вантах, вроде плавучего якоря. Корабль потерял ход и начал беспомощно разворачиваться. Но корабельные пушкари все же успели выстрелить с левого борта в нашу сторону. Нас обдало горячим ветром – или мне показалось? Как могут быть горячими призрачные ядра?

– Еще и не такими могут, – проговорил Петр.

Пока подбитый парусник сносило течением к Дворцовому мосту, к нам подгребли опоздавшие шлюпки и галеры. С них прямо в Неву стали спрыгивать солдаты. Они перелезали через борт, подхватывали свои мушкеты и преспокойно бежали к нам по колено в воде. Получалось, что фрегат просто прикрывал высадку десанта.

На нашу беду, невидимые артиллеристы Трубецкого бастиона еще перезаряжали свои орудия и ничем помочь не могли. Подсуетились канониры на Нарышкином, как раз где стояли мы. Орудия ударили все разом, и нас едва не подбросило на нашей смотровой площадке. К тому же бастион окутало пороховым дымом – хоть и фантомным, но весьма вонючим.

Когда дым рассеялся, стало видно, что ряды нападавших сильно поредели. Паруса галер продырявились и повисли, как рваные тряпки.

– Наши-то картечью лупят, – обрадованно заметил Филимон. – Ядра впустую не тратят.

Однако передние ряды призраков уже добрались до берега и оказались недоступны для пушечных залпов. Да и остальные подтягивались. Еще немного, и они начнут карабкаться вверх по стенам, или ломать ворота, или что им там еще прикажут невидимые командиры. Мертвые не боятся смерти, в этом их преимущество.

Но тут пушки опять выпалили с Трубецкого бастиона, и дымом заволокло весь пляж и половину берега. Десант не удался. Две или три галеры перевернулись и подозрительно быстро затонули – скорее, просто скрылись в тумане. Солдаты, которые уже полезли было на стены, растворились тоже.

Но игра не закончилась. Просто мы вышли на следующий уровень.

На втором уровне из-под Дворцового моста выползла длинная серая туша военного корабля. Просто протекла сквозь арки и сгустилась прямо напротив нашей крепости. Громоздкий остроносый плавучий утюг заполнил собой едва ли не половину акватории. Пусть и этот корабль тоже был призраком, но смотреть на него было страшновато.

И пушки на нем были посерьезнее.

– Этого и я помню, – сказал Филимон Иваныч. – Линкор «Бисмарк». Потоплен англичанами в сорок первом. Видать, не навоевался.

Пушки линейного корабля медленно разворачивались в нашу сторону.

– Есть у нас пять минут? – озабоченно спросил Даник.

– А тебе зачем?

– Да я бы… за угол сбегал. А то потом некогда будет.

– Ну давай, чего уж там, – разрешил Филимон. – Сейчас немец как вдарит главным калибром – хотел по-малому, получится по-большому… кому ещё приспичило? Прячьтесь вниз, в каземат.

Император Петр презрительно вскинул голову в треуголке:

– Русский солдат каждому ядру не кланяется.

– Эх, Петр Алексеевич. У «Бисмарка» пушки по шесть тыщ пудов весом. С разрывными снарядами.

– Посмотрим, – недобро произнес царь.

Сразу после этих его слов кое-что изменилось. Слева, от излучины Невы, вывернулась еще одна длинная тень – старый паровой трехтрубный крейсер. Его силуэт я узнал сразу. Кто был в Питере, наверняка видел его на стоянке у моста Свободы. Пусть в этой бутафорской стальной коробке мало что осталось от настоящего боевого крейсера, но призраки моряков еще жили там, внутри – а где им еще было жить, не на скучном же сухопутном кладбище под унылыми могильными плитами?

И вот теперь эта волшебная «Аврора» проскользнула под Троицким мостом, вышла на фарватер и как-то очень точно оказалась между нами и «Бисмарком». Стало заметно, что наш крейсер совсем небольшой и слабосильный по сравнению с фашистским дредноутом. Зато своим корпусом он закрыл нас от немецких пушек главного калибра.

Тут-то они и дали залп.

Филимон в сердцах хлопнул себя по коленкам:

– Вот черт. Пропала наша старушка!

Так оно и случилось. Мы остались целы и невредимы – разве что едва не оглохли, а вот бедная «Аврора» получила столько пробоин, что ее чуть не разорвало пополам. Она стала погружаться на глазах, почему-то носом вперед, так что над водой показались три ее винта. Трубы крейсера все еще дымили, и винты вертелись впустую, вспенивая воду и разбрасывая сияющие брызги – почему-то это мне запомнилось ярче всего. Крейсер потерял управление, однако быстрое течение Невы сносило его корму вперед, и носовое орудие внезапно оказалось нацеленным прямо в борт «Бисмарка». Кто-то из фантомов-артиллеристов еще оставался у этой пушки, и этот кто-то успел дернуть за веревку, или за что там надо дергать, чтобы пушка выстрелила.

Бах! Раздался всего один удар, но зловредный линкор порядком тряхнуло. Шестидюймовый снаряд пробил ему борт чуть выше ватерлинии. Рана не была смертельной, однако еще через мгновение в брюхе немца что-то глухо взорвалось, его серая обшивка треснула сразу в двух местах, и оттуда полыхнуло пламенем и паром.

– Ага-а! – вскричал Филимон. – Получи, фашист, гранату!

На «Бисмарке» завыли сирены. Там открыли беглый огонь из всех бортовых орудий. Пороховой дым повис над водой, а когда рассеялся, стало видно: русский крейсер окончательно погрузился носом в воду – и начал медленно таять в воздухе. Был хорошо виден только кормовой флаг с голубым крестом. Должно быть, именно так гибнут корабли-призраки.

Но и немцу не поздоровилось. Он подозрительно быстро набрал воды, начал крениться на левый борт, и скоро его пушки бессильно уставились вниз. Стрелять было бесполезно. Сирены смолкли. Кажется, на «Бисмарке» пытались спустить на воду шлюпки, но неудачно. Матросы с верхних палуб еще цеплялись за леера, но не могли удержаться. Падали в Неву и там пропадали.

Петр снял треуголку. Темные с проседью волосы трепал западный ветер.

– Вот так оно и бывает, – сказал он. – Победа рождается из поражения… жаль, что иногда слишком поздно.

Будто услышав его, вражеский линкор дрогнул и вдруг с ужасным скрипом и плеском перевернулся кверху брюхом, как дохлый кит. Дно у «Бисмарка» было красное, совсем не ржавое, но облепленное какой-то морской дрянью. Корабль не просто тонул – он исчезал. Бледнел, становился прозрачным и наконец сгинул совсем. Тяжелая медленная волна накатила на берег и отступила.

– Эпично, – сказала Лиза. – «Титаник» отдыхает.

– Это еще не финал, – ответил на это Филимон Иваныч.

И опять как в воду смотрел!

Даник с воплем выскочил из-за угла, и мы оглянулись. На нем, что называется, лица не было.

– Эй, бегите скорей! – кричал он. – Там… эти!

– Зачем бежать? – не понял царь.

Но посмотрел вслед за нами на небо.

В небе, не слишком высоко, летел большой самолет. Он то скрывался в облаках, то снова появлялся, и тогда солнечные лучи сияли на алюминиевой обшивке. Хорошо были видны и черные кресты на крыльях. Стоит ли говорить, что этот «Юнкерс» был мне знаком?

Приглядевшись, я увидел еще кое-что, что уже заметил Дан. Из раскрытой дверцы в боку «Юнкерса» один за другим вываливались черные фигурки.

– Чего это они посыпались? – удивился Филимон. – Призрачная жизнь надоела?

– Парашютисты, – объяснил я. – Десантники.

Как бы в доказательство, над первыми фигурками раскрылись белые куполы парашютов. А потом и над всеми остальными. Я насчитал всего одиннадцать – последним, наверно, был длинный штандартенфюрер, Хельмут. Теперь все они очень неторопливо приближались к земле.

– Ты их знаешь, что ли? – недоуменно спросил Даник.

Внезапно у меня на душе стало так тяжело, как редко бывало.

Я вспомнил, как я стоял бок о бок с Гройлем. И ведь никто иной, как я, вызвал к жизни этого Хельмута вместе с его самолетом.

И вот теперь они здесь. Получается, я подсказал им адрес.

Это препоганое чувство – признаться самому себе, что ты предатель.

Филимон внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Да, я их знаю, – ответил я. – Это фашисты из прошлого. Они ищут вас. Их послал некий Генрих Гиммлер, хз кто такой. Я пойду на площадь. Попробую их задержать.

– Мы с тобой, – сказал Дан.

– Не торопитесь, дети, – проскрипел Филимон. – С ребятами Гиммлера надо держать ухо востро… давайте-ка я схожу с вами. Государь, отпустишь?

– Сходи, друг мой, – разрешил Петр. – Хуже не будет. В любом случае развязка близка…

Я не прислушался к его словам, и как всегда зря.

Мы включили гиперрежим, чтобы не попадаться никому на глаза. Филимон чуть помедлил и присоединился.

Пока мы шли, Филимон Иваныч недовольно бормотал себе под нос:

– Эх, эх… пришла беда, откуда не ждали. И алмазный купол не сработал. Ну, по-вашему, проактивная защита.

Я вспомнил зеленый лазерный луч. Даже глаза заболели.

– От призраков хреново защищает, – пожаловался Филимон. – Особенно от тех, что давно не воплощались. Их же в базе данных нету. Сколько раз просил Петра Алексеича: закажи в Асгарде расширенную версию… а он у нас жадный. Ну как – жадный? Прижимистый…

Я слушал и удивлялся. Похоже, я по-прежнему очень мало знал о том мире, в котором жил.

Но расспрашивать об этом именно сейчас было как-то неуместно.

Десантники уже приземлились на площади. Отстегнули лямки парашютов. Теперь мы видели их, как живых. Конечно, живыми они не были, они были бесплотными фантомами, но выглядели угрожающе. К тому же у них на шее висели серьезные автоматы MP-40.

Их начальник, суровый штандартенфюрер Хельмут, раздавал указания. Я слышал обрывки фраз по-немецки, но мало что мог разобрать. Снова поясню: призраки и оборотни свободно обмениваются мыслями и понятиями, но когда им это не надо, предпочитают говорить со своими сородичами на родном языке – и тогда чужие их не понимают.

Пока я думал обо всем этом, Хельмут повернулся в нашу сторону.

Мгновенно скорректировал масштаб времени.

Теперь мы смотрели друг на друга точно так же, как если бы встретились где-нибудь на Невском, в толпе прохожих. Остальной мир несколько замедлился и стал неясным и малоподвижным. Примерно так можно размывать фон на портретах.

В следующее мгновение Хельмут стоял рядом с нами.

– Приветствую тебя, юный Сергей Волков, – сказал он мне. – Что ни говори, приятно увидеть знакомое лицо. Особенно в эти тяжелые времена.

– Даже не знаю, приятно мне или нет.

– Это неважно. Ты можешь отойти в сторону. Твои напуганные друзья – тоже. Нам нужны только Старшие Смотрители. Такие, как этот бравый филин… а главным образом нам нужен бывший император Петр.

– Зачем он вам? – спросил Филимон, поигрывая сложенным зонтиком.

– У меня к нему важное дело. Сугубо конфиденциальное.

– И для этого ты взял с собой десятерых автоматчиков?

– Не трать попусту время, Смотритель. Сейчас ты отведешь меня к вашему царю. И не надо играть в этого русского народного героя… который завел вражеских солдат в болото. В болоте я уже был.

Тут он все же не удержался и некультурно сплюнул на каменную мостовую. Из любопытства я проследил за призрачным плевком: он растаял за секунду.

– Не плюйся тут у меня, пачкун, – осерчал Филимон и ткнул своим зонтиком в Хельмута. Короткая зеленая вспышка – и того отшвырнуло назад. Он едва не упал, но все же удержался на ногах. Зато его солдаты мигом направили на Филимона стволы автоматов, и…

– Halt! – услышали мы.[6]

Император Петр возник за нашими спинами совершенно неожиданно. Я в очередной раз понял, что он знает и слышит больше, чем хочет показать. Да еще и по-немецки говорит, о чем я и так знал из школьной программы.

– Не стрелять, – велел и Хельмут.

Немцы послушались и нехотя опустили автоматы. Их командир криво усмехнулся.

– Моя миссия становится проще, – сказал он. – Как говорят у вас в России: на ловца и зверь бежит.

– Ты напрасно назвал меня зверем, – сказал Петр. – А стало ли тебе проще, сейчас посмотрим…

Еще одна вспышка – и я зажмурился. Открыв же глаза, увидел и вовсе невообразимое.

Два огромных орла один за другим поднимались все выше и выше в серое питерское небо. Как ни странно, они были одной породы, и оба черные, только у одного на крыльях виднелись пестрые перья, а другой был весь черный, как уголь. Если у первого клюв был золотой, то у второго почему-то красный, будто вымазанный кровью, и красные лапы. Это и есть Хельмут, понял я.

Взлетев к самому золотому шпилю, два орла со злобным клекотом накинулись один на другого. Да, тут было на что посмотреть! Черные перья разлетались в разные стороны и, кружась, опускались на землю – но не долетали, потому что таяли в воздухе.

Немцы-парашютисты сбились в кучку, задрали головы и следили за всем происходящим, как обычные городские зеваки.

Два черных орла рвали друг друга когтями и клювами, сшибались в схватке и снова разлетались, и это выглядело одновременно и страшно, и красиво. Вот будет круто, думал я, если золотой ангел со шпиля тоже не утерпит и вступит в драку. В общем, я даже представить не мог, чем все это закончится.

Намертво сцепившись между собой, оба орла на миг зависли в воздухе – а потом, сложив крылья, дружно обрушились из-под облаков вниз. Я уже готов был снова зажмуриться, ожидая, когда они грохнутся оземь, но за долю секунды перед неизбежным столкновением они мастерски замедлились и снова обратились в людей.

Ну, то есть в призраков.

– Ничья, – пробормотал Филимон Иваныч. – Ну и ну. Давно такого не видал.

Хельмут счел нужным обратиться к нему:

– Не удивляйся, Смотритель. Считай, что мы с твоим начальником просто решили размять крылья. Я здесь не затем, чтобы тратить время на драки. Мы и так уже потеряли восемьдесят лет… и вот теперь, пусть и с опозданием, я должен передать царю Петру важное сообщение. Как ни странно, оно актуально до сих пор.

– От кого сообщение? От вашего бесноватого фюрера?

– Вот еще, – Хельмут презрительно дернул плечом. – Бери выше. Много выше. Меня послал сам великий кайзер Пруссии, Фридрих-Вильгельм фон Гогенцоллерн. Почетный консул Альвхейма в Срединных землях. Старший Смотритель Кенигсберга и Берлина.

Я был изумлен, и это еще мягко сказано. А Петр рассмеялся – но как-то устало:

– Помню, помню Фрица. При жизни мы с ним были большими друзьями. Я не раз приезжал к нему в гости[7]. Мы чуть не подрались на пирушке в Гавельсберге, после полудюжины бутылок рейнского… этот упрямец все никак не мог поверить, что я построил новую столицу прямо на болоте. Кончилось тем, что мы обернулись вот такими же орлами, слетали да посмотрели. Вот так он и проиграл пари. А чтобы нам не поссориться, подарил мне яхту и превосходный набор мебели, украшенный лучшим кенигсбергским янтарем[8]…

Хельмут слушал терпеливо. Но без улыбки.

– С тех пор многое изменилось, – сказал он. – История сделала нас врагами. Всё всегда портят идиоты и выскочки, обманом пришедшие к власти, вроде этого гнусного упыря, Гитлера… это – слова короля, и он произнес их с душевной болью… но он был бы рад снова видеть императора Петра своим другом. И дорогим гостем.

– Что имеется в виду? – насторожился Петр.

– Мой король предлагает вам как можно скорее покинуть Петербург и вылететь к нему, ради вашего же блага. На случай, если собственные крылья его величества уже не так сильны, как прежде, – так он сказал, – король прислал подобающий транспорт.

Призрачный «Юнкерс» и вправду висел в небе, лениво крутя пропеллерами, больше для порядка.

– С моими крыльями все нормально, – проворчал Петр.

– О, да. Имел возможность убедиться.

– Только я не понял: Фридрих предлагает мне капитуляцию?

– Нет-нет. Только вынужденную эвакуацию. Сами посмотрите, что происходит…

Все оглянулись. Далеко за крепостными стенами поднимался густой черный дым. Кажется, в центре города начинался большой пожар.

– Петербург погибнет, как и было когда-то предсказано, – подтвердил Хельмут. – Мой король опечален, но не может ничего изменить. Зато он готов предоставить своему другу Петру убежище… и высокую должность Старшего Смотрителя в любом из подотчетных ему городов, на любой обозримый отрезок вечности. Но с этим следует поспешить. Времени осталось немного.

– Что это ему в голову взбрело? – рассердился Филимон. – Никуда Питер не денется. Прогнали вашего Гитлера, прогоним и этого засранца… Флориана Штарка.

– Дело не в засранце Флориане. История этого города подошла к концу. Как и предрекал мой король Фридрих-Вильгельм, он еще возьмет реванш в вашем старом споре, пусть ему и не хочется обижать старого друга. Нельзя, – твердил он не раз, – строить города просто так, на спор, да еще на болоте с лягушками! Это есть вечное русское безрассудство! Ну да, на склоне лет король стал весьма нетерпимым, – тут Хельмут развел руками. – Но давнее проклятье Петербурга никуда не делось. Речь идет, конечно, об ужасных наводнениях, что регулярно бывают в этих краях. Первое случилось через сто лет после смерти императора Петра, второе – еще через сто[9]. Третье, как логично предположить, случится в тот же срок…плюс-минус один год…

Тут он остановился, а Петр Алексеевич заметно погрустнел.

– По расчетам моих коллег из «Анненэрбе», это произойдет уже очень скоро, – заключил посланник. – Об этом я и хотел предупредить. Третье наводнение обещает стать самым сильным. И последним для этого города. Петербург будет смыт с лица земли, и на этом его история закончится.

– Вот уж хрен тебе, дорогуша, – заявил Филимон. – Пока ты в болоте прохлаждался, у нас целую дамбу построили от наводнений. Во-он там начинается, за Лисьим Носом.

Все посмотрели, куда он указал – на хрустальную башню.

– Я видел это сооружение, пока летел сюда, – отвечал Хельмут. – Боюсь вас разочаровать. Ваша дамба прикрывает город от волн с залива, но одновременно запирает дельту Невы. Если западный ветер будет дуть, скажем, неделю подряд – что тогда?

– Воде некуда будет деваться, – печально ответил Петр Алексеевич. – Нева выйдет из берегов… и даже много позже вода не сможет уйти в залив, из-за той самой дамбы… и вся эта местность опять превратится в болото. Но учти: западный ветер никогда не дует настолько долго. Такого еще никогда не бывало.

– Такое случится всего один раз, и этого хватит. Мне очень жаль. Петербург был красивым городом, это я говорю уже от своего имени… но тут уж ничего не поделаешь. Эксперимент не удался. Прошу вас: поспешите. Западный ветер уже крепчает.

Ветер действительно усиливался, и пожар на том берегу разгорался все сильнее. До нас уже долетал удушливый запах гари.

Интересно, что лучше – сгореть или утонуть, думал я. И что будет с Кромешными? Может, хотя бы эту дрянь смоет в море?

Не знаю, о чем думал император Петр, но он менялся на глазах. Усы горестно повисли, и даже сам он как будто стал ниже ростом. Кажется, он совсем пал духом. Это мне очень не понравилось.

Даник шепнул:

– Походу и эти хотят из Питера сдриснуть. Как думаешь, нам билетик продадут?

– Предложение распространяется и на ближайших друзей императора, – заметил Хельмут и оглядел всех нас, одного за другим. – В том числе и на оборотней-несовершеннолетних.

– Вот спасибо-то, – сказала Лиза.

Я посмотрел на нее и удивился. Она побледнела от ярости:

– Слушайте, вы, пенсионеры… я чего-то не поняла, или вы чего-то не договариваете? Кажется, вы тоже валить собрались? А кто город защищать будет? Нет, мы-то можем, конечно… а вот у вас совесть есть?

Все, что называется, воззрились на нее, как на чудо. Даже парашютисты, которые вообще мало что понимали.

– Кто эта смелая девица? – спросил Хельмут фон Шварценберг.

– Эта девица – дочка нынешнего Смотрителя, – пояснил Филимон. – Вдобавок ее папаша – дальний потомок шведских негоциантов из Ниена… хитрые лисы, а все же, как ни крути, они в своем праве. Они тут когда-то жили, раньше всех нас…

– Откуда вы знаете? – удивилась Лиза.

– Мудреное ли дело… да у тебя, рыжая, весь генетический код на лице написан. Вон веснушки какие.

– Ах, так? Замечательно. Я рада. Так вот, чтоб вы знали, после отъезда моего отца все полномочия Смотрителя по наследству переходят ко мне. И я говорю вам: вы свободны. Отправляйтесь в свою Германию… в свой дурдом для престарелых. Мы и без вас справимся. Я объявляю себя Смотрительницей по Санкт-Петербургу. Прямо сейчас. Напомню, меня зовут Елизавета, как одну русскую царицу.

Тут у нее все же перехватило дыхание, и она остановилась.

Петр Алексеевич уже давно таращил на нее глаза, круглые и ошалелые, как у кота. А когда дослушал, медленно захлопал в ладоши.

– Что это значит – дурдом? – не понял Хельмут.

Филимон Иваныч строго сдвинул брови:

– Так-так, царевна Лизавета. Значит, в отставку нас отправляешь? В богадельню? А что ты скажешь, если мы с Петром Алексеевичем сейчас возьмем ремешок да и отстегаем тебя за милую душу, раз родной папаша не удосужился? Чтоб поучтивее к старшим была?

– Ничего у вас не выйдет. Видели, что у меня есть?

С этими словами Лиза достала из кармана волшебную гильзу и легонько свистнула. Тотчас же на периферии нашего гиперпространства появились новые гости: конечно, это был взвод лейтенанта Лиходея во главе с командиром. Они выстроились в шеренгу и как будто ждали дальнейших указаний. На этот раз при них оказались неплохие автоматы системы Шпагина, новенькие, как с завода. Интересно, когда они успели перевооружиться, подумал я. Неужели заранее готовились?

– Настоящие принцессы все делают вовремя, – ответила мне Лиза.

Петр Алексеевич только хмыкнул.

– И то верно, какой же переворот без гвардии, – сказал он.

Я смотрел на них и в который раз не мог понять – действительно ли все это происходит со мной? И эта девушка, которая стоит сейчас рядом, – та самая, что я знал, или нет?

Я же помнил, как совсем недавно она поджидала меня на автобусной остановке, в алой бандане с черепами. Как она неумело поцеловала меня в губы на лестнице в школе. Ну, и еще много чего помнил.

Я же сам первый придумал называть ее принцессой! И вот на моих глазах она стала настоящей королевой, причем без всяких там розовых пони и бешеных единорогов. Взрослой и властной. Что я думал об этом? Ничего, если честно. Я просто не мог опомниться от изумления.

– Смо-три-тель-ница, – проговорил Даник. – Ее величество Елизавета. Где-то это уже было. Ну что, командир? Голосуем за фем-повестку? Я так-то и не против…

Я не успел ответить.

Лиза испуганно вскрикнула, и я обернулся, но было поздно.

Мне показалось, что солнце на миг померкло – или это я сам зажмурился от страха?

Чудовищный волк-оборотень стоял перед нами. Вдвое выше даже самого высокого из нас. Остроухий, облезлый, с горящими глазами и забинтованной задней лапой (да, именно так и было). Он как будто свалился с неба, или выскочил из-под земли, или сгустился, как черный туман, непосредственно из этого сырого и дымного воздуха.

Это был Гройль.

Тот самый – и другой. Я чувствовал исходящую от него небывалую силу и ледяную злобу.

Он с хрустом разомкнул челюсти и облизнулся длинным раздвоенным языком.

– А вот и я, – произнес он беззвучно. – Скучали по мне?

Никто не ответил. Все стояли, как замороженные. Даже Петр. Даже призрачные солдаты.

Я понял: теперь Флориан Штарк мог использовать еще более быстрый гиперрежим, чем мы. И мог затаскивать в него любого, кого хотел.

А хотел он нас двоих.

Маленькая рыжая лисичка распласталась на камнях под его тяжелой лапой.

– Лиза, – прошептал я и попробовал сжать кулаки.

Ничего не вышло. На моих лапах выросли когти. Флориан Штарк просто превратил меня в волка против моего желания. Я видел такое раньше, но тогда это было не со мной, хотя все равно страшно.

– Стоять, Серый, – приказал Гройль. – Шевельнешься – и я перегрызу шею вашей новой королеве.

Лисичка дернулась и снова притихла.

– Не надо, – попросил я. – Пожалуйста, не делайте этого.

– Опять давишь на жалость? Ты опоздал. Я пожалел бы твою принцессу… еще неделю назад. Но ее меткий выстрел в мою сторону исключил такую возможность чуть больше, чем полностью.

Он пошевелил раненой лапой. Вильнул хвостом.

– Кстати, о жалости, – продолжал он. – Знаешь, что надежнее всего вытесняет жалость из человеческой души? Привычка к убийству. Из свежих новостей: недавно какие-то нелюди сожгли целый молодежный лагерь в лесу под Петербургом. Несчастные пионеры задохнулись от дыма все до одного в своих запертых домиках. Кошмар, не правда ли? А вот мне почему-то никого не жалко.

Я стиснул зубы и едва не прикусил язык.

– Между прочим, в поджоге лагеря подозревают троих подростков, позднее сбежавших из лагеря на угнанной машине. Приезжал следователь из районного центра. Хотя полиции теперь не до таких пустяков, у них назревают проблемы с целым мегаполисом…

– З-зачем вы это сделали? – кое-как выговорил я.

– Чтобы получить силу. Результат ты видишь. Жалости нет, а вот сила мне пригодится… и в новом облике.

Тут Лиза вновь попыталась вывернуться из-под когтистой лапы, и тогда Гройль наклонил башку и легонько сжал клыками ее шею.

Кажется, она потеряла сознание.

– Кстати, я тут интересное подумал, – вильнул хвостом Гройль. – Наша Лиза довольно симпатичная девочка. Только посмотри, какие мягкие лапки! Уфф! Может, мне ненадолго вселиться в нее? Никогда еще не жил в девчачьем теле! Это было бы феерично! Впрочем…

Он поднял на меня тяжелый взгляд – без тени улыбки:

– Впрочем, мне проще все же стать Сергеем Волковым. Мы с твоей подружкой и так неплохо позабавимся… пока она мне не надоест. Спрошу для порядка: ты не против?

Я не выдержал и бросился.

До сих пор не понимаю, почему он был открыт для броска. Я вцепился ему в горло. Серая вонючая шерсть расползалась под моими клыками, и кровь хлестала так, что я чуть не подавился. Это было отвратительно.

– Хор-роший мальчик, – прорычал вдруг Гройль, пуская кровавые пузыри.

– Сдохни, тварь, – ответил я ему точно так же, сквозь стиснутые зубы.

– Окей, – услышал я. – Увидимся в аду.

Он завалился набок. Он подыхал, усмехаясь, словно у него оставалось еще девять жизней. А может, так оно и есть, подумал я. Но думать об этом долго не получилось. В моем мозгу словно бы зажглась горящая надпись:

REBOOT

Секунду или больше я вспоминал, что это значит, и не мог понять, почему мне так трудно это вспомнить, и наконец понял. Тьма проникла в двери моего сознания. Тьма заполнила меня без остатка. Мне стало страшно, так страшно, как еще никогда не было, даже в четыре года, в нашем маленьком прицепе в Чернолесье, и этот ужас – последнее, что я запомнил, пока еще был собой. Оставалось последнее, за что можно было зацепиться – жаль, что меня совсем не осталось сил даже на то, чтобы произнести это последнее слово. «Мама», – прошептал я. И умер.

Глава 11. Сергей Волков, v.2.0

Новое тело пришлось мне впору. Чуть тесновато, но я же собираюсь еще вырасти. Мне даже шестнадцати нет. Или уже исполнилось? Не помню. Надо будет проверить паспорт бывшего владельца.

Теперь я красавчик-темнейджер Сергей Волков. Прозвище: Серый. Звучит забавно, но я привыкну.

Привык же в свое время зваться Флорианом.

Я хорошо помню того мальчишку, в которого я вселился перед второй мировой. У него умерли родители, и он жил на хуторе с придурковатым дедом – короче, всё как мы любим. Я всегда выбираю сироток. Меньше возни с родительскими правами, отсутствие лишнего жира плюс собачья преданность.

Бедный Флёрик Старкевич. Простак, недокормыш, ледащий и нескладный, как щенок. Кое-как окончил седьмой класс и уже нанялся работать подпаском в местный колхоз… там-то я его и встретил.

Приманил вкусняшками. Посулил велосипед.

Правда, пришлось по-тихому придушить его овчарку. Лохматая тварь явно что-то почуяла. На уговоры не велась. Что ни говори, у оборотней редко получается выстроить диалог с волкодавами.

А вот овечки славные. Я тренировался на них, перед тем как навсегда сбежать из дома. Вырезал половину стада. Вот даже и не припомню, что после этого стало с дедушкой-пастухом: отдали его под суд или любимый внучек приговорил его раньше?

Ничего не попишешь. Волк-оборотень должен убивать, чтобы жить. Кроме того, свежие овечки, равно как и тёлочки, чрезвычайно вкусны и питательны. Обожаю разнообразие. Совсем как в «Артеке».

Эх, эх. Приятные воспоминания.

А вот кем я был до Флёрика Старкевича? Уже вылетело из головы. Прежние кластеры памяти рано или поздно обнуляются полностью. Кем он был, тот добрый доктор в смешных роговых очках, что проездом заглянул на глухой хуторок в белорусских лесах? Который особенно интересовался местным фольклором и сказками про оборотней – а заодно беспризорными мальчишками? Отмотать бы еще полсотни лет назад да вспомнить. Может, и вспомню когда-нибудь. Сейчас лень.

Мне некогда рефлексировать. Я полон сил. Я могу остаться в человеческом обличье или обернуться волком. Гигантским, сильным, с острыми клыками. Я владею мегаскоростью и квантовым телепортом. Я могу выбрать любой образ по желанию. Но пока мне больше нравится волчий.

Впрочем, это дело привычки. Я не знаю, куда я направлюсь завтра. Не исключено, что в тех краях будет больше востребован адский койот. Или тигр. Или огнедыщащий дракон.

Но пока что мне нужно разобраться с этой унылой землей.

Теперь я – Сергей Волков, перспективный юный лидер. Когда я вырасту (хе-хе, самому смешно), я решительно влезу в здешние политические разборки. Соберу свою банду. Я еще не придумал, какую, но очень радикальную. Еще позже – разумеется, стану президентом. Диктатором. Да хоть императором земного шара. Тёмным властелином, как в замшелой космической саге. О да, это будет просто космос! Этим напыщенным умникам-управленцам из Асгарда придется серьезно подвинуться.

Но я не тороплюсь. У меня полно времени.

Да, если кто не расслышал, я повторю: теперь я никуда не спешу.

Я буду жить чертовски долго. Я увижу будущее, о котором старина Флориан (или кто там был мной до него?) даже и мечтать не мог. Летающие такси, управляемые нейросетью. Реконструкции прошлого по темпоральным направляющим. Видеострим с давно умершим прадедушкой. Послушных подружек из 3D-принтера, оснащенных искусственным интеллектом. Словом, всю эту смешную и предсказуемую фантастику, а также и ту, которую никто не сможет предсказать.

Ну, например, долгие годы регресса и упадка. Царство вечной тьмы. Одичавших дегротов, живущих в землянках. Толпы религиозных фанатиков и жертвенные костры.

Как теперь говорят, постапокалипсис.

Будет где разгуляться сверхчеловеку без принципов. Такому, как я.

Смешно: когда-то я показывал бедному Сереге варианты его карьеры. Заманчивые и захватывающие. Я видел, как загораются его глаза, а кулаки сами собой сжимаются в предвкушении. Вот только я забыл его предупредить, что всё это случится уже не с ним, а со мной. С Сергеем Волковым следующей сборки.

Ах, да. Вы хотите знать, что случилось с тем, первым Сергеем?

От него осталось всего лишь несколько секторов памяти где-то на самой периферии моего сознания. Как правило, их не удается стереть полностью. Проще на них забить. Если долго не обращаться к этой информации, она потихоньку исчезнет сама. Возможно, проекция личности прошлого владельца тела сохраняется в общем ментальном облаке нашей планеты – в том его разделе, где хранится память всех умерших за всю историю человечества. Иногда из этого архива по запросу можно извлечь сознание нужных нам людей – тех самых призраков, или даже целых мертвых армий… но лучше этим не увлекаться. Иначе в нашей и без того захламленной реальности будет вообще не протолкнуться от всяких фантомов и ревенантов.

Уфф. Кажется, объяснил.

«Ничего вы не объяснили, – просыпается голос в моей голове. – Я здесь».

Вот ведь как бывает. Только чертика помянешь, а он тут как тут.

«Ну чего тебе от меня надо? – спрашиваю я у первого Сережки. – Скучно стало?»

«Что вы собираетесь делать?»

«Невежливо отвечать вопросом на вопрос, мой друг. Но так уж и быть, я скажу тебе. Я собираюсь прокачивать мой новый образ. Хочу стать продвинутым пользователем… бывшего твоего тела».

«Вас сразу спалят».

«Кто? Твои так называемые друзья? Император Петр? Тетушка из Чайланда? Да им плевать на тебя».

Дрянной мальчишка молчит.

«Вот то-то же, – говорю я. – Но ты не грусти. У меня-то будет много друзей. Как выражались раньше, я раскручусь на полную катушку. Будет весело. Кстати, что в таких случаях говорят современные подростки? Cool? Имба? Придется подучить ваш глупый сленг. Ничего сложного, исковерканные англицизмы… все как всегда…»

«Прекратите, – просит Сережка. – Уйдите из меня».

«Давай уже на ты. Чего мы как неродные. К тому же, куда же я уйду? Я еще только… обживаюсь».

«Ненавижу тебя, с-сволочь, – шипит он. – Я тебя все равно уничтожу. Прямо изнутри».

«Решил поработать трояном? Не волнует. Я поставлю антивирус».

Он умолкает. Наверно, плачет от бессилия там, в пыльном уголке моего мозга. Ну и пусть плачет.

Вот уж кого не жалко.

* * *

Это было забавно – видеть их рожи, когда я – ну, то есть Сергей Волков – выключил режим мегаскорости. Там, на площади в Петропавловке.

Кажется, невидимые звонари на колокольне продолжали свою дискотеку. Да и то сказать: было самое время бить набат. Темные волны уже подступали к гранитным ступеням набережных. Напыщенный посланец Хельмут фон Шварценбергер не соврал. Этот проклятый город в ближайшие дни весь уйдет под воду, и никто его не спасет.

Во всяком случае, я точно не стану.

Как там надо говорить по-современному? В душе мне пох? Или типа того?

Так вот. Они уставились на меня, изумленные. Они переводили взгляд с меня на безобразный волчий труп, что валялся у моих ног, и обратно.

Я тоже посмотрел. Кожа на моем старом черепе высохла и натянулась, и обнажились стертые желтые клыки.

«Это что, я был таким уродом? – подумал я про себя (про бывшего себя). – Как ни крути, а старость омерзительна».

Сам же я стоял над этой падалью и победно улыбался. Наверно, даже слишком широко и победно. Это выглядело ненатурально. Мои друзья как-то странно на меня смотрели.

– Ты… убил директора Флориана? – спросил Даник, который опомнился первым.

– Ну как бы да, – отозвался я гордо. И снова понял, что переигрываю. Нужно быть осторожным в новом теле, подумал я. Все же я – еще не Серега Волков. Мне необходима адаптация. Да, я могу вызывать в памяти его профайл и личные воспоминания, проблема в том, что я не могу проверить их подлинность.

Лиза сидела на мостовой и держалась за горло. Я знал, что она валялась без сознания и не видела нашего финального поединка. Пока я был Флорианом, я успел ее немного придушить. «Собачий кайф». Вроде так это называется у школоты… то есть у нас. Теперь она ничего не помнит. Вот и отлично, это мне на руку, решил я. Теперь можно придумывать любые небылицы, и тебя никто не подпалит.

Кстати, я правильно употребляю это выражение?

– Здесь что-то не так, – сказала Лиза. – Он убил бы нас обоих. Я же его видела. Он был огромный… а оружия у нас не было…

Вот хитрющая лиса. Хрен ты ее обведешь вокруг пальца.

– Ты еще не знаешь нашего командира, – отвечал простодушный Даник. – Он самый быстрый волк в «Эдельвейсе». Тебе любой подтвердит.

– Никто больше не подтвердит. Флориан уничтожил всех, кто остался в лагере. Он сам так сказал.

Взрослые переглянулись.

– Флориан сошел с ума? – воскликнул Хельмут. – Сверхволк убил молодых оборотней? Как он посмел? Это же запрещено всеми законами! Надо немедленно известить Альвхейм!

– Там уже знают, – сказал Петр зловеще.

Тут я все же вздрогнул.

– Какая же паскуда этот Флерик Старкевич, – вполголоса сказал лейтенант Лиходей и пристально посмотрел на меня. – Эх, зря мы его в лесу не порешили. На трех ногах сбежал, подлец.

Мне стало как-то не по себе под его взглядом.

Я вспомнил сразу несколько неприятных моментов, связанных с нашей последней встречей. Мне захотелось порвать глотку этому Лиходею и всем его недобитым солдатам. Однако я не мог себя выдать.

Они и так уже начали что-то подозревать.

Надо рвать когти, понял я. Здесь делать больше нечего. К тому же и нога почему-то побаливает. Совершенно здоровая нога Сереги Волкова. Наверно, это фантомная боль, когда болит то, чего уже нет.

– Поехали отсюда, – предложил я Лизе.

Пожалуй, это прозвучало чересчур грубовато. Ч-черт. Я совсем забыл, как парни разговаривают с девчонками. Кажется, при этом надо улыбаться? «А хочешь, школу вместе закосим», – всплыла у меня в голове подходящая формула, но не пригодилась. Я понял, что паттерны Серегиной памяти мне не помогут. Когда мальчик говорит с девочкой, в которую он имел глупость влюбиться, он думает о ней по-мальчишески просто. Мозг там отдыхает.

Не зря же говорят: «влюбиться без памяти».

Я бы влез и в лизкину голову, но и там картина будет не лучше.

– А куда нам ехать-то? – не понял Даник. – Там же кругом этот… апокалипсис?

Я посмотрел вдаль. Небо над бастионами крепости теперь уже со всех сторон затянуло черным дымом. Угольно-черные тучи гнал западный ветер, они накатывались друг на друга и сталкивались, и казалось, что вот-вот между ними сверкнет молния. Шпиль Петропавловского собора сиял золотом в последних лучах солнца. Это было очень красиво. Но я знал, что солнце скоро померкнет, и сказка закончится.

Странное дело: труп бедняги Флориана тоже понемногу превращался в черный туман. Порождение тьмы распадалось и утекало под землю, откуда и выползло когда-то давным-давно, чтобы наказать этот мир, а когда – я не помнил и сам.

– Флориана больше нет, – заявил я. – Что нам может угрожать?

– Может быть, ты? – спросила Лиза, глядя мне прямо в глаза.

Тут я поступил очень глупо. Нет, я не прыгнул на нее и не разорвал на клочки, как сделал бы, если бы оставался вервольфом Гройлем. Я просто сказал ей:

– Ты дура, что ли?

Рыжие легко краснеют. Вот и Лиза мгновенно вспыхнула. Ее лицо пошло багровыми пятнами.

– Я… не… дура, – процедила она. – Просто я знаю, кто ты теперь.

Она знает, понял я. Сейчас она скажет. Это опасно. Все вместе эти неудачники способны меня опрокинуть. Особенно если нападут первыми, как это делаю я.

– Это не Сергей Волков, – говорит Лиза, обращаясь почему-то к Филимону. – Это…

Не дослушав, я одним щелчком включаю мегаскорость. И я уже в воздухе. Я, великолепный молодой волк. Громадного роста, черный, с белоснежными клыками и рельефными мускулами.

Я легко и эффектно заставил бы эту дрянь замолчать, если бы не Дан Алешковский. Он метнулся наперерез и сбил меня в прыжке. Его челюсти клацнули возле моего горла. Откуда он тут взялся, он же не владеет мегаскоростью, – думал я с досадой, вынужденно замедляясь и разворачиваясь в воздухе.

Мой ответный бросок был гораздо точнее. Обливаясь кровью, Дан рухнул на мостовую и вышел из игры.

– Третий – лишний, – сказал я Лизе.

Я смотрел на ее красивые стройные лапы в черных чулочках. На белый воротничок и острый нос, который она так смешно морщит, когда показывает зубы.

Как жаль, что она обо всём догадалась, думал я. Мы были бы неплохой парочкой.

– И не мечтай, старый козел, – сказала она.

– Тебе-то какая разница, – попробовал я пошутить. – Ведь я – тот же Сергей. Так, на минуточку, твой первый парень…

Бесстыжая лиса даже глазом не моргнула.

– Ты привыкнешь, – заверил я. – Я буду ласковым и нежным. Обещаю даже стать добрее… ради тебя.

– А я – не обещаю. Ой, смотри, кто там?

Эта хитрюга резко взмахнула хвостом, и я помимо воли кинул взгляд в ту сторону. В этот самый миг надо мной зашумели широкие крылья, и острые когти впились прямо в мой загривок!

Я даже не успел испугаться. Просто опять взмыл в воздух, но уже против воли. Я несся… то есть, меня нес куда-то гигантский черный орел с золотым клювом.

Мне ничего не оставалось, как вяло махать в воздухе лапами. Это было унизительно. Правда, и зрители куда-то подевались. Петропавловская крепость под нами стремительно превращалась в свой собственный макет, зловредный золотой ангел на вершине шпиля промелькнул перед глазами и остался далеко внизу, и я только успел заметить, какой он на самом деле огромный. Он погрозил мне пальцем и скрылся из глаз.

Теперь мы летели над Петербургом, и вот на это действительно было страшно смотреть: целые кварталы горели открытым пламенем, а другие уже затопила река, хотя и они продолжали гореть – теперь к черному дыму добавились клубы горячего пара. Кажется, полыхал и Зимний дворец, где я не вполне удачно примерял царскую корону.

– Ты негодяй, Флориан Старкевич, – сказал на это император Петр (конечно, это он обернулся гигантским орлом). – Они бы справились, если бы не твои козни. Но скоро ты за все ответишь. И за мой город тоже.

– Куда ты меня тащишь? – спросил я.

– Туда, где тебя давно ждут.

Он прямо на лету нагнул свою орлиную башку и больно стукнул меня клювом. Поэтому дальнейший путь остался от меня скрытым. Я отключился и болтался, как тряпка, в темном и безвидном пространстве до той самой минуты, когда орел внезапно разжал когти, и я обрушился вниз.

* * *

Я сказал бы – обрушился на землю, но это неточно.

Строго говоря, здесь не было ни земли, ни неба. Только сплошной, всепроникающий свет. Не слишком яркий, а как раз такой, чтобы не щуриться, когда смотришь.

А если смотреть по сторонам вот так, не щурясь, достаточно долго, то начнешь различать далеко-далеко на горизонте силуэты зданий из белого мрамора, удивительные деревья с золотой листвой, изумрудные реки и хрустальные мосты. Это и был Альвхейм, главный город Асгарда, верхнего мира, где от начала времен живут бессмертные боги, правители этой вселенной. Только я был здесь нежеланным гостем.

Ну и ладно. Можно было не заботиться о церемониях.

Я лежал, по-собачьи положив голову на лапы, и давешний орел следил за каждым моим движением. Он больше не был черным. Его перья заблестели серебром, хотя клюв и лапы так и остались желтыми. Похоже, на такие вольности здесь смотрели сквозь пальцы.

А вот моя шкура так и осталась угольно-черной.

Наверно, в насмешку.

Я еще размышлял обо всем этом (надо же было хоть о чем-то думать), когда перед нами из ниоткуда возник большой-пребольшой белый волк. Сверхволк-оборотень. Такой же мощный, как я.

Нет, я не забыл, как его зовут. Я не забыл и его человеческий облик – внушительный и грозный. Это была картинка из детства. Пусть даже я сам старался забыть, кем я был когда-то, тысячу жизней назад, пусть даже я и притворялся все эти годы омерзительным долговязым вервольфом – я ничего не забыл и ничего не простил.

– Привет тебе, Гунтер, – сказал белый волк.

Он тоже помнит мое имя, подумал я. Он даже приветствует меня, будто и не было этих долгих веков моего унижения и позора. Но пусть не ждет, что я отвечу тем же.

И я сказал:

– Лучше зови меня Гройль. Я сам придумал себе это имя. Мне нравится думать, что в наших землях оно означает «ужасный и мерзкий».

– Ты хочешь, чтобы тебя звали омерзительным и ужасным?

– Это наиболее точно отражает мою сущность, Сигмунд.

– Ты сделал свой выбор сам, и не говори мне, что это не так. Ты мог бы остаться с нами, в Альвхейме.

– Я не хочу жить в Альвхейме. Меня тошнит от вас. От вашего света. От вашего ханжеского добра. От вашей уверенности в себе. От вашей готовности решать за других.

– Ты лукавишь. Скажи откровенно, Гунтер: если бы ты мог решать за других, ты бы только этим и занимался.

– Что из того? Мне надоело ваше затянувшееся господство. Я понятно выражаюсь?

Орел Петр недовольно развел крыльями:

– Ему дай волю, он весь мир раскурочит. Чем ему Петербург помешал? Строили-строили, а теперь все пойдет прахом.

– Не сокрушайся так, Смотритель, – сказал ему Сигмунд. – Пиши официальный запрос на возмещение убытков. Я подсуну начальству на подпись.

– Может, сперва пожар остановишь?

– Двухдневный дождь тебя устроит?

– Там и так воды выше крыши, – пожаловался орел. – Уже полгорода затопило.

– Тут уж ничего не попишешь. Мы не вправе менять предначертанный ход событий. Да и вообще, мы тут в Асгарде любим экшн… всякие там фильмы-катастрофы…

Белый орел еще немного побелел.

– Ну прости, прости, – рассмеялся Сигмунд. – Я шучу. Ступай, друг мой Петр, спасай свой город. А уж потом – добро пожаловать к нам, на курорты Асгарда. С филином на пару. Сменщица, как я слышал, у вас уже нашлась?

Орел сердито встопорщил перья. Но сдержался.

– У девчонки нос не дорос Смотрителем работать, – сказал он. – Поучить придется со всей строгостью.

– Вот и поучи.

– Ладно, будь по-твоему. Полечу, поучу. До скорого!

С этими словами орел Петр снялся с места и как будто прыгнул вниз, сквозь прозрачный пол, даже не раскрывая крыльев, как парашютист.

Мы остались вдвоем.

Белый волк прошелся передо мной взад-вперед (я слышал, как стучат его когти о невидимый пол). Потом заговорил опять:

– Я помню все твои дела, Гунтер. Все твои гнусные дела за последнюю тысячу лет. Голод и чума. Потопы, пожары, погромы и даже какие-то гибридные войны, и все это – не без твоей помощи. Этот мир и так устроен криво и по-уродски, но зачем ты портишь его еще больше?

– Слышало бы тебя сейчас твое начальство, – сказал я.

– Не побоюсь и повторить. Люди глубоко несчастны. В их жизни нет смысла, как нет и особой радости, но с чего ты взял, что эту жизнь можно отнимать силой? Ты угробил столько ни в чем не повинного народу, что мы сбились со счета. Кромешные – это твое изобретение? Сам додумался или кто подсказал? Могу предположить, что тебе нет дела до людей, но не далее чем вчера ты сжег десяток юных оборотней в лагере! Ты настоящий изверг. Ты всегда таким был, но сейчас ты перешел все возможные границы, Гунтер! Или Гройль – здесь больше подходит это подлое имя!

– Просто я… утратил интерес к этим детишкам. Я выбрал одного, единственного, который был мне нужен. Я его использовал. Теперь он – это я. Что ты на меня так смотришь? Ничего личного. Просто вопрос выживания.

И тут Сигмунд взорвался. Я давно не видел его таким. Даже с учетом того, что я и так очень давно его не видел. Он подскочил ко мне и приблизил свою морду к моей:

– Ничего личного? Как бы не так. Юный Волков был другом моего сына. Помнишь малыша Сигурда, белого волчонка, нашего наблюдателя в Митгарде? Он называл себя просто – Вик. А я всегда звал его Зигфридом, чтобы он был хотя бы немножко понаглее… ты и его хотел убить, мерзавец?

– У меня нет любимчиков, – только и проговорил я.

– Вот как крепко ты это затвердил, гаденыш! Только это не твои слова! А чьи – помнишь?

Я вдыхал запах его шерсти. Запах его горячей слюны. Этот запах был знаком мне с детства – и, кажется, с самого детства я его ненавидел.

Запах старшего брата.

«У меня нет любимчиков», – говорил нам строгий отец. И наказывал обоих.

А мне больше всего на свете хотелось стать его любимчиком.

За тысячу лет я забыл, каким он был, отец. Забыл его голос. Даже его лицо стерлось из моей памяти. Лживая человеческая история сохранила разве что его имя, известное по древним сказаниям: Вёльсунг. Внук всемогущего Вотана, которого, в свою очередь, скальды называют и другим именем, куда более славным.

– Даже не вспоминай о них! – прорычал разъяренный Сигмунд. – Ты недостоин памяти предков. Ты – изменник. Низкий перерожденец. Я бы тебя хоть немного уважал, если бы ты бросил нам открытый вызов! Попытался бы оспорить свое изгнание! Но нет. Вот уже множество жизней ты изворачиваешься и юлишь, подобно известному наглецу, Локи из Утгарда… используешь любую возможность, чтобы вредить нам…

– Как вам навредишь? – огрызнулся я. – Вы бессмертные.

– Вот оно что! Конечно, ты завидуешь бессмертию асов! Но вспомни, за что ты утратил дар бессмертия? За что ты был выброшен в Митгард?

Я хотел промолчать. Но не смог. Он всегда подавлял меня. Я не мог выдержать его взгляда. И пробормотал еле слышно:

– Я хотел убить младших.

– Да, ты попытался это сделать! Убить собственных братьев! Свет не видел такого кровожадного ублюдка, как ты, Гунтер! На твою беду, великий Вотан сумел вернуть волчат к жизни. Лишь тогда ты признался! А то ведь надеялся выйти сухим из воды, как обычно!

– Я хотел убить их просто потому, что не мог убить тебя, Сигмунд. Я, и только я должен был стать наследником Вёльсунгов. По нелепому праву первенства власть над Митгардом принадлежит тебе. Это несправедливо! Я такой же сильный, но я умнее. Я решительнее. Я злее. Я не остался бы сторонним наблюдателем, как ты. Я бросил бы вызов самим Демиургам. Русский царь прав: я не оставил бы от этого мира камня на камне. Нет, не так. Я перевернул бы его вверх дном, как шторм переворачивает айсберги в океане. Видел, как это бывает? Когда сияющая, белоснежная ледяная гора под ударами волн внезапно накренится и ухнет в глубину, а взамен над поверхностью воды появится темное дно айсберга, облепленное нефтью, илом, ракушками и всяким прочим подводным дерьмом… понимаешь ли ты великий смысл происходящего?

– О, да, – усмехнулся Сигмунд. – Всякое дерьмо так и рвется наверх. Думаю, сравнение с нефтью тоже не случайно пришло тебе в голову. Сгущенная за миллионы лет смерть – можно ли придумать лучший символ вашего мира?

– Осталось только поджечь ее, Сигмунд. Тогда ваш чистенький Асгард, ваш малобюджетный рай, покроется жирной черной копотью. И тогда вы поймете, что…

У меня едва не сорвалось с языка то, что я хотел сказать больше всего. Ох уж эти мне подростковые гормоны – наследство Сереги Волкова! В тот миг я был настолько глуп, что чуть не выпалил: и тогда вы поймете, что совершили ошибку.

И позовете меня обратно.

Это была секундная слабость. Но мой брат, кажется, понял.

– Слишком поздно, – сказал он. – Мы не примем тебя назад. Ты потерял это право навеки. Ты будешь наказан, Гунтер, за все, что ты наделал. Твои жертвы свидетельствуют против тебя.

Я поднял голову.

За его спиной из пустоты выходили белые фигуры, как если бы он был шахматным королем на клетчатой доске. О да, здесь были все, кого я убил за долгие годы. Некоторых я узнавал, а многих начисто забыл, но они-то меня не забыли. И все они явились из небытия, чтобы мне отомстить.

Двенадцать юных волчат из «Эдельвейса» (ах, нет, отметил я, их все же одиннадцать). Мария и Матвей, родители Сереги Волкова – даже здесь они держатся за руки, будто ничего не случилось! Лесничиха из Чернолесья: старик Герман даже не знает, что ее смерть от пневмонии не обошлась без моих зубов. Безымянные людишки, которых я никогда не считал – мусора, уголовники, солдаты. Расходный материал истории. Вот храбрый партизан Ковальчук, прямиком из сорок третьего, а вот рядом и его родственничек, Феликс… каюсь, его я убил вынужденно. Вздумал уйти вместе с сестрой. Погодите, а это кто? Белорусский пастушок, Флерик Старкевич? Мой бывший я? Вы только посмотрите, Флерик грозит мне худым кулаком! Мешок с костями! Да я сожру тебя и не поперхнусь!

– Ты и сейчас не уймешься, Гройль? – прервал меня Сигмунд.

Я перевел взгляд на него:

– Ты маешься дурью. Зачем ты устроил этот смехотворный парад? Если это и есть Страшный Суд, то я не боюсь.

– Я тебя не пугаю. Я выношу тебе приговор. Ты больше не вернешься в Асгард, но и в Митгарде тебе делать нечего. Твое место – в преисподней. Ты будешь низвергнут туда на веки вечные. Ты хотел бросить вызов Демиургам? Предложил свои услуги тому, чьего имени здесь не принято называть? Ты не первый, так поступали многие… между ними и тобой есть только одно серьезное различие.

– Какое же?

– Ты мой брат. Я не могу убить тебя.

– Наконец-то ты признал себя слабаком, Сигмунд. Но я – могу!

И я кинулся на него.

Нет, я не зря копил силы. Не зря отобрал жизнь у стольких людей и оборотней. Не зря стремился стать воплощенным злом. Зло всегда бьет первым, а добро обороняется. Если, конечно, остается в живых после первого удара. Особенно когда зло вцепилось ему в горло без особых предисловий.

Вот только я ошибся в расчетах.

Мой брат Сигмунд пошатнулся, но не упал. Я повис на его шее, и оказалось, что мои лапы не достают до земли. А мои зубы даже не добрались до его глотки сквозь длинную густую шерсть. Он всегда был сильнее. Хотя ни разу никого не убил ради этого.

– Ну что за дурак, – только и сказал он.

Белые фигуры обступили нас. Они были готовы разорвать меня на куски голыми руками. Они только и ждали приказа. Но Сигмунд медлил.

– Отцепись уже, – сказал он.

Но я рефлекторно сжал клыки.

Я не предвидел одну вещь, о которой стоило бы помнить. Когда-то, в детстве, он учил меня превращаться. И возвращаться обратно.

И вот мои – внезапно человеческие – зубы лязгнули и разжались. Сигмунд потерял целый клок белой шерсти, однако на этом мои успехи и кончились: длинное сережкино тело шлепнулось на пол. Прикусило язык. И вдобавок плотно приложилось коленкой.

– Да блин, – завопило оно противным мальчишеским голосом. – Вы чего вообще делаете?

– Исполняю приговор, – отвечал Сигмунд. – Загоняю дьявола в ад, хе-хе. А ты, мелкий, вообще брысь отсюда. Свободен!

Голос еще звучал в моей голове, но сознание уже отключилось. Невидимая земля подо мною разверзлась, и я – или уже не я – или кто-то из нас двоих – провалился в бездну.

Глава 12. Свободен?

Я очнулся от холода. Да, было холодно и сыро. Когда включился слух, я понял, что где-то рядом журчит вода. Потом расползлась и муть перед глазами. Я увидел берег ручья, мокрые камни и свои собственные ноги в кроссовках.

Вернулись и запахи: вокруг пахло сырой травой и болотным дурманом. И еще чуть заметно какой-то тухлятиной.

Я повернул голову и понял, что лежу на дне оврага. Отвесный склон за моей спиной зарос дикой малиной и терновником. Холодный пар поднимается над водой, и солнце клонится к закату.

Что-то похожее со мной уже было. Прошлым летом, на каникулах. Но тогда мой друг Вик вытащил меня из этого самого ручья. То есть, я еще не знал, что его зовут Вик, и что он станет моим другом.

Я же помню: эту дрянную речку называли Чернушкой. И вокруг был Черный Лес. А меня звали Сергеем Волковым.

Я? Это снова я? И я могу владеть своим телом?

Офигенно!

Я вскочил и зашипел от боли. Все-таки я умудрился ушибить коленку, когда падал… откуда? С этого проклятого обрыва? Я забыл.

Оставалось признать: я ничего не помнил с того самого момента, когда адский вервольф Гройль подставил шею под мои зубы, а сам обманул меня и подменил мое сознание своим. Подлый предатель.

Там был Петербург. Петропавловская крепость. Царь-орел и его старый друг, филин.

И еще там была моя девушка, Лиза. Лисичка-оборотень.

Ого, у меня была девушка?

Я встряхнулся, как щенок после купания. Но картинка никуда не делась. И то, что я увидел на этот раз, было очень, очень красиво.

Только вот что случилось после? С тех пор, как я потерял сознание (о да, лучше и не скажешь) и до той минуты, когда оказался здесь?

Провал в памяти был совершенно полным. Эпическим. Незамутненным.

Я порылся по карманам. Нашел смартфон. Как вы думаете, промок он или нет? Не промок. На этот раз история не хотела повторяться. Он работал и даже успел подключиться к местному оператору. Сигнал на дне оврага был слабым, но все же ловился.

Я порылся в сообщениях. Выходило, что еще сегодня утром мой телефон находился в домашней тарифной зоне, в Питере – ну, и я вместе с ним. А потом я оказался здесь, в глухом белорусском лесу. Такие скорости не снились даже сверхволкам.

Альвхейм, – всплыло в моей голове странное слово.

Кажется, я успел побывать там.

Но как я туда попал? Что я там делал? И что я делаю тут?

Подумав, я набрал один номер из книжки. Это был номер моего деда, Германа. Но его телефон почему-то был отключен, а может, находился вне зоны доступа. Раньше такого никогда не случалось.

Стало тревожно.

Я нашел в мессенджере еще один контакт. Набрал. Результат был ненамного лучше: мне просто никто не ответил.

Тогда я решил послать войс.

– Слушай, Вик, – сказал я в микрофон. – Это я. Я вернулся. Если ты здесь… приходи, ладно?

Голосовое сообщение ушло, и пару минут я ждал и смотрел на экран – получено оно или нет? Потом я подумал, что Вик мог прочитать уведомление… и не принять. Он мог обидеться. Я же совсем забыл о нем, пока жил в Петербурге.

Мне стало грустно.

Оглянувшись еще раз, я побрел вверх по руслу ручья. Нога все еще болела. Я знал, что через пару километров я смогу выбраться из оврага на дорогу, и до усадьбы деда останется пройти не больше получаса. Если вы помните, Герман работал лесником. И мало кто знал (а может, и вообще никто), что этот чудаковатый старик на самом деле – грозный оборотень и главный Смотритель Чернолесья.

Прихрамывая, я шел и шел вперед. Телефон я сжимал в руке и время от времени смотрел на экран. Мое сообщение так и оставалось непрочитанным. Ручей равнодушно шумел, и камушки хрустели под ногами.

Берег мало-помалу сделался пологим. Цепляясь за траву и кусты, я взобрался наверх по склону и уселся на сосновый корень передохнуть. Я сидел, опустив голову, и старался ни о чем не думать. Получалось так себе.

Солнце садилось. Невидимые птицы щебетали в кронах деревьев. Никому не было до меня дела.

Дальше придется идти в темноте, подумал я.

Наверно, можно было обернуться волком и добежать до усадьбы за пять минут. Раньше такое получалось, особенно ближе к ночи. Только почему-то сегодня мне хотелось побыть человеком. К тому же в волчьей шкуре я не увидел бы сообщения на телефоне.

Я взглянул на экран. Мой войс так никто и не принял. Но я чувствовал чье-то присутствие рядом.

Мое зрение в сумраке по-волчьи обострилось. Но и тот, кто скрывался в темноте между деревьями, обладал прекрасным зрением и слухом. И смотрел на меня, оставаясь невидимым.

– Вик, – позвал я.

Мой друг вышел на дорогу и остановился шагах в десяти.

За этот год он сильно вырос и окончательно перестал стричься. Теперь его соломенные шведские волосы свободно падали на плечи. Его любимая холщовая рубашка по-прежнему была на нем – мятая, но чистая. Зато в кармане штанов теперь прятался крупный плоский смартфон. Я же рассказывал, что этот странный парень за зиму успел освоить современные технологии?

– Чего на сообщения не отвечаешь? – спросил я.

Он достал телефон. Посмотрел на экран, потом на меня.

– Мне не нужно читать, – сказал он. – Я знаю и так, что ты здесь.

Я встал и сделал шаг к нему. Он остался стоять, где стоял. Его стальные глаза сканировали меня с ног до головы.

– Ты меня не узнаешь, что ли? – спросил я.

Он ответил вопросом на вопрос, чего раньше никогда не делал:

– Помнишь, как мы в первый раз встретились?

– Помню, – сказал я. – Я тогда упал с обрыва. Разбился до крови.

– А сегодня что ты помнишь?

– Ничего.

– Это правда, – заметил он как бы про себя. – Так и есть. Информации ноль.

– Думаешь, я вру?

Он ответил непонятно:

– Нет. Я не думаю, что ты врешь. Но если ты врешь, мне будет плохо.

Я сделал еще один шаг. Он не двинулся с места.

– Кончай сходить с ума, Вик, – сказал я. – Это я должен быть сумасшедшим, потому что я вообще не уверен, я это или нет.

– Я тоже не уверен.

Ну а что. Я его понимал. Еще сегодня утром в моем теле жил совсем другой сверхчеловек. Что он там вытворял под видом меня – оставалось загадкой. Ничего хорошего. В этом можно было не сомневаться.

Вот и Вик не сомневался. Зато он сомневался во мне.

Был только один способ сделать так, чтобы он мне поверил. Надо было вспомнить что-нибудь такое, о чем могли знать только мы. Что-то из прежней жизни… когда мы были друзьями.

Кажется, Вик понял мою мысль.

– Спроси меня о чем-нибудь, – предложил я.

Он немного подумал. И сказал:

– Помнишь, когда я чуть не умер… когда я стал медленным волком, и мы сидели вдвоем на крыльце у Германа… точнее, ты сидел, а я лежал… и ты рассказывал мне, что твоя сестра Вероника обожает собак… помнишь?

– Помню. Кстати, я тогда соврал.

Он улыбнулся:

– А я все равно попросил нас познакомить.

– А я еще подумал, как она будет визжать, если тебя увидит.

– А я… что я сделал после?

Конечно, я не забыл. Только я не знал, почему это показалось ему важным. Я взглянул на него, пытаясь понять, серьезно он говорит или нет: Вик был серьезен, как всегда. Даже больше, чем всегда.

Потом я догадался.

Гройль – если бы он сейчас был мной – никогда бы не поинтересовался, что сделал Вик в тот день. Что он хотел этим сказать. И что из этого я понял. А я понял многое.

– Ты высунул свой собачий язык и обслюнявил мне всю щеку, – сказал я так равнодушно, как только сумел. – И попросил меня передать этот поцелуйчик Веронике. Если что, я передал.

– Ты это помнишь? – здесь Вик все же улыбнулся.

– Ага. Но хотел бы как можно скорее забыть. Целовать Веронику? Бррр. От нее всегда воняет французским парфюмом. Главное – случайно не чихнуть… а то один раз…

Но тут он сделал шаг мне навстречу, и мы наконец-то обнялись, как полагается обниматься при встрече, если вы очень скучали друг по другу. При этом я довольно сильно хлопнул его по спине, а он меня – не сильно.

Боялся, что я исчезну?

– Ты вернулся, – говорил Вик. – Я не мог поверить. Я думал… ну, в общем, меня предупреждали… что это можешь быть не ты…

Я его не слушал. Я тоже не мог поверить, что я снова оказался здесь, в Чернолесье. Как будто ничего не произошло. Как будто я снова закончил год с трояками, и меня отправили на каникулы к дедушке вместо дорогого курорта в Чайланде.

– Кстати, как поживает Вероника? – поинтересовался Вик.

– У нее новый парень. Ему двадцать два, так что тебе ничего не светит.

Он усмехнулся:

– Это еще как посмотреть. Я даже сам не знаю, сколько мне лет по-настоящему. В Альвхейме другое время.

– Да пошел ты. У тебя даже девчонок еще не было. Будто я не знаю.

– Ну, не было, и что?

– И ничего. Иногда с ними довольно забавно.

(Вы понимаете, что мне очень хотелось похвастаться).

– Ты про свою рыжую? – спросил Вик. – Про Лизу? Ты мне даже ее фотку не прислал.

– Ах, ну да. Смотри.

Вик взял из моих рук телефон. Долго разглядывал портрет. Мне показалось, что он как-то странно улыбается, но в сумраке было не понять, так это или нет.

– Она недавно в Питере? – спросил он.

– Откуда ты знаешь? Вроде не очень давно… всего несколько месяцев. Они приехали с отцом. Откуда – она не сказала. А что?

– У нас в Альвхейме жили лисички-оборотни. Я помню, я в детстве играл с ними… только они редко спускаются в Митгард. Не любят людей.

– Моя любит, – не удержался я. – Погоди. Ты хочешь сказать… она оттуда?

– Я же вижу.

– Что-то у меня все друзья, кого ни возьми, бессмертные небожители, – проворчал я. – Один я как дворняга.

– Ты и сам не знаешь, кто ты есть.

– Чего тут знать-то. Я – обыкновенный сверхчеловек Сергей Волков.

Вик загадочно усмехнулся:

– А ты никогда не думал… почему мы все выбрали именно тебя? И эта твоя Лиза…и Герман… и даже доктор Флориан?

– Бр-р… понятия не имею, почему.

– Потому что ты необыкновенный. И ты тоже можешь стать бессмертным, если захочешь. У тебя это в крови.

– Чего-о?

– Я это знал с самой нашей первой встречи. Год назад. Помнишь, ты лежал раненый в речке, а я…

– А ты лакал мою кровищу? Помню. Помню чью-то наглую морду.

– Я не пил кровь. Я знакомился. Я понял, что ты тоже… можешь быть среди нас… и ты можешь попасть в Асгард. Это странно. Это бывает очень редко. Я еще ни у кого не видел такой способности. И я до сих пор не понимаю, почему это случилось с тобой.

– Я, конечно, офигеть как ценю эту информацию, – сказал я. – Только тебе надо было меня еще в тот раз загрызть. Чиллил бы я сейчас в вашем Асгарде. А так целый год, как олень, по лесам носился.

– Так еще не поздно, – заявил Вик с самым серьезным видом. – Давай загрызу.

Не знаю, почему, но мне стало вдруг очень смешно. И смешно, и радостно. Мы, как по команде, встали на лапки и немножко побегали, покусались и погонялись друг за другом по темнеющему лесу, между высоченных сосен, и сами не заметили, как оказались в двух шагах от усадьбы Германа.

И снова обернулись милыми мальчиками.

Прожекторы на электрических мачтах горели вполсилы. Наверно, сигнализация не работала. Тропинка, что вела от леса к усадьбе, заросла травой.

Мы подошли к воротам и остановились. Я взялся за ручку калитки.

– Как думаешь, дед будет рад меня видеть? – спросил я.

Вик наморщил лоб.

– Я же тебе не сказал, – сказал он. – Герман уехал утром… судя по всему, до сих пор не вернулся. Машины во дворе нет.

– Погоди. Куда он уехал?

– Я спрашивал. Он не ответил. Он какой-то усталый был. Сказал, что пойдет к Матвею и Маше… ты не знаешь, кто это?

Что-то как будто оборвалось у меня внутри. Упало и остановилось. Наверно, сердце.

– Это мои родители, – сказал я. – Но они… давно умерли.

– Он поехал на кладбище?

– Нет. У них нет могил. Они оба пропали где-то в старых шахтах.

– Я не знал, – сказал Вик убитым голосом. – Он не рассказывал мне. Иначе я бы его не отпустил…

Хлопанье крыльев заставило меня очнуться: это со стороны усадьбы прилетел большой черный ворон. Конечно, это был старик Карл. Он взгромоздился на забор, посмотрел на Вика и недовольно помотал башкой:

– Дур-рак, – сказал он.

Через час мы сидели за обеденным столом в нижней комнате. За окном уже совсем стемнело. Серая ночная бабочка влетела с улицы и билась теперь о дощатый потолок – все как раньше.

Только Германа не было.

Ворон расхаживал между тарелок. Я отрезал ножом кусочек свиной отбивной и дал ему. Карл аккуратно положил мясо на блюдце, прижал когтем и принялся отщипывать своим черным крючковатым клювом полоску за полоской.

Если честно, я не знал, что делать дальше. Здесь, в усадьбе, я привык слушаться деда. Нет, не так. Он был вообще единственным, кого я слушался. И теперь я чувствовал себя как будто не в своей тарелке.

Это очень непросто – вдруг остаться совсем без взрослых. Приходится срочно взрослеть самому, а ты не готов.

– Интересно, зачем Герман туда поехал, – сказал я. – А главное, почему именно сейчас.

Вик виновато отвел глаза:

– Он ждал тебя. Он устал ждать. Он думал, что ты уже не вернешься. Или… что вернешься уже не ты.

Холодок пробежал у меня по спине.

Герман все заранее знал. Герман знал, что я могу поддаться на уговоры Флориана Штарка. И что я… что я могу перейти на его сторону. И что я уже перешел.

Я чувствовал себя ужасно. Но теперь я хотя бы знал, что делать.

– Надо найти его, – сказал я. – Мы поедем вместе, Вик. Прямо сейчас. Даже не пытайся отказываться.

– Я готов, – сказал Вик.

* * *

Электрический самокат стоял на зарядке. Я вдруг подумал, что Вик совсем не так прост и заранее подготовился к нашей экспедиции. Конечно, этого не могло быть, решил я потом.

Наступила полночь, когда мы выехали со двора и заперли за собой ворота. Мы запаслись фонариками, а вот оружия не нашли.

Мы мчались по пустому шоссе, и я поминутно поглядывал на навигатор, боясь пропустить нужный поворот. Я вспомнил, как ехал по этой же дороге год назад. На свидание с Майей. С колючей белой розочкой, спрятанной на груди. А потом майкин брат Феликс чуть не перегрыз мне горло. И только мой друг Вик не дал мне бесславно погибнуть там, в лесу. И долго зализывал мне рану, пока я валялся без сознания, полумертвый от потери крови.

Шрам на шее остался на всю жизнь.

Сегодня Вик крепко держал меня за плечи, а ворон Карл вцепился когтями ему в футболку и сжался в комок, чтобы не сорваться и не упасть на ходу. Ворон все реже летал сам. Быстро уставал и терял перья. Но оставаться дома отказался наотрез.

Свернув с асфальта, мы покатились по каменистой грунтовке. По ней давно никто не ездил, и только свежие следы от дедовского пикапа виднелись в подсохших лужах.

– Вчера весь день шел дождь, – пояснил Вик.

Я и сам догадался. Грязь из-под колес самоката прилетала прямо по адресу: нам на штаны и ворону на перья. Недовольный Карл щелкал клювом, но не жаловался.

Луч фонаря выхватывал из мрака стволы деревьев и какие-то подлые корни: казалось, они шевелятся и норовят заползти нам под колеса. Мы убавили скорость, а потом и вовсе остановились. Пошли пешком, ведя самокат в поводу, как лошадь.

Наконец деревья расступились. Фонарик был тут бесполезен, зато и месяц высунулся из-за облаков, осветив широкую поляну с черным выжженным кругом от костра. Когда-то именно здесь стояли вагончики «Эдельвейса». Здесь девчонки в удивительных нарядах варили свое колдовское зелье, и Майя была самой красивой и таинственной.

Она бросила меня там, в лесу, совсем недалеко отсюда. Я лежал на земле, и кровь хлестала у меня из разорванного горла.

А Вик не бросил.

– Дальше надо на лапах, – сказал мне Вик.

Я тоже заметил, что поляна совсем раскисла и как-то подозрительно быстро заросла травой. Колея от пикапа пересекала ее наискосок и терялась в темноте.

«Wexen, Hexen, Silbermond», – сказал я для порядка, а ворон тихонько каркнул.

Спустя мгновение мы с Виком стояли бок о бок, как раньше – один серый, другой белый, два крутых сверхволка. Я потянул носом воздух: серебристая шерстка моего друга пахла так же, как раньше, хотя я чувствовал, что Вик стал взрослее и сильнее – точно так же, как и я. Мы как будто познакомились заново. Вик не удержался и ткнулся черным носом в мой нос. Даже сверхволки исполняют этот ритуал. Ну, вы понимаете.

Ворон Карл не стал ни с кем нюхаться. Он перелетел на мой волчий загривок, утвердился там и даже легонько ущипнул меня за ухо.

– Впер-ред, – скомандовал он.

Мы пересекли поляну и углубились в заросли ежевики. За кустами виднелась красная крыша дедовского пикапа. Нечего было и думать пройти здесь в человеческом обличье, понял я, да и Герман явно шел здесь не на двух ногах. Кустарник был примят так, как будто сквозь него ломился слон. И только клочки бурой шерсти на колючих ветках ясно показывали, кто здесь был. Смотритель Герман умел превращаться и в волка и в медведя, а может, и еще в кого-нибудь, но в последнее время предпочитал медвежий облик.

За кустами прятался вход в старую шахту.

Было видно, что раньше здесь был запасной лаз, а может, вентиляционный штрек. Герман рассказывал мне: главный вход в угольные копи взорвали сразу после войны, чтобы там не пропадали люди (а они пропадали). Остались только запасные ходы – про них просто забыли или поленились искать.

Выложенное кирпичом отверстие, когда-то прикрытое дощатой заслонкой, давно осыпалось и теперь напоминало вход в звериную нору. Или в медвежью берлогу. Так было даже точнее: медвежий запах был повсюду, хотя и успел за пару дней выветриться. Судя по следам, крупный медведь кое-как протиснулся в эту щель – но обратно не вышел.

Фонари и телефоны волкам не полагались. Я сунул голову в черную дыру и принюхался.

Там было опасно. Опасность была повсюду. Она – как бы это сказать? – растекалась по темной шахте, и на глубине было еще страшнее. Но ведь Герман вошел в эту проклятую нору? Значит, и я должен был войти.

– Все норм, – сказал я. – Ничего особенного. Все равно как в погреб за картошкой спуститься.

Карл бодро щелкнул клювом. Но Вик промолчал.

Я скосил глаз на него.

Он прижал уши, мелко дрожал и старался не смотреть на меня. Я знал, что он ничего не боится. Поэтому сейчас очень стеснялся своего страха.

– Нам нельзя туда, – с трудом выговорил он. – Там – ад. Оттуда можно и не вернуться.

Я прикоснулся носом к его носу. Будь я человеком, это выглядело бы странно. Но сверхволки – не люди. Я же не мог пожать ему руку, хотя именно это сейчас и требовалось.

– Не бойся, – сказал я беззвучно. – Мы-то вернемся.

Клянусь, в эту минуту я и сам верил в то, что говорил. Глупо, конечно. За последний год едва ли не каждый мой выход на сцену завершался эпическим фэйлом. Но сейчас я хотел успокоить моего друга Вика.

А может, просто боялся спускаться в это подземелье один?

Я прижался плечом к его плечу, и он перестал дрожать. Мне надо было сказать ему что-нибудь доброе и бодрое, но в голову (whazza phuck!) ничего не лезло.

Внезапно я понял, что он больше всего хочет услышать.

– Ты мой лучший друг, Вик, – сказал я. – Ты не думай… и вот что: не нужны мне никакие лисички. Ну, то есть почти совсем не нужны… разве что ненадолго… и так будет всегда. Пусть у меня хвост отвалится, если я вру.

– Окей, – ответил он. – Смотри-ка, даже хвост не отвалился. Побежали.

Слово «побежали» было неподходящим. Не успели мы с Виком пролезть в черную дыру, как земля под нами куда-то исчезла, и мы заскользили вниз, лишь изредка цепляясь лапами за стенки этого наклонного колодца. Карл летел рядом – или, правильнее сказать, скользил по воздуху, по-орлиному раскинув крылья. Я видел только его тень, чернее самой черной темноты, но мне было спокойнее знать, что он рядом. Все-таки он был старше всех нас и гораздо опытнее во всяких там необычайных делах.

Пролетев с полминуты (я не шучу), мы рухнули в кучу прелых листьев и еще какой-то перегнившей дряни, накопившейся на дне этой шахты за сотни лет. А когда рухнули, то обнаружили, что снова стали людьми – кроме ворона, конечно.

Кажется, в этом подземелье действовали свои законы.

– Ох-х-х, – начал я неприличное слово, но не закончил, потому что Карл приземлился прямо на мое плечо, продрав когтями сразу несколько дырок на моей футболке. Хрипло каркнул, и тотчас же, как по волшебству, в глубоком подземелье зажглись неяркие лампочки.

Мы оказались в просторном полутемном зале с низким потолком. В таких залах я бывал сто раз, и даже совсем недавно. Хотя было совершенно неясно, откуда взялся в старых угольных шахтах Чернолесья вестибюль станции метро «Черная речка». Здесь нашелся и кассовый зал, и ряд турникетов, и уходящие вниз эскалаторы. Если это и галлюцинация, решил я, то очень уж правдоподобная.

И к тому же коллективная.

– Как мы поедем? – спросил Вик. – У нас жетонов нет.

– Картой заплатим, – машинально ответил я.

– Кар-р, – подтвердил ворон.

Платить не понадобилось. Мы прошли сквозь турникеты без особых затруднений: они просто растворились перед нами и опять возникли за нашей спиной. Стальные ступеньки эскалатора казались более реальными.

И все же что-то было не так. Мы ехали вниз необычно долго. Фонари на высоких ножках один за другим проползали мимо: двадцать, тридцать, сорок. Непривычный к метро Вик ухватился за резиновую ленту поручня и во все глаза смотрел по сторонам. Карл делал вид, что ему все равно. И только когда перед нами возникла зубастая гребенка (сыто лязгая, она заглатывала ступеньки), он боязливо переступил с лапы на лапу. Но сдержался.

Стены расступились, и мы вышли на платформу.

Громадные люстры горели под высоким сводом, оставляя отблески на черном мраморе стен. Кажется, здесь был даже киоск с газетами – только он не работал. Возле киоска стоял мой дед Герман. Он опирался на палку. Наверно, его нога еще не совсем зажила.

Я уже хотел его окликнуть, но побоялся. Он выглядел чужим и отрешенным. Он ссутулился, опустил голову и как будто не замечал ничего вокруг.

Вик тоже застыл на месте. Только зачем-то схватил меня за руку.

В это время из тоннеля повеяло сквозняком, и еще почему-то запахло соляркой. Послышался гул, и гранитные плиты под нашими ногами начали еле заметно вибрировать.

Из темной арки выкатился поезд. Но что это был за поезд? Он весь был черный, с белой полоской, как на старых составах, зато его круглые фары горели кроваво-красным светом.

Поезд двигался медленно и тяжело, словно был перегружен, но когда он подъехал ближе, стало ясно, что в нем никого нет – ни в кабине, ни в вагонах. Внутри царил полумрак. Я успел заметить, что схема метро, что висит на стене над сиденьями, не похожа на питерскую. Там была нарисована всего одна линия, в виде черно-белой замкнутой восьмерки, лежащей на боку. Понятия не имею, что бы это могло означать.

Поезд остановился. Двери с шипеньем поползли в стороны.

Герман как бы нехотя шагнул к вагону. Помедлил несколько мгновений – и вошел.

– Дед! Подожди! – крикнул я и бросился за ним. Карл снялся с моего плеча и полетел следом, суматошно хлопая крыльями.

Я нагнал Германа уже внутри и схватил за рукав. Но он даже не оглянулся.

– Пойдем отсюда, пожалуйста, – твердил я совсем по-детски. – На этом поезде нельзя ехать.

Он не слушал. Он даже не смотрел на меня. Он уже собирался плюхнуться на сиденье, но тут и Вик взял его за руку и потянул к выходу.

«Осторожно, двери закрываются», – раздался скрипучий голос из динамиков.

В самую последнюю секунду мы вытащили Германа из вагона. Двери больно заехали нам по плечам и с грохотом захлопнулись. «Пш-ш!» – оттормозился чертов поезд и медленно тронулся.

Он с воем убрался в тоннель, сверкнув на прощание красными фонарями, когда мы усадили моего бедного деда на скамейку у закрытого киоска. Казалось, Герман до сих пор не понимает, где он и что с ним.

И тогда ворон Карл сделал вот что: завис над его головой и изо всех сил клюнул в лоб. А потом жестко приземлился ко мне на плечо («Ох-х», – вторично произнес я).

Охнул и Герман.

– Что происходит? – спросил он. – Серый? Это ты, внучек? Откуда ты взялся?

– Я тоже тут, – подал голос и Вик. – Дядя Герман, очнитесь.

Дед стукнул своей палкой по гранитному полу:

– А ведь и правда, парни. Что-то со мной не так. И голова раскалывается… кто мне скажет, где это мы вообще?

– В метро, – сказал я не очень уверенно. – На «Черной речке».

– Так. Так. Начинаю понимать. Подальше бы вам держаться от этой речки.

– Пр-рочь, – напомнил ворон. И указал клювом в сторону эскалатора.

Языки черного тумана уже лизали края платформы, и все сильнее пахло нефтью. Я видел такое и раньше. Ничем хорошим это не заканчивалось.

– Пойдем отсюда потихоньку, – согласился Герман. – По дороге все расскажете…

Но было поздно.

Люстры под потолком засветились болезненным синим светом, как ультрафиолетовые лампы в больнице. Я смотрел и не верил глазам. Из арки, откуда еще недавно выехал адский поезд, хлынул поток жидкой жирной тьмы, будто там, под землей, прорвало нефтепровод. Черная река заполнила весь тоннель. Он нефтяной вони кружилась голова. Хуже того: я различал в волнах чьи-то черные фигуры – и их становилось все больше. Призраки летели к нам, призраки размахивали мечами и копьями, и мне уже казалось, что это тоже было со мной когда-то давно, а может, с кем-то другим – и еще раньше?

– Бегите, – сказал Герман. – Бегите наверх.

– А ты?

– Говорю, бегите! Я их задержу. Наверху встретимся.

Герман подтолкнул меня к выходу, и Вика тоже, а вот ворон Карл его не послушался: теперь он летал кругами над своим старым другом и не спешил эвакуироваться. Мы добежали до эскалатора и остановились. Обернулись. И очень удивились.

Возможно, я еще не говорил вам, но мой дед, Смотритель Чернолесья, был оборотнем третьего уровня. Он умел превращаться в разных существ по своему желанию, хоть в малых, хоть в больших, нимало не переживая по поводу закона сохранения массы.

Сейчас он был медведем. Только не бурым, а белым, который раза в два тяжелее. Этот белый медведь как будто светился изнутри. На фоне удушливо-черного тумана это выглядело очень красиво. Пугающе красиво.

Но я видел и его соперника.

Это был гигантский призрачный змей, зеленовато-черный и скользкий. На вытянутой морде горели злобные красные глаза. Этот змей то и дело разевал пасть с кривыми ядовитыми зубами, как будто его алый раздвоенный язык никак не мог там уместиться.

– Врешь, не уйдеш-шь, – прошипел змей.

Конечно, я узнал этот голос. Как часто он звучал в моей бедной голове!

Бывший доктор всех наук Флориан Штарк – он же вервольф по кличке Гройль – лишился тела, но его злоба осталась при нем.

– Я и не тороплюсь, – отвечал белый медведь. – Я порву тебе пасть и выверну наизнанку. А потом пойду домой пить пиво.

– Не выйдет. Ты останешься здесь. Я так решил. Следующий поезд – твой.

– Не придет твой поезд, – сказал Герман. – Электричество кончилось.

И тут змей взлетел в воздух, как распрямившаяся пружина. Белый медведь встал на дыбы, но получилось только хуже: змей обвил его кольцами и принялся душить.

Мы смотрели на эту схватку, как зачарованные.

Тяжелый зверь стоял на задних лапах, а поганый черный удав охватил его четырьмя плотными кольцами. Змеиная голова раскачивалась прямо напротив морды медведя, как маятник. Длинный язык трепетал на расстоянии ладони от медвежьего носа.

– Оцени с-силу моих объятий, Герман, – сказал змей, издевательски растягивая слова. – Это последнее, что ты почувствуешь… перед мучительной смертью.

– Да не жмись ты так, – ответил медведь. – Или ты решил измерить мне давление? Спасибо за заботу. Я в порядке.

Стало понятно, что силы противников примерно равны. Кольца еще сжались, но и медведь не спасовал! Он напряг мускулы, и змей едва не лопнул пополам. Зашипел и заплевался кровавой слюной во все стороны.

– Ах, так, – прохрипел он. – Тогда пеняй на себя. Посмотрим, что ты теперь запоешь…

Черный туман забурлил и выплеснулся на платформу. Облепил белую фигуру медведя уродливыми комьями, как будто это был жидкий битум, что используется для ремонта дорог. Он еще и дымился для пущего сходства.

Медведь зашатался. Повалился набок и придавил змея своей тяжеленной тушей. Но и ему самому пришлось несладко. Жидкая тьма не давала ему вырваться. Кажется, он начал задыхаться.

– Здесь – моя территория, – говорил тем временем Гройль. – Пусть Высшие заперли меня здесь, в преисподней, но и ты отсюда никуда не денешься. Асгард далеко. Твои защитники давно про тебя забыли. Тебя никто не услышит. В этот раз тебе никто не поможет.

И тут я услышал уверенный голос прямо у себя под ухом:

– Неправда.

Я удивился: Вик мягко отстранил меня плечом и выступил вперед. В своей поношенной льняной рубашке, с длинными светлыми волосами, он и сам казался светлым, как солнечный луч среди унылой тьмы. Да, это был мой друг Вик. И он больше ничего не боялся. Если его голос и дрожал, то совсем немножко, от важности момента.

– Я – Сигурд из Альвхейма, – сказал Вик. – Мой отец – Сигмунд, правнук Одина. И я – наследник бессмертных богов Асгарда. Когда-то, раньше, я просил их о помощи… но теперь я сам обращаюсь к тебе, брат моего отца, Гунтер-изгнанник. Я приказываю тебе исчезнуть.

Гройль вытянул шею, а заодно и длинный язык, но и не думал ослаблять свой смертельный захват. Просто посмотрел на Вика и как будто ухмыльнулся:

– Волчонок вырос. Как быстро растут дети! Но что это? Меня посетила одна счастливая идея… подойди-ка поближе, племянничек!

– Не слушай этого гада ползучего, – сказал я. – Меня он вот так же уговаривал, долбаный искуситель. А потом влез мне прямо в мозг. Сволочь.

Но Вик бесстрашно шагнул прямо в туман. Вот странно: черная муть расступилась перед ним. Она как будто боялась к нему прикасаться.

– Я жду, – сказал Вик. – Оставь Германа и уходи.

Черный змей расхохотался. Одним движением размотал свои кольца и ринулся к нему. Выбросил вперед свою острую морду и уже хотел ужалить – как вдруг отлетел назад и со всего размаху стукнулся челюстью о гранитный пол: оказывается, белый медведь наступил ему на хвост.

– Что-о? – завопил Гройль в ярости. – Кто еще там?

И действительно, кто еще там был? А вот кто: ворон Карл спикировал прямиком на змеиную голову и впился когтями в морщинистую шею.

Удар клювом! Еще один!

Глаза змея лопнули, как перезрелые виноградины. Такое я видел только в детском фильме про подростков-волшебников. Его очень любила моя сестричка Вероника.

Ослепленный Гройль – он же Гунтер – взревел так, что плафоны на люстре задрожали и чуть не рассыпались. Его длинное тело изогнулось, как подкова, он взмахнул хвостом и напрочь снес ларек с журналами и напитками – пластиковые бутылки так и покатились по платформе! Лампы под потолком вдруг вспыхнули и загорелись ярче прежнего. Темный туман порвался в клочья и поскорее стек обратно в тоннель, будто его и не было. На гранитном полу корчилась черная змея… нет, не змея, а отвратительный красноглазый червь с раздвоенным языком. Этот червяк сдувался, как проткнутая шина, и уменьшался на глазах. Спустя минуту он скукожился совсем и стал похож на мерзкого полупрозрачного опарыша. Он все еще что-то жужжал, но все тише и тише.

Громадный черный ворон брезгливо прижал его лапой. Проследил внимательно, как тот извивается. Прицелился, раскрыл клюв и…

– Зря ты жрешь всякую гадость, – сказал я Карлу. – Как бы не пронесло потом.

– Nevermind[10], – ответствовал ворон.

Белый медведь возвышался над нами, как айсберг. По медвежьему обыкновению, он покачивал башкой из стороны в сторону, как будто говорил: «ну и ну».

Спохватился и превратился обратно в Германа.

Он вытер нос рукавом. Оглядел себя и, вроде бы, остался доволен:

– Вроде все на месте… только ребра болят и живот подвело… знаете, парни, в чем вся подлянка, когда превращаешься в кого-то большого? Жрать дико хочется. Ну, и выпить заодно. Пива у нас, я так понимаю, нет?

Я подобрал с пола банку призрачной «Доброй». С хрустом открыл. Глотнул сам и передал ему.

Потом взглянул на Вика: он стоял, закрыв лицо руками, и смотрел на нас сквозь пальцы, и глаза у него были совершенно сумасшедшие.

– У нас получилось, – сказал он. – Не могу поверить. Я еще никогда так не наглел.

– Вот ты дерзкий пацан, – похвалил я. – Вписался в самый замес… и правда, как бессмертный.

– Ага… если бы этот черт до меня дотянулся, нас было бы на одного меньше.

– Все твоему папе расскажу, – пообещал я. – А дед подтвердит.

Но Герман уже нас не слушал. Он смотрел мимо нас, в темное жерло тоннеля. Только другого. На другой стороне платформы.

В темноте засветился прожектор. И вот, негромко стуча колесами, на станцию прибыл еще один поезд. Тоже старомодный, с рифлеными боками, но совершенно белый. И тоже пустой.

Я не знал, откуда он прибыл. Я мог только догадываться.

Двери разъехались, и на платформу вышли двое. Парень и девушка. Они держались за руки.

Герман сделал шаг навстречу гостям. Но почему-то схватился за сердце, дальше не пошел и опустился на лавку.

Что вам сказать об этом? Конечно, я узнал их. Совсем не помнил, но сразу узнал.

Я стоял и смотрел и не мог сказать ни слова. Это не так-то просто – сказать своим родителям «мама» и «папа», когда не видел их примерно двенадцать лет. И особенно когда они сами по виду не намного старше тебя.

– Привет, – прошептал я.

Призраки стояли совсем рядом. Я и раньше знал, что очень похож на своего отца, Матвея. Теперь я убедился в этом сам. Только глаза были мамины – серые, с длинными темными ресницами. А еще у меня был ее нос, слегка курносый. На старых видео это было не так заметно.

Они были красивые.

Они улыбались мне и еще немножко друг другу.

– Мы ненадолго, – сказал Матвей. – Пап, ты тоже здесь? Здравствуй…

Герман поднял голову. Помахал со своей скамейки лапищей, все равно похожей на медвежью. Я удивился: в глазах у него стояли слезы.

– Какой большой наш Сережик, – сказала девушка Маша, которая была моей мамой. – И какой симпатичный.

– Довольно крепкий, – сказал мой папа, Матвей.

– Ты, наверно, нас и не помнишь? – спросила мама. – В четыре года все потери как-то легче забываются.

– Я помню, – сказал я.

– Вот и не забывай. Когда-нибудь мы встретимся снова, и уже не расстанемся… мы просили об этом, и для нас сделали исключение. Но не спеши, Сергей. Береги себя. Пожалуйста. Нам будет приятнее знать, что ты живой… и счастливый.

– Вот именно, – сказал Матвей. – Да и некуда особо спешить. Если честно, там у нас так себе. Кисло. Даже по лесу не побегаешь, и пища сплошь духовная…

Мама щелкнула его по носу:

– Папа шутит, как всегда. Мы тебя любим. Прости нас… мы сделали для тебя, что могли. Только смогли не так уж много.

Я ничего не отвечал. Я тихо плакал.

Мама подошла ближе и погладила меня по голове (рука у нее была легкая, почти неощутимая). Они оба развернулись и пошли обратно к своему вагону. В дверях обернулись и помахали нам.

Двери закрылись. И поезд уехал.

Я даже не догадался их сфоткать.

Даже обнять их побоялся.

Вик встал рядом. Осторожно положил руку мне на плечо. Так он делал редко. Он был деликатным, мой друг Сигурд из Альвхейма.

– Пойдем наверх, – предложил он. – Следующий поезд нескоро.

* * *

Машину подбросило на ухабе, и мы с Виком едва не столкнулись головами.

Герман взглянул в зеркало.

– Ну и денек выдался, парни, – сказал он. – Точнее, ночь. Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается… мир спасён, и враг наказан… только я так скажу: с меня довольно. С завтрашнего дня выхожу на покой. Будем с Карычем здоровье поправлять. В санаторий поедем, в Криницу.

Ворон согласно каркнул. Он важно восседал на переднем сиденье, разве что ремнем не пристегнулся.

– Все будет хорошо, дядя Герман, – сказал Вик. – Ах, да, совсем забыл. Мне поручено передать: вы с вашим другом Карлом тоже сможете прибыть в Альвхейм, когда захотите. Вдвоем или по отдельности.

– Да ну. Не знаю даже. Там у вас всё дорого, наверно, и пива уж точно не продают.

– Почему нет? Потихоньку привозят, пока начальство не видит.

– Карр-рупция, – изрек ворон.

Дед только хмыкнул. Еще несколько минут он не отвлекался на разговоры: вести пикап по лесной дороге было занятием не из легких.

Наш самокат громыхал в багажнике. Мне было грустно. Вдобавок почему-то снова захотелось есть. Наверно, от переживаний этой ночи.

И такое со мной тоже было, давным-давно, думал я. Но кое-что с тех пор изменилось. А кое-что изменится прямо сегодня, пусть даже мы еще молчим об этом.

Наконец Герман вырулил на пустое шоссе. Вытер пот со лба и заговорил снова:

– А если серьезно, хлопцы, то… спасибо вам за всё. Если бы не вы с Карлом, я бы сейчас на другом курорте припухал. В адских вертепах, будь они неладны. Сам уже не помню, что меня понесло напоследок в эти шахты? Зарекался же туда ездить… и другим запрещал…

– Чер-рт дер-рнул, – сказал Карл.

– Это очень точное выражение, – заметил Вик.

Еще несколько минут прошло в молчании. На обочине одна за другой вырастали знакомые сосны и елки. Махали лапами в свете фар, словно приветствовали. Даже какая-то шальная сова перелетела дорогу прямо перед нашим носом и скрылась в темноте.

Когда мы приблизились к усадьбе, меня уже вовсю клонило в сон. Герман остановил пикап и тоже сытно зевнул:

– Сейчас поставим машину во двор, по кружечке чая выпьем – и на боковую. Только стесняюсь спросить, а кто где спать ляжет? Наверху-то кровать всего одна. Ее наш славный Сигурд занимает уже год как. Ты уж извини, внучек, но надо чаще встречаться!

– Я могу спать в вагончике, – сказал я.

Вик вздохнул:

– Не надо в вагончике. Твоя комната – она и будет твоя.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. А потом я прислушался к его мыслям. Мы снова были друзьями, и я знал, о чем он думает, когда молчит. И он знал, что я это знаю.

Знал и Герман. Покачал головой и вышел из машины – открывать ворота. Верный Карл вылетел за ним. Дверь со скрипом захлопнулась.

Они тоже были по-своему деликатными.

И тогда Вик сказал:

– Мне очень жаль, Сереж… но ты уже знаешь, что я скажу.

Да, я знал.

– Это было классно – дружить с тобой. У меня не было в жизни ничего лучше. Я тебя никогда не забуду, даже если ты… – он вовремя умолк, но мне на мгновение стало совестно. – Мы еще встретимся, обязательно встретимся… когда-нибудь… но сегодня будем прощаться. Мне пора домой. Ну, к нам домой, в Асгард. Моя миссия завершена. Меня там ждут.

Вот уже с минуту я кусал губы и сдерживался, чтобы не сказать ему что-нибудь злое и несправедливое. Я же знал, что это когда-нибудь случится. Но только почему именно сейчас, думал я? Как раз сегодня, когда мы победили, и жизнь стала налаживаться?

– Вот именно поэтому, – сказал Вик. – Потому что я здесь больше не нужен. И потом, отец сказал: каникулы кончились, пора садиться за учебу. Я ведь тоже должен когда-нибудь стать главным Смотрителем Митгарда… как он.

– До сентября еще далеко, – сказал я.

– Это у вас далеко. А у нас – когда отец скажет.

– Ты что, не можешь закосить уроки?

– Что значит – закосить?

– Ну, примерно как мы с Лизой школу прогуливали… когда только познакомились. Я же тебе рассказывал, не помнишь?

– Помню, – сказал Вик. – Я… очень завидовал.

При свете фонарей я видел, как Герман распахнул одну створку ворот и вразвалочку пошел открывать вторую. Оглянулся на нас. Я понял: он тоже очень не хочет, чтобы Вик уходил.

А еще я понял: надо срочно придумать такой аргумент, чтобы любой бессмертный папаша из Асгарда побледнел и выпал в осадок.

Кажется, я придумал.

– Я не зря про Лизу вспомнил, – сказал я. – Она классная. А вот ты так и останешься без нормальной подружки. Это ясно как день, бро. Пусть даже сейчас и ночь.

– Э-э-э… не понял. Почему?

– Ну а кто тебя научит? Там у вас наверху всё слишком серьезно, Вик. Очень пафосно и по-геройски. Как в сказках. А ведь в реале все происходит вообще по-другому.

– Как?

Я клянусь, у него даже дыхание перехватило!

– Все происходит офигенно, – сказал я.

Он поморгал. Сглотнул слюну.

– Ну да, я знаю, ты не врешь, – сказал он. – Но… слушай, постарайся хотя бы сейчас не думать об этом. Я же ночью спать не буду. Нам запрещено… делать это… с девочками из Митгарда. Погоди! Я что, сказал это вслух?

– Тебя обманули, – ответил я. – Если очень хочется, то можно. Окей, пойду ночевать в вагончик.

– Эммм… я помню, там внутри две койки. Я тебе не помешаю. Ты просто расскажешь мне парочку сказок… о том, как оно бывает. Обещаю слушать и не перебивать.

– Это не сказки. Это жесткая правда.

– В общем, я остаюсь, – сказал Вик. – Школа отдохнет.

От радости я чуть не подпрыгнул. Хотел ухватить его за длинные волосы и хорошенько потрепать, но на заднем сиденье было тесно. К тому же – мало ли что мог подумать Герман?

Хотя пусть думает что хочет. У нас впереди целая вечность.

Хорошая, кстати, мысль. Надо будет послать сообщение Лизе.

Ну и пожрать не забыть.

Эпилог. Черный Лес – Петербург

Mr. Grey:

Лиза привет. Как твои дела? Как Питер

Lizzy, FireFox:

Все норм. Чего не писал, куда пропал?

Mr. Grey:

Ну прости. Тут было много всего

К нам Вероника приехала

Двоюродная сестра, ты ее помнишь

Lizzy, FireFox:

Ах, да

Ну и чего она?

Mr. Grey:

Со своим бывшим наконец рассталась. Совсем стал невменяшка, пришлось в дурку сдать

Вероника говорит, наводнение уже кончается. Только наш дом на Крестовском теперь песком занесло по самые окна. Чего правда все так плохо?

Lizzy, FireFox:

Не знаю, я в башне сижу, отсюда не видно.

На втором этаже сделали пристань для лодок

Mr. Grey:

Имба

Lizzy, FireFox:

Оставь ты свой сленг дурацкий. Я даже Даника уже почти отучила. Тебе привет передает.

Mr. Grey:

Он рядом с тобой?

Lizzy, FireFox:

Ты дурак что ли

Он у нас младшим Смотрителем работает. Водит спасательный катер на воздушной подушке. Мечтает превращаться в дельфина. Шутка.

Mr. Grey:

Лучше в акулу. Да кстате я забыл сказать. Вероника с Виком подружились. Они теперь в лесу гуляют каждую ночь. Оказывается она тоже умеет оборачиваться волком. Ну то есть волчицей. Научилась за один день

Никогда от нее такого не ожидал

У нее же родители вроде не оборотни

Lizzy, FireFox:

Ха ха ха

Mr. Grey:

Что такое

Lizzy, FireFox:

Значит, ты не всё знаешь о ее родителях.

Mr. Grey:

Всмысле

Lizzy, FireFox:

У девочек свои секреты. Спроси свою тетку, не было ли у нее друга-оборотня, лет сколько-то назад

Mr. Grey:

Э-э-э

Ну типа был

Тетя Элла рассказывала они с моим отцом тоже были знакомы

Все вместе тусили ему было 17 а она постарше

И Герман тоже знает что-то такое только он не палится

Lizzy, FireFox:

Смешно

Mr. Grey:

Интересно было бы посмотреть на них тогда

Lizzy, FireFox:

Мне каж., ты не о том стал думать.

Mr. Grey:

А о чем мне еще думать?

Lizzy, FireFox:

О школе, например. В сентябре обещали открыть, если грязь успеют убрать. Нет? Не хочешь?

Mr. Grey:

Не хочу в школу

Можно я лучше в Чернолесье останусь? А ты сюда приедешь?

Lizzy, FireFox:

Не могу. В офисе дел много. А еще надо лиходеевскими призраками управлять. Они темнышей ловят и обратно в нормальных превращают.

Mr. Grey:

А без тебя никак нельзя?

Lizzy, FireFox:

Нельзя. Они только меня слушают. Ты тоже обещал меня слушаться

Mr. Grey:

Ладно ладно

Я скучаю

Lizzy, FireFox:

Я тоже. Ты даже не представляешь как

Mr. Grey:

Пушистик

Lizzy, FireFox:

Как ты сказал?

Mr. Grey:

(фото)

Я говорю у меня Пушистик есть, смотри

Игрушка хаски мне ее когда-то в детстве подарили

Мне с ним не так одиноко

Lizzy, FireFox:

Какой милый

Mr. Grey:

Ты тоже)

Lizzy, FireFox:

Не подлизывайся

Mr. Grey:

Я все помню

Lizzy, FireFox:

И я

Mr. Grey:

Скоро увидимся

Я уже почти научился в орла превращаться как царь Петр

Еще немного потренируюсь и смогу

Lizzy, FireFox:

Хрустальную башню издалека заметишь)

Mr. Grey:

Да я шучу, не умею я летать

Мне волком быть приятнее

Lizzy, FireFox:

А мне лисичкой. Кстати… такой неожиданный вопрос

Тебе кто больше нравится – лисятки или волчатки?

Mr. Grey:

А и те, и те симпатичные

Э-э-э

А это ты к чему?

Lizzy, FireFox:

Да так, на всякий случай

Отец говорил, у двух оборотней дети в кого угодно могут превращаться, и в папу и в маму

Mr. Grey:

Он так говорил?

Lizzy, FireFox:

Ну да. Не бойся, он нас не съест, он теперь смирный.

Mr. Grey:

Я не боюсь. Я люблю тебя

Lizzy, FireFox:

Я тебя тоже очень

Я хочу всегда быть с тобой

(Upd.)

Приезжай скорее

Mr. Grey:

:-)

Примечания

1

Военно-воздушные и военно-морские силы в нацистской Германии.

2

Балтийское море (нем.)

3

Петропавловская крепость расположена на Заячьем острове.

4

«Гик» и «бот» не всегда означало то же, что сейчас. Бот на флоте – просто большая лодка. Гик – длинная палка, прицепленная одним концом к мачте. К гику крепится нижняя часть паруса. А вот румпель – это рукоятка, жестко прикрепленная к перу руля. Всё это голландские слова, вошедшие в наш язык при Петре I.

5

Зимний дворец.

6

Стой! (нем.)

7

Начиная с 1712 г., когда кронпринцу было 24 года.

8

Знаменитый «Янтарный кабинет».

9

В 1724 и в 1824 годах.

10

Не бери в голову (англ.)

Content

Александр Егоров
Темнейджеры – 2. Питер, прощай!

Глава 1. Принцесса из хрустальной башни

Глава 2. Дым без огня

Глава 3. Просто праздник

Глава 4. Сумрачный круг

Глава 5. Новый «Эдельвейс»

Глава 6. Темнейджеры

Глава 7. Первый Смотритель

Глава 8. Беглецы

Глава 9. В осаде

Глава 10. Утопия

Глава 11. Сергей Волков, v.2.0

Глава 12. Свободен?

Примечания