Анна Старобинец

Зверские сказки

(Зверский детектив)

* * * * *

Абрикобукс

2023

Моему Льву и другим детёнышам

Сказки села Охотки

Село Охотки граничит с Дальним Лесом. В Охотках живут свиньи, куры, петух Петюня, домашние и уличные коты и охотничьи и охранные собаки, а также человеческое существо по имени Нина Пална. Нина Пална очень любит породистых котиков и щеночков, поэтому в селе охотки регулярно проводятся конкурсы кошачьей и собачьей красоты.

Враг Дога

Новый щенок весь вечер скулил на своей подстилке, и эти звуки явно беспокоили кур и петуха Петюню. Вместо того чтобы спать, куры с Петюней раз за разом исполняли гимн курятника. Непорядок.

Полкан не любил непорядок.

Он встал, отряхнулся и расхлябанной, но тяжёлой рысцой пересёк псарню. Навис над щенком — тот перестал скулить и посвистывать и притворился спящим. Со сплюснутой морды свисали слюни и сопли. Полкан бегло обнюхал щенка.

— Этот номер со мной не пр-ройдёт, пр-риятель. — Полкан потормошил его тяжёлой лапой. — Я чую, что ты притвор-ряешься. Я охотничий пёс. Я всё чую.

Щенок принял позу покорности: перевернулся на спину, поджал хвост и подставил Полкану беззащитный живот — мол, делай со мной, что хочешь, я полностью в твоей власти.

— Ты боишься меня, щенок? — поинтересовался Полкан.

— Да, боюсь! — пискнул щенок. — Ты большой, косматый и страшный.

— Я Полкан, охотничий пёс, волкодав. Я страшен только для тех, на кого охочусь. Мне ничего не стоит взять след любого зверя, завалить его и перегрызть глотку. Но своих я не трогаю. Ты — пёс. Значит, ты свой. Какой ты породы?

— Кажется, я боксёр, — щенок нерешительно вильнул хвостом.

— Понятно. Охранный, — удовлетворённо кивнул Полкан. — А зовут тебя как?

— Кажется, никак.

— Это непорядок, — заключил Полкан. — У всякой собаки должно быть имя. Будешь Мухтаром. Мухтар — хорошее имя для охранного пса. А вот сопли размазывать охранному псу — это стыдно. Это фу. Ты чего весь вечер скулишь?

— Я домой хочу-у-у… — щенок снова заскулил. — К маме-е-е…

— Фу! — скомандовал Полкан. — Мамы рожают нас не просто так, а чтобы мы отправлялись на службу. Мы же не коты какие-нибудь! Служение — вот смысл жизни любого породистого пса. Разве мать тебе этого не говорила?

— Говорила… Но я всё равно хочу домой. Я здесь никого не знаю, и мне очень страшно.

— Мне тоже было страшно в первый вечер, когда Нина Пална меня только купила и привезла в Охотки. Я был таким же щенком, как ты.

— И ты тоже скулил и плакал?

— Конечно, нет, — соврал Полкан. — Я не плакал. Волкодавы не плачут. Я совсем чуть-чуть поскулил, а потом ко мне подошёл Лорд…

— А кто это — Лорд?

— Это был охотничий пёс. Он потом состарился, и Нина Пална его… Ладно, не важно. Лорд был псом породы английский сеттер, и он заменил мне отца.

— Как это — заменил?

— Когда я был маленьким, он заботился обо мне, вылизывал перед сном и рассказывал легенды и сказки.

— А ты тоже будешь мне как отец? — оживился щенок Мухтар. — И расскажешь мне легенды и сказки?

— Ну, я… это… — Полкан немного оторопел. — Я вообще-то не собирался… Я просто хотел тебя успокоить, чтобы ты перестал скулить и дал курам спать. Но теперь я подумал — наверное, это такой порядок. Заменить отца новоприбывшему щенку. Так что — да. Я готов тебя вылизать и рассказать тебе сказку.

— Вот здорово! — обрадовался Мухтар. — А что ты мне сегодня расскажешь?

— Я расскажу тебе историю сотворения мира из книги «Трудно быть Догом». Называется «Враг Дога».

— Это про Великого Дога?

— Про Великого Дога и мерзкого Пуси-Дона.

— А почему Пуси-Дон мерзкий? — От любопытства Мухтар вскочил с подстилки и принялся бегать по псарне.

— Эй, место! — скомандовал Полкан. — Мы так не договаривались, парень. Правила такие: ты выполняешь команду «место», потом команду «лежать», и только после этого я рассказываю тебе сказку на ночь. Это ясно?

— Ясно! — Мухтар вернулся на подстилку, покрутился вокруг своей оси и наконец улёгся и свернулся клубком. — Я знаю, папа, что Великий Дог — наш создатель. Но кто такой Пуси-Дон?

— Слушай, — сказал Полкан и вильнул хвостом.

Ему понравилось, что Мухтар назвал его папой.

* * *

Давным-давно, в начале времён, Великий Дог сорвался с небесной цепи и залаял. Когда он гавкнул в первый раз, на свете появились собаки.

— Сидеть! — скомандовал Дог, и все собаки мира сели у его лап. — Слушайте меня, псы! Вы — воины света! Вы — шерсть земли! Вы — охотники, охранники, водолазы, солдаты и пастухи! Смысл вашей жизни — верно служить вожаку стаи, не давать спуску его заклятым врагам, исполнять все его команды, защищать и охранять слабых! Это ясно?

— Так точно, ясно! — хором отозвались псы.

— А кто вожак нашей стаи? — Один из псов, охотничий спаниель, наклонил голову вправо: ему так было легче понимать разные сложные вещи.

— Ваш вожак — я! — ответил Великий Дог и почесал левой задней лапой правое ухо. — Я сильный, смелый и всемогущий. Мои лапы тяжелы, как горы, мои глаза мечут молнии, мой рык громогласен, мой нюх абсолютен, мои зубы остры, как пики разрушенных бурей скал, моё дыхание горячо, как вулкан.

— А кого мы будем защищать и охранять? — с вежливым поклоном спросил королевский пудель.

— Ну… тоже меня, — с некоторым сомнением сказал Дог.

— Но у тебя же… горы, скалы… рыки и пики… ты разве слабый? — Охотничий спаниель наклонил голову влево.

— Действительно, — признал Дог. — Сильнее меня нет никого в мире. В таком случае, я сейчас создам слабых.

Великий Дог снова гавкнул — и создал разных зверей, в том числе коз, коров, барашков, лошадей, зайцев и ещё каких-то совсем беспомощных тварей — медленных, прямоходящих, слабовидящих, с тупыми зубами, слабым нюхом и без шерстяного покрова.

— Вот вам слабые! — провозгласил он. — Защищайте их. Особенно этих, смешных, без шерсти.

— А от кого мы будем их защищать? — беспокойно заозирался лохматый волкодав.

— Действительно, — сообразил Великий Дог. — Сейчас сделаю.

И Великий Дог гавкнул в третий раз — и на земле появились хищники: тигры, волки, медведи, львы и пантеры.

— Эти звер-ри — твои заклятые враги, о вожак? — дрожа от ужаса, спросила собачка породы левретка.

— Какие же они мне враги? — усмехнулся Великий Дог. — Это просто хищники. Они опасны для барашков и для двуногих, но мне они не могут причинить вред.

— Тогда кому же мы будем не давать спуску? Ты ведь сказал «не давать спуску твоим заклятым врагам»!

— И верно. — Великий Дог наморщил свой нос. — Нам нужен какой-то вр-р-раг. Вр-раг Дога.

Великий Дог гавкнул снова — и создал демона Пуси-Дона. Этот демон был чёрен, как безлунная ночь, его глаза горели ядовито-зелёным светом, а длинный хвост извивался, как меховая змея.

Воины света зарычали на Пуси-Дона. В ответ он с шипением раздулся в огромный шерстяной чёрный шар, выпустил когти, острые, как кинжалы, и запрыгнул на вершину высокой горы Кот-Кот, которую специально для этого создал.

— Какой он мерзкий! — затявкали воины света и стали бегать вокруг горы.

И тогда Пуси-Дон противно мяукнул — и создал котов.

— Кс-с-с-кс-с-с! — зашипел Пуси-Дон. — Услышьте меня, коты! Вы — порождения тьмы и ночи, вы маги и колдуны! Вы грациозны, совершенны, эгоистичны, смысл вашей жизни — получать удовольствие и развлекаться! Вы — хозяева мира! Вы вправе требовать еду, почёс, поклонение — и ничего не давать взамен, кроме урчания на высокой громкости блаженства! Я дарую каждому из вас девять жизней! Я дарую вам суперспособности: вы можете видеть прошлое и предсказывать будущее, вы можете мгновенно перемещаться во времени и пространстве, вы можете читать мысли, вы умеете колдовать!

— А у кого конкретно нам требовать еду и почёс? — капризно выгнул спину сиамский кот.

Пуси-Дон лениво оглядел мир с вершины горы Кот-Кот.

— Пожалуй, вон у тех! — Он указал лапой на двуногих зверей без шерсти. Звери беспомощно брели по лесу, натыкаясь на ветки и шарахаясь от хищников. За ними следовала стая охранных псов. — Просто подойдите к любому двуногому, мяукните — и ваша красота их пленит.

— Я что-то не понял, — напомнил о себе Великий Дог. — То есть мы, получается, этих зверей будем охранять, а вы — будете их использовать?

— Получается, так. — Пуси-Дон улыбнулся и принялся вылизывать у себя под хвостом.

— Но это неспр-раведливо! — разозлился Великий Дог.

— Неспр-раведливо! Непр-равильно! — оскалились собаки.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — лениво ответил Пуси-Дон и закрыл глаза.

— Р-ребята! Не давайте спуску этим твар-рям ночи, котам! — зарычал Великий Дог.

— Так точно! Будем их пр-р-реследовать неустанно!

— Заткнись-ка, Дог, и дай спокойно поспать, — пробормотал Пуси-Дон. — А то я тебе нос поцарапаю.

С тех самых пор воины света — собаки — служат двуногим зверям и их охраняют. А порождения ночи — коты — ничего не делают, а только спят и едят, но двуногие их всё равно обожают, ведь коты владеют чёрной магией и околдовали двуногих. Собаки же видят демоническую, мерзкую суть котов, не дают им спуску и вечно преследуют. А коты в ответ раздирают им когтями носы. Они знают, что нос — самое нежное место на теле собаки, и специально метят прямо в него.

* * *

Щенок боксёра спал, подёргивая во сне лапами и посапывая влажным сплющенным носом. Полкан вылизал его за ушами и под хвостом и улёгся рядом. Прижался к Мухтару всем телом, чтобы греть его ночью: земля промерзала, и на псарне было промозгло.

— Такие дела, сынок… — пробормотал он. — Так устроен мир… Мы Нину Палну охраняем, и кур её, и свиней, а живём тут на псарне впроголодь, на холоде, а частенько и на цепи. А эти твар-ри кошачьи… — он наморщил нос, — всегда в доме. Лежат, жиреют, жрут, ничего не делают… Она их кормит вкусненьким и вычёсывает… Где спр-раведливость, Великий Дог?

Полкан широко, с подскуливанием, зевнул и закрыл глаза. Ему приснилось, что Великий Дог даёт ему лапу и награждает медалью за верную службу.

А щенку боксёра снилось, что он загнал Пуси-Дона на дерево, и тот не знает, как слезть.

Заклятье чёрного кота

— Мам, а почему собаки меня не любят? — спросила маленькая Маркиза. — Я ведь такая пушистая, белоснежная, нежная девочка. Нина Пална говорит, что я — ангелок…

— Ты и есть ангелок, мой котёночек, — ответила её мать Персея, породистая белая персидская кошка с тёмным пятнышком на кончике хвоста.

— Но тогда почему Мухтар сегодня загнал меня на дерево? Он что, не видит, что я ангелок?

— Он видит. Просто собаки завидуют нам, котам.

— Почему завидуют?

— Потому что мы живём в доме, а они — на псарне.

— А почему мы живём в доме, а они на псарне?

— Потому что мы — совершенство, а они — нет. Мы изящные, грациозные, нежные, мудрые. А они всё время лают, воняют, воют и гремят цепями…

— А правда, мама, что собаки верные и трудолюбивые, они всех защищают и много работают, а мы, коты, ничего не делаем, а только едим и спим?

— Какая чушь, — презрительно фыркнула Персея. — Собаки только и умеют, что бегать, высунув язык, и выполнять бессмысленные команды. Мы, кошки, делаем очень важные вещи.

— Какие вещи?

— Мы видим скрытое и путешествуем между мирами.

— То есть мы — колдуны и ведьмы? Меня Мухтар обзывал мерзкой ведьмой! — Хвостик Маркизы задрожал. — Это было очень, очень обидно, мама! Он сказал, что я ведьма, и ты ведьма, и вообще все кошки — дьявольское отродье! Почему он так сказал?

— Потому что он очень глуп, милая. Все собаки ограниченны и глупы. Они даже ещё глупее, чем звери в Дальнем Лесу. Те хоть верят в семью Небесных Медведей, это, в общем, даже милая сказка. А собаки верят в какого-то дурацкого Дога. Они вбили себе в голову, что якобы Великий Пуси-Дон — не бог, а, наоборот, демон. И что якобы все коты — чёрные маги и колдуны.

— А коты на самом деле не колдуны? — огорчилась Маркиза.

— Некоторые из нас владеют основами магии. Но чёрной магией занимаются только чёрные коты. Очень чёрные. Чисто-чёрные. Абсолютно-чёрные. Понимаешь?

— Понимаю. — Маркизе стало не по себе. — А вот белые коты вроде нас с тобой — они чем занимаются? Белой магией, да?

— Это не котёночный разговор, — помрачнела вдруг Персея.

— Почему? Мне хочется колдовать!

— Котята не колдуют, Маркиза. Да и взрослым кошкам этим лучше не заниматься.

— Почему не заниматься?

— Потому что магия очень опасна. С ней шутки плохи.

— Почему плохи?

— Ты действительно хочешь знать?

— Да, — пискнула Маркиза, и шерсть у неё на загривке встала дыбом от страха и любопытства.

— Хорошо. Залезай в эту розовую шёлковую кошачью люлечку, которую Нина Пална купила в честь дня твоего рождения, сворачивайся клубочком — я расскажу тебе про котов-колдунов.

* * *

В тот день небо с самого утра было тёмным от грозовых туч, а промозглый дождь превратил дорогу, ведущую к селу Охотки, в стремительный поток густой, пузырчатой, чавкающей грязи. И вместе с этой грязью, вместе с тьмой и грозой в село Охотки явился кот. Он был чёрный — чисто-чёрный, абсолютно-чёрный, непроницаемо-чёрный — и одноухий. С собой он принёс коробку, обёрнутую блестящей праздничной лентой.

— А ну стоять! Имя? Откуда пр-р-ришёл? — угрожающе зарычал охранный пёс Полкан, когда незнакомец попытался прошмыгнуть через щель в заборе на территорию Нины Палны.

— Я Нуар, — представился кот. — Пришёл из большого города.

— С какой целью пр-р-ришёл?

— Мне сказали, тут живёт Нина Пална, которая очень любит породистых кошек.

— Это ты, что ль, породистый? — Полкан окинул Нуара презрительным взглядом и хрипло хохотнул. — Ты дворовый помойный кот с оторванным ухом. Я таких, как ты, насквозь вижу.

— Я не помойный, — с холодным достоинством ответил Нуар, и глаза его недобро блеснули зелёным. — А ухо я потерял в честном бою. Но речь сейчас не обо мне.

— А о ком? — Полкан огляделся по сторонам и наклонил голову вправо, пытаясь понять.

— Вот о нём. — Нуар поставил коробку на мокрую землю и развязал блестящую ленту.

Полкан осторожно обнюхал коробку.

— Там кто-то есть, — констатировал он.

— Верно. — Чёрный кот криво улыбнулся и открыл коробку. — Кто-то очень породистый.

На дне коробки сидел маленький, дрожащий, испуганный рыже-серый котёнок с огромными жёлтыми глазами.

— Породистый? — Полкан с сомнением обнюхал серо-рыжего, но ни к какому выводу не пришёл: от котёнка пахло молоком, детством и страхом. Он мог быть как дворовым, так и представителем редкой породы с впечатляющей родословной.

— А что, не видно? — Кот Нуар прищёлкнул когтями. — Это же кот породы техонито-де-боске, редчайший, удивительный экземпляр, испанский барсучий кот.

— Родословная есть? — уточнил на всякий случай Полкан. Он никогда прежде не слышал про такую породу, но звучало очень впечатляюще.

— Конечно. Вот. — Чёрный кот жестом фокусника вынул из-за пазухи берестяной свиток, развернул и протянул Полкану.

— Тут какие-то непонятные закорючки. — Полкан покрутил перед носом свиток, обнюхал его и на всякий случай лизнул.

— Это родословная котёнка на боскском языке. — Нуар забрал у Полкана свиток и сунул в коробку. — Так я не понял, этой вашей Нине Палне нужен породистый редкий кот или нет?

— Нужен, — решительно кивнул Полкан. — Давай коробку, я ей его покажу.

— Ещё чего! — Чёрный кот схватил с земли коробку с котёнком и прижал к себе, тот жалобно замяукал. — Так я и отдал тебе драгоценного детёныша просто так.

— Я просто покажу его Нине Палне. А ты здесь подожди, на улице. Если котёнок ей понравится, тебе щедро заплатят.

— Если да кабы… Такой котёнок не может не понравиться! — возмутился Нуар. — Это вымирающий вид. Во всём мире таких котов осталось всего три штуки. Знаешь что, собака? — Нуар деловито взглянул на налапные часы. — Мне уже пора. Я котёнка тогда продам другим двуногим, у меня за ним, между прочим, целая очередь. Просто я думал, в этом доме особенно ценят породу. Но я ошибся. Тут не уважают кошек, предлагают им мокнуть под дождём… До свиданья!

Чёрный кот наскоро завязал коробку праздничной лентой и зашагал прочь по грязи.

— Стой! Постой! — Полкан пролез через дыру под забором и порысил за ним. — Я возьму у тебя этого трихонита! Я сам за него заплачу, а Нине Палне сделаю сюр-р-р-приз!

Чёрный кот застыл посреди дороги. Потом медленно повернулся к Полкану.

— Не трихонита, а техонито, — поправил он. — Это испанская порода. Сколько шишей ты готов за него отдать?

— Все, что у меня есть! — воскликнул Полкан и отряхнулся — его лохматая шерсть намокла. — У меня есть триста шишей. Этого хватит?

— Фу, — скривился Нуар. — Это мало. Техонито стоит тысячу.

— Что же делать? — заскулил охранный пёс. — Мне очень нужно подарить Нине Палне этого породистого котёнка.

— С какой целью? — прищурился Нуар.

— Чтобы выслужиться! В последнее время Нина Пална мной недовольна. Я заснул на рабочем месте, опрокинул свинячью миску и своим храпом напугал кур. Если я подарю ей редкого котёнка испанской породы «техонито даброська», она снова меня полюбит, будет угощать кусочками сыра и даже иногда пускать в дом. — Полкан отряхнулся, и брызги воды и грязи полетели во все стороны. — Особенно в такую погоду.

— Так и быть, — сжалился чёрный кот. — Отдавай мне всё, что у тебя есть, все триста шишей. И ещё, пожалуй, вот эту золотую штуку в придачу. — Нуар кивнул на медаль, висевшую на груди Полкана.

— Но это… моя награда за мужество. — Полкан горделиво тряхнул медалью. — Она мне очень дорога.

— Дороже любви и уважения Нины Палны? — Чёрный кот выгнул спину дугой. — В таком случае до свиданья. — И он порысил в сторону леса.

— Нет! Стой! Ты прав, кот! — бросился за ним Полкан. — Я всё тебе отдам, и шиши, и медаль в придачу! — Он сорвал с себя ошейник с медалью, вынул из кармана шиши и протянул всё это Нуару.

— Это мужественное решение. — Чёрный кот быстро выхватил у Полкана медаль и деньги. — Получай.

Он вручил охранному псу коробку с котёнком, вздыбил хвост, издал пронзительное победное «мяу», прыгнул в кусты и мгновенно исчез — как будто его и не было.

Довольный собой, Полкан вломился в дом к Нине Палне, держа заветную коробку в зубах, радостно виляя хвостом и разбрызгивая по полу и стенам дождевую воду и грязь. Породистая, абсолютно белоснежная от носа до кончика хвоста персидская кошка Персея, любимица Нины Палны, притворилась спящей, но внимательно проследила за Полканом из-под ресниц.

«Опять наследил, — подумала Персея и заурчала, предвкушая веселье. — Сейчас Нина Пална его пнёт и вышвырнет вон, а он будет скулить под дверью и молить о прощении».

— Опять ты напачкал! — завопила Нина Пална, увидев Полкана. — Да ещё и притащил в дом мусор с помойки! — Она пнула коробку ногой, обутой в тёплый плюшевый тапок с зайчиком. — Плохая собака! Глупая, невоспитанная собака! А ну пшёл вон! — Другой ногой-зайчиком она пнула самого пса.

— Прошу прощения, Нина Пална, — вежливо сказал Полкан. — Я бы ни в коем случае не позволил себе войти в дом с грязными лапами, если бы не неотложное дело. У меня для вас есть подарок.

— Что ты брешешь? — взвизгнула Нина Пална. — Ты совсем обнаглел, Полкан! Опять клянчишь? Что тебе опять от меня надо, ненасытная псина? Мясных обрезков?

— Мне не нужны мясные обрезки, — сглотнув слюну, ответил Полкан.

Нина Пална, как всегда, не понимала его язык, но он не терял надежды наладить контакт. В конце концов, должна же она хотя бы понимать интонацию, язык жестов…

— Я принёс вам подарок, — как можно более чётко и внятно произнёс пёс и вильнул хвостом.

— Ты что, на меня рычишь?! — озверела Нина Пална.

— Я никогда на вас не рычу. Я служу вам верой и правдой. В этой коробке — самый породистый в мире котёнок. — Полкан потянул зубами за кончик ленты и развязал на коробке бант. — Взгляните. Я отдал за него всё, что у меня было.

— Самый породистый в мире котёнок? — Кошка Персея испуганно выпустила когти. — Только этого не хватало! Зачем ты его притащил? Нина Пална переключит всё внимание на него и перестанет меня ублажать!

— Это не моя забота! — огрызнулся Полкан. — Моё дело — выслужиться!

— Что это за тварь? — Нина Пална вытаращилась на рыже-серого котёнка. Тот вылез из коробки и принялся исследовать комнату.

— Это испанская порода «тряхонутый да броский», — с гордостью произнёс Полкан. — Или, по-нашенскому, барсучий кот.

— А ну отойди от моей когтеточки, наглец! — заверещала Персея, заметив, что котёнок двинулся в её спортивный уголок. Она раздулась в белоснежный меховой шар и забила хвостом по креслу.

— Не волнуйся, моя кисюлечка! — Нина Пална подхватила шарообразную Персею на руки. — Я не дам этому грязному беспородному оборванцу тебя обидеть! А ну брысь! — Она попыталась пнуть ногой котёнка, но тот ловко увернулся. — Блохастый! Лишайный! Не кот, а чёрт-те что, может, это вообще какой-нибудь барсук бешеный!

Котёнок испуганно мяукнул и забрался обратно в коробку. Коробка ему не нравилась, но там всё же было безопасней, чем под ногами у этой визжащей двуногой.

— Нина Пална, умоляю, не совершайте ошибку! Он породистый! — Полкан схватил в зубы берестяной свиток и бросил к ногам хозяйки. — У него родословная!

— Фу! — завопила Нина Пална. — Полкан, плохая собака! Что это ты притащил? — Она сунула свиток Полкану под нос. — А ну, что это ты принёс в дом?

— Это родословная котёнка на боскском языке! — взвыл Полкан.

— Ну что, что ты мне пытаешься сейчас сказать? Что тебе очень нравится мусор с помойки? Это я и так знаю. Но притащить в дом упаковку от туалетной бумаги?! Пшёл вон отсюда!

— Как… упаковку… от туалетной бумаги? — оторопел Полкан.

Он стоял в грязной луже натёкшей с него воды, наклонив голову вправо и силясь понять, что он сделал не так. Где совершил ошибку. Роковую ошибку.

Персея хихикнула, отвернулась от Полкана и принялась вылизывать нежные розовые подушечки передних лапок. Глупый пёс. Ей стало его даже капельку жалко, но она не подала виду.

Нина Пална распахнула дверь, схватила коробку с котёнком и вышвырнула её во двор, под дождь.

— Убирайся вон! — сказала она Полкану. — Плохой, непослушный пёс. Всё испачкал, блох сюда притащил. Теперь придётся проводить дезинфекцию.

— Я понял… Меня обманул чёрный кот Нуар… — пробормотал Полкан и понуро поцокал вон.

— Что ты там скулишь? Просишь колбасы? Не получишь! И вообще еды сегодня не будет! Не заслужил!

Нина Пална захлопнула дверь.

— Это дар-ром ему не пр-ройдёт, — тихо рыкнул Полкан и порысил на псарню. — Этот кот мне заплатит собственной шкур-рой!

— Значит, так, р-ребята! — Полкан уверенно оглядел свору псов. — Меня, вашего вожака, гер-роя охоты, пор-роды волкодав, нагр-раждённого медалью за хр-рабрость, посмел оскор-рбить, обокр-расть и обмануть чёр-рный кот! Он подсунул мне этого беспор-родного, блохастого, ур-родливого котёнка под видом пор-родистого!

Собаки по очереди обнюхали открытую коробку с котёнком, наморщили носы и угрожающе зарычали. Котёнок испуганно мяукнул и прижал к голове уши.

— Пр-риказываешь р-растер-рзать? — уточнил рядовой питбуль и клацнул зубами.

— Немедленно р-растерзать! — подтвердил Полкан.

— Так точно! — Питбуль кивнул и схватил котёнка за горло, ещё трое псов кинулись на подмогу питбулю.

— Да не котёнка р-растерзать, идиоты! — зарычал Полкан. — А пр-реступного чёр-рного кота по кличке Нуар-р-р!

— Так точно! — Питбуль выплюнул котёнка обратно в коробку. — А где он, пр-реступный Нуар-р? Пр-рикажете взять след?

— Свор-ра! Слушай мою команду! Пр-риказываю взять след чёрного кота Нуар-ра! Он не мог уйти далеко! Р-растерзать его! Шиши и медаль, котор-рые я ему отдал, вер-рнуть мне обр-ратно! Я сам поведу вас в бой!

Волкодав Полкан выбежал во двор и нырнул в дыру под забором. Свора устремилась за ним.

Они настигли чёрного кота на опушке Дальнего Леса.

— А ну, стоять! — Полкан ухватил его зубами за единственное чёрное ухо.

Свора окружила Нуара плотным, оскаленным, разъярённым кольцом.

— Отойдите от меня! — прошипел Нуар и выгнул спину дугой.

— Ну уж нет! Ты пр-родал мне фальшивого котёнка! — заревел Полкан. — Он не пор-родистый! Ты меня обманул!

— Конечно, я тебя обманул. Ты тупой, а я умный. Ты пёс, а я кот. Так устроен этот мир. Такими нас создал Великий Пуси-Дон. Умные коты обманывают тупых псов.

— Я смотрю, жизнь тебе не дор-рога! — Полкан наморщил нос и обнажил острые, жёлтые, стёсанные в боях клыки.

— Я второй и последний раз говорю вам: отойдите от меня. — Нуар с тихим щелчком выпустил когти.

— Конечно, — осклабился Полкан. — Ведь третьего раза не будет. Свор-ра! Пр-риказываю тер-рзать Нуар-ра на пор-ражение!

Охотничьи собаки с лаем бросились на кота. Тот зашипел, плюнул в морду Полкану и выставил вперёд когтистую лапу. Это выглядело смешно и беспомощно: что может сделать худая кошачья лапка против опытной охотничьей своры? Но произошло что-то странное. Такое странное, что собакам, когда они поднялись с земли и отряхнулись, пришлось дружно наклонять головы сначала вправо, а потом влево, чтобы лучше понять ситуацию. Но ситуация по-прежнему оставалась непонятной.

Дело в том, что когда собачьи клацающие пасти были уже в сантиметре от шеи, живота и морды кота, они наткнулись на невидимую преграду. Как будто между собаками и котом воздвиглась незаметная, но очень прочная и непробиваемая стена, о которую они больно, со всего маху ударились чувствительными носами.

Собаки отряхнулись и бросились на чёрного кота снова — но на этот раз невидимая преграда не просто помешала им тронуть Нуара, но и оттолкнула прочь с такой силой, что они повалились на землю. А потом поднялись и принялись удивлённо наклонять головы влево и вправо.

Между тем Нуар раздувался всё больше и больше, и вот уже чёрный меховой шар, в который он превратился, стал выше деревьев.

— О Великий Пуси-Дон! — страшным голосом заорал кот. — Заклинаю тебя чёрным небом, заклинаю тебя дохлой мышью, заклинаю тебя алой кровью! Я, великий чёрный маг и колдун, я, истинное дитя ночи, прошу твоей защиты и помощи! Помоги мне навести порчу на этих тварей, которые возжелали моей погибели! Помоги мне навести порчу на всю деревню Охотки! Проклинаю отныне и навсегда и произношу самое страшное из заклятий! Файв оклок и шерсти клок, мяу-у-у!

С этими словами чёрный кот Нуар растворился в воздухе — как будто его и не было. На его месте осталась медаль Полкана за мужество. Только из золотой она сделалась чёрной, как сожжённая головешка. Когда Полкан прикоснулся к ней носом, медаль рассыпалась в труху.

Собаки дружно наклонили головы влево, потом вправо, а потом понуро побрели домой. Беспородного котёнка они оставили в коробке на опушке Дальнего Леса. Им было всё равно, выживет он или нет. Приютит его кто-то, накормит — или утащат дикие звери.

С того дня в Охотках стали происходить странные вещи. Петух Петюня по утрам перестал видеть солнце. Небо для него оставалось беспросветным и тёмным, поэтому Петюня не понимал, что уже пора посмотреться в зеркало, прийти в восторг от того, какой он красавец, и включить первую из трёх имевшихся у него в репертуаре мелодий будильника, чтобы куры проснулись и тоже полюбовались его исключительной красотой. Теперь Петюня каждое утро просто сидел на своём насесте, ссутулившись и нахохлившись, и клевал носом.

Без Петюниного будильника никто не просыпался вовремя, в том числе Нина Пална, поэтому и куры, и собаки, и свиньи, и даже породистая кошка Персея оставались без завтрака. То ли на нервной почве, то ли из-за недостатка питательных веществ куры забыли, как петь гимн курятника: сначала забыли слова, а потом и мелодию. А без гимна, который объединял их всех в едином порыве любви к курятнику и гордости за него, они стали постоянно ссориться, клеваться и драться. После каждой драки пух и перья взлетали над курятником и медленно осыпались на землю. Эти перья казались собакам чёрными. Им теперь казалось чёрным практически всё, и у всего, что они нюхали, появился удушливый запах гари.

А Нине Палне стало казаться, что её белоснежная персидская кошка Персея вся измазана в грязи и покрыта страшными колтунами. Поэтому целыми днями она только и делала, что мыла её и вычёсывала, но это не помогало.

И только породистая кошка Персея видела всё как раньше. Она видела по утрам восход солнца. Она видела, что куриные перья по-прежнему белые или крапчатые. Она видела, что собственная её шерсть белоснежная и шелковистая. Она понимала, что чёрный колдун Нуар разозлился и навёл на Охотки чёрную порчу. Первые дни Персея ничего не предпринимала — ведь лично на неё колдовские чары Нуара не действовали, поскольку сама она владела основами белой магии. Но через неделю она настолько устала от непрерывного мытья и вычёсывания, да к тому же от отсутствия вкусного и полезного завтрака, что терпение её лопнуло.

«Так уж и быть, — сказала себе Персея. — Сниму порчу с села Охотки. Конечно, придётся немножечко потрудиться, а я это не люблю, но и мыться три раза в день — это тоже труд, и никакого покоя. И к тому же кто поможет этим убогим, если не я, породистая персидская кошка, владеющая основами белой магии? Я расколдую Охотки, и все собаки, и куры, и свиньи, и Нина Пална будут боготворить меня и чесать за ушами до скончания века».

Персея слышала от прабабушки, как снимать чёрную порчу, наведённую чёрным магом, но до сих пор ни разу этого не делала. Для начала она дождалась ночи и, когда Нина Пална заснула, завесила полотенцами все зеркала в доме. Почему требовалось обязательно завешивать зеркала, прабабушка ей в своё время не объяснила, но Персея понимала: когда ты колдуешь, соблюдать правила крайне важно, и уж кто-кто, а её прабабушка, великая кошачья белая ведьма, знала магические правила лучше, чем кто-либо другой.

Покончив с зеркалами, Персея произнесла заклинание:

— Беса зову я из Леса Теней, кот или некот, а ну-ка, ко мне! Кис-кис-кис мяу!

В тот же миг чёрная тень Персеи на стене перестала повторять каждое её движение и зажила собственной жизнью: метнулась в угол и затаилась там, раздражённо помахивая хвостом, в то время как сама Персея по-прежнему сидела в центре комнаты.

Оставалось самое сложное: сразиться с собственной тенью, поймать её, произнести ещё одно заклинание, укусить тень за хвост — и чёрная порча будет снята.

Персея на секунду замерла, напружинилась, изготовилась, выпустила когти — и в два прыжка оказалась в углу, где затаилась тень. Но тень тоже была весьма ловкой — она выскользнула из лап Персеи и побежала по стене к потолку. Персея не растерялась — ринулась на шкаф, а со шкафа подпрыгнула к самому потолку и в полёте поймала тень за хвост. Тень с шипением носилась по комнате, наматывая круги от пола до потолка и пытаясь стряхнуть Персею с хвоста, но та очень крепко держалась всеми четырьмя лапами. Настало время произнести ещё одно заклинание.

— Порча, брысь! Свет, вернись! Файв оклок и шерсти клок! Мяу! — с этими словами Персея изо всех сил укусила тень за хвост.

Ослепительная вспышка озарила дом и двор Нины Палны. Собаки, куры и свиньи вновь увидели все предметы в истинном свете. Тень противно заверещала, побледнела и вместе с Персеей обрушилась с потолка на пол.

— Ты победила, чёрная порча снята, — прошептала тень. — А мне теперь придётся снова волочиться за тобой и повторять каждое твоё движение.

— А что в этом плохого? — спросила Персея и принялась вылизываться. Она была очень собой довольна: сняла с Охоток порчу за считаные минуты. — Повторять все мои движения — одно удовольствие, ведь я само совершенство, я изящная, ловкая, грациозная и красивая.

— А по-моему, ты просто давно не видела себя в зеркале, — возразила тень, вылизываясь, как и Персея. — Ты неповоротливая, страшная, неуклюжая и толстая…

— Что за бред! — фыркнула Персея и грациозно потянулась.

— А ты проверь! — Тень потянулась, как и Персея, и кошка обратила внимание, что на стене она действительно выглядит полноватой.

Прабабушка говорила, что открывать зеркала после снятия порчи можно лишь на рассвете, с первым лучом солнца, а до этого они должны быть плотно закрыты. Но Персею так взволновали слова тени, что ей требовалось срочно, немедленно взглянуть на себя в зеркало и убедиться, что она по-прежнему стройна и прекрасна.

И Персея потянула за уголок полотенце, сдёрнула его с зеркала и взглянула на своё отражение. Вместо себя — белоснежной, изящной, породистой персидской кошки — в зеркале она увидела чёрную, толстую, страшную, непропорциональную тварь, похожую на искажённую тень. Собственно, это и была её тень — со стены она ловко переместилась в зеркало и теперь глумливо хихикала.

— Ты открыла мне путь домой, в Лес Теней, глупая кошка! — сказала тень. — Теперь всё изменится! Теперь я буду тобой управлять, а ты — подчиняться!

Тёмное отражение в зеркале выгнуло спину дугой и махнуло хвостом. Персея, сама того не желая, в точности повторила движение.

— Ты отправишься следом за мной в Лес Теней, — сказала тёмная тень, развернулась и порысила прочь в зеркальную черноту. В тот же миг неведомая сила подхватила Персею и швырнула её следом за тенью, заставляя при этом быстро перебирать лапами. Как марионетка под управлением тянущего за ниточки кукловода, Персея вошла в зеркальный овал, на секунду почувствовав внутри себя ледяной холод стекла, — и очутилась в Лесу Теней.

Лес Теней очень напоминал Дальний Лес — только в нём не было красок. Пепельная земля, серая трава, чёрные берёзы и ёлки.

— Я хочу домой, — жалобно мяукнула Персея. — Тень, пожалуйста, отпусти меня домой, к Нине Палне. Укажи мне дорогу назад.

— Дорога назад соткана из солнечных лучей, — ответила тень. — Ты никогда её не найдёшь. — Тень превратилась в огромного чёрного кота. — Потому что ты теперь сама стала тенью. А тени не видят солнца.

— Кто ты? — прошептала Персея.

— Я Нуар, великий чёрный колдун, — сказал чёрный кот.

— За что ты так со мной?

— За то, что ты посмела снять с села Охотки мою чёрную порчу! Ты останешься в Лесу Теней навсегда. Прощай, Персея!

Нуар захохотал, раздулся в огромный чёрный меховой шар, а потом лопнул, забрызгав пепельную землю чёрными кляксами. Но его хохот ещё долго висел над Лесом Теней.

Долго бродила Персея по безрадостному, тусклому, чёрно-серому лесу. Много часов, а может быть, много дней — она не знала, потому что над Лесом Теней не всходило солнце, и счёт времени было вести невозможно. Она безуспешно искала дорогу, сотканную из солнечных лучей.

— Я никогда не найду дорогу домой, — в отчаянии прошептала Персея. — Ведь я больше не вижу солнце. Я останусь здесь навсегда.

Она горько заплакала, свернулась серым клубочком у подножия чёрной ели и задремала от голода и усталости.

Во сне ей приснилась прабабушка — белая кошка-колдунья. Она ходила вокруг Персеи кругами и раздражённо помахивала белоснежным хвостом.

— Ты разочаровываешь меня, правнучка, — сказала прабабушка. — Почему ты валяешься здесь, под тенью сосны, вместо того чтобы бежать обратно домой? Чем больше времени ты проводишь в Лесу Теней, тем сложнее будет вернуться.

— Но, прабабушка! Зачем ты меня ругаешь? Ты же знаешь, я не могу увидеть солнечную дорогу домой.

— Ты не можешь увидеть солнце, но ты можешь его услышать! — сообщила прабабушка и растаяла в воздухе.

А Персея вздрогнула и проснулась, как будто по будильнику петуха Петюни.

«Что имела в виду прабабушка? — тоскливо подумала Персея. — Что значит услышать солнце?»

Она прислушалась. Где-то далеко, едва различимый, раздался голос Петюни. Он исполнял вторую мелодию будильника.

«Я должна идти на голос Петюни! — догадалась Персея. — Он поёт свою утреннюю побудку — значит, только что взошло солнце! Лучи солнца сплелись в дорогу домой — я не вижу эту дорогу, но она есть».

И Персея пошла в ту сторону, откуда донёсся голос Петюни. Вскоре петух исполнил третью и последнюю мелодию будильника. Персея ещё некоторое время шла в том же направлении, но потом засомневалась, не сбилась ли с пути. В Лесу Теней стояла полная тишина.

«Как же я пойду дальше, если Петюня умолк?» — ужаснулась она.

Но в этот самый момент Персея услышала гимн курятника. Ведь порча была снята, и куры вспомнили мелодию и слова.

И Персея пошла на звуки куриного гимна, и с каждым шагом эти звуки становились всё отчётливее и громче.

Куры как раз в двадцатый раз исполнили гимн курятника и от избытка чувств снесли десяток тёплых, крупных, свежих яиц, когда из зеркала, в котором по утрам любовался собой их несравненный Петюня, вывалилась грязная, пыльная, вся в колтунах породистая кошка Персея.

— Тревога! — пронзительно заголосил Петюня. — Кошка в курятнике!

— Тревога! Ого! Ко-ко-ко-ко-кошка! В ку-ку-ку-курятнике! — взволнованно подхватили куры.

На шум прибежала Нина Пална.

— Ты ж моя любименькая кисюлечка! — Нина Пална бросилась к Персее и подхватила её на руки.

— Не надо меня, пожалуйста, тискать! — попросила Персея. — Я этого терпеть не могу! Спустите меня с рук!

— Я знаю, знаю, ты обожаешь сидеть у меня на ручках! Но где же ты была, моя девочка? Куда пропала, моя красавица?

— Я сняла чёрную порчу с села Охотки, и за это меня отправили в Лес Теней.

— Понятно, сбежала и шастала по помойкам, да, солнышко?.. — нежно проворковала Нина Пална.

— Я же сказала: я была в Лесу Теней. Я еле выбралась.

— А теперь вернулась с помойки, потому что хочешь помыться и покушать колбаски… Вот безобразница! Не убегай больше от мамочки…

И Нина Пална унесла Персею в дом, помыла и расчесала. И Персея снова стала белоснежной и шелковистой. И только самый кончик её хвоста не отмылся. Как ни старалась Нина Пална, какие только шампуни ни применяла, тёмное пятнышко осталось на кончике кошачьего хвоста навсегда — как маленькая тень. Как тёмная метка. Как напоминание о прогулке в Лесу Теней.

* * *

— Теперь ты понимаешь, крошка, почему магия опасна? — спросила Персея.

— Да, мама, — пропищала Маркиза. — Ты можешь оказаться в Лесу Теней и не найти дорогу домой.

— Обещай мне, что никогда не будешь даже пробовать колдовать.

— Обещаю. — Маркиза потёрлась носом о мамин нос. — Я буду хорошей девочкой.

Гимн курятника

Скорлупа легонько потрескивала всю ночь, но только утром наконец разломилась, и из яйца показался взъерошенный нежно-жёлтый цыплёнок.

— Пыц, — сказал цыплёнок. — Пыц. Пыц.

— Так и назову тебя! — обрадовалась мама-курица. — Ты будешь цыплёнок Пыц.

— А ты моя мама? — на всякий случай уточнил Пыц, хотя сердце сразу же ему подсказало, что эта прекрасная белая в крапинку птица — его родная мать.

— Конечно, сынок. Я твоя мама, моё имя — Кура Пятнадцать.

— Какое красивое имя! — восхитился цыплёнок.

— Ещё бы. У нас тут всё очень красивое, в нашем курятнике, — с гордостью ответила мать. — Оглядись. Этот чудесный курятник — отныне твой дом.

— Вот это да… — Пыц с восторгом изучил насесты, кормушку с просом, других кур и потрясающе красивого, мужественного, разноцветного самца с красным гребнем и шпорами на лапах.

— Это орёл? — спросил Пыц.

— Это лучше, чем орёл. Это петух Петюня. Он твой отец, Пыц. Когда ты вырастешь — станешь таким же, как он. И тогда курятник перестанет называть тебя Пыцем и начнёт звать Петюней.

— Как здорово! — От радости Пыц запрыгал на одной ножке.

— А теперь тебе предстоит услышать нечто прекрасное, — улыбнулась мать. — Гимн курятника. Ты готов?

— Готов! — пропищал Пыц.

— Тогда успокойся, красиво и ровненько сядь на насест, слушай и запоминай слова. В следующий раз ты будешь петь гимн вместе с нами.

Пыц послушно уселся на жёрдочку, и куры запели.

Слава несушкам! Курятнику слава!

И петухам, и яйцáм!

Кура — красава, курица — пава!

Слава твоим праотцам!

Подвигам ратным, раскинутым кры́лам

Скажем мы дружно: ура!

Чтобы свободно в небе парила

Гордая птица курá!

Пусть над горами и над лугами

Длится несушек полёт!

Восторжествуем мы над врагами!

Скажем: курятник — вперёд!

Сказки Дальнего Леса

Дальний Лес располагается в средней полосе. Граничит с Ближним Лесом и с селом Охотки. Растительность в этом лесу смешанная: берёзы, ёлки, осины и т. д. Принят и соблюдается закон о вегетарианстве: животным запрещено есть друг друга, но можно есть растения, орехи, грибы и насекомых. За соблюдением закона следит Старший Барсук Полиции Дальнего Леса. А по вечерам он рассказывает сказки своему сыну Барсукотику.

Легенда о Небесных Медведях и грозе

Дождь лил весь день, и к вечеру в норе стало сыро. Барсук Старший накрыл Барсукотика дополнительным моховым одеялом, чтобы тот не замёрз в кроватке, и выключил светляков.

— Пора спать, сынок.

Голос Барсука утонул в оглушительном раскате грома — казалось, невидимый, но огромный и очень зубастый зверь разгрыз гигантский орех прямо рядом с их норой. Барсукотик прижал уши к голове.

«А что, если у этого зверя закончатся орехи? — подумал он. — И зверь тогда решит вместо ореха сгрызть нашу нору?»

— Включи, пожалуйста, хотя бы одного настольного светляка, — пропищал Барсукот.

— Зачем? — удивился Барсук. — Ты же прекрасно видишь в темноте.

— Да, но сегодня я не хочу смотреть в темноту. Я хочу, чтобы темноты вообще не было.

— Хорошо. — Барсук Старший включил настольного светляка и присел на кроватку рядом с Барсукотиком. Кроватка заскрипела под его весом.

«Пора худеть, — подумал про себя Старший. — Слишком много у меня барсучьего жира». А вслух спросил:

— Ты чего-то боишься, сынок?

— Да, — признался Барсукотик. — Я боюсь Зверя, Который Грызёт Гигантские Орехи.

— Никто не грызёт орехи, малыш, — улыбнулся Барсук. — Это просто гром.

— Нет, не просто, — возразил Барсукот. — Такой страшный звук не может быть просто так, сам по себе.

— А вот в этом ты прав, сынок. Гром бывает не сам по себе, а только когда злится и громко ревёт Небесный Медведь.

— Он злится… на меня? — Барсукотик зажмурился и накрылся моховым одеяльцем с головой. — Он меня съест?

— Нет, конечно. Небесный Медведь не съест тебя, Барсукот. Он злится на своего сына, Небесного Медвежонка.

— Значит, он съест Небесного Медвежонка?

— Ни за что. Небесный Медведь иногда выходит из себя и ревёт, но он никогда не причинит вреда своему Медвежонку, ведь он его очень любит. Ты хочешь услышать легенду о Небесных Медведях?

— Да, папа! — Барсукотик высунул мордочку из-под одеяла. — Расскажи мне срочно легенду! Только пока ты будешь рассказывать, чеши меня за ушами.

— Договорились. — Барсук Старший сел поудобней. — Слушай, сынок.

* * *

Высоко в небе, в просторной норе, прорытой в большой пушистой светло-серой туче, живёт семья Небесных Медведей: папа, мама и их маленький сын.

Небесный Медведь и его жена Большая Медведица смотрят сверху на Дальний Лес и наблюдают за всем, что здесь происходит. Они следят, чтобы всё было в порядке и по справедливости, — такая у них работа.

Большая Медведица всегда на стороне слабых. Например, если лиса попытается выследить зайца и нарушить закон о вегетарианстве, Медведица попросит Медведя откусить снежную шапку от самой высокой горной вершины, как будто это мороженое, а потом подуть вниз. Поднимется метель, снег заметёт заячьи следы, и лиса не найдёт свою жертву.

Весной Большая Медведица выпускает из золотой клетки солнечных зайчиков: они скачут по небу, разрыхляя небесные грядки. На грядках Медведица высаживает молодые побеги солнечных лучей, а ещё туда постоянно падает шерсть с солнечных зайчиков — это природное удобрение. Медведица поливает грядки молоком лунных коров, пасущихся ночью на Млечном Пути. Когда на небесных грядках вызревают солнечные плоды, Небесные Медведи едят их всей семьёй, а косточки и семечки кидают вниз, на землю. И в Дальнем Лесу из них вырастают цветы и деревья, трава и кустарник, и мох, и кустики земляники.

Весной облака бывают особенно мягкими, и Медведица с Медвежонком обязательно лепят из них поделки в форме гнёзд — чтобы птицы Дальнего Леса в любой момент могли посмотреть на небо и свить гнездо по облачному образцу.

Летом Большая Медведица заботится о том, чтобы в Дальнем Лесу зеленели деревья и травы, чтобы земляника была нежной и сладкой, чтобы в малинниках не заводились тли, пауки и клещи-вредители и чтобы пчёлы собирали с цветов нектар и делали мёд.

В конце лета Небесный Медведь заволакивает небо тяжёлыми тучами и тёмной безлунной ночью, удостоверившись, что ни один зверь его не увидит, спускается в лес с проверкой. Он пробует мёд на вкус. Если мёд достаточно сладок и Небесный Медведь доволен, он проводит по земле лапой, и из каждого его когтя вырастают тысячи грибных нитей, и зверей Дальнего Леса ждёт щедрая на грибы осень. Если мёд горчит, Небесный Медведь плюётся и злится и ломает дерево, в котором построен улей, и тогда в лесу начинается ураган, и все звери прячутся в свои норы. А Небесный Медведь, продолжая плеваться горьким мёдом, поднимается обратно на небо, где его встречают жена и сын. Большая Медведица кладёт ему в пасть самое воздушное, ароматное, сахарно-ванильное облачное пирожное, чтобы перебить неприятный вкус. А Небесный Медвежонок целует Медведя в нос, чтобы у него улучшилось настроение. Только тогда Медведь успокаивается, и ураган прекращается, а испуганные звери Дальнего Леса принимаются чинить и утеплять разрушенные норы и гнёзда.

Осенью Большая Медведица готовит небо и землю к спячке. Она взбивает подушки из туч и застилает всё небо облачными простынями и одеялами. А Небесного Медвежонка отправляет в Дальний Лес с заданием: ободрать все листья с деревьев и сбросить вниз, чтобы они покрыли землю тёплым, плотным ковром, под которым благополучно перезимуют все звери, впавшие в спячку. Медвежонку скучно просто срывать и сбрасывать листья, поэтому он их сначала раскрашивает в разные цвета, в основном в оранжевый, жёлтый и красный.

Зимой Небесные Медведи впадают в спячку. Медвежонку тоже полагается в неё впасть, но он слишком весёлый, активный и непослушный, чтобы спать всю зиму не просыпаясь. Так что пока родители отдыхают, он проказничает и играет в запрещённые игры. Например, он рвёт своими острыми коготочками подушки из туч, а потом потрошит их и вытряхивает на землю белый небесный пух, который звери считают снегом. Подушек на небе много, и Медвежонок рвёт их почти каждый день, и весь Дальний Лес покрывается сугробами небесного пуха.

Когда Небесный Медведь просыпается и видит, что его сын порвал все подушки, да ещё и истоптал грязными лапами облака, отгрыз от ночников несколько звёзд, разбросал по небу метеориты, а в довершение всего обстриг ему, Великому небесному зверю, усы и приклеил к попе хвост от кометы, Медведь приходит в ярость. Он в гневе вырывает небесные деревья, и звери Дальнего Леса иногда даже видят, как мелькают в вышине ослепительные корни, — они называют это явление молнией. А ещё Небесный Медведь очень громко рычит и ревёт — эти звуки в Дальнем Лесу именуют громом.

Когда папа ревёт, Небесный Медвежонок пугается и плачет, и тогда идёт дождь, а иногда — даже ливень с градом. Но Большая Медведица обязательно приходит его утешить.

— Что ты плачешь, маленький медвежонок? — спрашивает она. — Ты проголодался?

— Нет! — пищит Медвежонок. — Я плачу, потому что на меня рычит папа! Я боюсь, когда на меня рычат!

— Ты зачем напугал детёныша? — строго спрашивает мужа Большая Медведица.

— Я совсем слегка рыкнул, — оправдывается Небесный Медведь. — Потому что я разозлился. Посмотри, он порвал подушки из туч, истоптал и испачкал небо, не убрал за собой метеориты, да ещё и обстриг мне усы и приклеил к моей… э… спине хвост кометы!

— Ну и что? Он же просто детёныш. Он так играет. Между прочим, короткие усы тебе идут, дорогой. Подушки из туч были старые, их не жалко. Ну а небо — подумаешь, небо, я подмету его и протру. Хвост кометы мне для этого как раз пригодится.

— Папа меня не любит! — ноет Небесный Медвежонок, и в Дальнем Лесу тоскливо моросит дождь. — Поэтому он рычит.

— Что ты, что ты, я очень тебя люблю! — бубнит Небесный Медведь. — Просто я иногда не могу удержать себя в лапах.

И Небесный Медведь проводит когтистой лапой по небу и процарапывает на нём разноцветную полукруглую штуку, которую звери Дальнего Леса называют «радостной дугой», или радугой, — ведь Небесный Медвежонок всегда очень радуется, когда её видит, и перестаёт плакать, и дождь прекращается. А Большая Медведица делает из туч смешные фигурки в форме барсуков, ежей, лисиц и ворон, и Небесный Медвежонок тогда смеётся.

И небо становится ясным.

Звёздная болезнь

Когда Барсукотик проснулся утром, небо было ясным, а над горизонтом висела бледная разноцветная радуга.

«Значит, Небесные Медведи помирились, и Медвежонок развеселился», — подумал Барсукотик и улыбнулся.

Весь день, пока его папа Барсук Старший ловил преступников, Барсукотик думал о Небесных Медведях. Он думал о них, когда лакал молоко и когда играл с дождевыми червями, накрывая их мягкой лапкой, отпуская, а потом снова настигая. Он думал о них, пока лазал по деревьям, а потом отмывал грязные когти, чтобы папа ничего не заметил. Он попытался обсудить эту тему со своим другом койотиком Йотиком, но койотик почему-то сказал, что никаких Небесных Медведей не существует, а потом стал плакать и говорить, как это несправедливо, что у него, Барсукотика, папа есть, а у него, койотика, папы нет, и поэтому некому рассказывать ему эти глупые сказки.

— Пап, а ты когда-нибудь видел Небесных Медведей? — спросил Барсукотик, когда настал вечер и Барсук Старший накормил его жареными личинками, уложил в кровать и собирался погасить светляков.

— Я никогда их не видел, — ответил Барсук. — Потому что звери Дальнего Леса ни в коем случае не должны видеть Небесных Зверей. Таков небесный закон.

— Но если ты их не видел, откуда ты знаешь, что они существуют? — огорчился Барсукотик. — Вот койотик Йотик, например, говорит, что Небесных Медведей не бывает.

— Ещё как бывают, — улыбнулся Барсук Старший. — Я в этом абсолютно уверен.

— Почему?

— Если хочешь, я расскажу тебе одну историю, сынок. И ты поймёшь, почему я верю в Небесных Медведей.

— Хочу историю! — обрадовался Барсукотик.

— Рассказывать и чесать тебя за ушами? — улыбнулся Барсук.

— Нет, сегодня просто погладь мне спинку.

— Хорошо, сынок. — Барсук Старший провёл лапой по тёплой пушистой шёрстке Барсукота. — Слушай.

* * *

Небесному Медвежонку было строго-настрого запрещено отковыривать звёзды, которые его мама, Большая Медведица, прикрепила к небесному своду для красоты. Когда-то давно, в древние времена, небесный свод по ночам был пустым и чёрным, но это смотрелось очень скучно, к тому же звери Дальнего Леса после заката оказывались в полной темноте, теряли ориентацию и натыкались друг на друга. В общем, пришить к небесному своду красивые и яркие звёздочки было очень хорошим решением — и с точки зрения дизайна, и как помощь зверям Дальнего Леса.

Так вот, естественно, Небесному Медвежонку запрещено было даже трогать звёзды этими его липкими, влажными от тумана и вечно испачканными в метеоритной пыли лапками, не то что их отрывать. Но Медвежонок был непослушным — и отрывал. Отгрызал. Отпарывал коготком. Отковыривал звёзды.

Оторванные звёзды летели вниз, с тихим звяканьем ударялись о линию горизонта, гасли и укатывались по горизонту в самый дальний угол земли, а некоторые звёзды даже разбивались. Небесный Медведь, увидев, что на небе снова не хватает звезды, ужасно злился и громко ревел, а Большая Медведица грустно вздыхала, брала свой веник из хвостов кометы, сметала осколки звёзд в огромный совок и выбрасывала в открытый космос, а целые звёзды аккуратно собирала, грела в лапах, чтобы они снова зажглись, и терпеливо прикрепляла обратно к небесному своду.

— Так делать нельзя, — говорила она Медвежонку. — Отковыривать звёзды опасно, а швыряться ими — тем более.

— Но что же в этом опасного? — удивлялся Медвежонок. — Я сто раз их отковыривал и бросал, и ни разу ничего плохого не случилось, если не считать того, что папа ревел.

— Упавшая звезда опасна не для тебя, а для зверей, живущих в Дальнем Лесу.

— Конечно, если звезда упадёт барсуку или сычику прямо на голову, им будет очень больно, — согласился Небесный Медвежонок. — Но звёзды ведь не долетают до Дальнего Леса, они всегда остаются валяться на горизонте.

— Вот и хорошо, — сказала Большая Медведица. — Но однажды какая-нибудь звезда может сорваться с горизонта и упасть ещё ниже, прямо на Дальний Лес. Вообще, почему я должна тебе что-то доказывать? Нельзя срывать звёзды! Это правило нашей семьи. Ты должен его выполнять без всяких там разговоров.

— Конечно, мама, — кивнул Небесный Медвежонок и ушёл играть со своими метеоритами.

Он выстроил метеориты по размеру — от самого крупного к самому мелкому — как будто это была его армия. Армия космических медвежатиков. Но медвежатики были скучными — они просто послушно висели в воздухе, каждый на своём месте, и легонько покачивались. Небесный Медвежонок схватил метеориты в охапку и зашвырнул их на Луну. Ему было скучно. Ужасно скучно играть одному. Вот если бы у него был братик, они бы разделили медвежатиков на две армии и стали сражаться. Но мама с папой не хотели заводить ещё одного Небесного Медвежонка: «Мы слишком заняты поддержанием порядка на небе и в Дальнем Лесу, у нас нет времени на ещё одного детёныша. Тем более он может получиться таким же непослушным, как ты». Они не понимали, что Медвежонок не слушался и вёл себя плохо именно потому, что ему было скучно одному. На небе подходящих для игры детёнышей не было. Он пробовал играть с солнечными зайчиками в догонялки, но ни разу ни одного не догнал, поддаваться зайчики не хотели, а кроме догонялок ничего не умели. Пару раз он пытался поиграть с небесным телёнком, который пасся на Млечном Пути, но тот сказал, что мама ему не разрешает сходить с пути, и приводить на пастбище посторонних тоже нельзя.

Небесный Медвежонок мечтал играть с детёнышами из Дальнего Леса — там были и медвежата, и волчата, и белочки, и барсучки, — но звери из Дальнего Леса не умели летать, и даже птицы не способны были подняться на нужную высоту. А спускаться на землю и показываться животным Медвежонок никак не мог, он бы тогда нарушил самый главный Небесный Закон. Даже осенние листики на деревьях он красил и обрывал только по ночам, и в такие ночи Большая Медведица специально гасила все звёзды, а папа заволакивал луну тучами, чтобы Медвежонка не заметил какой-нибудь ёж или сыч. Ведь последствие такой встречи будет ужасным: если хоть один житель Дальнего Леса увидит хоть кого-то из семьи Небесных Медведей, небесный свод немедленно упадёт на землю, то есть на Дальний Лес. Этот закон придумал когда-то сам Небесный Медведь, а теперь уже не мог его отменить, потому что Небесные Законы не могут отменить даже боги. А ведь это был абсолютно дурацкий закон. Такой закон можно легко соблюдать, если ты взрослый, но он совершенно невыносим для детёныша. О чём думал папа, когда его сочинял? Уж явно не о родном сыне.

Медвежонок заплакал от обиды и одиночества, и в Дальнем Лесу заморосил дождь, который довольно быстро перешёл в ливень. Звери попрятались в свои норы, а дождевые червяки, наоборот, выползли на поверхность и принялись резвиться в лужах. Червяки любили, когда Небесный Медвежонок плакал. Ведь в это время они могли спокойно разгуливать по Дальнему Лесу, не беспокоясь, что их кто-нибудь съест.

Но потом Небесному Медвежонку пришла в голову одна идея. Он немного развеселился, успокоился, и дождь перестал.

«Раз мне не с кем играть на небе, а в Дальнем Лесу показываться запрещено, я хотя бы подам им знак, что я здесь, наверху, — подумал Медвежонок. — В конце концов, в законе ничего не сказано про то, что Небесным Медвежатам запрещено играть с земными медвежатами и другими детёнышами. Сказано только, что им нельзя меня видеть. Но я, кажется, придумал игру, в которой видеть меня необязательно. Мы можем кидать друг другу разные штуки. Например, я им сброшу вниз звезду, а они мне за это кинут сюда, наверх, какую-нибудь красивую кедровую шишку или деревянных солдатиков. Вот Хорёк, например, выгрызает для своих внуков отличных солдатиков. А ещё фигурки монстров-охотников и медведиков. Вот бы мне такую фигурку!»

Когда родители Небесного Медвежонка уснули, он вынул из своей коллекции сухих осенних листочков жёлтый кленовый лист и нацарапал на нём коготком: «Пришлите мне игрушку. Я тут совсем один. Мне не с кем играть. Вам нельзя меня видеть, но я есть. Небесный Медвежонок».

Потом он отковырнул от небесного свода самую яркую звезду, привязал к ней листок, но сразу бросать её не стал, а сначала сам спустился на линию горизонта, сжимая звезду в лапе.

— Ничего плохого не случится, — пробурчал Медвежонок. — Я кину звезду так, чтобы она никому не упала на голову. И чтобы она не погасла.

Медвежонок присел на линии горизонта на корточки, изучил местность, а потом прицелился — и закинул звезду в глубокую лужу, которую он сам же до этого и наплакал на центральной поляне Дальнего Леса. Вот только листочек с запиской оторвался от звезды, пока она падала, и улетел в чащу.

Вода смягчила удар, и звезда действительно не погасла. Нежно переливаясь, она опустилась на дно глубокой лужи, и центральная поляна озарилась золотистым мерцающим светом.

Первым пропажу звезды обнаружил папа. Он вставал раньше всех и делал обход ещё до рассвета.

— У меня даже рычать уже сил нет, — пожаловался он Большой Медведице. — Твой сын опять оторвал от неба звезду. Самую красивую и яркую. Она висела прямо над моей кроватью.

Большая Медведица тяжело вздохнула, натянула потрёпанный облачный халат и пушистые шлёпки с помпонами и отправилась на горизонт подбирать звезду.

Она обыскала всё, заглянула в самые дальние углы, на случай, если звезда туда закатилась, — но звезды не было.

— Что ты наделал, сынок? — Большая Медведица посмотрела сверху на Дальний Лес. В глубокой луже на центральной поляне уютно мерцала звезда. Вокруг лужи толпились звери.

— А что такого? — прошептал Медвежонок. — По-моему, очень красиво. Им нравится.

— Я же говорила тебе, что звезда для зверей опасна.

— Но ведь она никого не задела!

— Упавшая на землю звезда опасна для здоровья животных. Они могут заболеть.

— Чем заболеть? — пискнул Медвежонок.

— Звёздной болезнью.

* * *

Никогда ещё жители Дальнего Леса не видели звезду так близко. Обычно звёзды висели высоко в небе, ночные звери и птицы любовались ими секунду-другую, а потом бежали или летели дальше по своим делам. А дневные звери, которые по ночам спали, вообще не видели звёзд. И тут — такое. Звезда прямо в луже на центральной поляне леса. Протяни лапу — и она будет твоя.

Первой к упавшей звезде протянула лапу Лисичка.

— Лапы прочь от звезды! — строго скомандовал Барсук Старший, который служил в Дальнем Лесу полицейским и следил за порядком. — Никто не должен к ней прикасаться, пока я не выясню, откуда она взялась.

— Как жаль… Ведь эта звезда явно создана специально для меня! — Лисичка зачарованно смотрела в лужу. Под тонким слоем воды сияла звезда. А на поверхности отражалась морда Лисички, которая тоже как будто сияла.

— Почему это для тебя? — возмутился старый Хорёк и тоже уставился в воду своими маленькими красными глазками. — Эта звезда — для меня. Она полагается мне за подвиги. — Хорёк был ветераном Сорок Третьей Лесной Охоты. У него имелась медаль за героизм, но звезды за подвиги не было.

— Для меня — потому что я самая прекрасная лисичка Дальнего Леса, — прошептала Лисичка, по-прежнему заворожённо глядя на своё отражение. — И вообще, я самый прекрасный зверь. У меня самая блестящая и пушистая шубка. Я настоящая звезда Дальнего Леса.

— А я — самый смелый, самый героический, самый самоотверженный зверь в лесу! — сообщил Хорёк, который тоже не отрывался от своего отражения в луже.

— Ух ты! Ух-ух-ух ты! Звезда! — завопили пролетавшие мимо братья-сычи. — Это наша звезда! — Они принялись наматывать круги над лужей, любуясь на свои отражения в сияющей воде. — Мы самые хитрые сычи в мире!

— Да вы вообще не из Дальнего, а из Ближнего Леса! — возмутились белки-футболисты. Они окружили лужу и уставились на звезду всей командой. — Ежу понятно, что эта звезда — для нас. Потому что мы лучшие футболисты Дальнего Леса!

— Вообще-то, мне понятно, что только я заслуживаю звезду, — сообщил Ёж. — Потому что в Дальнем Лесу нет никого умнее меня. Никто из вас даже не знает, что делать с упавшей звездой. Вам это непонятно.

— А тебе чё, колючий, понятно, а-ы-ы? — завыл Волк. — Ты вообще кто такой? Ты недостоин даже блох выкусывать у меня из хвоста.

— А мне всё понятно, — с достоинством ответил Ёж, любуясь на своё отражение в звёздной воде. — Но я не стану ничего объяснять. Я выше этого.

— Именем закона я запрещаю трогать эту звезду. Приказываю всем отойти от лужи на десять шагов, — скомандовал Барсук Старший.

Звери неохотно выполнили приказ.

— Гриф Стервятник, — обратился Барсук к своему помощнику. — Изучи, пожалуйста, эту звезду. Возможно, на ней остались отпечатки чьих-то лап. Мы должны понять, кто её потерял, и вернуть владельцу.

Гриф Стервятник важно подошёл к луже, сунул клюв в воду — и застыл. Перья у него на хвосте встопорщились. Гриф широко раскинул крылья, как будто собирался взлететь, но никуда не полетел.

— Что с тобой, Гриф? — забеспокоился Барсук Старший.

— Я просто понял… — Гриф на секунду вытащил клюв из лужи. — Я только что понял, что я самый лучший специалист абсолютно во всём. Эта звезда полагается мне. И я, конечно же, должен быть назначен главным полицейским Дальнего Леса. Я, а не ты. Я — умная, смелая, гордая, мудрая, сильная птица. А ты — всего лишь жирный барсук.

— А вот это сейчас было обидно, — насупился Барсук Старший и тоже подошёл к луже. — Почему вам всем так понадобилась эта звезда? И почему, как только вы её видите, вы начинаете себя расхваливать?!

Барсук Старший наклонился над лужей, чтобы получше разглядеть звезду, и тут же зажмурился — её свет его ослепил.

«Ты — совершенство, Барсук… — запел у него в голове неизвестный, но восхитительный зверь, а может быть, птица, наподобие соловья. — Ты не жирный, ты солидный, и у тебя самая зверская логика!.. Открой глаза и посмотри на себя — ты прекрасен! Ты звезда, как и я!..»

Барсук Старший открыл глаза — ему очень захотелось убедиться, что он — звезда, и совсем не жирный. Но из лужи на него по-прежнему смотрел усталый барсук с лишним весом. А звезды на дне не было.

— Безобразие! — загалдели звери. — Гриф украл нашу звезду! Гриф Стервятник присвоил себе нашу награду!

Барсук Старший задрал голову и увидел, что в розоватом утреннем небе парит его друг и помощник Стервятник Гриф, а из клюва его исходит неземное сияние — потому что в клюве его зажата упавшая в лужу звезда.

— Немедленно верни звезду на место преступления! — закричал Барсук Старший. — Вернее, на место падения!

— Не верну! — отозвался Гриф, горделиво паря над Дальним Лесом. — Только я достоин этой звезды, потому что я сам — звезда!

* * *

— Теперь ты видишь, что ты наделал? — снова спросила сына Большая Медведица.

— Да, мама, — виновато прошептал Медвежонок, глядя вниз, на Дальний Лес.

— Как ты мог! — заревел Небесный Медведь и выдрал с корнем огромный небесный дуб. — Ты нарушил порядок в Дальнем Лесу!

Ударил гром, замелькали на небе сияющие молнии-корни.

— Прости-и-и, папа, — заплакал Небесный Медвежонок. — Я больше так не бу-у-уду-у!..

Пошёл дождь, который быстро перешёл в ливень с градом.

* * *

Дождь лил весь день, но звери Дальнего Леса не прятались в своих гнёздах и норах. Их больше не интересовала погода. В этот день звери, которые успели полюбоваться на звезду — а это были практически все звери Дальнего Леса, — перестали выполнять свои обязанности и принялись воплощать свои мечты.

— Я не собираюсь больше выгрызать игрушки из дерева! — сообщил Хорёк. — Я — звезда! Я достоин лучшего! Я лучше буду грызть вековые дубы и стрелять по шишкам!

— А я не буду варить капусту и кормить зайчат! — сказала Зайчиха. — Я лучше займусь спортом. Я самая лучшая бегунья Дальнего Леса, и сегодня я буду ставить новый рекорд! — И Зайчиха выскочила из норы под дождь и стала бегать по лесным тропинкам.

— А я не буду никого стричь! — завопил Стриж Парикмахер. — Я стриг! стриг! стриг вас всех каждый день, я лучший парикмахер Дальнего Леса, а вы мне даже не дали в награду звезду! Парикмахерская закрывается! Отныне я буду стричь только себя самого! Ходите лохматые и невычесанные, с колтунами!

— А я не буду больше соблюдать этот дурацкий закон о вегетарианстве, из-за которого я не могу есть то, что мне нравится! Я самая красивая лисичка в Дальнем Лесу, и мне не нужна диета! Я достойна всего самого вкусного! А самое вкусное — это зайцы! Сейчас я догоню Зайчиху и съем её! — И Лисичка бросилась за Зайчихой.

— Не догонишь! — запищала Зайчиха. — Это я звезда спорта, а не ты!

— Нет, это мы звёзды спорта! — заголосили белки-футболисты и тоже зачем-то бросились следом за Лисой и Зайчихой.

— А я больше не буду приносить вам на хвосте новости! — прокричала Сорока. — Это я-то? Лучшая сорока на свете-то? Я достойна лучшего! Я всегда мечтала полететь в космос!

— Ежу понятно, что нет никого хитрее, ловчее и ух-ухватистей, чем мы с братом! — заухали сычи. — Звезда — наша по праву. Ух, как мы отберём её сейчас у Грифа Стервятника, ух, как отберём! — И с этими словами сычи взмыли в воздух и принялись гоняться за Грифом, чтобы завладеть звездой.

На центральную поляну посыпались перья.

— А чего это они все так кричат, будто с ума посходили? — высунулся из своей норы слепой Крот.

— Это мне самому интересно, дружище, — пробормотал Барсук Старший. — Такое ощущение, что они все заболели. Схожу-ка я к Грачу Врачу и спрошу.

Клиника «Семейный Грач» располагалась в самой чаще леса. Солнце стояло уже высоко, когда Барсук Старший, пыхтя и отфыркиваясь, вошёл в кабинет своего друга Грача Врача.

— Скажи мне, Грач, ты считаешь себя лучшим врачом Дальнего Леса и звездой медицины? — с порога поинтересовался Барсук.

— Ну… Я, может быть, так и считаю, но с моей стороны было бы очень нескромно так говорить, — ответил Грач. — В нашей клинике есть и другие врачи, и им было бы обидно это услышать.

— Слава Небесным Медведям! — воскликнул Барсук Старший. — Хоть с тобой всё в порядке, Грач. И ещё с Кротом и, кажется, со мной. Остальные считают себя звёздами Дальнего Леса.

— Так-так-так… А в наш лес, случайно, не упала с неба звезда? — заинтересовался Грач Врач. — Я был занят сбором успокоительных ягод боярышника и всё пропустил.

— Именно что упала! — кивнул Барсук Старший. — Прямо в лужу на центральной поляне. Они все на неё смотрели. И я тоже взглянул краем глаза, но толком рассмотреть не успел, потому что звезду утащил прямо у меня из-под носа мой помощник Гриф Стервятник.

— Так-так-так… Значит, ты не успел её разглядеть. Крот слепой, поэтому не увидел звезду. А меня вообще не было на поляне. Остальные, к сожалению, заразились и заболели.

— Чем заболели? — нахмурился Барсук Старший.

— Звёздной болезнью. Это такая болезнь, когда зверю кажется, что он — самый лучший, а остальные недостойны даже того, чтобы вычёсывать ему блох.

— Точно! Волк что-то такое говорил про блох. Это лечится?

— Лечится, — кивнул Грач. — Полным и окончательным удалением звезды. Её нужно вернуть тому, кому она на самом деле принадлежит.

— Когда я был барсучонком, моя мама-барсучиха рассказывала мне, что все звёзды принадлежат Небесным Медведям. Но ведь мы с тобой реалисты и не верим в сказки про Небесных Медведей? — неуверенно произнёс Барсук Старший.

— Ну… мне трудно верить в то, что я никогда не видел, — согласился Грач. — Вот если бы было какое-то доказательство их существования, если бы…

— Слушай, Грач, — перебил Барсук. — У этой звезды был очень специфический запах. Я заметил, когда наклонился над лужей. Звезда пахла чем-то горелым. Но это был не такой запах, как когда пережарил личинок. Это был такой запах… Такой запах, как если бы сгорел корневизор. Представляешь, ты смотришь по корневизору футбольный матч «Белки против Енотов», и тут он вдруг загорается и — бдыщ!

— Ты к чему это, Барсук Старший? — с подозрением спросил Грач Врач. — Ты сам-то точно здоров?

— Я к тому, что в твоём кабинете пахнет очень похоже. — Барсук Старший потянул носом воздух.

— Ты хочешь сказать, что Гриф выплюнул звезду и она упала сюда?

— Нет, тогда здесь всё бы сияло, а мы бы с тобой доказывали друг другу, что мы — самые лучшие. Это что-то другое, но оно тоже упало с неба… Вероятно, залетело через распахнутое окно… — Барсук Старший, принюхиваясь, залез под стол Грача Врача. — Вот! Нашёл! — Он вылез из-под стола, победоносно размахивая сухим кленовым листом.

— Это же просто лист, — разочарованно сказал Грач. — Он упал с клёна, а не с неба.

— А вот и нет! Этот лист побывал на небе! — Барсук Старший продемонстрировал Грачу Врачу процарапанную когтем надпись:

«Пришлите мне игрушку. Я тут совсем один. Мне не с кем играть. Вам нельзя меня видеть, но я есть.

Небесный Медвежонок».

— Мать моя курица! — всплеснул крыльями Грач Врач. — Значит, Небесные Медведи и правда существуют. И это их звезда.

— Но они не могут её забрать, потому что обычным зверям нельзя их видеть, — подытожил Барсук. — А звезда такая яркая, что Небесного Медведя заметят даже ночью, если он к ней приблизится.

— Что же делать?

— Я, кажется, кое-что придумал, — пробормотал Барсук Старший.

— Значит, так, Сорока, — деловито сказал Барсук. — У меня для тебя задание.

— Я больше не собираюсь носить новости на хвосте! — огрызнулась Сорока. — Я достойна лучшего! Я хочу в космос!

— Именно так, Сорока. Я как раз хочу отправить тебя в космос. Как ты думаешь, справишься?

— А то-то-то как же? Конечно, справлюсь! Ведь я-то — лучшая!

— А если у тебя на хвосте будет висеть Крот — всё равно справишься?

— Я же лучшая! Конечно, я справлюсь!

— Вот и славно. Тогда слушай внимательно. Видишь, в небе братья-сычи, кукушка, Стриж Парикмахер и Гриф Стервятник дерутся за звезду?

— Ещё бы не видеть! Звезда-то вон какая яркая!

— Я сейчас посажу тебе на хвост Крота, и вы вместе подниметесь в небо. Крот слепой — он звезду не видит. Но лапы у него очень цепкие. Когда ты поравняешься со звездой, у кого бы она ни была — у сычей, у Грифа, у Стрижа или у кукушки, — немедленно кричи Кроту: «Звезда тут!» И Крот её схватит.

— И сразу отдаст мне? — с надеждой спросила Сорока.

— Ну… не сразу, — уклончиво сказал Барсук Старший. — Сначала вы с Кротом сгоняете в космос… А теперь слушай задание ты, Крот. — И Барсук Старший что-то зашептал Кроту в ухо, а потом сунул ему в карман деревянного медведика, которого Хорёк когда-то выгрыз для своих внуков.

— Но это же игрушка маленьких хорёчков! — удивлённо ощупал фигурку Крот.

— А хорёчки сказали, что она им больше не нужна, потому что они достойны лучшего, — ответил Барсук. — Ну, вперёд! — скомандовал он, и Сорока взмыла в воздух с Кротом на хвосте.

* * *

Большая Медведица как раз пыталась уложить Медвежонка на дневной сон и раз за разом накрывала его облачным одеялом, а он раз за разом раскрывался, потому что ненавидел спать днём, когда она вдруг заметила в небе птицу. У птицы на хвосте болтался какой-то сияющий зверь. Птица — это была Сорока, но Большая Медведица не разбиралась в птичьих видах — парила пока ещё значительно ниже того места, где располагалась Небесная Нора, но явно пыталась подняться как можно выше и уже поравнялась с большим тёмным облаком, служившим Небесным Медведям погребом, где они хранили небесный картофель. Птице явно было тяжело тащить на хвосте прицепившегося к ней лесного зверя, поэтому она присела на крышу погреба отдохнуть.

— О ужас! — воскликнула Медведица. — Эти звери совсем сошли с ума! Если они нас увидят, небесный свод упадёт на землю! И тогда нам всем конец!

— Где звери, которые сошли с ума? Где, где они? — Небесный Медвежонок вскочил и возбуждённо запрыгал на облачном матрасе.

— Немедленно ложись! — взревел Небесный Медведь, а Медведице сказал: — Не волнуйся, я сейчас всё решу.

Он набрал полную грудь воздуха, а потом дунул — и всё вокруг заволоклось плотным белым туманом.

— Они испугаются и вернутся вниз, — сказал Небесный Медведь. — Никто не любит блуждать в тумане.

* * *

— Как страшно-то! — прошептала Сорока. — И не видно-то ничего в этом космосе!

— А ты оставь меня на туче, Сорока, а сама лети вниз.

— А как же звезда? Мне ведь полагается звезда за полёт в космос?

— Конечно, Сорока. Барсук Старший наградит тебя звездой.

— Когда?

— Я думаю, завтра. Соберёт всех зверей — и торжественно вручит тебе звезду.

— А ты чего будешь тут делать-то, один-то, на туче?

— У меня тут небольшое задание, Сорока.

— Но тебя-то звездой-то не наградят? — Сорока подозрительно щёлкнула клювом. — Только меня одну, так?

— Не волнуйся. Только тебя.

* * *

Когда туман рассеялся, Небесные Медведи осторожно высунулись из норы. Странный зверь, от которого исходило сияние, по-прежнему сидел на туче. А вот странная птица улетела.

— Эй, Медведи! Я Крот! — закричал зверь. — Я совершенно слепой! Поэтому я не могу вас увидеть! Идите сюда! Я принёс вам вашу звезду! — Он вытащил из кармана звезду. — А ещё я принёс вашему Небесному Медвежонку игрушку!

— Слепой зверь! — восторженно завопил Медвежонок и прыгнул к Кроту на тучу. — Слепой зверь! Ты будешь со мной играть?

До самого вечера, пока Медведица пришивала звезду к небесному своду, Крот играл с Небесным Медвежонком в прятки. Медвежонок прятался, а Крот его находил, хоть и был слепым, потому что у Крота был очень хороший нюх, и он чуял запах Небесного Медвежонка. Медвежонок пах мёдом, молоком небесных коров и весенним дождём, а ещё почему-то немножко чем-то горелым. А потом они ещё поиграли с деревянным медведиком и метеоритами. Деревянный медведик как будто был Небесным Медвежонком, а метеориты как будто были зверями Дальнего Леса.

Когда настала ночь, Небесный Медведь временно выключил и луну, и звёзды, занавесил всё небо тяжёлыми тучами и в полной темноте спустил Крота в Дальний Лес. Он посадил Крота на верхушку высокого дуба и на прощанье сказал:

— Спасибо, что вернул нам звезду, слепой зверь. Прилетай к нам иногда играть с нашим Медвежонком. Ему очень не хватает общения.

— Хорошо, — сказал Крот и помахал Медведю на прощанье. Он не видел, что тот уже скрылся в небе.

* * *

— А Крот не упал с дуба? — забеспокоился Барсукотик.

— Нет, сынок, — ответил Барсук. — Он просидел на дубе всю ночь, а утром мы с белками-футболистами и Грачом Врачом его сняли. Ну всё, теперь спать. — Барсук Старший подоткнул моховое одеяло.

— А как же Сорока? Её, получается, не наградили звездой?

— Ну почему же не наградили? Очень даже наградили. Хорошей еловой звездой почёта за героизм. Звезду выстругал Хорёк.

— А все звери сразу выздоровели от звёздной болезни?

— Практически сразу. Уже на следующий день они чувствовали себя хорошо. Но Грач Врач на всякий случай ещё неделю лечил их ягодками боярышника.

— А Крот потом ещё приходил к Небесному Медвежонку на небо? — не унимался Барсукотик. — Он с ним ещё играл?

— А вот этого я не знаю, — ответил Барсук Старший, то ли потому, что правда не знал, то ли чтобы прекратились расспросы. — Об этом ты лучше спроси самого Крота. Но только завтра. А сейчас спать, сынок.

— А Барсук Старший из этой истории — это ведь ты и есть, да, папа? — спросил Барсукотик и широко зевнул, показав острые белые зубки, которые он никогда не забывал чистить перед сном.

— Я и есть, — кивнул Барсук Старший и выключил светляков.

— Пап, а я — барсучок? — раздался голос Барсукотика из темноты. — А то некоторые звери говорят, что я котик, но это же неправда, да, папа?

— Понимаешь, сынок… — начал было Барсук Старший, но тут же умолк. Барсукотик мирно посапывал в кроватке, свернувшись калачиком. Две барсучьи полоски, которые Барсукотик рисовал себе на мордочке каждое утро, сейчас почти стёрлись. Глаза его были закрыты, а усики и кончик хвоста чуть подрагивали. Барсукотик спал и видел сны. Можно было не отвечать на его вопрос.

Легенда о Сыче и Барсуке

— Не хочу мыться перед сном! Вода мокрая и холодная! — Шерсть у Барсукотика встала дыбом, и он сделался похож на меховой шар.

— Тогда просто умойся лапкой, сынок, — миролюбиво посоветовал Барсук Старший.

— Не хочу умываться лапкой! Моя лапка устала! — Барсукотик капризно потряс правой лапкой.

— Ну, другой лапкой.

— И другая устала! — заверещал Барсукотик и даже выпустил когти, чтобы показать, насколько устали его обе лапки.

— Тогда я тебя умою? — предложил Барсук Старший.

— Ну уж нет! Я не маленький барсучок, чтобы меня умывали!

— А ты сейчас вообще не барсучок, — спокойно сказал Барсук Старший.

— Как не барсучок? — Барсукотику стало не по себе. — А кто же я сейчас? Котик?

— Сейчас ты сычик, — ответил Барсук. — В тебе явно говорит сыч.

— Как это — во мне говорит сыч? — Глаза Барсукотика стали огромными и круглыми, как две жёлтые луны.

— Давай-ка, сынок, умойся. А когда ты ляжешь в постель, я расскажу тебе историю про Барсука и Сыча, и ты всё поймёшь.

— Хорошо, — пискнул Барсукотик и принялся быстро умываться обеими лапками.

* * *

Давным-давно, в начале времён, Небесный Медведь сотворил Дальний Лес. В лесу были ёлки, берёзы, дубы, осины, сосны, кусты, лопухи, трава, цветы, ягоды, бабочки и медоносные пчёлы. А ещё небольшой ручей и очень много шишек.

— Вроде бы всё хорошо, но чего-то не хватает в этом лесу, — задумчиво сказал Небесный Медведь своей жене Большой Медведице.

Большая Медведица внимательно оглядела сверху Дальний Лес и ответила:

— Не хватает зверей.

— Но я же придумал и сотворил пчёл, — ответил Медведь. — Они делают мёд. Зачем там кто-то ещё?

— Твои пчёлы живут строго по расписанию. У них всегда одно и то же: изготовление сот, сбор нектара, производство мёда. Ты их скучно придумал.

— Тогда давай я сотру их с лица земли?

— Нет, не надо. Мёд-то у них получается вкусный. Просто нужно придумать и сотворить других зверей. Для разнообразия.

— Хорошо. Я сейчас сотворю медведя.

— Дорогой, ну это тоже немножко скучно. Получается, у нас наверху медведи, то есть мы, и внизу тоже медведи. Я хотела бы видеть каких-то новых зверей. Медведей тоже можешь сотворить, но потом, через пару недель.

— Я не могу придумать никаких новых зверей, — насупился Небесный Медведь. — И вообще, я очень устал. Я сотворил целый лес.

— А ты попроси нашего медвежонка тебе помочь, — предложила Большая Медведица. — Пусть он придумает и слепит из тучек зверей, а ты создашь их в Дальнем Лесу по облачному образцу.

— Отличная мысль! — обрадовался Небесный Медведь. — Только у меня нет сил создавать много зверей. Я готов создать одного. Сынок, придумай, пожалуйста, одного зверя для Дальнего Леса.

— А можно, пожалуйста, двух зверей? — спросил Медвежонок.

— Ну вот, опять ты торгуешься.

— Но, папа, одному зверю будет очень скучно и одиноко!

— Ладно, так уж и быть. Слепи двух.

— Ура! — обрадовался Небесный Медвежонок. — Я быстренько!

Через полчаса две поделки были готовы.

— Это — барсучок, — Небесный Медвежонок указал на первого зверя.

Лапы зверя были сделаны из чёрного грозового облака, тушка — из серого, а голова — из белого.

— Только я его сейчас чуть-чуть подправлю! — Небесный Медвежонок взял свой астероидный фломастер и нарисовал на белой облачной голове барсучка две чёрные полоски, тянувшиеся от носа к ушам. — Вот теперь барсучок готов.

— Какой хороший зверь у тебя получился, малыш, — похвалила сына Большая Медведица.

— А это кто такой? — Небесный Медведь указал на второго зверя, слепленного из серого с белыми пятнышками облака.

У зверя имелись крылья, круглые жёлтые и очень возмущённые глаза из горящих осколков кометы и крючковатый клюв из сосновой ветки, за которой Медвежонок специально сгонял в Дальний Лес.

— Это — сыч, — ответил Небесный Медвежонок. — Смотрите, у него ещё голова полностью поворачивается. — И он крутанул голову облачного сыча так, что она сделала полный круг, и клюв сначала оказался сзади, а потом снова спереди.

— А она не отвалится? — с сомнением уточнил Небесный Медведь.

— Нет. Это же сыч.

— Какой-то он недовольный, — сказала Большая Медведица. — Может, сделать его повеселее?

— Ну уж нет! Сыч должен быть недовольным.

— Пусть будет так, — согласился Небесный Медведь. — Я создам сыча с противным характером. Он будет всегда невыспавшимся, обиженным, возмущённым, сварливым и раздражённым. И ещё пыльным. С его крыльев будет сыпаться пыль.

— То есть это будет очень злой сыч? — уточнил Небесный Медвежонок.

— Ну, не то чтобы прямо злой. Просто недовольный. Как ты и хотел.

— Хорошо, — согласился Медвежонок.

И Небесный Медведь немедленно создал в Дальнем Лесу первого в мире сыча.

— Ух, какой мерзкий зелёный лес меня окружает! — возмущённо завопил Сыч, как только открыл свои круглые жёлтые глаза и высунулся из дупла. — Неужели нельзя было сделать траву и листья нормального цвета, серого или чёрного? Ух, как я недоволен! И вообще, разве я просил меня создавать, да ещё в таком дурацком, бессмысленном месте? Я подаю жалобу! Кто вообще всё это придумал?

— Это я, Небесный Медведь, всё это придумал, — растерянно ответил Небесный Медведь.

— И ещё я! — пропищал Небесный Медвежонок.

— Ух, я должен немедленно заглянуть в ваши бесстыжие глаза! — Сыч взмыл в небеса.

— Не хочу, чтобы эта склочная птица заглядывала в мои бесстыжие глаза и вообще меня видела, — испугался Небесный Медведь.

— И я не хочу! — поддакнул Медвежонок.

— И я тоже, дорогой, — кивнула Большая Медведица, наблюдая, как пыль сыплется с крыльев Сыча при каждом взмахе. — Издай, пожалуйста, какой-нибудь мудрый небесный закон, который нас полностью обезопасит.

— Издаю закон! — пробасил Небесный Медведь. — Звери Дальнего Леса никогда не должны видеть Небесных Медведей! Если этот закон будет нарушен, небесный свод упадёт прямо на лес, и тогда всем крышка!

— Ух ты, ах ты, закон он издал! — возмущённо заухал Сыч, но всё-таки спустился обратно в лес и уселся на верхушку сосны. — Любой закон можно отменить!

— Издаю закон, который гласит, что Небесные Законы не могут отменить даже боги! — проревел в ответ Небесный Медведь.

— Ух ты, вот ты и попался на крючок закона! — Сыч злорадно захохотал. — Теперь весь Дальний Лес в моём полном распоряжении! Вы больше не сможете сюда спускаться, Небесные Медведи, потому что я вас увижу, и вам тогда крышка!

— Я имел в виду, крышка — всем, кто в лесу, а не на небе! — проревел Небесный Медведь.

— Ух, мало ли, что ты имел в виду! Закон есть закон, и там сказано — всем, а все — это все! И в лесу, и на небе!

— Какое мерзкое создание, — расстроился Небесный Медведь. — И зачем я только его сотворил. Теперь в мой собственный Дальний Лес за моим собственным мёдом мне придётся спускаться тайком, в темноте! Больше не буду никого создавать!

— Пап, а как же барсучок? — заныл Небесный Медвежонок. — Ты обещал создать ещё барсучка!

— Ну нет уж, хватит с меня Сыча. Барсука я создавать не хочу.

— Но, папа, барсучок же будет совсем другой! Он будет не похож на сыча! Он будет весёлый, добрый, отзывчивый, любопытный и дружелюбный! Маленький, безобидненький барсучок! Пожалуйста, папа!

— Ну хорошо, так и быть. Создам барсучка. Пусть он будет полной противоположностью сычу.

И Небесный Медведь создал Барсучка.

— Какой красивый лес! — воскликнул Барсучок, как только высунул свой полосатый нос из норы. — И как тут интересно! Сейчас же пойду всё исследовать и искать друзей!

— Ух, нет тут ничего интересного и красивого! — заухал с сосны Сыч, замахал крыльями и взметнул облако пыли.

— Ну как же нет? — удивился Барсучок. — Сосна красивая. А ты интересный. — Барсучок чихнул от пыли.

— То есть я, получается, некрасивый? — возмутился Сыч.

— Я не это хотел сказать…

— И по какому праву ты здесь чихаешь?

— Но мне просто пыль попала в нос, и я…

— Если ты больной зверь, сиди в своей норе и никуда не высовывайся, нечего меня заражать.

— Я не больной, не бойся! — Барсучок протёр носик лопухом. — Давай с тобой дружить?

— Ух-ух, что значит «не бойся»? — Сыч развернулся к Барсучку задом, но голову на шее закрутил так, что клюв всё равно смотрел прямо на Барсучка. — Ты хочешь сказать, что я трус? Я не собираюсь дружить с тем, кто меня обижает!

— Но я… — начал Барсучок.

— Разговор окончен! — Взметнув ещё одно облако пыли, Сыч слетел с сосны и забился в своё дупло.

Весь день Сыч сидел в дупле, надувшись и нахохлившись, а Барсучок исследовал Дальний Лес. Ему всё нравилось. Нравилось рыть ароматную, пахнувшую хвоей землю. Нравилось выгрызать личинок из трухлявого пня. Нравилось валяться в траве и подставлять солнцу то животик, то спинку. Единственное, что ему не нравилось, — это отсутствие друзей. Кроме него и Сыча в лесу никого больше не было.

«Нужно помириться с Сычом, — решил Барсучок. — Угощу-ка я его вкусным травяным чаем».

И Барсучок принялся собирать мяту, ромашку и другие травы.

— …Что это за гадость? — скривился Сыч, когда Барсучок засунул ему в дупло берестяную кружку с ароматным травяным чаем.

— Это чай. Можно мне войти?

— Так и быть, заходи, — милостиво разрешил Сыч и отхлебнул из кружки.

— Вот спасибо! Как я рад, что мы подружились! — Барсучок забрался в пыльное дупло к Сычу со своей кружкой. — Теперь мы будем каждый вечер мирно пить чай.

Барсучок чихнул.

— А где печеньки? — раздражённо спросил Сыч.

— Что?..

— Печеньки! Или яблочный пирог к чаю! Разве можно приходить в гости с пустыми лапами?! Как не стыдно! Никакой совести нет у зверя! Уходи отсюда! — Сыч вышвырнул Барсучка из дупла, а потом выплеснул чай из обеих кружек.

— Почему ты не хочешь со мной дружить? — пропищал маленький безобидненький Барсучок и заплакал.

Небесный Медвежонок, наблюдавший за Сычом и Барсучком сверху, тоже заплакал. В Дальнем Лесу заморосил дождь.

— Бедный Барсучок! — всхлипывал Медвежонок.

— Нет, так не пойдёт, — сказала Большая Медведица. — Эти постоянные ссоры Барсучка и Сыча, эта несправедливость травмирует нашего малыша.

— Что же делать? Разразить Сыча громом? — охотно предложил Небесный Медведь, которому Сыч уже успел страшно надоесть.

— Не надо разить громом сычика! — Небесный Медвежонок зарыдал ещё сильнее, и дождь в Дальнем Лесу перешёл в ливень. — Бедный сычик! Он не виноват, что мы его таким создали!

— Медвежонок прав, — сказала Большая Медведица. — Сыч противный, но он не виноват.

— Так что же делать? — спросил Небесный Медведь.

— Перестать лениться и создать других зверей в Дальнем Лесу. Много зверей. Чтобы Барсучку было с кем дружить, кроме Сыча, а Сычу чтобы было на ком срывать раздражение, кроме Барсучка.

— И это что же, мне придётся придумывать каждому зверю цвет, размер и характер?

— Ну, с цветом и размером зверей тебе поможет наш Медвежонок. А с характерами предлагаю поступить так: пусть в каждом звере всегда как будто бы борются невидимые барсучок и сыч.

— Имеется в виду, пусть в каждом звере борются добро и зло?

— Нет, папа, не добро и зло, а весёленький, безобидненький барсучок и вредный, обидчивый сыч, — вклинился в разговор Медвежонок.

— И в каждом звере пусть побеждает то один, то другой, — кивнула Большая Медведица. — В ком-то пусть чаще побеждает барсучок, и этот зверь в основном будет весёлым и дружелюбным. А в ком-то — сыч. И зверь тогда будет страшно всем недоволен. Но пусть у каждого зверя иногда наступает такой момент, когда внутренние сыч и барсук перестают пререкаться и ссориться, а просто мирно пьют чай. Ведь должен же зверь хоть иногда быть в мире с самим собой.

— А почему бы мне просто не выдать всем зверям Дальнего Леса дружелюбный и лёгкий барсучковый характер?

— Потому что тогда будет очень скучно, дорогой, — сказала Большая Медведица.

— Понял, — кивнул Небесный Медведь.

Целую неделю они всей своей небесной семьёй придумывали и создавали зверей Дальнего Леса: лисичек и белок, волков и медведей (медведей было создать проще всего), кротов и хорьков, ежей и лягушек, енотов и зайцев, грачей и стрижей, ворон и сорок, воробьёв и синичек и ещё много-много кого.

С тех пор прошли столетья. Тех древних, первобытных зверей давно уже нет, но их потомки — детёныши детёнышей их детёнышей — по-прежнему населяют Дальний Лес. И в каждом звере по-прежнему побеждает то безобидненький барсучок, то обидчивый сыч. А иногда они просто садятся и мирно пьют чай.

* * *

— Я не хочу, чтобы во мне побеждал Сыч, — пробормотал Барсукотик, засыпая. — Я хочу быть Барсучком. Ведь я барсучок, да, папа?

— Сейчас да, — улыбнулся Барсук Старший и выключил светляков. — Сейчас ты маленький, безобидненький барсучок.

Баллада о бешеном хомяке

— Расскажи мне сказку! — Барсукотик уютно свернулся калачиком под моховым одеялом и приготовился слушать.

— Хорошо, сынок. Только сегодня сказка будет особенная. В стихах.

Барсук Старший уселся рядом, держа в лапах берестяную книгу с изображением чёрно-бурого с проседью лиса на обложке. Лис высовывался из-за ёлки и смотрел на Барсукотика мудрыми и слегка голодными янтарными глазами.

— Ой, а кто это? — спросил Барсукотик.

— Это Лисандр Опушкин. Дичайший лесной поэт. И сегодня я прочту тебе его «Балладу о бешеном хомяке».

— Почему бешеном? — Барсукотик на всякий случай прижал ушки к голове.

— Вот послушаешь — и узнаешь.

* * *

Жил да был богач хомяк,

Убеждённый холостяк.

Но однажды на прогулке

В Сырнохлебном переулке

Самку дивную одну

Встретил — и пошёл ко дну.

«О, любовь моя, кто ты,

Гений зверской красоты?

Ты свежа, как лист капусты,

Без тебя мне будет пусто

В золотой моей норе,

Стань женой моей скорей!»

Молвит самка хомяку:

«Ты, хомяк, совсем ку-ку!

У тебя обвисли щёки,

Ты горбатый, кособокий,

Я ж прекрасна и легка.

Не пойду за старика!»

«Хоть я стар для хомяка,

Знай, любовь моя крепка!

Будь моей, краса-хомячка,

В горе, в радости и в спячке,

Не гони меня взашей,

У меня полно шишей».

«Что ж, богатенький хомяк,

Мы с тобой поступим так:

Коль решил на мне жениться,

Молоко чудесной птицы

Ты обязан отыскать,

Чтобы снова юным стать».

Тут хомяк сказал: «Угу» —

И призвал к себе слугу,

Приказал: «Давай-ка в путь-ка,

Птичье молоко добудь-ка

И доставь сюда, слуга,

Быстролётна пустельга!»

И сказала пустельга:

«Ты не знаешь ни фига.

Молоком чудесной птицы

До безумия напиться

Можно с капельки одной,

Хомячок ты мой родной».

Пустельге хомяк в лицо

Рассмеялся: «Для птенцов

Эти сказки, эта дичь и

Эти верованья птичьи».

И взлетела пустельга

В путь, к заморским берегам.

Долго, коротко ль пришлось

Пустельге решать вопрос,

В общем, удалось разжиться

Молоком чудесной птицы,

С ним вернулась пустельга,

Хомяковая слуга.

Выпив птичье молоко,

Хом подпрыгнул высоко,

Трижды перекувырнулся,

Страшным монстром обернулся:

Морда — бешеный оскал.

Зарычал и поскакал.

Он когтями потрясал,

Он стволы дубов кусал!

Сильным стал и распушился,

Но рассудка он лишился.

И кукушку, и сыча

Изодрал он, хохоча…

И взмолилось всё зверьё:

«Помогите! Жрут живьём!

Гибнут юными до срока

И кукушки, и сороки,

Воробьи, грачи, стрижи,

Волки, во́роны, ежи,

Зайцы, лисы и кроты.

Гений зверской красоты,

Пышномехая хомячка

Впала в шоковую спячку».

Стонет, плачет стар и млад:

«Прочь, хомяк! Иди в свой ад!»

Грозной молнией с небес

То ли ангел, то ли бес —

Ослепительная птица

Поспешила к ним спуститься.

Монстра в темя клювом — тюк!

И свалился он, как тюк.

Трижды клюнув хомяка,

Птица взмыла в облака.

Глядь — и вновь обвисли щёки,

И горбатый, кособокий,

Бездыханный Хом лежит.

На ветру лишь ус дрожит.

Ликованью нет конца:

Схоронили мертвеца.

Только с той поры по лесу

Бродит призрак бестелесный:

Птицу он не смог простить,

Хочет птице отомстить.

Вот крадётся он, как тать,

Чтобы птицу ощипать,

Зазевавшаяся птица

Оперения лишится

И умолкнет на века,

Встретив призрак хомяка…

…«Эй, хомяк, ты что лежишь,

Усом на ветру дрожишь?

Неужели сдох?» — Хомячка

разрыдалась. «Нет, я в спячку

Ненадолго впал, пардон.

Мне приснился страшный сон.

Что отправил я слугу,

Быстролётну пустельгу,

Молоко чудесной птицы

Мне добыть. Я так жениться

На тебе мечтал, Хома,

Что вообще сошёл с ума.

Я стволы дубов кусал!

Я перо сыча кромсал!

Сильным стал и распушился,

Только жизни я лишился.

На поминках два сыча

Танцевали ча-ча-ча!..»

«О, не верь сим страшным снам,

Хомячок, ты нужен нам,

Мне и нашему потомству,

Ты не старый и не толстый,

Пошутила я, любя,

Выйду замуж за тебя!»

И пошли они в нору,

И на свадебном пиру

Ча-ча-ча сычи плясали,

В воздух пёрышки бросали,

Обнимали хомяков

И дарили им морковь.

И с тех пор богач хомяк,

Убеждённый холостяк,

С хомячихой проживает

И богатство наживает

В окруженье милых чад —

Трёх десятков хомячат.

* * *

— А птичье молоко было вкусное? — спросил Барсукотик.

— Не знаю, сынок. Я его никогда не пробовал.

— А я бы хотел попробовать птичье молоко.

— И стать бешеным Барсукотом?

— Нет, не бешеным. Я бы его не пил, а только чуть-чуть лизнул язычком, чтобы узнать, какое оно на вкус. Ты можешь мне завтра его принести?

— Не могу, Барсукот. Птичье молоко очень редкое. Оно упоминается в некоторых зверских легендах и сказках, но лично я никогда в жизни его не встречал. Может быть, его вообще нет в природе.

— Как это вообще нет? Наш дичайший лесной поэт не стал бы нам врать.

— Тебе понравились стихи Опушкина?

— Да, папа. Когда я вырасту, я тоже стану диким поэтом. И буду писать стихи. Как Лисандр Опушкин.

— А я думал, ты хочешь стать Барсуком Полиции Дальнего Леса, как я.

— Конечно, хочу. И стану. Днём я буду ловить преступников, а по вечерам писать дикие стихи. Договорились?

— Договорились, сынок.

Сказка Ближнего Леса

Ближний Лес граничит с дальним, граница проходит по руслу ручья. В отличие от ухоженного Дальнего Леса, этот лес густой и непролазный, расположен в низине, местность сильно заболочена, здесь много коряг, сухих сучьев, дикого кустарника и бурьяна. Законов как таковых нет, а те, что есть, соблюдаются плохо. В Ближнем Лесу в основном проживают звери, сбежавшие из других лесов. Среди них много отъявленных бандитов и хищников.

Охота на Крылуха

— Вы почистили свои пёрышки перед сном? — сычиха Чуга строго посмотрела на своих сычиков-близнецов Чака и Уга.

— Нет! — хором ответили птенцы.

— Почему? — вытаращилась Чуга.

— Если чистить пёрышки каждый день, полезный слой пыли сотрётся, и мы можем простудиться.

— Правильно, птенцы. — Чуга удовлетворённо кивнула крючковатым клювом. — Что ж, настало время спеть перед сном нашу сычовую народную песнь.

— Опять песнь! — недовольно нахохлился сычик Чак.

— Мы хотим сказку! — захныкал сычик Уг. — Всем нормальным детёнышам нормальные родители рассказывают перед сном сказки!

— А мы, что ли, ненормальные? — Чуга возмущённо передёрнула крыльями, взметнув в дупле облако пыли.

— Мы ненормальные! — хором запищали близнецы. — В зверском садике детёныши говорят, что все нормальные звери живут в Дальнем Лесу! А в Ближнем живут только беглые воры, бандиты и хищники!

— А вы меньше слушайте детёнышей в зверском садике.

— Но они говорят…

— Ух, а вы им скажите, что они вылупились невысиженными и ничего не соображают. Или просто заклюйте их, чтобы они вас боялись.

— В зверском садике запрещают клеваться, мама, — сказал сычик Уг.

— Ух, какое безобразие! Я прямо завтра туда полечу и устрою скандал, — возмутилась Чуга.

— А мы правда бандиты, да, мама? — спросил сычик Чак. — Мы нарушаем законы?

— Ух, какая чушь! Мы не бандиты, а гордые, умные и свободные птицы! Мы соблюдаем только такие законы, которые нравятся нам!

— А правда, что когда-то сычи жили в Дальнем Лесу, как все?

— Правда, птенчики. Но это было очень давно. Наш далёкий предок, пра-пра-пра-пра-пра-прасыч по имени Ыч, ушёл сюда из Дальнего Леса.

— Зачем?

— Чтобы охотиться на Крылатого Зайца.

— Ух ты, ух ты! Расскажи нам про пра-пра-прасыча и Крылатого Зайца! — хором завопили сычики Уг и Чак. — Расскажи, а то мы будем ухать всю ночь!

— Так и быть. — Сычиха Чуга накрыла каждого из сыновей тяжёлым пыльным крылом. — Слушайте.

* * *

Когда-то Ближний Лес был не лесом, а полем — с землёй, золотистой, как мёд. В той земле росла дикая, сочная, сладкая, как дыня, морковь сорта «медовая». И все звери Дальнего Леса ходили в Ближнее Поле и собирали морковь, а она вызревала круглый год.

Говорят, Небесные Медведи придумали и создали Ближнее Поле специально, чтобы у зверей никогда не кончалась еда, и они бы не ели друг друга, а ели морковь, даже если наступила зима.

А выращивал медовую морковь златоухий заяц Крылух. Раньше многие звери летали, не только птицы. У Крылуха на ушах росли большие маховые перья, и он летал, размахивая ушами как крыльями.

Все звери Дальнего Леса любили сладкую морковь, кроме сыча Ыча. Сыч Ыч интересовался только хозяином моркови, Крылухом. Потому что сыч знал, что золотые перья на ушах Крылуха волшебные. Если выдернуть такое перо, загадать желание, а потом произнести заклятье «Ух-ух, исполняй желанье, Крылух!» и воткнуть перо себе в спину, желание сбудется.

Однажды сыч Ыч прилетел на Ближнее Поле, улёгся на золотистую землю среди морковной ботвы и принялся ухать, стонать и кричать:

— Ух, я несчастная, голодная птица! Ух-ух, как мне хочется есть!

Заяц Крылух, паривший над полем, ответил с неба:

— Угощайся, голодная птица! Выдёргивай любую морковку, и она будет сладкой, как мёд!

— Я не люблю сладкое… — начал было сыч, но вовремя осёкся. — То есть, я хотел сказать, я не могу ничего выдёргивать, у меня сломан клюв!

— Бедная птичка! — пожалел Ыча Крылух. — Я тебе помогу. Сейчас я к тебе спущусь, выдерну морковку, прожую и засуну тебе морковное пюре прямо в клюв. Хорошо?

— Ух, хорошо! — отозвался хитрый сыч Ыч.

Когда Крылух опустился на землю и принялся выдёргивать для Ыча морковку, сыч разинул свой острый крючковатый клюв, который, конечно же, не был сломан, и вырвал из уха Крылуха золотое перо.

— Ух-ух, Крылух! — завопил сыч Ыч. — Хочу, чтобы ты себя связал крепко-крепко.

— Зачем? — Крылух посмотрел на сыча удивлёнными голубыми глазами. — Я же спустился, чтобы тебе помочь…

— Ух-ух, исполняй желанье, Крылух!

С этими словами сыч воткнул золотое перо себе в спину.

Крылух не мог сопротивляться заклятью. Как только сыч воткнул в себя перо, морковная ботва сплелась в прочные зелёные верёвки, которые крепко-накрепко обвились вокруг Крылуха.

— А теперь пусть посреди поля вырастет большое, кривое, сухое дерево с чёрным дуплом. — И сыч вырвал у Крылуха ещё одно золотое перо.

— Но ведь моё поле такое красивое! — огорчился Крылух. — Кривое сухое дерево с чёрным дуплом испортит красоту. А корни дерева могут проткнуть морковки.

— Нет ничего красивого в этом дурацком поле! — сварливо ответил сыч. — Вот кривое сухое дерево — это я понимаю, красиво! А в чёрном дупле я буду жить. Теперь это не твоё, а моё поле. И вообще, с какой стати я должен тебе объяснять. Ух-ух, исполняй желанье, Крылух! — И сыч воткнул себе в спину второе Крылушье перо.

В тот же миг посреди поля вырос кривой сухой дуб с зияющим чёрным дуплом. Морковная ботва потускнела и увяла. Сыч Ыч с довольным видом вырвал у Крылуха ещё одно перо, взлетел на дерево, осмотрел дупло, уселся на кривой сук и сказал:

— Теперь хочу, чтобы эта дурацкая морковка исчезла. Терпеть её не могу.

— Это поле кормит зверей Дальнего Леса круглый год. Неужели ты хочешь их всех лишить пищи холодной зимой только потому, что не любишь морковь?

— Мне плевать на зверей Дальнего Леса. Ух-ух, исполняй желанье, Крылух! — Сыч Ыч воткнул себе в спину третье перо.

Морковь исчезла с поля. Осталась только голая земля и кривое сухое дерево.

— На моём правом ухе было три маховых пера, — тихо сказал Крылух. — Ты вырвал их все. Но на левом ухе у меня осталось ещё три пера. Отпусти меня, сыч, и я улечу отсюда на одном ухе.

— Ух, куда ты собрался лететь? — поинтересовался сыч Ыч.

— Далеко-далеко. Как можно дальше отсюда. Например, на другой конец земли, в Дальнее Редколесье. Там я выращу Манговый Сад для местных зверей.

— Ух, ещё чего не хватало! — Сыч взмахнул крыльями, и на Крылуха с ветки посыпалась пыль. — Раз у тебя осталось ещё три пера, значит, у меня осталось ещё три желания. А когда я вырву все твои перья, ты станешь самым обычным зайцем — и я тебя съем. С какой стати я должен отпускать на другой конец земли свой обед?

Сыч спикировал с дерева к Крылуху, вырвал из его левого уха золотое перо и воткнул в себя.

— Хочу, чтобы это Ближнее Поле превратилось в дремучий, непролазный, заболоченный Ближний Лес. Ух-ух, исполняй желанье, Крылух!

Золотая земля покрылась болотной ряской, и на месте поля возникла непролазная лесная чаща.

— Ух, как красиво здесь стало! — возбуждённо заухал сыч. — Осталось ещё два желания — и обед. Только кого же мне пригласить на жаркое из зайчатины? Явно не этих скучных зверушек Дальнего Леса, которые едят только травку, грибы и морковку. Ух! Придумал! Хочу, чтобы в Ближний Лес сбежались и слетелись опасные хищники, бандиты и воры из других лесов мира. Ух, какая это будет весёлая компания!

Ыч вырвал у Крылуха предпоследнее перо и воткнул себе в спину:

— Ух-ух, исполняй желанье, Крылух!

Тут же в Ближний Лес потянулись зубастые хищники, юркие воры, преступники и бандиты всех мастей.

Одной из первых явилась Койя — ведьма-койотиха из Дикой Лесостепи. Увидев Крылуха, она тут же выдернула из его левого уха последнее золотое перо.

— Ух, ты что это делаешь? — возмутился сыч Ыч. — Немедленно отдай! Это мой лес, мой заяц и моё золотое перо, исполняющее моё желание!

— Облом, сычуга! — Койя дико захохотала на весь Ближний Лес. — Теперь это моё перо. Ха-ха-ха! Какая удача! Меня изгнали из родного леса, а на чужой земле моё колдовство не работает! Но при помощи этого пера я смогу ещё раз поколдовать! Обожаю превращать одних тварей в других!

— Преврати меня, пожалуйста, — грустно попросил Крылух, который теперь выглядел просто как обычный серый заяц с длинными ушами.

— Без проблем! Кем ты хочешь стать, заяц?

— Я хочу стать птицей, — грустно сказал Крылух, — и улететь отсюда подальше.

— Ну, птицей — это для меня слишком скучно, — ответила Койя. — Знаешь, заяц, в благодарность за то, что ты приютил меня в Ближнем Лесу, я сделаю тебя не простой птицей. А такой птицей, которая не умирает, а сгорает, и из пепла рождается новая птица. Как тебе идея?

— Хорошо, — прошептал Крылух.

Ему было всё равно — просто очень хотелось улететь как можно дальше от этого места, которое когда-то было морковным полем, и никогда не возвращаться обратно.

Ведьма Койя захохотала, воткнула себе в спину перо, перепрыгнула через Крылуха и прокричала:

— Ух-ух, исполняй желанье, Крылух! Стань птицей, рождающейся из пепла!

— Безобразие! Я протестую! Ух, как я протестую! — завопил сыч, но тут же вынужден был отлететь подальше от ведьмы и от Крылуха и забиться в своё дупло. Потому что из того места, где сидел связанный Крылух, взметнулся огненный столб.

Ближний Лес затянуло чёрной дымовой завесой, а когда дым рассеялся, зайца Крылуха не было. На его месте в груде пепла сидела прекрасная голубоглазая птица с золотым оперением.

— Прощай, Ыч! Прощай, Койя! — прокричала птица и взмыла в небо.

Через секунду золотая птица скрылась из виду, а облака над Ближним Лесом приняли форму морковок. Облачные морковные грядки висели над лесом до вечера, раздражая сыча Ыча, а потом растворились во тьме. На следующее утро небо было ясным и чистым.

* * *

— А может быть, зря пра-пра-прасыч Ыч превратил морковное поле в дремучий лес? — нерешительно предположил сычик Чак.

— Ух, как это зря? — вытаращилась на него Чуга. — Что может быть прекрасней нашей родины, непролазного дремучего леса?

— Лично я бы хотел попробовать медовой морковки… — прошептал сычик Уг. — Её можно где-то найти?

— Конечно, нет, — ответила мать. — Наш мудрый предок уничтожил медовоморковное поле. Теперь на свете есть только обычная морковка. Ух, здорово, правда?

— Угух, — без энтузиазма отозвались близнецы.

— А ведьма Койя нас с Угом не превратит в кого-то другого? — испуганно спросил птенец Чак.

— Конечно, нет. — Чуга снисходительно ухнула. — Ведь то было самое последнее её колдовство. Она могла превращать зверей только на своей земле. А на нашей земле стала самой обычной самкой койота. Разве что смеялась всегда слишком громко. И её потомки, койоты-бандиты, тоже очень громко смеются. Слышите, из чащи доносится их дикий хохот?

— Слышим, — прошептали близнецы и теснее прижались к матери.

— Что ж, давайте позовём нашего папу Чуга и споём народную сычовую песнь, чтобы звери уважали нас и боялись.

— Ух, да! Папа Чуг! Песнь! Поём песнь! — заухали Чак и Уг.

И они всей семьёй запели.

Сычовая народная песнь

Ой, мы сычи-сычи-сычи,

Кого хочешь засычим,

Засычим, засычим, ух-ух-ух!

Ой, рукава мы засучим

И ногами засучим,

Засучим, засучим, ух, ух!

А мы сычи — ух, ух, ух!

Да мы сычи — ух, ух, ух!

А рукава мы засучим, засучим!

А хищных тварей засычим, засычим!

Ух-ух ух-ух ух-ух — ух-ух ух-ух!

Ой, не поймать нас нипочём,

Будем драться кирпичом,

Кирпичом, кирпичом, ну и чо?

Ой, бойся, хищник, кирпича,

Будем мы рубить сплеча,

Сгоряча, ча-ча-ча, ча-ча!

А мы сычи — ча, ча, ча!

Да мы сычи — ча, ча, ча!

А будем драться кирпичом, кирпичом,

А все сомненья ни о чём, ни о чём!

Ча-ча ча-ча ча-ча ча-ча ча-ча!

Ой, пусть летит перо и пух,

Пыль взметнём вокруг, ух-ух,

Пух и прах, крыл размах, ах-ах-ах!

Ой, наш велик размах крыла,

Мы — герои, ла-ла-ла,

Мы — скала, мы — стрела, ла-ла!

А мы сычи — ла, ла, ла!

Да мы сычи — ла, ла, ла!

А наш велик размах крыла, ла-ла-ла,

А мать нас гордыми снесла, ла-ла-ла!

Ла-ла ла-ла ла-ла ла-ла ла-ла!

Сказка Подлеска

Подлесок — небольшой тенистый лесок, примыкающий к Ближнему Лесу. Состоит из низких деревьев и кустарников. В Подлеске много малины, можжевельника, рябины, мха, грибов. Когда-то здесь было маленькое чистое озерцо с бобровой запрудой, в которой располагался зверский садик «Лучики Бобра» для детёнышей близлежащих лесов. Однако после того, как сычиха Чуга устроила в зверском саду скандал, носилась над озером с диким уханьем и всё усыпала пылью с крыльев, вода затянулась тиной и ряской, и озерцо превратилось в болотце. В Подлеске редко бывает солнечно, постоянно туманы, что является небольшим минусом. Но зато здесь не водятся хищники — а это, несомненно, огромный плюс. Подлесок — уютное и спокойное место, и именно его облюбовала барсучиха Мелесандра для комфортной жизни со своей маленькой дочерью Барбарой.

Сказ о первом барсуке на Луне

— Мам, а папа к нам скоро придёт? — спросила Барбара, когда мама накрыла её тёплым моховым одеяльцем.

— Мы же это уже обсуждали, дочка, — вздохнула барсучиха Мелесандра.

Они действительно обсуждали этот вопрос не раз и не два. Они обсуждали этот вопрос каждый день, но Барбара была упряма и не теряла надежды когда-нибудь получить тот ответ, который она хотела, а не тот, который давала мама.

— Он не придёт, — сказала Мелесандра, и Барбара, как обычно, насупилась.

— Почему?

— Ты же знаешь. Твой папа Бадгер стал первым барсуком на Луне.

— Расскажи мне эту историю! — попросила Барбара, глядя в окно на Луну, похожую на обгрызенную с одного бока шляпку белого гриба. Где-то там, на обратной стороне шляпки, жил её смелый и героический папа.

— Хорошо, — согласилась Мелесандра. — Слушай, дочка.

* * *

Раньше Луна всегда была круглой, как шляпка гриба или как яйцо. Она висела над Подлеском каждую ночь, а по зеркально-гладкой поверхности озера к ней тянулась сияющая дорожка.

Но однажды Небесный Медвежонок зашвырнул на Луну свои игрушки-метеориты. Медвежонок не хотел причинить никакого вреда, ему просто было скучно и одиноко. Но при падении метеориты пробили в Луне огромные дыры-кратеры. И из этих кратеров, как червяки из дырявого гриба, на поверхность вылезли луноты, до тех пор дремавшие в глубине.

Луноты принялись пожирать Луну. Каждую ночь они откусывали от неё дольки, и Луна перестала быть круглой, а напоминала обгрызенную с одного бока шляпку гриба и становилась всё меньше и меньше. Конечно, жители Дальнего Леса, Ближнего Леса и Подлеска были крайне взволнованы сложившейся ситуацией. Исчезновение Луны стало бы настоящей трагедией. Ведь Луна не просто украшала по ночам небо. Она освещала ночным животным путь через заросли, по ней определяли, который час, ну и самое главное, вместе со светом с Луны лилась музыка. Каждую ночь Луна пела лесным зверям колыбельные, такие красивые и мелодичные, что им пытались подпевать (весьма фальшиво) не только волки, но даже и псы из села Охотки.

Жившие в Подлеске барсуки Мелесандра и Бадгер тоже очень любили лунную музыку. Они никогда не пытались подвывать колыбельным, просто слушали их, обнявшись в своей уютной норе. Мелесандра и Бадгер недавно поженились и ждали рождения своего первого детёныша. Они решили, если родится мальчик, дать ему имя Барбр, а если самочка — Барбара. Слушая лунную музыку, они представляли, как сладко будет спать под неё их детёныш, когда родится.

Но по мере того, как луноты отгрызали от Луны дольки, музыка становилась всё тише и тише. А когда от Луны осталась только половина, колыбельные совсем смолкли.

Без колыбельных барсукам не спалось.

— Нужно что-то предпринять, Мелли! — сказал барсук Бадгер на третью ночь непривычной тишины. Мелли было домашним именем Мелесандры.

— В каком смысле, дорогой?

— Мы не можем просто молча сидеть и смотреть, как луноты уничтожают Луну! — воскликнул барсук.

— Не волнуйся, дорогой, — ответила Мелесандра. — Я уверена, что в Зверской Небесной Академии занимаются этой проблемой. Мы с тобой — обычные звери. А в Академии — учёные, космонавты и суперагенты. Они наверняка уже что-нибудь придумали и предприняли.

— Если так, почему Луна по-прежнему убывает? Посмотри, осталось уже меньше половины! Схожу-ка я в Небесную Академию и спрошу, как идёт операция по спасению Луны. Может быть, им не хватает зверей? Попрошусь я на Луну добровольцем.

— Вот только не надо уходить добровольцем! — испугалась Мелесандра. — Не забывай, что у нас скоро родится детёныш!

— Об этом я не забываю ни на минуту.

Барсук Бадгер вылез из тёплой постели, съел холодный сэндвич с личинками и отправился в Зверскую Небесную Академию, располагавшуюся в заброшенном сарае на окраине села Охотки.

— А ну, стоять! Куда кр-р-радёшься, звер-рь?! — прорычал пёс Полкан, охранявший вход в Академию.

— А я не крадусь, — развёл лапами Бадгер. — Я просто иду.

— Куда? — жёстко спросил пёс.

За его спиной через приоткрытую дверь в полумраке сарая барсук Бадгер различил свисавших вниз головой с потолка и покачивавшихся из стороны в сторону летучих мышей.

— Сюда. В Зверскую Небесную Академию, — сказал Бадгер.

— Что ты за звер-рь? Пор-р-рода?

— Барсук я…

— Имя, бар-р-рсук?

— Бадгер я.

— Какое-то иностр-р-ранное имя. Ты, может, вр-р-ражеский шпион из Дикой Лесостепи?

— Нет, я свой. Просто мама назвала меня в честь героя книги «Неуловимый Бадгер Дикого Запада».

— Ты точно свой?

— Точно.

— Поклянись Великим Догом!

— Я не верю в Великого Дога, — заявил Бадгер. — Я верю в Небесных Медведей. И я ими клянусь.

— Что ж, ты пр-рошёл пр-ровер-ку! — расслабился Полкан. — Вы, лесные, действительно верите в какую-то дремучую медвежатину, а великий, единственный, истинный Дог пока не открылся вам. Так по какому ты к нам вопросу, неуловимый Бадгер-р?

— По вопросу обгрызания Луны, — ответил барсук и указал лапой в небо.

— Пр-р-ропуск! — рявкнул Полкан.

— А… пропуска у меня нет, — растерялся Бадгер.

— Здесь у нас секр-ретное учр-р-реждение! Без пр-ропуска не пр-ропущу!

— Что это жирное животное вынюхивает в нашей Небесной Академии?! — заверещала одна из летучих мышей, после чего сорвалась с потолка, метнулась через приоткрытую дверь к Полкану, взмыла к верхушке сосны, камнем спикировала вниз, остановилась в миллиметре от головы Бадгера, изменила траекторию и принялась выписывать в воздухе рваные зигзаги.

— Говор-рит, что он неуловимый бар-рсук с дикого запада, — отчитался Полкан.

— Этот? — Летучая мышь визгливо захихикала. — Врёт! Я суперагент и знаю всех зверей окрестных лесов. Он — обычный барсук из Подлеска, ничего собой не представляет! Эй, ты! — Мышь устремилась к Бадгеру и сделала в воздухе мёртвую петлю, едва не задев крылом барсучий затылок. — Вон отсюда! Иди домой! У нас тут срочная летучка по вопросу целостности Луны! Нас нельзя отвлекать!

— Состояние Луны касается всех зверей, — с достоинством ответил барсук. — Вы обязаны рассказать нам, как идёт операция по её спасению от лунотов.

— Я ничего никому не обязана! — заверещала летучая мышь. — А операция проходит, как всегда, блестяще! Мы делаем всё возможное! Мы всё время совещаемся!

— Может быть, вашей команде на Луне нужно подкрепление? Я готов отправиться туда и воевать с лунотами.

Летучая мышь разразилась пронзительным смехом.

— Ты обычный жирный лесной барсук, ты ничего не умеешь! А в Зверской Небесной Академии работают лучшие суперагенты Смешанных Лесов мира! Как только мы закончим наши совещания, мы соберём суперкоманду и отправимся спасать Луну.

— Погодите-ка, погодите… — опешил Бадгер. — Вы хотите сказать, что до сих пор никого туда не отправили?

— Конечно, нет! Сначала ведь нужно провести серию летучек и совещаний!

— Но ведь луноты сожрут Луну, пока вы тут будете совещаться! — возмутился барсук. — Посмотрите, от неё уже осталось не больше трети!

— Есть правила, — с металлом в голосе произнесла летучая мышь. — Вам, простым барсукам, не понять.

— Понятно, — сказал барсук Бадгер и отправился обратно домой.

— Ну как? Когда Небесная Академия спасёт Луну? Сегодня или завтра? — спросила Мелесандра. — А почему ты такой грустный? — Она обняла мужа.

— Они вообще ничего не предпринимают, — с отчаянием ответил барсук. — Понимаешь, Мелли? Они только висят вниз головой и верещат. Ещё пара ночей — и от нашей любимой Луны ничего не останется! И наши детёныши никогда не услышат её прекрасные песни!

— Как это печально, дорогой! — Мелесандра положила лапы на свой круглый животик, как бы защищая детёныша от грядущей беды. — Но что поделаешь? Нам остаётся только смириться.

— Ну уж нет! — вскинулся Бадгер. — Я не собираюсь смиряться с уничтожением Луны! И с тем, что мои детёныши останутся без колыбельных! Я отправлюсь туда сам, и немедленно!

— Но… дорогой! Ты ведь просто обычный барсук, ты не можешь…

— И ты туда же, Мелесандра! Мне надоело слушать, какой я обычный. С этого момента я — необычный. С этого момента я — первый барсук, который отправился на Луну!

— Но… там же луноты! Они поймают и сожрут тебя, Бадгер!

— Не поймают и не сожрут! Я неуловимый Бадгер! Я возьму с собой флаг Подлеска, одержу верх над лунотами в честном бою — и воткну в лунный кратер наш флаг в знак победы! А ещё я возьму с собой сэндвич с личинками! Нет, два сэндвича! Одним я подкреплюсь перед боем, а другим после боя! Сделай мне, пожалуйста, сэндвичи, Мелли! И ещё я возьму с собой ягоды для перекуса во время боя.

— Ты твёрдо решил отправиться на Луну, барсук Бадгер?

— Да, Мелли. Твёрдо решил.

И тогда барсучиха Мелесандра сделала ему его любимые сэндвичи с личинками. А барсук Бадгер надел на спину походный рюкзачок, взял флаг Подлеска с изображением трёх разноцветных ягод — малины, рябины и черники — на зелёном фоне и отправился на Луну по сияющей лунной дорожке, которая тянулась по гладкой поверхности лесного озера к самому горизонту.

Мелесандра смотрела, как её Бадгер, окружённый сиянием, уходит в небо. На середине дорожки он оглянулся и помахал ей лапой. А потом пошёл дальше, не оборачиваясь, и скоро скрылся из виду.

В ту же ночь Бадгер перестал быть самым обычным лесным барсуком, а стал Первым Барсуком На Луне.

Но, как только он ступил на Луну, его окружили десять лунотов, которые показались Бадгеру не столько лунотами, сколько лунотиками — маленькими детёнышами с взъерошенными белыми пёрышками и нежными сиреневыми носиками. Каждый лунотик скакал на единственной длинной и тонкой лапке с присоской на конце.

Лунотики выглядели совершенно безобидными и беспомощными — но лишь до тех пор, пока не открыли свои круглые рты. В каждом ротике лунотика барсук Бадгер увидел три ряда острых зубов. Он воткнул в ближайший кратер флаг Подлеска и приготовился защищаться до последней капли жира. Но для начала всё же решил представиться и объяснить цель своего визита.

— Я барсук по имени Бадгер Неуловимый, Первый Барсук На Луне. Я прибыл сюда из Подлеска с важной миссией. Мы, звери Подлеска, озабочены ситуацией с пожиранием…

— Ам! — пискнул лунотик, с чпоканьем отклеился от поверхности Луны, скакнул ближе к Бадгеру на тонкой, дрожащей лапке с присоской и обнюхал его трепещущим сиреневым носом.

— Ам-ам-ам! — заголосили остальные девять, и кольцо сомкнулось вокруг барсука.

Некоторые глупые звери распускают в Подлеске слухи, что Бадгер вступил с лунотами в неравный бой и они его победили и съели. Конечно же, эти слухи — чудовищный бред. Ведь если барсук погиб — то кто же тогда спас Луну?

На самом деле всё было не так. Первый Барсук На Луне не потерпел поражение в бою — потому что никакого боя не было.

— Ам-ам-ам! — пищали лунотики. — Мы голодные! Ам-ам-ам! Ты принёс еду? Или ты сам — еда?

— Я принёс еду, — быстро сориентировался Бадгер и протянул лунотикам свои сэндвичи с личинками.

Лунотики набросились на сэндвичи и с чавканьем их проглотили. А потом рассказали Бадгеру историю своей коротенькой жизни.

До падения метеоритов лунотики дремали в Луне, как невылупившиеся птенцы в яйце. Но после падения лунная скорлупа треснула, образовались трещины и кратеры, и испуганные лунотики вылупились и выбрались на поверхность. И Луна им сразу же спела красивую песню.

Песня очень понравилась всему выводку, но, как любые новорождённые детёныши, лунотики были очень голодны. А есть на Луне было решительно нечего. Поэтому они принялись грызть саму Луну, которая оказалась очень вкусной и состояла из тонких долек сладкой хрустящей глазури. Когда лунотики сгрызли половину Луны, она перестала петь. Они откусывали от неё по кусочку, отдирали от неё дольку за долькой, а сами плакали: «Что же мы будем делать, когда Луна совсем кончится? Чем мы будем питаться? И где мы будем жить? Неужели мы улетим в холодный и чёрный открытый космос?»

— А теперь появился ты. — Один из лунотиков улыбнулся барсуку Бадгеру тремя рядами острых зубов. — И накормил нас. Ты теперь всегда будешь нас кормить, правда?

— Ну… вообще-то… — Бадгер в панике принялся копаться в своём рюкзачке. — Похоже, сэндвичей больше нет. Но есть ягоды малины и ещё гроздья рябины.

— Ам-ам! Ягодки! — загалдели лунотики и разинули рты.

— Подождите, — сказал барсук. — Если вы сейчас съедите все ягоды, еды совсем не останется!

— Останешься ты! — Лунотики облизнулись и запрыгали на своих тонких лапках. — После ягод мы съедим тебя, первого барсука на Луне!

— Нет, так дело не пойдёт, — ответил Бадгер. — Во-первых, я не еда, а героический зверь, шагнувший в космос. Во-вторых, если вы меня всё же съедите, что вы будете есть потом?

— Потом мы съедим второго барсука на Луне, а потом третьего и четвёртого! Вас же ещё много сюда придёт?

— Дураков нет, — покачал головой Бадгер. — Кроме меня сюда никто не придёт. Я первый, и я — последний.

— Что же делать? — захныкали лунотики. — Что же тогда с нами будет?

— Я знаю, что мы сделаем, — сообщил Бадгер. — Половину ягод я дам вам съесть. А остальные мы посадим. Вырастим малину и рябину на Луне. От каждого урожая половину вы будете съедать, а половину — снова сажать.

И барсук Бадгер угостил лунотиков половиной ягод.

— А вот эти мы посадим, — указал он на оставшуюся малину и рябину.

— А как сажают? — заинтересовались лунотики и, возбуждённо чпокая присосками, запрыгали вокруг барсука.

— Очень просто, — ответил тот. — Нужно выковырять семечки из ягод, потом вырыть небольшие ямки, сунуть туда семечки и зарыть. А потом полить. Воду возьмёте из лунного океана.

И барсук выковырял семечки из ягодки рябины, вырыл ямку, бросил туда семечки и снова зарыл.

— Видите, как легко? Попробуйте теперь сами. Чтобы вы могли выращивать ягоды без меня.

— А ты с нами не останешься? — огорчились лунотики.

— Нет, мне нужно домой, в Подлесок. У меня там семья. Барсучиха-жена, и вот-вот родится детёныш.

— Хорошо, сейчас мы будем выковыривать семечки! — сказали лунотики.

Они попробовали выковыривать лапками, но на присосках не было ни пальцев, ни коготков. Тогда они попытались выгрызть семечки, но из-за того, что зубы росли в три ряда, ягоды просто перемалывались в пасти.

— Мы не можем достать семечки! — заплакали лунотики.

— Ничего страшного, тогда ройте ямки и кидайте туда ягоды целиком.

Но и с ямками возникла та же проблема. Когда лунотики пытались рыть лунную поверхность присосками, они просто падали. А когда зубами — ямка не получалась, а получалось только откусить ещё одну дольку Луны.

— Стойте, стойте! — закричал барсук Бадгер, увидев, что от Луны осталась лишь тонкая серповидная долька, на которой он и лунотики уже едва помещались. — Перестаньте! Луна сейчас совсем кончится, и мы окажемся в открытом космосе!

— Но ты же велел нам сажать ягодки! — запищали лунотики.

— Я был не прав, — признал барсук Бадгер. — Сейчас я сам посажу.

И барсук Бадгер посадил все оставшиеся ягодки малины и рябины, а потом полил грядки из лунного океана. Вода в океане оказалась настолько живительной и полезной, что первые ростки появились буквально сразу. А ещё после полива барсук заметил, что обгрызенные края Луны покрылись свежим слоем глазури.

— Потрясающе! — обрадовался барсук. — Здесь всё очень быстро растёт. Ждите, когда созреют ягоды, и терпите, Луну не ешьте! Вы должны дать ей отрасти и снова стать круглой. Ну всё, мне пора домой, в родной тенистый Подлесок.

— Барсук Бадгер! Побудь, пожалуйста, с нами до первого урожая! Нам страшно одним!

— Так и быть, — согласился Бадгер, потому что он был очень добрым. — Я побуду с вами. Заодно прослежу, чтобы вы не грызли Луну.

И барсук задержался на Луне. Он действительно проследил, чтобы лунотики не грызли Луну, и она отросла, снова стала круглой и начала петь колыбельные. А когда созрели ягодки, он отдал лунотикам половину, а вторую половину снова высадил на грядках.

— Ам-ам-ам! — захныкали лунотики. — Мы не наелись! Можно мы, пожалуйста, съедим немножко Луны на десерт? Она ведь всё равно отрастёт.

— Ладно, — согласился барсук Бадгер, который и сам, по правде говоря, порядком проголодался и не прочь был подкрепиться перед возвращением в Подлесок. — Я разрешаю. Только условие: ни в коем случае не съедать Луну до конца, а обязательно оставлять от неё хотя бы одну дольку.

— Обещаем! — заголосили лунотики и принялись грызть Луну своими острыми зубками, росшими в три ряда.

Барсук Бадгер тоже отгрыз кусочек сладкой глазури.

— Потрясающе! — прошептал он. — Это самое вкусное, что я когда-либо ел. Это даже вкуснее жареных личинок со шкварками. Но теперь я точно отправляюсь домой.

— Барсук Бадгер! А что же мы будем делать, когда придёт пора сажать новые семена? Ведь сами-то мы не сможем!

— Ничего, я буду вас навещать и помогать собирать урожай ягод и сеять семена. Это совсем не сложно — ведь прямо из Подлеска к небу по поверхности лесного озера тянется лунная дорожка! Сейчас я на неё спрыгну.

И барсук свесил лапы с Луны и спрыгнул — и только после этого обнаружил, что дорожка исчезла, а осталась только чёрная и холодная пустота космоса, отделявшая Луну от родного Подлеска, зеленевшего там, внизу. Тушка Бадгера уже соскользнула с Луны, и только чудом ему удалось вцепиться в глазурь когтями и повиснуть на передних лапах. Переполошившиеся лунотики втянули его обратно на Луну.

— Куда же делась дорожка?! — в отчаянии воскликнул барсук.

Ведь он не знал, что, пока он сидел с лунотиками, сычиха Чуга засыпала лесное озеро пылью со своих крыльев, и оно затянулось тиной, и лунная дорожка пропала, потому что Луна отражается только в очень чистой воде.

— Какая разница, куда она делась? — залопотали лунотики. — Ведь самое главное, что мы тебя вытащили! Какое счастье! Ты останешься с нами, первый барсук на Луне! Но почему ты не радуешься? Смотри, у нас ведь так хорошо! У нас теперь растут ягоды, а лунная глазурь такая сладкая и хрустящая, а по ночам Луна поёт нам дивные песни, а мы, лунотики, любим тебя как родного! Ну почему ты грустишь?

— Потому что я больше никогда не вернусь в Подлесок, — грустно сказал барсук. — Я никогда не почую запах еловых шишек, травы и грибов после дождя. Я больше не увижу свою барсучиху Мелесандру. И никогда не увижу нашего новорождённого детёныша, не поцелую в усики, не покатаю на спине и не подброшу высоко-высоко.

И тогда лунотики обняли Бадгера и заплакали.

— Нам очень жаль, что ты не можешь вернуться домой, — сказали они. — Ты настоящий герой. Твоя семья всегда будет знать, что ты спас Луну. А твой детёныш каждую ночь будет слушать лунные песни.

И барсук Бадгер остался на Луне навсегда и сделался Барсулунотом. Теперь он тщательно следит, чтобы лунотики не сгрызали Луну до конца, обязательно оставляли последнюю дольку и давали Луне отрасти. Он помогает лунотикам собирать урожай ягод, а потом сажает новые семена. Вместе с лунотами он лакомится лунной глазурью. И флаг Подлеска развевается над Луной.

А барсучиха Мелесандра осталась в Подлеске, родила дочь и назвала её Барбарой. И каждую ночь Барбара засыпает под песни Луны.

* * *

— Так это Луна поёт мне колыбельные? — изумилась Барбара. — А я думала, это ты поёшь, мама.

— Конечно, Луна, — с улыбкой ответила Мелесандра. — Я совсем не умею петь. И слуха у меня нет. Сейчас закрывай глазки, и Луна споёт тебе песню.

— А можно я буду слушать с открытыми глазками?

— Нет, дочка. Я же тебе уже говорила. Луна поёт, только если детёныш закрывает глаза. Всё, крошка. Я выключаю светляков.

— Подожди! — Барбара положила свою маленькую мягкую лапку на лапу мамы. — А вот почему барсучиха сделала барсуку Бадгеру сэндвич в дорогу? Она ведь не хотела его отпускать?

— Потому что Бадгер принял решение. Если взрослый зверь что-то твёрдо решил, его нельзя удержать.

— Но ведь когда-нибудь папа вернётся?

— Боюсь, что нет, Барбара.

— А если мы почистим озеро? Если мы уберём с него всю-всю тину?

— Оно всё равно уже никогда не станет таким же прозрачным, как было. А лунная дорожка ложится только на кристально чистую воду.

— А что значит, что барсук стал барсулунотом? Это значит, он больше уже не барсук?

— Я не знаю, Барбара. Никто не знает, что именно происходит со зверем на Луне и как выглядит барсулунот. Ведь с Луны никто ещё не возвращался.

— Ну а мы? Давай мы к нему пойдём, мама! Давай побегаем по окрестным лесам, найдём кристально чистое озеро, дождёмся ночи и пойдём к папе по другой лунной дорожке!

— Мы не можем, милая.

— Почему?

— Потому что только наша дорожка вела к самой Луне. Остальные доходят лишь до горизонта.

— А мы не можем дойти только до горизонта, а папа чтобы спрыгнул на горизонт, и мы бы там тогда погуляли вместе?

— Когда-нибудь так и будет, дочка. Когда-нибудь очень не скоро. В конце времён.

— Почему в конце?

— Потому что, по легенде, все звери, которые сильно любили друг друга, но разлучились, однажды встретятся на линии горизонта.

— Когда однажды?

— Я же сказала: в конце времён. А теперь закрывай глазки и слушай песню Луны, малыш.

Сказка Дикой Лесостепи

Дикая Лесостепь располагается на диком западе. Это прерия в полукольце скалистых гор, с редкими кустами и деревьями, соломенно-жёлтая из-за сухой, пожухлой травы. Здесь живут наглые и безнаказанные бандиты-койоты, запуганные суслики и немногочисленные бизоны. Когда-то Дикая Лесостепь была Диким Лесом, а бизоны — его хозяевами. Но страшное проклятие уничтожило бо́льшую часть деревьев и почти всё поголовье бизонов.

История ведьмы, которую звали Койя

— Спи, мой маленький суслик.

Безвольная Лапка поправила висевший над кроваткой амулет из паутины, пёрышек и колючек, склонилась над сыном и чмокнула его в нос.

— Ма-ам, — суслик Дрожащий Хвост обвил её шею лапками. — Мне не нравится эта штука. По ночам она шуршит и позвякивает на сквозняке. Мне от этого страшно.

— Не бойся, Дрожащий Хвост. Эта штука называется «ловец снов». Это амулет, он оберегает тебя от зла.

— От какого зла? — пискнул Дрожащий Хвост, и ему стало ещё страшнее.

— Например, от ведьмы по имени Койя. Амулет остановит её, если она попытается пробраться в твой сон. Дух Койи запутается в паутине, а утром исчезнет.

— А зачем ей пробираться в мой сон?

Безвольная Лапка на секунду задумалась. Стоит ли давать сыну честный ответ на этот вопрос? Ведь он и так очень впечатлительный суслик. «Всё же сказать правду всегда лучше, чем скрыть её, — решила она. — Сокрытое пугает больше, чем явное».

— Дух ведьмы Койи пробирается в сны обитателей Дикой Лесостепи, чтобы украсть у них радость. Зверь, лишённый радости, просыпается на следующее утро усталым, грустным и испуганным и больше никогда не может смеяться. Его смех достаётся Койе. Она питается чужим смехом. И сама очень много смеётся.

Дрожащий Хвост уставился на Безвольную Лапку огромными испуганными глазами.

— А если я встречу ведьму Койу не ночью, когда меня защищает ловец снов, а днём, когда я вылезу из нашей норки в траву, чтобы поиграть, а вы с папой будете на работе, и тогда никто, никто меня не защитит?

— Днём ты её точно не встретишь, — заверила сына Безвольная Лапка.

— Почему?

— Потому что её больше нет в Дикой Лесостепи. Она может приходить только в снах.

— Почему эта Койя такая злая? — не унимался Дрожащий Хвост. — Кто она такая вообще? Что за зверь?

— Ты уверен, что хочешь знать правду?

— Да, хочу, — еле слышно пискнул маленький суслик и съёжился в кроватке.

— Ты отважный суслик, Дрожащий Хвост, — похвалила его мать. — Хорошо, я расскажу тебе историю про ведьму, которую звали Койя.

* * *

Давным-давно на месте Дикой Лесостепи рос густой Дикий Лес. А хозяином леса был Белокрылый Бизон со струящейся, белоснежной, шёлковой гривой. Все звери любовались его красотой и силой. Он правил строго, но справедливо, и когда он летал над деревьями, помахивая своими огромными белыми крыльями, в лесу поднимался лёгкий ласковый ветерок, жара отступала и становилось прохладно. А когда бизон опускался на поляну и шёл по лесу, в том месте, где копыта его касались земли, вырастали сладкие цветы и травы. А на ветках, к которым он прикасался рогами, сразу же созревали плоды. Если же клок с белоснежной бизоньей гривы падал в траву, шёлковая шерсть немедленно становилась родниковой водой.

Деревья в Диком Лесу были такими высокими и с такими пышными кронами, что они как будто живой стеной и зелёным куполом ограждали лес от всего остального мира, и ни один крупный хищник, и ни один охотник не знал дороги туда. Звери жили в Диком Лесу безопасно, дружно и весело и ни в чём не знали нужды: у них всегда было вдоволь воды и еды. В те времена даже суслики не боялись, что кому-то придёт в голову их растерзать, и весь день они разгуливали по травке, а не прятались, как сейчас, в тёмных подземных норах.

И только одна обитательница Дикого Леса мешала всеобщему счастью — ведьма по имени Койя. Койя умела превращаться в разных животных, для этого ей нужно было всего лишь плюнуть на землю и перекувырнуться через плевок. Она плевалась и кувыркалась так часто, что сама уже не помнила, кем была изначально. Она походила одновременно на собаку, на волка и на лисицу. Некоторые обитатели леса поговаривали, что Койя и вовсе не родилась зверем, а случайно возникла из комка грязи, который пнул своим мощным копытом Белокрылый Бизон.

Ведьма Койя не ела траву, плоды, орехи и ягоды, как все остальные звери. Она питалась чужой радостью и чужим смехом. Раз в семь дней она выслеживала какого-то весёлого зверя. Она плевала на землю — и в том месте, куда угодил её чёрный плевок, трава засыхала. А потом она совершала кувырок через сухую траву — и оборачивалась кем-то, кто был очень дорог весёлому зверю, но с кем зверь был в разлуке. Например, она могла принять облик давно пропавшего лучшего друга, или детёныша, или даже умершей бабушки.

— Здравствуй, любимый, — говорила Койя весёлому зверю, своей будущей жертве, голосом того, кем она обернулась. — Мы так давно с тобой не виделись и не обнимались!

И весёлый зверь со счастливым смехом кидался к той, кого принимал за родственника или за друга. И ведьма Койя обнимала весёлого зверя своими холодными и влажными, пахнущими сырой землёй лапами, и облизывала весёлого зверя своим шершавым и чёрным, извивающимся, как змея, языком — и отнимала у весёлого зверя всю его радость, а потом отпускала. После такой встречи весёлый зверь навсегда становился грустным и больше никогда не смеялся, но не помнил, что с ним случилось. Зато ведьма хохотала заливистым, звонким смехом. И чем больше радости она отнимала, тем веселей звучал её смех.

Однажды Койя обнаглела настолько, что решила отнять смех и радость у самого хозяина леса, Белокрылого Бизона. Она плюнула в траву, перекувырнулась — и перекинулась в Белокрылую Бизониху, мать Бизона, которая погибла, когда он ещё был телёнком.

— Здравствуй, сынок, — сказала Койя голосом Белокрылой Бизонихи. — Как долго длилась наша разлука! Иди ко мне, я обниму тебя и напою молоком из моего тёплого вымени.

И зачарованный Белокрылый Бизон подошёл к ведьме Койе, принявшей облик его родной матери, и принялся пить её молоко. Однако после первого же глотка он понял, что молоко чужое. Он хорошо помнил вкус материнского молока — свежего, как молодая трава, сладкого, как липовый мёд, чистого, как горный родник, и тёплого, как прогретый солнцем песок.

Молоко же Койи было холодным, горьким, мутным и отдавало несвежим мясом. Белокрылый Бизон отпустил её вымя, выплюнул молоко на траву — и оно расползлось по зелёным побегам чёрными пятнами, и каждая травинка, на которую попала хоть капля, тут же высохла и завяла.

— Кто ты? — Белокрылый Бизон в ярости топнул копытом. — Повелеваю тебе принять твой истинный облик!

И он подцепил ведьму рогами и перекинул через сухую траву. Коснувшись земли, ведьма снова стала самой собой — полуволчицей, полулисицей, полусобакой.

Она отряхнулась, рассмеялась скрипучим смехом и произнесла:

— Я ведьма Койя, я питаюсь смехом и радостью, и я — твоё родное дитя. Ведь ты сам когда-то создал меня из комка грязи.

— Уходи прочь из моего леса! — взревел Бизон. — Я не позволю тебе отнимать у моих зверей радость! Пошла вон! — И он произнёс заклинание вожака: — Хозяину леса подчиняются даже бесы!

Никто из лесных обитателей, даже ведьма Койя, не в силах был противостоять заклинанию вожака.

— Ты выгоняешь меня, Белокрылый Бизон, — прошипела Койя, и глаза её недобро блеснули; обычно чёрные и потухшие, сейчас они вспыхнули красным, как два уголька, разбуженные дыханием пыльного ветра. — Что ж, я уйду из родного леса. Но, прежде чем уйти, я спалю этот лес дотла!

С этими словами Койя плюнула прямо в Бизона своей чёрной слюной, перепрыгнула через его спину и, кувыркаясь, взлетела в небо.

— И запомни, даже ты мне не помешаешь возвращаться сюда в чужих снах и по-прежнему воровать радость!

С этими словами ведьма Койя скрылась на горизонте.

Белоснежная шерсть Бизона вмиг потемнела, стала тлеть и дымиться. Все ручьи в Диком Лесу пересохли, трава загорелась, огонь перекинулся на деревья.

Белокрылый Бизон — который теперь стал уже не белокрылым, а тёмным с подпалинами — воспарил над лесом и, чтобы потушить пожар, принялся отрывать клочки своей гривы и кидать вниз. Шерсть Бизона превращалась в дождевую воду и заливала огонь. Если же Бизон видел, что огонь поразил кого-то из обитателей леса, он пикировал вниз, в самую гущу пожара, и накрывал пострадавшего своими огромными, тяжёлыми крыльями, и отдавал ему целую прядь из гривы. И эта прядь становилась ледяным родником, в котором спасался обожжённый пламенем зверь.

Три дня и три ночи хозяин леса боролся с огнём, и к утру четвёртого дня пожар удалось потушить, и ни один зверь не погиб, хотя многие получили ожоги. Но крылья некогда Белоснежного Бизона сгорели дотла, и у него больше не было шёлковой гривы, а на месте Дикого Леса теперь лежала выжженная, сухая, голая степь. Не стало ни воды, ни сочной травы, ни цветов, ни фруктов. А вековые деревья больше не заслоняли собой обитателей леса от хищников и охотников. С тех самых пор Дикий Лес превратился в Дикую Лесостепь, а беззащитные суслики были вынуждены уйти глубоко под землю.

* * *

— А как же Белокрылый Бизон? — пискнул суслик Дрожащий Хвост. — Что с ним было дальше?

— Белокрылый Бизон лишился своих белых крыльев и сделался обычным бизоном, — ответила Безвольная Лапка. — Он, возможно, до сих пор бродит там, у подножия диких скал, со своим немногочисленным стадом.

— А Койя? — не унимался Дрожащий Хвост. — Куда улетела Койя?

— Она отправилась в Ближний Лес — прибежище преступников всех мастей. Но там, в Ближнем Лесу, она не нашла весёлых зверей, а только злобных, испуганных и коварных. А может быть, в чужом лесу она просто не могла колдовать. Без зверского смеха и радости она быстро зачахла. После себя она оставила выводок обычных койотов. И её дети и их потомки стали бандитами. И совершая грабежи и убийства, они всегда хохотали.

— И что же, они до сих пор грабят зверей и хохочут? — содрогнулся Дрожащий Хвост.

— Нет, милый. Однажды, бешено хохоча, они истребили друг друга. Я слышала, в живых остался лишь один маленький детёныш-койот, которого добрые обитатели соседнего Дальнего Леса забрали к себе и воспитали хорошим зверем… Ну всё, сынок. Достаточно на сегодня вопросов. Пора спать. — Безвольная Лапка снова поправила болтавшийся над кроваткой оберег из паутины, пёрышек и колючек.

— Но… мам. Если ведьмы Койи больше нет, зачем нам от неё защищаться? Давай мы снимем этого ловца снов. Мне не нравится, как он шуршит.

— Нельзя, малыш. Ведь дух ведьмы Койи может прийти в наши сны, даже если самой её давно уже нет.

— Ой, — пискнул суслик. — Я боюсь духа ведьмы.

— Не бойся, милый. Ловец снов надёжно тебя защитит.

— А тебя, мама?

— И меня. Наша норка — самое безопасное место в Дикой Лесостепи.

Сказка Дальнего Редколесья

Дальнее Редколесье располагается в далёкой саванне. Это жестокое и беспощадное место, где постоянно идут кровопролитные войны (за фрукты, за власть, за водопой, за самок, за территорию), а шаманы приносят зверские жертвы. Здесь действует только один закон: закон силы. Сильные имеют право обижать и пожирать слабых. Лев спокойно может съесть лань, и за лань никто не заступится, а льва никто не накажет. Климат в Дальнем Редколесье тяжёлый: каждый год сезон ливневых дождей сменяется долгой, изнуряющей зверей и истощающей землю засухой. По удивительному стечению обстоятельств именно в этом засушливом, зверском, неприветливом и опасном краю растёт самый вкусный и сочный в мире фрукт под названием «Солнечное Манго».

Легенда про кость и мякоть

— Пить, — жалобно сказал жирафик Рафик. — Мам, дай мне водички.

— Сейчас засуха, милый, поэтому у нас мало воды. Ты сегодня уже пил воду. Я дам тебе кокосовое молоко, оно поможет утолить жажду.

Жирафа Рафаэлла протянула сыну кокос с соской, и он зачмокал, потягивая тёплую, мутную, сладковатую жидкость.

— Ну что, напился? — Рафаэлла забрала у него пустой орех.

— Да, но мне надоело кокосовое молоко!

— Не говори так! — нахмурилась жирафа. — Не гневи Богов Манго. У других зверей в засуху нет даже кокосового молока.

— Почему у других зверей нет?

— Потому что они обычные звери, Рафик, а не изысканные, как мы. Наш род Изысканных Жирафов очень древний и знатный. В нашем роду у всякого самца имя — Раф, как у тебя и у папы, а у самки — Рафаэлла, как у меня. Мы богаты, поэтому у нас есть сочные фрукты, вода и кокосы даже во время засухи.

— Если мы такие знаменитые и богатые, почему мы уже третий день прячемся? Почему ты сегодня не отпустила меня в пустыню играть с сурикатами? Мы собирались искать пиратский клад…

— Мы прячемся, милый, потому что Царь Зверей перестал следить за порядком и уехал далеко-далеко. И сейчас в Редколесье орудует шайка львов во главе с вожаком по кличке Братан. И им плевать, что мы из знатного рода. Они хищники и головогрызы. А мы — беззащитные жертвы. Лучше посидеть несколько дней безвылазно дома, чем пойти играть с сурикатами и потерять жизнь.

Рафаэлла откинулась в кресле с высокой спинкой, поддерживавшей её длинную шею.

— А почему мы жертвы, мама? — возмутился Рафик. — Давай мы тоже будем хищниками. Пойдём на охоту! Загрызём этих мерзких львов! Ненавижу быть жертвой!

— Ты смел и мудр не по годам, сын мой, — одобрительно кивнула Рафаэлла. — Когда ты вырастешь, обязательно найдёшь способ наказать львов и отнять у них власть, да помогут тебе Боги Манго. Но только хищником ты, сынок, никогда не станешь.

— Почему это? — расстроился Рафик. — Почему мы, жирафы, — не хищные, а львы — хищные? Почему у них есть клыки, а у нас нет? Почему у нас рога мягкие? Почему нас такими сделал Бог Манго?

— Потому что мы едим мякоть, а они едят кость, — ответила Рафаэлла.

— В каком смысле? — не понял Рафик.

— Если хочешь, я расскажу тебе легенду про кость и мякоть, — предложила Рафаэлла. — И ты поймёшь, как появились хищники и жертвы.

— Хочу! Хочу! — Рафик возбуждённо запрыгал и ударился мягкими рожками о потолок.

— Только с одним условием, Рафик. Пока я рассказываю, ты должен лежать в кроватке. Да-да, я знаю, ты не хочешь спать, но ты должен немножечко полежать и расслабить шею. Иначе заработаешь искривление. А у изысканного жирафа шея должна быть прямая.

— Хорошо! — Жирафик забрался в кровать и вытянул длинную тонкую шею. — Ну, давай же, рассказывай про кости и мякоть.

* * *

Давным-давно, в начале времён, была только бескрайняя пустыня, а в центре этой пустыни росло Великое Древо Манго. И вот однажды на самой верхушке Древа Манго созрели два плода: солнце и мрак. Плод солнца был золотистым, сочным, сладким, ароматным и ярко сиял. Плод мрака был чёрным, сморщенным, гнилым и зловонным.

— Огнам гоб я, — сказал солнечный плод на древнем языке. — Я — Бог Манго.

— Огнам гоб яи, — ответил плод мрака. — И я — Бог Манго.

— Я сейчас пролью свой золотой сладкий сок на пустыню, — сказал плод солнца, — и из этого сока вырастет фруктовый сад. В саду я поселю двух первых зверей — жирафу и льва. Они станут лучшими друзьями. Питаться они будут плодами с фруктовых деревьев. Я сделаю фрукты сочными и мягкими, лишёнными косточек, так что ни жирафе, ни льву не понадобятся острые зубы.

И золотистый Бог Манго капнул с неба своим сладким, душистым соком, и в пустыне вырос фруктовый сад, и уже через минуту в саду созрели киви, бананы, инжир, гранаты, груши, яблоки, виноград и, конечно же, манго. Манговое дерево красовалось в центре сада — такое же, как Великое Древо Манго, только меньше размером. Все плоды в саду были мягкими и без косточек.

Солнечный Бог Манго пролил на землю ещё две золотые капли, и из них родились два первых зверя саванны — Лев и Жирафа. Увидев друг друга, Лев с Жирафой обнялись и потёрлись носами, потом немного поиграли, потом поели сладких и сочных фруктов — и вместе улеглись спать в тени прекрасного дерева манго.

— Ты создал фруктовый сад без меня, брат мой, — недобро сказал Бог Мрака. — Что мне остаётся? Лишь немного его дополнить. Сейчас я капну на сад своим ядовитым, чёрным, нечистым соком. Тогда у плода, в который я попаду, под нежной мякотью появится острая, твёрдая, несъедобная кость.

И Бог Мрака пролил с неба на сад гнилую чёрную каплю, и капля упала на плод на самой верхушке дерева манго, росшего в центре фруктового сада.

— Детёныши мои, Лев и Жирафа! — воскликнул тогда солнечный Бог Манго. — Играйте в саду и ешьте любые плоды, кроме того, что растёт на самой верхней ветке мангового дерева в центре сада. Его я вам есть строго-настрого запрещаю!

— Хорошо, великий Бог Манго! — откликнулись Лев и Жирафа. — Мы не будем трогать запретный плод, тем более он так высоко растёт, а у нас здесь столько доступных сладких плодов.

— Ты создал первых зверей саванны без меня, мой дорогой брат, — прошептал чёрный Бог Мрака. — Что мне остаётся? Только создать ещё одно существо.

С этими словами плод мрака исторг из себя густую чёрную каплю слизи, и капля превратилась в мохнатого чёрного Паука, и Паук спустился с неба на землю по тонкой слизистой нити. Он поселился во фруктовом саду вместе со Львом и Жирафой.

— Детёныши мои, Лев и Жирафа! — прокричал с неба солнечный Бог Манго. — Любите друг друга, но опасайтесь чёрного Паука. Он — не моё дитя, а дитя Бога Мрака, держитесь от него как можно дальше и не слушайте его злые слова.

Лев с Жирафой послушались и отказались играть с Пауком, когда он к ним приблизился.

— Очень зря, — огорчился Паук. — Я знаю самую интересную в мире игру. А вы всегда играете в одно и то же — салки и догонялки.

— А какая игра самая интересная? — хором спросили Лев и Жирафа.

— Прятки, — ответил Паук. — Я лучше всех умею играть в прятки. Давайте я спрячу от вас в паутине один из плодов, а вы будете его искать. Это весело!

— Звучит интересно. Но мы всё равно не будем с тобой играть, — ответили Лев и Жирафа. — Нам Бог Манго не разрешает.

— А если мы ему не скажем? — предложил Паук.

— Ну… не знаю, — ответил Лев. — Мне кажется, это будет нечестно. Я не играю.

— А ты что скажешь, Жирафа? — спросил Паук.

— Я тоже не знаю… — начала было Жирафа.

— Не продолжай, — прошептал Паук прямо Жирафе в ухо. — Знаешь, почему Лев отказался? Он боится, что плод, который я спрячу, висит высоко и он его не найдёт, а ты найдёшь, потому что у тебя такая длинная шея. А у Льва шея короткая. Он завидует твоему росту. Он боится тебе проиграть.

— Знаешь, Лев, — сказала Жирафа. — То, что ты низкорослый и у тебя короткая шея, ещё не повод лишать меня интересной игры!

— При чём тут шея? И почему ты меня оскор-рбляешь? — Лев обиженно зарычал на Жирафу.

— А ты почему на меня рычишь? — возмутилась Жирафа. — Разве можно рычать на друзей?

В ту ночь Лев с Жирафой впервые не спали рядом, в обнимку, под манговым деревом. Лев ушёл спать под бананами, а Жирафа прикорнула под гранатом. Паук же всю ночь не сомкнул глаз. Он сидел на верхушке дерева манго и плёл паутину. К утру он полностью замотал в паутину плод манго — тот самый, в который плюнул его создатель, Бог Мрака. Закончив своё дело, Паук спустился по тонкой слизистой нити с верхушки дерева к дремавшей Жирафе и прошептал ей в ухо:

— Игра начинается! Найди тот плод, что я спрятал. Награда победителю — мякоть плода. Вкуснее фрукта ты не попробуешь никогда!

Жирафа встала, умылась росой и стала бродить по саду в поисках спрятанного плода.

— Жирафа! — окликнул её Лев. — Иди ко мне! Давай играть в догонялки!

— Опять догонялки? — презрительно скривилась Жирафа. — Вечно одно и то же! Ты за мной гонишься, я либо сбегаю, либо ты меня настигаешь, и всё это ничем не кончается, победитель никогда не получает награды! Сегодня у меня есть игра поинтересней.

— Что за игра? — спросил Лев. — Давай играть в неё вместе.

— Ну уж нет. В эту игру я буду играть с Пауком. Он спрятал от меня самый вкусный на свете плод, моя задача — его найти. Награда победителю — сочная, сладкая мякоть.

— Но ты ведь со мной поделишься? — спросил Лев. — Дашь мне тоже попробовать?

— Не знаю, — ответила Жирафа. — Я подумаю. Зависит от моего настроения.

Весь день Жирафа искала спрятанный плод, а чёрный Паук то и дело свешивался на паутинке с деревьев и шептал ей:

— Выше! Ищи выше! У тебя такая длинная шея, тяни её изо всех сил.

И Жирафа тянула шею и заглядывала всё выше и выше — пока наконец не нашла на самой верхушке самого высокого мангового дерева, росшего в центре сада, большой круглый кокон из паутины. Жирафа коснулась ртом паутины, потянула за торчавший кончик одной из нитей — и паучья сеть распустилась, открыв Жирафе огромный, спелый, золотистый плод манго с чёрной точечкой на боку.

— Ты нашла то, что я спрятал! — воскликнул Паук. — Этот плод — твой по праву! Отведай его нежную, сочную мякоть! Только кусай осторожно, внутри скрывается кость.

Жирафа сняла манго с ветки и откусила.

— Ты прав, Паук. Я никогда в жизни не пробовала ничего подобного. Этот плод прекрасен! Он лучше всего, что произрастает в саду.

Слова Жирафы услышал Лев.

— Поделись со мной! — сказал он. — Я тоже хочу попробовать самый вкусный на свете фрукт.

— Так и быть! — ответила Жирафа. — Настроение у меня такое хорошее, что я с тобой поделюсь!

И она кинула Льву полуобглоданную сердцевину манго. Лев жадно набросился на подарок, но вместо нежной мякоти в пасти его оказалась твёрдая кость. Лев попытался жевать её — и сломал четыре зуба. В тот же миг обломки зубов превратились в четыре острых клыка. Лев разжевал косточку манго, проглотил её, оскалил свои новые, острые зубы и потянул носом.

— Ты не поделилась со мной, Жирафа, — прорычал он. — Ты съела всю сочную мякоть. Я чую, что сок прекрасного фрукта смешался с твоей горячей жирафьей кровью. Я слышу зов твоей крови, она зовёт меня вкусить от съеденного тобой сладкого плода.

С этими словами Лев набросился на Жирафу, укусил её за ногу, и на дерево манго брызнула из раны алая кровь, и все плоды в саду скукожились и увяли. Фруктовый сад высох, земля вокруг корней пошла трещинами.

Жирафа вырвалась, ударила Льва копытом и изо всех сил поскакала прочь, в пустыню, а Лев погнался за ней.

— Теперь у вашей игры в догонялки всегда будет победитель! — усмехнулся чёрный Паук. — Если хищник настигает жертву — он получает в награду её жизнь. Если жертве удаётся скрыться — она получает в награду собственную жизнь.

— Что ты наделал, брат?! — воскликнул солнечный Бог Манго, глядя с неба на увядший фруктовый сад и на бегущих по пустыне Льва и Жирафу.

— Я сделал их игру интересной, — засмеялся чёрный Бог Манго. — Я дал им мякоть и кость.

* * *

— Мне страшно, мама, — пропищал жирафик Рафик. — Получается, лев Братан и его прихвостни слышат зов моей крови? Значит, рано или поздно они найдут меня, даже если ты очень хорошо меня спрячешь?

— Львы слышат зов твоей крови, но не волнуйся, им тебя не достать, — улыбнулась Рафаэлла. — Ведь ты — Изысканный. Тебя защищают самые лучшие в мире солдаты.

— Спой мне колыбельную про то, как меня защищают, — попросил Рафик и закрыл глаза, обрамлённые густыми пушистыми ресницами.

— Конечно, милый.

И Рафаэлла запела сыну колыбельную песню.

Колыбельная Дальнего Редколесья

Засыпают в тревоге и страхе

Дети страуса и черепахи,

Трубкозубик трясётся в пелёнках,

Жаль газельку и антилопёнка:

Не успеют сказать даже «ме» и «бе»,

Как гепарды и львы их возьмут себе,

Баю-бай, и в саванну утащат их колыбель…

Страшно зверю родиться в народе,

Неизысканным быть отродьем.

Но тебя сотворила природа

Жирафёнком из знатной породы.

И тебя не посмеет никто сожрать,

Ведь тебя защищает вомбатов рать,

Баю-бай, от вомбатов врагам надо когти рвать…

В Редколесье бывает так сухо,

Что от жажды жужжат цеце-мухи,

Спят без ужина гну, без обеда

Хнычут деточки у медоеда.

А тебе даже в самый бесплодный год

Я с высокой кроны достану плод.

Баю-бай, малыш, самый вкусный и сочный плод…

Сказка Подводного Леса

Подводный Лес — самый большой и густонаселённый в мире. Как и в надводных лесах, здесь есть равнины и горы, пустыни и вулканы, густые, непролазные заросли и яркие цветники. Но если в надводных лесах способностью летать наделены только птицы, остальные же звери перемещаются по земле, то жители Подводного Леса владеют искусством полёта все поголовно: рыбы и осьминоги, медузы и крабы, ежи и коньки. Они летают по воде, которая здесь заменяет воздух. Они умеют ловить морское течение, которое здесь заменяет ветер. Как правило, обитатели Подводного Леса не способны жить за его пределами, вне воды. Исключением является стремительная, ловкая, умная, свободная и бесстрашная птица, не случайно именуемая императорской или королевской. Эта птица — пингвин. Пингвин — гражданин мира. Чаще всего этот зверь обитает на границе Подводного и Ледяного лесов, однако способен, поймав холодный подводный ветер, перелететь практически в любой надводный лес, имеющий выход к морю. Дерзкие пингвинические маршруты и удивительные, опасные приключения мастерски описаны в книге мистера Кинг-Пинга «Охотничьи рассказы пингвина-акулиста».

Кара ждёт

— Кто разрешил тебе скатываться с ледника, Пингва? Как ты мог уйти с тёплой гальки?

Трубный голос миссис Кинг-Пинг застал Пингву врасплох. От неожиданности он вздрогнул, покачнулся, неуклюже свалился посреди склона, хотя до этого скользил легко и изящно, и кубарем подкатился к перепончатым ногам матери.

— Я же сказала: не отходить от младшего братика ни на шаг, пока я не вернусь из рыбного магазина! — Миссис Кинг-Пинг возмущённо всплеснула крыльями-тряпочками, отчего потеряла равновесие и тоже упала. Рядом с ней на ледник шмякнулись две серебристые рыбины, вывалившиеся из водорослевой авоськи.

— Я больше так не буду, — заканючил Пингва. — Я ушёл всего на секундочку.

— За эту секундочку твой братик мог замёрзнуть насмерть! — Она с трудом поднялась, подобрала рыбин и, переваливаясь с боку на бок, направилась к галечному гнезду, волоча за собой провинившегося сына и авоську. — Скажи спасибо, что твои дядя и тётя, мистер и миссис Гвин, вовремя подоспели на помощь и не дали твоему брату погибнуть!

Миссис Кинг-Пинг отвесила родственникам кивок в знак своей бесконечной признательности, отчего снова потеряла равновесие и упала.

— Теперь, Пингва, грей братика теплом своей тушки!

— Он ещё не вылупился, а уже мне надоел! — Пингва с досадой обнял яйцо.

Миссис Кинг-Пинг с трудом поднялась, подошла к сыновьям и поцеловала их обоих: старшего в пушистый лобик, а младшего — в гладкую скорлупу.

— Я понимаю, милый. Папа разрешал тебе кататься с горки, а сам оставался с малышом. Но сейчас папа в командировке, и мне очень нужна твоя помощь.

— Почему он постоянно улетает в командировки? — спросил Пингва. — Все нормальные пингвины проводят время со своим выводком!

— Наш папа — особенный, — с гордостью ответила миссис Кинг-Пинг. — Он — герой. Он работает акулистом.

— Что такое акулист? — спросил Пингва.

— Акулист — специалист по акулам, — ответила мать. — Одна из самых зверски опасных профессий. Ваш папа отманивает акул-убийц от берега в глубь Подводного Леса.

— Зачем он это делает?

— Чтобы акулы не сожрали невинных зверей. Ваш папа принимает удар на себя.

— Но ведь… наш папа… — Пингва почувствовал, что вот-вот заплачет. — Но ведь акула-убийца тогда скушает нашего папу!

— Не скушает, — твёрдо сказала миссис Кинг-Пинг. — Наш папа — лучший акулист в мире. Он знает, как управляться с акулами. Он даже написал об этом книгу: «Охотничьи рассказы пингвина-акулиста».

Миссис Кинг-Пинг порылась под слоем гальки и вытащила толстый, бережно обёрнутый в акулий плавник томик.

— Прочти мне, пожалуйста, папин рассказ! — попросил Пингва.

— Хорошо, — согласилась миссис Кинг-Пинг. — Рассказ называется «Кара ждёт».

* * *

Я тронулся в путь на рассвете. Всю ночь мы с женой согревали теплом своих тушек яйцо, внутри которого спал наш первенец, наш маленький императорский птенчик. Когда же восход окрасил снега Ледяного Леса в цвет освежёванного лосося, я оставил свою семью и направился к воде.

Нелегко расставаться с любимыми. Но когда ты лучший в мире пингвин-акулист, у тебя просто нет выбора. В один прекрасный день ты идёшь на рыбалку, и ты вылавливаешь сардину, и ты планируешь съесть её на ужин с женой — но она открывает пасть. И ты понимаешь, что эта рыба — не ужин, она — посланник. Ты достаёшь из её пасти, разинутой в беззвучном крике, письмо из далёкого приморского леса.

Тебе пишут, что серийный убийца уничтожает невинных зверей. Тебе пишут, что без тебя им не справиться. Что на тебя вся надежда. И ты вздыхаешь, и сообщаешь жене, что отправляешься в путь рано утром, и она горестно всплёскивает своими крыльями-тряпочками, она так шокирована твоим скорым отъездом, что у неё разъезжаются лапы, и она падает набок, прямо на лёд, — такая хрупкая, беспомощная, каплевидно-прекрасная. Но ничего. Она поднимется, твоя миссис Кинг-Пинг, — и она, конечно же, справится. Она проследит, чтобы с яйцом всё было в порядке. Она дождётся тебя домой.

И ты собираешь свой нехитрый акулистический чемоданчик: очки ночного и подводного видения с медузьими линзами в изящной оправе из засохшей губки, набор магнитов, пять плотно закупоренных мидий-пробирок, внутри каждой из которых — капелька крови, тончайшая сеть из водоросли спирогиры, гарпун с наконечником из позвоночной кости тунца, баллончик с чернилами каракатицы, дезинфицирующая жидкость и пластырь из чешуи анчоуса. Если ты пингвин-акулист, это всё, что тебе понадобится в схватке с акулой-убийцей. Ну и ещё, конечно, удача.

Я вышел на рассвете: спустившись с ледника, нырнул с головой в холодный Подводный Лес, поймал попутный ледяной ветер — и полетел. Мой путь лежал к берегам Эвкалиптового Леса. Серийный маньяк-убийца, акула, именовавшая себя Кара, орудовала там уже больше недели. Меня пригласил для проведения спецоперации вомбат по кличке Батяня, профессиональный военный, начальник службы охраны Дикого Пляжа. В записке, которую доставила рыба сардина, значилось, что за семь дней акула Кара сожрала трёх отдыхающих морских котиков, двух утконосов-спасателей, а также напала на упряжку морских коньков во время развлекательной прогулки и смертельно ранила не только самих коньков, но и их пассажиров — пару богатых пенсионеров-ленивцев.

Я вынырнул чуть севернее места назначения и пошёл к Дикому Пляжу пешком. Я всегда так делаю. Во-первых, даю себе возможность осмотреть местность самостоятельно, в одиночестве, прежде чем перепуганные местные обступят меня и начнут рассказывать, свидетелями каких чудовищных событий они стали. Во-вторых, даю убийце возможность заметить меня и прийти к выводу, что я не просто не представляю для неё угрозы, но и являюсь лёгкой добычей. По земле я хожу довольно неуклюже, переваливаясь с боку на бок.

Дойдя до Зелёного Мыса, за которым, судя по карте, начинался Дикий Пляж, я спрятался в небольшом гроте и открыл свой акулистический чемоданчик. Я взял одну из мидий-пробирок, вскрыл её и обмакнул плавник в тёмно-красную каплю. В каплю крови. Измазанное место заклеил сверху анчоусным пластырем.

После этого я двинулся дальше. Неуклюже шлёпая по воде перепончатыми лапами и поджимая заклеенное крыло, я принялся обходить мыс.

Я заметил её спустя тридцать секунд. Не всю — только тёмный плавник над водой. Даже по этому убийственно острому треугольнику можно было сделать вывод: она была очень большая.

Насколько хорошо акула улавливает запах крови? «Очень хорошо», — ответите вы. Но вы не знаете. Вы даже не представляете. Акула почует вашу кровь, даже если вы разведёте её в пропорции один к миллиону. Если вы капнете всего одну каплю крови в морской залив — акула туда приплывёт. Если вы поцарапаете камушком лапку, стоя на вершине утёса, омываемого Подводным Лесом, акула почует вас там, наверху. Именно для этого я использовал ту самую каплю из мидии-пробирки. Чтобы убийца Кара учуяла меня.

Тёмный треугольник стремительно двинулся к берегу. Ближе, ещё ближе. При желании я мог бы долететь до неё в три гребка. Убийцы редко осмеливаются подбираться к самой границе Подводного Леса средь бела дня. Но эта действовала с потрясающей наглостью. Уверенная в своей безнаказанности, она на секунду высунула морду из воды, и я посмотрел ей в глаза. За свою жизнь я видел много серийных убийц, но такой — никогда. Её рот был оскален в бессмысленной, дикой и при этом почти детской, почти невинной улыбке. В её зубах застряли кусочки пищи — возможно, фрагменты проглоченных ранее отдыхающих. Её глаза напоминали тоннели, ведущие в чёрную пустоту. Они казались мёртвыми. Они ничего не выражали.

И ещё. Она была очень большая.

Дикий Пляж оказался очень ухоженным, с раздевалками, лежаками, подстилками и даже с собственным баром. Частный, просторный, всегда полупустой пляж для ухоженных, богатых зверей. Интересно, почему именно его облюбовала акула? Ведь вокруг, особенно по ту сторону Зелёного Мыса, столько обычных бесплатных пляжей, которые буквально кишат отдыхающими…

— Это ты?! — Вомбат Батяня презрительно оглядел меня с ног до головы. — Лучший в мире пингвин-акулист, специалист по серийным убийцам-маньякам?

— Честь имею. — Я с достоинством кивнул, чуть пошатнулся, но удержал равновесие.

— Ты выглядишь так, будто в любой момент убьёшься на ровном месте совершенно самостоятельно, без помощи акулы-маньяка.

— Внешность обманчива, — спокойно ответил я.

— Мне говорили, ты птица. Но ты пришёл пешком. И мне совершенно очевидно, что такой толстяк, как ты, совершенно не способен летать на этих маленьких тряпочках. — Он панибратски дёрнул меня за крыло и разразился лающим смехом.

— Я летаю только в Подводном Лесу, — отозвался я.

— Бред! — гаркнул он. — Если ты птица — ты бы летал по небу. Если ты рыба — ты бы сейчас тут не стоял. Рыбы не могут покинуть Подводный Лес.

— Что ж. — Я отклеил пластырь и стёр засохшее на перьях бурое пятно дезинфицирующей жидкостью. — Испытайте меня.

От меня больше не пахло кровью. Я вошёл в воду.

— Идиот! — заорал Батяня. — Куда ты? Там же акула! Не видишь табличку: «Купаться запрещено»?!

Но я уже скрылся под толщей Подводного Леса. Я сделал стремительный вираж от Дикого Пляжа к Зелёному Мысу и обратно, лишь пару раз вынырнув из воды, чтобы вомбат не потерял меня из виду. Не прошло и половины минуты, как вернулся обратно.

— Потрясающе! — Теперь Батяня смотрел на меня с уважением, и двое молодых вомбатов, его подчинённых, тоже.

Отдыхающие — в основном морские котики, ленивцы и утконосы — перешёптывались чуть поодаль. Двое котиков держались особняком. Сидели на песке и молча таращились в одну точку.

— Мы потеряли ещё одного котика этой ночью, — мрачно сказал Батяня. — Трое котиков наелись икры, напились моллюсковицы и полезли плавать. Не заметили табличку «Купаться запрещено». Она оставила от него только ласты.

— Что говорят выжившие? — уточнил я. — Я могу с ними побеседовать?

Я посмотрел на котиков, молча и неподвижно сидевших на песке. Я сразу понял, что они видели акулу-убийцу. После встречи с ней многие звери впадают в шоковое состояние.

— Беседуйте, — Батяня махнул лапой в сторону котиков. — Но толку от них немного. Да и что вы хотите узнать? Всё предельно ясно. Напала, сожрала их друга и уплыла.

Я подошёл к котикам и присел рядом с ними на песке. Ну, то есть как присел — скорее упал. Песок — ужасно ненадёжная субстанция, проседает и расползается прямо под лапами. Одна моя лапа при падении погрузилась глубоко в песок, и кончиком перепонки я почувствовал что-то твёрдое. Маленький полукруглый предмет с острыми краями.

— Мне очень жаль, что вы потеряли товарища, — сказал я, отряхивая песок с перьев. — Это чудовищное несчастье.

Они молча, больными глазами уставились на меня.

— Как звали вашего друга?

— Его звали Отто, — выдавил один из котиков и потеребил жидкие, обвисшие усы.

— Вы запомнили, как выглядела убийца?

— Она была очень большая, — безучастно произнёс усатый.

— Она что-нибудь вам сказала, прежде чем… или сразу после… ну, произошедшего?

— Она была очень большая, — сказал второй котик. У него были складки на толстом, холёном животе. Невидящим взглядом он уставился на лазурную, ровную гладь Подводного Леса.

— Понимаю, — ответил я. — Даже не верится, что эта кровожадная тварь скрывается там, под водой. Вода кажется такой спокойной. Такой безопасной.

Когда ты пингвин-акулист, ты должен быть терпеливым. И ты должен найти подход к пострадавшему. Шок — типичная реакция зверя, на глазах у которого сожрали товарища. «Она была чёрная», «она была злая», «большая», «страшная» — вот что обычно они помнят и говорят. Только самые общие вещи. Никакой конкретики. Никаких деталей. Между тем для меня как для акулиста нет ничего важнее деталей. Серийный убийца всегда оставляет послание. Нужно понять какое. Серийный убийца всегда безумен — но даже у безумия есть своя, безумная логика. Нужно понять эту логику. Серийный убийца всегда играет — по собственным, но всё-таки правилам. Правила необходимо понять.

Эта акула выбрала себе имя Кара не просто так. Она явно имеет в виду, что она — карает. Наказывает своих жертв за что-то.

— Я больше никогда и нигде не смогу чувствовать себя в безопасности! — дрожащим голосом сказал котик с обвисшими усами.

— Я тоже! — поддакнул второй. — Если уж здесь, на Диком Пляже, с тобой может случиться такое, что уж говорить про другие места…

— А чем отличается Дикий Пляж от всех других мест? Почему вы чувствовали себя здесь защищённо?

— Это пляж для приличных и богатых зверей, которые платят шиши за свою безопасность, много шишей! — сказал котик со складками на животе. — У нас здесь солдаты для безопасности — вы же видели вомбатов? И ещё у нас здесь спасатели… То есть были спасатели. Утконосы. Их тоже съела акула. Оставила только клювы.

— Пляж для богатых… Шиши за безопасность… — произнёс я.

Мне показалось, что мне вот-вот удастся нащупать ключ к её логике. К логике обезумевшего зверя, не знающего пощады…

— Вам, случайно, не знаком вот этот предмет?

Я показал им то, что нащупал перепонкой лапы в песке: погрызенный, заросший водорослями шиш.

— Вспомнил! — Усатый вдруг заслонил лицо лапами и затрясся. На кончике обвисшего уса повисла слеза. — Я вспомнил, как это было! Когда акула подплыла к нам и её жуткая пасть распахнулась, наш друг Отто… он попытался от неё откупиться. Он предложил ей шиши. Много шишей. Он сказал: «Мы очень богатые котики. Отпусти нас, и мы заплатим тебе столько шишей, что тебе хватит до конца жизни…»

— И что она? — Я весь напружинился, максимально сосредоточил внимание на словах котика, чтобы ничего не упустить. Когда я сосредоточен, я становлюсь похож на большую замёрзшую каплю.

— …Она засмеялась. Потом сказала: «Мне не нужны шиши, которыми вы швыряетесь. Я караю тех, кто швыряется шишами». А потом она высунула голову из воды и выплюнула из пасти на берег вот этот шиш. И потом она закатила глаза… И она… она…

— Она съела нашего Отто, — закончил за товарища пузатый.

— Швыряется шишами… — повторил я. — Весьма любопытно.

Я прошлёпал обратно к Батяне-вомбату и спросил:

— А не было ли за эту неделю странных находок на пляже?

— Не знаю, я не уборщик, — скривился он. — Спросите Баклана. Он у нас здесь убирает. Эй, ты! — крикнул Батяня птице в чёрной униформе с белым передником. — Иди сюда, есть вопрос.

Баклан нерешительно подлетел к нам. По тому, как подёргивался его клюв и бегали круглые, невинно-голубые глазки, я сразу понял, что он понимает, о чём пойдёт речь.

— Ты не находил на пляже шиши? — спросил я.

— Если кто-то из отдыхающих случайно роняет на пляже шиш, я всегда подбираю такой шиш и кладу в специальную корзинку «Шиш ваш». Отдыхающий потом приходит к корзине и свой шиш забирает.

— Ну, с шишами отдыхающих всё понятно. Не было ли других шишей? Странных?

— Они всё равно поломанные! Они ничейные! — затрясся Баклан.

— Так, я не понял, — вмешался Батяня. — О чём вообще речь?!

— Будьте добры, Баклан, вытряхнуть из горлового мешка находки последней недели, — попросил я.

Да, я мягкий, грузный и при ходьбе переваливаюсь. Но, когда нужно, я умею быть жёстким. Очень жёстким. Как панцирь морской черепахи. Как раковина моллюска.

— Слушаюсь.

Уборщик Баклан вытряхнул на песок из горлового мешка горсть обгрызенных, покрытых водорослями, а местами и наросшими ракушками, шишей. Я присовокупил к этой горсти свою находку.

— Одиннадцать монет, — сказал я. — После каждой расправы акула-убийца выплёвывала на берег обгрызенный шиш. Погибли четыре морских котика, три морских конька, два утконоса и два ленивца. Судите сами. Одиннадцать жертв — одиннадцать шишей.

— И… что теперь надо делать? — растерянно спросил Батяня-вомбат.

— Предоставьте это мне, — весело и очень громко сказал я. — Теперь надо швыряться шишами. Я умею это делать, как никто другой! — Я плюхнулся на тёплый песок. — Принесите-ка мне зонтик от солнца. А из бара, пожалуйста, принесите мне ведёрко икры и ящик прохладной моллюсковицы. Всё за ваш счёт.

Чёрный треугольник мелькнул над поверхностью Подводного Леса, я заметил его краем глаза.

— То есть в смысле? — насупился Батяня-вомбат. — Ты будешь тут прохлаждаться и швыряться шишами, да ещё за наш счёт, вместо того, чтобы работать? Вместо того, чтобы выследить убийцу и увести от нашего пляжа?

— Именно! — проорал я и расхохотался. — Икры мне сюда немедленно!

Острый плавник снова показался из воды. На этот раз ещё ближе к нам. У акул замечательный слух, если вы вдруг не знали. Я говорил очень громко. Она меня точно слышала.

— Делай, что я говорю, — прошептал я в ухо Батяне. — Это часть плана.

Весь день я прохлаждался на Диком Пляже и «швырялся шишами»: заказывал икру вёдрами, паштет из криля банками, рыбу связками и моллюсковицу ящиками.

Я съел совсем мало, чтобы тело не потеряло подвижность в ходе предстоявшего мне смертельно опасного полёта, и, конечно же, я не притронулся к моллюсковице, но Кара об этом не знала. Она наблюдала за мной с поверхности Подводного Леса. Она видела, что мне приносят ведро за ведром и ящик за ящиком. Но она не могла разглядеть деталей.

Когда солнце нырнуло за горизонт, я использовал ещё одну каплю крови из своего акулистического набора. И ещё один пластырь из чешуи анчоуса. Потом поднялся, отряхнул налипший песок, при этом трижды упав (один раз — не нарочно, остальные два специально), и вразвалочку, шатаясь и спотыкаясь, направился к Подводному Лесу.

— Я иду купаться! — громко прокричал я.

Отдыхающие и вомбаты-охранники посмотрели на меня так, будто я уже переваривался в желудке акулы Кары.

— А ну стоять! Обожравшаяся, тупая, наглая птица! Весь день швырялся шишами, а теперь нарушаешь правила! Что, не видишь: «Купаться запрещено»?! — проорал Батяня.

Мы заранее договорились, что он будет орать именно так.

— Удачи тебе, отважный акулист, — добавил он очень тихо.

Об этой фразе мы с ним не договаривались. Мне сделалось от неё тепло на душе.

Я махнул крылом-тряпочкой — и плюхнулся в воду. Сделал пару шагов по дну — и взлетел. Очень медленно — так медленно, как мог бы лететь переевший, ленивый пингвин, — я полетел по Подводному Лесу.

«Вот он я, — как бы говорило каждое движение моей тушки, — твоя идеальная жертва: беспомощный, жирный, швыряющийся шишами. Пахнущий кровью. С ранкой, наскоро заклеенной пластырем. Вот он я — из тех, кого ты караешь. Покарай же меня немедленно, Кара. Попробуй меня покарать».

Она неспешно направилась за мной следом, и, когда она была уже совсем рядом, когда я увидел эту её безумную, полудетскую улыбку-оскал, неожиданно для неё я резко прибавил скорость. Да, я мягкий, я каплевидный, форма тушки у меня обтекаемая. Это идеально для полётов в Подводном Лесу. Крылья-тряпочки работают как винты. Моя грудина — как киль корабля. Под слоем жира у меня мощная мускулатура.

В итоге я летаю с той же скоростью, что и Кара.

Акула клацнула пастью в пустоте и ринулась за мной в погоню. Она была очень большая. Я летел зигзагом, чтобы её вымотать, я уводил её всё дальше и дальше от Дикого Пляжа.

Если ты пингвин-акулист, ты никогда не знаешь, кто первый устанет в вашей дикой, безумной, изнуряющей гонке. Это может быть она. Но это можешь быть ты. Особенно если она такая большая.

Чем дальше я уводил её от Дикого Пляжа к чаще Подводного Леса, тем темнее становилось вокруг. Не сбавляя скорости, я распахнул чемоданчик и нацепил свои очки ночного и подводного видения с медузьими линзами. Теперь я видел лучше, чем она.

— Я вижу лучше тебя! — воскликнул я, чтобы её раззадорить. Взбешённый противник — слабый противник.

Из-за спины я услышал её хриплый булькающий смех.

— Глупая птица! Куда бы ты ни поплыл, я чую твой запах. Ты пахнешь кровью! Ты пахнешь зверем, которого я должна покарать.

— То есть если ты сейчас остановишься на секунду, а я нырну вот в те заросли водорослей в расселине скалы, ты сможешь найти меня там, даже не видя? — наивно поинтересовался я.

— Конечно, тупая, жирная птица.

— Не верю!

— Ну что ж, проверь, раз не веришь. Ныряй в заросли. Они станут твоей могилой.

Я нырнул в водоросли, содрал пластырь, быстро стёр с крыла бурое пятно. Потом откупорил пробирку-мидию со свежей каплей крови и зашвырнул в дальний конец расселины.

Она честно выждала три секунды и забралась в заросли. Она метнулась к пробирке.

— Ты решил меня обмануть, птичка, — сказала она; даже не видя её, я понимал, что она улыбается. — Но я всё равно найду тебя очень быстро. Знаешь как? По магниту внутри твоей тушки. — Она хрипло хихикнула. — Ты не знал, что внутри у тебя — магнит?

Она шныряла среди зарослей. Она ко мне приближалась.

Когда ты опытный пингвин-акулист, ты не можешь не знать, что серийный убийца думает об устройстве твоей каплевидной тушки. И вообще всех тушек на свете. Серийные убийцы считают сердце магнитом, притягивающим их. Наверное, они даже правы. Что-то магнитное в сердце есть. И что-то магнитное есть в серийных убийцах. Я проводил эксперименты. Выкладывал обычные магнитики — такие, знаете, которые привозишь из поездок в разные леса и редколесья, — на дне Подводного Леса и медленно погружался. Магнитики трепетали при моём приближении. Они тянулись к моему сердцу. Как и акула-убийца. Она трепещет, и она ко мне тянется. Своей огромной, улыбающейся овальной пастью.

Я видел её, а она не видела меня. Казалось бы, прекрасный момент. Ведь у меня с собой была тончайшая сеть из водоросли спирогиры. И у меня имелся гарпун с наконечником из позвоночной кости тунца. Но мы с ней были пока ещё слишком далеко от финальной точки маршрута. Если бы я загарпунил её и накинул на неё сеть в тот момент, мне не хватило бы сил дотащить её до Придонного Рифа. Она была очень большая. Она была слишком большая. Она бы просто утянула меня за собой в своё подводное логово. Она нашла бы острую ракушку и порвала бы об неё свою сеть. Её родные — а у неё наверняка есть родные — помогли бы ей избавиться от гарпуна. Потом они бы разорвали меня на части. Они бы сожрали меня. Поэтому рано. Гарпунить её сейчас — слишком рано.

Я вытащил взятые из дома магниты, сразу весь набор, и осторожно положил в заросли водорослей, прямо рядом с собой. Пора было двигаться дальше. Я выиграл отдых (пока я не двигался, она металась по зарослям), это важно. Теперь мне нужно было выиграть время.

Я взлетел практически вертикально, а моё сердце как будто осталось там. Небольшая груда магнитов. Обман удался: Кара устремилась к магнитам и ткнулась мордой в холодный металл.

Эта заминка позволила мне разобраться в сложном клубке течений над зарослями и взять единственно правильный курс — на Придонный Риф Правосудия. Плыть нужно было против течения по длинному участку абсолютно открытой воды над Донной Пустыней.

Пара секунд — и она ринулась следом за мной. Теперь — какое-то время — всё зависело только от моей скорости. Я вращал своими крыльями-винтами так быстро, как только мог. Я летел на пределе моих возможностей — но она меня настигала.

Я оглянулся. Она улыбалась жуткой улыбкой во всю свою зубастую пасть. Её глаза закатились — и я понял: ещё секунда, и она нападёт. Акулы-убийцы закатывают глаза непосредственно перед броском.

Есть такое поверье. Когда зверь заканчивает свой лесной путь, его лес исчезает, а зверь попадает на линию горизонта. Эта тонкая линия отделяет небесный мир от подземного. Какого бы цвета ни был при жизни зверь, на горизонте он становится чёрно-белым. Три дня и три ночи зверь ходит по линии горизонта, а семья Небесных Медведей смотрит на него сверху, а семья бесов — Подземных Акул — смотрит на него снизу, и обе семьи подсчитывают его чёрные и белые пятна. Каждый хороший поступок — белое пятно, каждый плохой — чёрное. Если зверь прожил достойную жизнь, не захватывал чужих нор, не воровал чужую добычу, не жрал других зверей, а питался только насекомыми и растениями, белых пятен на нём будет больше, чем чёрных, и спустя три дня на горизонт за ним спустится Небесный Медвежонок — и уведёт его к красивой и тёплой Небесной Норе, в которой зверя встретят друзья и родные, окончившие лесной путь до него. Если зверь при жизни вёл себя дурно, если чёрных пятен на нём больше, чем белых, из-под линии горизонта к нему поднимется бес, Подземная Акула, — и утянет его на дно Подземного Леса. И никогда не будет такому зверю покоя, и вечно будет он бродить в одиночестве по пустынному дну, подгоняемый холодным течением и острыми плавниками акул.

Я никогда не верил в эту сказку про пятна и горизонт. Но в том, что акулы-убийцы — настоящие бесы, у меня нет сомнений. Я не хотел, чтобы бес утянул меня на дно Подземного Леса. Я не хотел оставлять свою пингвиниху вдовой, а своё яйцо — сиротой.

Я притормозил, позволив ей подлететь ко мне вплотную и распахнуть пасть, а потом брызнул прямо в её пустые, закатившиеся глаза чернилами каракатицы из баллончика.

На секунду она застыла — от неожиданности и боли. Этой секунды мне хватило, чтобы оттолкнуться ластами прямо от её морды и продолжить полёт. Она ринулась следом за мной. Она моргала, и из глаз её словно бы вытекали чёрные слёзы, оставляя в воде извилистые дорожки. Она больше не улыбалась. Она клацала челюстями. Она была в ярости.

Никогда ещё на моей практике акула-убийца не приходила в себя так быстро после порции чернил каракатицы. Обычно убийце требовалось не меньше минуты, чтобы проморгаться, промыть глаза и сориентироваться в пространстве. Но эта… Эта как будто не знала ни усталости, ни страха, ни жгучей боли.

Мы пролетали над Бездонной Долиной. Я был обречён. Я устал и вымотался. А Кара снова настигала меня. Я посмотрел на долину. Где-то там, внизу, под слоем песка спал Капля. Мой бывший друг. Мой бывший напарник. Мой последний и единственный шанс.

Я подал наш условный сигнал: три коротких гудка и один длинный. Он не ответил. Я просигналил снова. Акула Кара была от меня в паре метров. На этот раз она не закатила, а закрыла глаза и широко распахнула пасть. Так широко, что я увидел её слизистое, тёмное, убийственное нутро.

Я начал пикировать вертикально вниз, на максимальной скорости, и я подал третий сигнал: три коротких гудка. Это означало: «Я падаю. Прикрой меня». Капля, наконец, отозвался.

— Я больше этим не занимаюсь, Кинг-Пинг, — булькнул он со дна. — Оставь меня в покое.

— Я погибну! — прокричал я, продолжая пикировать. Я крикнул это им обоим — и Капле, и Каре.

Акула Кара с хохотом летела за мной.

— Конечно, погибнешь! — прокричала она. — Ведь я — твоя Кара!

— За что ты меня караешь? — спросил я на лету.

Отвлечь её. Выиграть время. Пусть поговорит…

— За то, что ты разбрасывался шишами!

— Но что же в этом плохого?

Нет, в тот момент мне не была интересна её больная, маниакальная логика. Важно одно: пока она со мной говорит, она меня не глотает. Я подал Капле ещё один короткий условный сигнал. Он означал: «Поднимайся прямо сейчас».

— Моя младшая сестрёнка погибла, наевшись валявшихся на дне шишей, — прохрипела Кара. — Они привлекли её, потому что блестели и переливались. Она решила, что это маленькие круглые рыбки. Но это были не рыбки. Это была её смерть. Она не смогла их переварить. Богатые звери, отдыхавшие на Диком Пляже, бросали деньги на дно, чтобы однажды туда вернуться. Такая у них примета. Моя сестра тоже хотела туда вернуться, ей нравился Дикий Пляж… Но её больше нет. Прошло время, и я вернулась на Дикий Пляж вместо неё. Я принесла с собой шиши, которые её погубили. Я возвращаю эти шиши тем, кто их разбрасывает. По шишу каждому. Взамен я беру их жизнь. Тебе тоже полагается шиш, жирная птица… Пришёл твой час.

Она была права. Я остановился. Спускаться ниже не представлялось возможным: я был на глубине, максимально доступной обычным птицам и рыбам, дальше начиналась Бездонность. Тяжёлая толща воды, весь Подводный Лес давил на мою тушку сверху. Но воздух внутри меня, но пустота в моих лёгких выталкивали меня вверх. Я знал, что то же самое происходит с акулой. Подводный Лес прижимает её ко дну. Но воздух в желудке выталкивает её на поверхность. Единственное, что нас отличало: у меня больше не было сил лететь. А у неё были.

Как будто мы с ней оказались на одной линии, с которой не уйти, не свернуть. Как будто мы с ней — на линии горизонта. Ещё мгновение — и я перестану быть акулистом Кинг-Пингом. Она проглотит меня — и я стану частью её.

Я закрыл глаза и напоследок решил подумать о чём-то хорошем. Например, представить, как мой первенец разбивает яйцо и высовывает наружу свой любопытный маленький клюв.

Что-то скользкое придавило меня сверху. Что-то жёсткое прижалось ко мне снизу. Вероятно, слизистая акулы. Её мышцы. Её пищевод. Только странно, что она не применила свои острые зубы. Заглотила меня целиком. Что ж, наверное, это даже любезно. Но, с другой стороны, если бы она разодрала меня на куски, всё было бы уже кончено. А теперь мне предстоит перевариваться в её желудке. Кара выбрала для меня медленную казнь.

— Ты чего не двигаешься? — послышался вдруг над ухом до боли знакомый гнусавый голос. — Я тебя не зашиб? Извини, нужно было прижать тебя ко дну быстро. На тебя уже кинулась эта безумная психопатка.

Я открыл глаза. Я лежал на спине на самом дне Бездонной Долины, а ко дну меня прижимал Капля — мой бывший напарник. Капля был единственной рыбой, способной жить на глубине Бездонной Долины. У него не было плавательного пузыря. У него не скапливался воздух в желудке. Тело Капли было как студень. За те годы, что мы не встречались, Капля ещё больше обрюзг. Большой слизистый нос свисал до самого слизистого рта, изогнутого в грустной ухмылке, тонущей в слизистых складках.

— Ты совсем опустился, Капля, — произнёс я.

Он дёрнул печальным ртом.

Когда-то мы работали в паре. Я заманивал убийц к Бездонной Долине, от которой до Придонного Рифа Правосудия было уже плавником подать. Он прикрывал меня. Опускал на глубину, до которой ни я, ни серийный убийца донырнуть не способен. Таким образом я оказывался ниже убийцы. И был при этом недосягаем. Пока Капля прижимал меня ко дну, чтобы я не всплыл, а разъярённый убийца метался над нами, я доставал свой гарпун с наконечником из позвоночной кости тунца. И я гарпунил убийцу, и я накидывал на него сеть из водорослей. И вместе с Каплей мы волокли нашего пленника к Придонному Рифу. Тяжело, но, к счастью, недалеко. Плавником подать.

Мы работали ловко и слаженно, пока однажды, три года назад, мы не совершили ошибку. Мы позволили убийце нас обмануть.

Знаете ли вы, как виртуозно врут акулы-психопаты? Я узнал три года назад. То была обыкновенная серая акула, каких везде много. Мы поймали её в сеть и уже тащили к Придонному Рифу, когда она стала плакать. До тех пор я ни разу не видел акулу плачущей. Мне казалось, они не способны страдать. Но та, серая, скулила и всхлипывала, как детёныш. Она сказала, что произошла какая-то путаница. Какое-то чудовищное недопонимание. Она сказала, что она не убийца, я перепутал её с другой. Такой же серой, похожей на неё, ведь их везде много. Я ей ответил: «Раз так, в Придонном Рифе Правосудия разберутся». Она сказала: «Вы, похоже, не знаете, как в Придонном Рифе судят акул». Сказать по правде, мы с Каплей и впрямь не знали деталей. Нашей задачей было доставлять акул к Рифу и передавать лично рыбе Мечу. Мы предполагали, что на суде доказывалась вина убийцы, после чего убийцу казнили. А если вдруг произошло недоразумение — отпускали на волю.

«Там нет судьи, — печально усмехнулась наша серая акула. — Там только палач. Рыба Меч — палач. Он ничем не отличается от тех, кого он карает. Ему просто нравится убивать. Его не интересует вина. Всех акул, которых вы ему доставляете, он пронзает своим мечом». «Давай отпустим её, — сказал Капля. — Я сердцем чую: эта рыба не врёт».

И тогда мы сделали страшную глупость. Мы отпустили серую плачущую акулу. Мы поверили, что она не убийца. Мы не хотели, чтобы Меч ни за что её покарал.

Мы вынули из неё гарпун, но на всякий случай оставили накинутой сеть. Она уплыла, не попрощавшись. Она разорвала сеть о ближайшие заросли кораллов. Она вернулась к той бухте, откуда я её выманил, и перебила там всех. Сто восемь жертв. Вот что мы ей позволили сделать. Убить сто восемь невинных жертв.

После этого Капля вышел из дела. Заявил, что он больше не акулист. Он погрузился в тоску, растолстел, перестал за собой следить, целыми днями лежал на дне и потягивал медузуху.

Ну а я вернулся в бухту за той серой акулой, я справился с ней в одиночку. Я доставил её в Придонный Риф Правосудия и передал палачу Мечу. Капля мне не помог. Он никогда мне больше не помогал.

…До сего момента. До момента, когда я чуть не попал к Каре в пасть.

— Почему ты помог мне, Капля? — Я посмотрел в его слизистое, тоскливое, складчатое лицо, а потом ещё выше — на брюхо метавшейся над нами убийцы.

— На моей совести и так много жертв. Они приходят ко мне в кошмарах. Не хотел, чтобы к ним присоединился ещё и ты. Я подержу тебя тут, пока эта тварь не уйдёт. Потом ты взлетишь — и больше никогда не вернёшься. Договорились?

— Нет, не договорились, — сказал я жёстко и достал свой гарпун. — Ты не просто меня подержишь. Мы её не отпустим. Мы загарпуним её, как раньше.

— Я больше этим не занимаюсь, — скривился Капля. Мне показалось, что он собирается плакать.

— Если мы дадим ей уйти, она вернётся на Дикий Пляж. Она сожрёт там всех котиков и коньков. Ты этого хочешь? Чтобы всё повторилось?

Он отрицательно помотал слизистой головой. Я метнул гарпун — как всегда, аккуратно и метко, прямо в центр её хвоста.

— Все ошибаются, Капля. — Я похлопал его по слизистой, сутулой спине. — Все ошибаются. Нужно уметь исправить ошибку.

В тот же день доставили убийцу, акулу по имени Кара, в Придонный Риф Правосудия. Мы отдали её палачу по имени Меч. Я вернулся домой, к семье, в любимый Ледяной Лес. Судьба была ко мне благосклонна, и я стоял бок о бок с любимой женой, когда наш первенец, наш сын Пингва, вылупился из яйца.

Но иногда, бессонными холодными ночами, я вспоминаю акулу Кару. Я раз за разом прокручиваю в голове рассказанную ею историю о погибшей от шишей младшей сестре и силюсь понять, сказала ли она правду. Действительно ли она мстила за любимого зверя? Вне всякого сомнения, это бы её не оправдывало. Но это бы доказывало, что серийный убийца способен любить и страдать. Мне, как профессионалу, хотелось бы понимать акульи чувства и логику. Когда ты акулист, ты должен знать своего врага, как себя самого.

Сказка Дальних Сопок

Дальние Сопки располагаются на северо-востоке, там, где тайга встречается с лесотундрой. Земля здесь вечно промёрзлая, поэтому растительность скудная: в основном лишайники, кустарники, мхи. Летом на болотах растёт морошка — янтарная ягода, исцеляющая от многих болезней. В Дальних Сопках живут олени, песцы, горностаи, волки, лемминги и белые совы. Это суровый, но красивый край для сильных духом, закалённых зверей, привыкших к снегу и холодам. Здесь не принято громко выражать свои эмоции, обниматься, тереться носами и тратить время на ерунду. Дважды в год земля дальних сопок, подобно песцу, меняет свой цвет. Снежный период здесь называется «временем белой шкуры». В середине весны он сменяется «временем бурой шкуры». Обитатели Дальних Сопок верят, что земля, на которой они живут, — божественный зверь по имени Ундра. Песцы, чей мех линяет вместе с мехом земли, утверждают, что божественный зверь — огромная самка песца, а себя называют «недопёсками Ундры». К остальным зверям, особенно к пухленьким, хомякоподобным леммингам, песцы относятся с нескрываемым высокомерием.

Невеста Мёрзлого Демона

— Пёска, милая, сколько мне тебя ждать? Иди сюда, время вычёсывать шерсть перед сном. Смотри, я уже взяла самую красивую пуходёрочку…

Няня Лемма, кругленькая, рыженькая, с большими добрыми щеками, беспомощно помахала в воздухе розовой пуходёркой со стразами.

— Не хочу вычёсывать шерсть! — заявила её подопечная Пёска. — Это скучно! Я пожалуюсь моему папе Песцу, что ты меня больно вычёсываешь и выдираешь мне клоки шерсти!

— Но разве я хоть раз выдрала хоть один клочок твоей шерсти? — уточнила Лемма.

— Вообще-то нет, но папе Песцу я скажу, что да. И он тогда тебя съест, а мне наймёт новую няню.

— И тебе совсем-совсем не будет меня жалко? — спросила няня.

— Одним леммингом больше, одним меньше, — неуверенно ответила Пёска.

— Что ж, тогда беги к папе и жалуйся. — Лемма отложила пуходёрку, уселась за стол и смиренно сложила лапки.

Пёска потупилась и не двинулась с места.

— Что же ты стоишь? А-а, наверное, ты хочешь, чтобы я положила тебе на блюдечко немного морошкового варенья, прежде чем твой папа Песец меня съест? Сейчас-сейчас, подожди минутку. — Няня Лемма засуетилась у буфета.

— Прости, Лемма, — пискнула Пёска. — Я не собиралась жаловаться папе. Ты моя любимая няня, и я не хочу, чтобы тебя кто-то съел. Я так сказала, чтобы ты испугалась и меня не вычёсывала.

— Я так и подумала, моя девочка, — улыбнулась няня, и усы задорно встопорщились на её круглых щеках. — Я знаю, что в душе ты очень добра. Но почему же ты так не хочешь вычёсываться?

— Потому что каждый раз после вычёсывания белой шерсти на мне становится всё меньше, а бурой — всё больше.

— Ну конечно, Пёска! Ты же песец. А у песцов сейчас весенняя линька: белый мех, оставшийся с зимы, выпадает, а новый, тёмный мех — вырастает. Это просто значит, что скоро лето.

— Не хочу лето, — насупилась Пёска. — Не хочу, чтобы у меня был бурый мех. Мне нравится белоснежная шубка, которая была у меня зимой, под цвет снега. Мне нравится всегда быть беленькой — и чтобы земля всегда была беленькой, это так красиво!

— Ты сама не знаешь, о чём говоришь, — нахмурилась вдруг няня Лемма. — Вечно белая шерсть песца и вечно белая шерсть земли означает вечную зиму.

— А что плохого в вечной зиме? — спросила Пёска.

— Мёрзлый Демон, — шёпотом ответила Лемма.

— Мёрзлый… Демон? — испуганно переспросила Пёска. — Кто это?

— Тот, кто однажды чуть не стал хозяином Дальних Сопок.

— А про этого демона есть какие-то сказки? — с надеждой спросила Пёска. Ей очень нравились сказки няни Леммы — они были страшные, но всегда хорошо кончались.

— Только одна, — ответила Лемма. — Она называется «Невеста Мёрзлого Демона». Иди сюда. Я буду вычёсывать твою прекрасную шёрстку и рассказывать сказку. Договорились?

— Договорились! — Пёска подошла к няне Лемме и сама подала ей розовую пуходёрку со стразами.

* * *

Давным-давно жили в Дальних Сопках муж и жена, состоятельные песцы. Год за годом они меняли свои бурые шубки на белые, а белые снова на бурые, и вот уже старость начала показывать свой острый нос из-за сопки, а у них всё не было недопёсков.

Тогда в полнолуние в начале весны пошли песцы к священному болоту. И муж привязал клочок белой шерсти к кусту морошки и взмолился:

— О великая Ундра! Почему ты не даёшь нам детей? Обещаю, если родится детёныш, я буду любить его больше жизни, стая леммингов будет прислуживать ему ежечасно, и ни в чём он не будет нуждаться, и даже зимой у него всегда будет вдоволь морошки.

А жена песца привязала к коряге клочок бурой шерсти и взмолилась:

— О великая Ундра! Мы с мужем — два старых, недостойных, облезлых песца, мы не способны даже продолжить наш род и дать потомство. Но твоё могущество безгранично, о Ундра-мать! Умоляю, дай нам дочь, похожую на тебя, и мы будем поклоняться ей, как тебе, и никогда не замарает она своих чистых лап.

И ответила им Ундра из-под земли утробным рычаньем:

— Так и быть, я дам вам дочь с пушистым и нежным мехом. Обращайтесь с ней, как с принцессой. Поклоняйтесь ей, как богине. Но если однажды зима не сменится летом, если белая шерсть земли не сменится бурой, вы нарядите вашу дочь в подвенечное платье, запряжёте в упряжку леммингов и отправите её прочь из дома. Вы согласны?

— Как же мы отправим собственного детёныша на мороз? — удивился песец.

— Она не пропадёт на морозе, — ответила Ундра. — Я дам ей мёрзлое сердце.

— Ерунда это всё! — шепнула ему в ухо жена. — Не бывает так, чтоб зима не сменялась летом, а белая шуба бурой. Говори, что мы соглашаемся!

— Мы согласны! — сказал песец.

Той же весной у песцов родилась девочка-недопёсок, и они дали ей имя Цеса.

И мать, и отец души не чаяли в Цесе и относились к ней как к принцессе. Она никогда не убирала нору, чтобы не замарать свою шелковистую шерсть и не травмировать нежные подушечки лапок. Двенадцать преданных леммингов выполняли все её прихоти. Она ни в чём не знала нужды, и у неё всегда была самая спелая и свежая морошка, от которой качество шерсти, когтей, зубов и усов постоянно улучшалось.

К зиме из девочки-недопёска Цеса превратилась в красивую юную самку на выданье, а бурый мех её сменился белым — и не просто белым, а самым белым во всех Дальних Сопках. Зимняя шубка Цесы была безукоризненно шелковистой, блестящей, ухоженной, белоснежной с чуть голубоватым отливом. Стаи самцов-женихов целыми днями обивали пороги песцовой норы: её лапы и сердца просили и песцы с соседних сопок, и горностаи, и даже полярные медведи. Но Цеса каждого спрашивала, есть ли в норе или берлоге штат слуг, желательно леммингов, которые будут удовлетворять каждый её каприз, готовить ей вкусную еду, вычёсывать перед сном и сдувать с неё пылинки. И каждый раз выяснялось, что слуг у жениха либо нет, либо есть всего один какой-нибудь завалящий пожилой лемминг, и что жених имеет наглость считать, что Цеса будет сама готовить и прибираться в норе.

— Недостойные! — гордо морщила свой красивый влажный нос Цеса. — Уходите все прочь! Я выйду замуж лишь за того, кто обеспечит мне условия лучше, чем в отчем доме. А в отчем доме я живу на всём готовом и ни в чём не знаю нужды.

Та первая зима в жизни Цесы оказалась снежной и затяжной. Шли дни, недели и месяцы, а белая шкура земли по-прежнему оставалась холодной и белой, и метели заметали кустарники, хотя снегу давно уже пора было вылинять потоками талых ручьёв и бурой шкуре земли давно пора было покрыться свежей травой, лишайниками и мхами.

Чем дольше продолжался период белой шкуры, тем больше страдали жители Дальних Сопок: у них заканчивались заготовленные на зиму пищевые припасы — сушёные грибы и ягоды, морошковое варенье и пастила, консервы из жуков и личинок. Их моховые подстилки скукожились, высохли и больше не давали тепла. Их мучил голод и холод, подушечки лап, носы и кончики хвостов стали нечувствительными из-за обморожений. Казалось, зима воцарилась в Дальних Сопках навечно.

И только Цесе нравилось, что зима не кончается.

— Зачем весна? — недоумевала она. — Мне нравится моя белоснежная шубка. Весной пришлось бы менять её на некрасивую, бурую. Подумаешь, холодно. Можно просто никуда не ходить. Сидеть в норе, пить травяной чай и есть морошковое варенье. А слуги-лемминги пусть ходят к проруби, ловят рыбку. Должна же у меня быть свежая рыбка к обеду. А потом пусть вычёсывают мне шерсть и всячески развлекают.

Поскольку с Цесой родители обращались как с настоящей принцессой, ей удавалось даже такой затяжной и безнадёжной зимой оставаться ухоженной и красивой. Но у её родителей, пожилых песцов, шерсть, хоть и белая, от недостатка витаминов выглядела ужасно: с проплешинами, свалявшаяся. Они могли бы для улучшения качества шерсти каждый день есть морошку — но решили экономить её для дочери. Если в начале зимы у песцов нора была полная чаша и им прислуживали двенадцать отборных леммингов, сейчас припасы стремительно подходили к концу, а лемминг остался только один: остальные не выжили из-за долгих морозов. Теперь песцы каждый день ходили за свежей рыбой к проруби сами, а единственного больного и слабого лемминга Лема оставляли в норе, чтобы тот развлекал и обслуживал их изнеженную красавицу дочь.

И вот настал день, когда даже в норе состоятельных и запасливых песцов закончился последний сушёный гриб и последняя ложка морошкового варенья, все моховые коврики сгнили, а пожилые песцы настолько замёрзли и оголодали, что не в силах были идти к проруби ловить рыбу.

— Что за безобразие происходит? — возмутилась их белоснежная дочь. — Почему в норе так холодно и неубранно? Почему на десерт мне не подали морошковое варенье? И почему мне так долго не накрывают обед? Я сегодня заказывала котлетки из щуки!

— Прости, дочка, — слабым голосом ответила Цесе мать. — К сожалению, мы не можем больше обслуживать тебя как принцессу. У нас нет сил, нам холодно, и мы голодны. Не могла бы ты сегодня сама сходить к проруби и наловить нам всем свежей рыбы?

— Что?! Ушам своим не верю! — возмутилась Цеса. — Если я пойду сама, я обморожу и замараю свои нежные лапки. И к тому же устану. Да ещё и буду вонять дохлой рыбой! Пусть наш лемминг Лем сходит!

— Но Лем — наш последний слуга, — возразил отец. — Он служил нам верой и правдой всю жизнь, а теперь он ужасно слаб. Если он отправится к проруби — едва ли найдёт силы вернуться.

— Что за бред! Пусть не ленится, быстрее шевелит лапами — и прекрасненько он вернётся.

И старый Лем отправился к проруби ловить рыбу. Он вернулся лишь следующим утром — еле живой и ни с чем.

— Больше не будет у нас свежей рыбы, — прошептал лемминг. — Из-за морозов прорубь заросла толстым слоем льда, и разломать этот лед не под силу никому в Дальних Сопках. Даже медведю — он тоже очень ослаб.

— И что же мне, голодать? — разозлилась Цеса. — Меня это не устраивает! Тогда я лучше выйду за кого-нибудь замуж, раз в этом доме не осталось больше еды!

— У всех в Дальних Сопках кончились припасы, — ответил Цесе отец-песец. — Не за кого тебя отдать замуж.

В этот момент над их норой пролетала белая полярная сова.

— Ух-ух, жители Дальних Сопок! — проухала сова. — Прослушайте срочное сообщение! Молодой, красивый и сильный песец Цесей, хозяин знаменитого Белого Лабиринта, овдовел и ищет себе невесту! Обязуется предоставить ей полноценное пятиразовое питание и морошковый мусс каждый день! Требования к внешности невесты: белоснежная, гладкая, густая, шелковистая, безупречная шерсть! Есть тут у вас в Дальних Сопках такие самки?

— Нет! — послышались печальные голоса зверей Дальних Сопок. — Наша шерсть от голода и холода свалялась, поредела и стала тусклой!

— Есть! — воскликнула Цеса. — Подожди, сова, я подхожу хозяину лабиринта! У меня белоснежная шерсть прекрасного качества!

— Ух ты! Выходи-ка, я посмотрю!

Цеса быстро накинула подвенечное платье, которое мать приготовила ей заранее, ещё когда она была недопёском, и выскочила на снег из норы.

— Ух, какая шерсть! — восхитилась сова. — Белее белого подвенечного платья! Белее белого снега! Ты подходишь Цесею, Цеса!

— Что ж, пока-пока, мама с папой! — обрадовалась Цеса. — Я ухожу в лабиринт, где у меня будет вдоволь еды и нормальный, достойный уход.

— Но, дочка, как же мы без тебя? — расстроился песец-отец.

— Уж как-нибудь! Если вы меня любите, вам будет только приятно, что у меня всё в порядке.

— Действительно, — согласился песец. — Пусть у тебя всё будет хорошо.

— Но, дочка, — заплакала мать, — я слышала много дурного про Белый Лабиринт. Я слышала, он ещё называется Лабиринтом Вечной Мерзлоты. Я слышала, там живёт демон, а вовсе не красавец песец!

— Поменьше слушай зверские сплетни! — презрительно ответила Цеса. — А даже если и демон. Не лучше ли выйти замуж за демона и жить богато и сыто, чем сдохнуть тут с вами с голоду?

— Наверное, лучше, — смутилась мать. — Ведь главное — твои красота и здоровье.

— Ух, всё, сколько можно! — Полярная сова взмыла в небо. — Пора отправляться! Беги за мной, я буду лететь и указывать тебе путь к лабиринту!

— Нельзя ей бежать за совой! — вмешался вдруг пожилой слуга-лемминг. — Она же сотрёт себе лапки! Запрягите меня в упряжку — я её отвезу.

— Но ты же совсем слабый и немощный, — возразил песец-отец. — Какую тебе упряжку?

— Я справлюсь, — ответил Лем. — Я призову на помощь шестерых своих родных братьев, живущих на соседних сопках.

— Вот именно, пусть меня везут на упряжке! — поддакнула Цеса. — А то я и правда обморожу и натру лапки.

В тот же миг слуга-лемминг тонко, пронзительно свистнул — и на свист его сбежались шестеро леммингов-братьев. Песец-отец запряг леммингов, посадил в повозку дочь в подвенечном платье — и упряжка рванула с места вслед за полярной совой.

— Всё как Ундра тогда сказала, — горестно пробормотал он. — Однажды зима не сменится летом, и белая шерсть земли не сменится бурой, и вы нарядите вашу дочь в подвенечное платье, запряжёте в упряжку леммингов и отправите её прочь из дома.

А жена его ничего не ответила, только горько заплакала и помахала лапкой вслед уносящейся прочь упряжке — но Цеса даже не оглянулась.

Хозяин Белого Лабиринта, прекрасный белый песец Цесей, встретил Цесу, как принц встречает свою принцессу. В честь её прибытия он распорядился дать салют из ледяной стружки. Когда повозка, запряжённая братьями-леммингами, подъехала к входу в лабиринт, Цесей лично вышел встретить невесту. Увидев её, он пал на передние лапы и провозгласил:

— О, прекрасная Цеса! Я пленён красотой и качеством твоего белоснежного меха! Стань моей, и ты ни в чём не будешь нуждаться. Кладовые мои ломятся от грибов, морошки и замороженной рыбы! Мои припасы не закончатся никогда, даже если эта зима будет вечной! А постель моя чиста, бела и пушиста, как только что выпавший снег! В ней ты будешь спать так сладко и крепко, как никогда раньше! Согласна ли ты стать моей любимой женой?

— Я согласна, — улыбнулась жениху Цеса, и тот протянул ей лапу.

— Тогда идём со мной, дорогая. Добро пожаловать в Белый Лабиринт! — И он повёл её в лабиринт, а леммингам презрительно кинул: — Свободны!

— Возвращайтесь на сопки! — прошептал Лем шестерым своим братьям, и они в тот же миг разбежались.

А лемминг-слуга просеменил за женихом и невестой к входу в Белый Лабиринт и воскликнул:

— О великий, славный Цесей! Возьми с собой и меня, верного слугу Цесы!

— У меня полно слуг, — нахмурился Цесей. — Мне прислуживают совы и белки, мыши и зайцы, вороны и горностаи. Зачем мне слабый, толстощёкий, усатый лемминг?

— А затем, что никто лучше меня не знает, как ухаживать за прекрасной Цесой, как готовить ей грибы и морошку, как вычёсывать её шерсть. Её мех станет гораздо белее и ярче, чем сейчас, если я за ней буду ухаживать. В дороге он потускнел, но я верну ему прежнюю красоту.

— Неужели её мех может быть ещё белей, чем сейчас? — задумался Цесей.

— Именно так, господин мой, — ответил Лем.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы добиться максимального блеска и белизны?

— Мне нужны на это три дня, господин.

— Хорошо. Тогда следуй за нами, лемминг.

Белый Лабиринт оказался огромной, чистой, богатой норой со множеством коридоров, переходов и анфилад, с набитыми припасами кладовыми, с красиво убранными спальнями, с огромной столовой, украшенной ледяными зеркалами и изваяниями, с каморками для прислуги и с просторной, пропитанной ароматами еды и пряных трав кухней.

— Как красиво здесь! И как вкусно пахнет! — воскликнула Цеса. — А куда ведёт эта лестница? — И она указала холёной лапкой на неприметную винтовую лестницу, уходившую вниз, под пол, в дальнем углу столовой.

— Это лестница в подвал, но там нет ничего интересного, — отмахнулся песец Цесей. — Только снег и лёд. У меня пока лапы не дошли подвал обустроить.

— Может, я могу помочь? — предложил свои услуги лемминг Лем.

— Ты займись своим делом, лемминг, а не суй свой нос, куда не просят! — ответил Цесей. — Твоя задача — кормить мою невесту полезной пищей и вычёсывать её прекрасную шерсть.

— Слушаюсь, господин.

— Через три дня, когда мех Цесы станет идеальным, мы сыграем свадьбу, — заключил Цесей. — А пока что я удалюсь в свои покои и впаду в спячку.

— Ты проспишь три дня, дорогой? — удивилась Цеса.

— Да, любимая. Хочу набраться сил перед нашей свадьбой и долгой совместной жизнью.

И жених потёрся носом о нос невесты и ушёл спать.

— Какой холодный у него нос, — пробормотала Цеса. — Это значит, он очень здоров.

Весь первый день в Белом Лабиринте Цеса нежилась в белой постели и поглощала свои любимые блюда. Лем сварил для неё морошковое варенье, запёк щуку в морошковом соке и пряных травах, приготовил наваристый грибной супчик и паштет из личинок. Вечером в её покои с инспекцией явилась полярная сова:

— Пока мой хозяин спит, я должна проверить, не соврал ли твой лемминг, стал ли твой мех ещё белее и краше.

— Что ж, смотри. — Цеса лениво потянулась в кровати. — Я стала ещё прекрасней.

— Так и есть, — огорчилась сова. — Значит, сегодня я не заклюю лемминга.

На второй день слуга опять накормил Цесу её любимой едой, усадил перед ледяным зеркалом и принялся расчёсывать её белоснежную шерсть ароматным гребнем из можжевельника.

— Госпожа моя, — тихо произнёс лемминг, — завтра третий день. День твоей свадьбы. А сегодня я должен кое-что рассказать тебе по секрету. Что бы ты ни услышала, улыбайся и восклицай: «Как я рада, что завтра свадьба!»

И, продолжая вычёсывать Цесу гребнем, Лем склонился к самому её уху и прошептал:

— Рассказали мне слуги на кухне, что песец Цесей — не песец вовсе, а Мёрзлый Демон.

— Как я рада, что завтра свадьба! — громко воскликнула Цеса.

— Рассказали мне, что демон берёт себе невесту раз в полгода. Но не женится на ней, а снимает с неё белоснежную шкуру и сам её носит, потому что собственная его шкура давно сгнила, а чужие шкуры служат лишь до следующей линьки, а потом истлевают.

— Ух, о чём это вы тут шепчетесь? — послышался скрипучий голос полярной совы из-за ледяного изваяния песца Цесея. — Что за секреты?

— Как я рада, что завтра свадьба! — проговорила Цеса.

— Никаких секретов. Я всего лишь пожелал моей госпоже долгой жизни в счастливом браке.

Лем отвесил сове поклон.

— Рассказали мне… — снова зашептал лемминг Цесе, — что Мёрзлый Демон пленил божественную самку Ундру и отнял её бурую шубку. Оттого зима не кончается, а демон не прячется, как раньше, глубоко в землю на всю весну и всё лето. Теперь он хочет вечно властвовать вместо Ундры, раз в полгода снимая шкуру с очередной белоснежной невесты. Завтра, Цеса, настаёт твой черёд. Он хочет снять с тебя шкуру.

— Как я рада, что завтра свадьба! — с трудом выдавила из себя Цеса.

— Что ты ей опять нашептал? — подозрительно нахохлилась сова.

— Только лишь заклинание, чтобы шерсть росла лучше, — ответил лемминг.

— Заклинание? Ты что же, колдун? — встрепенулась сова.

— Да какой из меня колдун! — засмеялся Лем.

— Мех невесты уже достаточно белый и гладкий, — решила сова. — А ты, лемминг, подозрительный. Ты мне не нравишься. Я, пожалуй, заклюю тебя прямо сейчас. Всё равно ты больше не нужен.

И полярная сова налетела на лемминга и клюнула его в щёку. Но как только её клюв коснулся слуги, тот воскликнул:

— Я, лемминг Лем, бурый колдун Дальних Сопок, повелеваю тебе, сова, принять твой истинный облик!

В ту же секунду белые перья совы истлели, а сама она обратилась в птичий скелет с острым ледяным клювом. От удара о щёку лемминга клюв раскололся, и сова осыпалась на пол ледяными осколками.

Цеса хотела было закричать, но Лем зажал ей пасть лапой.

— Если хочешь остаться в живых, не кричи и не выдавай себя, — сказал он. — А спустись по лестнице вниз и найди выход из Белого Лабиринта — Мёрзлое Зеркало. Заодно тебе придётся спасти пленённую Ундру. Я сейчас уберу лапу, договорились? Ты, главное, не кричи.

— Не смей лапать меня своими грязными лапами! — прошептала Цеса, когда лемминг убрал с её пасти лапу. — И не надо идиотских советов! С какой стати я полезу в подвал искать какое-то зеркало и кого-то спасать, если я могу просто выбежать через самый обычный выход?

И Цеса ринулась к выходу из норы. Но там, где ещё вчера был выход, сегодня красовалась большая ледяная глыба.

— Раз ты, Лем, не просто лемминг, а бурый колдун, расколдуй выход!

— Это не в моих силах, — спокойно ответил лемминг. — Из Белого Лабиринта, который ещё называется Лабиринтом Вечной Мерзлоты, есть только один выход — через Мёрзлое Зеркало. Спускайся вниз и найди его.

— Ты мой слуга и к тому же бурый колдун! Давай-ка, сделай всё за меня! — приказала Цеса. — Спустись по лестнице, найди выход, расколдуй Ундру — и выведи меня на свободу.

— Только ты сама можешь это сделать, — ответил Лем. — Я лишь потому работал в вашей семье и обслуживал тебя, ленивую, капризную, избалованную и наглую самку, что великая Ундра нацарапала когтем в Книге Зверской Судьбы, что тебе полагается спасти Дальние Сопки от Мёрзлого Демона.

— Но я… замараю лапки! — прошептала Цеса.

— Девочка моя, ты предпочитаешь испачкать лапки — или чтобы с тебя заживо сняли шкуру?

— Лапки! — пискнула Цеса.

— Вот и хорошо. Я даю тебе с собой пригоршню заколдованных ягод морошки. Эти ягоды делают зверя сильнее, заживляют любую рану и даже воскрешают из мёртвых. Береги их и не смей расходовать понапрасну.

Лемминг вложил в лапу Цесе морошку.

— И ещё я даю тебе фонарик с солнечным зайчиком. Этот зайчик будет освещать и указывать тебе путь.

Лем вручил Цесе фонарик, одёрнул на ней подвенечное платье — и она направилась вниз по винтовой лестнице.

Всю ночь блуждала Цеса по самому нижнему этажу холодного и тёмного лабиринта, освещая себе дорогу солнечным зайчиком. Нежные подушечки её лап, непривычные к столь долгим прогулкам, покрылись мозолями. Шелковистая шерсть испачкалась, свалялась колтунами, а местами заледенела. Цеса устала, проголодалась и быстро потеряла ориентацию в лабиринте. В коридорах и тупиках не было ничего похожего на Мёрзлое Зеркало. Несколько раз она возвращалась в то место, с которого начинала. Солнечный зайчик тоже потускнел и устал. Он хотел, чтобы Цеса зашла в самый тёмный грот, и усиленно мигал, когда она проходила мимо, но Цеса не хотела туда поворачивать. Из этого грота пахло разложением, страхом и смертью.

— Если ты не зайдёшь в Чёрный Грот, ты навсегда останешься здесь, — пискнул из фонарика Солнечный Зайчик. — Не заставляй меня говорить, я трачу на это все силы и скоро погасну.

— Там плохо пахнет, — возразила Зайчику Цеса. — Я устала. Мне холодно. Я боюсь туда заходить.

— Преодолей свой страх, — прошептал Зайчик и потускнел ещё сильнее.

Цеса съела сразу несколько ягод, чтобы утолить голод и почувствовать себя сильным зверем.

— Скажи мне, что я справлюсь, Солнечный Зайчик! — Она встряхнула фонарик.

— Ты справишься! — прошептал из фонарика Зайчик, и фонарик погас.

— Эй, ты что мне не светишь?! — Цеса встряхнула фонарик. — А ну-ка включись!

Но он не включался. Тогда Цеса засунула в фонарик волшебную ягодку морошки — и Зайчик засиял снова.

Освещая себе путь фонариком, Цеса зашла в Чёрный Грот. На покрытом сугробом полу лежали освежёванные невесты Мёрзлого Демона с содранной шкурой. Цеса вскрикнула и зажала нос лапкой.

— Ты можешь их оживить, — предложил фонарик, — если вложишь каждой из них в пасть по ягодке морошки.

— Ещё чего не хватало, — фыркнула Цеса. — Марать лапки об их жуткие тушки и тратить драгоценные ягоды, которые мне самой пригодятся для подкрепления сил!.. Ладно, что мы о какой-то ерунде говорим. Где же выход? Где это дурацкое Мёрзлое Зеркало?

Цеса посветила фонариком на стены грота. Ничего похожего на зеркало не было.

— Ищи внизу, — прошептал фонарик.

Цеса посветила себе под лапы. Многослойный, утоптанный, плотный, покрытый ледяной коростой сугроб.

— Ты хочешь сказать, что выход — там, под сугробом?

Фонарик коротко мигнул.

И Цеса принялась рыть. Она рыла и рыла, пока не обломала все когти, пока не стёрла в кровь подушечки лап и даже кончик хвоста. Она съела несколько ягод морошки для подкрепления сил, она вырыла глубокую яму, но всё равно никак не могла добраться до дна.

«Мне нужна помощь, — подумала Цеса. — Одна я не справлюсь». Она огляделась.

— Кто ещё мне поможет отсюда выбраться, как не вы, подруги мои по несчастью?

И она вложила по заколдованной ягоде в оскаленную пасть каждой из освежёванных демоном невест. В тот же миг невесты зашевелились и обросли не слишком густым, но всё же каким-никаким зимним мехом. А у Цесы осталась одна-единственная волшебная ягода.

— Помогите мне, сёстры, докопаться до Мёрзлого Зеркала! — попросила Цеса оживших самок. — Только через него мы с вами сможем выйти из лабиринта.

— Конечно, мы поможем! — воскликнули самки. — Ведь ты спасла нас от смерти.

И они дружно принялись копать снег, и скоро докопались до дна, которое и было ледяным Мёрзлым Зеркалом.

В этом зеркале, вмёрзшая в лёд, сидела душа великой богини Ундры. А рядом с ней во льду застыла снятая с неё бурая летняя шкура.

— Я посвечу солнечным фонариком в центр Мёрзлого Зеркала, — сказала Цеса, — а вы все, сёстры, согревайте зеркало своим дыханием. Тогда лёд не выдержит и даст трещину.

И Цеса направила солнечного зайчика прямо в вечную мерзлоту, а невесты прислонили свои носы к ледяной поверхности и стали дружно дышать.

Спустя минуту Мёрзлое Зеркало со страшным звоном и грохотом пошло трещинами и взметнуло к потолку грота фонтаны ледяных искр.

Эти звуки разбудили впавшего в спячку Мёрзлого Демона. Цесей проснулся в своей опочивальне, наморщил нос и обнажил кривые острые зубы.

— Чую я, что мои невесты хотят меня бросить в день моей свадьбы!

Он приподнялся и отряхнулся, и на кровати остались клочья полуистлевшей шерсти.

— Вынимаем осколки льда, сёстры! — скомандовала Цеса. — Как угодно — зубами, хвостами, лапами! Под обломками зеркала — не только пленённая демоном Ундра. Там — наш путь на свободу, выход из Белого Лабиринта!

И невесты принялись разгребать осколки Мёрзлого Зеркала, и достали из-под завала Ундру и её бурую шубку. Они гладили Ундру, тормошили, тёрлись носами, пытались отогреть своим тёплым дыханием — но это не помогало. Богиня Ундра была неподвижна и бездыханна.

— Лапы прочь от моей истинной невесты, великой богини Ундры! — Мёрзлый Демон с рёвом ворвался в грот. — Лапы прочь от её летнего меха! Больше в Дальних Сопках не будет лета! Как вы посмели разбить моё Мёрзлое Зеркало?! Теперь мне придётся своим мёрзлым дыханием выдувать новое!

От ярости Мёрзлый Демон стал увеличиваться в размерах. Изношенная шерсть натянулась и потрескалась на боках, и под ней проступили ледяные, острые рёбра.

— А ты?! — Демон в бешенстве оглядел Цесу. — Как ты посмела привести шкуру в такое ужасное состояние? Ведь твою шкуру мне предстоит носить до следующей линьки! Теперь придётся её чистить и оттирать, после того как я тебя освежую!

Мёрзлый Демон прижал Цесу к осколкам льда своей огромной когтистой лапой, жадно обнюхал её — и рванул зубами белый мех на её спине. Цеса взвыла, кровь закапала на осколки Мёрзлого Зеркала. Тогда одна из спасённых Цесой самок схватила фонарик с солнечным зайчиком и направила демону прямо в глаза, а остальные запрыгнули на него и стали кусать. Солнечный свет ослепил демона, а укусы отвлекли. Он ослабил хватку, и Цеса вырвалась из-под его лапы, отскочила, юркнула в самую глубокую трещину Мёрзлого Зеркала, стала судорожно разгребать лапами ледяные осколки — и вдруг поняла, что трещина эта — не просто трещина, но полузаваленный обломками льда тоннель, ведущий наружу — к свежему воздуху и яркому солнцу. Она осторожно высунула голову из тоннеля и оглядела грот: взбешённый демон сбросил с себя слабых самок, загнал их в угол и раскрыл свою огромную пасть с ледяными клыками. Ещё секунда — и он проглотит их всех. Великая Ундра по-прежнему лежала посреди грота, не подавая признаков жизни. Её бурый мех валялся отдельно, тусклый и покрытый ледяной коркой.

«У меня есть последняя волшебная ягода морошки, — вспомнила Цеса. — Если я съем её, моя рана затянется, и я опять стану сильной. Я расчищу тоннель и выберусь из Белого Лабиринта».

— А они все останутся… — прошептал из фонарика Солнечный Зайчик. — Они навсегда здесь останутся… И лето никогда не настанет…

— Что мне до этого? — не слишком уверенно возразила Цеса. — Разве не главное — спасти свою собственную шкуру?

И Цеса положила ягоду в рот.

— Мне трудно говорить, — прошептал фонарик. — Я потратил почти все силы. Сейчас я погасну. Но напоследок я растоплю ещё один кусок мерзлоты. Я никогда бы не справился с таким крепким льдом, из которого сделано твоё сердце, — но, к счастью, оно уже и само подтаяло по краям.

Солнечный Зайчик направил свой тёплый луч прямо в сердце Цесы, судорожно мигнул и погас.

«Зачем мне выбираться отсюда в Дальние Сопки, если там никогда не настанет лето? Если мои мама и папа и все окрестные звери погибнут от голода и холода? Зачем мне жить в этих белых, заснеженных сопках совсем одной? И как я могу оставить на съедение демону моих сестёр по несчастью? И как я могу бросить здесь, в лабиринте, мать Дальних Сопок, великую Ундру?»

И Цеса вылезла из тоннеля обратно в грот, подбежала к бездыханной Ундре и выплюнула последнюю волшебную ягоду морошки из своей пасти прямо ей в пасть.

Богиня Ундра вздрогнула и открыла свои огромные зелёные глаза.

— Спасибо, Цеса, — улыбнулась она.

В ту же секунду с Мёрзлого Демона стаяли и стекли ручьями клочья чужого меха и чужой кожи, и остался лишь трясущийся от злости и страха ледяной скелет.

— Сгинь, мерзлота! — приказала Ундра.

И демон осыпался ледяным крошевом и смешался с обломками Мёрзлого Зеркала.

— Теперь наденьте на меня летнюю бурую шубку, мои недопёски! — попросила Ундра.

И Цеса вместе с другими самками надела на Ундру бурую шубку.

Тогда весь лёд, что был в гроте: и мелкое крошево, и крупные острые осколки, и ледяные стены, и потолок — всё превратилось в родниковую воду и потекло весенними ручьями по Дальним Сопкам. Белый Лабиринт исчез, и Ундра исчезла, а Цеса и её подруги оказались на прекрасной цветущей сопке, в зарослях можжевельника и морошки, а вокруг них скакал сияющий Солнечный Зайчик.

— Смотрите, сёстры! — воскликнула Цеса. — На нас теперь бурые шубки!

— Это летний мех, привыкайте, — пропыхтел совсем рядом знакомый голос.

— Лем! — обрадовалась Цеса. — Бурый волшебник!

Она обняла впряжённого в упряжку старого лемминга.

— Теперь я просто обычный лемминг, твой слуга. — Лем отвесил Цесе поклон. — Я отвезу тебя в отчую нору.

— Ещё чего, — поморщилась Цеса. — Я пойду сама.

— Но ты же натрёшь свои нежные лапы! — возразил лемминг. — И замараешь свой новый блестящий мех.

— Мои лапы теперь совсем не такие нежные, — улыбнулась Цеса. — После того, как я ими раскопала Мёрзлое Зеркало. А что до меха — пусть замарается… Чем лучше выглядит шкура, тем больше охотников её снять.

* * *

— А что было дальше, няня Лемма? — спросила Пёса.

— Ничего особенного. Цеса вернулась домой, к маме и папе. Мех богини Ундры, как и раньше, стал раз в полгода меняться с бурого на белый и обратно, а вместе с ним и мех всех песцов, её недопёсков. Посмотри. — Лемма показала Пёсе пуходёрку. — Мы вычесали всю белую шерсть. Теперь ты совсем бурая, моя девочка. Это значит, что пришло лето.

— Няня Лемма… А ты тоже колдунья? Как тот лемминг Лем?

— Ну какая же я колдунья! — Няня засмеялась, и у неё весело затряслись щёки. — Я просто обычный лемминг.

Content

Анна Старобинец
Зверские сказки
(Зверский детектив)

Сказки села Охотки

Враг Дога

Заклятье чёрного кота

Гимн курятника

Сказки Дальнего Леса

Легенда о Небесных Медведях и грозе

Звёздная болезнь

Легенда о Сыче и Барсуке

Баллада о бешеном хомяке

Сказка Ближнего Леса

Охота на Крылуха

Сычовая народная песнь

Сказка Подлеска

Сказ о первом барсуке на Луне

Сказка Дикой Лесостепи

История ведьмы, которую звали Койя

Сказка Дальнего Редколесья

Легенда про кость и мякоть

Колыбельная Дальнего Редколесья

Сказка Подводного Леса

Кара ждёт

Сказка Дальних Сопок

Невеста Мёрзлого Демона