Михаил Шелест

Филарет — Патриарх Московский

Глава 1

Первые годы жизни я, как нормальный ребёнок, почти не помню, а лет с пяти, когда меня перевели с женской половины на мужскую, помню смутно и обрывками. За этот период (лет до восьми) в основном помнятся розги, которыми меня «награждали» за все «косяки», как то: неправильная посадка в седле, леность при изучении «молодецких плясок», нерадивость при освоении греческих и русских буквиц, цифири. Но с годами тело крепчало, а разум и память, натренированная учителями, перестала сбоить, и годам к двенадцати я осознал себя взрослым. И осознал, что всё это время словно бы видел себя со стороны. Я стал по крупицам, как пазлы, собирать «вспышки памяти» о моих детских «шалостях», и у меня постепенно начала прорисовываться интересная картина.

Но, начну по порядку.

Я родился в семь тысяч шестидесятом году[1] в один из зимних вечеров в большой усадьбе, расположенной за торговыми рядами на Псковской горке, спускающейся к «Большой реке» напротив Болотного острова.

Когда я был маленький, то для меня вся усадьба заключалась в моём дворе, огороженном деревянным забором и четырёх нижних комнатах двухэтажного каменного дома, где я обитал с мамками, няньками и младшими братьями: Санькой, Минькой и Никиткой. Они были погодками, а самый старший Санька был младше меня тоже на один год. Играть с ними мне было скучно, потому что хоть я и мало, что помню до пяти лет, но мне кажется, что я был намного умнее их.

В три года нянька мне показала буквицы и в пять лет я уже свободно читал Часослов[2], а Санька и в свои четыре года знал едва ли половину азбуковика[3].

Поэтому, как мне вдруг вспомнилось, я лет с четырёх уже читал всё подряд, потому что к пяти годам, когда меня начали учить читать «по-настоящему», у меня в памяти сохранились огромные куски прочитанного ранее текста, и я мог «читать» книги с закрытыми глазами. Что в принципе я иногда и делал, когда хотел спать. И вот тут скрывается самая главная моя тайна. Я мог спокойно спать, а мой рот и губы произносили нужные, запомненные мной ранее, слова. Жалко только, что не могли двигаться мои руки, чтобы перелистывать листы книг, и поэтому приходилось просыпаться. Но читал я специально очень медленно.

Эта способность сохранилась и по сей день, и я с пяти лет пользовался ею практически постоянно, потому что постоянно хотел спать. Просыпались мы очень рано, хотя, конечно и рано ложились, но порой вставали ночью на молебен, и вот тут я мог произносить молитвы и… спать. Няньки спрашивали меня, почему я молюсь с закрытыми глазами, а я отвечал, что так мне лучше. Не отвлекаюсь. Ага!

И другие предметы типа: географии, арифметики, которую почему-то называли «цифирь», латынь, я отвечал с закрытыми глазами. Грек-репетитор был этим недоволен, но мне и вправду с закрытыми глазами вспоминать было удобней. Поначалу я боялся отвечать на вопросы с закрытыми глазами, потому что спать всё-таки хотелось не всегда, и тогда я часто ошибался, когда отвечал, а за это получал розог. Потом, когда понял, что с закрытыми глазами вспоминается легче, я плюнул на недоумение грека и отвечать стал увереннее.

На втором этаже усадьбы в пяти комнатах жили отец с мачехой, а потом, с пятилетнего возраста и я, и братья. Второй этаж считался «мужской половиной».

Моя мать Варвара Ховрина умерла почти сразу после моего рождения, и я её не помню, а отец — Никита Романович Захарьин-Юрьев буквально сразу же взял себе другую жену — Евдокию Шуйскую, которая меня невзлюбила и мной не интересовалась. Да и когда ей было интересоваться мной, когда у неё почти ежегодно рождались свои дети. К моему двенадцатилетию отец «настрогал» ей ещё одиннадцать детей, и усадьба превратилась в кромешный ад, раздираемый младенческими воплями.

Но, слава богу, уже лет с восьми мне стало позволено убегать к деду по матери, чья усадьба находилась рядом с нашей. Буквально саженях в ста, если бежать напрямки через наши огороды. Дед поначалу не очень привечал меня, так как был всегда сильно занят, и нянчиться с малолетним внуком у него просто не было времени, но, когда я попросил у него разрешить тихо сидеть и читать греческие и латинские книги, он удивился, провёл мне экзамен, который показал, что я хорошо считаю, читаю и пишу на трёх языках и предложил научить меня казначейской науке.

Я знал, что большинство моих предков по материнской линии были казначеями при русских царях. И этот дед имел должность Государственного казначея. А из рассказов нянек знал, что мои предки по матери «Ховрины» приехали в Московию из Греции вместе с будущей женой царя Ивана Васильевича Софьей из семьи Византийских императоров Палеологов, и с тех пор служили при царских дворах казначеями и послами. Ну и немного приторговывали, хоть это среди русских бояр и считалось зазорным. Но кому ещё торговать с Кафой, как не Комниным — купцам из Кафы?

По линии отца большинство родичей были воеводами, боярами и наместниками.

Мне нравилось и драться на палках, и считать деньги, но первому, мне казалось, научиться было значительно легче, чем второму, поэтому я решительно выбрал второе.

Освоить науку казначея оказалось не просто. Когда дед впервые ввёл меня в склад государевой казны, я наивно полагал, что увижу серебро и золото-бриллианты. Однако в казне лежало всё, что угодно, но не драгоценные металлы и каменья. Ткани, меха и одежда, оружие и посуда, слитки меди и олова, зерно. И это всё, как оказалось, не просто лежало и хранилось, а находилось в обороте. С государевой казной расплачивались рухлядью, и казна платила тем же.

Положив передо мной приходную и расходную книги, дед, пока я листал пергаментные листы и отмахивался от нагло летающей вокруг меня моли, смотрел на меня вызывающе снисходительно. Увиденное меня «убило». Понять сколько в казне богатств из книг было невозможно и я «ляпнул»:

— Дед, а почему вы не используете двойную бухгалтерскую запись? — спросил я.

— Двойную бух… э-э-э… запись? — переспросил он, выплюнув залетевшую ему в широко открытый от удивления рот противную бабочку. — Откуда ты знаешь про двойную купеческую запись?

— Я не знаю. Просто подумал, что, если писать двумя столбцами — слева доход, а справа расход, — было бы понятнее, чем читать: «от купца такого-то поступил налог такой-то, а такому-то выдано из казны две меры овса».

— Ха! Умник! То-то и оно! Если бы тут были только деньги. С ними просто. Туда-сюда, плюс-минус… А попробуй посчитай и оцени эту рухлядь на момент приёма, или выдачи!

Дед вытер пот со лба и осёкся, вытаращив на меня глаза.

— Но откуда ты знаешь про это? Не поверю, что сам додумался. Кто научил?

— А что тут думать? — хмыкнул я. — Так, просто, понятнее. А материальные ценности должно учитывать отдельно, как товар. На каждую операцию завести свои счета. Поставки, например, проводятся по дебету десятого счёта и кредиту шестидесятого…

— Что-что? — переспросил дед и ещё шире раскрыл рот. — Какой ещё счёт?

Раскрыл рот и я, поняв, что несу, какую-то несусветную и непонятную мне самому чушь. Это было четыре года назад. И тогда я даже не помню, как выкрутился. Я просто закрыл глаза от страха, а что потом говорил мой рот я тогда не понимал. Сейчас, да, я понимаю, что тогда говорил и кто я вообще. А тогда… Ужас чего я натерпелся.

Дед тогда просто взял меня за руку, молча вывел из каземата, как он называл казначейские подвалы, и наподдал мне ладонью пониже спины. Я же, получив ускорение, прибежал из кремля к себе во двор и уселся под большую раскидистую липу, уже набиравшую цвет. Под звуки шуршания и звона крыльев перелетающих и ползающих по цветкам пчёл, шмелей и мух, я принялся размышлять, доставать из памяти и складывать «пазлы» моей жизни.

Как обычно, закрыв глаза, думать получалось лучше всего, но что это со мной случилось в дедушкином каземате я тогда так и не разобрался. Всплывали в голове упорядоченные знания «бухгалтерского учёта», но откуда они появились, я не знал.

С тех пор я стал не просто пользоваться своей способностью всё быстро и легко запоминать, что оказалось совсем не так, и воспроизводить, закрыв глаза, но и копаться в памяти, анализируя свои знания. Оказалось, что многое из того, что я вроде как изучил, совсем не соответствовало тому объёму знаний, который был у меня. Оказалось, что я ещё до начала обучения меня греком знал латынь, арифметику, географию и историю государств и не только, кстати, российского. А ещё я знал, и очень неплохо: зоологию, биологию, химию, физику, астрономию, высшую математику, юридическое право и экономику и главное — английский и русский языки. Но самое странное, что тот русский язык, что находился у меня глубоко в голове, в корне отличался от того письма и произношения слов, которым обучал меня грек-репетитор.

Дед сам появился в нашем доме через три дня после казуса. Я увидел его поднимающимся по отдельному лестничному переходу в мужскую «половину», когда, так же, как и в первый день свержения с «олимпа», сидел под тенью липы. Меня дед не заметил и когда они вместе с отцом вышли на крыльцо, отец громко позвал меня:

— Федька! Федька! Ты где, леший тебя забери?!

— Тут я, тятя! — крикнул я, чуя беду.

— Подь сюды, оголец! Ты почто деда в искус ввёл словесами дерзновенными?! Я вот тебе! Сей же час велю на конюшню свести, да розог отсчитать!

— За что, тятя?! — возмутился я, прячась за ствол липы. — Не дерзил я деду!

— А сейчас, что творишь? Мне дерзить? Поперёк тятьки базлаш!

Я увидел, как дед тронул отца за плечо и тот замолк. Они спустились по лестнице вниз, подошли ближе и дед негромко сказал:

— Со мной пойдёшь. У меня жить будешь, науку казначейскую познавать. Хочешь?

Я, видя, что отец, стоя за спиной старика, недовольно скривился, пожал плечами.

— Я ещё лошадей люблю и сабельный бой. Есть у тебя в конюшнях лошади и людишки к оружию приученные?

Ховрин улыбнулся и подойдя, и взъерошив мои вьющиеся волосы, приобнял меня за плечи и потянул за собой.

— Пошли-пошли. У нас, как в Греции, — всё есть.

Не видя с измальства от отца и мачехи ласки, я отнёсся к предложению деда спокойно, равнодушно пожал плечами и отправился, ведомый им за руку, огородами, жить в чужой дом.

Дед оказался не совсем моим дедом. То есть, этот старик не был отцом моей матери. И «дед» оказался даже не Ховриным, а Головиным. Звали его Михаил Петрович и был он дядей моей матери. Но, что для меня было по настоящему важным, это то, что он действительно был Государственным казначеем. Как, кстати, и ещё один мой родственник по этой же линии — Пётр Иванович Головин, считавшийся моим дядькой.

И дед, и дядька со своими семьями проживали в значительно большем, нежели наш, по размеру особняке и хозяйство у них было, честно сказать, побогаче.

Особняк состоял из четырёх, соединённых между собой зданий, имеющих свои подъезды и крыльца, и находился ближе к Красной Кремлёвской площади и всё ещё недостроенному собору Василия Блаженного. Так же как и у нас, в сторону реки простирались фруктово-ягодные сады и полисадники, в огороженном забором подворье имелись конюшни, овчарня, иные хозяйственные постройки, и даже кузница, откуда иногда доносилось звонкое постукивание молота и молотков.

Приведя меня на свою «половину», дед тут же учинил мне строжайший экзамен, потребовав начертить мелом на доске, как я вижу учёт казны.

— Вот смотрите, Михал Петрович, у вас несколько казённых палат: золотая, серебряная, мягкой рухляди и другие. В каждой палате свой, как я понял, казначей. Правильно?

Дед молча кивнул.

— В каждой заполняются две книги: приходная и расходная. И всё, вроде, правильно, но невидна разница. Ведь есть же не только свои ценности, но и чужие. Например — товар, поставленный в казну с отсрочкой платежа.

— Как-как? С отсрочкой платежа?

— В долг.

— А-а-а… Тогда мы пишем в долговую книгу.

— Вот-вот. А когда вы будете всё писать в одну книгу, разбив лист на две половины… Вот смотрите, деда.

Я расчертил доску на четыре части и расписал простую проводку с дебитом-кредитом.

— А вот тут будет баланс дня, — подвёл я черту.

— Баланс, — проговорил дед задумчиво. — Хорошее слово. Ежедневный?

— Ежедневный. Но это ещё не всё. Должна быть книга исходящих остатков по активу и пассиву, обороты по приходу и расходу.

— Тихо-тихо, — остановил меня дед. — Давай ка с самого начала. Вот тебе перо, чернила, бумага… Пиши!

Для жилья и работы дед отвёл мне отдельную небольшую светёлку, куда принесли писцовую кафедру и два больших сундука, которые, накрытые периной, стали мне кроватью. Сюда же приносили разнообразную снедь.

Я, почти не выходя на улицу, писал и переписывал свои записи неделю, причём извёл штук двадцать гусиных перьев и целый бутылёк чёрных чернил. Ну и бумаги пятнадцать листов, а это копейки на две по нынешним ценам. И получилось у меня краткое пособие по ведению бухгалтерского учёта, которое я озаглавил: «Введение в казённую справу».

Дед, ежедневно заходивший ко мне утром и вечером, видя, что я тружусь в поте лица, всю неделю ни о чём не спрашивал, когда в итоге увидел десять листов, исписанных убористым почерком, обомлел. А когда прочитал, то на долгое время лишился дара речи и только стоял за кафедрой тупо уставившись на стопку исписанных мной с обеих сторон листов.

— Такого не может быть, — наконец проговорил он. — Не знаю, радоваться ли мне, что у нас в роду появился свой Аристотель?

— Почему Аристотель? — спросил я, устало откидываясь на стену, подложив под спину подушку, набитую овечьей шерстью. — Он разве был ещё и экономом?

— Был-был… А ты, значит, считаешь себя экономом?

Родственник задумчиво постучал пальцами по деревянной столешнице кафедры.

— Тебе лет-то сколько?

— Девятое пошло.

— Девятое… Интересно получилось. Хотел я тебя обучить, а учишь ты меня… Девятилетний отрок.

— Да, что вы, деда. Я в казённой справе ничего не разумею.

— И где ты подсмотрел такое? У вас в усадьбе? У ключника вашего? Или у тятьки?

— Не-е-е… У нас не так. Слушал я много в рядах купеческих, да за менялами фряжскими подглядывал. Нравится мне на деньги смотреть и считать.

— За менялами? А ну сочти сколько денег будет в драхме.

— В какой? — спросил я.

Дед улыбнулся.

Следующий час он экзаменовал меня по пересчёту и переладу с наших монет на иноземные, и с иноземных на иноземные. Обсчитался я всего пару раз, а дед только покрякивал и потирал ладони.

— Тебя хоть сейчас ставь за прилавок банка.

— Так там и стоят мальцы, одних со мной лет. Лупили меня сперва за то, что «пялился» на них. Ругали, что сглажу. А потом пообвыкли.

— Ха! Мальцы! Эти мальцы играют монетами, как только народились и счёту ростовщическому учатся с трёх лет, а не с пяти, как у нас. А кто и ранее… Били, говоришь?

— Били, деда.

— Сейчас не бьют?

— Не бьют.

— Значит своего почуяли, крысенята.

— Не… Дядька ихний со мной говорил, да спрашивал чей я. Я сказал, Федюнька Ховрин-Захарьин, а он покрутил головой и разрешил стоять, а мальцам заказал меня тремать.

— Федюнька, говоришь? Вот ты мне, Федюнька, и задал задачу… Что делать с тобой таким? Аристотелем-Пифагором? Учить тебя уже нечему, а к делу приставлять пока рано. Покажу тебе и расскажу про казначейские хитрости, но это день-два, а дальше что? То, что ты тут написал, впору государю Ивану Васильевичу нести, но как он поймёт, если сказать, что это перемога внука моего. Хе-хе! Восьмилетнего… Хе-хе!

— А вы не говорите, деда, — скривился я. — Сперва не говорите, а когда прочитает, скажите. Или вообще… Передайте вместе с вашей челобитной. Прошу, де, государь, рассмотреть сии новшества в учёте… Ну, вы поняли, да, деда?

— Понял-понял, но лгать царю я не стану. Не любит он кривды. Коли узнает, когда потом, веры мне не будет. На доверии царском и держится наш род. Не было у нас никого, кто бы царей обманул. Ни здесь, ни в Византии. Да и в торговле вера к нам высокая. На том и стоим.

Глава 2

— Понимаю, деда. Тогда я не знаю, — пожал плачами я.

— Хоть что-то он не знает, — проворчал казначей его величества. — Ладно ты поработал, отдыхай пока. Можешь погулять по усадьбе, но далеко не уходи. Пошлю служку своего к государевым рындам, разузнать, где государь. Навроде в палатах быть должон. Спиной мается два дни. Испрошу а-у-д-и-ен-ци-и. Тьфу, прости Господи! Как ингличане повадились к государю нашему наезжать, так он стал требовать от слуг своих словеса иноземные употре, прости Господи, блять.

— Что со спиной?

— Стреляет в поясе.

— Понятно. Я тут похожу. В кузню загляну. Не погонит меня кузнец?

— Скажи, я дозволил, но к огню не лезь. Да и вообще, внутрь не заходи. Не любят оне. Всё! Побёг я сначала в казну, а потом во дворец.

— А сразу во дворец нельзя?

— Не по чину мне с рындами якшаться. Служку пошлю, разузнает.

Он чинно «побёг», выйдя из ставшей мне родной светёлки, а я положил подушку на её законное место и растянулся на лежанке.

— Может ну её, эту прогулку? — подумал я. — Вздремнуть бы…

Спина гудела от стояния у кафедры.

— Надо сделать нормальный письменный стол и кресло удобное, — продолжил я размышлять. — Помню, когда-то я мечтал поставить себе старинное бюро в кабинет. В кабинет? Какой кабинет? Нет у меня никакого кабинета. Или есть? Помню большие окна с прозрачными стёклами. Где это было? И большой стол со складывающейся крышкой и ящичками для перьев, чернил и бумаги.

Я понял, что задремал и резко дёрнулся. Нельзя спать. Надо выйти на двор. Зачем? Ах, да… Прострел!

С трудом сделав усилие, чтобы раскрыть глаза, я увидел не широкие прозрачные стёкла окон, а высокое удлинённое окно со слюдяными оконцами, вставленными в деревянные перемычки. Я в который уже раз за эту неделю сделал попытку что-то разглядеть через полупрозрачную пластину.

— Хрен там, называется, — подумал я, недовольно скривившись, и одёрнул себя. — А чем я, собственно, недоволен? В моём доме — в нашей спаленке на четверых — точно такие же окна. Узкие и совсем даже непрозрачные. И где я мог видеть широкие и прозрачные, как воздух? Только во сне, конечно, усмехнулся я и протёр кулаками глаза, успевшие за короткий сон слипнуться.

Всё хватит тут рассиживаться.

Схватив с кафедры пустую склянку, в которой ещё недавно были чернила, я заткнул её деревянной пробкой, сунул запазуху полотняной рубахи, опоясанной тонким кожаным ремешком, завязанным на хитрый узелок, и выбежал под июньское солнышко.

* * *

— Ну-ка… Если двадцать пять копеек раздать пятерым э-э-э опричным воям, сколько будет у каждого?

Я посмотрел на царя снисходительно, но удержался от того же в голосе.

— Пять, государь. Это просто, — сказал я.

Иван Васильевич уже некоторое время экзаменовал меня, но дальше таблицы умножения на «пять», почему-то озадачить меня не решался.

— Можно я сам себе придумаю задачу, государь. Похоже, вы меня жалеете.

Царь посмотрел на нахмурившегося Михаила Головина и, увидев, что тот кивнул, пожал плечами и сказал:

— Давай сам.

— Казна выдала сотнику для выдачи награды за сражение пятьсот копеек.

— Московских? Мало что-то… Что за сражение такое? Ежели сотня конная, то не меньше пяти тысяч.

Я улыбнулся.

— Пусть будет пять тысяч. Однако после сражения в сотне осталось э-э-э тридцать два всадника. Вопрос… Сколько денег у сотника если он «московки» поменял на «новгородки»?

— Хм… Мудрёно, — улыбнулся царь. — И сколько? Хотя нет. Расскажи, как считать будешь? Снова без счёта костьми? Только умом?

Я тоже улыбнулся.

— Да, государь. Начнём. Каждому конному воину за сражение полагалось по пятьдесят копеек, потому что пятьдесят тысяч мы делим на сотню. Правильно?

— Давай-давай, — подмигнул мне царь.

Похоже моя игра ему нравилась.

— Вот… Но конных осталось только тридцать два, поэтому пятьдесят умножаем на тридцать два.

— Что делаем? Умножаем? Это как? — сделал «стойку», подавшись вперёд, царь и тут же ойкнул.

— Э-э-э… Значит берём тридцать два раза.

— А-а-а… Так бы и говорил, — прокряхтел Иван Васильевич, морщась от боли. — Вот лихоманка бисова! Прости, Господи!

— Значит выдал сотник одну тысячу шестьсот копеек. Вычитаем их из пяти тысяч и получаем три тысячи четыреста «московок». Делим их пополам и получаем одну тысячу семьсот «новгородок». Как-то так, великий государь.

— Силё-ё-ён ты, брат. Значит ты всю «пифагорову таблицу» знаешь?

— Всю? — удивился я. — Всю её никто не знает. Она бесконечная. А до десяти знаю. Но в том то и дело, что слишком она неудобная для счёта, ведь не упомнишь всё умножение.

— Не упомнишь. Так для того счёт костями есть, — хмыкнул царь.

— А ты, государь, считаешь сам большие цифры?

Иван Васильевич смутился.

— Не особо. То не надобно мне.

— Во-о-о-т, — развёл я руками. — На костях посчитал, и буквами записал. Не ладно так.

— А как надо? — спросил царь и покачал головой. — Вот вы греки… Горазды на выдумки. Он у тебя, Михал Петрович, точно — Пифагор. Сказывай далее, отрок.

Я подошёл к счётной доске, специально принесённой для экзамена, и написал:

BI * B=ДК.

— Вот — двенадцать помножить на два, получится — двадцать и четыре. Без костного счёта не посчитать. А если записать индийскими цифрами, то всё станет просто и поятно.

Я написал:

12 * 2=24.

— Это — десятки, это — единицы. На это указывает порядок расстановки.

Царь смотрел на доску ничего не понимая, а вот дед заинтересовался.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорил он. — Эту цифирь я знаю. Приходил в Кафу купец из тех мест. Мы тогда с посольством там были, великий государь. Ну и торговали маленько. Вот он так записывал. Считал и писал сначала по-своему, а потом по-нашему. Сходилось. А ты, значит и это усвоил? Вот шельмец!

Дед восторженно разулыбался.

— Так ладно… Если эту цифирь вставить в таблицу Пифагора, вообще всё будет понятно. Вот…

Я написал: 1,2,3,4,5 по-горизонтали и то же самое по вертикали, а в точках пресечении цифр их произведение.

— Вот и всё. Легко, да? — спросил я.

Иван Васильевич и Михаил Петрович переглянулись.

— Охренеть, — сказал дед.

— Тут даже ко мне, кажется, дошло, — медленно проговорил царь. — Подрастёт мой Фёдор, тебе отдам в ученики.

— А сколько ему сейчас лет?

— Э-э-э, — задумался государь, что-то считая в уме. — Четыре вот в мае исполнилось. Старшему Ивану семь лет в марте исполнилось. А тебе, малой?

— Зимой восемь стукнуло.

— О как! Силён! И значит, ты эти листы исписал? — спросил царь, пытаясь отойти от непонятной ему математики.

— Так и есть, — кивнул головой я.

— Кто надоумил?

— Само пришло. Вот деда не даст солгать.

— Ховрины не лгут, — сказал дед и поправился. — Не лгут Московским царям.

— Потому, что клятву верности давали, но он-то не давал.

Царь улыбнулся хитро сощурившись.

— Я русский, а значит верен тебе.

Царь вдруг помрачнел, словно на него нашла туча и покачал головой.

— Не все так думают. Нет у нас такого понятия, — верность государству по рождению. Уходят князья и бояре в Литву вместе с дружинами. И какие князья и бояре?! Обласканные! Эх!

Иван махнул рукой, резко встал с кресла и вскрикнул от боли, схватившись обеими руками за поясницу.

— Ох-о-хо… Вот беда-то.

Он, оставаясь в чуть наклонённом вперёд положении, попытался сесть в деревянное кресло обратно, но я шагнул вперёд и придержал его за локоть.

— Великий государь, позволь помочь?! — спросил я.

— Чем ты поможешь, отрок?

— Я пчёл принёс. Видел, как знахарь на торжище пчёлами лечил. Он скрывал, да я подсмотрел. Помнёт-помнёт болезному спину, а сам из плошки пчелу вынет за крылья, да приставит к спине. А она и ужаль… И всё лечение.

— И сразу проходит? — удивился царь.

— Не сразу. Но многие приходили и вспоминали прошлые случаи и говорили, что тогда помог, помоги и сейчас.

— Ты, что, пчёл принёс?

— Принёс.

— А зачем они тебе?

— Так, тебя, государь, лечить. Деда сказал, что у тебя поясницу прихватило, а я и вспомнил про пчёл. Вспомнил и побежал в сад. Там пчёл полно.

— А, ну, покажь!

— Вот.

Я достал из-за пазухи бутылёк из тёмно-зелёного стекла и протянул царю.

— Только не открывай. Улетят.

— Много там? — спросил царь, прикладывая склянку к уху.

— Десяток.

— Маятся, — проговорил царь, жалостливо скривившись. — Помрут ведь. У них, как у Кощёя Бессмертного — смерть на конце иглы. Ужалят и помирают. Не жалко?

— Вот ещё! — дёрнул плечами я. — Что такое пчёлы и что такое государь? Две большие разницы.

Иван Васильевич посмотрел на меня, грустно усмехнулся и, потрепав меня по волосам ладонью, произнёс:

— Лечи уж, Федька-Пифагор. Только раздеться помоги. Михал Петрович, подсоби рубаху снять.

— Задерём только до самой головы, — сказал я. — Не надо совсем снимать.

Рубаху приподняли и я приступил к Ивану Васильевичу сзади. Он стоял прямо, упираясь руками на спинку кресла. Тело у него было крепким и хорошо развитые дельтовидные мышцы и плечи расширяли его значительно по сравнению с нижней частью.

— Это я, когда Казань взяли, застудился. Продуло и зело спину прихватило в первый раз. Но тогда знахарь из местных мокшан помог. Мазью с гадьчьим ядом помазал меня и к утру, как рукой… Ой!

— Терпи государь.

Я вынул вторую пчелу и ткнул ею справа от позвоночника.

— Ой!

— Потерпи, государь.

Я прошёлся пчёлами по обе стороны от хребта с поясницы до копчика. И начал считать секунды. Иван Васильевич по причине своей болезни прибывал в своей спальне раздетый до исподнего, и когда мы пришли с дедом, лежал. Однако, когда прочитал моё «Введение», его, как пружиной с постели сбросило. Ну и началось…

Сейчас он стоял передо мной с голым задом, и я думал, что делать дальше.

— Великий государь нужные места я обколол. Ещё осталось шесть пчёлок, но опасаюсь я много яда в тебя впускать. Кто знает, как подействует. Сейчас надо обождать примерно один часец[4]. Потом жала уберём. Склянку с пчёлами я оставлю. Ежели что, рынду попросишь, или царицу они их тебе вставят.

— Кого? Настасью? Да, какой с неё лекарь? Да ещё пчёлами… Она их боится пуще огня.

Государь рассмеялся.

— А рынде я свой зад показывать не хочу. Мало ли что у них на уме, у воев этих…

Я делано округлил глаза.

— Что дивишься? Хватит этот ещё рында по башке кулаком. А ты о чём подумал, отрок?

Царь рассмеялся и погрозил мне пальцем.

— Сам придёшь. Раз сам начал, сам и закончишь справу свою. А я награжу тебя изрядно, коли полегчает. А за это…

Царь ткнул пальцем в лежащие на деревянном кресле исписанные листы…

— Отпиши-ка, Михал Петрович, сему отроку…

Он посмотрел на казначея и задумался, теребя бороду.

— Младый ещё он. Так бы, за такую справу, и поместья не жалко, но расписано всё по избранным. Нет земель свободных.

Царь напрягся лицом, сведя густые брови на переносице. Нижняя губа выдвинулась вперёд и потому его большой нос почти достал верхнюю губу. «На нашего Буншу похож», — вспомнилось мне где-то слышанное.

— Коня, сбрую? Мал ещё, — продолжал размышлять вслух Иван Васильевич. — Шубу? Да, ну!

— Может его на оклад взять? В казначейство. Он сим «Введением» уже привнёс разума в справу нашу казначейскую, а с его индийской цифирью и этим, как его, «умножением», там хоть посчитать всё можно будет, переведя всю рухлядь на деньги.

Царь посмотрел, на меня не распрямляя бровей, потом вдруг резко вскинул их и, словно прозрев, воскликнул:

— А ведь правде твоя, Михал Петрович. Вноси его в боярский список и приписывай к казне, но не сорока твои соболиные считать, а в разрядные палаты со всеми там записями разбираться. Зело борзо он буквицы пишет.

— Заклюют его там дьяки, великий государь, да и ослепнет в скорости.

— Так не говорю же, чтобы сиднем там сидел. Пусть походит, присмотрится, что там дьяки творят. Чую, что в родословцы древние они кривду пишут. Понаехало из земель заморских, немецких, да литовских быдла всякого с родословными «липовыми». И крутятся они возле дьяков тех. Сказывают мне. У тебя в палатах места не прибавится, а вот людишек придётся добавить, я думаю, чтобы учёт сей ввести.

Царь снова ткнул пальцем в мою писанину.

— А потому место там ему не найдётся, вот пусть и посидит там. А кто «клевать» начнёт пусть скажет. Мы того укоротим.

Царь наклонился заглянул мне прямо в глаза.

— Жду от тебя новый счёт. Переведи нашу цифирь на свою. В нашей, если честно, я ни черта, прости Господи, не понимаю. Читать читаю, да. Складываю кое-как, а с большой цифирью даже и не связываюсь.

— Думаю, мало кто может обойтись без костного счёта, да на перстах ещё я, к примеру, могу. А так, как он, — дед показал на меня пальцем, — верно никто у нас не может.

— Вот и я о том. Изложишь на бумаге, приставлю тебя к наследнику моему наставником. Осилишь?

— Осилю, государь. Давно о том думаю. Бумаги не было и чернил. Тятя не давал.

— Вишь, как… Болван твой тятя, хоть и воевода исправный. Тоже из тех, кто предан мне и делу моему. Спаси его бог. Да и Анастасия моя — добрая душа — из вашего рода. Подрастёшь, пойдёшь в избранные, станешь служить мне?

— Так… Уже, вроде, служу, — неуверенно пожал я плечами.

— И то.

— Давай, государь, жала изыму.

Иван Васильевич снова развернулся спиной. Дед приподнял ему рубаху, а я повыдёргивал жала с опустошёнными мешочками.

— С сего дня и вписывай его в боярский список. Указ подготовь и принеси мне на подпись, Михал Петрович, сей же день. — Говорил царь, пока я его «оперировал».

— Тут же и принесу, великий государь, — согласился дед, оправляя ему рубаху.

— Как писать его станешь, Захарьиным, или Головиным?

Дед посмотрел на меня и пожал плечами.

— Хотел было, к себе приписать, и отец его был не против, когда отдавал, а тут, вдруг вчера взъерепенился. Мой, говорит, сын. Вертай взад! Едва вчера не забрал. А мне бы помощника в денежной справе и купечестве. Сын-то мой далече и служба у него.

— Помню, помню, ты говорил. А ты, что скажешь, Фёдор? Пойдёшь в наследники к деду? Возьмёшь его имя его семьи?

Я некоторое время сделал вид, что подумал, а потом покачал головой.

— Мне чужого не надо, государь. Есть прямой наследник, пусть и владеет. И не хочу родного тятю обижать. Он говорил, что любил мамку мою, вот и ко мне воспрял духом. А помогать готов. Только мал ещё я купеческими делами заправлять. Силёнок маловато с караванами ходить. Оружную справу ещё не разумею.

Дед рассмеялся.

— Не надо тебе с караванами ходить. Пригляд за товарами в гостином дворе нужон. У меня есть там приказчики по разным товарам, но ты сам видишь, что всё правильно учесть и сосчитать — это много времени надо, а у меня его совсем нет. А сейчас и вообще не будет. Деньги от товара поступают, но чую, что воруют. Шуршат, как крысы.

— Ладно, Михал Петрович, вы ступайте, а я прилягу. Отпускает вроде бы боль. Указ неси.

Мы из царской спальни ушли. Я радостный пошёл домой, рассчитывая пообедать и завалиться поспать, а дед поспешил в казначейство, лишая себя полуденной «сиесты».

Выйдя из палат царских, я побежал переполненный радостью, а у меня трепетала птицей одна единственная мысль: «Получилось! Получилось! Получилось!». Я долго планировал проникновение к царю и оно получилось. Даже лучше, чем хотелось.

«Только бы он не распух, от пчелиных укусов», — думал я, быстро переступая обутыми в сапожки ногами конские кучи и коровьи лепёхи и уворачиваясь от грязных рук рядных попрошаек, намеревавшихся схватить меня за рубаху и порты. Вскоре я достиг ворот дедовой усадьбы.

— Буду жить здесь, — подумал я, — пока отец не переселет меня в отдельную горницу. Я, чай, сейчас не просто отрок, а боярин, лять, и помощник государственного казначея. Да и веселее здесь. С ровней играть интереснее. Не задирает меня пока никто из головиных ребят.

Дедов двор был самым большим и на него, когда появился я, стала собираться вся местная ребятня и младшаки, и старшаки. Только мелких они с собой не приводили. Дед не любил детский слёз и криков.

Работая над «Введением в бухгалтерский учёт» я не забывал отдыхать и на вечерней заре всегда выходил поиграть. Играли, в основном, в «бабки» или «пекаря». Дед, наверное, только из-за меня разрешал внукам занимать вечером его двор. Сам он в это время всегда выходил на своё крыльцо, усаживался на табурет, пил парное молоко, только что подоенных коров, закусывая его с печеньем.

Когда раздавались звуки колоколов, голоса нянек и мамок, зовущие ребятню, я тоже бросал игрушки, умывался, обувался и шел в стоящую меж двух наших усадеб церковь Максима Исповедника на вечернюю молитву. Там собирались в основном все наши родичи. Церквей в Москве было много.

Глава 3

В тот день, четыре года назад, я так и не уснул. Придя «домой» я нашёл в своей светёлке на подоконнике плошки с капустными щами с мясом, гороховой кашей и холодным компотом из сухих фруктов и ягод. До «Петрова поста» оставалось ещё три дня, а потому кормили, жирно и мясно.

Даже когда я торопливо уничтожал еду, мои мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же: «Дальше что?».

К этому времени, мне уже стало понятно, что я — это не совсем я. За те десять дней, что прошли с момента моего первого посещения дедушкиного «каземата», я многое понял. Особенно лёжа с закрытыми глазами, после вечерней молитвы, на своей мягкой пуховой лежанке. Понял — не совсем правильное слово. Стал догадываться.

Как уже говорилось, что было в моём младенчестве я не помнил почти совсем. Однако, поковырявшись в памяти и сложив кое-какие события, а именно: удивлённые лица нянек и мамок, их испуг и накладываемые крёстные знамения на меня, перешёптывание родителей, и злобный свистящий шёпот мачехи: «изыди, сатана», я пришёл к выводу, что и тогда знания из меня так и пёрли.

Может быть именно поэтому и отец был со мной холоден.

Я вспомнил, с каким испугом со мной возились няньки и каким ужасом, приносили мне и уносили от меня в отцовскую библиотеку запрошенные мной книги. Мне было не понятно такое ко мне отношение, но сравнить его мне было не с чем, поэтому я не заморачивался. Мне было всё равно, как ко мне относятся другие. Главное, чтобы тот я, который требовал знаний, был удовлетворён.

Поразмыслив в те дни, когда я списывал из своей памяти «Введение в бухгалтерский учёт» над тем, что я такое, пришел к выводу, что внутри меня сидит не безудержная потребность в знаниях, а некий демон, управляющий моим телом. Этот вывод меня сильно расстроил и именно поэтому я в тот день так и не уснул даже после сытного и избыточного обеда.

Промаявшись до общей побудки, когда дворня стала «шуршать» по территории усадьбы и поняв, что, в общем-то, «демон» не беспокоил меня и не проявлял себя, чтобы мне его опасаться на людях, я надел портки, завязал поверх рубахи поясок и, прихватив картуз, вышел во двор. Заслышав мелодичный перезвон наковальни, я было направился туда, но увидел шедшего в свою мастерскую плотника Ерёму.

В кузне я уже сегодня был, а вот плотника в мастерской не застал.

— Ерёмка, деда сказал, что ты мне поможешь в одном деле.

Плотник остановился и глянул на меня. Он был лохмат, заспан и от него разило луком и брагой.

— Ты — Фёдор Никитич, старшой сын Никиты Захарьина и Варвары, упокой Господи её душу?

Я кивнул.

— Знавал я её, когда она ещё в девках хаживала. А вот батьку твово только со стороны… Нелюдимый он у тебя. А ты, что, тут на постоянно проживать останешься или погостить…

— Погостить-погостить, — перебил я его, так как знал, что с холопами и дворней лучше о стороннем не заговаривать, ибо, заболтают так, что и не заметишь, как день кончится. — Так, поможешь мне?

Ерёма недовольно скривился.

— Что надо делать, барин?

— Кто это — барин?

— Знамо, кто — ты, не я же, — плотник снова оживился. — Михал Петрович всем объявил, что с сего дни обращаться к тебе только так.

— Вот оно что! Быстро я возвысился! — подумал я. — Не обернулось бы мне это возвышение лихом. Кто-то пол жизни зад рвёт, чтобы боярство получить, а я в одночасье, хлобысь, и в дамки. Вот-то в отцовом семействе заголосят. Батяня-то не боярин ещё. Воевода — да, но до боярства ему ещё далеко. Осерчает. Пороть уже не моги, только на правёж к государю.

— Ха-ха! — рассмеялся я в голос, так неожиданно для Ерёмы, что он вздрогнул и осенил себя крестом. — Не боись. Только сегодня от царя боярство получил. Сам забыл.

— От самого, Ивана Васильича? — снова оживился плотник, пытаясь втянуть меня в рассказ о том, как я получил боярство.

— Так, Ерёма, не пудри мне мозги. Пошли в мастерскую, скажу, что надо делать.

— У меня своей работы гора и маленькая тележка, — заныл он.

— На правёж к деду хочешь? Устрою прямо сейчас. Хотя я сейчас и сам могу распорядиться. Позвать кучера с вожжами?

Ерёма посмотрел на меня исподлобья и молча направился к мастерской, по пути пнув рывшегося на посыпанной песком дорожке, петуха. Петух было кинулся на обидчика, но получил второй удар ногой и улетел в кусты рясно цветущей по обе стороны дорожки малины. Куры разорались, обидевшись за «мужа», и разлетелись кудахча в разные стороны.

— Началось в деревне утро, — подумал я. — Сейчас петух клюнет собаку, собака укусит жену плотника, и плотник вечером получит по голове скалкой, за то, что придёт с запахом браги. А о, что он сегодня напьётся с устатку, это и к бабке ведунье ходить не надо.

В плотницкой мастерской было жарко, пахло стружкой и бражкой.

— Где-то стоит откупоренный бочонок, — понял я и сказал:

— Зря ты бухаешь днём. Выпорет хозяин. Особенно если ты к вечеру не исполнишь мой заказ. Я тебя с утра ищу, а ты с утра уже пьяный и до сих пор не проснулся. А мне сегодня после вечерни к государю снова идти и справу мою показывать.

— Говори, что делать надо, — хмуро просипел Ерёма пересохшим горлом и покосился в угол сарая.

— Сделаешь бусины, как для чёток, вот такие, — показал я образец, — токма дыры не такие, а побольше, под спицы деревянные, которые тоже сделаешь. Размеры вот такие…

Подал ему ивовый, зачищенный от коры прутик.

— Сделаешь вот такой короб.

На толстой свиной крашенной коричневой коже, набитой на несколько досок, я нарисовал мелом рамку со вставленными в неё прутиками с нанизанными на них бусинами.

— На каждой спице по десять бусин, а здесь и здесь по четыре. Всё понятно?

— Понятно, — буркнул плотник.

— Это хорошо, потому, что сроку тебе до вечерни.

Я развернулся и пошёл на выход.

— Всё одно не успею.

— Хочешь помогу? — спросил я.

Ерёма снисходительно посмотрел на меня.

— А что ты могёшь? — криво усмехнувшись, спросил он.

— На стане точильном бусины выточить, сверлить дыры коловоротом, строгать плашки. Много чего могу.

— Врёшь небось?! — удивился плотник. — А ну, покаж.

Он подошёл к простейшему токарному станку с ножным приводом и зажав в него брусок, подал мне резец деревянной рукояткой вперёд. Я покрутил его, перед глазами, разглядывая и подошёл к станку.

— Давненько не игрывали мы в шашки, — пронеслась чужая мысль и родила идею наточить ещё и шашек, а к ним сделать коробку-доску.

— Так. Задание меняется, — сказал я. — У тебя тонкие листы дерева есть?

— Тонкие?

Я кивнул.

— Такие? — он показал на лежащие стопкой деревянные пластины толщиной с сантиметр.

— А ещё тоньше?

— Шпон, что-ли?

— Ну… Есть маленько.

— Покажи.

Ерёма пошёл в угол мастерской и взял с полки стопку тонких листов и поднёс мне.

— Нормально. Отрезаешь ровно вот так и вот так. Угольник у тебя есть с прямым углом?

— Это как?

Я начертил на «доске».

— А-а-а… Есть. Равный зовётся.

— Вот и вырежи два вот таких.

Я начертил.

— Тут одна часть, а тут две. Понял.

— Что ж не понять? Понял.

— Приступай, а я пока шашек наточу.

— Ну-ну, — недоверчиво хмыкнул Ерёма.

Я поставил ступню на педаль, а сам крутнул маховик, держащий зазубринами заготовку. Плашка медленно завертелась. Прижав резец к вращающейся поверхности, я почувствовал удар и резец вылетел у меня из рук, едва не угодив в левую, выставленную чуть вперёд, ногу.

— О, мля! — выразил я свои чувства и глянул на расплывшегося в улыбке плотника. — Как же так?

Тот на вопрос не отреагировал, а тупо смотрел, улыбаясь во всё лицо. Хмыкнув, я хищным взором оглядел помещение. Глаза уже привыкли к полумраку и, что тут имелось мне было прекрасно видно. Вскоре я усмотрел куску небольших камней, лежащих в стороне.

— Что это? Для чего?

— Камни. Для гнёта. Придавить если что надо…

— Понятно!

Я махнул рукой и, подойдя к кучке, выбрал подходящий мне и положил на станину станка перед заготовкой. Ерёма смотрел с любопытством. Снова крутнув бабку и нажав на педаль, я поднёс резец к детали и положил его на камень. Вращающаяся заготовка ударила, руки дёрнулись, но резец удержали. Сзади меня «крякнули» и вымолвили с уважением.

— Ну, ты, барин, даёшь!

Я даже не оглянулся сосредоточившись на вибрации в руках, а постарался ускорить вращение детали.

«Спасибо бабушкиной и маминой швейным машинкам с ножным приводом», мелькнула чужая мысль.

Выточив цилиндр нужной толщины я уверенно выбрал в ящике с инструментами отрезной резец и, не обращая внимание на хозяина мастерской, принялся нарезать шайбы.

— Тут это, — услышал я. — Шпон-то ореховый, а плашек ореховых у меня нет.

Я обернулся и с прищуром посмотрел на Ерёму. Тот хмурился. Вторая половина дня у него явно не задалась, ибо проходила «на сухую».

— Подбери похожее дерево по структуре и цвету. Плашки — это не главное. Главное — шпон красивый.

— А что это будет? Для чего коробка?

— Да подумай из чего застёжки сделать? И петли?

Теперь отмахнулся от меня плотник.

— Есть у меня медной проволоки кусок.

Я удивился.

— Да ты богач.

Ерёма горделиво выпрямился.

— А то…

— Не тормози, — охолодил я его хвастовство. — ежели всё сделаем в срок и ладно, получишь копейку.

— Да ну! — охренел от перспективы плотник. — Так это же ведро водки!

Я отвернулся и, вздохнув, покачал головой. И тут труд меряют водкой. Народ Москвы спивался и я это видел. Мимо наших ворот по Гостиной улице вечером одному ходить было опасно. И не по причине грабежей, хотя и это процветало, а по причине шарахающихся мимо толп пьяниц.

— Я пить не буду, — пообещал я сам себе.

Мы с плотником закончили работу почти одновременно. Я посмотрел, как он вставляет проволочные петельки в длинные плашки и вставляет в них кусочки проволоки и убедился, что его на усадьбе держат не зря.

Он, слегка хлопнув, закрыл коробку-доску и накинул на гвоздик крючок, замкнув створки и посмотрел на меня.

— Гони копейку.

Вздохнув, я отобрал у него коробку и, раскрыв, стал размечать игровое поле.

— Морилка есть?

— …

— Надо вот эти квадраты, что помечены мелом, чуть затемнить.

— А-а-а! Понятно. Сильно темнить.

— Сказано, «чуть», то есть слегка.

— Ясень пень!

Плотник взял тонкую кисточку и аккуратно пользуясь угольником, закрасил нужные квадраты. Я потрогал. Краска сразу впиталась в древесину.

— Эх, лаком бы покрыть, да сохнуть будет долго.

— Это, да, — согласился плотник.

— Покрась ещё вот эти шайбы, — попросил я.

Через некоторое время он закончил красить и я сложил шашки в открытую коробку.

— И что это у нас получилось?

— Подарок царю, Ерёма. Игра. Обязательно про тебя царю скажу.

— Как-кая такая игра, — отчего-то напрягся Ерёма.

— Настольная. «Шашки» называется.

Плотник вдруг бухнулся на колени и пополз ко мне.

— Не губи, барин! Не губи-и! — заголосил он.

— Что с тобой?!

Я отпрянул к выходу.

— Нельзя-я-я! — прошипел он, продолжая двигаться ко мне на коленях. — Нельзя-я-я!

— Что нельзя?

— Шашки-шахматы нельзя!

— Да, почему, нельзя? — оттолкнув его руки, вскрикнул уже я.

— Попы! Попы запреща-а-а-ю-ю-ю-т! Собо-о-о-р запрет наложил и митрополи-и-и-т… На-а-а ак!

Он икнул и тихо завыл.

— На-а-а к-к-к-о-о-о-л!

Сказать, что я охренел, это — мало. На меня тоже напала икота, но я справился с накатившим на меня страхом, взял доску и вышел из сарая на слегка подрагивающих ногах.

— Сейчас нажрётся в хлам, — подумал я. — И будет в своём праве.

Эта мысль слегка развеселила меня и на фоне нервного веселья я, справившись с дрожью в коленках, отправился к себе, прижимая локтем к боку злополучную доску. В комнате я положил доску на подоконник и посмотрел на неё со стороны. Она мне понравилась.

— Ну и пусть у меня лежат, — подумал я. — Сам с собой играть буду. Ещё и шахматы вырежу. Попрошу кузнеца инструмент сделать и вырежу. Болванки на станке выточу, а дальше и делов-то…

Позвали к вечерне, которая собиралась ежедневно в семнадцать часов. Отстояв и отмолившись, я плюнул на вероятность посадки на кол и вернулся «домой» за шашками. Чтобы никто не понял, что я несу, завернул коробку в чистую сорочку и побрёл, трясясь, в Кремль. Склянку с пчёлами положил туда же, в коробку-доску, как и пакетик с липовым цветом. Шашки у меня были с мешочке за пазухой.

На крыльце казначейства меня встретил дед. Глянув на свёрток, он развернул его и хотел открыть коробку.

— Э-э-э… Там склянка с пчёлами. Разлетятся.

Дед глянул на меня, нахмурился, приоткрыл коробку, помяв мешочек с липой, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы пошли в царские палаты.

— О! Пришли! — Сурово встретил нас царь-государь. — Снова стреляет. Отпустило было, а потом…

Я пожал плечами и, развернув тряпицу, раскрыл коробку и достал ёмкость с пчёлами. Развернувшись к царю, я увидел в его глазах растерянность, а у деда на лице лёгкую ухмылку.

— Это у тебя что?

— Где? Склянка.

— Не… Это, — он показал пальцем на коробку-доску.

— Липовый цвет в мешочке, — я понюхал и протянул. — Хорошо пахнет. Взвар делать.

Иван Васильевич взял, понюхал, кивнул и переглянулся с дедом.

— Ладно, давайте уже приступим к экзекуции, — молвил государь и сам задрал рубаху. Он с утра так, видимо, и не облачался в царские одежды.

— Получается, что я так и не видел ещё настоящего царя, — подумал я, разглядывая его голую задницу.

Осмотрев места пчелиных укусов и не увидев признаков аллергических высыпаний, я вколол царю два пчелиных жала прямо в между остистыми отростками и убрал склянку.

— Что так мало? — спросил царь недовольно.

— Вредно сразу много. Можно переполнить организм ядом. Любые излишества вредны.

— Разумно мыслит твой отрок, Михал Петрович. С ним поговорить не только об учёте казны можно. Что ещё знаешь? Что тебе интересно, кроме счёта?

— Читать люблю. Про природу, про богатства…

Царь хмыкнул.

— Что в земле лежат.

— Клады, что-ли?

— Зачем, клады? Медь, каменья поделочные, железо, злато-серебро. Много там чего спрятано.

— Много спятано, да добыть сложно, — проворчал царь. — Думаешь везде оно лежит в земле? Хрен там, а не золото! Сколько ищем… Заморских рудознадцев выписал, так никто ещё не нашёл ничего путного. Хоть соли у моря завались. Строгановы молодцы.

— Иноземцы могут врать.

— Как так? — удивился царь. — Я их пообещал озолотить.

— Так им может не это главное… Не твой посул.

— А что?!

Я повыдёргивал жала и опустил рубаху. Царь обернулся ко мне и глянул в глаза.

— Что им важно? — спросил он разделяя слова.

— Пригляд за тем, что на землях твоих твориться, да сговор с ногаями, мордвой и другими людишками, что там проживают. На Уральские горы послал их? На большой камень? Вот с сибирским ханом они и сговоряться.

— Зачем это им? — нахмурился он.

— Мало ли? — пожал плечами я. — Разделяй и властвуй, говорят иезуиты.

Царь переглянулся с дедом.

— Ни хрена себе он глаголет, — покачал головой царь.

— Сам стою и охреневаю, — сказал дед.

Глава 4

Я подумал, не слишком ли я разбазлался? Хотя… Спросили — ответил, что думаю. Вроде всё правильно. Или я не должен про это знать? Про шпионов английских и голландских. И да… Откуда я это знаю? А если спросят? О! Спросили!

— Ты откуда про доглядчиков, то биш — шпигунов, знаешь? Встречал, где? Тятька твой с ними якшается? — вцепился мне в запястье царь.

— Нигде не видел, — сказал я, тихонько выворачивая свою руку через его большой палец и так освобождаясь от захвата.

Это получилось так легко, что Иван Васильевич с удивлением посмотрел на свай пустой кулак.

— Это как это? — спросил он.

— Что, как?

— Как ты выскользнул?

— Легко.

— Это я понимаю. Как? Покажи.

Я подал руку. Он схватил. Я осторожно провернул, и снова его пальцы сомкнулись в воздухе.

— Вот, бисова дитина, — сказал царь и скривился. — Вот жешь! Что это я всё на шляхетскую мову перехожу?! Негоже русскому царю балакать. Понаехали тут!

— Ещё они могут курганы старые грабить, — сказал я. — Там, в курганах, золота много, бают.

Царь снова переглянулся с Головиным.

— Да, что за отрок такой, здравомыслящий! Хоть записывай тебя в собеседники.

— Молод ещё. О садомии слухи пойдут, — тихо сказал дед.

— И то, верно.

Царь почесал задумчивости бороду.

— Так вместе приходите. Ты же всё одно ко мне заходишь и его бери.

— Государево дело, однако. Молод… Ещё проболтается. Я его плохо знаю.

— Всю семью вырежем, а с него кожу лоскутками срежем.

— Так… — вздрогнул голосом Головин. — Вроде, я его семья.

— Ты же сказал, батька его не отдал.

— Ах, да. Но всё одно, я в ответе буду.

— Будешь, — спокойно согласился Иван Васильевич. — И ответишь. Вот, что у него это, знаешь?

Царь ткнул пальцем в шахматную доску.

— Коробка с пчёлами и липовым цветом.

— Коробка? — царь так усмехнулся кривя рот, что у меня пробежали по телу мурашки. — С чёрными и белыми клетками? Где взял?

Он так вскрикнул, обращаясь ко мне, что я подпрыгнул на месте. И высоко, надо сказать, подпрыгнул.

— Ох, государь, спужал, — сказал я, закатив глаза. — Сам сделал, да не доделал. Счёты это будут.

— Какие-такие «счёты»? — спросил Иван Васильевич.

Он стоял, сурово сведя брови к самой переносице.

— Вот сюда вставлю спицы и надену на них бусины. Туда-сюда перекладывай и считай. Проволоку у кузнеца возьму, бусины выточу и… И всё. Не успел сегодня.

Царь взял коробку, покрутил, понюхал.

— Точно — свежесделанная. Морилкой и деревом пахнет. А клетки зачем белые и тёмные?

— Так красивее. Другого рисунка не придумал.

— Сам делал?

— С плотником. Я бусины точил на станке. Не доделал.

— На точильном станке, значит, можешь работать?

Царь вопросительно посмотрел на Головина. Тот развел руками и пожал плечами. Дескать, ведать не ведаю, откуда, что берётся у этого отрока. Я мысленно усмехнулся, думая, как бы не переборщить с умничанием. А то отправят ещё на исповедоведь со всеми вытекающими из неё последствиями.

— Сегодня научился. Плотник показал. Наука не мудрёная. Дави себе педаль, да точи резцом деталь.

Царь снова посмотрел на Головина.

— Плотник у меня — знатный рукодельник. Такие сундуки ладит, залюбуешься. Бражничает мал-мала, но не запойный.

— Понятно. Молодец, — похвалил он меня. — А про шахматы что-нибудь слышал?

Я отрицательно покрутил головой. Да так сильно покрутил, что у меня выперся вперёд пузырь рубахи с мешочком шашек, которые предательски зашуршали.

— Что это у тебя там? — подозрительно спросил Иван Васильевич, — ткнув меня в живот.

— Гороховая каша, небось…

— Я тебе дам, «гороховая каша». Шуршит у тебя там что?

Он приблизился и потрогал образовавшееся на рубахе «пузо».

— Достань-ка.

Я вздохнул и, снова начиная дрожать коленками, вытащил мешочек с шашками.

— Это недоделанные бусины, что на станке не доделал.

— Дай сюда!

Царь развязал верёвочку и вытащил двумя пальцами из мешочка деревянный кругляш величиной с ноготь большого пальца руки взрослого человека.

— О! Глянь-ка, Михал Петрович! Знаешь, что это?

— Как не знать, великий государь, — сказал и вздохнул Головин. — Даже слово выговорить боязно.

— А ты не боись, тут ушей нет.

— Боюсь, государь.

— Ну, так я скажу. Это «шашка». А какое у нас наказание играющим в шашки?

— Так, это… На кол садют.

— Так я не играл! — возопил я, дрожа всем телом и обливаясь потом.

— Ты их сам сделал, а это ещё и худшее.

— Я не знал! простите меня, великий государь.

Я упал на колени, как подрубленный и больно, кстати, ударился. Ударился и заплакал. Слёзы брызнули такие крупные, что моментально вымочили мою рубаху.

— О, ты какой! — удивился чему-то царь. — Ему ещё и кола не показали, а он жалиться. А ежели на дыбу? Как ты государеву тайну хранить будешь?

Голос Ивана Васильевича показался мне каким-то слишком мягким и добрым. Я открыл глаза и увидел его улыбающееся лицо. Дед тоже улыбался.

— Что? — спросил я, ничего не понимая. — Какая тайна? Какая дыба?

Царь подошёл ближе и положив ладони на плечи, заглянул мне в глаза.

— Это мы шутковали, отрок. Прости нас грешных, за потеху над дитём. Не отдадим мы тебя попам. Мы и сами в грехе живём… Да Михал Петрович?

— Так и есть, государь, — вздохнул Головин. — Грешен, прости Господи, люблю шахматы. А вот в шашки давно не игрывал.

— Так жёг я бесовскую забаву два раза. В первый — на радость митрополиту Даниилу в году этак пятьдесят втором от сотворения, а второй раз в пятьдесят девятом году на соборе, чтоб им всем пусто было. А шахматы сберёг. Чем бы мы с тобой воевали?

Я стоял, разинув рот. Государь разложил мою доску, проверяя её петельки, высыпал из мешочка шашки и начал расставлять «белые».

— Простил?

— Простил, — буркнул я.

Хотел сказать: «Бог простит», да что-то удержало.

— Ну, расставляй тогда. Играть-то можешь?

Я кивнул и длинным рукавом вытер сопли и слёзы, сильно шмыгая носом.

— Смотри, мозги не всоси, — серьёзно сказал он. — так бывает.

— У меня крепкие мозги.

— О! Вот сейчас и проверим. На щелбаны играем. Идёт?

— Идёт, — снова шмыгнул носом я, но уже несколько аккуратнее.

— Не боязно будет в царский лоб бить? — коварным голосом спросил Иван Васильевич. — Ежели выиграешь, конечно. Давненько не брал я в руки шашек.

Я с удивлением воззрился на него.

— Что? — спросил он. — Что-то не так?

— Ходи, государь.

В шашки я играл не плохо, а вообще никак. Как, впрочем, и в шахматы… Но я этому совсем не удивился. Лет-то мне было сколько? Восемь! Да и видел я шашки в первый раз, кажется…

Короче… Я проиграл Ивану Васильевичу два раза, и он понял, что в шашки я играть совсем не умею. Он так и сказал, потирая ноготь среднего пальца, ушибленный о мой лоб:

— Не-е-е, Михал Петрович, это не соперник. Давай-ка ты, лучше садись.

Головин с удовольствием пересел за моё место на табурет, а я пересел, потирая рукой отбитый лоб, на скамью, стоящую у раскрытого окна. Солнце заходило и отражалось розовым на движущихся в сторону севера облаках. С пересыхающей реки летели комары.

— Может прикрыть окно, государь? Заедят же тебя ночью!

— Закрой-закрой, Федюня. Спаси тебя Бог. Вишь, Петрович, какой заботливый, у тебя внук растёт. О государе заботиться, чтобы кровушку лишнюю не пролил.

— Да, за такое и наградить не зазорно.

— Кстати о «наградить»… Государь, эти шашки я для тебя делал. В дар. И мне самому ничего не надо. Но просил помочь плотника, которому обещал за скорую работу целую копейку. Не даш-ли?

— Копейку? — удивился царь, потирая лоб и замахиваясь на казначея локтем. — Есть у нас копейка в казне, казначей?

— Есть, великий государь. Копейка в казне найдётся.

— Ну, так выдай.

— Так… Казна уже закрыта.

— Ты из своих выдай, я тебе завтра отдам.

Голованов притворно вздохнул.

— Вот так всегда, Федюня, «дай свои, потом отдам»…

Он полез в кошель и, вынув московку, передал её мне.

— И не отдаю, скажешь?! — возмутился государь.

— Отдаёшь, конечно, но ведь я всю ночь мучится буду… А вдруг именно завтра и не отдашь. Очень я всегда переживаю.

— Ростовщик. Нехристь.

— Обижаешь, государь. А то, что в рост даю… Так и церковь твоя не брезгует этим.

Государь вздохнул и двинул шашку.

— Как с этим быть? Ума не приложу. Монастыри зажрались, прости Господи. Запрещают игры для ума, а сами людьми торгуют и в рост дают… В половинный рост. Тьфу! Зевнул! Сдаюсь!

Он снова подставил лоб.

— Правильно попы говорят, что шашки вызывают гнев и вражду. Я уже готов тебя отдать тиуну.

— Вот почему я с тобой, государь, и не люблю играть. Очень уж ты горяч и гневен бываешь, когда проиграешь.

— А ты поддался бы.

— А ты накажешь за это.

Царь рассмеялся и посмотрел на меня.

— Спасибо, тебе Федюнька, что помог сегодня здоровье поправить и день скрасил.

Он поднялся, прислушиваясь к спине, из кресла, подошёл к сундуку и вынул из него приятно звякнувший серебром кожаный мешочек.

— Тут сто копеек. Это тебе за заботу твою. А за шашки тебе завтра казначей столько же выдаст. И на баланс прими, шашки-то.

— Ага… И на баланс поставлю и в подотчёт тебе, государь, выдам, — сказал Головин и рассмеялся.

Рассмеялся и государь.

Вскоре мы ушли и до дома шли молча, только дед иногда поглаживал меня по голове, словно проверяя, на месте ли она. Я после этого поправлял волосы, словно тоже проверяя её наличие. И я, действительно, не до конца верил, что моя голова цела и я не сижу на колу, и даже не четвертован. Только уже прощаясь у моего крыльца дед, снова потрепав меня по волосам, попытался разглядеть мои глаза, и в это время его зрачки отразили луну.

— Берегись, Федюня. Царь совсем не простак и не добряк. Ему кожу с живого человека содрать, что в носе поковыряться. Он своих дружков скольких перевёл! Ой-ой-ой! Держись с ним ровно. Не проси ничего пока не спросит. И отдавай, что у тебя есть. Только так может быть поживёшь подольше. Но трудно с ним. Он сам лаской так укутает, что забываешься, кто перед тобой. За ровню начинаешь считать. Сколько раз сам себя на том ловил. Но берегусь пока.

— Я понял, деда. Поберегусь.

— Далеко пойдёшь, Федюня. Уже боярин, вот ведь! Такого я что-то не припомню. Вот пойдёт молва по Московии!

Он довольно рассмеялся.

— Поживи пока у меня, хорошо? Легко мне с тобой. Сердце мягчает.

— Поживу, деда. Спасибо тебе большое.

— Ладно, ступай. И… Возьми завтра с собой мою плёточку маленькую. Боярскую честь сейчас защищать надобно. В разраде, тебе может пригодиться. Там бояр нет, только дьяки, да писари, а то народец мелкий. Ну, ступай, Федюня.

Я поднялся на свой второй этаж и, умывшись и подмывшись в тазу, голяком забрался на перину. Голым без ночной рубахи спать было нельзя, но я решил немного поваляться нагишом. Было душно, если не сказать, жарко. Лето выдалось знойное и сухое, но комары где-то находили места для размножения, поэтому жужжали вокруг словно цикады. И я даже знал, где они откладывали свои личинки — в тухлых колодцах и водовозных бочках.

Я лежал и «прогонял» весь этот день заново: от начала и до конца. Вроде бы потерян он не зря, как говорил кто-то из моих друзей: «День потерян не зря». Кто-то из моих друзей? Нет у меня друзей! Или есть? А может были? Когда? В младенчестве? «День потерян не зря…» Философично для младенца. Может потому и крестились мамки да няньки, что я загонял такие эффемизмы?

А что такое «эффемизм»? Хрен его знает! Но если я так выругаюсь в обществе, меня точно отправят на исповедь, а поп из меня всю правду и вытрясет. А какую правду? А я её знаю? Может самому сходить исповедоваться. Не-е-е… Чистосердечное признание приближает нас к скамье подсудимых. О, как завернул! И откуда это всё берётся? Из каких глубин разума? Главное — чьего разума? Какого демона?

Но… Не искушает, вроде. Хотя, как сказать. Умения даёт всякие… Но странные какие-то умения. Те умения, что здесь в этом мире никто дать не может. В этом мире? А какой ещё есть? Потусторонний? Ад, что ли? А зачем в аду «бухгалтерия» и учёт казны? Бред. Какая казна у чертей? Учёт? Ха-ха! Смешно! И царь Кащей над златом чахнет! Ага, чахнет и пересчитывает. И всё русской цифирей. Чтобы никто не разобрался. Так откуда это? Царь-Кащей… Образно… Пушкин, епта! Александр Сергеевич! Родился в одна тысяча семьсот девяносто девятом году. А по теперешнему это? Хрена себе! Это же будущее! Так мне что, информация поступает из будущего? И за что мне такая милость? И от кого, главное?

Я сел на перине, свесил ноги с сундука и впярился в кромешную тьму «светёлки». Названия какие тупые! То ли дело — комната, кабинет. О! Ещё есть слово — лифт! И что это? Ух ты! Мне бы такой. И куда тебе лифт? О-о-о! Туалет! Ха-аха! Ватерклозет, дамы и господа! Хочу ватерклозет и мягкую бумагу для подтирки. Но это вряд ли. Хлопком если только. В казне я хлопок видел, тюками. Целлюлозу перетирать? Да ну её нахрен! И так справимся. Подрасти надо!

Подрасти… А я, значит — маленький? Да, твою мать, маленький! Тебе, если что — восемь лет пока. Восемь или восемьдесят? Если закрыть глаза, так я больше на восемьдсят тяну. Старичок — боровичок… Восемь лет мне! Восемь! А демону, значит, восемьдесят? А есть возраст у демонов? Наверное есть. Но не восемьдесят же лет? Восемьсот может? Ага!

Сабельный бой мой демон не знает, это жаль. Зато пинки разные, да руками крутит ловко. Вон как царя скрутил. А мог бы ещё и руку защемить так, что он бы на коленки бухнулся.

Да и сабелькой он, мой демон, махал когда-то. Для развлечения, но махал. Кое-какие приёмчики знает. Тело развивать надо. Ума у меня на десятерых местных хватит. Местных? А я, значит, не местный?! Странненько… Силёнки маловато. Вроде отжимаюсь, растягиваюсь, приседаю, на скакалке прыгаю, когда никто не видит. Бега не хватает. Но бегать не с кем. Салки запрещены, потому и не бегает никто.

Постепенно я успокоился и уснул. Голым. Проснулся ночью отлить и надел рубаху. Нянька за горшком утром зайдёт и обомлеет от вида моего голого «торчка».

А в восемь лет разве стоит? — подумал я снова пытаясь заснуть. — Стоит-стоит. Утром у всех мужиков стоит, и у младенцев, и у стариков. О как! Значит демон мой — старик? Зато я молодо-о-й… Хр-хр-хр…

* * *

На следующее утро я пришёл в царские палаты один. Сразу после третьих петухов. Пропустили меня без досмотра и всяких объяснений. Сказал только стражам: «Боярин Фёдор Никитич Захарьин-Юрьев по государеву делу» и всё. Врата открылись. Да. Я решил записываться «Никитичем». Это сейчас не возбранялось. Любой боярин имел право величаться по отчеству, но по-старинке бояре писались двойными фамилиями или отчество превращали в фамилию. Как, например мои дядья назывались Юрьевыми, а двоюродные родичи по имени Якова, писались Яковлевыми.

Это мне подсказывал мой «демон», а как было в действительности, я не знал, но почему-то сильно хотел узнать, и надеялся найти ответ, пролистав старые книги. А пока решил называться с отчеством. Кому надо поправят, думал я. Однако главную проверку моё прозвище выдержало. Меня, как и вчера, записали в книгу и я вошёл в царские палаты.

Царь сидел на своём кресле, насупившись, положив подбородок на кулак левой руки, уперев её локтем в подлокотник. Увидев меня, он указал взглядом на деревянный табурет с кривыми резными ножками, стоящий возле двери. Присев на краешек, я молча стал ждать «аудиенции», как вчера выругался дед.

— Надо же, вчера произошло столько событий, — подумалось мне, — что кажется, что прошел месяц. Или год.

Мне показалось, что я за одни сутки повзрослел лет на десять. Я сидел такой же серьёзный, как и хозяин палаты.

— Собаки! — произнёс он.

Я промолчал.

— Никому нельзя верить! — задумчиво сказал он.

Глава 5

Я промолчал.

— Адашева Алексея знаешь? — спросил царь.

Спросил — надо отвечать, понял я.

— Слышал я, что он за твоим, государь, архивом наблюдал. Я хотел туда попасть и почитать документы, потому узнавал, кто там старший.

— Наблюдал, да. А в мае отпросился от службы в архиве и намедни отъехал в Ливонию третьим воеводой.

— Это плохо?

— Третьим, Фёдор, третьим! Ну был он у меня в опале. Наворотил в Ливонии. Рассорился с воеводами… Ну и ладно. Что было, то прошло. Хочешь на войну — ступай, но не третьим же?! Это он для того третьим пошёл, чтобы меня обозлить! Спросил бы… Словно я не смог бы поставить его первым. Это от того, что он не верит мне!

Я молчал.

— Чего молчишь? — Посмотрел он на меня, продолжая хмуриться.

— Слушаю и пытаюсь понять, чём он обидел тебя, государь. Позволь спросить?

— Спрашивай.

— Он хулил тебя при всех?

Царь покрутил головой.

— Лаял в одного?

— Нет. Он просто уехал.

— Ты сказал, что он спросил твоего согласия на отъезд и ты отпустил.

— Он принёс готовый указ о своём назначении и я подписал, — буркнул царь.

— А как надо было сделать правильно?

Иван Васильевич поморщился.

— Он должен был просить меня назначить его первым воеводой по статусу.

— И ты согласился бы?

Царь отвернулся и посмотрел на проплывающие в небе облака.

— Не знаю. Нет, наверное. Зол я был на него.

— Спрошу ещё, государь? Про Адашева? Я только учусь понимать твою службу и…

— Спрашивай, — прервал меня царь и откинулся на подушку, положенную под спину.

— Он же старик?

— Да не особый и старик. Он на двадцать лет меня всего старше.

— Пятьдесят лет значит.

— Ух, как ты быстро сосчитал! — удивился государь. — А ты знаешь сколько мне лет?

— Ты, государь, родился в третьем летнем месяце семь тысяч тридцать восьмого года, а сейчас середина первого летнего месяца семь тысяч шестьдесят восьмого. Если отнять этот год от того, то получается, что тебе, государь, тридцать лет. Тогда Алексею Адашеву сейчас пятьдесят.

Иван Васильевич смотрел на меня восхищённо.

— Научишь меня так же считать?

— Если скажешь — научу. Это легко, если индийские цифры представлять.

— Как-то звучит некрасиво… Инди-и-и-йские… Были русские цифири, а стали индийские…

— А кто тебе, государь, запретит эту цифирь назвать «русской»? Кто эту Индию видел? Может только персы и османы знакомы с ними?

— Здраво мыслишь, Федюня. Покажи мне эту цифирь.

— Писать надо. Мелок у меня есть. Доску бы какую…

— У меня тут парсуны невест завалялись… Анна Ягелонка на большой доске написана. Я на обороте на ней мелом тоже чертил. Вон в том сундуке достань.

Я сполз с табурета и, подойдя к сундуку, попытался приподнять крышку, потянув за бронзовую ручку вверх.

— Слабак, — вздохнул царь и сошёл с трона.

Откинув крышку, он взял верхний портрет и протянул его мне. Пока сундук был открыт, я увидел, что на некоторых портретах выколоты глаза или подрисованы усы и бороды. Иван Васильевич заметил мой взгляд.

— Молод был и зол на дядьев Глинских, что мне немок подсовывали, — объяснил он. — Да и страшные они были. Хуже не стали от каверзы моей.

Я молча взял переданную мне доску и положил на подоконник обратной стороной вверх.

— Напиши сперва индийской цифирей мой год рождения и Адашева.

— Русской, государь. Русскими цифрами. Это будет вот так.

Я написал: 1530, а ниже 1510.

— Вот эти знаки, похожие на «он» — это ноль. Ставится вместо отсутствующих цифр. В данном случае они стоят на месте единиц.

— А-а-а… Одницы? Копейки?

— Точно. Вот здесь у Адашева спереди стоит одна копейка и тут. Но первая копейка — это тысяча, то есть «аз с крестом».

Объяснял я долго и терпеливо. Минут через тридцать «ученик» сумел повторить мои действия вычитания в столбик.

— Ох, Федька, утомил ты меня. Откуда ты-то про эти цифры прознал? Ладно — дед твой Головин. Тот где только за свою жизнь не был. А ты и за забор-то только выглядывал.

— Так у меня грек-репетитор! Он мне ту цифирь и показывал, но как для примера. Он и арабскую показывал, — сказал я честно. — Он сказал, что давно на Руси сии цифры известны, да не применяет их никто, кроме фряжских купцов. А те скрывают свой счёт от всех. Даже детей учат в специальных школах. Не со всеми. Так грек-репетитор рассказывал. Но сам он такого счёта тоже не знает. Или не хочет показать. Попы, говорит, наши лютуют, когда народ от старого отходит.

— Ну, а ты как же? Сам придумал, как считать?

— Тут и думать нечего. Просто пересчитал пифагорову таблицу этими цифрами и выучил. А прибавлять и отнимать как, и так понятно.

— Ничего себе! Понятно ему! Мне не понятно! Царю! А ему понятно.

— Извини, государь!

— Значит так! Напишешь «Введение в русскую арифметику», поскольку твой бухгалтерский учёт без неё бесполезен.

— Сегодня и начну. Я же обещал. Да, там делов-то… Прямо от тебя, государь, и пойду в разрядные палаты. Дед сказал, что место для меня готово. Как спина?

— Хорошо, но чувствую, что сидит там ещё боль. Рядом сидит, зараза. Давай-давай! Приступай к лечению! Я специально лёгкий кафтан сегодня надел и одну рубаху.

Иван Васильевич легко снял расстёгнутый кафтан и повесил его на спинку кресла. Потом сам задрал со спины рубаху. Я быстро вколол ему двух пчёл между двумя следующими позвонками, посчитал сорок секунд, вынул жала и одёрнул царю рубаху.

— Всё, государь! Могу быть свободен?

— Ступай, отрок. А после вечерни приходи. В шашки сыграем.

— Ага… Сыграем… Лоб до сих пор болит, — почесал я пальцами вокруг шишки.

— А если прикажу?

— Если прикажешь, то не только приду, а приползу, даже если мёртвый буду. Ты — государь. Твоё слово — закон.

Иван Васильевич посмотрел на меня подозрительно, но я был серьёзен.

— И не побоишься лоб подставить?

Я вздохнул.

— Голову жалко. Ты сказал, что мозг жидкий, раз его можно с соплями высосать, а значит он и стряхнуться может от щелбанов. Я как-то головой о землю ударился, голова потом так сильно и долго болела, что думать не мог.

— Ладно, — рассмеялся, поняв намёк, государь. — Побережём твою голову. А то, ежели она перестанет думать, то её только отрубить и придётся. Отрубим ежели, себе её возьму. На полку поставлю и вспоминать буду про Федьку-Пифагора.

Он подал плечи вперёд и насупил брови, а руки протянул ко мне.

— Зачем пужаешь, государь? — я реально чуть не обмочился от страха, такой зловещий у него был тон и поза.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся он довольный, что удалось создать образ, от которого может обоссаться восьмилетний пацан. — Испужался?

— Та ещё сука! — подумалось мне. — Артист, мля, больших и малых театров!

— Чуть не обделался, — признался я и подумал. — «Сниться мне в кошмарах будешь».

Царь отстранился и поморщился.

— Извини. Люблю я фряжский театр. А наши церковники запрещают его. Они всё мне запрещают! Всё! — вдруг он вскрикнул так, что я вздрогнул и всё-таки немного письнул в портки.

— У-у-у! — подумал я. — Как тут всё запущено! А ты говоришь, подойди и попроси, когда у тебя в опале.

— Так ты бы сделал театр втихаря. Вон, грека моего позови. Он читал мне Софокла и Гомера. Меня заставлял за ним повторять.

Я встал в «актёрскую позу» и, нагоняя жути трагическим голосом стал читать почти в рифму:

— Быстро в пещеру вошли мы,

Но в ней не застали циклопа.

Жирных коз и овец он

Пас на лугу недалеком.

— Или ещё… «Он же, как лев истребитель, на юниц рогатых нашедший, Коих по влажному лугу при блате обширном пасутся тысячи; пастырь при них; но юный, еще не умеет с зверем сразиться, дабы щитить круторогую краву».

Царь скривился.

— Гомер, Иллиада. Показывали греки. Это всё не то. Фрязи по-другому показывают. Эх, видел бы ты, как они меняют облик… Только что был любовником, а вдруг стал демоном, или тем же пастухом. И ведь веришь ему, что он демон. В жизни — простой фряг[5], а облик меняет, как платье. Платье поменял, горб на спину нацепил, и вот его уже и не узнать.

— Очень удобно для шпигуна, — хмыкнул я. — Может они так и ходят по дорогам Руси? С горбами и в рубище.

Царь, сменив воодушевление на удивление, глянул на меня.

— Что? — спросил я. — Ты сам сказал, что никому нельзя верить, даже близким. Могут предать. А фряги нам совсем не близкие, да и англичане… Все хотят друг на друге нажиться, как ростовщики, заманивая низкими процентными ставками. Вон, в манеже, только и слышны их голоса: «Возьмите ссуду! Возьмите ссуду! Прямо сейчас деньги! Возврат через год!»

Я так артистично показал старого сгорбленного жида, и так удачно спародировал его надтреснутый, когда-то услышанный мной голос, что Иван Васильевич похлопал в ладоши.

— Да, ты тоже хороший актёр! — сказал он, удивлённо покачав головой.

— Почти все люди — актёры. Все притворяются. Особенно, когда хотят обмануть или когда бояться. Так что, ежели захочешь создать театр, бери любого крестьянина или крестьянку и они тебе сыграют лучше всяких фрязей. Вон, плотник наш… Тот ещё артист.

Царь удивлённо смотрел на меня.

— Откуда ты всё это знаешь? Тебе же… Э-э-э… Восемь лет.

— А разве это не возраст? Через четыре года я могу с отцом на войну ехать. И поеду! Вот, окрепну, научусь сабельному бою и поеду. Ляхов ещё не всех разобьёшь, государь?

— Ляхов?! — он рассмеялся. — Ляхов на все века хватит! Ладно, ступай уже. Когда твою «Арифметику» ждать, Пифагор?

Я «задумался».

— Дней через пять.

Царь удивился.

— Что так долго? Ты же сказал, раз плюнуть.

— Не говорил я так, государь. Плеваться грешно. А долго, потому, что интересно мне в старые книги заглянуть. Особенно хочется найти историю своего рода Кошкиных. Оттого в разряд напросился.

— Понятно, — ухмыльнулся государь. — Ступай. Да не забудь сегодня из казны плату за доску забрать.

— Да, кто же такое забудет? — буркнул я и царь снова рассмеялся.

— Легко с тобой! Заходи вечером! Как раз с посольством управлюсь.

Я поклонился и вышел.

— Фига, себе: «легко с тобой, заходи», — подумал я, трогая обмоченные портки. — Театрал, хренов!

Идти в разрядные палаты в мокрых штанах не хотелось, ибо характерное по форме пятно ничем иным, кроме «ссанок» быть не могло. Засмеют, же… И тогда мне там не работать. Так думал я, быстро двигаясь в сторону дедова дома через Красную площадь и мимо строительных лесов «семиглавого храма», пока не увидел интересную процессию.

По Варварке ехал поезд из множества возков. Передовые приставы, сопровождавшие посольство, а это было именно оно, уже доехали до собора, а хвост ещё оставался где-то у манежной площади. Часть поезда, кстати, оторвалась от головы и втягивалась во двор английской купеческой компании, что находился между нашим и дедовым подворьем.

— Понятно, — сам себе сказал я. — Англичане пожаловали.

Я это знал, так как видел приезд посольства многократно за свою короткую жизнь. Знал и то, что бывают малые посольства и большие. Малые заканчивались примерно через месяц и состояли всего из ста, примерно, человек. А большие же насчитывали порой до тысячи и больше и задерживались на года, а то и два. На более долгое время задержаться нервов у британцев, видимо, не хватало. Шпионить было трудно. Все попытки пообщаться с кем-нибудь из местных, заканчивались, для тех с кем заговаривали британцы, дознанием на дыбе. Поэтому и сейчас от посольского поезда москвичи и гости столицы разбегались врассыпную.

— Вот же! Теперь до усадьбы отца не прогуляешься через огороды, — подумал я и сплюнул на мостовую, хотя обычно такой привычки не имел.

«Наплевав» на осторожность, я побежал мимо верховых приставов и санных повозок, намереваясь проскочить до своих ворот, как вдруг споткнулся, задев оторвавшейся со стороны носка подошвой о камень брусчатки, чуть не упал, и услышал из тормознувшей кареты тихий шопот: «Малщик, передай деду записку».

Что-то упало прямо передо мной на дорогу и я машинально это что-то схватил, до того, как в мою сторону обернулся конный пристав.

— Ты что возле поезда трёшься, малец?

— Я домой бегу. Вон усадьба Головиных.

— Казначея? — удивился пристав. — Ну беги скорее, малец. Только осторожнее… Под копыта аргамаков не попади.

И действительно проскочить к воротам получилось с трудом. Я несколько раз едва не натыкался на шарахающихся от меня коней и свистнувших пару раз мимо нагаек. Только крик сзади: «Пропустить!» уберёг меня от гибели.

— И чего я рванулся к дому? — подумал я. — Ну, постоял бы немного. Поглазел.

Добежав до своих ворот, я остановился, прижавшись к ним спиной и тяжело дыша. Поезд посольства так и проползал мимо. Уже забыв о встрече с таинственной каретой, забыв, что у меня что-то в руке, я подумав, что это какая-то грязь, разжал и стряхнул ладонь. На сухую, утоптанную и укатанную возками землю, выпал серого цвета тряпичный, аккуратно замотанный такой же серой нитью, комок.

Я уставился на него, как на гранату, постепенно понимая, что это и есть граната. И граната с вырванной «чекой». Подумать о том, что такое «граната» и «чека» я не мог, потому, что думал совсем о другом. О том, не видел ли кто, что у меня выпал этот опасный кулёк?

Осмотревшись и не увидев на улице никого, я запинал тряпичный комок под калитку, зная, что там точно никого нет, нажал на рычаг, поднимающий засов с обратной стороны и проскользнул во двор. Закрыв за собой калитку, я обернулся и увидел, что тряпичный комок обнюхивает дворовый пёс Гром с которым у нас были не очень приятельские отношения.

Гром одним глазом смотрел на меня, а другим косил на кулёк. Он обнюхал его и, фыркнув, брезгливо отвёл морду, повернув её ко мне. Постояв немного и посмотрев друг на друга — пёс не рискнул меня цапнуть, потому, что не раз за это уже был бит дедом — разошлись в разные стороны. Я сделал вид, что направился к своему крыльцу, а пёс, глядя на это, вильнув хвостом, побрёл вдоль забора к своей конуре, вырубленной из горбылей[6] огромной колоды.

Словно что-то забыв, я медленно вернулся к калитке и подобрал маленький пакет. Я понимал, что он опасен для любого, кто к нему прикоснётся, но оставить его возле калитки я не мог. Поэтому, засунув кулёк за пазуху, я побежал переодевать портки. Управившись с этим делом, я снова поспешил в Кремль.

Интересно, что стражники, на мой пароль: «Боярин Фёдор Никитович Захарьин» реагировали одинаково — просто распахивали двери или убирали в сторону бердыши.

Перед дверьми разрядных палат стояли двое стражников в длиннополых синих кафтанах, из под которых торчали носки сапог. На головах у них были надеты высокие шапки из шерстяного сукна чёрного цвета. Из-под шапок по лицу, ушам и бороде ручьями тёк пот. Жара в этот день стояла неимоверная.

В палаты меня пропустили и я сразу попал в руки дьяка в буквальном смысле. Меня, услышав мой «пароль», тут же на входе больно схватил костлявыми пальцами за правое плечо некий мужик в зелёном кафтане. Схватил, и стал трясти, как грушу.

— Ты где ходишь, отрок? — орал он. — Твою работу никто делать не будет, а сама она не сложится.

Слегка опешив от неожиданности, я в психическом план «просел». Выбил он, собака, меня из психического равновесия. Но это длилось недолго. Ткнув его тупым концом маленькой плётки в подмышечную впадину так, что он ойкнул и отнял от меня руку, я пнул его правой ногой, обутой в совершено новый, не разношенный сапог, под левое колено.

Дьяк взвыл и, отпрыгнув на правой ноге, пытался огреть меня длинной палкой, что держал в правой руке. Отбив палку древком плётки я обратным махом приложил его тем же самым по лицу, сильно раскроив ему харю от лба до скулы. С правой брови и носа потерла кровь. Нос, между прочим, стал смотреть несколько левее, чем ему было положено.

— А-а-а! — заорал он. — Караул!

«Караул» в оба лица заглянул во всё ещё открытую дверь. Дьяк, наверное, специально стоял у двери и «пас» меня, потому что накинулся на меня слишком рьяно. Оба лица удивлённо раскрыли рты.

Глава 6

— Ты пошто на боярина руку поднял, смерд! — почему-то сказал я грозным тоном, от которого и у меня в жилах застыла кровь. Потом как рявкну, произнося каждое слово раздельно: — В казематах сгною, собака!

И тут я заметил, что из-под дьячьего кафтана стала расползаться лужа. Он взвизгнул и упал на колени.

— Не знал, не знал, Фёдор Никитич! — заголосил он. — Не вели казнить! Прости, батюшка!

— С дуба рухнул? Какой я тебе батюшка?!

Последние слова дьяка рассмешили меня и я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, только и смог выдавить:

— Пошёл вон! Иди портки поменяй, зассанец!

Дьяк на карачках выскочил в двери и двери осторожно закрылись. Я осмотрелся. Писари тут же опустили глаза, отвернулись и… «Спрятались за работу», короче.

— Где моё место? — спросил я ближайшего писаря, стоявшего ко мне спиной. Они все стояли спиной к двери.

Он показал на пюпитр, стоявший в тёмном дальнем углу слева, заваленный свитками. Все остальные восемь писчих рабочих мест располагались напротив окон. В ближнем от двери правом углу, напротив гораздо большего, чем остальные, окна, стоял настоящий большой письменный стол, оббитый серым сукном, а за столом стоял стул с высокой спинкой с мягкой, судя по всему, кожаной спинкой. На столе лежали небольшой горкой книги и какие-то исписанные листы: то ли пергаментные, то ли бумажные, стояла чернильница, глиняный кувшин с перьями, два кувшина с водой и разных размеров кисти.

— Это его стол? — спросил я, ткнув кнутовищем в спину писаря.

Писарь, не оборачиваясь, утвердительно кивнул.

— Ну и ладненько. Вас беспокоить я не буду, сяду здесь.

— Нельзя сидеть, — вдруг сказал мой, до того молчавший, «собеседник».

— Кто сказал? — спросил я, усаживаясь на стул и пробуя его на мягкость и удобность.

На «мягком» стуле, добавляя ему мягкости, лежала и серая суконная подушечка, набитая, вероятно, овечьей шерстью.

— Он, — писарь показал обратным кончиком пера на дверь.

— Ну и Бог с ним! Как порты поменяет и вернётся, разберёмся, кто будет сидеть, а кто стоять.

За пюпитрами прыснули от смеха.

— Что за смех?! — стукнул я кнутовищем по столу. — Ну-ка всем продолжить работу!

Спины сгорбились. Перья зашуршали. Я уставился на лежащие передо мной фолианты и раскрытую книгу, лежащую на специальном настольном пюпитре. Написанное скорописью отличавшейся от обычного письма завитушками, округлостью букв и росчерками, было для глаза непривычно и читалось с трудом, но я прочитал.

«Приговор государев перед казанским походом о воеводех. В лета семь тысяч шестидесятого идучи под Казань, приговорил государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии з братьею своею со князем Юрьем Васильевичем да со князем Володимером Ондреевичем удельным и с митрополитом Макарьем, и со всем освященным собором, и бояры быти бояром и воеводам на своей государеве службе без мест.

А говорил государь бояром и воеводам, и князем, и всем дворяном, и детем боярским: идет он, государь, на свои государево и земское дело в Казани, и бояре б и воеводы, и князи, и дворяне, и дети боярские, и все служилые люди были в соединение; и их бы рознью ево государьскому и земскому делу порухи не было.

А лучитца для какова дела ково с кем послать, а хоти будет кому с кем и непригоже быть для своего отечества, и бояре б и воеводы для его государева и земского дела все были без мест.

А кому в отечестве до ково будет дело, а как служба минетца, а хто ково побьет челом и государь пожалует, тогда велит в отечестве дати счет. Так же и князи, и дворяне, и дети боярские з бояры и с воеводы в полкех все были в послушанье.

А кому ис полков лучитца послану быть для какова дела, а вперед которые будут в боярех сами или в воеводех, и им вперед тем порухи не будет, считаютца вперед по своему отечеству.

И посылает государь бояр и воевод, розсужая их, прибирает, хто дородитца и может ратной обычей содержать. Воеводам быть в полкех: большой полк больши правой руки; а правая рука болши передовова и сторожевого полку; а передовой с сторожевым равны; а в большом полку другому до передового и до сторожевого болших воевод дела нет; а левая рука меньши передового и сторожевого».

— О, как! — подумал я. — Вон откуда ещё распри княжеско-боярские идут. Что аж указ особый царём издавался. Это в тысяча пятьдесят втором году писали, когда они Казань брали и взяли. На пятый раз. Может и взяли потому, что указ особый помог не ссориться, а сразу поставил всех по ранжиру.

Я полистал книгу…

О кормлениях, о смотрении государском…

Взгляд зацепился за знакомое имя: Адашев…

«… Стряпчие с ключем Алексей Адашев, Игнатей Вешняков. Печатник и дьяк Никита Фуников. Дьяки Иван Цыплетев, Иван Выротков, Иван Михайлов, Данило Вылузга».

— Это в том же году… Ага… И оно мне зачем? — подумал я и заметил, что мелькнули «арабские» цифры «62», а перед ними буква «Рцы». «Р» по-нашему, а значит — цифра «сто».

— Интересно, все цифры писаны либо «арабской» цифирей, либо словами, а тут смесь. Это значит уже тысяча пятьсот пятьддесят четвёртый, — пересчитал я.

«… в октябре выбежели из Нагаю полоняники Карп Горлов с товарищи, а в роспросе сказали, что нагайские мурзы Измаил да Ахтарта со многими людми перелезли Волгу, а дожидатца им Исуп мурзы, а, сождався, быти им на государевы украины.

И по тем вестям приговорил государь итти на Коломну самому ему, государю, а с ним брату ево князю Володимеру Ондреевичю.

А бояром и воеводам указал государь быти по полком:

В болшом полку бояре князь Иван Федорович Мстисловский да князь Василей Семенович Серебреной.

В правой руке боярин князь Иван Иванович Пронской да князь Дмитрей Иванович Хилков.

В передовом полку князь Юрьи Иванович Пронской да Никита Васильевич Шереметев…»

— Видишь, оно как?

Я полистал книгу и дальше встретил перемешанные арабские с русскими «цифири»: «Р» и «63», «Р» и «64».

— Познавательно, — подумалось мне. — И что? Мне-то чего здесь надо?

Я спрашивал даже не себя, а того, кто во мне. Демон или ангел? Бог его знает, кто «у мене в нутре»? Неонка? Что такое «неонка»? Лампочка. Что такое лампочка? О, мля! Хочу такую. Вполне себе можно из хлопкового волокна скрутить жгут и обуглить его без кислорода. Потом сделать вакуумную колбу и подвести электричество. Ага… Надо делать генератор. Как? Как электромотор. Медный провод, обмотки… Это писец, как муторно. Нахрен надо? Можно и под керасиновыми лампами книги читать. Или писать? О! Я не хочу читать! Я хочу писать! Сказки! Хочу писать сказки! У Лукоморья дуб зелёный… Не-е-е… Пушкина не тронь, паршивец. Своё давай придумывай. Не укради! Ага… Всё украдено до нас! Что тут придумаешь из сказок? Почему из сказок? Про путешествия в чужие земли. В Индию, например. Не смогу написать? Да легко. Вперемешку с арабскими взрослыми сказками типа «Тысяча и одна ночь». Да напечатать.

О! Печатный двор поставить! Свой личный! Иван Фёдоров всё равно в Литву убежит, сука. Да с нормальными русскими буквами… Детские книжки печатать. За арабские сказки, конечно, запросто на кол посадят. Правила у нас строгие теперича. Женщины со своей половины не выходят и по дворцу не шатаются, а по двору царь не ходит. По улицам только простолюдинки ногами перемещаются. Приличные «барышни» на повозках катаются. А ежели ходят, то только с охраной из мужиков человек в двадцать.

Царь тут вообще-то по-настоящему помазанник Божий. И скипетр у него какой-то чуть ли не волшебный. И об этом все говорят. На каждом углу. И даже на манеже. Хотя, за упоминание государя вслух, может быть запросто «сикирбашка». Ежели приставы услышат или донесут. А потому десять заповедей соблюдаются жёстко и безусловно и всенародно. Все посты, молебна и крёстные ходы. Очень серьёзно всё.

Так я сидел и думал, перестав перелистывать книгу, пока не понял, что уснул. Когда мой «демон» услышал как писари переговариваются шёпотом, он открыл мой рот и сказал: «Ну-ка отставить разговоры! Работать всем!» Кто-то пискнул и всё смолкло. «Демон» ещё несколько раз прерывал шепотки, пока я не открыл глаза на более сильный звук, означавший открывание дверей.

В палаты, испуганно взирая на меня, вошёл давешний дьяк. Он упал на колени и на карачках пополз ко мне.

— Не вели казнить, Фёдор Никитич. Бес попутал.

Посмотрев на него, чуть свернув в его сторону голову и скосив левый глаз, я с «каменным лицом» молча показал пальцем на кафедру в тёмном углу. Дьяк кивнул и протянул руку к моим книгам.

— Заберу?

Я кивнул. Он подошёл, опасливо забрал книгу, с которой работал до моего прихода и перенёс её на кафедру, стоявшую в тёмном углу и вернулся за принадлежностями.

— Ты почто книги моешь, стервец? — спросил я, не повышая голоса, когда он потянулся за перьями и кистями.

— Какие-такие книги? — прошептал он, зыркая на меня правым глазом из под повязки.

— Да вот ту книгу, что ты унёс. Там некоторые прозвища смыты. Потом подпишешь другие?

— Не делаю я так! — тихо прошипел дьяк. — Не правда это.

— А вот царь на дыбу тебя и тех, кого ты вписал отправит, и всё узнает.

Я вылез из-за стола и открыл дверь.

— Государево дело!

— Говори, боярыч.

— Ты путаешь, стрелец! Я не сын боярина. Я сам боярин.

— Извиняй, Фёдор Никитич. Говори дело!

— Этого на правёж к государеву казначею Михаилу Петровичу и книгу, что у него лежит, захвати.

— Слушаюсь!

Мордатый стражник отдал свой бердыш напарнику, строевым шагом протопал от двери до дьяка и ловко одной рукой выдернул его из-за пюпитра. Другой рукой он прихватил книгу, весившую килограмм двадцать, и, не обращая внимание на тяжесть в обеих руках, побрёл к дверям. Лицо его расплывалось от удовольствия. Стражник, вероятно, был рад любому шевелению воздуха вокруг него.

Дьяк словно замёрз или испустил дух, болтаясь в руке стражника словно тряпичная кукла.

— Ты иди, я следом буду! — крикнул я стражнику и обернулся к писарчукам.

— Кто из вас знал про то, что дьяк правил книги? — спросил я.

Все опустили головы.

— Та-а-к! Всё понятно!

Я развел руками.

— Ты и ты, — я ткнул пальцем во второго и в третьего работника пера, — следуйте за мной. Если будете правильно себя вести, обойдёмся без дыбы. Пошли вслед за стражником.

Они медленно вышли из-за пюпитра и медленно побрели мимо меня к выходу.

— Пошли! — резко выкрикнул я, и наподдал последнему и самому высокому под зад, попав носком сапога куда-то в левую ягодицу.

Получилось поднять ногу классическим боковым круговым довольно высоко и это получилось очень неожиданно для писарчука. Он взвизгнул и, подпрыгнув, сразу догнал первого.

— Всем остальным — работать.

Я прошёлся вдоль пюпитров, заглядывая в листы, словно запоминая.

— Приду, проверю, — сказал я и стукнул по левой ладони сложенной нагайкой.

* * *

— Вот тут и тут, — показал я на замытые места в книге. А вот тут уже вписаны другие имена.

Дед внимательно посмотрел на указанные места в книге, а потом, подняв глаза, на дьяка прошипел:

— Что же ты творишь, пёс! Ты кого вперёд пишешь?

— Михал Петрович! Прости Христа ради. Бес попутал.

— Я тебе сейчас прощу, шелудивое отродье!

Дед выхватил из моих рук нагайку и перетянул ею дьяка от правого плеча по груди так, что на плече лопнул кафтан. Дьяк, как подрубленный, рухнул на пол и обмер. Я с уважением посмотрел на деда.

— Мне до такого удара ещё ох, как далеко, — подумал я.

— В нашу пыточную его, — сказал дед стражнику. — Кату скажи, чтобы не трогал. Пусть закуёт только. Сам приду поспрашиваю. И это… Не кормите его. Воду давать чуть-чуть.

— Там у ката кто-то был с утра.

— Ах, да! Ну ништо. Пусть привыкнет. Ступай!

Дьяка утащили, мы остались вдвоём.

— Ну, ты угодил, Федюня! — проговорил дед. — Не мог я его, паразита, «за руку схватить». Знал, что правит, а не мог. А ты пришёл, увидел и схватил.

— Случайно получилось, деда. Я чуть задержался после царя… Домой пришлось сбегать. А он пристал, вот я его и плёткой, а он убежал. Я за его стол сел и нашёл…

— Зачем? — удивился дед.

— Что зачем?

— Зачем домой бегал?

Я засмущался.

— Говори-говори. Каверза какая случилась?

Я поморщился, а потом, мысленно махнув рукой, сознался.

— Уссался я деда, — Государь лицо изобразил злодея, да руки ко мне скюченные протянул, да так похоже, что не выдержал я, и того. Прыснул немного, но неприятно ходить в мокрых портках. Вот и побежал домой. Да сапог по дороге порвался, да чуть под аргамака не попал.

— Какого аргамака? Кто это у нас по Москве на аргамаках ездит?

— Да, приставы, что посольство английское сопровождали.

И тут я вспомнил про пакет, скинутый мне из посольского возка. Вспомнил, что он остался лежать на моей кровати. Я похолодел. Видимо дед что-то увидел в моём лице и забеспокоился.

— Что случилось, Федюня?

— Па-па… Пакет там. На кровати.

— Как-кой пакет? — забеспокоился дед.

— Из крытого возка кто-то бросил маленький пакет, замотанный ниткой и сказал: «передай деду записку».

С дедова лица стекла вся кровь, и оно стало не белым, а зелёным. Потом вдруг кровь хлынула обратно, и лицо налилось бордовым. Головин молча развернулся и не обращая внимания на меня, почти выбежал из своего «кабинета». Я побежал вслед за ним, понимая, что произошло что-то такое ужасное, что ужаснее только пытка. Я заплакал и побежал вслед за дедом и бежал за дедом всю дорогу тихо подвывая.

Кремлёвские стражники провожали нас понимающими взглядами. Ну как же, малец чем-то провинился перед дедом, вот и бежит за ним весь в слезах, вымаливая прощение. И это была правда. Я чувствовал, что не просто виноват перед дедом, а назревает настоящая катастрофа. Причём во всех случаях. И если мы записку найдём, и если мы записку не найдём, ибо «тайна сия великая есть[7]». Вернее — была, а я её раскрыл. Дед, похоже, находится на связи с британским резидентом. Но почему, млять, надо было записку передавать через меня! Что за нах… Играете в свои шпионские игры и играйте, нечего втравливать маленьких.

Я даже подумал, а не рвануть ли мне по бездорожью? Ведь тот же дедушка может придушить меня, как кутёнка. Придушит, и даже не поморщится. Я же вроде бы негативно про шпионов высказывался? Вот… Значит донесу царю-батюшке. Но эта мысль, вероятно, пришла одновременно в головы нам обоим, потому, что дед вдруг резко остановился, я стукнулся о его спину, а он сразу схватил меня своей левой рукой за мою правую руку. Да так больно схватил, зараза, что я едва не закричал. Схватил больно и крепко.

Дед даже не обернулся, а продолжил прочти бежать в сторону нашего дома и тянуть меня за собой, не особо беспокоясь за мои заплетающиеся «новыми сапогами купленными на вырост» ноги. Ноги заплетались и друг о дружку, и о булыжную мостовую. Я почти волочился за нёсшимся вперёд дедом. На Варварке на нас стали удивленно оглядываться и показывать пальцами. Дед не замечал ничего. И я его понимал.

Калитку мы проскочили, будто её и не было вовсе. Потом влетели по пока ещё «моей» лестнице и ворвались в «мою» комнату. Пакета на постели не было.

— Где он? — грозно спросил дед.

— Не знаю, — сказал я и заметался по комнате в поиске, одновременно думая, как бы умудриться сигануть в окно.

Глава 7

Пакет лежал на полу сбоку от правого сундука у стены. Дед, к тому времени, как мы его нашли, снова держал меня за руку. Он показал на пакет пальцем.

— Этот? — спросил дед.

— Да, — сказал я.

— Возьми его.

Я нагнулся и, взяв пакет, поднял. Дед, не выпуская мою руку из своей, вытащил из ножен кинжал. Увидев здоровенную и острую железяку, я подумал: «Почти такой же, как в фильме „Иван Васильевич“». Подумал, весь мир перед глазами вдруг сузился и я потерял сознание.

* * *

— Федька! Федька! — услышал я. — Очнись.

Кто-то потихоньку похлопывал меня по щекам. Я глубоко вздохнул и с трудом открыл глаза. Яркий свет резанул по ним словно острым кинжалом и я их сразу закрыл. Голова болела, словно в ней стучали пять кузнецов.

— Живой! — радостно сказал дед. — А я уж думал. Как об пол грохнешься! Да прямо головой! Аж звон вокруг пошёл! Как ты?

— Голова болит и звенит в ней. Глаза свет не хотят видеть.

— Свет не хотят видеть? Ты это чего? Ты брось!

— Болят от солнца, — сказал я.

— А-а-а… У меня тоже такое было. С разбойниками на реке-Дону столкнулись, когда с товаром из Кафы шли, и мне по кумполу прилетела палица. Кумпол голову спас, а мозги стряхнулись. Долго голова болела и кружилась. Отлежишься, ништо.

— А пакет? — вспомнил я.

— Что, пакет? — словно и не бежали мы, как одержимые через Красную площадь.

— Ничего, что он от англичан? Заборонено ведь с ними якшаться. Иван Васильевич заругает ведь, коли узнает?

— А как он узнает, Федюня? Ты же никому своего деда кровного не выдашь? А мне в сих тайных делах помощник нужен. Дело я против врагов государевых веду, что при царе пригрелись. А тот, кто записку бросил, тот доглядчик мой в посольстве англицком. И даже государю нашему не скажешь пока, ибо ежели прознают, то убегут в Литву сразу. А потому, пока тайна сия великая есть даже для государя. Удержишь?

— Да, что такое у нас с ним сегодня? — подумал я. — Мысли сходятся один в один.

— Удержу, деда! Не сомневайся!

— Ну и ладно!

— А кинжал ты зачем достал? Испугался я.

— Дурилка… — Он тронул меня за руку и погладил. — А бечву, как срезать, чтобы распутать. Прочитать надо было срочно, ежели так записка пришла. То великая удача, что ты повстречался моему другу.

— Он, что знает меня? Откуда ежели он приезжий? — удивился я.

— Давно он тут живёт ещё в том посольстве был. Вот в том годе он тебя и видел. А нам помощник нужен, чтобы записки носить.

— Понятно, — сказал я, а сам, действительно, понял, что деду нужен был связной и почему-то своих прямых родичей задействовать в этом деле он не хотел. Таких по возрасту, а то и постарше в соседних трёх дворах было изрядно. Привлекай любого.

— Ребятня моих сынов какая-то взбалмошная… В голове ветер в жопе дым… Не разумные они. А ты сызмальства разумом выделялся, вот я тебя и приглядел.

Я в очередной раз удивился. Во-первых, тому, что у нас снова сошлись мысли, а во-вторых, что, оказывается, дед сам присматривался ко мне уже не первый год, и давно приметил мою разумность.

— Ты, Федюня, пойми, что ни какой царь-государь, не станет о тебе заботиться, как родич.

— Да, деда, я понимаю. Тятя тоже так говорит. Но ведь он… Вернее, его жена… Ну, ты понимаешь… Мачеха за своих детей радеет, ты за своих внуков. А мне то что с этого дела? С вашего дела… Ну, буду я бегать по Москве, разносить и собирать ваши записки, а мне что с этого?

Я говорил всё это с закрытыми глазами, и вдруг раскрыл их. Раскрыл и наткнулся на взгляд «деда», который мне очень не понравился.

— Всяк труд награждаться должен, — сказал он. — По копейке за записку.

Я потрогал шишку над ухом.

— Вот, что я пока заработал за то, что не дал приставам эту записку схватить. И давай представим, что бы было, если бы приставы эту записку взяли?

— Ничего бы не было, записка написана тайнописью.

Я посмотрел на деда и чуть улыбнулся.

— Читаются и тайнописи… Я не знаю, какую выгоду ты, деда, имеешь, но явно не копеечную. Рисковать сдохнуть на дыбе за одну копейку? Это так глупо, что глупее не бывает.

— Мудрёно говоришь, Федюня. Не пойму я тебя, что-то. Тебе мало копейки? Это же большая деньга получается. Мы порой и три — четыре записки в день пишем. Встречаться-то нельзя.

— Ну и что мне эти три-четыре копейки в день? Хоромы не отстроить, слуг не содержать…

— Ты уже о хоромах и о слугах грезишь? Ну, ты молодец! Ты забыл об окладе боярском в казенных палатах, что тебе накинул государь? Двадцать рублёв. То большая сумма.

— Но, вы же не каждый день переписываетесь?

— Не каждый, конечно.

— За год сколько раз?

— Так, кто считал-то?

— Ну, пусть будет сто раз. Это сто копеек, а значит — рубль. За двадцать рублей я делаю, то, что для меня интересно и безопасно, если узнает государь, а за один рубль я рискую головой.

— Так, не всегда же рискуешь!

— Как это не всегда? Я уже сейчас рисковать буду ежедневно, даже если никакой записки больше не принесу.

— Отчего?

— Да, от того, что уже помаран с вами! Царь-батюшка не станет разбирать, кто и почему с англичанами якшается. Это как в говно вступить. Вроде и оттёрся, а всё равно воняет. Тут если по копейке платить, то, хотя бы за каждый день. Вот в году триста шестьдесят пять дней, так за год и плати — три рубля и ещё шестьдесят пять копеек. И лучше наперёд. А то, Бог знает, что будет завтра? Куда свинтит твой английский посол? Свинтит и денег не заплатит.

— Разумно мыслишь, — согласился, вздохнув Головин, — но почему сразу в говно?

— Вот, если он сейчас про это прознает, как думаешь, сможешь ты отбрехаться? Ведь он сразу про крамолу подумает и на дыбу потянет спрашивать: «а почему, собственно?».

— Разумно, — снова повторил Головин, почёсывая бороду.

— Ну, а если разумно, то так и скажи, своему англичанину, что за организацию передачи тайных сообщений, я требую четыре рубля в год. И деньги прошу выдать вперёд. А хочешь, я сам ему скажу?

Дед, уважительно, посмотрел на меня и, хмыкнув, проговорил:

— Дженкинсон сразу сказал, что из тебя будет толк.

— Дженкинсон? — удивился я, понимая, что это имя мне, вроде как, знакомо. — Это этот британец?

— Почему ты сказал британец? Все их здесь зовут «англичане». Где ты слышал это слово?

— Не помню, — соврал я. — В манеже, наверное. Там им вечно перемалывают кости. За их товар беспошлинный. У них же морды бритые, вот и зовут их так.

Я знал, где слышал это слово. У себя в голове. Демон его повторял на разный манер: «Бриты, британцы, англосаксы, англы», и тоже с негативным подтекстом. А почему, не ведал. Однако подумал, что надо будет сегодня ночью покопаться у себя в голове, и разведать про этих бритов побольше. На сон грядущий это получается значительно легше.

— Да, деда! Царь мне за шашки обещал выкуп. Сказал у тебя забрать.

Головин стукнул себя полбу ладонью.

— Там лежат. А ты где хранишь деньги? Сумма ведь большая.

— Да вон они… В сундуке под крышкой лежат. А что?

— Ну, раз там, пусть лежат.

— А почему мне, боярину земля не причитается? — вспомнил я о том, что мне п одумалось ещё вчера, но спросить побоялся.

— Почему не причитается? Причитается. Но нет пока лишней. Расписана вся пахотная землица с весями[8] да людишками.

— Да я бы и без людишек земельку бы взял. Пустошь бы какую… Или леса…

— Зачем? — удивился дед. — Взяв землю, должен будешь содержать и выставлять в поход дружину, платить в казну. А людей у тебя нет. Тем, что государь не наделил тебя землёй, он оказал тебе великую честь. Ты сейчас «боярин и казенный стряпчий[9]». Это высокая должность. Выше простого окольничего, как твой тятька. Была такая должность с времён деда царского Ивана, но некому было её дать. Не было достойных. Ты, конечно с двенадцати лет будешь обязан участвовать в военных справах, но лишь как, ближний царю боярин.

— До того дня ещё дожить надо, — вздохнул я. — Это тысяча пятьсот шестьдесят четвёртый будет… Тяжкий год…

— Какой это тысяча пятьсот шестьдесят четвёртый? Почему тысяча пятьсот шестьдесят четвёртый? Ты каким летосчислением пользуешься? Латинянским, что-ли? От Христова Рождества? Вот будет тебе, ежели попы узнают!

— Меня всегда заботило, почему мы в Христа верим, а не считаем от его рождения? А латиняне и греки считают.

— Да потому что нехристи они. Не завещал Христос мир считать от своего рождения. Гордыня это! От отца своего он считал, когда тот сотворил мир. Так и мы… Ладно, пойду я в казематы мои. Принесу деньгу твою к царю-батюшке после вечерни. Позвал он меня поиграть в шашки. А ты его ещё долго лечить будешь?

— Дней пять ещё. А скажи, деда, вправду, что царица слегла?

— О том не велено говорить, но да, слегла. С конца зимы едва встаёт.

— Умрёт скоро, — подумал я, а вслух сказал. — Может и её попробовать пчёлами полечить? Поможет не поможет, но хуже вряд ли будет…

— А вдруг помрёт? Тогда государь тебя на лоскутки порежет. Очень он Настасью любит. Души в ней не чает. Не заговаривай с царём про лечение Настасьи. Он за любую соломинку готов схватиться, кого только не приглашал. Даже волхвов с северного моря. Приходили те и только смерть её предсказали. В августе, сказали, преставится и помочь ничем нельзя. Новых английских лекарей государь вызвал… Тот что был, Ральф, преставился в том годе. А напарник Ральфа, как его? Ричард! Тот царицу лечить отказался. Дескать, может только людей резать, ноги-руки пилить и кровь пускать. Зело государь на него осерчал. Едва не убил до смерти. Дженкинсон его спас и с собой в Архангельск увёз другое посольство встречать. Сегодня должны были с поездом посольским приехать. У царицы сейчас небось. А ты, Федюня, не мешай царице умереть, не бери на себя чужой грех. Их тебе своих на всю жизнь хватит. Ладно… Пойду я… И спасибо тебе. Фёкла за тобой присмотрит. Лежи.

Дед потрепал мои волосы и вышел, а я задумался о том, за что он одарил меня «спасибом». Осмотревшись и увидев на полу серую тряпицу с пучком разрезанных кинжалом нитей, поднял её. В голову ударило болью, всё закружилось и я едва не бухнулся головой в пол. Удержавшись на ногах, я всё-таки вытравил утреннюю пшённую молочную кашу и с сожалением вспомнил, какая она была вкусная, томлёная с вечера в печи. Сейчас её вид и запах меня расстроил.

— Фёкла! — крикнул я. — Фёкла, вытри пол!

* * *

Стукнулся я головой сильно. Я лежал, а меня тошнило и кружилась голова. Стоячее положение я воспринимал плохо. Фёкла прибежала и вздыхая-охая прибрала за мной, а потом принесла тряпицу со льдом, добытом в дедовом леднике. Со льдом на шишке было хорошо.

Вот интересно, — думал я. — Затылком и лбом прикладывался в «той» жизни не раз, и ничего, а ударился боком и всё. Мозготрясение случилось, или как его… Сотрясение мозга.

Какая-такая «прошлая жизнь», я уже даже не удивлялся, что она была. Сказывали пацаны про переселения души. Якобы проживает она жизнь и когда человек умрёт, переселяется в другого младенца. Но обычно переселяется без разума, который остаётся у Бога. А потому, человек должен снова получать знания. А у меня, почему-то, чужой разум частично остался.

Я принял это объяснение присутствия во мне способностей и знаний, к изучению которых я не приложил никаких усилий, с великим облегчением. Чувствовать себя вместилищем сверхъестественных сущностей не хотелось.

Ещё пацаны сказывали, что Бог, посылая такую, отягощённую знаниями душу, по великому умыслу, позволяя ей помнить не только, что с ней было, но и видеть то, что будет. Старшие пацаны объясняли это тем, что Бог мог послать душу в тело, которое родились много раньше. Вспомнив такие крамольные разговоры, за которые попы накладывали епитимью, я принял сие за факт, ибо ничего демонического в себе не ощущал.

Обдумав это, я переключился на историю с запиской. Принимать предложение деда мне надо было обязательно, потому, что его байка про вытащенный из ножен, якобы для разрезания ниток, кинжал, не выдерживала никакой критики. Я помнил его остановившийся на мне взгляд и помертвевшее лицо. Только потеря мной сознания, сломала ход событий. Одно дело убить живое трепещущее у тебя в руках существо, и совсем иное беспомощное, нуждающееся в помощи. Добить жертву гораздо труднее, нежели убить в схватке врага.

Минута раздумья привела деда к мысли, что можно попытаться использовать внука в его шпионских делах. Согласится — хорошо, а нет, так и не надо. Река широка, а глубоких ям на пересохшем русле, в которых мальчишки ловят рыбу, и сейчас предостаточно. И дом свой осквернять Головин не хотел убийством родича. Великий то грех есть. Врага у себя в доме убить — да сколько угодно, а родича кровного нельзя.

К таким выводам пришёл даже не я сам, а моё второе я, разложив мне ситуацию по полочкам. Спросив его, на всякий случай, «кто ты» и не дождавшись ответа, удовлетворился объяснением поступков деда. «Некто», сидящий в моей голове предложил мне поучаствовать в незаконной деятельности деда по-настоящему, объясняя, что это сейчас для меня единственная реальная возможность прилично заработать.

Отчего-то я знал, что англичане сейчас являются реальной силой, которая вольно или невольно воздействует на поступки русского царя Ивана Васильевича. Даже тот факт, что все английские купцы имеют привилегию беспошлинной торговли и даже используют для расчётов свои серебряные деньги, говорил о многом. Опять же… английские врачеватели… Русский царь делал ставку на них и будет рассчитывать на них до конца своих дней. А жить он будет долго, почему-то точно знал я.

— Может я просто провидец? — подумалось мне, и я быстро-быстро перекрестился. — Не дай Бог. Главное — не начать блажить. Провидцы все блажат. Вон их сколько на паперти бывает на пасху. Тот же Василий Блаженный… Говорят, победу над Казанью предсказал и рождение первенца царского день в день.

Почему я сказал, что тысяча пятьсот шестьдесят четвёртый год, до которого осталось четыре года, будет тяжёлым? — сам себя спросил и ответил. — Да потому, что царь российский начнёт гнобить бояр, да ломать через колено князей родов древних. Черкесы понаедут, ногаи, татары…

И тут я «вспомнил всё»! Вспомнил, кто я, откуда, и как попал в это тело. И сколько мне тогда было лет. Тогда, мать его, когда я попал в новорождённое тело! Мне тогда было сорок восемь лет, когда я умер в две тысячи двадцать четвёртом году. От осознания такого «попадалова» у меня даже голова перестала болеть и куда-то исчезла тошнота.

— О, бля! — сказал я и сел, свесив свои мальчишеские ноги с сундука.

Всё встало на свои места. Понятно теперь откуда у меня: и мои знания иностранных языков, и мои познания в бухгалтерии, и мои навыки и знания рукопашного и сабельного боя, и некоторое знание истории.

Я вспомнил, что в конце жизни был главным врачом одной из больниц Москвы, а до этого неплохим хирургом. Однако в две тысячи первом году при проведении операции у меня, когда я, ковыряясь в бедренной кости бойца, получившего ранение крупнокалиберной пулей, пытался удалить её осколки, сломался скальпель, маленький кусочек которого отлетел и попал в левый глаз.

Глаз спаси не удалось, и мне пришлось завязать с хирургией и переучиваться на администратора, закончив не только медицинский лечебный, но и экономический факультеты. Это, если говорить про латынь и бухгалтерию. Греческий я изучил в это же время, увлёкшись исторической реконструкцией и, собственно, историей. Было у меня начиная с две тысячи одиннадцатого такое увлечение.

У людей появились деньги, которые надо было куда-то девать. У некоторых людей появились очень большие деньги, и дорогое хобби — историческая реконструкция. Вот и тратили они «честно заработанные» на театральные представления.

Заказывали у кузнецов-умельцев похожие на натуральные щиты, мечи, сабли и доспехи для себя и своих, менее обеспеченных друзей и приятелей. Наряжались, как артисты и статисты и имитировали сражения, что называлось таинственным словом «историческая реконструкция».

Глава 8

Я не был слишком богатым, однако и не был обременён семьёй и детьми на стороне, поэтому экипировал себя сам, перевозя драгоценное имущество на громадном трёхколёсном мотоцикле марки «Харлей Дэвидсон». Вот на этом Харлее я и попал под «фуру» в августе две тысячи двадцать четвёртого, возвращаясь по Смоленской автотрассе с очередного «потешного ристалища».

Вспомнив момент столкновения с летящим на меня и ярко освещающим жертву фарами стальным монстром, я вздрогнул от пронзившего меня электрического тока. Умер я хоть и быстро, но очень болезненно.

— Так-так-так, — подумал я. — Мне дан ещё один шанс? Странно. Почему, зачем и, главное, за что? Когда я родился тот раз, такого эффекта не было. Достигать совершенства пришлось медленно и с большим трудом. Ха-ха! Про совершенство я, конечно, загнул. Не был я никаким совершенством. Неплохим хирургом был, да. Стал неплохим администратором, потому, что разобрался в бухгалтерии, так, что даже удалось не сесть, за прегрешения предыдущего главврача, передавшиеся мне «по наследству».

Я осмотрел окружающий меня мир, совершенно другим глазами. Елы палы! Я же ещё сегодня утром говорил с самим Иваном Грозным! Ни хрена себе! И видел его, твою мать, голую задницу. И главное, я видел его голую спину. В которую мог вогнать кривой кинжал. А почему «кривой»? И зачем вгонять кинжал в спину Ивана Грозного?

Я потряс головой, спасаясь от наваждения и чёрных мыслей, и, тут же ойкнув от боли и смещения стен комнаты, закрыл глаза и снова лёг на перину.

Теперь я полностью ощущал себя взрослым. Детские мысли исчезли. Ещё совсем недавно мне хотелось делать несколько дел одновременно, читать, бежать, строгать и драться на саблях. Сдерживало меня только моё «мозготрясение». Точно так же я чувствовал себя с того самого момента, как я стал себя ощущать человеком. И чувствовал постоянно. Заставлять себя делать что-то одно было очень тяжело, но я, в конце концов с сбой научился справляться. Но в голове всё равно я то и дело отвлекался и мне с трудом удавалось себя угомонить.

Сейчас же я чувствовал себя спокойным, как удав и внешне и внутренне. Постоянно «звенящий» и тревожащий меня нерв исчез. Я просто лежал и размышлял. Не думал, а именно размышлял по-взрослому, строя планы на будущее.

Совсем по-новому осознавая своё положение в этом мире и всю степень опасности, которая меня ожидает на всём протяжении моей жизни, меня постепенно заполнял животный страх. Сдохнуть тут можно было не только от посадки на кол, но и от любой болячки, типа простуды.

Я вспомнил, что упомянутый моим дедом английский лекарь Ральф, а по факту — Ральф Стендишь — действительно умер в Москве, как писали исторические хроники, от банальной кишечной палочки. А я жру всё подряд и даже руки не всегда мою. Меня передёрнуло и едва не вывернуло, когда я вспомнил, что и после сегодняшнего утреннего туалета, закончившегося подтиркой зада соломой, руки я не помыл, а кусок хлеба и кашу съел, да ещё и пальцы облизал.

— Тьфу, — сплюнул я на пол наполнившую рот тошнотворную слюну.

Да и тот чан, стоявший на улице, где мы с дедом умывались, тоже не часто заполнялся свежей водой.

— Тьфу, — снова сплюнул я и сказал: — Чистота, млять, — залог здоровья!

Услышав колокольный благовест, я поднялся и слегка покачал головой, проверяя своё состояние. Не хватало ещё мне потерять сознание во время службы и бухнуться на пол в церкви. Скажут тогда, что Федька Никитич бесами полонён.

Не почувствовав слабости и головокружения, поднялся, намотал портянки, обулся в сапоги, положил склянку с пчёлами за пазуху и осторожно поспешил в церковь. В храме царил полумрак. Хоть и стояло солнце высоко, но узкие щелевидные окна пропускали немного света.

Солнечные лучи проникали сверху и освещали иконостас. Большинство светильников также размещалось перед иконостасом. Напротив деисуса висело три медных паникадила, а немного западнее еще три: два деревянных и одно медное. Напротив местных икон в нижнем ярусе иконостаса стояло двенадцать поставных свеч (подсвечники у них были глиняными, а насвечники, куда вставляли свечи, — медными). Горящие кусты паникадил и мерцание отдельных свечей освещали дивной красоты иконостас.

Присмотревшись я, словно увидев благолепие внутреннего убранства церкви впервые, разинул рот. А когда в храме зазвучал знаменный распев[10] я едва не расплакался.

Я никогда не был «воцерквлённым». Скорее наоборот. Но приподнятое настроение молящихся и их видимый трепет при вхождении, и стояние так, как стояли бы перед земным царем: сосредоточенно, с благоговением, не озираясь по сторонам, не кашляя и не сморкаясь, поразило меня и пробило на слёзы. Я стоял недвижимым, как и все прихожане, долго, но незаметно служба закончилась. Словно очнувшись от транса все вдруг разом зашевелились, задышали, дружно и степенно вышли из храма и устало, вероятно натрудившись за день, но с посветлевшими лицами, побрели по домам. Моё же тело наоборот было лёгким, а вот разум напряжённым.

Мои ноги сами направили меня в Кремль, хотя идти туда мне совершенно не хотелось, а разум противился. Я откровенно боялся. Ещё сегодня утром не боялся, а теперь трясся, как осиновый лист.

И ведь ничего не изменилось в голове, кроме того, что проснулась осторожность и чувство самосохранения взрослого человека. Очень взрослого и много знающего и о прошлом и о будущем.

— Б-боярин Ф-фёдор Н-никитич Захарьин по государеву делу, — сказал я, чуть заикаясь первым двум стражникам.

Бердыши поднялись и освободили открывшийся проход.

— Пропустили, — вздохнул я.

— Б-боярин Ф-фёдор Н-никитич Захарьин по государеву делу, — сказал я, чуть смелее вторым стражникам.

Бердыши снова поднялись и снова освободили открывшийся проход.

— Снова пропустили, — выдохнул я.

В коридорах царских палат легли тени, усиливающиеся светом масляных светильников. Шаги гулко метались меж стен.

— Боярин Фёдор Н-никитич Захарьин по государеву делу, — сказал я, чуть споткнувшись на отчестве у входа в царскую спальню.

— Входи, — сказали в ответ и распахнули двери.

— О! — раздался весёлый голос царя. — А вот и наш лекарь-пчеловод. Что-то ты припозднился сегодня, Федюня.

— Доброго вечера, великий государь, — дрогнувшим голосом поприветствовал я царя и остановился у двери.

На меня смотрел только Иван Васильевич. Головин погрузился в рассматривание и обдумывание шахматной позиции. За окном быстро темнело, небо затягивало тяжёлыми тучами. Государь проводил мой взгляд.

— Наконец-то дождь выльется, — сказал он — В водовозной башне совсем воды нет. Вонять дворец начал. Ямы помойные не промываются дён десять.

— Да-а-а… Дождь не помешал бы, — задумчиво протянул Головин, двигая коня и укладывая свои песочные часы набок. Государь поставил свои песочные часы стоймя и принялся думать.

— Чего там стоишь? — спросил родственник и показал на третье кресло, стоящее рядом с шахматным столом. — Проходи, садись и учись. Государь разрешает.

Я прошёл через небольшую комнату, с полом, застеленным от стены до стены тонким шёлковым ковром с красно-жёлто-зелёным узором и сел в кресло вынув из-за пазухи бутылёк обмотанный серой тряпицей, перевязанной серой нитью. Чтобы пчёлы не задохнулись. Дед подозрительно на меня зыркнул, так как, и тряпица, и нитка были от того «англицкого» пакета.

— Первая партия? — спросил я, только чтобы что-то спросить.

— Первая, — проговорил царь, почёсывая бороду.

Песок в его часах сыпался.

— Вот так, — сказал он, двинул вперёд пешку и кладя часы на бок спросил: — Знаешь правила игры? Грек показывал, как играть? Он не мог не показать. Греки вредные. Почти все выкресты жидовины. Да не бойся, не накажу.

— Играли, — сознался я.

— Ага! Ты прав был, Михал Петрович. Он может играть в шахматы.

— Да, тут и ежу было понятно. Раз про шашки знает, то и про шахматы должен был знать. Походил. Переворачивай, давай! Не жули[11]!

— Ты кого жульём прозвал? Царя? Да я тебя! — он двинул ферзя. — Шах и мат! Ах-ах-ха!

Царь вскочил с кресла и захлопал себя по коленям.

— Объегорил-объегорил!

— Царь-батюшка, а что это за слово такое: «объегорил»?

Иван Васильевич переглянулся с Головиным и мне показалось, что они оба засмущались.

— Оно тебе надо это знать? — скривился царь. — Мал ещё.

— Да что там, великий государь, пусть знает. Всё равно когда-нибудь и у него людишки появятся. Он уже сегодня заводил разговор о причитающейся боярам земле.

— Ну, сам и говори, тогда, — буркнул царь, складывая свои фигуры в мешочек.

Головин дёрнул плечом.

— Это, Федюня, пошло от того, что крестьяне могут перейти от боярина или князя к другому в Юрьев, то есть, Егория день. А раз уйти, то и получить расчёт. Ну и не получают его, иногда. Бояре их так выгоняют. Объегоривают, значит.

— Вот от таких вся земля страдает! — с жаром произнёс царь. — От одного ушли, от другого ушли, а потом и совсем ушли. Вот так крестьяне и уходят с Руси, что пустоши остаются. Или бояре обирают их, или наместники податью непомерной обкладывают. Надоели! И судебник сделан, а всё одно никакой управы на них нет. Монастыри земель наворовали, а лекарную справу не чинят. Народ мрёт. Богадельни полны вот такими мордоворотами!

Царь показал руками, какие у «нищих» морды, и схватился за голову.

— Что делать?! Головы рубить?! Но тогда вообще останешься без бояр. А, Федюня? У тебя голова светлая, может что дельное подскажешь?

У меня вдруг пересохло горло и пришлось, прежде чем начать говорить, откашляться.

— Я не семи пяди во лбу, государь, но мниться мне, что воруют все. Особенно люди, глупые, не способные своим умом добро нажить. А таких, думаю, всё же больше, чем умных. А посему, тех, кто может что-то улучшить, надо беречь как зеницу ока. Собирать и беречь. Согласен, государь?

Государь нахмурился и взглянул на меня.

— Ну, согласен.

— Собрать умных во круг себя трудно, труднее удержать и сохранить. А почему?

— Почему?

— Потому, что дурак, он хитрый, и умного будет оговаривать, клеветать на него, и ты усомнишься в умном и уберёшь его от себя. Вот как с Адашевым.

— Что с Адашевым?! — рыкнул царь.

— Я подумал сегодня, государь над твоими словами о нём. И хотел тебя спросить, не могло ли случится так, что его оговорили?

Царь вскинулся, упав на спинку кресла и задрав бороду чуть ли не в потолок.

— Какое тебе до него дело?!

— Мне? Совершенно никакого. Ты спросил меня утром, а я, когда сегодня головой стукнулся об пол, вынужден был лежать и думал. Государство у тебя большое, а недовольных тем, что отец и дед твои объединили земли под свою руку, очень много. Надо ли им радеть за земли твои, государь, и за тебя? Думаю, что нет. Вот и чинят они тебе каверзы, изводя верных тебе людей, без которых и ты ослабнешь и государство твоё, ибо нет такого человека, который смог бы одной рукой закрыть и голову и жопу.

Царь смотрел на меня с гневом, а дед с жалостью. Я тоже уже жалел, что начал говорить, но царь вдруг рассмеялся.

— Как-как? Закрыть и голову, и жопу одной рукой? Аха-ха! Слышь, Петрович. Ну, у тебя и внук-умник. Подумал он, значит над моими словами! Аха-ха! Ну, хорошо! Ты считаешь, что я зазря опалился на Адашева?

— Не мне судить. Тебе решать, государь. Ты держал его возле себя долго, значит знаешь его хорошо. Не думаю, что другие бояре и воеводы лучше него. Все люди одинаковые, но дурак ли он, государь?

Царь почесал затылок.

— Не дурак, это точно. С Мстиславскими он контрах. И на Ливонцев идти не хочет. Всё бы ему Азов да Крым взять.

— А разве это плохо? Не он один за то, чтобы южные и восточные рубежи укреплять да расширять.

— Так он же не за войну с Крымом, а против войны с Ливонцами, а это две большие разницы.

— Думаю, не он один против войны с Ливонцами.

— Понятно, что не один. Бай дале, Федюня. Складно у тебя получается.

— Вот, ты сам сказал, что он не дурак, а мы уже утвердились в том, что умных мало, так?

— Так, — согласился царь.

— Зачем же ты его гнобишь? Ведь умрёт он от немилости твоей, как дерево, не поливаемое хозяином.

— Ты говоришь, надо умных держать возле себя, а вот епископ Вассиан учил меня, что держать рядом с собой тех, кто умнее тебя, опасно.

— Не знаю. Не мне судить епископа, государь, но зачем тебе дураки? Чем они помогут тебе и государству в трудную годину? Для забав, да, с дураками весело. А воевать я лучше бы пошёл с умными. Это ратнику думать не надо. Куда послали рубиться, туда и поскакал, а воевода думать должен. Положить войско большого ума не надо. Выиграть схватку — вот шахматная задача. Ты же, кстати, не зовёшь играть в шахматы дураков? Ибо… Что с них толку? Или казной руководить?

Царь тихо рассмеялся.

— Тут ты прав. Но откуда ты всё это знаешь, Федюня?

Я помолчал, вроде как подумав, но не ответил, а лишь пожал плечами.

— И всё-таки ответь! — настоял государь.

— Думаю над тем, что вижу. Много читаю. Я мало предаюсь детским забавам. Деда не даст соврать.

Головин кивнул.

— Давно приметил. Вдумчивый отрок.

— Но мне мало кто из окружающих говорит о таком. Почему?

— Наверное потому, что они умнее меня, государь. По настоящему умный человек молчит о том, что знает.

Государь задумчиво прошёлся по спальне и, молча остановившись у кресла, стал стягивать с себя уже расстёгнутый ранее кафтан. Поняв, что пришла моя очередь «ублажать государя», я встал, помог ему поднять рубаху и быстро вколол две пчелиные иглы меж позвонками, поднимаясь всё выше от места первоначальной боли.

— Боль ещё чувствуется? — спросил я.

— Совсем чуть-чуть. Главное, не закусывает.

— Ещё туда вколю, — предупредил я и вколол двух пчёл в то самое болевое место.

Посчитав до сорока, я выдернул пчелиные жала и, одёрнув царю рубаху, погладил его по спине, словно растирая.

— Сильная у тебя рука, — удивился государь, а я вспомнив про ещё одно своё умение, предложил:

— Хочешь, я тебе плечи помну?

— Как это? — удивился он.

— Садись в кресло и положи руки на колени.

Я зашёл царю за спину и, аккуратно положив ладони на плечи, стал нежно разминать мышцы пальцами.

— О-о-о, — едва не застонал царь. — Петрович…

Посмотрев на деда и, увидев его удивлённые глаза, я лишь на мгновение поднял брови и сосредоточился на массаже. Хорошо размяв плечи, и руки до локтей, я снова вернулся к плечам. Потом, осторожно размяв шею, мои пальцы промассировали затылок и легли на голову, цепко обхватив её со всех сторон, «крабиком». Большие пальцы лежали между затылочных «шишок» и ухом. Я напрягся и стал медленно поднимать руки, пытаясь приподнять царя с кресла за голову.

— Ты что делаешь! Голову мне оторвёшь!

— Надо совсем чуть-чуть, государь. Разве тебе не хорошо?

— Оч-ч-ень хорошо, — прошептал Иван Васильевич. — Так и весел бы за выю[12]. Даже в голове просветлело.

— Кровь в голову пошла.

— Кровь в голову пошла, моча[13] ушла, — сказал царь.

Глава 9

Я едва не рассмеялся, а царь был серьёзен.

— У тебя, государь, слишком напряжены мускулы и стянуты жилы.

— Что такое жилы знаю, а мускулы?

— Мясо на костях, что жилы держат, так зовутся мускулы по-латыни. Был у меня другой грек-репетитор, тот хорошо строение тела человеческого знал. Анатомия, называлась наука. Вскрытие, — обозначает. Меня обучил.

— Вскрытие? — удивился царь перекрестившись. — И кого же вы вскрывали?

— Лягушек, государь.

— Хрена себе! Петрович! Что у тебя в семействе твориться? Дитя лягушек ножом вскрывает.

Головин скривился.

— А ты, государь, лягух ни разу не надувал в зад через соломину и под сани не подкладывал?

— Кхе-кхе! — закашлялся государь. — Да-а-а… Зело громко они лопаются.

— Во-во… А отрок в познавательных целях, лягух разбирал. Зато сейчас про мускулы знает и тебе мясо мнёт умело. Мне со стороны видно.

— Неужто лягушачьи мускулы похожи на человеческие? — удивился царь.

— Человечьи не видел. Грек говорил, что почти, что один в один, — сказал я.

— Чудны дела твои, Господи! — проговорил Иван Васильевич и снова осенил себя крестом. — Сморил ты меня, Федюня. Даже умываться не буду, так лягу. Гоните всех мойщиков, только постельничий пусть войдёт.

Мы вышли из царской опочивальни. Дед передал царские распоряжения стоящим за дверьми слугам, и мы, который уже раз, двинулись ставшими мне известными Кремлёвскими ходами, выходами и дорожками.

— Зело умно ты, Федюня, вёл беседу, — сказал Головин, когда рядом никого не было. — И как это у тебя получается? Ни разу не стал поперёк государю. Как уж вывернулся из его цепких… э-э-э… пальцев.

— Ты вот скажи, деда, царь умный? — тихо спросил я.

Головин хватанул ртом воздух, поперхнулся слюной и закашлялся.

— Ну, ты и спросил, Федюня, — наконец выдавил из себя дед, продолжая кашлять. — Да разве ж про царя так можно? Он же царь! Помазанник Божий! Над ним Бог стоит, а царь над нами, и на том Русь держится. Странный ты какой-то, Фёдор, стал. Ещё вчера… Да, какой вчера? Сегодня ещё совсем по другому смотрел.

— Головой ударился и что-то у меня там щёлкнуло. Словно старше стал. Поговорим ещё на эту тему потом. Так, что у нас с царём?

— Странные слова стал молвить. Вроде те, а вроде не те. И ранее я тебя с трудом понимал, а сейчас и подавно.

— Не дури, деда. Что тут не понятного? Простой вопрос. Умный у нас царь или дурак?

Дед снова закашлялся и остановился, а я махнул на него рукой и зашагал домой один.

* * *

Придя домой и слопав крынку варенца с большим куском хлеба, я, с мыслью о том, что надо заняться развитием своего тела, заснул сразу, едва прикоснулся оным к постели, а потому проснулся задолго до утреннего церковного перезвона. Решив не будить дворового пса, я попрыгал через кожаную скакалку у себя в спальне, помахал руками и ногами в разные стороны, имитируя удары и растяжку, поотжимался на кулаках и пальцах и оценил своё тело на пять балов. Даже не в полном своём сознании я управлял своими поступками почти «по взрослому». Услышав звон колоколов и бил, мне пришлось ускориться в выполнения пятого «хиана», быстро ополоснуться в медном тазу, наполненном водой с вечера, одеться и поспешить в церковь.

Замер песочными часами времени выполнения упражнений, позволит завтра и в последующем распределить их так, чтобы оставалось на полноценную помывку под душем, изготовлением которого я собирался заняться сегодня после сиесты, и на завтрак, который сегодня мне пришлось оставить на полдник.

Отстояв службу и от души помолившись на благо дня, я поспешил в Кремль и застал царя завтракающим. Иван Васильевич, хмуро глянул на меня и спросил:

— Трапезничал?

— Не успел.

— Что делал? Проспал? Грешно отроку много спати.

— Занимался ратной справой. Пока не жарко.

— В одного? — удивился государь, не пригласив меня к столу и продолжая жевать. — это не ратная справа, а пляски.

— Я придумал такие пляски, что заменяют бой с несколькими ворогами.

— Покажи, — попросил он, отпивая из кубка и громко отрыгивая. — Вчера так и уснул не поевший. Укатал ты меня хорошо. Спал, как… Э-э-э… Хорошо спал. Спасибо, Федюня.

— Да и слава Богу! Что показать? Бой со многими ворогами?

Государь кивнул.

Я прикинул, что можно и нужно показать и остановился на втором «хиане», переделанном под работу с двумя ножами.

— Ух ты! — воскликнул царь, когда я ударил правой ногой в сторону и сделал несколько «кокуцу» с «шуто». — Нука-нука…

По завершении мной комплекса, Иван Васильевич привстал и отерев о полотенце руки и губы, вылез из-за стола.

— Сделай ка первое движение, — попросил он.

Я сделал.

— Понятно. Это от удара клинком сбоку и атака на врага. Занятно.

— Научить?

— А зачем? Я не собираюсь воевать пешим!

— Всяко бывает, — пожал плечами я. — Могут ведь и на пешего напасть. По Москве, шайки бродят. Ты на богомолье часто ездишь? Разве не надо уметь отмахаться?

Царь пожал плечами.

— Наверное надо. Я с охраной всё время. Им надо уметь «отмахаться», как ты говоришь, ежели на меня кто злое умыслит.

— Может и охрана недоброе умыслить.

Царь снова вздохнул и грустно улыбнулся.

— Ежели они умыслят, так никакое умение «отмахаться» не спасёт. Не на сбрую и меч надеюсь я, а на Господа Бога нашего. Помазанник ведь я на царство Божье на земле. Дух Господа Бога на мне. А Москва — третий Рим. Слыхал про то?

— Слыхал в церкви как-то.

— Ну вот. Зачем мне самому учиться «отмахиваться», когда Божья благодать на мне. Понял теперь?

— Понял, государь, — сказал я.

— А ты учись учись царя своего защищать. Научишься встанешь в моё белое воинство. Слышал, что башкиры меня Царём Белым кличут?

Я покрутил головой.

— Как это?

— Теперь русский царь, объединив все части Белой Руси, являясь наследником царей Константинополя и Рима, захватив Казань и Астрахань, став наследником самого царя Чингиса, имеет полное право вести суд Божий на земле. Понимаешь, о чём я?

Я понимал о чём он говорит и ужасался.

— Понимаю, государь.

— Грядёт то, что о чём писали апостолы и пророки. А-по-ка-лип-сис. Мы перешагнули седьмое тысячелетие и наступил конец света. Сатана пирует, а всё Белое братство и воины света должны восстать против него.

Я слушал этот бред и холодел душой и телом.

— Веришь в это? — сказал он и глянул на меня сурово.

Я кивнул, ибо горло моё пересохло, губы слиплись и из глотки донёсся только кряхтящий сип. Он глядел на меня, а я думал, как бы снова не уссаться, а то и хуже.

— А я не верю, — вдруг сказал он и глубоко вздохнул. — Хотя церковники убеждают меня, что это правда.

От такого оборота я едва не потерял сознание.

— Да что же, млять, за театр такой, млять? Одного актёра, млять, — пронеслось у меня в голове.

Напряжение в теле резко исчезло, ноги дрогнули и я едва не упал.

— Я не шутил, когда всё это говорил. Ты умный отрок и многое понимаешь лучше других. Почему-то я верю тебе. Не знаю, даже, почему. Может потому, что ты не юлишь? И хоть боишься мне говорить правду, но говоришь. Про Адашева вот сказал вчера. Послал я за ним гонцов, кстати. Догонят. Вернут. Нечего ему с Мстиславскими лаятся. Не его это. Прав ты. Хочет с Гиреем воевать — пусть себе воюет. Мы как раз Темрюку решили помочь. Отправили мы на Кавказ наместника Азовского, вот пусть вместе и повоюют с адыгами. Глядишь, новое войско наше там образуется. Что молчишь?

— Слушаю тебя, государь.

— Что думаешь о том, что я сказал?

— Про что? — продрал я горло.

— Про помазание…

— Сложный вопрос, государь. Мне ли, отроку…

— Брось, Фёдор. Не простой ты отрок. И не перечь! — повысил он голос увидев мою попытку возразить.

— Не перечь, — сказал он уже мягче. — Очень не простой ты отрок. Не бывает таких отроков. Я сам был восьмилетним. Хотя Шуйские меня не очень-то учили, но и я слыл пытливым и много читал. Однако латынь осилил только к четырнадцати годам. В греческом до сих пор путаюсь. С цифирей, так вообще… А ты не только с русской разобрался, но и с греческой, и арабской, и индийской.

— Арабский счёт не знаю, — успел вставить я.

Царь махнул на меня рукой.

— Не перебивай царя!

Он помолчал, словно вспоминая, о чём говорил, потом продолжил.

— Ах, да… Ты не мессия, это точно, ибо не блажишь, а значит ты не можешь быть антихристом. Несёшь ты только знания и советы даёшь дельные, а значит ты Господом Богом послан мне в помощь. Не знаю, кто ты? Человек ли вообще? Может ангел?

Он вопросительно посмотрел на меня. Моя голова отрицательно подвигалась из стороны в сторону.

— Я не могу никого воскресить, а значит я не ангел и не демон. Я простой человек.

Увидев его недоверчивую улыбку, я продолжил:

— Ну, не совсем простой. Есть во мне какой-то дар, но… Я не разобрался пока в нём.

— Понимаешь, Фёдор, нет во мне веры никому, кроме Бога. Это моя беда. И тебе полной веры тоже нет. Сейчас, возможно ты никого, кроме меня в товарищах не видишь. Но потом… Ты подрастёшь и, если ты человек, станешь думать о своих интересах, у тебя возникнут обиды, и ты уйдёшь к другим, предав меня.

— Почему обиды? — «включил я отрока», хотя понял его прекрасно.

— Я могу вольно или невольно обидеть… Не тебя, а кого-то близкого тебе, ну хотя бы твоего деда или отца, а ты обидишься на меня.

— Ты знаешь, государь, я такой странный, что не чувствую никакой любви ни к кому: ни к деду, ни к отцу, но ты абсолютно прав, государь, человек, существо обидчивое, ибо живое и борется за лучшее место под солнцем и за оценку его труда, который он склонен переоценивать.

По расширившимся глазам Ивана Васильевича я понял, что слегка удивил его не современными оборотами речи и мысленно обругал себя.

— Ты с просил, верю ли я в то, что ты помазанник Бога? Верю, и это правда. Похоже, что наша Православная вера в опасности. С запада идут с крестовыми войнами еретики христианские, с юга — магометяне, с востока — буддисты. Куда бедному крестьянину податься? На север к волхвам и чародеям? Некуда бежать, да и нужно ли? А потому и стоять здесь нам приходится насмерть, и ты, государь — наш Охранитель. Кому, как не тебе служить?

Царь смотрел на меня, покачивая головой.

— И как же ты хочешь мне служить? Ты же отрок!

— Как и служу, государь, — пожал я плечами. — Готов тело твоё разминать после трудов тяжких, сына твоего обучить грамоте, что сам разумею, стать ему опорой и защитником.

— Правильно! Вот Ивана и обучишь ухваткам твоим. Ловко ты тогда из моей руки выскользнул. Покажи ещё.

Он схватил за запястье протянутую ему, как для пожатия, правую руку и тут же, ойкнув, едва не упал передо мной на колени, но я вовремя остановил нажим на кистевой сустав.

— Ах!

Государь потёр запястье.

— Едва руку не сломал. Ты как с помазанником обращаешься?

Он попытался схватить меня той же рукой, но не нашёл меня на том месте, где только что находилась моя «тушка» и шагнул правой ногой вперёд. Нога, чуть подбитая мной, не нашла опору и тело стало заваливаться на пол. Подскочив, я подхватил его под руки и не дал свершиться непопровимому.

— Ах ты, шельмец! — вскрикнул он, оборачиваясь ко мне, склонившему перед ним голову.

— Прости, государь. Только так мог показать свои умения в сцеплялке[14].

— Да ты любого взрослого положишь! — изумился государь.

Я вздохнул и покрутил головой, показывая несогласие.

— Слаб я. Не хватает силёнки. Ловкостью беру и умением.

Царь смотрел подозрительно.

— Откель умение твоё в таком необычном деле? Кто учил?

Я снова вздохнул.

— Получается, что, никто. Сам подглядывал, да присматривался, как мужики, да бояре на кулачках рубятся. А то, что анатомию знаю, помогло представить, как тело двигать, чтобы моё стояло, а драчуна упало. На сверстниках испытывал. Вот тут, сустав, который в эту сторону двигается плохо, на него и надавил, задержав твою ладонь другой рукой. А не задержал бы, просто выскользнул из захвата. А второй раз просто ногу подсёк.

— Ничего себе, просто подсёк. А если бы я упал да головой об пол стукнулся?

— Я бы под тебя лёг, государь, если бы не удержал, а в бою, так врагу и надо.

— Так и надо, — проворчал Иван Васильевич, всё ещё потирая запястье. — Чтобы силы набрать, надо с отцом в походы ходить, а ты мал ещё!

— Не возьмёт он меня. Деда обещал мне ратника найти, что меня обучать станет, но мне этого мало.

— Мало? Что же ты хочешь?

— Мне сейчас очень не хватает обычных человеческих силёнок, но если я буду учиться, как все, я буду развивать тело несколько лет. А я знаю, как стать сильным и ловким в течении года. Если правильно питаться и учиться. Грек-репетитор рассказал мне, какую еду надо есть и какие упражнения делать. Сказывал, что так в Спарте воинов выращивали. Зело борзо, — вставил я свою любимую «старинную» фразу.

— Не пойму я, Фёдор, к чему ты клонишь? — нахмурился царь. — Что попросить жаждешь? Проси, если чего надо!

— Мне бы двор какой, со слугами, чтобы с забором высоким, чтобы никто не видел и не сглазил. На время, не на всегда. Мы бы там с сыном твоим, государь занимались и науками, и ратной справой.

— С сыном? С Иваном? С Настасьей Иван сейчас в Александровской слободе.

Царь нахмурился.

— Умирает царица моя, — сказал он, беззвучно заплакал, но, смахнув большим пальцем правой руки слезинки, вдруг испытующе посмотрел на меня.

— Так и езжай туда. В слободу! Я сам хотел ехать. Лекари английские прибыли. Туда вчера их отправил, а сам сегодня вечером хотел. Вот вместе давай и поедем.

— А может, я сегодня поеду? Посмотрю, чем лекари английские царицу лечат? Грек-репетитор сказывал мне, что лекари злоупотребляют жидким серебром, которое называется по-латыни «ртуть», и которое зело снимает боль и огневицу, но разрушает тело.

— Злоупотребляют?! — посуровел царь. — Против кого?

— Это значит, что употребляют слишком часто и получается от этого зло. Как от много выпитого вина хлебного.

— А-а-а… Понятно. Значит, вред, говоришь, от жидкого серебра?

— Вред, государь. Смертельный.

— Так лекари и меня ртутью потчуют. И я умру, что ли?

Иван Грозный воззрился на меня широко раскрытыми глазами. Я хотел сказать, что «мы все умрём», но от «чёрного юмор» воздержался и промолчал.

— И они знают об этом? — снова посуровел Иван Васильевич.

— Скорее всего, знают.

— Так почему дают эту… ртуть?!

— Видимое излечение от простуды и нагноений, которое ты требуешь вылечить, перевешивает их страх, что пациент умрёт. Страх не угодить тебе сильнее. Когда ЭТО случится, — я выделил слово голосом, — никто не знает. Одного ртуть убивает быстро, другого медленно. Вот видишь, царица уже слегла, а ты ещё здравствуешь.

Глаза государя вспыхнули, вызверились, брови сошлись на переносице, грудь задышала глубоко из горла вырвались хрипы.

— Убью! На кол! Порежу на ремни! В масле сварю! — зарычал он.

— Ты, государь, лучше пошли кого-нибудь, чтобы остановить врачевание, пока я лекарства не посмотрю.

— Уверен что полегчает?! — царь посмотрел на меня сурово.

Я отрицательно покрутил головой.

— Я слышал про пророчество северных волхвов. Дед сказал. Что ты теряешь? Сроки определены свыше.

Царь зарычал и закричал.

— Не хочу! Не хочу, чтобы она умирала! Если этих лекарей нельзя пускать к Насте, тогда кого?

— Почему, нельзя? Может они и не ртутью её лечить будут? Может и царица не от ртути занемогла? Я же не знаю!

— Так что же ты?! — Воскликнул царь и замахнулся на меня рукой.

Вероятно по моим глазам он понял, что ударить по мне он не сможет.

— Грозен ты, государь, но всегда ли справедлив? — подумал я, но сказал: — Скажи, государь, я виновник болезни царицы?

Глава 10

— Хватит меня словесами опутывать! Зело горазд, погляжу! — почти крикнул Иван Грозный. — Ступай к царице и посмотри, что хотят дать ей лекари английские?! Не велел я ей ничего пить до моего прихода. Ступай, давай! Найди… Хотя нет!

— Василий! — крикнул он, и в открывшуюся дверь заглянул рында. — Сопроводи отрока боярина Фёдора к царице в Александровскую слободу. Дьяк!

В дверях появился мужик с коробкой побольше шахматной.

— Пиши, дьяк, подорожную на… — царь задумался. — Одну на сына боярского Григория Васильевича Баранова, де из Москвы направляется в город Слобода в кремль Елены Глинской. Сопровождает отрока — боярина Фёдора Никитича Захарьина к царице с поручением от царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича. Сего дня. Подпишись сам. А другую на этого же Фёдора, де направляется с моим поручением на словах… Ну, ты понял?

— Понял государь! Исполню. Точно — отрока боярина?

— Я сказал!

— Понял, государь.

— Я подпишу вторую грамоту!

Дьяк метнулся к кафедре, стоявшей в углу ближе к окну, положил и открыл свою коробку, разложил бумагу и стал быстро чиркать по ней пером. На первую грамоту вскоре он приложил к воску свою печать, другую поднёс, положив на коробку, к царю. Тот черкнул свою подпись, снял с пальца перстень и, подождав, когда на грамоте образуется лужица чёрного воска, приложил к ней печать с единорогом. Видел я её у него такой перстень на правой руке.

— Ступай! В слободе буду вечером. Там с царицей Сильвестр… Скажи ему, чтобы пристроил тебя хорошо и рядом с Иваном моим. Григорий, проследи, чтобы не обидели отрока.

— Слушаюсь и повинуюсь, государь!

Из того же ящика дьяк ловко свернул грамоты, используя деревянный шаблон, и вложил их в два кожаных пакета, типа сумок, с завязками. Баранов первым взял пакет, в след за ним к дьяку подошёл и я. Ноги мои дрожали, рука тряслась.

— Григорий Васильевич, сопроводи его до двора Головина Михаила Петровича, пусть вещи свои возьмёт, но сначала моему оружейничьему доложи и лошадей возьмите.

— Деду надо сказать, — дрогнувшим голосом сказал я.

— Я сам скажу. Вместе приедем.

Выйдя из царских палат, я едва держался на ногах. Меня так колотило, что Баранов спросил:

— Идти-то сможешь?

Я молча, ибо всё ещё не мог говорить, кивнул, стуча зубами.

— А скакать верхом? Или коляску взять?

Я покрутил головой и наконец-то выдавил:

— Коня.

— Большого или обычного? Нам бы на равных скакать. До Фёдоровского яма на малом конике разом не доедем. Придётся не доезжая десяти вёрст в сельце ночевать, — он пожал плечами. — Ни то ни сё. Да и далее, после Сергиевого посада тоже встать придётся. Две ночёвки получиться. А государь своим поездом нагонит, осерчает.

— Б-большого, — сказал я, едва сумев раскрыть рот и сожалея, что на больших лошадях ещё не ездил.

— Пошли на конюшню, седло подберём.

На конюшем дворе я слегка успокоился. Выбрав себе по совету моего сопровождающего высокую молодую лошадь с тонкими ногами и длинной шеей, мы подобрали на неё седло и съездили в усадьбу к Баранову, жившему за Неглинной, где он взял заранее приготовленные в срочную дорогу сумки. После этого мы отправились за моими вещами.

Всё это время я, хоть и отошёл от страха, нагнанного на меня царём, находился словно в тумане, и даже не заметил, как довольно ловко сидел в седле. Уже возле дедовой усадьбы я очнулся от своих мыслей, услышав голос Баранова:

— Ладно в седле сидишь, боярыч.

Увидев перед собой ворота «моей» усадьбы, я понял, что «рулил» лошадью на «автопилоте». Так же на «автопилоте» я сказал:

— Я не боярыч, а боярин. Отец мой окольничий[15].

— Как так? — удивился Баранов. — Ты же отрок…

Я так глянул на него, что он осёкся.

— Извини, Фёдор Никитич. Не понял сразу.

— Ерунда, — махнул я рукой. — Жди меня. Я скоро.

Собирать мне было почти не чего: пара портов, да пара рубах, да сапоги драные, которые думал подшить при случае. Тёплые вещи были у меня в отцовском доме, но туда мне заходить, почему-то не хотелось. Я скатал и связал одеяло, сшитое из двух кусков шерстяной ткани и сунул в мешок с вещами свою меховую подушку. Главное — не забыл два мешочка денег, которые поначалу не знал куда девать, но потом связал своей кожаной скакалкой и повесил на шею, опустив мешки ниже пояса. Повесив мешки и моё одеяло на вьючную лошадь, мы тронулись в путь.

Моей подорожной не требовалось. На всех трёх заставах Баранов доставал и показывал свою. После того, как мы выехали за последнюю заставу, Баранов остановился и, достав из притороченной к его седлу сумки не очень длинный меч, типа сабли, без гарды, в кожаных ножнах, молча вложил его мне в такую же сумку, прикреплённую к моему седлу. После этого мы снова тронулись в путь, но вскоре повстречали группу конных ратников.

Поначалу я напрягся, но когда они весело, поприветствовав Баранова, направились вслед за нами, я понял, что сражаться с разбойниками мы будем не в одиночку.

Про разбойников я подумал-подумал и спросил Баранова:

— А, что, Григорий Васильевич, лихие люди на дорогах есть?

Он посмотрел на меня изучающе.

— Есть, как не быть, — сказал он и замолчал. Он вообще мало разговаривал. Сначала мне показалось, что только с мной, но и на вопросы сопровождающих нас ратников Баранов отвечал односложно.

— И на этой?

— Бывает, что шалят. На обозы соляные наскакивают. Служилых не трогают, боятся. Однако, уши в походе надо всегда держать настороже. Потому и оружие тебе дал.

— Почему не спросил, могу ли с ним обращаться?

— А что это даст? Коли можешь, поможет, а нет, так ткнёшь татя, как в «пекаре». Играете в пекаря? Сражаетесь на палках за банк?

— Играем. Сражаемся.

— Ну так вот.

Баранов ткнул пятками своего мерина и тем самым разорвал беседу.

Ехали не в постоянном темпе, а чередуя медленную езду с быстрой. При медленной езде я вынимал ноги из стремян и подтягивал пятки вверх, опираясь бёдрами на мягкий коленный упор седла, откидывал корпус назад и таким образом давал отдохнуть позвоночнику, который на десятой версте встал колом.

Я сидел в седле с пяти лет и за три года освоил езду на лошади очень неплохо. Впрочем, как и все мои сверстники. Когда мой отец исполнял обязанности наместника в Твери, нас, малолеток, обучали выездке на малорослых лошадках, на которых передвигается основная масса русской конницы.

В Москве, куда мы перебрались всего как год назад, у отца таких лошадок в конюшне не было, и я освоил езду в других сёдлах. На малоросликах воевали легкозащищённые лучники, а на больших конях — латные воины. А потому и сёдла и посадка в них сильно отличались от привычной мне.

Монгольские сёдла не имели высокой спинки, как рыцарские. На них можно было даже лежать, разгибая уставшую спину. Сейчас я тоже нашёл почти такое же, облазив всю конюшню. И мне повезло дважды, так как по профилю седло как раз подошло моей лошадке. Когда Баранов приложил седло к лошадиной спине, то даже хмыкнул и покрутил в удивлении головой. Я же, сев в это седло, словно слился с лошадью, а потому, отвлёкшись на мысли о том, как я буду лечить царицу Анастасию от отравления ртутью, даже не заметил, как проехал через всю Москву к воротам усадьбы Головиных.

Сейчас, не смотря на то, что дальние конные переходы мне были незнакомы, чувствовал я себя относительно сносно, демонстрируя чудеса перемещения своих чресел в седле наскаку.

Баранов несколько раз попросил меня не убиться, но потом махнул рукой и выехал от меня вперёд, чтобы не видеть мои чудеса эквилибристики. Мы делали несколько коротких остановок для поправки лошадиных сбруй и собственного облегчения. Еда при такой езде уплотнялась быстро и просилась наружу. После небольшого перекуса Баранов разрешил нам часовой пересып, во время которого я успел выспаться. Вторая часть пути далась мне легче первой.

Фёдоровским ямом оказалась деревенька в десять домов с небольшой церквушкой, конюшней и поспевающими овсяными озимыми. Постоялого двора, как я его представлял не наблюдалось. Ночевали на сеновале.

— Тут не останавливаются, — неожиданно для меня пояснил Баранов. — При скорой езде лишь меняют лошадей и продолжают путь.

Я кивнул головой в знак признательности и понимания.

Не смотря на усталось от перехода, уснуть мне не удавалось долго. Я пытался вспомнить методы очистки организма от тяжёлых металлов, но кроме медикаментозных, ничего не вспоминалось. В памяти то и дело всплывало название «димеркап-тосуюшновая кислота». Я отплёвываясь, отбрасывал его, но ничего другого в голову не приходило.

В последние годы, имеется ввиду второе тысячелетие, медицина пришла к выводу, что многие болезни могли возникнуть от накопления в организме тяжёлых металлов, попадающих в него малыми дозами через зубные пломбы, вакцины и другими путями.

Некоторые даже пытались лечить аутизм проводя, детоксикацию. И имелись неплохие результаты. Клиника, которой я руководил, не отставала от передовых методов лечения, и я был в курсе новых технологий и применяемых лекарств. Новых-то да, а вот старых, или сказать, древних, не очень.

Потом я вспомнил про антидот Стрижевского, но даже для мего были необходимы такие вещества, которые я сам быстро не синтезирую. Где тут взять, например, «серно-кислый магний», или «едкий натр»? Соду, наверное, ещё может быть… Но…

Я ворочался и отбивался от комаров и мошки до первых петухов, а потом всё же уснул. Вспомнив под утро симптомы отравления ртутью, я проснулся в хорошем настроении и сел на лошадь даже не вспомнив, по своё «поломанное» за прошлый день тело.

Мимо Сергиевой Лавры мы помчались на рысях и вообще второй переход останавливались реже, и гнали шибче. Баранов, считая по моей весёлости, что я чувстввую себяч прекрасно, гнал лошадей «по взрослому». Я понял это на той же десятой версте, но решил пощады не просить и терпел скачку до самой Слободы. Баранов, ничего не говорил, а лишь одобрительно улыбался.

Однако, как мы не гнали, но уже на подъезде к Слободе наш отряд был вынужден пропустить вперёд себя, пролетевший мимо нас словно курьерский, поезд царя Ивана Васильевича, смотревшего на нас из крытого возка безучастно, но грозно. И моё настроение, и так всё сильнее портившееся по мере приближения к цели нашей поездки, вдруг резко ухудшилось.

Мне в прошлой жизни доводилось бывать в Александровской Слободе и не один раз, поэтому, увиденное мной теперь, меня поразило. В том времени остались лишь отдельные и то не полные строения, в основном — остатки храмов, сначала частично разрушенных, а потом реставрированных в поздние времена. Вероятно в веке восемнадцатом- девятнадцатом.

Великокняжеские палаты, которые раскинулись по всему Слободскому Кремлю и предстали передо нами во всей красе, сверкая золотыми куполами и радуя глаз красным кирпичом, цветной и белой штукатуркой, в моём времени отсутствовали.

Что меня удивило, — это то, что несмотря на заходящее солнце, велись строительные работы. И велись в авральном темпе. Возводилось какое-то длинное, двухподъездное, многоэтажное, уже был возведён четвёртый этаж, кирпичное здание, похожее на казарму или общежитие.

Въехав за стены кремля позже царской полутысячи, мы долго не знали, где нам спешиться, но подошедший к нам Иван Васильевич, поманил меня пальцем и я, оставив свою лошадку и вещи на попечение Баранова, зашагал вслед за уходящей от меня царской персоной.

Я сначала разозлился резкой перемене ко мне его отношения, а потом, успокоил себя тем, что вот такое оно… э-э-э… царское, мать его Елену Глинскую, величество. Другого нет и не будет. Терпеть, терпеть и терпеть! И смирить гордыню. Смирите гордыню, Миша, подумал я, вдруг вспомнив своё «прошлое» имя. О! Миша! Меня звали — Михаил Иванович! И тут я, почему-то, развеселился.

— Хорошо, что не Мойша Моисеевич, — подумал я.

Было бы в двойне обидно еврею попасть под управление царя, борющегося с «ересью жидовствующих» и уничтожившему в не наступившем пока 1566 году в Полоцке шести тысяч, как писали европейские источники этого времени, жидов.

Мы с царём по семи гранитным ступенькам взошли под навес украшенного золотом и многоцветными, покрытыми глазурью, изразцами царского крыльца, прошли раскрытыми перед нами стражей, дверьми и поднялись по широким ступеням на второй этаж. Пройдя коридором мимо нескольких, охраняемых рындами, дверей, мы остановились возле самых дальних, перед которыми царь несколько замедлился, но в которые вошёл решительно.

— Ах! — услышал я, отстав от царя намеренно на два шага. — Я ждала тебя, Ванюша!

Войдя, и увидев перед собой сидящую в кресле миловидную женщину и стоявшего рядом с ней мальчишку, я остановился.

— Как ты, душа моя? — спросил Иван Васильевич, чуть дрогнувшим голосом.

— Не очень хорошо, Ванюша. Совсем слабая стала, боли головные измучили, сердце словно запутавшаяся в силке птица трепетает, — произнесла царица тихим голосом, сильно смущаясь.

— Врачи английские были?

— Вчера прибыли. Смотрели меня. Говорила я с ними.

— Снова на латыни разговаривали?

— Они всегда либо на ней, либо ещё на каком-то непонятном для толмачей языке говорят.

— Предлагали что выпить?

— Нет, Ванюша. Ой! А это кто с тобой? — спросила царица, словно только заметив меня.

— Это сын брата твоего, Никиты. Фёдором кличут. Он зело грамотный. Говорит, что может распознать болезнь твою.

— Так он же отрок, — удивилась царица. — Никите много сынов Господь дал. Это, какой?

Иван Васильевич оглянулся и посмотрел на меня вопросительно.

— Варвары Ховриной я сын, государыня царица.

— А, старшенький плмянник! Ну подойди-подойди.

Я посмотрел на царя. Тот разрешающе кивнул головой. Подойдя ближе и увидев протянутые ко мне худые дрожащие руки, я мысленно вздрогнул, но шагнув ещё ближе, взяв их в свои ладони и прижал к своему лицу. Из моих глаз потекли слёзы.

— Ну, что ты племянник, что ты? Не плачь Фёдюня. Может я ещё, с Божьей помощью, поправлюсь?

В её словах звучал вопрос.

— Конечно поправишься, матушка-государыня, — сказал я, вытирая слёзы, — только не пей больше никаких лекарств. Пей больше воды и взваров всяких. Перекормили тебя лекарствами. Продрогла, наверное ранее, грудь застудила, а тебя вредными снадобьями заморскими почивали. Они лихоманку отогнали, а кровь отравили. Нет лекарств безвредных. Одно лечим, другое калечим, говорят травознатцы.

— Распознал хворобу, Фёдор, — спросил царь грозно?

— Распознал, государь. Вот прочти.

Я вынул из-за пазухи свёрнутый в несколько раз лист бумаги.

— Что это?

— Я написал, как проявляется отравление ртутью. Сегодня утром написал.

Иван Васильевич прочитал, бросил лист бумаги на пол, топнул по нему ногой и так скрипнул зубами, что мальчишка, стоявший у кресла матери вздрогнул. Он явно боялся отца.

Крутанувшись вокруг своей оси на одном месте, царь сделал шаг и упал на колени перед женой, бросив свою голову ей на колени.

— Ну, что ты, что ты, Ванюша? Вон, Федюня говорит, что я поправлюсь. Ты сказал, ничего не пить, кроме воды… И всё?

Государь обернул на меня заплаканное лицо и посмотрел на меня с такой надеждой, что я, чуть разведя руки в сторону, только и смог произнести:

— Можно уголь древесный… Тот что у кузнецов… Он многие яды из кишок выводит… Он даже ткани отбеливает.

— Но прежний лекарь оставил порошки.

— И ты, государыня, продолжаешь их пить?

Глава 11

Она кивнула. А я схватился за голову.

— Да, что же такое?! — закричал я. — Мы же говорили. Не пить ничего!

— Мне сказали, «ничего нового». А эти я пью каждый день.

— Вот, млять! — выругался я. — Отравление идёт постоянно. Срочно найти уголь! И принести!

Иван Васильевич вскочил, словно ужаленный.

— Уголь! — он закричал, — Уголь!

— Где тут кузня? — спросил я. — Сам пойду, выберу. Пусть проводят.

Царь выскочил за дверь.

— Где кузница, знаешь? — спросил он стражника.

Тот утвердительно кивнул.

— Проводи боярина к кузне, пусть наберёт угля сколько надо и сюда вернитесь. Быстро!

— Слушаю, государь и повин…

— Пшёл! Быстро!

Стражник с бердышем наперевес, выскочил из дворца, и так быстро метнулся в сторону, обратную от ворот, что всполошились и остальные стрельцы, до того спокойно дефилирующие по кремлю.

— Что случилось, Архип? — крикнул один. — Измена?

— В кузню! Царь послал в кузню! — крикнул тот, и ускорил бег.

Я за ним едва успевал.

Кузница находилась возле стыка двух каменных стен, звон её наковальни мы услышали издалека. Кузница больше походила на квадратную башню, так как возвышалась над кремлёвской стеной метра на три и заканчивалась трубой из которой валил чёрный дым.

В кузне, куда свет проникал через множество узких бойниц, было почти темно и я со света с трудом разглядел молотобойцев так орудовавших возле трёх наковален, что те пели, словно двенадцать колоколов.

Стрелец вошёл внутрь и я увидел, что он подошёл к одному из трёх мужиков и что-то сказал раз, другой, третий, а потом выволок его из кузницы за рукав.

— Говорю тебе, он скажет, что приказал государь. Что-то про уголь.

Слабых кузнецов не бывает. Этот выглядел соответственно. Его голый торс, перекатывался буграми мышц, и, как и руки, и лицо лоснился жирным потом. Едкий запах аммиака саданул в ноздри так, что едва не сшиб с ног.

— Надо собирать его пот, как нашатырь, — подумал я.

— Что надо, отрок?

— Нужен уголь, выжженный из дуба, — сказал я быстро но чётко.

— Уголь? Дуб? Вон куча, — показал он рукой с щипцами в темноту помещения и повернулся уходить.

Стражник посмотрел на меня, я лицом дал понять, что пусть идёт, а сам направился в нужном направлении. К полутьме глаза привыкли быстро и я выбрал несколько кусков древесного угля. Возвращались мы тоже бегом, привлекая внимание местных обитателей и приезжих. Причём некоторые вышли специально посмотреть на то, как восьмилетний отрок и царский рында с бердышем на перевес, бегают по территории Слободского Кремля, туда-сюда.

— Наверное, это, действительно забавно? И не каждый день, это уж точно, — подумал я, мысленно хмыкая.

Войдя в царицыну опочивальню, а это оказалась именно она, так как в углу стояла кровать с высокой периной и подушками едва ли не до потолка, я вошёл переведя дыхание.

— Вот, государь, прикажи принести воду для царицы.

— Покажи! — недоверчиво приказал царь и взял у меня один кусок угля. — Точно — уголь! И что с ним делать?

— Уголь такой сухой и чистый, что впитывает в себя всю грязь. А если его проглотить, он впитает яд, растворённый в кишках и выйдет вместе с… э-э-э… с переваренной пищей.

— С дерьмом? — уточнил царь.

— Да, — согласился я. — Я сам съём хоть целую меру… Хотя, столько не войдёт в меня… Ну вот этот кусок съем. Он совершенно безвреден.

— Как его есть? Кусать, что ли? — удивился государь.

— Разломать надо помельче и растолочь. Плошку пусть принесут и самую маленькую ложку, а ещё, если есть, то ступку и этот, как его… пестик.

Царь позвал рукой сидевшую в углу девку.

— Слышала, что надо?

Та испуганно закивала головой.

— Повтори, — попросил я.

— Плошку, ложку, ступку и пестик. Ступка тяжёлая.

— Поможешь ей, — сказал царь стражнику, который так и стоял в открытых дверях с отурытым ртом слушая на его ум совершеннейшую белиберду. — Да бердыш оставь. Бегом!

Девка сорвалась с места и ринулась из комнаты, рында исчез следом за ней.

— Точно не вредно?

— Да, сам попробуй, — сказал я и надкусив хрупкую чёрную угольную поверхность, передал другой кусок Ивану Васильевичу.

Тот сначала понюхал кусок угля, потом лизнул, брезгливо скривился и, чуть-чуть откусив, захрумкал.

— Ну, как, — спросил я.

— Никак, — ответил царь. — Вот бы кто увидел меня из бояр… Или митрополит…

Я позволил себе улыбнуться.

— Не лыбься! Губы у тебя чёрные.

— И у тебя, государь.

— Да-а-а… — задумчиво протянул он. — Губы чёрные, душа белая.

— Да-а-а… — повторил я вслед за ним. — Философично.

Я куснул ещё раз, царь машинально повторил.

— А ничего так, — хмыкнул он.

— Его можно просто после еды употребить, он всё скверное соберёт. И другие яды, кстати.

— Любые?

— Да. Но если сразу, то спасёт. Есть яды очень быстрые, от тех нет.

— Какие это быстрые? — странным тоном спросил царь.

— Я не разбираюсь в ядах, государь. Так грек-репетитор говорил. Лекарства от всего не бывает.

— Бывает, — вздохнул Иван Васильевич.

— Какое? — удивился я.

— Топор, — криво ухмыльнулся он.

— Не-е-е… Это не лекарство. От лекарства человек живой, а от топора, не очень.

— Не очень? — он рассмеялся и вспомнив про царицу, обернулся к ней, смотрящей на нас, испачканных чёрной сажей, испуганно. — Слышишь, душа моя?

Царь уткнулся взглядом в болезненное лицо жены и сразу помрачнел.

— Сейчас, душа моя. Девка с рындой принесут ступку, мы ражмелим этот… э-э-э… это… лекарство и тебе станет легче.

Он посмотрел на меня.

— Станет ведь?

— Станет, государь, — согласился я. — По крайней мере новый яд он выведет. Мы то точно не знаем, что они там намешали в эти порошки? И спросить не с кого. Лекарь-то умер! Очень удобно!

Иван Васильевич снова скрипнул зубами.

— Лекари, мать их через коромысло! — пробормотал он и перекрестил лицо. — Прости, Господи!

Принесли каменную ступку — размером с небольшое ведро, пестик и деревянную миску. Я бросил в ступку недоеденные мной с царём угли и раздробил их пестиком до кусочков размером с маленькую таблетку, думая о том, как «оно» будет выходить из организма царицы.

Отложив в миску двадцать кусочков, я растолок их ступкой до порошкообразного состояния, положил в миску ложечку и подал это всё своей тётке, состроив извиняющееся лицо.

— Вот, государыня-матушка, возьми ложкой порох, положи в рот, запей водой и проглоти.

Царица недоверчиво взяла миску. Руки у неё дрожали и мне показалось, что она может рассыпать порошок. Видимо об этом же подумал царь, так как быстро сказал.

— Сам ей дай.

Я шагнул ближе вовремя подхватил выпадающую миску и, набрав маленькой деревянной ложечкой порошка, предложил его царице. Анастасия глянула с нескрываемой тоской и брезгливостью на ложку, перевела взгляд на царя, и сразу приоткрыла рот.

Я же ловко сунул в него ложкой, а девка поднесла кружку с водой. Мысленно стукнув себя по лбу той же ложкой, я спросил, с надеждой, у девки:

— Варёная?

— Кто?

— Дед Пихто. Вода, говорю, варёная?

— Колодезная, как царица любит.

Я отнял от царицыных губ посудину.

— Давать только хорошо варёную воду.

Девка выпучила на меня глаза.

— Зачем это?

Я посмотрел на царя. Тот вздохнул.

— Сам проследи, Фёдор. Им говорить, что воду в супе толочь. Хоть всех под топор, никакого сладу нет.

— Это мы о том вчера и говорили, — не удержался я. — Про умных людей у трона в трудную годину.

Царь снова вздохнули искоса глянул на меня.

— Дочка Мстиславского… А кого ставить к царице?

— Понятно. Умных к умным послали, а их к тебе…

— Чего?

— Да, ладно, — я махнул рукой. — Где тут поварня?

— Показать? — спросил стражник.

— Покажи, — распорядился царь, снова вздыхая.

Взяв с собой кружку, я следом за рындой вышел из мастерской. Он направился вниз по лестнице, но не вышел на крыльцо, а открыл ещё одну дверь и мы спустились ещё на пролёт ниже на «цокольный» этаж.

Тут стояла нормальная «запарильня» большого ресторана, ибо варилось, булькая в десятках котлов, и жарилось, шкворча на десятках сковородках, мяса, рыбы и иной снеди несметное множество. Поварня была огромной. Особо не вникая в процесс, а просто найдя «варёную» воду и набрав её в кружку, мы поднялись обратно, причём были «обласканы вниманием» нескольких хитрого и хмурого вида праздно шатающихся хорошо одетых людишек, один из которых подойдя, что-то спросил моего сопровождающего.

— Дворцовые стряпчие[16], — сказал тот, когда мы поднимались по лестнице.

В мастерской царицы народу прибавилось. Появились двое ребят: один лет десяти, а другой лет четырнадцати, одетые в сафьяновые сапоги, ферязи, накинутые на кафтаны, и низкие шапки с меховой опушкой, и особа «духовного сана» в рясе и скуфье. А рядом с царём стоял мой дядька по отцовской линии Данила Романович.

Увидев такое количество людей и попав под их пристальные взоры, я мысленно вздрогнул, поняв, что моей спокойной жизни наступил конец.

— Вот, Данила Романович, привёз я твоего племянника, — сказал царь, подозвав меня рукой, — Фёдор, Никиты Романовича сын. Зело грамотен, отрок… Да так грамотен, что награждён мной чином боярским, за то, что наладил счёт казне государевой.

По залу прошёл завистливый и удивлённый вздох.

— Отныне он приставлен к сыну нашему — наследнику Ивану, как наставник по грамоте и воинской справе, — сказал Иван Васильевич. — Он и в этом гораздо рьян. Вместе станут у тебя, Данила Романович, эту самую воинскую справу постигать. Понятно?

— Понятно, государь, — склонил голову воевода и царский дворецкий.

— К тому же царице будет служить, как…

Царь задумался и посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Как будет служить, потом решим, — махнул рукой царь. — Все его рекши[17] исполнять безусловно.

Государь погрозил «пажам» кулаком.

— Дозволяю ему сечь вас лично. Где были?

— Царица Настасья Романовна отпускала. Побыть одна хотела, — сказал старший.

— Даже если она вас, стервецов, отпускает, чтобы побыть одна, вы должны за дверьми стоять, а не собак гонять.

— Мы не гоняли, мы до ветру бегали…

— Ну, ты слышишь? — спросил царь меня, разводя руки.

— Слышу и вижу, — сказал я. — Разберёмся.

«Пажи» зыркнули на меня исподлобья и многообещающе.

— Зыркалки спрячьте, — тихо сказал я, подходя ближе.

— Посмотрим ещё, кто кого, — сквозь зубы прошептал, улыбаясь, старший и получил от меня незаметный и не очень сильный, но очень болезненный удар носком сапога в болевую точку на ноге.

— Сафьяновые сапоги совсем не защищают ноги от ударов, — подумал я.

«Паж» зашипел, но продолжил стоять и улыбаться. Я снова повернулся к царю.

— Вы, монаше, тоже лучше бы молились о здоровье царицы, чем пробовали наливки в нашем винном погребе.

— Как можно, великий государь? Денно и ношно… Токма о здравии и молимся…

Царь отмахнулся и сказал, глядя на меня:

— Не ждали сегодня, вот и поймались. А у меня лошадки больно хорошие сегодня подобрались. Вот и летели, как ветер. Даже вас перегнали.

Царь на время воодушевился, но, не увидев в моём лице ничего кроме напряжения, сказал:

— Пошли на мою половину. Обсудим дела наши грешные. Пусть царица отдыхает. Я зайду к тебе, душа моя, — обратился царь к царице.

Я тоже посмотрел на неё и на наследника, который на меня смотрел пристально, изучающе. Подмигнув ему и улыбнувшись, я по-пацански дёрнул плечами и скорчил смешную рожицу, насупив правую и подняв левую брови. Наверное, у меня получилось, потому что улыбнулся не только Иван, но и царица.

Мужская половина в этом дворце была действительно другой половиной. Мы прошли по переходу, расположенному на уровне второго этажа, и попали в такой же, как у царицы крестообразный коридор, разделяющий этаж на «палаты».

Царские представляли собой анфиладу комнат. Первый зал был приёмный покоем, второй — рабочим, третий — спальным, четвёртым, как я потом узнал — «крестильным», а пятый был трапезным покоем.

Все стены комнат были оббиты разного цвета сукном. Вообще, сукном были оббиты и пол, и ставни, и окна, и двери, и даже потолок. Однако приёмный покой был, как оказалось, оббит не сукном, а тиснёной и золочёной кожей, на которой были искусно изображены разноцветные разные травы, цветы, животные, птицы, звери.

Иван Васильевич провёл меня сначала по всем палатам, а потом мы вернулись в первую. Приёмную, так сказать. Государь сел на кресло, а нам указал сесть на лавку возле двери.

— Вот, други мои, — начал Иван Васильевич. — Думал я передраться в Слободу лета через три, но подумал-подумал и решил, что надо поспешать. Устал я с боярами собачиться.

— И правильно, государь! Давно о том говорили! — поддержал царя Данила Романович. — Не даром указы о земщине разослали по городам и весям. Во многих местечках людишки сами управляются, собранием решают. Без наместников. Суды правят. Губные избы татей ловят, дознание проводят.

— Опричные земли отобрали? — спросил Иван Васильевич.

— Строгановы приезжали. Готовы все свои земли под твою руку передать. Им не важно в какую казну соль возить.

— По цене сговорились?

— Сговорились, государь. В полцены будем забирать от торга.

— А они, что просят? Не за так, же?

— За так и прыщ не вскочит. Просят разрешить серебро искать, добывать и плавить.

— Значит всё-таки нашли серебро? — усмехнулся царь. — Не просто так слухи ходили?

— Наверное нашли! — уверенно сказал воевода.

— Всё серебро отбирать в казну нашу. Пусть добывают, плавят, но дьяка к ним направь, пусть считает.

Царь обернулся ко мне.

— Напиши, Фёдор, свою арифметику.

Я кивнул.

— Перевозите печатный стан и книгопечатников.

— Не готово ещё строение под печатный двор.

О том, что сам хотел заняться книгопечатанием, я было дернулся сказать, но вовремя «схватил себя за язык» и промолчал. Дядька и так косился на меня недобрым глазом словно мерин на ластящуюся кобылицу.

— Поторопи, Данила Романович, мастеров. Невмоготу мне Москва. Ты-то свою жену и детей станешь перевозить?

— Не отстроил пока здесь хоромы, государь. Да и не к спеху, мне.

Царь как-то по-особому глянул на меня, чуть улыбнулся и сказал:

— Отозвал я опалу от Адашева. Вызвал в Москву.

— Как же так, государь? — развёл руками Романов. — Ведь он первый противник твой? Они же поставят на трон Старицкого, когда ты в Слободу переберёшься.

— Я помазанник Божий и пока живой, трона царского им не видать. И за сей совет, что ты мне дал, спаси тебя Бог. Невозможно меня теперь развенчать и о том они знают. И осталось им только убить меня. А мы теперь знаем, что травят меня, так же. как и Настасью мою. С тех лет и травят. Ибо, и у меня, всё то, что ты написал, Фёдор, всё имеется. Особо с головой.

Данила Романович, ничего не понимая, переводил взгляд то на меня, то на царя.

— Ты, Данила Романович, проведи сыск, но тихо-тихо. Не поднимая шума. В общем-то зачинщиков мы давно знаем, а потому и «верную тысячу» собрали, и в Слободу перебираемся.

— Так ты потому уже сейчас хочешь в Слободу перебраться, что заговор раскрыл?

— Заговор не раскрыл, но то, что Настасья не сама по себе чахнет — то есть правда. И то, что она перестанет слушаться лекарей, все о том узнают, и Шуйские подумают, что я их раскрыл, а значит, покуситься на меня могут бунтом.

Царь помолчал и продолжил.

— Завтра поедем с тобой в Москву, казну собирать. Распорядись, чтобы тут работы не останавливались.

Глава 12

— Оставлю за себя брата двоюродного.

— Василия? Хорошо. Ступай, распорядись про завтрашний отъезд.

— Так… С Адашевым почему так решил, государь?

— А потому, что он, в отличие от Шуйских, совсем не дурак, и может с ним в Москве порядок какой-никакой будет. Да и не очень-то они с ним ладят, Шуйские, Глинские, да Бельские. Вот пусть и останется в Москве. Перегрызутся про меж собой, так нам в радость.

— Ну, ежели так? — вздохнул, но нахмурился, Данила Романович и, поклонившись, вышел.

— Видишь, дела какие? — сказал царь, не глядя мне в глаза. — Обидеть легко можно… Всем не угодишь.

Я лишь покивал, соглашаясь.

— Так может и мне уголь твой пить? — переменил тему разговора Иван Васильевич.

— Конечно, государь. И не только уголь. Ещё травы пособираю, что ртуть выводят. Взвары сделаю. Вместе пить будем. Сколько ты, столько и я.

— Не пойму, откуда ты всё это знаешь? — покачал головой царь.

— Говорю, же, что запоминаю я всё легко. Всё, что грек рассказывал, всё помню. Мне интересно было его слушать, а ему хотелось кому-то рассказать.

— Так, где тот грек-то?

— А я не говорил разве? Преставился он прошлым летом.

— Ах, да! Говорил! Пошли к царице, проведаем, да с царевичем поговорим! Он на её половине обитает. Не хочет царица его от себя отпускать. Тебе место там посмотрим. На этой половине Ивановы палаты стоят пустыми и тебе бы тут место нашлось, а на женской половине всё мамками, да няньками занято.

— Я бы пока на твоей половине, государь, пожил. Пока мы с царевичем сойдёмся, может время пройти некоторое. А вдруг не по нраву я ему придусь? Учителей редко кто любит. Да и вбили уже ему репетиторы свои уставы. Переучивать труднее, чем сразу учить. Может не понравиться ему моя учёба.

— Мало ли что? Не понравится! Заставим! — посуровел Иван Васильевич.

— Насильно мил не будешь, государь. Ты против шёрстке гладишь, а другой кто погладит щенка по шёрстке, и щенок из другой руки есть станет, а твою руку укусит, когда вырастет. Ты же помнишь, как сам рос и бояре тебя гнобили и еды лишали?

Царь нахмурился и помрачнел.

— Ты откуда знаешь про бояр?

— Люди сказывали на торжище.

— Что сказывали?

— Что бояре тебя в детстве мучили и сейчас извести хотят.

— Так и сказывали?

— Так, государь.

— Схватить надо было! — гневно крикнул Иван Васильевич. — Почему не схватил?!

Он поднял на меня руку, но увидев моё сжавшееся от страха детское тело, опомнился и поник плечами.

— Забываю, что отрок ты, а не зрелый муж. Больно складно речи ведёшь. Худо, что ты невелик годами.

— Может худо, а может и ладно.

— Ну, да. Никто не подумает, что ты мой советчик.

— Я, советчик? Да, Господь с тобой, Великий Государь. Какой из меня советчик? Да и что я могу посоветовать со своих невеликих годов? Что я видел? В науках — да, разумею, а в советах… Вон, про Адашева сказал, что он умный, а не знал, что он заговорщик и жаждет извести тебя, государь.

— Много жаждущих гибели моей. Как щенки ластятся, даже коих кормил с руки, а кусают, аки гады.

— Другие кормили лучше, государь.

— На всё у тебя есть ответ, — покачал головой Иван Васильевич. — А про голову в твоём листке правда написана?

— Так грек говорил. Болезнью такой шляпники страдают, что шерсть ртутью обрабатывают при валянии. Она мягкой становится. Да много, где ртуть применяют. Позолота, к примеру…

— А ты, говоришь, не советчик, — усмехнулся царь. — Тебя не переслушаешь. Пошли уже к царице.

Мы вышли.

Царица сидела дремала. Иван Васильевич подошёл и, осторожно притронувшись рукой к её плечу, разбудил.

— Негоже, душа моя, дремать на закате. Бесы душу украсть могут.

— Сморило меня, Ванечка.

— Хотел, Ивану дружка представить. Не устал с мамками и няньками жить, сын? Фёдор, на моей стороне обитать станет. Может и ты переберёшься на мужскую половину?

Царевич с тоской и неуверенностью посмотрел на мать, а та сразу схватила его за руку и притянула к себе.

— Не отдам, государь! Одна он отрада у меня!

— Ладно-ладно, душа моя. Пусть будет у тебя. Но как с урокам быть? Фёдор такую забавную и лёгкую цифирь выдумал, что даже я разобрался и сейчас без костей могу сложить два больших числа. По памяти.

Я удивился.

— Тренировался он без меня, что ли? — подумал я.

— Тебе же не с кем было резвиться? Вместе можете и верхом кататься. Я видел, как он ладно на большой кобылице держался. Наравне со взрослыми воями.

— Я тоже могу! — с вызовом сказал царевич.

— Так и говорю… Будет тебе соратник. Фёдор только на одно лето тебя старше.

— На одно лето старше, а такой умный? — удивился царевич. — А почему я не придумал цифирь?

Царь за ответом обернулся ко мне. Я растерялся.

— Мой учитель на арифметике был повёрнут, — я покрутил пальцем у виска. — Всю душу из меня вынул. Только цифирью разной и забивал мне голову. Счётом владею хорошо. А во всём остальном я дурак дураком. Поучишь меня, Иван Иванович, другим наукам.

— Дурак-дураком? — удивился царевич и рассмеялся. — Ладно. Поучу тогда.

— Пошли, мне выберем место. Покажешь, где мне жить? Ты же там всё лучше знаешь?

Царевич неуверенно посмотрел на отца и на мать.

— Пойду, матушка? Покажу ему место?

Царица глянула на меня, на царя и, вздохнув, махнула рукой.

— Ступай, уж.

Мы вышли из царицыной рукодельной палаты и Иван, оглянувшись на закрывшуюся за нами дверь, вдруг резко припустил с места и понёсся по коридору.

— Догоняй, — крикнул он.

Я бросился за ним, пробуксовывая на поворотах по начищенному воском полу.

— Давно вы, Михаил Иванович, не бегали по длинным царским коридорам, — подумал я, вспоминая коридоры своей больницы, которую некоторые называли «вотчиной» Трубецких. Я тормознул и проехался на ногах.

— О, мля, и фамилия вспомнилась!

— Ты чего?! — крикнул Иван, выглядывая из-за очередного поворота. — Побежали!

— Как ты тут бегаешь? Я чуть не убился.

— А я подошвы канифолью натираю, — он рассмеялся. — Иначе беда! Порой так натрут пол, что ноги как у коровы на льду разъезжаются. Я тебе дам смолки. У меня есть.

— А тебе гулять разрешают? На улице…

— Матушка не велит одному. Только ежели с воеводой ратной справой заняться. Но воевода занят всегда.

— Со мной должны пустить…

— С чего бы это? — недоверчиво глянул на меня царевич.

— Так государь говорил. Я разные упражнения придумал для тела. Мне нравится ратное дело, а заниматься тоже не с кем. Вот и придумал движения «сам-на-сам». Навроде схватки с противником.

— Покажешь?

— Если скажешь, — пожал я плечами.

— Вот, — сказал царевич, — тут батюшкина трапезная. Это моя спальня. А рядом пусть будет твоя.

Возле каждой двери стояло по стражнику, а дверей было много. Заглянув в «свою» спальню, я увидел «небольшую» комнату квадратов в двадцать. Постели в комнате не было, зато стояло два привычных мне сундука, которые можно было сдвинуть вместе.

— В конце концов, сегодня можно переспать и на полу. Ночи тёплые, одеяло постелю, подушка есть, — подумал я.

— Сегодня можешь переспать в моей спальне. Давай посмотрим? — предложил царевич.

Мы зашли. От моей спальни его комната не отличалась от слова «совсем». Только в углу стояла небольшая кровать с высокой периной и горой подушек. Меня передёрнуло.

— Не люблю высокие перины. Проваливаешься в неё, как в яму, а потом выбраться не можешь. Мне бы тюфяк, набитый шерстью… Я бы на пол бросил и всё.

— Пошли, я знаю, где есть. Только Марфу-ключницу найти надо.

Марфу-ключницу мы нашли на первом этаже в маленькой угловой каморке.

— Она всегда тут сидит, — обрадовался царевич. — И у неё всё есть. Она мне даёт одеяла, когда я себе шатёр строю у маменьки. Марфа, Фёдору нужен тюфяк шерстяной на пол. Он будет жить в мужской половине. Так батюшка сказал.

— Да-да, Иван Иваныч. Мне уже Данила Романович сказал, что боярыч подойдёт.

Я вздохнул.

— Не боярыч, Марфа, а боярин. Боярин Фёдор Никитич. И никак не иначе.

У ключницы раскрылся рот и выпал сухарь. Иван рассмеялся.

— Да! Он у нас такой! Целый боярин мне будет арифметику преподавать.

— Ух ты какие он слова знает, — подумал я и спросил: — Латынь знаешь?

— Знаю, — горделиво сказал Иван.

— Научишь?

— Ежели попросишь.

— Попрошу.

— Сговорились. Я и греческий знаю.

— Тогда и греческий.

— За тюфяком идти, что-ли? — спросила Марфа?

— Пошли, — сказал я.

— Да, пусть сами принесут!

— А мы не сможем? Он что ли тяжёлый?

— Да не лёгкий, — покачала головой ключница. — Сейчас истопника крикну. Васька! Васька! Из соседней каморки выглянуло заспанное лицо.

— Чего орёшь?! — гаркнул было Васька, но увидев царевича стушевался.

— Вот скажу тяте, что дрыхнешь, он с тебя быстро на конюшню отправит.

— Помилуй Бог, Иван Иваныч, вечерню уже отстояли. И на покой пора.

— Все от зари и до зари трудятся. Так тятя велел.

— Так то строители, а мы дворовые.

— Спрошу-спрошу у тяти.

— Не надо, Иван Иваныч! Христом Богом прошу…

— Тогда давай боярину Фёдору Никитичу бюфяк живо доставь в спальню, что рядом с моей на мужской половине.

— И бельё постельное, — сказал я.

— И бельё постельное…

— Слышал-слышал… Бегу уже…

Истопник Васька и ключница Марфа в скором темпе пошагали по коридору.

— А давай на улицу выглянем? Пока они тебе тюфяк наверх подымут.

Энергия из царевича била ключом.

— Тяжело мне придётся, — подумал я и сказал: Давай. Только дальше крыльца не пойдём. Государь осерчает.

— Боишься его? — спросил насмешливо царевич.

— Боюсь, — согласился я. — Положено бояться, вот и боюсь.

— Я тоже боюсь, — сознался Иван. — Хоть он на меня и не кричит, а боюсь. Смотрит он не хорошо.

— Он любит тебя.

Иван удивлённо посмотрел на меня и хмыкнул.

— Любит? Что он баба, чтобы любить? Тем паче он царь-государь всея Руси. Помазанник Божий.

Я пожал плечами. Спорить с царевичем мне не хотелось. Мне хотелось спать. Скоростной конный переход не дался мне легко. Мимо нас протащили тюфяк и постельное бельё. Мы отправились следом, не особо торопясь.

— Помыться бы, — произнёс я мечтательно.

— Мыльня всегда топлена. Тятя наверное пойдёт мыться. Может и тебя возьмёт? Я гляжу, он тебе благоволит.

— Хорошо бы, — подумал я.

Царя мы встретили перед дверью моей спальни. Он проследил, как занесли тюфяк и спросил:

— Пойдёшь со нами мыться, сын?

Иван оглянулся на меня и хитро улыбнулся.

— Пойду, ежели Фёдор пойдёт.

— А куда он денется? Он мне спину обещался помять. Баню любишь? — спросил царь меня.

— Очень! Мы с тятенькой и братьями каждую пятницу вениками друг-друга обхаживаем. Вот только как к деду перебрался, так не разу и не ходил. Уже как дён двадцать. Всё в кадушке на улице моюсь. На холодную.

— Так мы его сейчас и не отмоем, а Ванятка? Завшивел небось?

— Свят-свят-свят, — осенил я себя трижды крестным знамением.

Царь рассмеялся.

— Марфа, в баню принесите исподнее на нас троих.

— Всё исполним, батюшка царь, — покивала головой ключница, бросая на меня оценивающий мои размеры взгляд.

Баню я почти не помню. Помню только, как охаживал сразу двумя вениками царя. Потом, попив квасу, на один полок легли плечом к плечу мы с царевичем и охаживать нас начал царь. Меня так разморило, что я незаметно для себя выключился. Не потерял сознание нет. Я просто уснул так, что разбудить меня так и не смогли.

Разбудил меня церковный перезвон, зовущий на утреннюю службу. Сознание возвращалось с трудом, до тех пор, пока я не вспомнил, где я нахожусь. И тогда моё тело подскочило, словно ужаленное.

— Матерь Божья! — вскричал я, ещё не продрав глаза, и сел на постели, свесив с неё ноги.

— Ну, ты горазд спать! — сквозь смех произнёс кто-то голосом Ивана Васильевича.

С трудом разлепив веки пальцами, я вылупился на сидящего напротив меня на табурете человека. И это действительно был царь-государь, одетый в дорожный кафтан и соболью шапку.

— Теперь я точно знаю, что ты отрок. Ибо так, как спят дети, никто не спит. А то, грешным делом, засомневался было, что карлика мне подсунули.

В который уже раз мой организм подвергался физическому мочегонному испытанию. Даже говорить совестно, но я снова услышав голос царя, едва не уссался. Больше не от испуга, конечно, а от неожиданности и вовремя не слитого вчерашнего кваса, но факт остаётся фактом. Данная ситуация превращается в традицию.

— Иди, иди, опорожнись. Видел я, как твой стручок-попавок «клевал». Вон ширма, за ней горшок. Не оскорбишь меня своим деянием. Мал ещё.

Я соскочил с кровати и, спрятавшись за ширму, сделал своё маленькое дело.

— Прости государь. Уморил ты меня вчера. Так было сладко, что не понял, как уснул.

— Будили вчера тебя. Думали помер. Нет… Дышал ровно и похрапывал, а не просыпался. Ванятка в носе щекотал даже. Так и переодел тебя истопник, и отнёс сюда, как дитя малое.

— Устал я от дороги дальней, государь. Не выдюжил, прости меня.

— Не кори себя, Фёдор. Проверку я учинил тебе. И едва не ошибся. Такую дорогу не всякий взрослый конно выдюжит. И терзали меня вчера сомнения, не карлик ли ты. Но, слава богу, ты уснул. И где уснул? Под царёвой рукой в бане!

Он от души рассмеялся.

— Так может сделать только ребёнок.

— Прости, государь.

— Ладно. Давай к делам нашим грешным-потешным… Мы вернёмся, дай Бог, через седьмицу. Привезём часть казны. Здешнего казначея я упредил… Найдёшь его и подготовите с ним вместе книги. Чтобы учесть всё привезённое из Москвы по-твоему. За дворецкого остался твой дядька двоюродный окольничий Яковлев. Он сделает всё, что ты скажешь и даст всё, что тебе нужно. Сам с ним сегодня говорил. Царицу лечи. Уголь я взял.

Царь похлопал себя по поясу, на котором был привязан кожаная мошна.

— Растирай только лучше. И много не ешь. А то сдуру можно и уд сломать.

— Что-что? — удивился царь-государь. — Уд? Я вот тебе…

Иван Васильевич сделал вид, что сейчас даст мне щелбан, но остановил руку у лба и погладил мне волосы.

— Сорванец! — покачал он головой. — С Ваняткой сдружись. Приглянулся ты ему. Он вчера заботился о тебе. А ты его береги. Всё, я поехал. Беги на службу!

— А ты? — вдруг спросил я его.

— Я уже помолился.

Он снова потрепал меня по голове и вышел. А я кинулся одеваться.

* * *

Неделя пролетела быстро.

Я сговорился с моим двоюродным дядькой Василием, что он будет ежедневно выделять нам десяток стрельцов для нашей охраны, и использовать мы их будем по нашему усмотрению. Слобода была охвачена строительством каменных и кирпичных зданий, поэтому свободной площадки для тренировок я не нашел. Вся свободная от построек территория Кремля напоминала огромный склад стройматериалов. За пределами крепости тоже расстраивался городок, прирастая торговыми рядами, усадьбами купцов, складами и ремесленными рядами.

Поняв, что сразу нагрузить тело бегом, что я больше всего хотел, не получится, я принялся за поиск нужных мне трав, подумав, что и в чистом поле можно неплохо подвигаться.

Получив неограниченную свободу, к тому же охраняемую, я блуждал по окрестностям Слободы в своё удовольствие. Двое конных лучников по моей просьбе постоянно сопровождали меня и явно радовались такой лёгкой службе. Другие их сослуживцы, кроме стражи, работали на стройках «слободского хозяйства».

Бродя по полям и лугам в поисках лекарственных растений, я много думал о состоянии своей души и разума. Даже осознав, что мой «демон» совсем не демон, а просто часть чьей-то памяти, я не перестал чувствовать себя ребёнком. Или скорее, я не почувствовал себя вдруг взрослым и многоопытным. Мне не хотелось быть взрослым. Я боялся.

Чужой жизненный опыт продолжал оставаться чужим и вступал в противоречие с моими мыслями, желаниями и поступками. Например, я с восхищение взирал на стройки, и мне безудержно хотелось полазить по лесам, забраться на самый верх и оглядеться вокруг.

Глава 13

Одновременно я понимал, как это опасно и для того, чтобы продолжать жить, этого желательно не делать. Не слушая себя, я всё-таки забирался и смотрел, оправдывая сам себя тем, что «нужно же оглядеться вокруг». Мне, честно говоря, было совсем не интересно, кто и как прожил «другую жизнь». И даже не было интересно чужое лекарское знание. И если бы не болезнь царицы, которую мне было искренне жаль, я бы и не стал копаться в «чужой» памяти в поисках лечения, а тем более уделять столько времени поиску лекарственных растений. Мне была интересна драка, военное дело, или, как это не парадоксально, — наука.

Кроме воинских, во мне нашли, как не странно, отклик знания по математике и химии. Вдруг осознав опасность заражения какой-нибудь болезнью и возможностью элементарно «загнуться», не дожив до седин, я озадачился вопросом собственно выживания. Хотя об этом даже не задумывался редыдущие восемь лет, живя, как и все вокруг, в антисанитарных условиях. Это понимание тоже пришло после посещения царицы и оценки лечебный способностей «лучших лекарей» Европы.

Просто, когда я в день отъезда царя пообщался с британскими лекарями, расспросив их об ингредиентах предлагаемых царице снадобий, я едва не выпал в осадок, если говорить словами любимой мне химии.

Оказалось, что в составе порошка были какашки овец, сурьма и, естественно, ртуть. И лекари гордились своей рецептурой. На вопрос, «а что-нибудь, кроме говна у вас есть?», британец обиделся и перестал со мной вообще разговаривать.

К моему удивлению, здесь же в Слободе оказался и Ченслер, который, увидев меня, сначала напрягся, потом удивился, а потом стал искать со мной встречи, чего я легко избегал, настропалив охрану отсекать любые несанкционированные контакты с иностранцами.

Британцы по «просьбе» воеводы уехали в Москву на следующий, после отъезда царя, день.

Так вот о лекарственных растениях.

Вокруг Слободы мне удалось найти: расторопшу, которая есть — «чертополох» и лопух. На полях и огородах произрастали для меня полезные: овёс, свёкла, чеснок. Хлореллу, в изобилии цветущую в лужах, и весьма любимую пасущимися рядом коровами и овцами, я собирать поостерегся, ибо даже её исследование насторожило моих охранников.

Чужая память помогла мне составить меню «лечебной диеты», состоящей из: куриных и говяжьих бульонов, риса, приготовленного на отваре овса, свёклы с чесноком, приправленной конопляным маслом, отварных клубней лопуха, очень похожих на картофель и взвара из чертополоха и различных ягод, выглядело вполне себе привлекательно для любого гурмана.

Когда царица узнала, чем я рекомендую её лечить, она сначала сильно удивилась, а потом расплакалась.

— Ты меня жалеешь, мой хороший, — отрыдавшись сказала она. — Значит никакие лекарства мне уже не помогут, раз ты почуешь меня такой едой и ягодами. Слышала я, как ты заставил девок ежедневно собирать землянику. Спасибо, Федюня.

— Ты удивишься, государыня-матушка, но все эти продукты попадая в организм, выводят ртуть, которая была в тех лекарствах, которыми тебя лечили. Даже если бы во время приема лекарства ты выпивала два куриных белка, то отравления можно было бы избежать. Жаль, что сейчас пока нет ни иных ягод, ни фруктов. Они все выводят ртуть. Поэтому, если ты больше не будешь принимать отраву, — ты выздоровеешь. А отраву я тебе больше давать не дам.

— Спаси тебя Бог, Федюня! Спаси тебя Бог! — царица снова зарыдала.

Как врач я знал, что для пациента важно поверить в выздоровление и поэтому накачивал царицу позитивом. Не смотря, что ей уже было тяжело ходить и даже стоять, я заставил её делать лёгкую дыхательно-оздоровительную гимнастику.

Когда я в первый раз сказал: «Сделай вздох, подними руки, представь, что ты взяла солнце, а теперь выдыхая, разотри его по телу», дьячок взъерепенился и забубнил: «То язычество есть… Не Богоугодно сие…». Тогда я изменил подход к терапии, объявив сие действо — разумным молением.

— Набирай, государыня, обеими руками солнце и обеими же руками крестя себя и выдыхая, говори Иисусову молитву: «Господи Иисусе Сыне Божий помилуй меня грешную». Так можно? — спросил я служителя культа.

Дьячок почесал под шапочкой голову крестом, висящем у него на чётках, и посоветовал креститься правой рукой — справа на лево, а левой — слева на право.

Я удивился, что так, оказывается, можно, и пожав плечами, «разрешил».

— Да будет так!

Потом мы начали очень медленно двигаться. Сначала вращая тело расслабив руки, как плети, а потом по одному шагу влево, вправо, вперёд, назад.

На седьмые сутки, то есть к приезду царя, царица встречала Ивана Васильевича стоя на «золотом» крыльце. Видимых изменений кроме восстановления функций органов движения не наблюдалось, но мы все радовались и этому. Запустила себя царица в своей болезни, следуя советам иностранных лекарей, нянек и мамок, а мы постепенно эти устои начали ломать. И в этом мне сильно помогала чужая память, которой я был искренне благодарен.

Мне кровь из носу нужен был пенициллин. Как его добыть я знал, но знал и то, что то, что у меня может получиться из зелёной плесени, во-первых, не очень-то будет пенициллином, а во-вторых, моментально превратится в хрен знает что, если его не заморозить. Но я всё же решил попробовать.

В первый же день нахождения в Слободе, я замочил в молочной сыворотке краюху ржаного хлеба и, прикрыв тряпицей, оставил её плесневеть. Уже на пятый день я получил на хлебе плесень нужного мне цвета и качества. Дав ей «заколоситься», я приготовил творог, аккуратно снял с хлеба пенициллин, добавил его в будущий сыр, который заложил в форму, поставил под гнёт.

Надо сказать, что рецепт варёного сыра я взял тоже из чужой памяти. Раньше я не знал, как готовится сыр, который ел, и не знал, что он может быть твёрдым. Сыр, который я знал, был мягким. По сути, это был творог, получавшийся простым сворачиванием молока и сцеживанием сыворотки без сильного пресса.

Я, преследуя определённую цель, а именно — сохранение свойств пенициллина, решил сварить твёрдый сыр. Для молоко подогрел в котле, плеснул туда лукового сока, для сворачиваемости, немного помешал деревянной ложкой и переложил творог в тонкую тряпицу типа марли.

Получив творог, я переложил его в котёл поменьше посолил и хорошо перемешав нагрел продолжая перемешивать на водяной бане, выпаривая влагу. Вот потом я добавил в него пенициллин, снова перемешал и, переложив в заранее изготовленные из липовых досочек квадратные формы, поставил под не очень тяжёлый гнёт для выдавливания влаги.

* * *

Когда через условленную неделю в Слободу вернулся государь и зашёл ко мне в комнату, он сразу стал принюхиваться.

— Что это у тебя и луком и сыром пахнет?

— Да вот, сыр сварил, — небрежным тоном сказал я.

— Как это сварил? — спросил царь уставшим голосом.

— Попробуешь?

Государь пожал плечами.

— Давай.

Подняв крышку сундука, я «откопал» из-под овечьих шкур сыр, лежащий уже без гнёта на песке со льдом, положил его на доску, лежащую на подоконнике, и отрезал кусочек.

— Что это у тебя за сыр такой необычный. Жёлтый, как солнце.

И тут царь увидел плесень.

— Фу-у-у… Фёдор! Испортился сыр. Зацвёл.

— Нет, государь. Это я специально намешал в сыр плесени. Лечебная она.

— Вот те на! — не поверил Иван Васильевич. — А ну сам съешь!

— Да, пожалуйста.

Я взял кусочек и с удовольствием разжевал.

— Ты думаешь, кто этот кусок сыра упорол? Я! За два дня. Вчера пробовать начал. Так и больше съел бы, да много нельзя. Лечебный он, а значит что? Что-то лечит, а что-то калечит.

— И что же он «калечит»? — усмехнулся царь принюхиваясь к сыру. — Вкусно пахнет.

— Если много съесть — пронести может. Кишки могут расстроиться.

— Подумаешь! Кишки и так от молока расстраиваются. А лечит что?

— Меньше хворать станешь от сквозняков.

Царь скривился.

— Ну, не хочешь — не ешь, а я буду. Лучше заранее хворобу отогнать, чем когда она схватит, бороться. Другой сыр хочешь попробовать? Обычный?

— Покажи!

Я достал из того же сундука четвертину другого сыра. Без плесени, которой у меня хватило едва на одну головку. Отрезал кусочек, подал царю. Он понюхал.

— Дух луковый добрый. Люблю.

Взял в рот разжевал и удивлённо вскинул брови: то одну, то другую, губами почмокал и закинул весь кусок в рот. Разжевал и зажмурился.

— Ох и добрый сыр! Не едал такого! Да и никто у нас не едал. Я-то знаю. В казну все товары новые сначала продают. И бухарские сыры привозили. Но этот лучше! Отрежь ещё!

Я отрезал ещё и ещё, пока вся оставшаяся четвертина не исчезла.

— Ещё есть, — успокоил я. — Да и сварить его делов на два часа работы, и подождать пару дней.

— Никому не показывал?

Я покрутил головой.

— Тут варил, — показал я на печь и стянул с неё покрывало.

— Фу ты ну ты, когти гнуты…

Царь, приоткрыв рот, приблизился к печи, собранной мной из кирпича-сырца и пристроенной к уже стоявшей изразцовой колонке. Печь была накрыта железной варочной плитой с двумя конфорками, закрытыми крышками. Обошлась мне эта конструкция аж в двадцать копеек.

— Кто печь сработал?

Я горделиво улыбнулся.

— Сам собрал. Плиту у кузнеца заказал. Аж двадцать копеек заплатил.

— Горазд ты меня удивлять, Фёдор! — покрутил головой Иван Васильевич. — Ну, да ладно! Книги казначейские готовы? Казначея научил считать? Арифметику написал?

— Всё сделал, царь-государь. Никита Афанасьевич совладал с русскими цифирями. В приглядку пока, но с новым счётом справляется.

— Действительно ладно.

— Так, ты, государь совсем в Слободу перебрался? Со всей казной?

— Куда там… Взяли только то, что твой дед Головин сосчитал. Про совсем или не совсем, не известно пока. Сослался на болезнь царицы. Но в Москву ещё надо наезжать. Поход на Псков готовим. Стрельцов собираем, зелье пороховое, повозки, фураж, съестные припасы. Под этим предлогом и освободили часть казны. Лета за два управимся. Псков возьму, тогда и поднимемся супротив бояр.

— Через два лета мне десять исполнится. Возьмёшь меня в поход?

— Дожить надо.

Царь погладил меня по голове.

— И нам дожить и царице. Она сказала, ты её вкусностями залечил? Сам ей еду готовишь?

Я дёрнул плечами.

— Взвары, отвары сам варю. Воду через уголь проливаю очищаю, потом кипячу. Вон, смотри.

Я показал сделанный из небольшого сита угольный фильтр, лежащий на котелке.

— Тут вода очищается… Сюда её переливаю и кипячу. С вечера ставлю вариться мясо, компоты. Как просыпаюсь заливаю кипящим бульоном рис и ставлю на слабый огонь…

— Постой-постой, Федюня, — сквозь смех произнёс Иван Васильевич. — Ты меня совсем заговорил. Да словесами не рускими. «Бульон» — это по каковски? Давай-ка в баньку лучше, а там и расскажешь, и спину мне помнёшь. С Ваняткой, как, сдружились?

Я кивнул.

— Только не по нраву ему, что мало играем вместе. Я ж, как пчела…

— «Ж», как пчела — это хорошо…

— Кстати, государь, чтобы не забыть… Напомни мне показать тебе новую колоду пчелиную.

— Ты и до пчёл добрался? — снова рассмеялся царь. — Иди в баню! Я скоро.

На этот раз в бане я превзошёл самого себя. Так обработал Ивана Васильевича вениками и массажем, что пришлось звать двух банных истопников, сопроводивших самодержца до царских палат. Уснул он под моими руками. Руки хоть и слабые, мальчишеские, но массажной техники я поднабрал, тренируясь на царевиче. А парились в баньке мы ежедневно. Без ажиотажа, а так, помыться.

Утром государь напомнил мне про новую пчелиную колоду и мы пошли на пчелиный двор, расположившийся у той крепостной стены, что была ближе к реке. Поздоровавшись с пасечником, жившем тут же в маленьком домишке, я показал царю на самую ближнюю к домику колоду.

Колода не была обычной колодой. Я сколотил пчелиный домик из досок. Прототипом взял тот, что видел на пасеке у друзей. Не я, конечно видел, а тот «демон», что жил во мне.

Это он предложил мне новую конструкцию пчелиного жилища и рамок для сот. Несколько дней я «отбрыкивался». Хлопот у меня было полон рот. День начинался и заканчивался незаметно. Но любопытство, всё же победило. Части домика получились тяжеловаты даже для пасечника, так что собирать домик пришлось вдвоём. Дед Игнат поначалу кривился, глядя на мою работу, но отказать боярину и царскому прислужнику что-то мастерить, пользуясь его инструментом, побоялся.

Зато, когда я показал ему рамки с отформованными под соты восковыми пластинками, он вдруг «прозрел» и собирал домик с интересом. Он постепенно понимал, на сколько такая конструкция удобнее колоды, и стал прицокивать языком и издавать другие удивлённые звуки.

— И кто ж такой разумный, что удумал такой дом для пчёл собрать?

— Не важно, кто, но сейчас ты должен о том молчать. Ибо сие есть… — я сказал волшебные слова — «государево дело».

Игнат поскучнел и расспрашивать меня перестал.

— Рой бы сюда. Роятся ещё пчёлы?

— А то ж! Июнь же. Токма и успеваю пересаживать в новые колоды.

— Ну вот, сюда посадишь! Крышу и сам снимешь. Не тяжёлая.

Царь такому домику, а мы вскрыли его и показали, что у него внутри, удивился.

— Мы им поставили такие рамки, а они уже налепили всё остальное. Когда будем собирать мед, снова прикрепим такие пластины.

— По мне так, больно суетно. Так, — царь показал рукой на старые колоды, — легше. Выбрал весь мёд и воск, заложил пчёл снова в колоду, и всё. Они сами всё делали.

— Посмотрим, — пожал плечами я. — Наверное, ты прав, государь. Суета это.

Царь посмотрел на меня с подозрением.

— Что-то ты быстро сдался. Не затаил обиду?

— Нет, государь, — искренне ответил я. — Примнилось мне и сидел этот домик в мыслях. Мешал про другое думать. Вот и пришлось мне его построить. Получилось ведь ладно?

— Ладно, — согласился царь.

— Ну, так вот… Теперь хоть о другом думать могу. А новое, или приживается, или отваливается до других времён.

— Это ты правильно говоришь. И у меня так. Столько мыслей в голове. Тоже роятся, как пчёлы. Их бы по домикам рассадить. А куда их, в какой домик, то ли в старый, то ли в новый? Где приживутся лучше?

— Ты о чём, государь? Не пойму я тебя.

Иван Васильевич посмотрел на пасечника и тот отошёл в сторону. Воевода Данила Романович с братом Василием и другие дворяне стояли поодаль, опасаясь подходить к пчёлам.

— О том, что пытаемся мы новшества ввести в военную справу, а для того новое государство строить приходится. Уклад менять надо. Тут мне понятно, для чего дом новый строить, а пчёлам и так не плохо живётся.

— А-а-а… Понял, — улыбнулся я. — Вот ты о чём. Ну так и сделай, как я. И старые колоды оставил, и новую поставил. Где будет лучше пчёлам и пасечнику, та и будет стоять.

— Да-а-а… — Иван Васильевич почесал бороду. — Пасечнику нужен мёд и воск, а пчёлам надо выжить.

— И я по то же. Можно и выгребать воск из колоды, не думая о пчёлах, а можно брать, но и им слабину давать. Мне не трудно слепить новую рамку для пчёл, зато они быстрее начнут мёд носить. А то ведь бывает, что и не успевают до морозов.

— Ну да, ну да… Пчёлы и медведь.

— Да! Тому вообще не до пчёл. Набил брюхо, и рад, а то, что разломал колоду и пчёлам негде жить, медведю не важно.

Царь нахмурился.

— Это ты сейчас меня с медведем сравнил?

Я всплеснул руками.

— Господь с тобой, государь. Мы же пчёлах говорим.

— Ты о пчёлах, а я о государстве. Не знаю, какой домик для моих пчёл построить и как шершней извести. Ведь многие местечки, где наместники правили у упадке: земля не родит, людишки разбежались. Монастыри позахватывали земли и не платят в казну. А с чего государю кормиться?

Глава 14

— Вот земщину вводим. Трудно идёт, медленно. Продолжают князья да бояре обирать люд, мешают жить по-новому. Разбойничать начали на дорогах. Соляные обозы грабят. А губным старостам не подчиняются.

Я молча слушал.

— Что мне с ними делать? Знаю ведь, что многие бежать в Литву настроились. Что делать?

— Ты меня спрашиваешь, государь?

Царь кивнул.

— Тех, кто бежит, — ловить и на кол сажать. Семьи и дворню не бить. Люди — пчёлы твои, государь. Вылетели из колоды, так поймать их надо и в другую колоду пересадить. Земель много неосвоенных. Взять, хотя бы по реке Воронеж, да на Дону. Пусть там городки и засечную полосу строят. На Туле железо роют.

— В полон их там заберут, — вздохнул царь.

— Крымский полон и литовские почести — две большие разницы.

— А ты откуда знаешь про железо под Тулой? Грек рассказал? — царь усмехнулся.

— Слышал где-то, — пожал плечами я. — Больше переселяй туда людей. С захваченных западных земель переселяй. Возьми те земли в опричнину. Сам ими владей и управляй.

— Как-кую, опричнину? — нахмурился царь, явно насторожившись.

— Ну ведь эти земли — Слобода — когда-то были опричными землями отца твоего — царя Василия и Елены Глинской. Управляли они ими так как хотели. Вон сколько чего понастроили. А ты, государь, сам сказал, что для твоих нововведений нужно много денег, поэтому и перемести часть «пчёл» в другой домик с другими правилами. Слабые земли оставь земщине и ненадёжным боярам, а богатые возьми под свою руку и посади на них своих пчёл. Тьфу! Людей! Ты же сам это говорил про Строгановские земли: соль и серебро.

— Тихо ты! — царь приставил палец к губам и осмотрелся. — Это слово даже молвить не смей!

— Я тихо.

— Они по губам читают.

— Понятно. Так от того и слово такое на ум пришло: «опричные земли». Другие значит.

— Пчелиные домики, говоришь? И пусть стоят рядом?

Царь посмотрел на мой очень даже симпатичный, свежевыструганный пчелиный улик.

— Так это же ещё придумать надо его! Тебе вон пришло на ум, как строить, а мне пока не пришло. Что хочу от пчёл — знаю, а как к этому прийти, не знаю. Не хватает денег.

— Оно само в голову постучится. Господь вразумит.

— И то так, — согласился государь и, приобняв меня за плечи, увлёк за собой в сторону строящегося длинного многоэтажного здания.

Мы прошли мимо него. Иван Васильевич спросил: «когда крышу покроют?». Данила Романович ответил в конце лета. Государь поднял «руки горе», словно взывая к всевышнему, а я отлип от Ивана Васильевича и потихоньку отстал, не желая присутствовать при взрослом разговоре. Группа «ответственных работников» тоже попыталась отстать, но царь-государь начал расспрашивать то одного из них, то другого, и им пришлось держаться к нему, как можно ближе. Из вопросов мне стало понятно, что это главы местных дворцовых «палат», «приказов», «изб» и всего остального дворцового управленческого аппарата и я напряг уши.

Царь распекал главу ямчужного[18] стола за то, что тот не уберёг мастера-фрязина, когда мне послышалось, что упоминаются Строгановы. Сочетание слов селитра и Строгановы, мне показалось странным. Прислушавшись, я понял, что их роль в процессе получения селитры и изготовлении пороха почему-то существенная. Кое-что о производстве пороха мой «спящий демон», видимо, знал, потому что сразу начал выдавать всевозможные рекомендации. Мне порох был не интересен, и я, отодвинув «демона» подальше, просто продолжил напрягать уши. Тут царь произнёс латинское слово «лабараториум», а следом русское слово «стекло» и, повернувшись к уже построенному полутороэтажному зданию, махнул в его сторону рукой, и я встал в «стойку».

— Да ты судья, или кто? — вдруг повысил голос царь. — Был у фрязина подмастерье, где он?

— Сбежал, великий государь. Прикинулся, говорят, иноком, и сбежал.

— Да, что ж такое? Куда не кинь, всюду клин! Данила Романович, ты воевода… Почему у тебя люд через ворота ходит без спросу?

— Это надо судью стрелецкого приказа спросить, — шмыгнув носом, как дитя малое, сказал воевода и главный дворецкий.

— Ну, так спроси! — Вскрикнул царь и повернулся к «пороходелу». — А ты, сучий сын, где хочешь, а мастера ямчужного найди. Нам здесь порох нужен.

— Где ж я такого мастера найду. Он ведь ямчуг из Строгановской соли выпаривал.

— Значит сам в Ватикан езжай и проси другого мастера!

— Этот подмастерье с англичанами якшался. С ними и уехал вслед за вами. Провели расследование… На заставе его видели, — сказал дядька Василий. — Прости, государь, не углядел.

Царь посмотрел на него и сплюнул.

— Что мне от твоего: «Прости?!». Чтоб вам всем пусто было! Работнички!

— Да я-то причём, государь? — возопил глава ямчужного стола. — Он ведь сам преставился, фрязин-то. По зиме ещё заболел горлом. Потом поправился. Свои порошки пил. А тут, перед приездом твоим, хрипеть стал и сгорел за два дня. Лекарей-то у нас нет, а попы к ворожеям и травознатцам обращаться не дают. Епитимьей грозят.

— И этого отравили! — сказал царь, матюгнулся, снова в сердцах сплюнул и решительно зашагал дальше. Я же уверенно направился к ямчужной избе. Или пороховой? Пока ещё не разобрался.

Здание оказалось запертым на висячие замки. Оно имело два двухдверных входа: один через невысокое крыльцо, другой в нижний этаж. Оба этажа имели хоть и узкие, но стеклянные и вполне себе прозрачные бесцветные окна. Я попытался, однако что-то разглядеть через них у меня не получилось. Подёргав замки и поняв тщетность попыток попасть вовнутрь, я побежал во дворец. Надо было кормить царицу.

Сервировав блюда и позволив слугам забрать разносы, я направился вслед за ними и, естественно, в царицыной трапезной увидел Ивана Васильевича. Царица сидела по левую руку от царя, царевич по правую. Когда царь отсутствовал, его кресло пустовало.

Кроме моего «лечебного меню» на столе присутствовали и другие «яства». Для разнообразия. Рис я варил на разных бульонах и взварах, добавлял ягоды и сухофрукты, даже смешивал с другими крупами, например с гречкой, и к нему привыкнуть было невозможно. Я мог приготовить его минимум двумястами разными способами. Так же, как и другие крупы. С отварными говядиной и курицей я тоже «изгалялся» разным образом, делая из них и жаркое, и котлеты, и… Да чего только нельзя сделать с хорошими продуктами. А главное — соусы. Их я наварил несметное множество и забил ими почти все свои холодильные шкафы.

Царь и царица обедали чинно. Царевич то и дело подмигивал мне и строил крепости из каши. Я, как обычно, сидел в уголке и наблюдал за царицей. В её симптоматике за семь дней ничего не изменилось, да и не могло измениться, однако контроль за руками у царицы улучшился. И всё благодаря китайской гимнастике.

Судя по всему, царь с царицей провели эту ночь вместе и к обоюдному удовлетворению. Это я понял по то и дело бросаемых Анастасией взглядов на Ивана Васильевича и лёгкой улыбке на её устах во время приёма пищи. Царь же, наоборот, был строг, но настроение у него не испортилось, даже после общения с членами правительства. Он тоже, но значительно реже, бросал на царицу свой взор и его лицо в этот момент становилось мягче.

После трапезы царь откинулся на спинку кресла и, тихонько рыгнув в полотенце и перекрестив рот, сказал:

— Удивляться я уже перестаю, Фёдор. Думал, что царица нахваливает тебя, чтобы утешить меня, но теперь сам вижу, что и в приготовлении яств ты зело горазд. Но боюсь, что ты сожжёшь дворец своей печью. Да и заставишь ты свою камору вскорости сундуками со льдом, кои текут, и вода с них протекает сквозь пол вниз на первый ярус. Надо тебе перебираться в отдельный терем.

Я молча слушал.

— Что скажешь? Согласен?

— Согласен, государь. Не дело поганить царские палаты готовкой еды, но у меня не было другого выхода. Надо было для царицы готовить особую еду. Объяснять твоим поварам, как надо варить, было некогда, да и тягостно. Не воспринимали они меня за ровню. Отказывать не отказывали, но делали вид, что не понимают. Теперь, увидев, что моя еда не хуже их, сами пришли и спросили, как я готовлю. Думаю, что сейчас они и сами справятся. Так что, варить еду я в твоих палатах прекращу.

— А сыр? — усмехнулся царь.

Я развёл руками. Сыр (обычный) сегодня присутствовал на царском обеденном столе, удивив и царицу, и царевича своим вкусом и твёрдостью.

— Сыр варить надо и для этого нужны большие печи, чаны, холодильник и склады. Если строить под сыроварню дом, то я нарисую чертёж.

— Нарисуй-нарисуй, — сказал, улыбаясь царь. — А пока перебирайся в ямчужную избу. Всё равно мы мастера-алхимика не скоро найдём. Да и найдём ли когда? Ключи у судьи Гаврилы возьми. Истопники и прислуга там есть.

— Там жил кто-то?

— Жил мастер-ямчужник, да отравили его. Помер. А подручный сбежал. Так что, ты один там хозяйничать будешь. В подвале тот алхимик разные зелья варил. Соль, что Строгановы возят, переваривал в ямчугу.

— Простую соль переваривает в ямчугу? — удивился я.

— Не простую. На простой соли сверху лежит тот же ямчуг, что в ямах собирают да амбарах варят, но плохой. Его с поташем смешивают, тогда он порох добрый даёт, а так, ежели смешать с серой и углем, мокнет быстро.

Вот оно что, подумал я, припоминая подсказки «демона». Они тут натриевую селитру переделывают в калиевую! Очень интересно! Не знал, что так на Руси делали порох! Читал только про способ получения селитры из отхожих ям.

— Ты там осторожно. Не перепутай «белую соль» с обычной. В еду не брось. Сильно худого не будет. С нею хорошо капусту квасить, стоит и не закисает долго, а для еды она дрянь.

— Я могу, государь, сейчас пойти посмотреть терем свой?

— Иди, смотри, только ключи возьми. Гаврила Кузьмич на первом ярусе обитает. Я говорил ему.

— Могу уйти? А то он отдыхать заляжет.

— А ты, значит, не заляжешь? — хмыкнул царь.

— Дел много, — скривился я. — Если сейчас залечь, можно до вечерних колоколов проспать.

— Ну-ну, — усмехнулся Иван Васильевич. — Устои рушишь? Ступай!

Он махнул на меня рукой.

— Спасибо, за обед, Фёдор.

— На здоровье, государь, — сказал я и, поклонившись, вышел.

Гаврила Кузмич видел, как меня по отечески обнимал государь, а потому отнёсся ко мне очень благожелательно. Он, конечно, очень важничал передо мной и дул свои полные щёки, раскрасневшиеся от обильного разговения, но отдал ключи с искренней радостью и со словами: «Владейте, Фёдор Никитич».

Кремль вымер и я позволил себе добежать до своего нового дома, перепрыгивая ямы и бугры, не встретив ни одного встречного-поперечного. Только возле самой избы я притормозил. Обойдя вокруг, я посчитал шаги: по фасаду шестьдесят четыре, по торцу — пятьдесят восемь.

С волнением открыв замок первого этажа и войдя во внутрь, я прошёл по небольшому коридору с двумя дверями по обе стороны. Открыв правую я увидел проходную комнату, а в ней прямо ещё дверь. Справа имелись узкие прозрачные окна. Угловая комната имела дверь на левой стене. Далее шли три тоже проходные комнаты, оканчивающиеся санузлом: отхожим местом, и мыльней, имевшей выход в большой почти квадратный зал с четырьмя колоннами.

Обойдя зал по периметру, я насчитал в нём восемьдесят метров.

С противоположной стороны здания имелось зеркальное отражение из такого же количества комнат, оканчивающихся мыльней и туалетом. То есть всего в здании было десять жилых помещений с восемью печными изразцовыми колонками, располагавшимися на стыках комнат и зала. Печные колонки мылен имели встроенные водяные котлы.

В правой анфиладе комнат имелись признаки жилья. В угловой комнате стоял обеденный стол со стульями. Во второй комнате стояла доска, обтянутая кожей и исписанная непонятными меловыми знаками. Третья была спальней, ибо имела лежанку с периной. В четвёртой — лежали какие-то вещи и стояли сундуки. Пятая была санузлом. Где-то глубоко в конической дырке «унитаза» журчала вода, рядом стоял наполненный водой бочонок, а в нём плавал деревянный ковш. Опробовав приспособление в виде трона, я вышел в зал с колоннами.

— Ничего себе! — сказал я. — Дворец, мля! Тут только балы да приёмы проводить. Для кого это строилось?

Пол зала был устелен несколькими коврами. Кирпичные стены — оштукатурены и побелены, потолок перекрыт балками и тоже оштукатурен по дереву и побелен. Всё выглядело чистым, ухоженным, новым. Не став рыться в чужих вещах, я вышел на улицу, закрыл двери на замок и открыл двери подклети. Там всё было ещё интересней.

Помещение не имело внутренних стеновых перегородок, только внешние. Стояли кирпичные колонны, на колоннах лежали каменные балки, на балках настелен деревянный пол. Четыре «зальные» колонны начинались отсюда. По над стеной противоположной входу имелся «платяной» шкаф, закрывавший «унитаз». С такой конструкцией санузлов я уже был знаком по царскому дворцу. Их там было по штуки четыре на каждом этаже.

На нескольких печах всё ещё стояли котлы, в котлах, судя по вкусу, находился раствор селитры. По стенам, с одной стороны, стояли мешки с натриевой селитрой и поташем, с другой, вероятно, с калийной селитрой. Пороха здесь не было.

В одном углу имелся вход в подвал. Оказалось, что он занимает такую же площадь, как и зал на первом этаже, но делился кирпичными внутренними перегородками на небольшие камеры, закрываемые тяжёлыми дубовыми дверями с засовами. Тюрьма, что ли, — подумал я. — Или каземат, в смысле, — место для хранения казны. Везде было сухо.

В том месте, где опускались канализационные трубы проходила более толстая керамическая труба, вероятно соединённая с речным водоводом, выносящим стоки в отстойник за пределами Слободы, который я видел, путешествуя по округе. Такие, собирающие кремлёвское дерьмо отстойники, имелись и в Москве. Причём в столице в это время уже имелась и дождевая «ливнёвка», не соединявшаяся с канализацией. Именно из отстойников ямчужные мастера брали основной компонент для получения калиевой селитры.

Тут, наверное, тоже имелась и ливнёвка, сливавшая дождевую воду с улиц в крепостные рвы, потому, что Слобода, несмотря на строительство новых зданий, казалась старше Московского Кремля лет на пятьдесят. Вообще-то Слобода сильно напоминала Кремль, но не тот, что я видел сейчас, а другой, ещё не построенный. Мне даже подумалось, что Слобода была своеобразным полигоном, для отработки строительных замыслов. Например здесь уже стоял храм с крышей в виде шатра. И он был довольно таки старым. А считалось, что первый храм с шатровой крышей построен в Коломенском. А тот храм выглядит явно «моложе». Мы проезжали Коломенское с отцом, когда ехали из Рязани.

Вернувшись наверх, я всё-таки не удержался и покопался в чужих вещах и нашёл много интересного. Во-первых — три книги по алхимии, написанные, слава Богу, на латыни, во-вторых — пишущие принадлежности, в третьих — какие-то порошки и микстуры, в четвёртых достаточно много приличных вещей на вырост и обуви почти моего размера. Странная была комплекция у мастера-алхимика, — подумал я. В маленьком сундучке лежали письма и две грамоты. Одна была написана, скорее всего, на каком-то германском и я его прочитать не смог. Вторая — подорожная из Москвы в Слободу, подписанная дьяком посольского приказа.

В сундуках спальной комнаты лежали несколько комплектов постельного белья, одеял, подушек и перин.

Проверив противоположную спальню, тоже самое с обнаружил и там.

Глава 15

Можно было стелить постель и пользоваться, что я и сделал. Жить на половине мертвеца, мне, почему-то не хотелось. Там даже постель осталась разобранной и со смятыми следами на простынях от тела. Может он там и окочурился?

Я сам себе постелил постель и почувствовав, что устал, прилёг на перину. Через пять минут к окутавшей меня перине присоединился такой же мягкий сон.

* * *

Разбудило меня щекочущее нос перо. Я некоторое время морщился, но спеша шевелиться и прерывать сон, потом пару раз попытался убрать перо от носа, но не нашёл его, чихнул, открыл глаза и увидел улыбающееся лицо царевича.

— Аха-ха! — захохотал он, сгибаясь и хлопая себя по коленям, обтянутым в тонкие «лосины» и торчащие из пузырящихся «шортов», привезённых русскими послами из Англии.

Царю дарить одежду было не принято, а царским детям — да, сколько угодно.

— Ты во что вырядился? Что за жабьи пузыри?

Царевич «надулся», улыбка превратилась в поджатые губы, касающиеся сморщенного носика.

— Ну тебя! Не дражнись! Мамка не отпускала к тебе на улицу, если я не одену.

— А отцу понравилось?

— Тятя не видел, он с англицким послом разговоры разговаривает.

— О! А который теперь час?

— Вечерню отстояли.

— О, мля! — выругался я. — Надо же! Заспал! Перина эта!

Царевич снова засмеялся.

— А говорил, спать не будешь.

— Находился тут по комнатам. Видел, какие хоромы?

— Видел. Пока тебя нашёл, чуть не заблудился. В перине-то тебя не видно.

Я с трудом выбрался из высокой постели. Ну, да, царевич со своего мелкого роста, мог меня и не разглядеть.

— Слушай, — воскликнул он. — Там книги какие-то чудные! Вроде на латыни писаны, но о чём написано не разумею. Пойдём посмотрим?

— Пошли, только отолью сначала, — сказал я.

В туалете царевич пронаблюдал, как я сделал нужное малое дело, как слил «это дело» ковшом воды, как набрал в ковш и налил воду в медный таз, как сполоснул в тазу ладони.

— Ты прямо, как мой батюшка. Тот тоже руки раз за разом моет. Даже после посольских грамот. Только таз у него стоит серебряный, и целовальник кувшином сливает на руки, а другой целовальник рушник подаёт, для вытирания.

— У меня целовальника нет. Да и не нужен он мне. Сделаю тут самолейку. Сама вода будет литься, когда захочу. Поможешь?

У царевича «вспыхнули» любопытством глаза.

— Помогу. А сейчас пошли к книгам, а?

Пройдя в зал, мы, став в центре, погукали в нём, прислушиваясь к эху, а я ни с того ни с сего вдруг вытянул чистым детским голосом:

— А-а-а-а-а-а-ве-е мари-и-и-и-ия! Гра-а-а-а-а-ация пле-е-ена!

— Ни хрена себе! — изумлённо выругался царевич. — Ты пуще нашего кремлёвского певчего тянешь. Спой ещё раз.

Я, удивляясь сам себе, ибо не пел от слова «ни разу», и слова-то только сейчас «вспомнил». Понимая, что внутренний «демон» подшутил надо мной, выставив перед царевичем, я поморщился, но решил, что хуже уже не будет. Да и самому стало интересно, что получится. Откашлявшись, я запел «Аве Мария» сначала и пропел.

— Ave Maria

Gratia plena

Maria, gratia plena

Maria, gratia plena

Ave, ave dominus

Dominus tecum

Benedicta tu in mulieribus

Et benedictus

Et benedictus fructus ventris

Ventris tuae, Jesus

Ave Maria[19]

Во мне звучал голос итальянского певца Лучано Повороти и я понимал, что это голос из будущего, и этот голос мне нравился. Подражая ему, я тянул и пытался добавить в голос вибрацию. Получилось у меня плохо, ноты «плавали», но царевич снова сказал, не раз слышанное от меня слово:

— Охренеть! Надо матушке показать! Споёшь для неё?

— Может не надо? — спросил я голосом безнадёги.

— Надо, Федя! Надо! — усмехнулся царевич, снова используя мою фразу из какого-то будущего «кино». Что такое «кино», я тогда не понимал.

Вспоминая сейчас те первые дни моего осознания себя человеком из другого времени, я понимаю, что вёл себя абсолютно неправильно. Надо было сидеть у отца «за пазухой» и тихо «расти над собой», набирая статус среди сверстников и сбивать свою команду. Но ведь это было так скучно, с моими, вдруг свалившимися на меня, знаниями и умениями.

Да и «демон» во мне вёл себя излишне «скромно». Ему не хотелось подавлять волю ребёнка, пугать меня и вмешиваться в исторический ход событий. А жаль. Может быть и не произошло того, что произошло довольно скоро. Однако, честно говоря, я не знал, как бы отреагировал мой ум, если бы я понял и «увидел», что ожидает дальше страну. Скорее всего моя психика не выдержала бы. Я стал бы просить царя Ивана Васильевича, никого не убивать и скорее всего бесследно сгинул бы в кремлёвских или Слободских казематах.

Тогда же я, готовый исполнить песню и царице, и царю, лишь пожал плечами, подумав, что нужно поучиться пению. Однако гармоническое и многоголосое пение, называемое «латинянским», было здешними попами запрещено и искать учителей нужно было у фрязинов, то есть — итальянцев, а лучше у венецианцев. Сделав себе зарубку на память: «попросить об этом деда, чтобы привёз венецианца из Кафы», я дёрнул царевича за рубаху.

— Пошли книги смотреть!

Книги и впрямь оказались странными. То что я принял за латынь, которую я знал не очень хорошо, но достаточно, чтобы читать в оригинале древние тексты, оказалось зашифрованной латинскими буквами писаниной. Шифр, скорее всего, был основан на замене одних букв другими, и книги можно было бы и прочитать, напрягши ум, но я благоразумно предложил Ивану отнести книги царю. Тот согласился, стал листать третью книгу и наткнулся на листок тончайшей бумаги с очень знакомым мне шрифтом, тоже напоминавшим латынь. Это был языком Шекспира.

Текст начинался странным словосочетанием: «Thou thinkest», то есть — «ты думаешь». Потом я вспомнил, что это грубая форма местоимения — «ты». Не «вы», а именно — «ты». Далее по тексту: «Ты думаешь, что спрятался от нас в крепости русского царя и мы не найдём тебя? Ты ошибся. Отдай нам свои записи, за которые мы заплатили тебе деньги, и живи спокойно. Иначе ты умрёшь».

Третья книга была исписана едва ли на половину. Я называю их книгами, потому, что рукописные листы были упакованы в переплёт из плотного картона обтянутого кожей. Конечно же, это были не книги, а скорее тетради или блокноты, для личных записей, но все такие вещи называли «книгами».

— Ты прочитал? — удивился царевич. — Я видел, что ты прочитал! О чём тут? Что это за язык?

— Это английский, — нехотя сказал я. — Они угрожали ему.

— Кому? — глаза царевича округлились.

— Фрязину, что тут обитал.

— Кто угрожал?

Я пожал плечами.

— Надо скорее сообщить о твоей находке царю. Но не надо показывать это другим. У убийц могут быть подручники среди наших. Можешь тихо и спокойно, не бежа, дойти до дворца и позвать сюда царя?

— Так он с английским послом… Я же говорил тебе.

— Да плюнь на него! — махнул я рукой.

— На кого? — удивился Иван.

— На посла. Прорвись к царю и на ухо скажи ему, что я зову. Может это пригодиться ему при переговорах.

— Тятя заругает, — покачал головой царевич.

— Вали всё на меня, — скривился я и вздохнул.

Знал бы я, сколько за тем свалится на меня бед. Не надо было торопиться, но меня вдруг что-то толкало на поступки. Теперь я понимаю, что «что-то» это был сидящий во мне «демон», но тогда мне казалось, что это я сам принимал решения.

Иван сначала вышел, а потом всё-таки побежал во дворец, забыв про мои наставления. Увидев его «сверкающие» подошвы и бегущих за ним охранников с бердышами, я едва не плюнул на пол, но, под взглядами стоящих на крыльце других охранников, сдержался.

Как рассказывал потом Иван, впускать его в царскую посольскую палату не хотели. На входе дьяки и бояре просто встали стеной, через которую малолетний царевич не смог протиснуться физически. Тогда Иван разорался так, что царь был вынужден обратить на этот шум внимание и царевича впустили.

— Чего тебе неймётся? — спросил грубо отец.

Тот подбежал к царю ближе, забрался на возвышение на котором стоял трон и заставил царя склонить к нему ухо. Выслушав сына, царь подозвал дьяка и сказал прекратить «аудиенцию». Английского посла выставили. Только переоблачившись в обиходные одежды, а это долгая история, царь выдвинулся ко мне.

— Что случилось, Фёдор? — спросил Иван Васильевич. — Что ты нашёл? Что за книги?

Я покосился на царевича и показал ему кулак.

— Не я нашёл, государь, а царевич. Вот в этой книге лежит интересный листок, где написано следующее…

Я прочитал написанное, царь нахмурился. Взял книгу пролистнул.

— Чудная латыница. Тайнопись?

— Похоже, об этих записях и пишут в записке.

— Английские буквицы, — задумчиво проговорил царь. — Ты и на английском читаешь?

— А я не говорил разве?

— Да, вроде, говорил. И почерк какой-то знакомый. Надо поднять их записки и сравнить. Если сойдётся, беда-а-а. Ричард Ченслер писал, потом этот, как его… А, бес с ним! А! Энтони Дженкинсон! Посол то новый! Рубить головы сейчас, Федюня, совсем не с руки. Вот ты задал мне, Фёдор, задачку! Посложнее, чем про стрелецкие деньги. И что тебя в эти книги потянуло заглянуть?

— А в чём дело, государь? Можешь объяснить, почему им головы нельзя рубить?

Царь усмехнулся.

— Сие есть тайна великая. Ну, да ладно! Заманили мы англичан в Архангельск картой ложной, по которой вроде, как путь в Индию можно найти. Ещё при отце моём царе Василии, послы показывали сию карту в Ватикане. В семь тысяч тридцать первом году посол Дмитрий Герасимов, продемонстрировал карту прохода в Индию и Китай по северному морскому пути и далее речными дорогами через Обь и Иртыш. Потом сию обманку он показывал немецким купцам в Аугсбурге. Там он встретился с известным исследователем морских дорог Себастьяном Каботом. Тогда не случилось заманить к нам германских торговцев, да и не надеялся отец на это. Заманивали англичан. У тех везде свои шпигуны, даже в Ватикане, вот они и клюнули на нашу карту.

В семь тысяч пятьдесят седьмом году Каботу получилось соблазнить в Лондоне купцов. Он основал вместе с ними Торговую компанию, а в 59 году в Архангельск приплыл Ченслер. Путь в Индию он, конечно не нашёл, зато нашёл кому продавать свои товары. Вот с тех пор и торгуем. Они, конечно, шпионят, с нашими врагами сговариваются, но, главное, что они нам медь, железо, свинец возят, сабли, сбрую.

— Тебя травят, — вставил я.

Царь нахмурился. Торговля с Англией — дорогого стоит, Федюня. — Даже ежели я помру от их яда, торговать с Англией не перестану.

— Так и не надо. Зачем рвать торговые отношения. Просто, думается мне, что и им такие условия, какие предоставил им ты, никто не даст.

— А какие я им дал условия? — спросил царь и хитро посмотрел на меня.

— Свободные. Без пошлинные. Так ведь?

— Так, да не так. Без пошлины только ежели оптом торговать, через казну и в долг. А ежели на торжище, то с пошлиной.

— Вы, кстати, им в долг не давайте. Англия далеко… Товар уедет, не найдёте правды.

Царь прищурил один глаз.

— Речи твои зело разумны, Фёдор. А то, что я рассказал, понятно ли? Не утомил?

— Нет, государь. Очень интересно и полезно.

— И что же ты понял? — хмыкнул Иван Васильевич.

— Что понял? Понял, что царь Василий с помощью послов своих заманил в Архангельск английских купцов, которые хотели найти сторонний путь в Индию и Китай, чтобы возить оттуда шёлк и пряности.

— Про пряности и шёлк я ничего не говорил, — улыбнулся царь.

— А мне и не надо, — улыбнулся и я. — Сам догадаюсь.

— Эх ты, догада.

Царь снова растрепал мою шевелюру.

— Спасибо, что книги нашли и записку. Проведём дознание. А губному судье голову откручу, что обыск здесь не учинили.

— Только сейчас, не присылай их сюда, государь. Я сам тут всё перерою. Но ежели клад найду, а он тут точно есть, клад останется мой, ладно?

— Ладно-ладно. Ищи сам. Но все записки и книги, ежели найдёшь, то моё, договорились?

— Договорились, государь.

— А он ещё и поёт лучше нашего певчего, — вставил, уставший нас слушать, царевич.

— Вот паразит малолетний, — подумал я.

Однако царь махнул на слова сына рукой.

— Не понесу книги. Пусть тут полежат. Когда стемнеет, пришлю твоего дядьку Василия.

— Ты знаешь, государь, в таком деле не доверял бы я никому.

Царь хмыкнул.

— А как тогда?

— Я всё одно за своими вещами во дворец пойду. Вот в мешки книги и положу.

— Гляди, смеркается уже. Заспал сегодня вечернюю службу? — усмехнулся царь.

— Заспал, — вздохнул я.

— Не суди, судим не будешь, — нравоучительным тоном произнёс Иван Васильевич и перекрестился. Пошли Ванятка, мамка нас заругает.

Я почесал затылок и решился.

— Может ты погодил бы? Ещё разговор есть.

Иван Васильевич вскинул брови и толкнул зевающего царевича к выходу.

— Беги в мамкины палаты, сынок.

— До завтра, Иван Иванович, — сказал я.

— До завтра Федюня, — попрощался царевич и выбежал из моих хором.

— Потом поучу его, по отчеству ко тебе обращаться, — сморщился царь.

— Надо ли? — дёрнул плечами я. — От лукавого это. На людях — да, а между собой…

Царь почесал в бороде.

— Может в баню пойдём? — спросил он. — Что-то употел в одеждах парчёвых…

— Книги сначала надо перенести к тебе. Завтра давай?

Теперь пожал плечами царь.

— Давай завтра…

Он ждал, когда я сам начну и это меня порадовало. Царь начинал мне доверять.

— С этим Ченслером случилась у меня следующая оказия. Бежал я от тебя порты переодевать. Испужал ты меня, было дело, и натолкнулся на поезд посольский. А на против ворот дедовых остановился возок и кто-то выкинул из него записку и сказал «отнеси деду». Я схватил её отнёс домой переодел порты и вернулся в разрядный приказ.

— А записка? — хищно осклабившись спросил царь.

— На постель свою бросил, когда переодевался, и забыл, там и оставил.

— Это когда ты дьяка за руку поймал, с мытьём имён?

— Ага. И деду про ту записку рассказал. Он как вскинется, да как побежит в усадьбу. Мне чуть руку не оторвал. Прибежали он схватил пакет, за кинжал и на меня. Едва не зарезал. Да упал я без сознания и об пол головой бахнулся.

— Вот же ж стервец. Неподкупная блядь! — выругался царь.

— Извини, государь. Запугал он меня тогда. И взял с меня слово такие записки и впредь носить и назвал имя Ченслера. Тогда-то я Ченслера не знал. Я затребовал аж четыре рубля в год и встречу с англичанином. Думал, разведаю, и тебе расскажу. А потом уехал сюда и встретил Ченслера тут. Он хотел со мной поговорить, но я, увидев его, стражникам поручил никого до меня не допускать. Потом он уехал. Вот так. Извини, что сразу не сказал.

Царь снова потрепал мне волосы.

— Что ж они ему так нравятся? — подумал я. — До лысины так и сотрёт.

— Ништо-ништо, Фёдюня. Знаю я, что Ченслер крутит с моими ворогами, но чтобы дед твой…

— Ты убьёшь его? — спросил я сдавленным голосом.

— Не сейчас, не сейчас, — задумчиво произнёс царь. — Он мне пока ещё нужен. Приглядим за ним. Спасибо тебе, Фёдор.

Царь ушёл, а я ещё долго сидел на стуле в трапезной убитого фрязина и думал, куда меня несёт по течению реки под названием «жизнь».

Только когда солнце на половину спряталось за стену кремля, я подхватил мешки, в которых лежали перины, сложил в них книги и вышел из своих хором. Оставив одного охранника у запертой на замок двери, я в сопровождении другого, отправился во дворец. Там, передав книги Ивану Васильевичу, я забрал свой тюфяк и подушку, сложив их в мешок, личные вещи и шагая уже по темноте, вернулся в свой новый «дом».

Глава 16

Иван Васильевич приняв книги, раскрыл ту, что была не дописана и имела меж листов записку. Пробежав взглядом тайнопись, он хмыкнул и позвал толмача Ивашку, ожидавшего его зова вот уже почти час.

— Вот, Ивашка, тебе тайнопись, которую надо прочитать. Это писал тот фрязин, что варил здесь ямчуга. В Слободе он жил более года, а всего он у нас чуть не два года. Из этого и исходи. Наверное, тут должны часто поминаться Строгановы. Ну, да сам думай. Быстро прочтёшь, получишь пять рублей.

— Прочту, великий государь! Сколько уже прочёл?!

Он всмотрелся в первую страницу тайнописи.

— Да, вот твоё имя: «Иван Васильевич» и титул: «Цесар». Они все так тебя зовут, фрязины.

Он ткнул пальцем.

— Вот три буквицы «и», вот две «е», вот три буквицы «а».

— Поторопился я на счёт пяти рублей, — рассмеялся царь. — Может не давать?

— Как знаешь, государь, только что-то слепнуть я стал в последнее время.

— Я тебя так ослепну, что Москву отсюда увидишь, — показал Ивашке кулак Иван Васильевич. — Одну книгу бери и ступай. Будет тебе пять рублей, ежели к завтрашней вечернему благовесту тайнопись разгадаешь.

— Разгадать разгадаю, но книгу не перепишу. Пишу я медленно, государь.

— Ступай, не зли меня. Позови постельничего!

Толмач, пятясь, вышел и вскоре в зал зашёл постельничий со служками. Царя провели в спальню, умыли, переодели и спать уложили.

— Лампаду не задувай, — приказал Иван Васильевич постельничему. — На полунощницу встану. Пусть разбудят если било не усышу.

Все ушли, Царь полулежал на подушках, пытаясь заснуть, думал о сегодняшних делах: о вертлявом, как червяк английском после, и его посланнице королеве Елизавете, от которой ничего, кроме обещаний «дружить домами» он до сих пор так и не получил. А ему, помимо оружия, ох как нужна была военная помощь. Ход войны в Ливонии ему не нравился. Не нравилось то, что рыцарям начали помогать свеи. Пока оружием и пороховым зельем с ядрами, но наблюдатели у трона короля Эрика передают о его сношении с Литовским Сигизмундом и польским Сигизмундом. Даже не сам ход войны, при всех его победах, настораживал, а возможный сговор правителей Балтии против его Руси. Военная помощь Англии ему бы не помешала.

В рассказе о заманивании англичан в Архангельск этому малолетнему Захарьину Иван Васильевич слегка покривил душой. Не в его годы приплыли первые английские купцы, в ещё в годы царя Василия. В семь тысяч тридцать четвёртом прибыли первые корабли. И ходили до пятьдесят девятого года регулярно, снабжая и металлами, и людьми. Просто тогда, в пятьдесят девятом Сильвестр ему подсказал, что хорошо бы заручиться не только торговлей, а и военной поддержкой, а для этого неплохо было бы жениться на королеве Англии. С тех пор и «села» английская Королева ему «на шею». С королём Эдуардом, они почти не переписывались, ибо общих дел, кроме торговли, не имелось. А Елизавета сама начала переписку, обещая намёками на военное сотрудничество и свою «свободу» в выборе жениха, если её купцы будут иметь преференции. Ну, он и повёлся…

— Тьфу! — царь даже сплюнул, когда вспомнил, как он распустил слюни в предвкушении военного союза, а возможно и женитьбы.

Царь покраснел и поморщился, вспомнив, как он, по совету Сильвестра, готовился развестись со своей женой Анастасией после смерти первенца Дмитрия. Но, слава Богу, Анастасия снова поняла, что понесла уже через два месяца после трагедии. Однако позорное письмо с предложением своих руки и сердца он тогда в Англию отправил. А сейчас это письмо Елизавета не возвращает и грозится предъявить миру.

— Сука! — выругался царь. — Портовая шлюха!

О позоре, кроме него и англичан, знали Адашев и Сильвестр. Адашев был не так опасен, как этот хитро выделанный поп. Сильвестр же мог торговаться и продавать.

В Новгороде многие купцы знали священника Сильвестра, который вел обширную торговлю рукоделием, изделиями из серебра, книжным и иконным товаром, брал крупные подряды на поставку строительного материала, кузнечного и плотницкого дела. Среди его деловых партнеров было немало иноземных «гостей».

Годы спустя, вспоминая свою двадцатилетнюю коммерческую деятельность в Новгороде, Сильвестр рассказывал молодому царю: «…Сам у кого што купливал ино ему от мене милая розласка без волокиды платежь да еще хлеб да соль сверх ино дружба в век ино всегда мимо мене непродаст и худого товару не дасть и у всего не доимет а кому што продавывал все в любовь а не в оман не полюбит хто моего товару и аз назад возму а денги отдам а о купли и о продажи ни с кем браньи тяжба не бывала ино добрые люди во всем верили и зде и иноземцы никому ни в чем не сьлыгивано не манено ни пересрочено ни в рукодельи ни в торговли ни кабалы ни записи на себя ни в чем не давывал а ложь никому ни в чем не бывала а видел еси сам какие великие сплетъки со многими людьми были да все дал Бог без вражды коньчалося».

Царь снова сплюнул вдруг погорковевшую от желчи слюну.

— Проклятый поп. Сдохнешь в монастыре!

Когда он в семь тысяч сорок седьмом освободил мать своего двоюродного брата Владимира Старицкого Ефросинью, и та набрала себе английских рукодельниц, Поп Сильвестр стал поставлять в мастерские княгини «рукодельный товар»: бархаты и камки, шелковые нитки и золотую тесьму для изготовления церковных плащаниц, «воздухов» и покровов. Товар он закупал у английских купцов, которые привозили в Архангельск для продажи шелковые ткани и фурнитуру, попавшие под действие английского закона, ограничивающего ношение дорогостоящей одежды и скупленные в Лондоне за бесценок.

Старицкие не забыли о Сильвестре. В семь тысяч пятьдесят втором году поп Сильвестр переехал в столицу, где по их протекции получил место священника в кремлевском Благовещенском соборе. При этом его связи с иноземными купцами, поставлявшими английские ткани, шелковые нитки и металлическую фурнитуру, сыграли немаловажную роль. Юная царица Анастасия Романова тоже основала собственную шитейную мастерскую.

— Вот через эти тряпки они её и травили, — сам себе тихо сказал царь и заплакал, понимая, что пророчества Сильвестра о Божьей каре основывались не на предвидении, а на знании.

С гибелью царского первенца тоже не всё было понятно. Кормилица, не удержавшая младенца, отчего-то умерла ещё до попадания в руки палача. Её нашли к вечеру в возке мёртвой с пеной на губах.

Иван Васильевич вздохнул. Прокричали первые петухи и он, поняв, что не уснёт, поднялся с постели и подошёл к образам.

— Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй меня, — стал он снова и снова повторять «христову молитву».

* * *

Я царских тревог не испытывал, потому что тогда многого не знал, а потому спал, не смотря на то, что выспался днём, крепко и спокойно, но проснулся из-за этого гораздо раньше утреннего благовеста. Теперь у меня был свой спортивный зал, где можно было и побегать, и попрыгать, и помахать руками и ногами. Что я с удовольствием и сделал, не опасаясь дурных взглядов.

Моё тело крепло не по дням, а по часам, ибо я не ограничивался утренними тренировками. И в течении дня я то крутил колесо, то приседал и шёл «гусиным шагом», то отжимался на руках разными способами, то прыгал на скакалке и без неё, то позволял себе пробежаться с ускорением. Я был мальчишка, а мальчишкам было дозволено всё. Даже лазание по колодцам. Но о колодце потом. В моих тренировках, а охранники их называли «игрища», мне помогал царевич.

«Игрались» мы у центрального входа во дворец. Другого места в Слободе я так и не нашёл. Место было не плохое. Мимо парадного крыльца никто не ходил, и потому никто не мешал, особенно если расставить по периметру стрельцов. Площадь была посыпана песком, а это значит, что можно было не только кувыркаться и прыгать в длину и в высоту, но и бороться. Чем мы и занимались с царевичем целую неделю.

Он понял принципы ударов локтями и коленями и постепенно вникал в принципы перемещения качанием маятника. Сам я не задумывался, откуда я это всё знаю и умею. Я знал, что этим занимаюсь едва начал ходить. Отец забавлялся, когда я начинал, как он говорил, «танцевать медведем». Он даже просил меня: «Федюня, потанцуй, как медведь!» и начинал хлопать в ладоши.

Я не задумываясь, для чего нужны эти движения, просто «танцевал» переваливаясь с ноги на ногу, приседая, вскидывая ноги и похлопывая себя по ним руками. Получалось действительно что-то похожее на казачьи танцы, виденные мной на ярмарках, но потом я понял, что это сосем не танцы. Когда стал побеждать в драках более взрослых соперников, толкая их руками, пиная ногами и ловко уворачиваясь и закрываясь руками от их зуботычин.

К восьми годам «воинские пляски» мной были освоены надёжно и в преподавании их царевичу, я использовал методики объединенные в систему. Царевич сразу понял, что это не просто игрища, а серьёзная воинская наука, и отнёсся к нашим упражнениям по-взрослому. Тем более, что я повода и времени на «посмеяться» не давал. Занимаясь сам, я лишь допустил к тренировкам царевича, с условием: «не нравиться — иди гуляй».

Иван сразу понял, что у меня нет времени на ерунду и радовался даже такому времяпрепровождению, ибо сидеть с мамками во дворце ему осточертело. Тем более, что мы не только прыгали и кувыркались, но и сражались на мечах, играли в городки, привлекая в игру и сражения охранников. Занимаясь, я присматривался, где и какие «снаряды» можно установить, как и из чего их изготовить, и моё настроение всё улучшалось и улучшалось. В периметре восемьдесят метров можно много чего установить.

После прослушивания службы в Покровском соборе, примыкающем к царскому дворцу, и не всретив там Ивана Васильевича, я с чистым сердцем возвратился в свои «палаты» и принялся к поискам клада. О том, что клад в этом здании должен быть, мне подумалось, тогда, когда я увидел аккуратно сложенные вещи отравленного фрязина. Когда ищут деньги или проводят обыск, о порядке не заботятся. А порядок имел место. Не могли же деньги лежать на видном месте. А деньги у ямчужного мастера должны были быть не малые. Это я увидел на лице Ивана Васильевича, когда тот осознал мои слова про поиски клада. Он-то знал, сколько платил мастеру.

И мне казалось, что я знал, где может находиться клад.

Дело в том, что в подвале имелся колодец, он был не очень глубоким, всего около двух метров, и когда я вчера заглядывал в него в свете мерцающей и плохо освещающей масляной лампы, то мне показалось, что на его дне, что-то блеснуло. Огонёк свечи отразился и от поверхности воды, и от чего-то ещё, что лежало на глубине.

— Так блестят в лунном свете денежки, лежащие на дне фонтана, — тогда подумал я.

Подумал тогда, а в колодец полез сейчас.

Поставив на невысокий край сруба колодца две масляные лампы, я добился неплохого освещения. Навязав на верёвке узлы и опустив деревянное ведро в воду, я полез вниз. Стоя в ведре по колено в воде, я разглядел, что «что-то» было небольшим котелком, наполненным серебряными монетами. Казалось, клад лежал совсем рядом, но достать рукой я его не мог. Я крутился по колодцу, стукаясь о скользкие деревянные стены, стоя в ведре и держась левой рукой за верёвку.

В конце концов и сорвался в воду и оказалось, что дна под моими ногами нет. Даже нырнув с головой, я не смог достать дна ногами. Замёрзнув к тому времени основательно, я выбрался из колодца, уронив один из светильников на пол и едва не устроив пожар.

Я погрелся возле заранее растопленной печи, обошёл «лабораторию» в поисках чего-то чем можно зацепить котелок, но ничего не нашёл. Да и поразмыслив, пришёл к выводу, что тот, кто опускал клад на дно колодца, не стал бы создавать себе столько проблем. А значит должен быть какой-то другой способ подъёма богатств.

Снова заглянув в колодец и осветив сруб изнутри, я обнаружил, что скобы ближайшего к кладу угла несколько больше выступают, нежели другие и по ним вполне себе можно спуститься вниз. Больше того, на скобе, находящейся в воде, я заметил некое утолщение, которого нет на других скобах.

Спуститься вниз по скобам оказалось очень легко. Мои пальцы ног и рук цепко держались на квадратного профиля железяке толщиной около двух сантиметров, а погрузившись в воду по шею, я увидел на скобе бронзовый крючок от которого в воду уходила бронзовая цепочка.

Не снимая крючок со скобы я потянул цепочку и понял, что она вытягивается легко. Тогда я перекинул крючок на другую скобу. Я вылез наверх так и перевешивая крючок со скобы на скобу, а потом вытянул и сам котелок, весивший довольно тяжело для моих детских рук и спины.

Идея пристегнуть крючок на колодезный ворот и вытащить серебро с помощью простейшего подъёмного механизма мне пришла тогда, когда я едва не надорвал свою спину. Самое забавное было то, что котелок и сам бл сделан из бронзы и был закрыт бронзовой крышкой. А монетки мне привиделись от того, что крышка была покрыта пятнами тины. Той самой тины, которую я постеснялся собирать в лужах.

Крышка котелка имела небольшую ручку «грибком», через которую несколько раз была перекручена медная проволока, прижимающая крышку к верхней кромке котелка. С трудом раскрутив толстую медную проволоку, когда-то «отожжённую» и мягкую, а теперь снова восстановившую упругость и жёсткость, я наконец-то открыл котелок. Открыл и присвистнул.

Котелок был полон золотых монет. Взяв одну и вглядевшись я «узнал» «корабельник» царя Ивана Третьего, которые он раздавал, как мне подсказал мой «демон», как награды. Я настолько растерялся, что не стал «затыкать» свой внутренний голос и узнал от него, что почему-то в будущем таких монет не находят в больших количествах. И я вдруг понял, почему. Они в будущем так и лежат в этом колодце. Это я здесь их нашёл, а «там» их так и не нашли. Засыпали, наверное, колодец, и всё.

Наконец я запутался в своих и чужих мыслях и просто отключился, глядя на сверкающее в свете масляных лампад золото и слушая лекцию «демона» о времени царя Ивана Васильевича — деда нынешнего царя. Это было так интересно, что я даже задремал.

Отметив, что под внутренний «голос» можно хорошо засыпать, я оделся и задумался, куда перепрятать клад? Ничего не придумав, я прикрыл котелок пустым мешком из под поташи и оставил в «лаборатории». А сам закрыв дверь на замок, побежал во дворец.

Царь изволил отдыхать после утреннего разговления и мне пришлось около часа проторчать в своей бывшей спальне, наказав рындам доложить обо мне царю, как только подаст признаки бодрствования. Те уже знали, что государь меня жалует и принимает в любой час, а я его без особой надобности не тревожу, а потому к моей просьбе отнеслись с пониманием.

Примерно часа через полтора в мою дверь осторожно стукнули и я вышел. Дежуривший у дверей царя сын боярский Семён из моих дальних родственников Кошкиных-Яковлевых махнул мне рукой, подзывая.

— Проснулся государь. Позвал дьяка посольского. О тебе доложили. Сказал «зовите». Крут ты Фёдор Никитич!

Я махнул на него рукой и вошёл в спальню к царю.

— Чего у тебя снова? — спросил Иван Васильевич, улыбаясь. Он уже знал, что расшифровка тайнописи продвигается успешно, а от того встретил меня приветливо.

— Клад, что ли нашёл?

— Нашёл, — сказал я и раскрыл оба кулака.

Глава 17

Рот Ивана Васильевича удивлённо приоткрылся.

— Откуда это у ямчужного мастера такое богатство?

— Да, похоже, не его это клад, а того, кто в этих хоромах до него жил.

— Жили там много кто. После матушки, там твои сродственники Захарьины-Юрьевы обитали, пока не отстроили себе терема. Матушка старый дедов дворец сломала, начала строить этот, а жила в тех хоромах, пряталась, боялась, что отравят. Она, говорят, не любила высоких теремов и чужих людей во дворце. Да всё одно не убереглась.

Он покрутил монеты.

— Се наградные корабелы. Я по сию пору такими одариваю правых людей. Честь великая такой иметь, а ты, вона… Много в том кладе?

Я показал руками.

— Вот такой котелок.

— Много. Это, небось, тысяча штук. Даже у меня столько уже нет. Что будешь делать с богатством таким?

— В казну сдам, а ты дашь мне взамен серебра?

— Столько и серебра много. Пол Москвы купить можно. Зачем тебе столько серебра? Ограбят поди. Оставь в казне, и бери, когда потребуется.

Царь хитро смотрел на меня и улыбался. Я же посмотрел на царя серьёзно.

— Ты, государь, сначала дай серебро, чтобы я подержал его в руках, а потом я его верну в казну.

Царь хмыкнул и жестами обеих рук подозвав меня ближе, положил мне свои тяжёлые руки на плечи и посмотрел в глаза.

— Привыкаю я к тебе, Федюня. И привыкаю к чудесам, что вокруг тебя деються. Этот клад по праву мой, потому что найден в моих хоромах. Да и спрятан моей матушкой. Ты ладно сделал, что сказал о нём, ибо утаив, преступил бы закон. Ежели бы ты нашёл его в поле или бору, тогда, да. Он был бы твой. Нет такого закона клады не копать. Однако донесли бы на тебя и воеводы мои клад бы отобрали.

Царь рассмеялся.

— Зело радеют они о государевой казне.

Я «повесил нос».

— За честность твою награжу я тебя серебром. Не полным котелком, конечно же, трети тебе хватит. Тут… Рублей десять будет. Куда тебе больше? Жаль, мал ты, а то наградил бы и корабельником, что бы ты на груди носил.

Я несколько обиделся на то, что меня обделили в серебре, но услышав про «медаль на пузо», воспрянул духом.

— А ты грамоту напиши, что одариваешь меня и серебром и золотом. Я когда подрасту, в казне получу.

— Ладно, напишу грамоту. А теперь ступай с рындой и передай ему остальное золото. Семён! — крикнул царь.

Рында приоткрыл и заглянул в дверь.

— С ним пойдёшь, принесёшь, что он даст.

— Слушаю и повинуюсь, государь.

— Я с ним вернусь, — сказал я. — Мало ли…

Царь рассмеялся и потрепал меня по голове.

— Постричься, что ли на лысо? — подумал я. — А с другой стороны… Как тогда царь станет проявлять своё расположение? Похлопыванием меня по лысой голове? Не-не… Уж лучше так.

Мы с Семёном вернулись в подвал моего дома.

— Погоди немного, — попросил я, а сам прошёл вовнутрь.

Вытащив из печи медную проволоку, снятую с котелка, обдал её водой и снова завязал, закрепив крышку.

— Тяжёлый, — покачал головой Семён, взвешивая котелок в руке. — Что тут?

— Извини, Семён Яковлевич, не велено говорить.

— Ну, не ямчуга, же?

— Меньше знаешь, лучше спишь.

— Старый котелок, — задумчиво произнёс рында-сын боярский и вдруг, словно прозрел. — Неужто клад нашёл?

— Ага! Золото-бриллианты! — сказал я и хмыкнул. — Пошли уже, государь ждёт!

Государь от увиденного богатства не возбудился, а лишь ткнул в него пальцем и сказал:

— Считай!

И высыпал всё богатство на ковёр, с благостной улыбкой прислушиваясь к золотому перезвону, я принялся считать, выставляя монеты столбиками по десять. Всего в кладе оказалось три тысячи триста десять монет. Ещё раз пересчитав столбики, я хотел их ссыпать обратно, но Царь остановил меня.

— В том сундуке возьми бумагу вощёную и заверни так же, как и прочие лежат.

Я приоткрыл сундук и ахнул. Вот где настоящее золото и бриллианты! — подумал я.

В сундуке, разделённом на небольшие отделения, лежали «конфетные батончики», замотанные в вощёную бумагу. Рядом лежали обрамлённые в золото и серебро самоцветные каменья и «просто» золотые украшения.

— Ух, ты! — не выдержал я, и моя рука самопроизвольно потянулась к груде колец.

— Ха! — усмехнулся царь. — А я уж, грешным делом, подумал, что не интересуют тебя блага земные. Ан, нет, живой ты, Федюня, человече. Не юродивый.

— Извини, государь. По глазам больно ударило солнечное мерцание каменьев.

— Ха-ха! И какое сильнее всего?

— Вот это, государь, — показал я на маленький, как раз на мой указательный палец, перстенёк.

Царь покрутил из стороны в сторону головой и странно скривил лицо.

— Вот, ведь! Бывает же!

Он подумал, почесав бороду.

— Ладно, бери! Хотел сыну подарить, как подрастёт. Но, нет! Другой ему подарю! Может хоть у него судьба иная случиться! Бери!

Я не стал «ломаться», а цапнул золотой перстенёк с рубином и насадил его на палец. Бли-и-ин, как классно он засверкал в солнечных лучах!

— Ты про бумагу-то не забыл? — просил, усмехаясь государь. — Оберни корабельники-то. И сложи в сундук.

Я быстро освоил мастерство скрутки «батончиков» и переложил их в царские закрома.

— Котелок себе возьми, пригодиться.

— Можно я снова Семёна возьму? Хочу перенести свои вещи в «лабораторию».

— Как ты сказал? — удивился Иван Васильевич.

— Лаборатория. Ты ведь сам так называл. И ещё про какое-то стекло говорил…

— Вот ты слухач какой! И что ты про стекло слышал?

— Ничего, государь. Только, то, что привезли.

— Да-а-а, Федюня, — покрутил царь головой. — От тебя не спрятаться, не скрыться…

— Листья жёлтые, скажите, что вам сниться, — продолжил мысленно я и спросил. — Что за стекло? Там нет стекла.

— Стекла там нет. Оно у воеводы Данилы Романовича во дворе, в ящиках и соломе. Шары стекольные для бомб. Мастер, что тут был отравлен, придумал, а мы понаделали, привезли. Теперь вот в Москву надо везти к пороховщикам.

Я почесал голову.

— Мне бы серу, уголь и огнепроводный шнур… Я бы намешал порох и сделал бомбы.

— Да ну тебя, Федюня, — махнул на меня рукой царь. — Ты уже совсем себя возомнил!

Царь смотрел на меня скептически.

— Ты порох-то в глаза видел?

Я утвердительно кивнул головой.

— А делал?

Отрицательное вращение.

— Ну, вот! А собираешься! Знаешь сколько порохов разных? На пищали один, но пушки другой, на бомбы — третий. И на разные пушки — тоже разный.

Я пожал плечами.

— Как хочешь, государь. Но я знаю, как делать порох для бомб.

Царь долгое время разглядывал меня, как странную зверушку.

— Опять скажешь, грек показал?

— Не скажу. Ямчуг, сера, уголь.

— А пропорции?

— Воевода же знает, как мешать зелье для ружей и пушек?

— Ну, знает, — неохотно согласился царь.

— Ну, так вот. Пусть скажет. Просто в смесь для пушек надо добавить ямчуга.

Я пожал плечами.

— Найду пропорцию. Там подвал глубокий с каморами. В нём и буду пробовать взрывать. В кружках намешаю пороха и подожгу. Делов-то…

— Делов-то, — передразнил царь. — А как взорвёшься и завалит тебя?

— Одну камору укреплю…

— Нет. Не гоже так. Бомбы собирать — собирай, а испытывать будешь у реки за Слободой. Там обрыв. Вот с него и кидай бомбы. А то ещё взорвёшь нас всех. Тут храмы и терема возводят, а ты землю трясти начнёшь. Порушишь всё.

— Твоё слово, правое, государь. — склонил голову я. — Серу и уголь дашь?

Иван Васильевич развел руками.

— Бомб надо не десять и не сто… Хотя бы тысячу. Управишься ли?

— Помощников ежели дашь, тогда управлюсь!

Царь сокрушённо махнул рукой.

— Дам и серу, и помощников! Что с тобой сделаешь? У воеводы спросишь.

— Тогда я пошёл?

— Ступай уже!

И я ушёл. Взял в помощники рынду Семёна Яковлева и перенёс с его помощью мои пожитки, сыры и котлы с котелками. Три раза ходили. Бронзовый котелок вызвал у Семёна особое любопытство.

— Что ты в нём носишь туда-сюда?

— Сыр, — посмеялся я, открывая крышку.

— Ага, сыр! А сюда, что несли тяжёлое, словно свинец или золото.

— Ладно… Открою секрет, а то помрёшь ещё в муках. Серебро в нём было жидкое. Знаешь такое?

— Это которым золотят купола?

— И это тоже.

— Знаю, как не знать. И тута видел. Врата вон золотили по зиме…

— Ну, вот и весь секрет.

Пока управились с переносом вещей, позвали обедать. И все, кто не стоял на посту, направились в трапезную. Я там питался редко. Каждый, даже воевода, приходил со своей ложкой и миской.

Сначала выносили жареное: печень, мясо, рыбу, птицу и каши. Всего было много, а потому едоки не жадничали. После этого желающие могли похлебать щи, да мясные бульоны. Их приносили не сразу, чтобы оставались горячими. Я, если приходил питаться в общую столовую, то любил пробовать всего понемножку и так наедался, что еле доползал до постели. Но так было за прошедшую неделю всего два раза.

Когда я пришёл столоваться в первый раз, то предъявил выписку из разрядного приказа, за кем мне сидеть. Оказалось, что по ровней мне был только воевода Данила Романович. Я не понимаю, как это получилось, но знать, глянув на бумагу, даже ничего против не сказала, а просто передвинулись в сторону, освободив мне место возле воеводы. Сесть ниже ровни для меня было незазорно по малолетству, и я спорить не стал. О сем факте было вписано в дворовую столовую книгу: «… отрок боярин Фёдор Никитич…», и так далее.

Сегодня я не излишествовал, так как меня что-то сильно смущало. Какие-то мысли и видения, связанные с колодцем. Что именно, я вспомнить не мог, а потому мучался отсутствием аппетита.

Решив, что запланированное на сегодня я исполнил, я решил понежиться на перине. Уставшее и перенапрягшееся тело требовало к себе уважения. Поворочавшись и устроив тело с наибольшим комфортом, я быстро уснул, но отдохнуть не получилось. Меня замучили кошмары. Я ворочался в перине и потому взмок, как в парилке.

Проснувшись под вечерний благовест уставшим и раздражённым, я кое как оделся, доплёлся до храма и, встав рядом с воеводой, кое как выдержал службу. Храм был красив, но он меня уже не восхищал. Всматриваясь в отблески свечей на золотых окладах, мне вспомнились блики на золоте, и вдруг я «увидел» то за что на мгновение зацепился мой взгляд в колодце. Увидел, конечно же мысленно, но картинка была такой точной, что я вздрогнул и едва не вскрикнул.

Услышав последнее «Аминь!», я бросился вон из церкви, делая вид, что мне «приспичело», но уже на пол пути, я взял себя в руки и пошёл размереннее. В «лаборатории» я перво-наперво запер дверь на засов и закрыл все ставни, а их было довольно таки много. Кстати, тюфяк мы перенесли сюда и спать я в основном собирался здесь. В подвале по понятным пичинам было намного прохладнее, нежели на верху.

Несколько успокоив зуд нетерпения, я приблизился к колодцу и зажёг все свечи-лампады, которые имелись в «лаборатории». Раздевшись, я залез в колодец и спустился вниз, держась и опираясь на скобы. То, что я увидел, погрузившись по шею, заставило моё сердце затрепетать. В стене колодца на глубине около полутора метров, почти у самого дна, имелся горизонтальный лаз.

Колодезная муть уже улеглась и лаз в свете множества лапад был виден великолепно. Нырнув я пытался заглянуть в него, но уже в полуметре от проёма темнота поглощала всё.

Я представил, что где-то там в лазе должна быть воздушная полость и до неё можно было как-то доплыть. По другому быть не должно — подумал я. И я могу донырнуть, ведь я хорошо и плавал, и нырял. Мне нравилось нырять и в глубину, и на расстояние. Я убеждал себя, что мне надо нырнуть и что я смогу, но так и не убедил. Было жутко страшно, и я стал дрожать. Наверное о холода, убеждал я себя, но понимал, что дрожу я от страха. Выбравшись из колодца я долго растапливал печь, найдя не потухшие угольки, а потом долго сидел, засунув руки в топку вроде как греясь.

Спустившись ещё раз и нырнув подводу я ощупал руками проём. Он был узкий, чёрт побери. Вынырнув, я понял, что не смогу в нём грести руками, как это нужно при движении под водой. Тогда как? — задал я себе вопрос. — Как двигаться? Перебирая руками по скользким брёвнам туннеля? Это не серьёзно. Люди, сделавшие лаз, не могли быть дураками. Даже я бы не сделал так. А как? Как бы ты сделал?

Я вспомнил цепь и котелок, и подумал, что я бы сделал что-то похожее. Правильно! Верёвка! Там должна быть верёвка с узлами, а в конце туннеля воздушный мешок. Или не в конце? А вдруг не в конце, а посередине, а я проплыву этот мешок и… Тогда точно конец!

Правильно! Я бы сделал выход на верх на каком нибудь пятом узле, а дальше был бы тупик. Для слишком любопытных и нежданных гостей. Таких, как я! И что делать? Верёвка, скорее всего, идёт по дну, и как мне нащупать ещё один колодец. Точно! Там должен быть колодец! Колодец в какую-то комнату. Если бы там был туннель наружу, его бы уже давно бы нашли. Или нет?

Я прикинул направление подводного туннеля. Колодец находился почти в левом ближнем углу от входа. Вдоль дальней стены шла канализационная труба. Колодец шёл тоже в этом направлении, то есть в сторону канализации. Не может быть, чтобы он как-то соприкасался с ней или проходил ниже неё. А значит? Значит туннель не такой уж и длинный.

Наружная стена, я замерял шагами, двадцать девять метров. Значит туннель может быть длинной максимум двадцать пять метров. Тоже много, но не так уж. Я задерживая дыхание проплывал в озере метров тридцать. Но это, если плыть. С верёвкой должно было быть полегче.

Хорошо… Я прошёлся над предполагаемым туннелем. Тайная комната должна быть где-то здесь… Так-так-так… И что там в этой комнате? Ладно, что там мы узнаем потом, но как там дышать?

— Ха! — воскликнул я. — Вот оно для чего это неработающее поддувало на печке! А я думал, как прикрыть! Зачем оно?

Нагнувшись я крикнул в небольшое окошко:

— Ого!

Эхо имелось.

— Ну, слава Богу! Значит где-тот тут. Всего… Раз, два, три, четыре… Пятнадцать метров.

Я был горд собой. Я расправил плечи, и оглядел «лабораторию», но никто не был свидетелем триумфа моей логики. Вздохнув, я направился к колодцу, вытащил ведро с верёвкой отвязал его и растянул по линии туннеля. Продышавшись, я задержал дыхание и пошёл, перебирая узлы и представляя, что тяну своё тело под водой. Мне даже показалось, что я почувствовал сопротивление второй стихии. Двадцать секунд, надо считать…

Окрыленный, я спустился в колодец уже накачивая лёгкие кислородом. Не погружаясь глубоко, я подышал до того момента, что у меня от переизбытка кислорода закружилась голова. Тогда я оттолкнулся от скобы и, сделав «склёпку», ушёл в воду головой вниз.

Я сразу нащупал верёвку. Она начиналась примерно в полуметре от входа. Потянув её и почувствовав натяжение я потячнул своё тело вперёд и стал считат секунды: раз, два, три, четыре… Двадцать сказал сам себе я и пощупал скользкий потолок туннеля. Хрен! Колодца нет! Сердце заколотилось как сумасшедшее, поглощая живительную смесь воздуха.

Мля! — заорал я мысленно и схватился за верёвку, снова потянул себя вперёд, но уже одной рукой, левой постоянно ощупывая потолок, умоляя всех богов на свете, чтобы рука провалилась в пустоту. Хрен! Колодца не было! Я попытался развернуться и понял, что сделать этого не смогу. Лёгкие начали конвульсивно расширяться, требуя кислорода.

Я задёргался и снова продвинулся ещё немного вперёд. Отпустив верёвку я стукнулся головой о потолок туннеля и понял что это конец. Конец, мля, туннеля! Как я развернулся в противоположную сторону и как я выбрался в свой колодец я не понимал. Перед глазами плыли радужные круги, сквозь пелену и туман виднелись язычки масляных светильников. Держась за скобы я глотал воздух, а мне казалось, что я вишу над бесконечной бездной.

Из колодца я выбрался с трудом. Мышцы ныли, суставы ломило. Добравшись до тюфяка на карачках, я упал на него лицом вниз и «отключился».

Меня разбудили крики петухов. Поднявшись и приоткрыв ставни я увидел знакомое с детства созвездие Малой Медведицы, опустившей свою морду вниз. Выше неё горели звёзды Дракона и Большой Медведицы.

— Чуть за полночь, — понял я. — Вся ночь впереди! Надейся и жди!

Тело отдохнуло и было готово к подвигам. Мне было стыдно за своё бахвальство, едва не приведшее меня к гибели.

— Ихтиандр, мать его! — сказал я, крутя головой и изумляясь своей тупости.

Ну и ладно! Зато я сейчас знал возможности своего организма и мог под водой не особо торопиться. Даже если там нет колодца, я смогу вернуться назад. Надо, кстати, потренироваться, в разворотах. Всё равно с открытыми глазами плыть бессмысленно. Во-первых ни черта в темноте не видно, а во-вторых вода там такая взбаламученная, что и с лампами дневного света, вряд ли что в ней разглядишь. Хотя свет в начале тоннеля я, кажется, разглядел на обратном пути. Или это был не тот свет, а этот? Или наоборот? Тот?

— Тьфу на тебя, сказал я сам себе. Этот свет, тот свет… Что за разговорчики?

Я дышал и пытался успокоиться. В общем-то я ещё не проснулся, и сердце моё всё ещё билось в темпе сна. И я нырнул… Подтягивая себя одной рукой и щупая потолок туннеля я насчитал не двадцать, а пятнадцать секунд, когда моя левая рука провалилась в пустоту. Вслед за ней поплыл и я, вынырнув где-то в кромешной темноте.

Глава 18

Сруб этого колодца мне показался чуть меньше по ширине, чем основной. Бултыхая ногами, я облапал его скользкие стенки в поисках скоб или верёвки. Скобы нашлись и вскоре я благополучно выбрался наверх. Было очень темно. Со стенок колодца и меня капала вода и звуки капели отражались от стен эхом замкнутого пространства. Осторожно сел на колодезный сруб. Казалось, что сижу на очень большой высоте. Плюнул скопившуюся во рту воду, но её падения на пол не расслышал. Лёг на живот и, держась левой рукой за скобу, попытался правой рукой достать пол. Достал и облегчённо выдохнул. Пол, судя по поверхности — каменный, находился совсем рядом. Наверное в метре от края сруба.

Встав на пол, я пошёл, придерживаясь за колодец правой рукой, вокруг и тут же наткнулся на какой-то предмет, не сильно ударившись о него босой ногой. Это оказался окованный металлическими полосами сундук. Замка на его душках не было, я поднял его крышку и с опаской опустил в него сначала левую, а потом и правую руки. Мне сразу же представился разделённый на много отсеков сундук с сокровищами, стоящий в спальне Ивана Васильевича. В этом сундуке тоже имелось несколько, разделённых перегородками отделений, но драгоценностей в них я не нащупал.

Зато нащупал какие-то тряпки, которым обрадовался больше чем золоту, ибо я сильно продрог и трясся, как мокрый щенок. Тряпки на самом деле оказались какой-то верхней одеждой и я с удовольствием накинул это нечто на себя. Сразу стало намного комфортнее и спокойнее. Тело почти сразу перестало трястись, потеплело и на душе.

Мои руки, пошарив в сундуке, нашли в одном из отделений то, чего я жаждал здесь найти больше всего. Огниво, лампада и металлическая, на ощупь коробочка с фитилём, лежали вместе, заботливо прикрытые деревянной крышкой. Этот набор для добывания огня имелся в любом доме и был знаком мне с младенчества. Несколько раз шаркнув кремнем по кресалу, чтобы разогнать темноту, я увидел что помещение было довольно таки объёмным. Снопы искр не смогли дать мне полного представления о нём, но и от того, что я увидел, сердце затрепетало. Поболтав медную масляную лампу, чтобы масло смочило сухой фитиль, я, не боясь замочить трут, ибо руки были уже сухими, достал его из коробочки и с одного удара кремня запалил. Загорелась, дымя и коптя, лампа. Подняв её за ручку над собой, я осмотрел и обошёл помещение.

Четыре деревянных, судя по структуре — дубовых, столба подпирали две такие же дубовые, потрескавшиеся от старости, балки, держащие потолочные деревянные перекрытия в виде досок. Стены, выложенные тёсаным, на вид очень древним, камнем, на удивление были сухими. Дышалось легко, но дыхание спирало волнение. У стен стояли сундуки. Замков на сундуках не имелось и это ещё больше вызывало волнение.

Мне показалось, что пламя лампы дрогнуло от ветра. Глянув в противоположную движению пламени сторону, мне показалось, что в стене чуть выше уровня пола имеется совсем небольшое оконце. Так и было. И в оконце виднелся некий проблеск. Сопоставив направление, я догадался, что там может находиться «главный» колодец на котором продолжали гореть масляные лампы. Именно их свет и пробивался сквозь отверстие вместе с прохладным ветерком. Из отверстия дуло прилично, и я почему-то развеселился, вспомнив анекдот про «Штирлица».

Отверстие словно связало меня с реальным миром и миром будущего, где я был взрослым, много знал и ничего не боялся. У меня вырисовалась объёмная картина помещений «моего» дома и мне сразу стало легче дышать. А до этого момента мне казалось, что на меня давили и стены, и потолок, и даже каменный пол.

Весело насвистывая «тореадор смелее в бой», я обошёл сундуки, насчитав их двадцать три, и наконец-то один вскрыл, подняв крышку и со странным спокойствием убедившись в своих предположениях. Да, там было золото и серебро в монетах и слитках, драгоценные украшения, одежда и оружие. Два больших сундука хранили в себе кинжалы и мечи, четыре сундука — кольчуги, шлемы и другие доспехи. В подземелье хранился полный набор казённой рухляди. И, причём, очень солидный набор. Мне было с чем сравнить!

Я сидел на срубе колодца, и смотрел на раскрытые сундуки, скептически оценивая свои возможности по реализации этих богатств и использовании вещей в них хранящихся. Но мне совсем не хотелось эти богатства кому-то отдавать. Даже царю. Мне сильно не понравилось, как Иван Васильевич распорядился найденным мной кладом. По мне, так равное по объёму золота количество серебра было бы соразмерным вознаграждением. Что мне эти десять рублей. Тем более, что никто не мерил, сколько в котелок вошло бы копеек. Может и больше?

— Вот так и зарождается личная неприязнь, — пробубнил я и подумал, что хорошо, что я клад нашёл, а то бы «кушать не мог» из-за обиды.

Я подошёл к сундуку с копейками, встал на колени, и проник в кучу ладонями.

— Моя прелесть, — проговорил я, позванивая скатывающимися с пальцев кругляшами. — Моя прелесть…

И таких сундуков с серебряными монетами, выпущенными ещё Еленой Глинской, в этом хранилище было пять. Два сундука были наполнены золотыми монетами, восемь — золотыми и серебряными слитками.

— В принципе, — подумал я, — мне бы на жизнь хватило. Но как хотя бы часть отсюда вынести? Плыть с мешком золота по туннелю? Ха-ха! Два раза. Можно, конечно верёвкой вытащить, но… Как сюда эти сундуки втащили?

Озадачившись вопросом, я взял лампу и стал по новой обходить помещение. В периметре я насчитал шестьдесят шагов, то есть тридцать метров. Обход ничего не дал. Вспомнив созданную моим «демоном» объёмную схему сооружения, я вдруг подумал, что левая ближайшая к колодцу стена, может соприкасаться с камерами подвала. При более внимательном ощупывании стыка пола и стены мне удалось найти неглубокие бороздки, по которым катались медные колёса, и два бронзовых костыля, держащие дверь.

Теперь я понял, как в кладовую попадала Елена Глинская. Представить её, проплывающую под водой туннель было не реально. Я даже рассмеялся от такой мысли.

— Конечно, — подумал я. — она просто входила. А кто-то другой нырял. Как «Косой» в прорубь за шлемом.

Осмотрев стену-дверь, я увидел в ней два бронзовых кольца, которые раньше отнёс к тюремно-пыточным функциям помещения и, предварительно вынув костыли, потянул за них. Кусок стены толщиной с полметра, шириной и высотой в мой рост, выехал вперёд и остановился почти посередине помещения, освободим достаточный проход, чтобы не только пройти государственной особе, но и внести-вынести сундуки. Со стороны подвала проём открывшегося мне прохода сужался выступами, на которые опиралась «дверь» при закрытии.

— Кого же Елена Глинская заставляла нырять в колодец? — подумал я, усмехаясь и.

У меня родилась мысль сделать какой-нибудь затвор снаружи, а потом я одёрнул себя:

— Зачем суетиться?

Ведь выносить клад из дома я пока не собирался. И тех денег, что есть у меня уже и тех, что получу ещё из казны, при нормальной жизни и питании за царский счёт, мне хватит на долго.

— И что мне с ним делать? — задал я себе вопрос и сразу же ответил. — А ничего! Пусть всё идёт так, как как шло. Забудь про сокровища!

«Дверь» затворилась легко, но не без усилий. На открывание, вероятно, колёса скатывались под уклон. Однако дверь встала плотно и ровно. Клинья тоже вошли в конические бронзовые втулки плотно.

Активно задышав, накачиваясь кислородом, я спустился в колодец и прикинув направление, чтобы не попасть в тупик, нырнул и быстро выплыл в другом колодце. Меня больше чем всё остальное заботил вход в подводный туннель. Что же он так виден-то, — подумал я. Это не правильно. А колодцы чистить кто возьмётся? Хотя… Кому тут чистить? Вода, кстати, очень чистая в колодце и не сильно зацвёвшая. Может из-за серебра? Может и серебро там лежит не корысти ради, а обеззараживания воды для? Ага!

Однако вход в туннель надо как-то и чем-то закрыть. Чем-то органичным.

Я посмотрел в глубину взбаламученной мной воды, и глубину не увидел. Ну и хрен с ней. Простоял открытым туннель тридцать лет, простоит и дольше, думалось мне во время вылезания из колодца.

За восточным окном розовела заря. Досыпать было поздно, зарядку в виде ногодрыжества делать не хотелось. Выйдя из подвала и делая вид, что зеваю и потягиваюсь, я пожелал стрельцам доброго дня и вошёл домой через парадное крыльцо.

В центре моего спортивного зала между четырёх колонн лежал огромный персидский ковёр, на котором я выполнял «нижние формы» разминки и тренировки. В центре ковра лежала небольшая подушка для положения «дзен» при медитации. Вот на неё моя голова и прилегла, распрямляя измученную нырянием спину в позе «шавасана[20]»… Тут же пропели петухи и начали бить утренние, сначала деревянные била, а потом и бронзовые благовесты.

Тело ломило. Вставать не просто не хотелось, а не моглось, но пришлось. Кое как омыл себя водой и направил ноги в храм, хотя глаза ещё, честно говоря, не раскрыл.

— Царь-государь сказал, чтобы серу тебе и угля отмерил для тысячи пушечных зарядов, — тихо сказал воевода Данила Романович после первого же «аминь». — Это много.

В храме, примыкающему к царскому дворцу, во время службы по утрам проходили «производственные» совещания. Редко кто, даже государь, спокойно стоял и молился. Все переговаривались и даже перемещались по храму, переходя от группы к группе. Мне раньше не было никакого до них дела, так я и молился, а сегодня и меня царедворцы втянули в обсуждение производственного процесса.

— Не для пушечных зарядов, а для бомб стеклянных, — сказал я устало и осеняя себя крестным знаменем. — Бомбы сначала перенеси ко мне к дверям «лаборатории», Данила Романович. А угля и серы немного пока. Бомб на двадцать. И фитиля сажени три. Мне поколдовать надо немного с запальными фитилями для бомб.

Меня тошнило от бессонной ночи и от мысли, что зря вызвался снарядить бомбы. Но с другой стороны, взятие Полоцка и для меня было важной исторической вехой. А вдруг не возьмут без бомб? «Демон» пока я спал успел рассказать, что при взятии Полоцка в шестьдесят третьем году использовались именно стеклянные бомбы. Тогда история может пойти по другому пути. А может и лучше бы было если бы не взяли? Тогда может быть и не пошли бы дальше в Литву? Ведь потеряли же кучу народа в этой войне! Да и средств… А в итоге потеряли и Литву, и Полоцк, и Нарву с Ивангородом и Усть-Лугой.

Сегодня утром, когда меня на пару часов выключила усталость, демон рассказал мне про события, предшествующие походу на Полоцк и триумфальном возвращении царя в Москву после победы. Боязнь к «демону» прошла и мне даже было приятно ощущать поддержку «старшего» товарища, посоветовавшего успокоиться и делать то, на что «подписался». Умение собирать бомбы и возможность оставить у себя с десяток, может ведь и пригодиться в будущем, сказал он.

А тысяча, не тысяча… Главное — наделать правильной пороховой смеси и замедлительных шнуров для огнепроводных трубок.

— Поколдовать с фитилями? — удивился воевода и оглянулся вокруг. — Ты бы осторожнее с колдовством.

— Да, это я так, — я скривился. — Селитрой пропитывать буду. Состав надо подобрать. Чем не колдовство?

— А-а-а…

Данила Романович перекрестился.

— Ну так не болтай боталом. А то про тебя уже ходят слухи, как ты тиной болотной и икрой лягушачьей царицу кормишь.

Я махнул рукой и, услышав очередной «аминь», перекрестился и поклонился. Служба закончилась каким-то гимном, в исполнении которого принимал и Иван Васильевич. Странно! Не знал, что наш царь ещё и поёт.

Поздоровавшись с Иваном Васильевичем, подошедшим ко мне и поинтересовавшимся, моим сном, я предупредил его, что с сего дня начинаю заниматься ручными гранатами. После этого мы с воеводой прошлись до пушечного ряда, состоящего их нескольких селитряных амбаров и складов, куда меня раньше не пропускала стража. Да мне не особо-то и хотелось туда прорываться, честно говоря.

— Послушай, Данила Романович, а чем тогда занимался ямчужный мастер, когда порох делают здесь.

— У него особый порох получался. Крупчатый. А секрет его изготовления он не выдавал. Наши мастера бились над его секретом, да так и не добились.

— Что, крупчатый сильнее рвётся? — хмыкнул я.

— Гораздо сильнее, — вздохнул воевода.

— А если я скажу тебе секрет, наделаете мне пороха для гранат?

— Гранат? Это ты так бомбы называешь?

— Ага! Звучит красиво. Гранаты! Как «грохот».

— Ну, да… Гремучее слово! Наделаем, ежели и вправду знаешь секрет.

— В готовый порох вино надо добавить, размешать хорошенько и пропустить через сито да высушить. Вот тебе и крупчатый порох.

— Вино, говоришь. А ведь и вправду. Мастера через сито пропускали, но порох потом рассыпался и слипался. А с вином… Хэ! Может быть ты и прав! Проверим! Ежели так, то будет тебе порох.

Мы как раз дошли до склада, где стояли ящики со стеклом. Стеклянные шары для бомб были небольшими, всего сантиметров восьми в диаметре и имели примерно двух сантиметровое отверстие для пороховой трубки. Взяв один шар мы с воеводой отправились в токарно-столярную мастерскую, где я потребовал изготовить сто деревянных конических трубок нужного мне диаметра. Глава плотницкой артели видел меня впервые, но видя молчаливо одобряющего меня воеводу, заказ у принял.

— Зачем тебе какие-то трубки? — спросил воевода.

— А вы не знаете, как работает граната?

— Фрязин показывал, как она рвётся, но не объяснял. Он из глины бомбы лепил.

— Точно, — подумал я. — Облепить стекло глиной, обжечь, а потом снарядить порохом. То-то у меня в подвале куча глины в сундуке лежит. Но ведь тяжёлая и неудобная мандыба получится для бросания… Рукоятку бы приделать…

— Потом покажу и расскажу, — сказал я воеводе. — Ничего не утаю. Дядька потрепал по волосам.

— Приду, конечно, Фёдюня. Делай, токма смотри, не взорви тут всё. Не знаю, как тебе государь такое дело доверил?

— Пошли фитиля дашь, — прервал я воеводу.

— Фитили на стрелецких складах. Пошли. Значит серу и уголь тебе не нести?

— По мешку пусть принесут. Сам немного с порохом поколдую.

— Поколдую, поколдую… Болтаешь боталом чего не попадя…

Глава 19

Самому мне, естественно, никакую гранату было бы не собрать, как и не разобраться бы с изготовлением пороха из натриевой селитры. Однако «демон» это всё не только знал, но и не раз делал. Это он продемонстрировал мне вместо сна, пока я «медитировал» в «позе трупа». И слово-то какое подобрал мой демон — «продемонстрирую», говорит, тебе, как мы делали порох по вашим рецептам. Что это обозначает, я сразу не понял, но картинки были совсем, как живые и весьма познавательные.

Несколько человек что-то варили в странных котлах с ручками, процеживали через тонкую ткань, выпаривали, смешивали перетёртыми в пыль углем и серой, смешивали с вином, перетирали через сито, сушили и так далее. Эти живые картинки так вошли в мою голову и легли в ней, что воевода даже не понял, что это знания не мои. Да и мне они сейчас казались родными, словно мне самому пришлось проделывать все перечисленные операции.

Уголь и серу принесли буквально вслед за мной в двух мешках и уложили в пустые сундуки.

В лаборатории имелись две небольшие ручные мельницы, в которых предыдущий мастер молол серу и уголь. Раздробив немного того и другого, я сначала перемолол серу, а потом уголь. Процесс был не быстрым и я понял, как меня «подкузьмил» Иван Васильевич. Какие, нахрен, тысяча гранат? Даже с сотней помощников, чтобы сделать нужное количество пороха и снарядить им гранаты, мне бы потребовалось не меньше года ежедневной работы.

Видя, как медленно ссыпается по деревянному лотку жёлтый порошок, я исходил на желчь.

Поняв, что попался на розыгрыш «царя-батюшки», я оставил «мучить» серу, намолол грамм двадцать угля и на том остановился.

— Вот они ржут сейчас, царь с воеводой, — подумал я. — А ведь «демон» подсказывал мне, когда мы говорили с царём про гранаты, да ведь не слушал его. Ай-йай-йай! Какой я дурачок! Так ведь и по крупному попасть можно.

Гордыня и тщеславие…

«Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя», — вспомнил я читанные когда-то слова апостола Фомы и перекрестился.

Пилите, Шура, пилите…

— Тьфу! — сплюнул я на пол лаборатории и пошёл к сундуку с калиевой селитрой. У одной стены стояли сундуки с мешками поташа и белой соли, а у противоположной стены с калиевой селитрой. Я сразу проверил их на гигроскопичность, поставив между кучками миску с водой, и вычислил, где какой ямчуг.

Сейчас мне нужен был огнепроводный шнур, а он пропитывается именно калиевой селитрой и обмазывается бессерным порохом. И деревянные трубки набиваются таким же. Поэтому сера мне была не нужна. А уж тысячу запальных трубок я сделать смогу. Тем более, что, сделав штук несколько удачных, я передам технологию воеводе и пусть делают сами. Но царь-то каков?! Ведь он знал, паразит, что чтобы сделать запальные трубки надо знать пропорции. Но ведь не знал, и никто не знал, что для запальных трубок совсем не нужна сера. А мастер фрязин значит знал. Знал, но его убили. И убили, скорее всего, не из-за каких-то тетрадей, а именно из-за секрета состава смеси для запальной трубки. А в записке про тетради написали специально, чтобы отвести внимание. Британцы, одно слово. «Конспирация, конспирация и конспирация», — так говорил, чуть картавя, товарищ Ленин, получивший специальную подготовку в Англии.

Просто, если набивать трубку обычным порохом, то она не горела, а взрывалась. Сера в составе с порохом даёт кислород, нужный для активного горения и газ для взрыва. Можно обойтись и одной селитрой, но без угля она будет хуже гореть. Открытый фитиль, вымоченный в селитре, горит очень хорошо, а в трубке может и погаснуть. Теперь я это знал, как «отче наш». Словно сам провёл сотни экспериментов.

Тщательно смешав селитру и уголь в пропорции восемьдесят к двадцати, пересыпал полученный порох на ткань и взял с неё грамм двадцать небольшой ложкой, знакомой «демону», как «столовая». У фрязина тут имелся целый набор мерных стаканов, стеклянных колб, ложек и ложечек. Взял и бросил в печь на тлеющие угли. Смесь «бахнула», но не очень сильно.

Теперь оставалось вымочить фитиль в крутом растворе селитры, что я и сделал, скатав потом мокрую паклю в тонкий шнур и оставив его сушиться на тёплых кирпичах печи.

Несколько деревянных трубок в лаборатории были и я начал заполнять одну из них порохом, заткнув нижнее отверстие «чопиком». Я сыпал порох и прессовал, сыпал и прессовал, сыпал и прессовал. Где-то примерно посредине я остановился и, проверив, что вымоченная в селитре пакля совершенно высохла, отрезал от неё кусочек и поджёг. Горел шнур красиво.

Отрезав около двух сантиметров шнура и засунув в трубку, слегка запрессовал его, чтобы шнур заполнил её плотнее. Сверху снова насыпал порох и тоже спрессовал. Получилось даже симпатично. Плотненько так… Я не стал досыпать порох в полость, где был «чопик», а сразу, сам сгорая от нетерпения, вынув оный, положил трубку на пол у задней стенки печи и, спрятавшись за её угол, поджёг спрессованный порох лучиной.

За печкой зашипело сначала сильно, задымило, потом горение на секунду стихло, потом снова зашипело и всё затихло окончательно. Горение продолжалось пять секунд. Сам едва не лопнув от счастья, я, с криком: «Эх ма тру ля-ля!», подпрыгнул от радости и исполнил что-то вроде гопака с присядкой и прыжками с выбросом ног в разные стороны. «Демон» же во мне был совершенно спокоен. Вскоре успокоился и я. Трубка, к удивлению, осталась целой и воняла кислым, до «боли» знакомым моему «демону» запахом. Мне этот запах до сих пор знаком не был, и я принюхался сильнее.

— Приятный запах, — показалось мне.

«Демон» усмехнулся.

— С серой совсем другой вкус, — сказал он. — Тебе понравится.

Голос «демона», или, как я уже теперь знал, — человека (себя он называл «попаданец»), погибшего когда-то в далёком будущем, теперь обращался ко мне, но не надоедал. А я не загонял его в глубину головы, понимая, что он может быть полезным в любой момент, если уж я решил проявить себя на поприще царедворца.

Понятно же было, что моё предложение царю собрать ручные бомбы, происходило из желания ему понравиться. Понятно было и то, что это желание, скорее всего, возбудил во мне сам «попаданец». Но и меня самого тешило тщеславие от присутствия рядом с царём — приятно радовали завистливые взгляды бояр и дьяков. А значит, подумал я, — пусть «попаданец» побудет пока на свободе.

Имя Трубецких, или, вернее, — Трубчевских, встретилось мне в разрядных книгах. Именно из-за этой фамилии я и проник в архив казённого приказа. Ранее это имя мне не встречалось и когда года два назад «демон» впервые назвался «Михаилом Трубецким», меня начало терзать смутное сомнение, не выдумал ли мой воспалённый мозг себе мнимого «друга» с таким прозвищем. Оказалось, что нет. Такие люди были. Некоторые погибли или умерли. Был среди них и Михаил.

Однако, тогда, давно, я не понимал, что во мне живёт чужая душа, умершего когда-то человека. Мал был. Боялся и загонял «попаданца» далеко-далеко. Не придавал значения и имени. Сейчас, когда представилась возможность проникнуть в казённый приказ, мне вспомнилась эта фамилия. Наверное, по подсказке самого «попаданца». А убедившись в том, что душа имела когда-то реальную человеческую плоть, я стал воспринимать внутренний голос не как «демона», а как заблудившуюся во мне душу.

Мне даже стало жалко её запирать. Но Михаила Ивановича ни среди живых, ни среди мёртвых предков великого литовского князя Ольгерда Гедиминовича этого времени, в книгах мне не попалось, а значит он, действительно, жил когда-то в будущем и тогда же и умер.

— Как его душа попала в меня, — не моего ума дело, — подумал я. — Пути Господни неисповедимы… Может быть в каждом человеке живёт не одна душа, а две. Я же не знаю. Может, просто не говорит об этом никто. Может это тайна великая. Надо спросить у батюшки на исповеди…

Пока я думал об этом, мои руки уже привычно набивали трубку порохом. Теперь я не стал вставлять чопик, а просто запрессовал порох и с обратной стороны. В этот раз я вложил чуть побольше фитиля, чтобы замедлить скорость перемещения пламени.

Я поджёг трубку, всё так же прячась за углом печки, боясь что она взорвётся, но потом отбежал в сторону и успел посмотреть, как она горела. Хорошо горела.

— Как «настоящая», — сказал «попаданец». — В гранате будет очень красиво.

— Снарядим? — спросил я сам себя и тут же ответил: — Снарядим.

Но сначала я снарядил по отработанной схеме огнепроводную трубку. Потом в бессерный порох добавил селитры и серы из расчёта пропорции: 80, 10,10, беря за основу количество угля в ложках. Заполнив пороховой смесью стеклянную гранату полностью, я просто вставил в отверстие трубку и запрессовал её в гранату, слегка потряхивая. Трубка встала по месту, как родная. Из гранаты её торчало примерно с сантиметр. Чуть-чуть больше стеклянной кромки отверстия.

Я подбросил зелёный стеклянный шар, похожий на ёлочную игрушку, и, порадовавшись за себя, положи его рядом, завалившись на тюфяк. Успев подумать лишь, что нужно сделать пробки или плотные крышки для трубок, (только из чего? из дерева?), я уснул.

Вечер подкрался незаметно, разбудив меня привычным колокольным перезвоном. Граната оказалась не порождением грёз, а реальностью. Она лежала передо мной зелёным смертоносным яблоком.

— Но царевна в обе руки хвать — поймала. «Ради скуки, кушай яблочко, мой свет. Благодарствуй за обед», — продекламировал я. — Вот так вот… Поджечь, кинуть и сказать… Ха-ха-ха! Куда бы её?

Не найдя другого места, и махнув рукой: «пусть лежит, где лежит», направился в храм, где снова попал на «производственное совещание». Служители культа делали свою работу, все иные — свою, активно обсуждая какие-то дела, словно не виделись неделю.

— Сделал гранату с запалом, — после очередного «Аминь» прошептал я воеводе. — Можно пробовать взрывать.

— А мы пороха с вином сладким смешали и намяли через сито. Насушили. Спаси Бог, тебя Федюня. Ладная крупа получилась. И вспышку даёт сильнее.

— В вине сладость, а она для вспышки силу даёт.

Воевода посмотрел на меня с немым вопросом и перекрестил лоб, не дожидаясь очередного «аминя».

— Говоришь с тобой, словно не с отроком, а с мужем многое разумеющим.

— Учитель у меня был мудрый и память у меня хорошая. Всё, что говорил помню.

— Дай Бог, дай Бог! — пробормотал Данила Романович, пряча глаза. — Поберёгся бы ты, Федюня. Такого и выкрасть не грех.

— Так, охраняйте, — усмехнулся я.

Царь-государь, подошедший после службы, был не весел.

— Настюшка, душа моя, головой мается, — сказал он. — Даже на службу не пошла. Весь день хорошо ей было, а после сна поплохело…

— Сейчас гранату взорвём и пойду к ней голову мять, — сказал я. — Было уже так. Помогало.

— Говорила она, позвать тебя. Может сейчас пойдём?

— Пусть сама поборется. Ей самой справляться надобно со своими недугами. Не выла ведь от боли?

Царь посмотрел на меня.

— Не выла. Кривилась только.

— Значит потерпит чуть-чуть. Сейчас взорвём гранату и пойдём лечить царицу.

— Что за гранату?

— Это он так бомбу называет, — вставил воевода. — Вроде, как гром гремит!

— Похоже! Пошли скорее, покажете.

Мы вышли из храма и вместе с шестью стрельцами пошли к моему жилищу, где я взял и вынес в свет свою первую в этом мире, приготовленную собственноручно гранату. В этом мире первую, а в том мире их было приготовлено сотни. Любил я это дело, а именно взрывать. Хорошо, что у меня имелся охотничий билет и была возможность хранить порох официально. А то, что он был изготовлен в кустарных условиях, кто бы кому сказал? Об этом не знали даже ближайшие друзья и знакомые по взрослым игрищам. За изготовление и хранение ста граммов пороха, между прочим, можно было «присесть» в колонию общего режима года на три. А химическая лаборатория у меня дома имелась на легальных основаниях, ибо занимался я в ней исследованием медицинских препаратов и на то у меня имелась специальная лицензия.

Вдруг я понял, что рассуждаю о каком-то другом «себе» с отличной от моей жизнью, как о своей собственной. Передо мной пронеслись видения: как я оперирую, как я охочусь, как я люблюсь с женщинами. От таких видений меня пробил холодный пот.

— Ты чего, Федюня, — спросил государь. — Посерел лицом… Тоже поплохело?

— Спал мало, государь. Сходим сегодня в баню?

— Сначала, делу время. Потеху на потом оставим, ладно?

— Ладно, государь, — вздохнул я.

— Где взрывать будем?

— Так на круче же договаривались, — пожал я плечами.

— Долече до неё. Давай, где поближе?

Я огляделся.

— А давай со стены бросим? Прямо у ворот, чтобы потом посмотреть, как осколками стекла посечёт стену. Там и щиты есть со щелями, из которых на лучников смотрят, чтобы стрела не убила.

— Пошли на стену, — согласился Иван Васильевич.

До воротной башни было метров триста и мы прошли весь путь молча и быстрым шагом. Мне приходилось даже бежать, чтобы не отставать от длинноногого государя.

Через башню по лестнице забрались на стену. Вывесили за стену через бойницы деревянные щиты, закреплённые к зубцам верёвками. Через узкие щели в щитах можно было видеть, всё, что происходит под стеной. И царь, и воевода устроились поудобнее, чтобы рассмотреть, как взорвётся граната, а я попросил стрельца распалить оружейный фитиль.

— Ты подалее отойди, — сказал «заботливый» Иван Васильевич.

Тоже устроившись поудобней на щите метрах в десяти от царственной особы, я взял тлеющий фитиль и с дрожью не только в руках, но и во всём теле, поджёг огнепроводную трубку и сразу уронил стеклянный шар вниз.

Высота стены в семь метров, не позволила разорваться гранате в воздухе, а рисковать с задержкой я не хотел. Под стеной была земля со скошенной и убранной травой, поэтому я не опасался, что граната разобьётся.

Шар упал в с колючую поросль и, шипя, крутанувшись пару раз, с грохотом разлетелась на мелкие кусочки. Стену затянуло белым дымом.

— Ладно! — восхитился, хлопнув в ладони и вскрикнув, государь. — Ну, ты дал, Федюня, огня! Ну, ты дал! Она взорвалась, граната твоя! Ты видел, Данила Романович?!

— Видел, государь, — покачал головой воевода. — Знатно громыхнуло. И с огнём, и с дымом. Как из пушки. Мне не показалось, что громыхнуло даже сильнее, нежели когда сам фрязин показывал, или нет?

— Вестимо, сильнее громыхнуло. И к бабке ходить не надо. Пошли на сколы поглядим! Фрязин обещал, что с таким стеклом даже не огонь важен, а сколы от стекла. Говорил, что порежут ворогов, как секира.

Мы сошли со стены и вышли за ворота. Подойдя к месту взрыва, мы обнаружили небольшой углубление в земле с вырванной травой, а на стене — множество мелких, не глубоких сечек, произведённых осколками стекла.

— Громыхнуло неплохо, а вот посекло неубедительно, — сказал я сам себе, скривившись, однако воевода услышал.

— Чего говоришь, Федюня? Посекло не убедительно?

— Конечно! Граната должна не только руку или ногу поранить взрывом, но и посечь осколками так, чтобы нанести значительный урон, и даже порвать кольчугу или пробить панцирь.

— Не бывает такой бомбы, чтобы панцирь пробил пробила, — покрутил головой воевода. — Но лошадь и эта посечёт, ежели лошадь не в броне. И испугает… Главное, ты, Федюня, состав для запальной трубки придумал! А дальше мы уже сами. И как это ты умудрился? Что за грек у тебя в учителях был удивительный?! Умер, говоришь? Очень жаль! И горела-то как! Я две руки мигов насчитал.

— Можно и длиннее трубку сделать? — спросил царь. — Для пушечной бомбы…

— Можно! Почему нет?! — пожал я плечами, понимая задумку Ивана Васильевича.

— А от выстрела трубка загорится?

— Конечно загорится. Ежели трубкой к заряду поставить ядро.

— Это понятно, — махнул на меня рукой царь. — Ну, тогда мы Полоцк возьмём, Федюня.

Царь оглянулся, посмотрел на стену на верх и тихо сказал:

— У нас большие бомбы для пушек есть. Из железа хрупкого. Англичане прислали.

Я удивился.

— Англичане прислали чугунные бомбы?

Глава 20

— Чугунные? Почему чугунные? Это по каковски? — спросил царь.

— Кабардинцы, так литое железо называют, — сказал воевода. — Я у Темрюка видел котлы литые. Они так их называют. «Чугуны».

— Темрюк? — удивлённо вскинул брови царь. — Но ты-то откуда, Федюня…

Он не договорил и махнул рукой.

— Чему удивился про англичан?

— Тому, что бомбы привезли, а секрет трубок не сказали, — я усмехнулся. — В этом они все. Вроде и помогают, а толку от помощи, кроме вреда, никакого.

— Толку от помощи, акромя вреда? Ха-ха-ха! — царь закатился смехом. Толку, акромя вреда… Смешно!

— Да, и не удивился я, а так… Мниться мне, что им не победа наша нужна, а чтобы народу нашего, как можно больше по гибло. Да и не только нашего… Немцев они тоже не любят.

— Ладно, Федюня, поспешили во дворец. К царице. Мается она, а у меня сердце от этого болит.

— Пропорции? — едва не простонал Данила Романович.

— Восемь к двум. Без серы, — сказал я.

— Как без серы?

— А вот так! И забивать порох в трубку так плотно, чтоб аж звенело. Тогда гореть будет медленнее. А в центре прокладывать селитряной паклей. С ноготь… Основное сказал. Да… Нижний край срезать надо на угол. Завтра пришлёшь мастера, я покажу.

— Пришлю, Фёдор Начитыч, — радостно прогудел дебелый воевода.

Царь уже значительно удалился в сторону дворца, и я рванул догонять его стрелецкую охрану бегом.

* * *

Царица полулежала в постели с перевязанной мокрым тонким полотнищем головой.

— Ох, Федюня, — простонала она и проговорила капризно. — Хорошо, что ты пришёл. Мне так плохо без тебя. Вот… Голова снова разболелась.

— Здравствуй, Анастасия Юрьевна, царица-матушка. Пересядь в кресло, пожалуйста.

— Помогите! — строго приказал царь нянькам.

Царица пересела. Я с неудовольствием заметил, что «тремола» в руках усилилась. Или мне так показалось? Три дня меня не было в её палатах. Ладно, посмотрим.

— Еду только мою вкушаешь, государыня?

— Твою, Федюнюшка. Но и рыбами не брезгую. Стерлядь люблю…

— Стерлядь, это хорошо-о-о, — протянул я, поглаживая её голову и ощущая жар. — А вот жар — это плохо. Почему не позвали меня?

— Так, жар вот только и начался с полудня.

— Малину залейте кипятком! И пей! Я же говорил.

Я укоризненно воззрился на царя.

— Заварили, заварили, Фёдюня, — сказал тот успокаивающе махая передо мной ладонями. — Пьёт уже.

— И ягоды на меду давать.

— Даём, даём, Федюня.

Царь был убедителен.

— Не вижу. У кровати пусть поставят тумбу какую или сундук, а на него питьё и малину. Пить надо много, государыня.

Голос у меня был ровный и спокойный, пальцы по голове двигались нежно касаясь «подушечками» кожи, определяя где жар, а где чувствовался холод.

— Эх, впендюрить бы… иголки, но ведь не поймут-с… Азиаты-с… — подумал вдруг я с игривыми интонациями «попаданца».

Проскакивали у него такие интонации по отношению к царице. Родственница была несравненной красоты женщиной, даже в болезни, и безумно, безумно обаятельной. Её кроткий взор иногда терялся в гримасах головных болей, но чаще она выглядела ангелом, сошедшим на землю.

— Да, будет печально, если она на справится с болезнью, — подумал я.

— А тебя, Федюня, на кол посадят. Думаешь, царь тебя поймёт и простит? Не-е-е, малыш. И кол — это ещё самое лёгкое испытание. У Ивана сорвёт «планку» и тогда мало никому не покажется. А времени осталось совсем ничего. Хотя…

— Что «хотя»? — спросил я у «попаданца».

Меня начинало трясти от страха, а это совсем не способствовало лечению методом акупрессуры. Пальцы должны быть уверенными. Пациент всё чувствует.

— Успокойся, — сказал я себе и успокоился. — Уже всё идёт не так. Сейчас царица уже в Слободе, а «тогда» её привезли сюда после Московского пожара, где она сильно надышалась дымом и испугалась. Пожар сей грядёт в июле сего года.

— О, мля! Так уже июль начался.

— Начался да не кончился.

— Так сказать надо царю-батюшке!

— На х… Зачем говорить, Федюня. Пусть она горит синим пламенем, эта Москва! Может и боярам будет чем заняться, ежели сгорит у них всё. А то ещё поедет тушить. Ведь сам по крышам бегал, огонь сбивал… В той истории… И что оно ему дало? Казна не сгорит, сгорит Белый город, да палаты царские на Куличках.

— Да-а-а… В Белом городе почитай одни бояре и живут…

— Вот и пусть они себе горят.

Я совсем успокоился и мои пальцы нежно, но сильно впивались в голову царицы вроде как «вкручиваясь» вовнутрь. Мысленно считая до двенадцати, я приказывал точкам активизироваться.

— А иглы надо сделать, — подумал я. — Что там нужно-то хорошей стали? Отломаю кусок от немецкого кинжала. У меня их много. «Где нашёл?», спросят. А в поле нашёл. Так, не отвлекайся. Лечебный эффект хуже, я заметил давно. Отчего так? Не знаю.

Продавив точки на голове, я принялся за шею и так повторил несколько раз, пока царица не сказала:

— Хорошо-то как, Федюня! Ты словно колдун.

— Тфу-тьфу-тьфу, государыня, — сплюнул я через правое плечо. — Я просто кровь в голове разгоняю. Застаивается она. Ты просто лежала неудобно, когда днём спала, вот и разболелась голова. А так у тебя всё в порядке.

Я и вправду заметил, что руки у царицы стали трястись меньше.

— Может и вправду ей массаж головы и шеи делать каждый день? Да и массаж тела не помешает. Она мало двигается.

— Делаешь гимнастику утром? — спросил я.

Царица потупила взор.

— Не делала? Государь, — я укоризненно посмотрел на Ивана Васильевича, — от этого жизнь царицы зависит. Надо, чтобы она двигалась, кровь разгоняла по телу. Тогда кровь выгонит ртуть.

Царь пожал плечами и улыбнувшись сказал:

— Не углядел, Фёдор Никитич.

— Всё! С гранатами мы разобрались, буду вами заниматься. Ты ведь тоже, государь, отравлен, помнишь? И то, что ты не чахнешь, так, как государыня-матушка, ещё не значит, что ты в безопасности.

Иван Васильевич помрачнел. Он сдвинул брови и тяжко вздохнул.

— Прав ты, Фёдор Никитич, — в его словах теперь не слышалось издевки, — Говори, что делать нам.

— Что делать? Да всё, что было сказано! Утром, помолясь, лёгкая гимнастика, Потом умывание всего тела. С потом ртуть тоже выходит. Смывать её надо. Потом — правильная еда. Вечером снова гимнастика и омовение. И не мучьте себя бдениями ночными. Летом надо ложиться спать в первую стражу и спать долго, не прерывая сон. Лучше скажись больным, государь и не вставай на молебны. Спи спокойно и лучше вместе с царицей.

Царица зарделась.

— Так ей покойнее будет. Повенчаны вы, как единое целое, а значит только вместе вы вылечитесь. И помни, государь, о пророчестве. Август не за горами.

Иван Васильевич нахмурил брови и зыркнул на меня левым глазом.

— Что за пророчества? — спросила царица.

Она не знала, о напророченной ей смерти в августе сего года.

— То моё дело, душа моя, — сказал, скрипнув зубами государь.

— Уже всё пошло не так как враги хотели, — спокойно сказал я. — Не всё в руках наших, но на всё воля божья. А Богу угодно, чтобы мы не только просили милости его, но и сами что-то делали.

Помолчали.

— Всё правильно говоришь, Федюня. А пошли, ка мы все в баню.

— Как, все? — спросила царица. — И я?

— И ты, — душа моя. И Федюня. Знаешь, как он массаж делает?! Пусть на тебя накинут покрывало, да и пойдём.

Иван Васильевич уже привык к этому «иноземному» слову, хотя мне кажется, что оно произошло от слова «масло», которое выжимали из семян.

Царица с моей помощью поднялась из кресла, а девки принесли шитое золотыми нитками и парчой сшитое в виде плаща-накидки покрывало и возложили его царице на плечи. Проход к царской мыльне по улице был коротким, а сама мыльня своей монументальностью больше напоминала грановитую палату в Московском Кремле.

Кто-то построил её, зная конструкцию турецких бань, всегда думал я.

Печи находились в невысокой подклети, то есть в подвале. В мыльне лишь торчали «ванны» с раскалёнными камнями, кое где ограниченные стенами и дверями, чтобы пар не разлетался по огромному помещению и можно было именно попариться. Таких «бань» в мыльне было четыре.

В центре зала имелся небольшой каменный бассейн, разделённый на две «ёмкости»: с тёплой и с прохладной водой. Царь любил из парилки бросаться в холодную воду и для этого из ледника приносили лёд.

Тут же имелись как деревянные, так и каменные «полати» в виде широких лавок. На одну из них сразу присела утомлённая царица.

— Пошли все вон, — сказал царь истопникам спокойным голосом. — Сами управимся, а не управимся, так позовём.

Все лишние вышли.

В мыльне ещё на входе имелось много помещений для прислуги и хранения банной рухляди, как то: полотенец разных размеров, вехоток, веников, жидкого мыла и другого имущества. Там же имелась и своя кухня со складом разных вкусностей и полезностей, от кваса до медовухи и бражки.

— Пусть погреется немного, — сказал я, намереваясь остаться снаружи баньки.

— Пошли-пошли, Федюня. Не робей. Не в том ты возрасте, чтобы мне жёнку от тебя прятать. А правильно погреть тело только ты сможешь… Я так думаю, — сказал он с кавказским акцентом и поднял вверх указательный палец.

Вообще-то мне иногда казалось, что в Ивана Васильевича тоже вселился попаданец, потому что он иногда позволял себе такие выражения, что даже «демон» внутри меня терялся и на долго задумывался.

— А я посмотрю, как ты делаешь, поучусь.

— Ну, пошли, — вздохнул я сомневаюсь, что выдержу испытание голым женским телом и не осрамлюсь. Откровенно говоря, в свои восемь на симпатичных и сисястых женщин я уже засматривался.

Грудь у Анастасии Юрьевной не выделялась размерами, но была по девичьи аккуратной.

— Видимо кормила детей не она, а кормилицы, — подумал я и возмутился. — Вот ведь хрень какая! Придумали себе аристократки проблему. Ведь вскармливание не только младенцу даёт иммунитет, но и матери. Да и мозг не получает команды: «У тебя ребёнок, сохраняй здоровье!» Даже мозг понимает, что сохранять эту бабу смысла нет.

Царица легла животом на постеленное царём полотенце и я вроде как расслабился, но взглянул на её упругий зад и снова напрягся. Иван Васильевич, удивлённо покрутил головой.

— Силён, брат. Тебе точно пора идти ворогов бить, коли на баб уд встаёт. Значит — мужик уже.

— Да, не-е-е, — вздохнул я. — Встаёт-то встаёт, да бестолку.

— Что, малафьи ещё нет? Ну тогда конечно. Рано на войну.

Царь рассмеялся.

— Хватит о скабрезном думать. Бери веники.

— О чём вы там? — спросила царица таким игривым тоном, что я вздрогнул всем телом, а царь заржал, как конь и наподдал меня веником ниже спины.

— О своём, душа моя, о мужеском.

— О бабах, поди? Мал Фёдюня, ещё.

— Мал-мал, да удал, — снова хохотнул Иван Васильевич и хотел продолжить надо мной издеваться, но наткнулся на мой просящий взгляд и замолк.

— Молчу-молчу, — тихо прошептал он, улыбаясь и протягивая мне веники.

Я, скривив недовольно морду, веники взял, но сосредоточившись на них, вскоре увлёкся работой с телом царицы и про свой уд забыл. Сначала просто огладив и охлопав спину, крестец, ноги с подошвами, руки с ладонями, я облил царицу конопляным маслом пополам с нутряным овечьим жиром, начал растирать её тело берёзовыми вениками. Пара много не поддавали, но и холодно в парилке отнюдь не было.

— Тут в хребтине сосуды кровяные идут. Одни направляют кровь в голову, другие обратно. Кровь в голову несёт воздух, которым мы дышим. Без воздуха мозг умирает.

— Видел я те сосуды, — ухмыльнулся государь. — Когда голова с плеч слетает, кровь так и хлещет поначалу. Пока сердце не остановится.

— Ну тебя, Ванечка! Не здесь о казнях! Не люблю кровь.

— Молчу-молчу, душа моя, — проговорил государь, прижав палец к губам.

Хорошо попарившись, помывшись и напившись квасу, который теперь ставили только на кипячёной воде, как и все остальные напитки, мы оделись и попрощались на выходе из мыльни.

— Спаси тебя Бог, Федюня, — поблагодарила царица.

Царь… Правильно… Царь-государь потрепал меня по голове.

— Завтра после утренней службы будем гимнастику делать, — сказал я и устало побрёл домой в сопровождении двух охранников.

Так прошло два дня, когда из Москвы прискакали гонцы с известием о пожаре. Царь во время вечерней бани высказал желание ехать и в ожидании посмотрел на меня. Я вообще не имея привычки, что-то говорить, если меня не спрашивают, молчал, как «рыба об лёд».

— Говори своё мнений, — разрешил Иван Васильевич.

— По мне, так нечего тебе там делать, государь. Там одна голова больше другой. Они же всё время спорят, кто из них «круче». Вот пусть и докажут, что и без тебя управятся.

— А коли управятся? — усмехнулся царь.

Я отрицательно покрутил головой.

— Чую, ещё один пожар будет.

Царь с облегчением вздохнул и потёр друг о друга ладони.

— Ну, наконец-то, проявил ты себя, Федюня.

— В чём это?

— В ясновидении…

— Отнюдь, — не согласился я и, усмехнувшись, спросил. — Какой из меня ясновидец?

— Как какой? Клад нашёл? Нашёл? Трубку сделал? Сделал? Пожар предсказал? Предсказал.

— Когда это пожар предсказал? — удивился я. — Этот ещё не загорелся. Может и не будет его?

— Ха-ха! Это второго будет-не будет, а первый пожар ты предсказал ещё месяц назад.

— Когда это?

— А когда у меня был и мы про предсказание э-э-э…

Царь покосился на плавающую в бассейне царицу.

— Ну, ты понимаешь, про какое говорили. А ты сказал: «ехать бы вам с царицей в Слободу, там спокойнее».

— Та-ак, э-э-э… Про пожар-то я ничего не говорил…

— Да, ладно тебе, Фёдюня. То, что ты отрок особенный, видно издали. Не бывает таких отроков. Вон, хоть нашего Ивашку возьми. Да и иных… Совсем не ровня тебе. Говори ему не говори, он делает своё. А когда спросишь… Забыл. И все так отроки. Думают о своём и забывают о чужом. А ты нет. Думаешь обо всём, а своего-то у тебя и нет. Ивашке побегать попрыгать, а ты вечно занят. И держишь себя, как старец. Вон, даже уд свой укротил.

Царь усмехнулся. А я покраснел.

— Знал бы он, сколько нервов мне стоит это «укрощение строптивого»? — подумал я.

— Нет, государь, — вздохнул я. — Я не предсказатель. Просто не хочу, чтобы ты в Москву ехал до августа. Любая твоя отлучка скажется на царице. Она же переживать будет, думать о тебе. А это плохо. Надо как-то август пережить.

— Ты точно уверен в августе?

Я понял, что попался и напрягся.

— Волхвы напророчили, куда мне-то против них? Висит предсказание над нами, аки дамоклов меч… Пережить его надо.

— Ничего! Даст Бог, переживём. Не поеду я в Москву. И впрямь. Пусть сами справляются! У меня и здесь дел по горло. Да и немощен я. Вон, с посохом хожу, аки старец седой.

Царь-государь согнулся в «три погибели» и изобразил из себя согбенного болезнями и старостью человека. Иван Васильевич, действительно, после нашего с ним разговора достал где-то отцовский посох и стал изображать из себя болезного.

— Похоже? — спросил он.

— Похоже, государь! Только ты сильно в образ не входи. Хворобу к себе не притягивай. Наоборот бодрись, особенно на людях. Они сами додумают и придумают. Посчитают, что ты специально не подаёшь вида. С посохом это ты правильно придумал.

Глава 21

— Тут Строгановы в Слободу пожаловали. Не желаешь познакомиться? — спросил государь примерно через неделю после приезда гонцов из Москвы. — Ум у тебя пытливый, отрок ты разумный, попытай их, может чего и расскажут интересного. Я мало что знаю, а тебя твой учитель-грек нашпиговал знаниями, как хозяйка щуку фаршированную.

Иван Васильевич смотрел на меня с прищуром.

— Вдруг, что скрывают они? Грамоту разрешающую они просили у меня на розыск серебра, а мниться мне, что нашли они уже серебро и свою деньгу мнут. Что думаешь?

— Ну, ежели нашли, значит поделятся. Его же не только найти, но и добыть и выплавить надо. Я мало что о металлах знаю и вряд ли чем помогу тебе, государь. Меня один металл интересует — магнитное железо.

— Вот и порасспроси их про это железо, а потом спроси неожиданно про серебро. А я посмотрю на их лица.

— Понимаю, государь. Так и сделаю.

Иван Васильевич «поиграл» лицом и покачал головой. После его попытки уличить меня в предвидении будущего, он ещё не раз делал попытки меня «расколоть», но я упорно держался. Думаю, что если бы не царица, которой даже от моего присутствия становилось лучше, меня бы давно распяли на дыбе.

Аникей Фёдорович и его дети Семён и Яков были мужиками крупного телосложения. Аникей был уже стар, но держался молодцом и сколько ему было лет, понять было сложно. Яков по возрасту не уступал царю, а Семёну шел едва ли двадцатый год.

Не в привычках государя было принимать гостей в день приезда, именно по этому я был предупреждён о визите Строгановых к царю загодя.

Склонившись в поясном поклоне перед восседавшим на троне Иваном Васильевичем, Строгановы косились на меня из-под одинаково приподнятых левых бровей так забавно, что я не удержался и фыркнул. Это было редкое явление с моей стороны, и царь удивлённо спросил, тоже вскинув бровь:

— Что такое, Федюня?

— Да от них серебром за версту воняет, государь, — сказал я. — Много в своих руках серебра они держали самородного. Совсем недавно. Месяца не прошло. Самородное сильно воняет и запах долго держится, государь.

Строгановы подняли головы и раскрыли рты.

Эту провокацию я совершил, подумав, что лучше дать им шанс сразу заявить о серебре, а не в результате нашей с царём «комбинации». Строгановы всё-таки много сделали для государства Российского, думал тогда я. Понятно, что и себя не обделили… Попрятали столько серебра по Пермскому краю, что на многие поколения хватило, аж до Октябрьской Революции тысяча девятьсот семнадцатого года.

Раскрыли рты Строгановы, да как бухнется Аникей Фёдорович на колени перед царём! Сыновья подумали мгновенье и тоже пали ниц. Упали все и лежат молчат. Я посмотрел на царя-батюшку. Иван Васильевич посмотрел на меня. И так хитро посмотрел, головой из стороны в сторону покачивая.

— Ха! Фёдор у меня, пуще собаки злато-серебро чует. Дар у него такой. Молчите чего? — наконец сурово спросил государь.

— От того молчим, великий царь и государь, что вина на нас есть. Покаяться пришли.

— Ну, я не Господь Бог, чтобы каялись передо мной… Хотя, как помазанник… Ну да ладно! Кайтесь в грехах своих передо мной. Бог меня простит.

— Винимся, государь, в том, что серебро нашли и добывать стали без твоего на то разрешения.

— То вина не великая, — пожал плечами Иван Васильевич. — Прощаю. И где добытое серебро? Привезли?

Строгановы склонились ещё ниже, почти распластавшись на полу.

— Не вели казнить, государь! Не привезли! Убоялись гнева твоего!

Царь встал из кресла и, сойдя с подиума, глухо стукая о ковёр посохом, обошёл трёх «грешников» вокруг, причём «кающиеся» вздрагивали от каждого такого стука.

— Вот оно значит как? — сказал он спокойно. — Сокрыть хотели? А зачем приехали? И оставались бы в своей Перми. А теперь… Что вот мне с вами делать?

Я смотрел на государя и изумлялся. Обычно он заводился с «пол-оборота». Лицо его в гневе становилось сине-пунцовым и орал он, топая ногами, так, что свечи гасли. А тут…

— Прости, государь. Сыны глупые, хоть и старшие, нашли серебро и меня удивить хотели. Нарыли да поплавили. Я приехал, за голову схватился. Не корысти ради, государь, на благо для тебя старались. А приехали мы сообщить, что нашли серебро и образцы руды и самородки привезли, а плавленое привезти убоялись.

Аникей Фёдорович плакал, плечи его сотрясались.

— Сразу я заподозрил неладное, как запросил твой сын грамоту, Аникей Фёдорович. Фёдор спас вас, шельмец. Упредил, чтобы не успели завраться.

Царь погрозил мне пальцем.

— Верил тебе, Аникей, как себе. Сейчас веры не стало, извиняй. А посему, земли, ранее вам подаренные, себе забираю. Подати платить будешь на общих правилах. Съезжать с земель и бросать промыслы запрещаю. Всю добытую соль и поташ возите в Слободу, для чего здесь строишь за свой кошт склад и садишься на него сам. Сынов отправляешь обратно, сам же остаёшься при мне.

Голос Ивана Васильевича тёк спокойно и размеренно, словно река Волга. Аникей понял, что легко отделался и, приподняв голову, осмелился глянуть на царя.

— Вставайте ужо, — вздохнув, приказал тот и обратил взор ко мне. — Ежели б не твоя медленная гимнастика, Фёдор Никитич, порвал бы я их на клочки, а так.

Аникей тоже посмотрел на меня и мне показалось, что с благодарностью.

— Тут у меня в Слободе столица Северной Руси будет. Сам в ней править стану, без бояр. Надоели они мне со своими распрями хуже горькой редьки. Ничего решить нельзя без недельного базара. Войдёшь в моё правительство, Аникей Фёдорович?

— Господь с тобою, государь Иван Васильевич! За ласку и привет, спаси тебя Бог! Что прикажешь всё сделаю, благодетель!

Царь скривился и поднял руку.

— Ну, хватит, Аникей, а то передумаю.

Старший Строганов сложил ладони на груди крест на крест и снова склонился в поклоне.

— Нужен мне пригляд за торговлей в Архангельске. Слишком много там гостей иноземных. И англичане, и голландцы… Лес рубят и вывозят. Скоро Двина обмельчает, берега лысыми станут и осыпятся. Да и пушнину считать надо. Доходит до меня, что иноземцы покупают железо и пеньку. Надзирать за сим сможешь?

— Смогу, государь! Разреши самому торговать лесом с немцами?

— Не разрешаю, Аникей Фёдорович, — покрутил головой Ивыан Васильевич. — Какой с тебя тогда контролёр? Сам нарушать начнёшь! Только то, что найдёшь сверх меры, что в документах прописана. Деньги с этого товара твои, штраф, что возьмёшь с гостя воровского — в казну. Ясно сказано?

— Ясно, государь.

— Серебро ищите, плавьте и всё в казну направляйте. Не обижу за то. Но чтобы было без обмана…

— Господь с тобой, государь! И в мыслях не…

— Не перебивай царя! — чуть возвысил голос Иван Васильевич. — Сказано ведь: «… и по делам узнаём их…»

Аникей понурился, уперев седую бороду в крепкую грудь, обтянутою бархатным даже не кафтаном, а каким-то «казачьим» камзолом.

— Боярин Фёдор Никитич Юрьин ещё хотел спросить. Послушайте его внимательно. Многое ему открыто, но многое и знать хочет. Спрашивай, Федюня.

Я мысленно ухмыльнулся. Царь вроде и приподнял меня над купцами, и в то же время, «федюней» опустил, так опустил.

— Спросить хотел следующее… На Урал-камне знаю, что нашли вы руду железную чёрную, что другое железо к себе клеит. Нет ли, случайно, с собой?

Аникей вылупил на меня глаза.

— Дык… Привозили же образцы. Отдавали царю-батюшке.

Аникей с тревогой глянул на царя.

— Привозили, — кивнув головой, подтвердил Иван Васильевич. — На кузню снесли.

— С собой только компас, — растеряно добавил Строганов.

— У меня есть, — пробасил один из сыновей и почему-то покраснел.

— У тебя? — удивился Аникей. — И зачем тебе?

— Забавно, — ответил красный как рак сорокалетний мужик.

— Тю-ю-ю, дожили, — всплеснул руками отец. — Не назабавились ещё?

— Детишек веселю. Внучат. Для них забава. Через тонкий стол железки движутся забавно. Гвозди пляшут на столе.

— И у меня есть, — тоже на глазах краснея, сознался младший Строганов — Семён.

— А ты кого забавишь? У тебя ведь не только детишек, но и жонки нет?

— Девок, — стесняясь, прошептал Семён.

— Тфу, млять! — сплюнул и выругался Аникей и тут же упал на пол протирать рукавом персидский ковер. — Прости, государь. В сердцах я.

Иван Васильевич сначала опешил от такой «непосредственности» Строганова — старшего, а потом рассмеялся и смеялся долго и заливисто. От души, как говорится.

Пока он веселился, я выжидательно смотрел на Строгановых. Строгановы тоже косясь поглядывали на меня, выжидая успокоения монарха. Наконец государь вытер последние слёзы и, икнув, жестом показал мне поднести ему холодного кваса. Только изрядно отхлебнув, самодержец, призывно дёрнул рукой в сторону Строгановых: «Говорите!», дескать, но сказал я.

— Мне бы любое количество подошло. Отдадите забаву?

Яков и Семён покраснели и полезли каждый в свою мошну.

— Вот, боярин, — сказал Яков, взяв в руки оба куска магнита и протягивая их мне.

Я посмотрел на царя, тот разрешил Якову подойти ко мне.

— Дык, — глубокомысленно произнёс Аникей. — Это железо, чтобы ковать, надобно плавить. Мы пробовали… А тутача печи плавильной нет. Значит у кузнеца то железо лежит.

Я задумался.

— А что-то есть из того железа сделанное?

— Как не быть? Ножи справные получаются.

— Продать можете? — спросил я.

— Можно и продать, можем и подарить, но теряет железо липкость при переплавке.

— Это не важно, — махнул я рукой.

— Тогда, — Аникей задумался. — Примешь ли в дар такой нож?

— Приму. Что ж не принять. Я тебе свой подарю. Дашь на дашь, пойдёт.

— Дашь на дашь — ладный торг, — согласился и Строганов. — В гостиный двор приходи, боярин.

Я скривился.

— Лучше ты приходи ко мне в хоромы. После вечерней службы. Сговорились?

— Сговорились, — сказал и вздохнул Аникей, понимая, что проиграл мне статусную дуэль.

— Сено к корове не ходит, — подумал я, и услышав, как удовлетворённо хмыкнул Иван Васильевич, мысленно показал ему язык.

— Зачем тебе это железо? — спросил государь, когда Строгановы покинули его приёмный покой. — Забавляться?

Я подумал говорить и правду и решился.

— Понимаешь, какое дело, государь. Ртуть ещё можно вывести с помощью иголок.

— Как это?

На лице царя изобразилось такое не понимание, что можно было писать портрет Емели-дурака.

— А так! Ртуть-то в крови?

— В крови…

— Втыкаешь иголку в тело, а на липкую иглу ртуть-то и липнет.

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну»…

Иван Васильевич подумал и сказал, крутя головой:

— Не дастся. Ей Богу, не дастся.

Я пожал плечами и скривился. Царь нахмурился и посмотрел на меня.

— Что за иглы?

— Нет пока этих игл. Ещё кузнец не выковал.

— Бр-р-р, — царя передёрнуло. — Не согласится. Она страсть, как пытки не любит смотреть. А тут… Бр-р-р…

— Да там иголочка будет тонкой, как у пчёлки жало. И «укус» такой же. Зато польза огромная. Царица ведь не хочет уже есть сарацинское пшено? А надо. Так и иголки.

— И куда тыкать будешь? — ещё больше нахмурился царь.

— По всему телу сразу двадцать игл надо вколоть.

— Матерь Божья! — воскликнул царь и размашисто перекрестился. Лицо его стало жалостливо страдальческим. — Как же так? Душеньку мою… Исколют…

— Иван Васильевич! — вырвался у меня возмущённый возглас обращения «не по форме». — Да стоит ли так убиваться по не сделанному?! Когда сделают иголки, тебе воткну, тогда и плачь! Не захочет, царица, и ладно. Тебе будем ставить. Тебя же тоже травили ртутью, государь? Во-о-от… Ты же воин?! Во-о-от… Ты любую боль вытерпишь! А на тебя глядючи, может и царица сподобится.

— Так их ещё и многажды ставить надо будет? — раскрыл от удивления рот Иван Васильевич. — Ох и знатный из тебя палач получиться, Федюня! Не на него справу ты нацелился?

Я помолчал, вроде как упрекая государя взглядом, а сам подумал, что легко при помощи только тонких игл, заставил бы говорить практически любого.

— Злое говоришь, государь. А я ведь вылечить и царицу и тебя хочу. Не хочу, чтобы и ты и она умирали.

— Но ты ведь не лечил никого втыканием игл, Федюня! — возмутился государь.

— Не лечил, но учитель…

— Убил бы я твоего учителя. Вот в кого бы я иглы загнал! — схватившись за голову застонал Иван Васильевич.

— Зря ты так, государь. Он когда про отравление сулимой рассказывал, показывал эти самые точки, в которые иглы вставлять надо. Вот здесь, здесь, здесь, здесь…

Я показывал точки, а царь видя некоторую систему в выборе точек постепенно успокаивался.

— А ну покажи ещё! — приказал он.

Я снова показал в том же порядке нужные точки.

— А ещё?

Я показал.

— Экзаменуешь? — усмехнулся я. — Показать тебе точку, на которую я нажму, и ты мне всё расскажешь?

— Не пужай! Не из пужливых…

— Ну, так хочешь? Чтобы убедиться, что грек был не дурак.

Царь, понял, что попался, вздохнул и сказал:

— Ну, покажи. Токма… Смотри мне!

Он погрозил пальцем.

— Я аккуратно.

Подойдя ближе к сидящему на троне царю, я, недолго думая, сунул два своих тонких, но привыкших к отжиманию, пальцев в межключичную впадину.

— А! — заорал Иван Васильевич, а я пальцы сразу убрал. — Ты ополоумел?!

— Ну как?

— Охренеть, как больно! Но и я это место знаю.

— Показать другую?

— И много ты их знаешь?

— Около шестидесяти.

— Да? Покажи ещё одну.

Зная, что царь в своей дорогущей шитой золотом рубахе сидит без штанов, я сказал:

— Извини, государь, мне к твоей ноге добраться надо.

— Добирайся.

Я задрал ему «платье» и ткнул палец в точку на подъёме ноги.

— А! Твою мать! — заорал царь. — Ни хрена себе!

— И это без иголки… А ежели иголку вогнать?

— Я тебе вгоню!

Царь смотрел на меня сверху вниз как-то подозрительно блестя глазами.

— А ну ещё! — приказал он.

— Туда же?

— Зачем же? В другую.

— Пожалуйста.

Я нажал на точку перед косточкой.

— А-а-а! О, блять!

Царь вдохнул и выдохнул:

— Ещё!

— Да ты мазохист, царь-государь, — рассмеялся я и нажал за косточкой.

— А-а-а, матерь Божья! Как больно!

— Ещё?

— Давай!

Икроножная мышца…

— А-а-а!

Подколенная точка…

— А-а-а!

— Ещё?

— Ещё! Но про яйца, я и сам знаю.

— Понятно. Значит царскую мошну не трогаем, — сказал я и ткнул ему кулаком в бедренную мышцу.

Царь взвыл.

— Другие точки на спине и на руках.

— Хватит уже! Хватит! Верю тебе, Федюня! Верю, что ты не абы как вставлять иглы станешь, но ведь боязно.

— Да я же не в эти точки иголки втыкать стану. В другие. Туда не больно. Кстати, знаю точку, которая спрячет любую боль.

— Да ну?!

— Я говорю! Можно даже зубы рвать и больно не будет. Тебе когда-нибудь зубы рвали?

— Рвали, мать их так! — поморщился, вспоминая экзекуцию государь. — Долбили даже. Бр-р-р… Страшно вспомнить. Я тогда медикуса едва не прикончил. Посол английский заступился.

— Ну, так вот… А я бы иголку в точку воткнул и боли бы вообще не было.

— Враки, Федюня. Вот тут ты заливаешь! Что же другие лекари такие точки не знают?

Я пожал плечами.

— Безграмотные, наверное. Наш грек в Китае жил. Там изучал человеческое тело. Он говорил, что в Китае совсем по-другому лечат. Лекарства тоже есть, но и иголками они многие болезни вылечивают без лекарств.

— Иголками?!

— Да. Причём иголки у них и простые железные, и магнитные, и золотые, и серебряные, и медные.

— Магнитные, это какие?

— Из липкого железа. Его магнетическим зовут. Или магнетитом.

— А-а-а…

— И каждый металл при разных…

— Это понятно, — отмахнулся царь. — Другое непонятно… Как запомнить все нужные точки? Не уж-то ты все их запомнил?

— Все не все, но многие. Про вывод ртути все помню. А другие… Тут главное линии знать… Долго рассказывать. Ты, наверное, обращал внимание, что я тебе давлю пальцами в одних и тех же местах?

— Замечал. На спине вдоль хребта, на плечах. Там сильно больно бывает. Царице голову мнёшь от боли, тоже в одних и тех же точках…

— Во-о-о-т… А точки те лежат на особых линиях.

Царь изумлённо смотрел на меня.

— Не перестаю тебе удивляться, Федюня.

Иван Васильевич, словно китайский болванчик, долго качал головой.

Глава 22

Получив от Ивана Васильевича моральное удовлетворение, слегка поистезав его, я в отличном настроении отправился на кузнецкий двор.

Старшина кузнецкого двора Антип долго отнекивался, пока я не пообещал ему целый рубль за пятьдесят тонких игл.

— Только они не будут липнуть так, как сама руда. Даже если не доводить руду до плавки, а начать ковать при синем цвете она становится простым железом. И… Хрупчатое с него железо получается.

— Значит так… Принесу тебе клинок сарацинский. Вот от него отобьёшь кусок и скуёшь с этой рудой. Тот клинок упругий и крепкий, как ветка дуба. Он передаст упругость иглам. Понятно?

— Как не понять? — пожал плечами и скривился кузнец. — Одно не понять, зачем из-за каких-то игл клинки сарацинские портить.

— Ты из того клинка мне по руке и весу скуёшь другой. Хороший тот клинок, да тяжёлый и длинный для меня. Лады?

— Лады, Фёдор Никитич. Приноси скуём. Хотя у тебя ручищи ненамного меньше Тимохиных. Тебе сколько сейчас лет?

— Восемь, дед Антип.

— Не староват ты для восьми-то лет? — засмеялся кузнец. — Ты себя в зерцало видел?

— Девка я, что ли на себя в зерцало пялиться? — сказал я вызывающим тоном, а сам прикинул, что никогда себя в нормальном зеркале-то и не видел.

Мачеха к своему имуществу не допускала — да у меня и мысли не было, чтобы к нему подойти, а больше и негде было. На торговых рядах в маленькие, куда один глаз только и влезал, смотрелся, но это не в счёт.

— Ну… Ты-то — точно не девка, но в зерцало посмотрись. Мой Тимоха тебя годков на пять старше будет, а по росту и фигурой ты с него.

— Где ж его взять-то, зерцало-то?

Кузнец вдруг отвернулся и крикнул в темноту кузни:

— Эй, братцы, принесите-ка мне зерцало!

И снова повернулся ко мне.

— Для царицы-матушки натёрли медный щит, может возрадуется, да выздоровеет?

Я смотрел на этого идиота и охреневал.

— Вы придурки, что ли? Царица сейчас не настолько хорошо выглядит, чтобы возрадоваться от своего образа. Болеет ведь… Себя увидит такой, как есть, точно помрёт. Кто вас, дураков, на такое надоумил?

Я смотрел на кузнеца так уничижительно, что тот сжался раза в три.

— Так, это… Князь Бельский своё зерцало принёс натереть. А потом и говорит: «А подарите как вы его, братцы, царице! Пусть возрадуется! Токма про меня не говорите. Пусть, де, от вас подарок будет, от мастеровых».

— Вот придурки! — повторил я.

Зеркало как раз вынесли. Большое такое зеркало, медное, тяжёлое, на медной фигурной подставке. Дорогое зеркало. Я глянул на себя, покрутил и покачал изумлённо головой, сказал: «Да-а-а…» и посмотрел на Антипа.

— Вот, что, дедушка, заберу ка я это зерцало себе. Оно ведь не ваше, а Бельского. За работу сколько он вам обещал?

— Двадцать копеек, — буркнул кузнец.

— Так я и заплачу.

Кузнец возмущённо вскинулся желая возразить.

— Обещаю, — упредил я, — что как только царица выздоровеет, зерцало это отдам и скажу, что от вас подарок. Веришь?

Антип расцвёл в улыбке.

— Ну вот, боярин, а говоришь, что тебе восемь лет всего. Шутить изволишь. Да поставить рядом моего Тимоху — один в один, а ума и вполовину нет. Хочешь кликну сына сравнитесь?

— А кликни! — невозможно было смотреть на улыбающегося Антипа и не улыбаться, и мои губы тоже расплылись в улыбке.

У Антипа было очень приятное лицо с лопатообразной, как у многих стариков, и опалённой как у всех кузнецов бородой. На голове, подстриженной под «горшок», на левом ухе каким-то образом висела обгорелая с разных сторон холщовая шапка типа колпака. Глаза у него после моего «нагоняя» усиленно бегали, ища защиту на стороне. Короче, я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос.

Тимоха прибежал и по приказу отца встал рядом со мной, опасаясь испачкать мою, хоть и льняную, но украшенную гладью и мелким речным жемчугом рубаху, подаренную, между прочим, царицей. В зеркале и вправду стояли почти вровень два отрока лет двенадцати. Я почесался в разных местах и призадумался.

Было заметно, что как только моё тело стало получать физических нагрузок оно (тело) стало активнее расти, вытягиваться и наливаться силой. Обильное и разнообразное питание с царского стола тоже способствовало возмужанию, но не до такой же степени, чтобы за месяц догнать по росту тринадцатилетнего парня!

«Попаданец» внутри меня вдруг ожил и изъявил желание высказаться.

— Подожди, сейчас тут порешаю, расскажешь, — мысленно остановил его, а вслух сказал:

— Несите зерцало за мной. Заодно сарацинский меч заберёте.

Приказав и независимо-горделиво развернувшись, я отправился домой, не обращая внимание на возникшую вслед за моими словами суету. Теперь, когда я увидел себя со стороны, я мог и представлять, как выгляжу, а потому старался не сутулиться и излишне прямил спину. Но теперь у меня дома появится зеркало, в которое можно будет глядеться хоть целыми днями!

И тут я подумал, что ведь могу себе наделать зеркал стеклянных. Надо было только раздобыть где-то ртуть, будь она неладна. А серебра у меня было предостаточно.

— Говори, — было разрешено «попаданцу».

И он «заговорил». Теперь мы не беседовали с ним, как раньше, диалогами. Теперь в «нашей» голове просто открывалось некое оконце и у меня появлялось понимание всего того, что он хотел мне донести. Он-таки седел во мне, оказывается, как таракан в щели, занимая часть моего мозга мне полностью недоступную. Вот и сейчас мне вдруг открылось понимание, от чего моё так быстро возмужало.

Оказалось следующее…

Когда я выпустил «демона» на свободу, он получил доступ к каким-то «рычагам», управляющим жизненными функциями организма, и стимулировав с их помощью процессы обмена веществ, процесс перехода мышечных волокон с детских на взрослые (путём изменения их длинны и толщины), снизив тонус мышц, увеличив скорость передачи сигнала в нервной системе, изменив даже место крепления мышц ближе к осям вращения суставов, и… Короче, это «попаданец» приблизил моё тело к состоянию взрослого. Не полностью, но процесс взросления организма шёл активно.

Удовлетворившись ответом, я лишь высказал пожелание, чтобы «не сдохнуть раньше времени от старости», но «демон» заверил меня, что всё «под контролем».

— Ага, — сказал пробубнил я. — Ещё бы понять под чьим…

Зеркало поставили у меня в спальне и она сразу преобразилась, став очень домашней. Когда Антип и трое его подручных вошли в «мои» хоромы, они сняли шапки и поклонились непонятно кому.

— Это вы чего? — спросил я.

— В этих хоромах царь Василий и царица Елена проживали. Тут царь Василий и преставился, царствие ему небесное.

Антип и подручные кинули на себя размашистые двуперстные кресты.

— А ты, значит, на его смертном ложе почиваешь? — спросил старик с интересом и прищуром рассматривая меня.

Я дёрнул плечами от озноба, пробежавшего по телу.

— Точно ли это то ложе, Антип? Чего мелешь? Спалили давно то ложе! Устав такой! Тюфяк точно иной. Мне его из дворцовой кладовой принесли, как и перину — соврал я. — Берите уже сарацинский меч и идите!

Антип взял поданный ему меч обеими руками, преподнёс лезвие к глазам, а потом осторожно коснулся клинка языком.

— Кислое.

Он щёлкнул по клинку ногтем, и услышав звук, согласно кивнул:

— Хорошая сталь. Почему ты решил, что она сарацинская?

— Многослойная, крепкая и гибкая.

Антип пожал плечами.

— И я такие клепал. Ричное железо и в тысячу слоёв сложишь, а всё бывает мало. Ладно. Ясно дело, что в железе ты ничего не понимаешь. Дозволишь перековать сию сабельку?

— Делай с ней что хочешь, лишь бы мне иглы сделал дня за два. Как можно тоньше и чтобы как можно больше в них было магнитного железа. Скуёшь?

— Скую, боярин. Скую и вытяну, не сомневайся.

* * *

Через два дня у меня в коробке на бордовой бархатной подложке покоились стальные иглы с ручками из накрученной на них серебряной проволокой. Намагничивались они двое суток и намагнитились очень хорошо. То есть, можно было подходить к царю и царице с предложением: «А не хотите ли уколоться?», но я почему-то начал «мандражировать».

Принцип вывода тяжёлых металлов методом акупунктуры не был основан на принципах магнетизма. Я вспомнил про магнитные иглы только потому, что знал про такой метод, который запатентовал один из моих знакомых врачей. Метод по своей природе был абсурдным, так как ртуть не магнитится. Кровь тоже слабо поддаётся электромагнитным полям. Но я вспомнил про этот метод вовремя, чтобы хоть как то обосновать втыкание иголок в царицу. Не буду же я рассказывать Ивану Васильевичу, что под воздействием уколов в активные точки кровь, содержащая соединения ртути, приливает к нужному органу, и ртуть уже оттуда может быть выведена из организма. Например, — в почки и мочевой пузырь, или в кишечник…

Плохо то, что из-за акупунктурного воздействия может произойти перегрузка внутренних органов и их коллапс. Перед процедурой надо бы провести всесторонние обследования внутренних органов, но разве можно об этом говорить сейчас в шестнадцатом веке?

Я уже даже не удивлялся тому, что иногда думал, как «попаданец». Мне было удобно пользоваться его понятиями во время лечения. Какой из меня был лекарь? Да никакой! А открыв ячейки мозга с его знаниями, я просто плавал, как сыр в киселе. Или как кот в сметане… Что, конечно, не дай Бог.

Много думая о причинах смерти царицы, я всё больше склонялся к тому, что умерла она вовсе не от ртути, а от какого-то другого яда, который ей подсунули во время московского пожара тысяча пятьсот шестидесятого года. Создали хаос, опоили, пока Иван Васильевич по крышам огонь тушил, увезли в Слободу, похоронили.

Сейчас сия чаша вроде как минула Анастасию Романовну. Покинула она Москву с её доброхотами гораздо раньше пожара. Приготовление еды для неё взято под строжайший контроль, да и закормил я её рисом и травами, выводящими тяжёлые металлы изрядно. Физические упражнения и позитивные эмоции тоже должны способствовать выздоровлению… Но царица почему-то продолжала чахнуть. Я же видел по цвету лица, глаз, коже рук. Похоже, что ей многолетнее употребление всех эти «лекарств» сильно подсадило печень.

Я сразу же отказался давать ей жирные бульоны. Ягоды способствовали как выводу ртути, так и лечению печени. Жаль ещё не созрели семена расторопши, но зато имелся корень солодки, который борется с воспалением, защищает от вирусов и предупреждает повреждение клеток печени.

Игру с иголками я и затеял даже не ради вывода тяжёлых металлов из организма царицы, а ради его (организма) полного восстановления. Для этого надо провести тщательную диагностику по методу «инь-ян» всех «китайских» меридианов. А для того надо получить «эксклюзивный» доступ к телу царицы-матушки.

Придя утром в царские палаты с красивой коробкой, изготовленной кузнецами, я насторожил царя и разжёг любопытство в царице.

— Что это у тебя, Федюня? — спросила Анастасия.

— Да вот, царя-батюшку пришёл лечить. Уговаривались с ним, что как только иголки мне кузнецы скуют, так и приду.

— Иголками? А что лечить?

— Ну, у него же спину так и стреляет иногда, вот он и попросил.

— А что, пчёлы у нас кончились? — рассмеялась царица.

— Да, видишь ли, царица-матушка, пчёлы они ведь только боль убирают, а лечить надо сам хребет, а для этого надо, чтобы кровь к больному месту прилила. Как при разминании, только руками и пальцами глубоко не залезешь. Вот и приходится тонкой иголкой туда проникнуть. Такой же, как жало у пчёлки.

— И что, это не больно? — удивилась царица.

— Человек и не почувствует. Даже пчела больнее жалит. А вот сейчас и увидишь, государыня. Ну, как, великий государь, готов к лечению?

Иван Васильевич, с трудом сглотнув, кивнул головой и нахмурился, одновременно часто-часто моргая. Это было забавно, но я и не думал улыбаться.

Царь одним взмахом руки выгнал всех из своей опочивальни.

— Ложись на постель животом, — приказал я и Иван Васильевич безропотно выполнил команду.

— Точно больно не будет? — спросил он.

— Точно, Иван Васильевич. Даю голову на отсечение.

Мы достаточно легко перешли на обращение к нему по имении и отчеству, когда были один-на-один. Я несколько раз попробовал, он не протестовал, а лишь улыбнулся. И мне показалось, что ему даже понравилось, что кто-то так к нему обращается.

— Не жалко голову, то? — спросил царь, ложась.

Я задрал подол его шёлковой рубахи до самой шеи и прикрыл крепкий царёв зад принесённым с собой полотенцем. На самом деле ещё ранее, когда я ставил Ивану Васильевичу пчёл на позвоночник, мне удалось проверить несколько точек на его спине, вогнав в них швейные иглы, сильно мной обточенные и ставшие очень тонкими.

Поэтому сегодня я уверенно вогнал иглу в центр блокировки боли на нужном мне участке тела, причём царь ойкнул, а потом также быстро вставил иглы в точки-пособники всех меридианов. Особой пользы от такой процедуры не ожидалось. Мне надо было показать царице, что данная «операция» прроходит совершенно безболезненно.

— Полежи так, государь, половину часа.

Я показал на перевёрнутые мной.

— Хочешь, я введу тебя в сон, чтобы время зря не терять?

— Вводи, — прокряхтел Иван Васильевич.

Я ввел ему ещё одну иглу в точку на шее, и царь тут же заснул.

— Я диву даюсь, Федюня! — восхищённо произнесла царица.

Она смотрела широко открытыми глазами то на меня, то на мирно сопевшего мужа, истыканного иголками.

— Кто ты? Ты же малолетний отрок, а так много знаешь и умеешь.

Царица подошла ближе и заглянула царю в лицо.

— Он точно спит! — восхитилась она. — Кто ты, человече?

— Племянник твой, царица-матушка. Богом одарённый, прости меня, Господи, за гордыню мою.

Я трижды осенил себя крестом. Царица продолжала смотреть на меня оценивающе.

— Племянник? У меня племянник Федюня и ему восемь лет, а ты, так вон как вымахал. Ежели б не на глазах моих был всё это время, так сказала бы, что и не Федюня ты вовсе.

— Стол у вас богатый, вот и расту, как на дрожжах. Бегаю, на перекладине вишу вниз головой, ты же видела, Анастасия Романовна, вот и вымахал.

Царица улыбнулась, чуть прищурясь и «стрельнув» глазами.

— Справный ты получаешься. Ладный, крепкий. Красавчиком будешь. Только надо тебе к своей одёжке присмотреться. И её подбирать надо умеючи. Раз сам взрослеешь, то и платье по возрасту сшей. Вон, у рубахи рукава коротки…

Одежда и впрямь на мне была позорной. Кафтаны фрязина я отверг, едва примерил перед зеркалом. А до этого даже что-то носил из его гардероба.

— Не знаю, кого попросить, чтобы пошили.

— А давай, мои мастерицы тебе сошьют платье. Среди них и английские есть…

— Говорил я тебе, царица…

— Называй меня «тётушка» или «Анастасия Романовна», — перебила она меня. — Когда никто не слышит. Мне так приятно. А то, как не живая или имени у меня нет.

— Да-да, конечно. Анастасия Романовна, убрала бы ты от себя этих мастериц. Нет веры им. И ткани все стираются перед покроем?

— Всё, всё стираем, мой хороший.

Царица вдруг взяла меня за руку, и я испугался неожиданного проявления нежности. Однако взглянув ей в глаза, я не увидел похоти.

— Спаси тебя Бог, мой родной, — сказала царица. — Спаси и нас, ежели сможешь.

— Смогу, тётушка. Лишь бы ты не забоялась иголок. И тебе ставить надо. Долго ведь тебя травили.

— Надо ставить — ставь.

— Не забоишься?

Царица улыбнулась так мило и беззащитно, что у меня защемило сердце.

— Не думаю, что это больнее, чем когда дитя выходит. Я ради жизни детей много терпела. Пятерых ведь родила… Теперь ради своей жизни потерплю. Ибо, не будет меня, другая жена царю своих детей нарожает и не будет моему Ванечке. Потравят, как и меня. Дмитрия уже уби-и-и-ли-и-и-и, — заскулила царица.

Она заплакала тихо, но, глядя мне в глаза, вдруг уверенно и жёстко проговорила:

— Так, что лечи, Федюня, так, как можешь. Хоть коли, хоть — режь всё стерплю.

— Вылечу, Анастасия Романовна, матушка.

Царица прижала меня к себе и погладила по голове.

— Славно поговорили, — подумал, я, вдыхая аромат чистого женского тела. — Полный допуск, мля.

Глава 23

Иван Васильевич очнулся и с удивлением уставился на лежащую рядом с закрытыми глазами царицу, всю истыканную иголками. Тело её лишь местами было прикрыто полосками ткани.

— Это что? — спросил он. — Это как? Согласилась?

— Посмотрела на тебя, государь, и сказала: «раз он не убоялся, то и мне бояться нечего».

— Ты гляди-ка, спит, — восхитился Иван Васильевич и глянул на меня. — Сберёг ты, Федюня, свою голову. Поставил на кон и сберёг. За это я тебе… За это я тебя… Ну не деньги же давать!?

Царь задумался. Я молчал и тоже думал, но думал не о награде, а о том, что надо было бы опустить полог кровати и прикрыть наготу царицы. Найдя на стене шнур, держащий полог, отвязал и опустил полог на кровать.

— Правильно, — качнул вперёд головой государь. — Так чем тебя одарить?

Я пожал плечами.

— Столуюсь при твоём дворе, вона как раздобрел, живу в твоих хоромах, царица обещала платье пошить. Что ещё мне надо для жизни?

— Правильно, Федюня, стол, хоромы, платье… Что ещё нужно для жизни?

— Ещё нужно интересное дело, — тихо сказал я.

— Интересное дело? — удивился царь.

— Что-то он повторяет за мной, как попугай, — подумал я. — Может я ему куда-то не туда уколол?

— Интересное и полезное, — продолжил я эксперимент.

— Не знаю, насколько тебе интересно в меня иголками тыкать, но пользы ты уже принёс немало. С казной помог разобраться. Ванятка мой большой счёт освоил. Да и… Мне с тобой спокойнее, почему-то. Правильно ты сказал, ну их — бояр. Без них спокойнее. Пусть сами по себе будут, а я буду сам по себе. Общинные земли разрастаются. Возьму под свою руку землю оприч удельных бояр. Посажу на них служивый люд… Построю рать выборную…

— Да, государь, сие дело для Руси зело нужное и интересное, наверное. Не мне, отроку, судить-рядить…

— Нет-нет, Федюня, говори-говори.

— Зело нужное, но затратное.

— Слово-то какое правильное — «затратное», «заратное».

— Да, государь, много денег рать постоянного собора потребует. Каждый день нужно кормить, одевать, и содержать. Не выдюжит твоя казна такого побора. Хочешь, я посчитаю, сколько тебе денег потребуется? На всё про всё? Прямо сейчас… Пока царица спит.

— Как сосчитаешь?

— Легко. Вот сколько ты соберёшь войско на Полоцк?

— Тысяч двадцать, — не на долго задумавшись, ответил царь.

— Ну, допустим. Ну и хан может прийти в любой день. А значит, тебе ежедневно нужно двадцатитысячное войско. Допустим, на каждого ратника в день тратится одна копейка.

— Мно-о-ого!

— Не много, государь. Это и снаряжение, и одёжа, и еда и жильё.

— А-а-а… Тогда ещё и мало будет.

— Вот-вот. Двадцать тысяч копеек в день это двести рублей, а в год это семьдесят три тысячи рублей, государь. Плюс порох, пушки, пищали, лошади, и крестьяне, что потащут всё это к Полоцку. И на каждого крестьянина по полкопейки. И того — пятьсот тысяч. Это я приблизительно… Если хочешь, посчитаю точно. И это на один год. А война сколько уже идет и будет идти? Думаешь твоя казна выдержит?

— Выдержит, — не очень уверенно сказал Иван Васильевич. — До этого же держала…

— Всё когда-то ломается, государь. И лук стрелял-стрелял, да взял и сломался. Ведь казну-то твою грабят.

— Кто?! — вскинулся царь.

— Да все, кто к ней прикасается. Вот ты правильно устроил земство, то бишь — общинную ответственность. Они будут собирать подать лучше. Так и на своих землях делай тоже самое. Не отдавай земли служивым. Пусть кормятся не с них, а с казны. Иначе выжмут они с земель и крестьян все соки и уйдёт народ с землицы в края неведомые. Хотя, почему неведомые. Кто за уральский камень, кто в княжество Литовское, а кто дальше в Северные Земли. А уйдут крестьяне и нечем будет пополнять казну. Сломается твой «лук» государев. Вот кого тебе надо оберечь, государь. Не бояр, а крестьян. Они — хлеб и соль земли.

— Да знаю я! — едва не вскричал царь. — Для чего и дали им в руки управу. Но противятся вотчинники и наместники, обирают общины помимо податей в казну. От того и хочу часть земель назвать своими, чтобы никто не смел на них кроме меня крестьян обирать. Под угрозой смертной казни. И чтобы сберечь земщину.

Царь грустно «повесил» голову.

— Да ведь не дадут бояре казнить татей. Сколько уже раз было такого. И митрополит… Заступничек, мать его растак!

Я сидел на скамеечке и потихоньку охреневал, всё больше запутываясь. У меня не укладывалось в голове. Как это: создать опричнину, чтобы сохранить на её землях земщину? Земщину в опричнине? А в земщине тогда, что, земщины нет?

Я всегда думал, что в земщине — земские законы, а в опричнине, которую должен вот-вот организовать Иван Грозный, не земские законы. И вдруг спираль, в которую превратились мои мысли, раскрутилась. Оказалось всё совсем наоборот. Земские законы ввели по всей земле, и вот для того, чтобы сохранить новый устав, царь и совершил разделение государства на две части. Капец, что творилось у меня в голове. Сам «попаданец» корчился в судорогах, а я сделал выводы самостоятельно и гордился собой.

Самое интересное, что, как я узнал из «запасников памяти попаданца», Россию от поляков в 1611 году освободило земское ополчение, пришедшее с опричных земель. Фух! Разобрался кажись. Значит, я правильный сделал выбор, поселившись в Александровской Слободе.

Тем временем песок весь ссыпался, и я освободил царицу от игл, постепенно укрывая её покрывалом. Сделав последнее движение, пробуждающее «спящую красавицу», я прочитал пришедшие из чужой памяти стихи:

— Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры. Навстречу утренней Авроры, звездою Севера явись!

— Что это ты, Федюня! — испугался Иван Васильевич. — Чаю колдуешь?

Я вздрогнул словно сам очнулся. Мысли, мысли, мысли, будь они неладны.

— Куда мне колдовать. Навеяло строки складные. Как гимн церковный. Вот и проговорил.

— Гимн? Церковный? Я люблю гимны. Сам пишу. А ну, прочти.

— Помоги царицу одеть, государь, не прислугу же звать?!

Пока мы с Иваном Васильевичем одевали царицу, я усиленно думал, что ему наплести на счёт стихов. Придумал…

— Зима тут в этой жаре вспомнилась и царица спящая… Вот и родилось… Мороз и солнце! День чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный — пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры. Навстречу утренней Авроры, звездою Севера явись!

— Ах, как прелестно! — вздохнула царица.

— Да уж… Как там у греков? Амур пронзил твоё сердце?

Я фыркнул.

— Скажешь тоже, государь. Какой Амур?

— А что за Аврора?

Мой взгляд, наверное, был такой уставший, что Иван Васильевич замахал на меня руками.

— Всё-всё, Федюня. Беру слова обратно. Скажи лучше, чем тебя одарить?

— Палаты ему подари, — сказала, потягиваясь и зевая, царица. — Всё равно ни я, ни ты, ни Ванятка там жить не будем. Вот и подари ему эти палаты, и от подати с жилья ослобони. Мал он ещё, а уже столько для нас сделал, что не всякий за пол жизни сделает.

— И впрямь! Пусть тебе отойдут. Живи в них. Тебе скоро и девку захочется привести. Вон какой уже…

Царь с удивлением, словно только что увидел меня впервые за целый день, выпучил на меня глаза.

— А ты что это такой… этакий?

— Какой: «такой этакий»? Расту я не по дням, а по часам. Кормите хорошо, вот и мужаю, да ношусь как угорелый.

— Да… Как там Москва?

— Сгорела поди, — безразлично сказал я. — Тут надо следить, чтобы Сободу не подожгли. Всё? Может пойду я? Повара уже истомились за дверьми ожидаючи. У меня кишка с кишкою ругается.

— Да-а-а… Я сейчас кого-нибудь съем, — сказала царица.

— И я голоден, словно полдня проскакал верхом. Может с нами поснедаешь?

— А может я внизу?

Мне хотелось сбежать и немного отдохнуть от царских расспросов, а так же подумать о чём-то своём, или вообще ни о чём не думать.

— Да, нет там никого, в столовой. В поварне придётся снедь выпрашивать. А нам сами принесут, — продолжал уговаривать царь.

— Останься, Федюня. Там и Ванятка, ждёт, небось…

Долго уговаривать себя я не считал полезным для здоровья как своего, так и царского, ибо милость у Ивана Васильевича легко превращалась в гнев. Нарвался я как-то на такую вспышку, однажды злоупотребив «скромностью», попав в немилость почти на двое суток.

— Конечно, ты как всегда прав, государь! Поем с вами.

Мы перешли в царскую столовую, расселись за общим длинным столом, устроенным теперь на европейский манер, где царь и царица сидят напротив друг друга. Ближе к царю сидел Иван-царевич и должен был сидеть я, а ближе к царице сидели бы её дочери, если бы выжили. Однако, чтобы царица не чувствовала себя одиноко, я, как её родственник, выпросил себе место поближе к ней. И царица за это была мне искренне благодарна.

Такой распорядок завёл государь после моих ему рекомендаций больше проводить времени с женой, поддерживая её в болезни.

Раньше царь обедал с ближайшими боярами, причём сидя за отдельным столом. Бояре же рассаживались по ранжиру. Так же принимала пищу и царица на своей половине.

Сейчас царскую кровать расширили положив две перины, в столовую установили длинный стол. Несколько раз за стол приглашались ближние царёвы и царицыны люди: воевода и дворецкий Данила Романович и его жена Анна Дмитриевна Палецкая, приближённая к царице, дочь князя Бориса Дмитриевича Палецкого и сестра жены брата царя Юрия.

Сегодня, кроме нас с Иваном-царевичем за царским столом никого не было. Иван-царевич сидел надутый, ибо ломился в двери царской спальни, но его не только в спальню не впустили, но ещё и не кормили, пока не вышли царь с царицей.

— Я есть хотел, — наконец высказал претензию он. — А мне не давали…

— Так и ел бы у себя с мамками, — ухмыльнулся царь. — Это ведь не твоя столовая, а царская.

— А что вы там делали? — капризничал царевич.

— Разговаривали, — сказала царица.

Тут принесли первые блюда и разговор сам собой прекратился. Все, как оказалось, действительно, проголодались, даже Иван Иванович, и погрузились в процессы жевания и глотания. Мне же был интересен первичный эффект от воздействия игл. Сегодня я стимулировал точки меридианов: почек, кишечника, толстой кишки, желудка и меридиана лёгких.

Это было не очень правильно, но приходилось экспериментировать и наблюдать. Я даже был благодарен Ивану Васильевичу, за то, что он оставил меня на царский завтрак, который, я чувствовал, медленно перетечёт в обед.

— Ну, в конце концов, здешние покои у меня никто не отнимал. Могу залечь и в них, если обожрусь, — подумал я, поглощая третий кусок хорошо запечённого в тесте фаршированного сома.

Быстро утолив первый голод, царь откинулся на спинку стула и стал наблюдать за тем, как едим мы. Царица ела жадно, но медленно, я употреблял еду не торопясь, помня про коварные рыбьи кости, но тоже жадно, семилетний Ивашка продолжал изображать обиженного, ковыряя и отодвигая одно блюдо за другим и позыркивая на нас серо-голубыми глазами.

С каких-то пор Иван стал меня сторониться. Если раньше он приходил на мои тренировки и утром, и вечером, то сейчас интерес к «ногодрыжеству» у него пропал. Я не форсировал отношения и не навязывал ему себя, но по-прежнему был к нему внимательным и предельно учтивым. Увидев свою возмужавшую фигуру в зеркале мне стало понятно, почему это произошло. Видимо Иван испугался такого резкого взросления. И мне даже вспомнился момент, когда это произошло. Вернее, когда происходило.

Скорее всего метаморфозы с моим телом начали происходить примерно неделю назад. Как-то ночью меня корёжило, словно я хорошо простыл и переживал высокую температуру. Сон не уходил, но я и не просыпался до конца, и в этом сне я с кем-то боролся, сражался на мечах и копьях, был неоднократно ранен и убит, но снова и снова воскресал, становясь из раза в раз сильнее.

Когда я проснулся, никаких признаков заболевания не было и я облегчённо перекрестился, возблагодарив Бога. Наоборот, я чувствовал себя бодрым, сильным и уверенным. И так продолжалось несколько ночей подряд. Сны не всегда сопровождались драками. Иногда во сне мне приходилось ползать по горам и бегать по степям, соревнуясь по скорости с оленями и по лазанию с горными козлами. Иногда я всю ночь летал, как птица и даже лучше, и эти сны были самыми любимыми. Сейчас я сожалел, что у меня тогда не было зеркала и я не наблюдал своё возмужание ежедневно.

Заметив на себе внимательный взгляд Ивана-царевича, я слегка улыбнулся ему, но он нахмурился и «зыркнув» на отца, спрятал свой взор где-то в фруктовом мороженом. Наверное, Иван Васильевич накануне провёл с сыном разъяснительную беседу на счёт меня, после того, как я посетовал ему на то, что наша дружба несколько «подзавяла».

Царь, заметив, что и я откинулся на спинку стула, оставив недоеденной третью порцию сомятины, спросил:

— Вот ты, Фёдор, достаточно здраво судил о земщине, а можешь ли ты что сказать об устройстве государственной власти? И про бояр…

Я обалдел. Гляди ко ж… Не государевой, а государственной… Ну я тебе сейчас задвину…

— Учитель сказывал мне, что слово «государь», состоит из нескольких слов: «го», «суд» и «ар», или «яр». То есть: го — это огород, суд — это порядок, и яр — это солнце или Бог. То есть, в этом слове есть и божественный суд, воплощённый в правителе, и его обязанность защищать свой народ. Про бояр, раздирающих государство, не сказано нигде. Волей государя, образовалась боярская дума для чего? Для советов. Это совещательное и законодательное товарищество. Не может дума утверждать решения правителя. Это он утверждает, предложенные думой законы, и он судит всех. Ну, или созданные им верховные суды с назначенными им верховными судьями. Вот и всё.

Царь некоторое время помолчал, а потом хмыкнул каким-то своим мыслям и проговорил, отделяя каждое слово:

— Да-а-а… Вот и всё… Вот и всё… Как ты говоришь? Делов-то? Ха-ха-ха… Делов-то!

Царь рассмеялся, лицо его побелело и покрылось красными пятнами, потом снова покраснело.

— Писдец, — подумал я и, выскочив из-за стола, подскочил к Ивану Васильевичу.

Царя перекосило. Вытащив из внутреннего кармана шильце, я снял с него деревянные «ножны» и ткнул шильцем в обе ушные мочки, добившись кровопускания. Потом положил его руки ладонями на стол и пробил каждый палец в подушечке, чтобы обильно потекла кровь, и зайдя за спину, стал активно массировать ему шею и плечи.

— Фу-у-у-х, — наконец-то выдохнул он. — Вот меня…

— Тихо, Иван Васильевич, дыши глубже и молчи. Дыши, как я показывал: животом и грудью, глубже и молчи.

Царица сидела, испуганно прижав собранные в «лодочку» ладони к губам.

Глава 24

Царевич сидел, выпучив глаза, слуги замерли, словно игрушки в кукольном театре.

— Всё в порядке, — сообщил я царице. — Это был сердечный удар. Кровь в голову ударила. Уже проходит. Зря ты, государь, так близко всё к сердцу берёшь. Завались оно всё за большой ящик, зарасти говном и мелкой ракушкой. Что б я так убивался! Всё у тебя будет хорошо, государь! Ты всё делаешь правильно! И помощники у тебя есть. Мои дядьки Романовы, да родичи их жён. Уже наберётся сотни две, а то и три верных людей. И Рюриковичи среди них есть. Вон, те же Палецкие… Хоть и самый меньшой по знатности род, но ведь Рюриковичи же. Вот их и привечай. Они тебе служить будут не за страх, а за совесть. А на избранную тысячу свою не рассчитывай. Всякий сброд туда вошёл. Всё чистить надо. И конюшни, и коровник, и свинарник, чтобы и молоко, и мясо были чистым.

Я говорил-говорил и продолжал массировать царю шею и голову. Государь сначала сидел закрыв глаза, потом медленно открыл их, осмотрел свои, всё ещё кровоточащие, пальцы и покачал головой.

— Ловко ты кровушку мне пустил. Чем это?

Он взял шильце со стола и надел на него «ножны».

— Удобная вещица. С виду — просто палочка, а снял и ткнул. Да ещё и с крючком… Ишь ты… А крючок для чего?

— Вообще-то это, чтобы сапоги подшивать. Вот так вот подошву протыкаешь, дратву в крючок вправляешь и вытаскиваешь потом. Это, как крючком вязать кружева. Я себе им сапоги починил.

— Сам сапоги починил? — удивился царь.

— Сам. А чего там чинить?! Знай себе втыкай в дырочки, да шей. Это же не то, чтобы кожу раскроить и стачать сапоги. Иван Иванович тоже может кожу сшить. Он себе сам ножны для кинжала сшил. Правда, Иван Иванович?

Царевич машинально кивнул, постепенно отходя от произошедшего.

— А ну ка, покажи, — попросил государь.

Царевич спрыгнул с великоватого ему ещё стула и, распустив пояс, снял с него ножны с не большим, но самым настоящим мной подаренным черкесским кинжалом.

— Где взяли? — спросил изумлённо государь, вынимая клинок из кожаных ножен. — Это же настоящий клинок. Им и порезаться можно и зарезать.

— А ты думал, государь, что твой сын с детской игрушкой бегает? — спросил я усмехаясь.

Царь кивнул.

— Ты бы видел, как Иван Иванович его в цель кидает.

Иван горделиво выпрямился и выставил ногу вперёд. Всё-таки много у царевича было отцовского-театрального. Он тоже больше играл, чем по-настоящему был, тем, кого изображал. А может у всех детей так? Я не знал, ибо уже не был ребёнком. Да и был ли когда?

— Что это со мной было? — спросил государь, когда я обтёр ему от крови мочки ушей и подушечки пальцев чистой хлопковой тряпицей, стерилизованной в спирте, которая всегда была у меня в небольшом кожаном «портмоне», лежащем в другом внутреннем кармане.

— Я же говорю… Сердечный удар! Когда сердце сокращается так сильно, что кровь ударяет в голову. И тогда надо быстро пускать кровь. Что я и сделал. Иначе в голове рвутся сосуды и… И всё… Человек, или дураком становится, извини, государь, или умирает. Не знаю, честно говоря, что было бы лучше.

— Да и то, и то — никуда не годиться, — дёрнув головой и покрутив шеей, разминая её, словно она затекла, сказал государь.

Я уселся на своё место.

— Хорошие ножны, Ванятка. Настоящая вещь. Где кинжал взял?

— Федюня подарил.

— О, как! А Федюня где взял?

— У кузнеца выкупил.

— А к кинжалу, что, ножен не было? — удивился Иван Васильевич.

— Были, — сказал Ванятка, — но мне захотелось сшить самому. Федюня себе шил и мне показал, как надо.

— Сапоги шил?

— Да, нет, — махнул рукой царевич. — Он себе сбрую специальную шил для кинжала «скрытого ношения».

Словосочетание «скрытого ношения» царевич произнёс по слогам. Царь отвёл взор от сына и с любопытством посмотрел на меня.

— Показать? — вздохнул я.

Царь кивнул. Я нырнул в вертикальную прорезь рубахи на груди и вынул за верёвочку небольшой метательный нож, ловко прыгнувший в мою ладонь.

— Что за нож такой смешной?

— Для метания…

— Для метания?

Царь протянул ко мне руку. Я, крутанув нож в пальцах, подал его рукоятью вперёд.

— Ловко! Покажи ещё! Крутани!

Я покрутил нож между пальцев и за центр рукояти, меняя его положение в «хвате».

— Ловко! Ты словно с ним родился и вырос, Федюня.

— Так и есть, государь. Сызмальства ножи люблю. Вон сколько порезов.

Я показал ему свои резаные и колотые пальцы и ладони. Царь повертел нож.

— Для метания, говоришь? Я тоже метаю и кинжалы, и мечи. В бою приходилось чужие бросать. Но чтобы свои и метательные?! Ладно придумано.

— Для метания хороший балансир нужен.

— Балансир? Это что? А-а-а… Латынь! Развес мы говорим. Ну, да. Для рубки, развес — один, а для метания другой. Ты прав.

Царь огляделся вокруг, явно ищя во что (или в кого?) бросить нож. В руках одного из слуг царь увидел деревянный поднос, на котором недавно лежала какая-то снедь.

— О! Подними щит и держи перед собой, — приказал царь и обернувшись ко мне сказал: — Абысь в выю ему всажу. Гляди! Закрой личину, говорю!

Слуга закрыл лицо. Поднос был большой, но я бы не рискнул метнуть в него нож. Я бы не метнул, а государь даже не задумался. Он подбросил нож на ладони, привстал и со всей «дури» швырнул нож так, что тот с сильным стуком пробил почти двухсантиметровой толщины плиту насквозь, задержавшись на рукояти. Я не то, чтобы охренел, а ОХРЕНЕЛ. Думаю, при таком ударе, нож легко бы пробил не сильно толстый грудной доспех.

— Знатная железяка. Дай ещё! У тебя же там не один ножичек?

Он хищно улыбнулся.

— Смотри, государь, поднос расколется, а удар у тебя такой, что…

— Ладно, я по-тихому. Ты убери хлебы на стол и подними свой щит! — сказал царь другому слуге.

Тот исполнил приказ и закрылся подносом как щитом. Я подал царю другой нож, вынутый из другого «кармана».

Царь снова взвесил нож на руке и метнул его от груди, крутнув одним предплечьем. Нож и сейчас воткнулся довольно глубоко, и пробил поднос на сквозь, но не «прошил», как первый.

— Славные ножи. И мне такие сделаешь.

Я пожал плечами.

— А сбруя? Что за сбруя?

— Не в лад тут за столом рубаху снимать, государь. Позволь в другой раз показать? Ничего там интересного нет. Как у коня перевязь, только к ней ножны крепятся.

Царь махнул рукой.

— Другой, так другой. Ты чего, душа моя? — обратился царь к царице, продолжавшей прижимать ладони к губам, но из её глаз катились слёзы.

Царица, словно очнувшись ото сна, вздохнула, выдохнула и промокнула глаза рукавом платья.

— Какие вы дурные, человеки[21]. Ты, мой государь, сейчас едва жизни не лишился, а туда же, ножи кидать. Да в уме ли ты, государь? Или так в голову кровью ударило?! Спас он тебя, ты понимаешь? От смерти спас! А тебе хоть бы что! Будто так и надо!

Иван Васильевич нахмурился, но не по злобе, а явно задумался.

— А ведь и впрямь! Шило твоё заблудило мысли мои. Хотел поблагодарить и… Да это он меня заболтал! — воскликнул царь. — Ботало у него не примотано.

Государь засмеялся и, встав из-за стола, поклонился и сказал:

— Спаси тебя Бог, Федюня, как и ты спас меня только что. Век буду помнить, не забуду.

— Да, ладно, — махнул я рукой. — Вот умер бы ты, государь, и что бы я без тебя делал? Что бы мы все без тебя делали?

Царица всхлипнула и тихонько шмыгнула носом.

Я встал и, поклонившись ему в ответ, сказал:

— Спаси тебя Бог, государь. Живи долго. Но, Бога ради, не грузи ты своё сердце чужими скорбями.

Я махнул рукой и все слуги из столовой чинно удалились.

— Извини, государь, что распоряжаюсь в твоих палатах, о не следует им греть уши, когда ты говоришь о делах государства. Хотел тебя попросить… Понятно, что ты радетель над землёй русской, но ведь велика страна твоя и становится всё больше и больше. И дальние окраины ты пока не можешь заставить жить по твоему закону. Заставишь, в конце концов, но не сразу, через войну, через разор. Ну, так и тут в Московии. Не хотят миром, заставь. Но ведь для всего нужно время. Радей над землёй своей по силе своей. А сила твоя — от ближних людей, уверенных в защите твоей. Забери все богатые земли и защищай их. Зачем тебе этот сраный Полоцк? Любая война — разорение для крестьян. Прекрати войну в Ливонии. Остановись на том, что уже взято. Пусть поляки со Шведами воюют. Тебе эта война не принесёт ни славы, ни богатства. За Урал-камнем лежит Сибирское ханство, а далее — другие земли, и нет тем землям ни конца ни края. Как и богатств, что в них находятся: золото, серебро, железо и другие руды, соболя, масло земное. Зачем тебе нищая Польша и Ливония? Камень алатырь? Да, бог с ним! Это простая засохшая смола. Её на хлеб не намажешь! А в Сибири и дальше такие богатства, что и англичане, и голландцы туда лыжи свои навострили. Вот что забирать под свою руку надо и беречь, как зеницу ока. Вот за что переживать надо! Как защитить хана Едигера от Кучума! Ведь через два-три года Кучум победит Едигера и захватит Сибирское ханство, а потом пойдёт разорять Пермь. За ним поднимутся ногайцы и черемисы. А всё твоё шестидесятитысячное войско и сто тысяч крестьян обозных останутся в болотах Ливонии. Дыши глубже, государь и крепче разотри уши. Второго удара ты не перенесёшь.

Царь на меня «дулся» до следующего утра. Вечерние иголки царице я ставил в её спальне без его присутствия. Пропальпировав точки-глашатаи, установил, что наиболее болезненной является точка меридиана печени, а значит в нём имеется значительный переизбыток энергии. Зато меридианы почек и кишечника нуждались в стимуляции. Не став «излишествовать», я воткнул иглы только в эти три меридиана.

Причём царица попросила не погружать её в сон. Она с любопытством следила за моими манипуляциями над её обнажённым телом, особенно, когда я пальпировал точки-глашатаи. Некоторые из двенадцати точек находились очень близко к интимным зонам. Например точка-глашатай мочевого пузыря находится чуть выше лобка на два пальца, тонкого кишечника на четыре. Ну и все другие находятся именно на передней части тела, а мне приходилось поглаживать и надавливать на них, иногда приподнимая грудь, прислушиваться к их теплу.

Короче, то ещё испытание целомудренности я устроил для царицы. Поначалу мне было сложно смотреть на идеальное тело Анастасии, но сконцентрировавшись на диагностике, я абстрагировался от эротических иллюзий абсолютно. Только услышав тихий вздох, я заметил, что её дыхание стало прерывистым, а тело несколько раз конвульсивно дрогнуло, а потом расслабилось.

Сделав вид, что не заметил произошедшего, я глянул в её порозовевшее лицо, сказал: «всё понятно», воткнул в царицу иголки и опустил полог.

— Лучше бы ты меня усыпил, — прошептала Анастасия из-за полога.

— Сама не захотела. Скажешь усыпить — усыплю.

— При Иване обязательно усыпляй, ибо порубит он нам головы, Федюня.

— Да, — подумал я, вздыхая, — ещё пара таких сеансов и не сносить мне головы. Надо что-то придумать…

— Нельзя тут усыплять. Ты должна чувствовать боль и говорить, на сколько она сильна.

Мой взгляд скользнул по «тётушкиной» спальне и наткнулся на кафедру с перьями. Там же нашлись и чернила. Вот оно, — подумалось, — спасение.

На следующее утро меня пригласили в царскую опочивальню. Царица томно возлежала на подушках, и очень неплохо выглядела. Иван Васильевич тоже был бодр и поедал, судя по запаху, мясной пирог, запивая его каким-то горячим взваром. Он сидел за небольшим кухонным столом на четыре персоны.

— Заходи, делай дело и садись. Разговор есть, а под него желательно есть, — скаламбурил государь.

— Хотел тебя попросить, государь.

Иван Васильевич напрягся и, положив кусок пирога на скатерть, покрутил головой.

— Я уже опасаюсь твоих просьб. Вчера едва до цугундера не довёл, своим: «хочу попросить».

Царь передразнил меня, повысив тембр до «детского».

— Неужели у меня такой противный голос? — спросил я. — Буду работать над собой.

Иван Васильевич захихикал.

— Вот и сейчас. Вроде и про себя дурное сказал, а почему-то мниться мне, что это ты меня дразнишь. Ладно! Проси уж!

Я снова начал:

— Хотел попросить тебя, государь, самому понажимать на точки-глашатаи. Чтобы узнать, в какие места колоть иглы.

— Чего так? — нахмурился царь. — Я сегодня уже натрогался её. Замучила меня. «Там потрогай, тут потрогай…»

Я глянул на царицу. Та зарделась.

— Я не о том говорю, Иван Васильевич. У меня появилось зерцало и я в него стал смотреться. Мне-то мнилось, что я отрок, а оказалось, что почти вьюнош.

— И что? — так и не понимал меня монарх.

— Да то, что стыдно мне стало царицу трогать спереди. Сзади мять, куда ни шло, иголки втыкать — тоже. А вот пальцами трогать — стыдно.

Я натурально покраснел.

— Влюбился что ли? — удивился царь.

— Ничего я не влюбился! Любую девку положи передо мной голую и мне такоже будет стыдно, как и перед царицей.

— А может, тогда ну их эти иголки? — хитро улыбаясь спросил государь.

Я вздохнул.

— Нельзя. Вот и хочу я тебя научить. Это дело не хитрое, если знать, как.

— Да? — удивился он. — Всё у тебя не хитрое… «Делов-то»…

Царь снова передразнил меня, изменив свой голос на козлиное блеяние. Меня передёрнуло.

— Короче, государь. Надо хотя бы пережить август.

— Давай! — махнул он рукой. — Пирог доем только.

— И руки помой, — машинально приказал я, и «прикусил язык».

— Сами с усами, — буркнул, жуя, государь.

Я разложил прокипячённые с вечера иглы и дождавшись Ивана Васильевича, показал ему какие точки нажимать. Тот, на удивление, заинтересовался ими, как источниками боли. Всё-таки у него было какое-то особое отношение к методам «извлечения» боли. Не думаю, что он был садистом. Просто иногда ему приходилось пытать своих врагов и предателей.

После диагностики, я отметил точки-глашатаи принесённой с собой чёрной сажной тушью и предварительно усыпив царицу, воткнул в неё иголки.

— Садись. Пирог с требухой будешь?

Я кивнул головой.

— Вон на окне взвары стоят. Наливай, садись, ешь-пей.

Налил, сел принялся есть-пить и слушать.

Иван Васильевич говорил долго. Начал он со своего отрочества.

— Я, как и ты, Федюня, сызмальства был одиноким. Мне даже играть ни с кем не дозволяли. С мамками и няньками я рос лет до десяти и наукам меня никаким не обучали. Только грамоте по псалтырю. А я засматривался на звёзды. Вообще-то только они и были моими друзьями. Вот ты говоришь, — «ближние люди». А кто они? Ближние? Единственно ближними и преданными мне я считаю твоих дядьёв. Они с отрочества были мне самыми приветливыми. Никогда от них я не видел ни тени сомнений, что встанут они за меня грудью.

Царь посмотрел на меня, жующего пирог и тоже куснул, прожевал, запил и продолжил.

— Оттого и в жёны взял девицу из вашего семейства. Захарьины-Юрьевы все кроткие и тишайшие. Яковлевы — те по-жестче, но тоже не предатели. Не такие они знатные, чтобы врагов наживать. Однако привлёк я Захарьиных, а остальные бояре против. Склоки, ругань! Не по древнем уставу сидим! Царицына родня главенствует не по чину! Ходят и ходят! Жалуются и жалуются! Как вот тут быть?

Царь замолчал.

— Мне отвечать?

Царь кивнул.

— Всех жалобщиков — гнать поганой метлой. А как ещё?

— Поганой метлой? Ха-ха! Правильно! Поганой метлой! Но ведь многие жалобщики и дельную ябеду сказывают. Про побеги и корысти.

— Наветы слушать станешь, людей не на пасёшься. Я тебе сейчас про каждого столько слухов насобираю, что у тебя и подданных не останется, если казнишь всех.

— А как быть?

Я хмыкнул.

— Службу заведи сыскную. Пусть она следствие ведёт. Пусть туда ябедники ябеды несут.

Царь скривился и махнул рукой.

— Скурвятся служивые. Купят их.

— А ты над теми сыскарями службу поставь. Пусть их на мздоимстве ловят.

— И е скурвятся, — царь уже смотрел веселее и ждал от меня следующего «шахматного» хода.

— А над теми поставь невидимую службу. Тайную. Чтобы никто не знал про неё.

— И та скурвится, — рассмеялся царь-государь.

— А ты меня над ней поставь, — сказал я так серьёзно, что улыбка сошла с царских уст.

Глава 25

— Тебя поставить над тайной сыскной службой? Не молод ты для сыска? Сыск — справа серьёзная. В ней и губной избе место и пыточной. Или ты думаешь, что человек, как лягуха? Не-е-е… Он не безмолвствует. Лягухам я и сам животы вспарывал в детстве. Не-е-е-т. С людишками труднее. Жалобнее они. Так прикинется овцой, что и не подумаешь, что измышлял злонамеренное. А на дыбе попрыгаешь и такое споёт, что уши завернутся. Стольких выдаст! А другие — других. Почитать бы тебе книги пыточные, что людишки рассказывают… Разуверился бы ты, Федюня, во всём роде человеческом.

Иван Васильевич. Тяжко вздохнул.

— И я тебе о том говорю, государь, что не кем управлять будет, ежели всех татей на убой пустить. С кем-то и поговорить по душам достаточно будет. А кого-то в ссылку за Урал сослать. К Едигеру…

— К Едигеру? Так они там соберутся и на Москву нападут.

— Нападут! Обязательно нападут! А для того в Перми твоя рать должна стоять.

И, поняв, что не нарочно получились стихи, добавил:

— Ядрёна мать!

Царь от такой матерщины оглянулся на спящую царицу.

— Ты чего это взъярился?! По матушке ругаешься?!

— Рифма.

Царь отмахнулся.

— Всё тебя уносит к бесам! Рифма какая-то…

Иван Васильевич вздохнул.

— Не могу я не пойти на Полоцк. Всем сказал. И родичи твои жаждут…

— Родичам моим, лишь бы их имущество в Новгороде свеи или полочяне не тронули. А за то, чтобы идтина Полоцк, они с Шуйскими сговорились. Слышал я, как с отцом моим отец мачехи говорил.

— Александр Борисович, что ли? Шуйский? Ах ты ж… А ты говоришь твоих родичей привечай! И что он просил?

— Просил отца поговорить с царицей, чтобы та упросила тебя пойти войной на Литву.

— Давно сие было?

— Давно, государь. Я только-только на отцовскую половину перешёл. Уши грел на взрослых разговорах.

— Три года назад? В шестьдесят третьем году[22]? Вот и уговорили они меня тогда, паразиты! И сейчас продолжают. Получается, что прав Адашев? Надо от остатков Орды беречься?

— Так, государь. На западе всё понятно. Врагов много и все очень сильные. Весь запад против тебя. А почему?

— Знамо почему, — усмехнулся царь. — Лес и рухлядь мягкая их интересуют и другие, как ты их зовёшь, ресурсы.

— Да, государь. И в том числе и богатства Урал-камня, и зауралья. Строгановы туда хорошие дороги пробили, после походов воевод прадеда твоего Великого Князя Ивана Васильевича. Ведь он первый направил за Урал-камень отряды воевать Югорию. Полвека назад! И завоевали! Так сейчас-то что тебе мешает идти по стопам предков в ту сторону?

— Великий Новгород колеблется, — неуверенно проговорил Иван Васильевич.

Я вздохнул.

— Новгороду мало надо. Возьми под себя торговую часть города, причём, посади там собирать подати и информацию о заговорах жида, и Новгород твой.

— Жида собирать подати?! — откровенно раскрыл рот Иван Васильевич. — Какого жида? Изгнал я жидов. И из Новгорода изгнал, и из Москвы. Они же ересь свою и в Москву протащили. Скольких епископов и попов соблазнили.

Я вздохнул.

— То было давно. Еще при деде твоём… И то были христиане-еретики. Они хулили попов и церковь, а я говорю о простых жидах, что не верят в Христа, а верят в единого Бога. Ты же не гонишь Магометян, а они тоже в Бога-Христа не верят.

— Они деньги в рост дают.

Я пожал плечами.

— И монастыри деньги в рост дают. Сам видел, как на торжище монах торговал ссудами. «Кто больше в рост возьмёт!» — кричал. Мне ещё тогда показалось, не в рост, а в рот.

— Тьфу на тебя, малолетний охальник! — рассмеялся государь. — И вправду, царицу от тебя надо подальше держать.

— Ты что подумал такое, государь?! Фу-фу-фу! — я вроде как обиделся.

— Про жидов я знаю. Писал как-то Сигизмунду Августу ещё десять лет назад про то, что его купцов-жидов видеть не желаю, ибо, как ты говоришь: «Пользы от них, кроме вреда, никакой».

Царь засмеялся вставленной в лад шутке.

— Так то купцов-жидов, а то собирателей подати. Они всю душу с новгородцев вытрясут, а подати до копеечки соберут, ибо будут жить с процента и под страхом, что ты их отдашь на растерзание купцам.

Иван Васильевич призадумался, а я пока повытаскивал иглы и пробудил царицу.

— И ещё, — оборотился я к царю. — С тех пор много воды утекло и англичане сегодня получили столько привилегий и льгот, что никакому купцу не снилось, а уж они-то вреднее намного больше, нежели жиды.

— Так от них и пользы много…

— От жидов пользы не меньше будет.

— Да, где же я тебе жида в Московии найду? Выписывать, что ли у Сигизмунда?

— Да, я тебя умоляю, государь! Думаешь в Московской Немецкой Слободе живут немцы?

— А кто? — удивился царь.

— Я уверен, что там половина жидов, а скорее всего они все жиды. Их язык очень похож на немецкий. И ещё… Жидам сделать вид, что он христианин, как два пальца обос… э-э-э… Ну, ты понял! Хочешь, сделаем облаву в субботу и посмотришь. На Яузе-реке ты разрешил строиться пленным немцам. Думаешь там нет жидов? Только присмотреться, кто не работает в субботу, и всё сразу станет ясно. Хочешь, я тебе найду жидов? Ты только кинь клич, что разрешаешь жидам свою веру чтить и посмотришь, сколько «добропорядочных христиан» окажутся жидами.

Я подошёл к нему ближе и резко, выставив вперёд руки с согнутыми, как клыки волков пальцами, сделал «р-р-р». Иван Васильевич испуганно дёрнулся от меня, а я улыбнулся.

— Получилось! — сказал я довольно. — Отыграл-отыграл!

— Тьфу на тебя! Напугал! — воскликнул и рассмеялся государь. — Подловил, шельмец! С меня копейка.

— Что это вы про жидов вдруг заговорили? — спросила царица. — Не нужны они нам. Они кровь младенцев пьют.

Я распахнул глаза и раскрыл рот.

— Чего? Это кто сказал?

— Митрополит Макарий говорил, — тихо сказала, потупив глаза Анастасия.

Я оглянулся на Ивана Васильевича и развел руки в сторону.

— Конечно! Кровь пьют, людей живьём едят. А Макарий чист, как солнышко? На соборе десять лет назад запретили монастырям деньги в рост давать, но те так и продолжают давать, аж на «пять шестой»[23]. И земли вроде как не покупают, а в дар берут. Хотя запретил ты им!

Царь нахмурился. Потом вдруг глубоко задышал и стал рьяно растирать уши.

— Всё-всё-всё, государь-батюшка. Молчу-молчу-молчу… Ухожу-ухожу-ухожу…

— Посиди… — Проговорил царь. — А то вдруг мне опять худо будет?

Я сел и, виновато вздохнув, начал читать сказку Пушкина:

— У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том и днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Пойдёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит… Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит.

У Ивана Васильевича от удивления начал приоткрываться рот, словно он действительно увидел русалку на ветвях. А я продолжал. Мне надо было успокоить ситуацию.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою Ягой

Идет, бредет сама собой;

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

— Ты это чего? — спросил меня царь-государь. — Тоже кровь, или что иное в голову ударило?

— Сказка на ум пришла. Вот и придумал. Царица сказала про кровь младенцев, а мне навеяло про Бабу Ягу, Кащея… У-у-у-у…

Я снова поднял руки со скрюченными пальцами.

— Страшно?!

— Тьфу на тебя, — усмехнулся царь. — Всю слюну на тебя сегодня потратил, а ты говорил, что плеваться — вредно для здоровья.

— Вредно для здоровья, но полезно для нервов, — улыбнулся я.

— Для чего?

— Сосуды такие в голове и во всём теле. Всё хорошо? Ну и хорошо! Пошёл я.

И я пошёл.

* * *

Вскоре начался ожидаемый мной и царём с тревогой август месяц. Мы с Иваном Васильевичем занимались лечением царицы. Причём «мой ассистент» и научился ставить диагноз и уловил основные принципы иглоукалывания: как-то определение локации точек, понимание их расположения относительно анатомии, технику введения игл.

В иглоукалывании главное — перебороть страх перед иглой и знать расположение главных сосудов. Мы сосредоточились на лечении печени, потому что именно она сигнализировала о своём критическом состоянии. И я ежедневно благодарил Бога за то, что надоумил меня провести диагностику Инь-Ян.

Я ежедневно собирал травы и корешки, развешивая их в подвале, варил варенье из падалиц яблок и груш в больших котлах, где ранее варил селитру «фрязин». Разбил себе за домом палисадник и начал обносить двор кирпичным толстостенным забором.

Воевода, присмотревшись как к его племяннику относится государь, выделил полсотни стрельцов мне в помощь. Все стрельцы жили по своим хатам на окраинах городка, что раскинулся вокруг Слободского Кремля. На службу стрельцы выходили один день в неделю, а остальное время занимались домашним сельским и домашним хозяйством. В общем ежедневно в графике сутки через трое на меня работало четырнадцать мужиков.

Солнечные часы, положенные мной на шатровую крышу, строго ориентированную «север-юг», показывали точное суточное время. Стрельцы, дежурившие на периметре усадьбы по два часа, сами следили за временем и били в деревянное било, зовя смену караула. Ночью на периметре дежурили обе семёрки. Как я налаживал службу, лучше не рассказывать, но стрельцы уже после первой своей вахты, на вторую, выходили собранные и готовые к любой проверке.

Сам Михаил Трубецкой, хоть и был офицером, (это что-то типа воеводы) но в вооружённых силах не служил, воинами не командовал. Как это у него получилось, я так до конца и не понял. Были и там, от куда он пришёл в моё тело, какие-то условные понятия, вроде «боярские дети».

Однако его увлечение историей военного искусства, давали ему обширные знания, а игрища, называемые Михаилом почему-то «ресталища», привили ему умения групповых схваток, научили тактике сражений малыми подразделениями. Его слово… Как пешими, так и конными. То есть, я сейчас мог бы управиться со своими пятьюдесятью бойцами, что и попытался попробовать.

Однако во первых — кроме четырнадцати старых бердышей воевода моим стрельцам ничего не выдавал, а во-вторых — стрельцы построиться в линию не смогли. Оказалось, что их учили только стрелять из пищалей из-за щитового укрытия под названием «гуляй город». О чём с ними было говорить, когда стрельцы даже маршировать не умели, а шли за мной, когда я попробовал пройтись с ними вокруг усадьбы, обычной толпой.

Вообще-то в стрельцы набирали разный люд. Тут были даже младшие безземельные сыновья известных фамилий. Получая жалование и прокорм, они могли заниматься любыми промыслами и ремеслами, не облагаемыми податью. Например, здесь в Слободе стрельцам отвели земли ниже по течению реки, где часть из них занялись рыбалкой, солением и вялением рыбы с поставками к царскому столу, а часть — сельским хозяйством. Понятно, что занятые своими домашними хлопотами стрельцы, как воители, были никакими. Впрочем, и как охранники тоже.

Надо сказать, что Слобода был большим, растущим городом. Мне он казался прообразом Москвы. Севернее Кремля до самой реки раскинулись царские сады и огороды. Перед воротами за рвом с проточной водой, соединяющим русло реки Серой, была своя Красная площадь с торговыми рядами и купеческими складами. Сам по себе городок тянулся примерно на два километра, далее шли сёла с полями, а ещё дальше на взгорках — леса. За рекой на севере и западе лежали заливные луга с сенокосами и уже сохнущими стогами.

А дальше шли сёла, поля, сёла, поля, сёла, поля…

Вокруг зрели травы, поспевали ягоды, грибы и орехи, а меня на всё не хватало. В июле собрали озимые: рожь и овёс, горох, чечевицу, всякие там овощи. В Кремль шли и шли обозы с запасами. И на меня напал раж накопительства. Я ходил по торговым рядам и скупал продукты бочками и мешками. Думаю, можно было бы взять того-сего из казны, я дядюшка наверняка бы не отказал племяннику и царёву любимцу, но, что-то терзали меня смутные сомнения, что в особую книгу Данила Романович сей факт бы записал.

Денег у меня было много, и то, что война соберёт и сожрёт все ресурсы (в том числе и людские), я помнил, а поэтому закупался много и на свои. Погоды стояли сухие, а потому весь сухой продукт: горох, рожь, различную муку, сушёные грибы-ягоды, я просил засыпать в обожжённые изнутри и просмоленные снаружи бочки, закрывать вымоченной в уксусе тряпицей и заливать толстым слоем воска, а уже потом закупоривать крышками.

Закупал куриные яйца, укладывал в бочку, заливал водой, где разводил гашёную известь. Так хранили яйца все в моём времени. Особенно в монастырях. Долго не хранили, но по крайней мере на зиму, когда куры несутся гораздо хуже, и до пасхи, яиц хватало. Но я знал по памяти Трубецкого, что так можно хранить яйца свежими и два, и три года. Он опробовал этот способ хранения как-то лично, и был вполне удовлетворён качеством яиц, пролежавших в водно известковом растворе один, два и три года.

Закупил пять бочонков меда. Варил сыры без плесени с добавлением натриевой селитры, для продления сроков хранения творога и мягких сыров. Кстати мне стало понятно, почему в России не варили сыр. Всё оказалось банально просто. В России не только не забивали молоденьких телят, чтобы взять из их желудков «сычугу», но и не убивали коров.

Я-то это знал, потому что родился и вырос здесь, но не знал (до поры до времени), что молоко для сыра сворачивается желудочным ферментом телят, питавшимся только молозивом матери. Трубецкой тоже знал это и научил меня делать сыр, с добавлением лукового сока. Очень неплохой получался сыр.

В подвале в «каморках» стрельцы соорудили полки, которые вскоре были заставлены малогабаритными запасами. В двух камерах были выкопаны ямы под заготовку льда и приготовлены опилки. Даже та каморка, где находилась дверь в «кладовую» была оборудована под хранение запасов продовольствия. Скрытая дверь находилась прямо напротив входной. Полки построили так, что они закрывали дверь в «тайную комнату», но легко убирались и давали проход.

У меня получилось сделать запор с этой стороны, и я теперь мог проникать в свою сокровищницу когда мне было угодно.

Я крутился, как волчок, но мне было интересно, потому что день был насыщенным. Поутру я лечил царицу, потом собирал травы, потом шёл на рынок, где закупал продукты, потом варил сыры и принимал продукты на склад. К тому же на рынке я познакомился с сыновьями купцов, которые приносили мне сушёные грибы-ягоды, яйца, сопровождали разносчиков других товаров.

Поначалу они сторонились и опасались меня, так как рядом всегда находился один или два стрельца с бердышами.

Потом, когда я стал заговаривать с ними, расспрашивая, что они продают, а иногда и торговаться, то общаться с ними стало полегче.

Глава 26

Честно говоря, домашним хозяйством и «накопительством» мне пришлось заняться, чтобы отвлечься и отогнать дурные мысли, начавшие постепенно одолевать меня сначала исподволь, а потом всё больше и больше, пока я не оказался осаждённый ими с утра и до самой ночи. Постепенно от мрачного предчувствия возник страх, от которого я совсем перестал стать и меня стал мучить банальный понос. В народе издревле такое состояние называют «медвежья болезнь».

Про то, что болезнь печени прогрессирует, я понял пропальпировав печень царицы. Не смотря на лечение, а может и из-за него, её печень увеличилась и значительно вышла из-подреберья. Ощупав через кожу живота верхневыпуклую поверхность печени, я убедился, что она неровная. Это говорило, скорее всего, об атрофическом церозе, ведь признаков сифилиса ни у царицы, ни у царя мной замечено не было, хотя некоторые «специалисты» будущего связывали психическое расстройство Ивана Грозного именно с сифилисом.

К тому же Анастасия, не смотря на обильное питание, худела, а вот живот у неё слегка увеличился, что говорило о скоплении в желудке жидкости.

Осознав, что несмотря на все мои старания, царица умирает, я впал в банальную депрессию и дабы разогнать её стал нагружать себя домашней суетой и беготнёй по полям и торговым рядам, где, в конце концов, познакомился и сошёлся с несколькими ровесниками — мальчишками из знатных купеческих родов.

Оказалось, что меня, так как я всегда ходил с охраной, на рынке считали царским сыном. То ли настоящим наследником-царевичем, то ли просто сыном. Это мне совершенно не понравилось, особенно в свете назревающих событий.

— Да какой из меня наследник? — сказал я Даньке, сыну купца Растворова. — Я племянник воеводы Данилы Романовича, который и выделил стрельцов в охрану. Знаешь такого?

Данька кивнул. Вообще-то он был больше молчуном, чем говоруном, в отличии от других мальчишек, приставленных к торговле. Он не расхваливал свой товар и не хватал меня за рубаху и порты, короче, не «лез в глаза», как другие. Когда я его впервые увидел, Данька стоял возле отцовского прилавка, босыми ногами утопая в уличной пыли по самую щиколотку. Холщовая с вышивкой по вороту косоворотка, как и синие атласные штаны, казалась выглаженной. Его подбородок и аккуратный нос горделиво смотрели вперёд, а взгляд спокойно двигался то вправо, то влево, надолго нигде не останавливаясь.

Мне он понравился с первого взгляда, но заговаривать с ним на отвлечённые темы сразу я не стал. Лишь на третий день я спросил, как его зовут. И то только потому, что у него и на этот раз оказались самые свежие грибы и грибов было много. А погоды стояли не очень влажные. Лишь изредка ночью выпадал небольшой дождик, а грибы, как известно любят воду. Без воды они горчеют.

— Ты где грибы берёшь? — спросил я, пробуя разломанный подосиновик на язык.

— Знамо, где, в бору, — с явной неохотой и некоторой паузой, я даже подумал, что он «заика», спокойно ответил он.

Ранее я просто спрашивал у него цену, он говорил: «полчети», я выдавал четверть новгородской деньги, и мы расходились.

— Так дождя же нет, а у тебя гриб не горький.

— Места надо знать, — хмыкнул он.

Я тоже удовлетворённо хмыкнул.

— Сам ходишь?

— С Федулом, это работный наш, и Кузькой, это братан старшой. Далеко на конях ездим до свету. В оврагах гриб берём. Туда вода стекает.

— На конях везёте и не растрясаете гриб? — удивился я.

— В поводу коней обратно ведём.

— Хм! Понятно. Тебя как зовут? — спросил я.

— Данька.

— А чья это лавка?

— Наша. Купцы Распоровы мы, — горделиво произнёс он. — А ты кто? Чего со стрельцами ходишь, народ чесной пугаешь?

— Боярин Фёдор Никитич Захарьин я. Получил от царя Ивана Васильевича в дар хоромы царские в Кремле. Запасы делаю, ибо один живу.

— Как один? Какие хоромы царские? А царь где живёт? В Москве?

— Не Ивана Васильевича хоромы, а отца его — бывшего царя Василия и матери его — царицы Елены.

— А-а-а-а… Большие хоромы?

— Большие. Ты не был в Кремле?

Мальчишка опустил взгляд в пыль.

— Не всех купцов в Кремль пускают. Только с серебряной тамгой царской. Тех, кто поставляет товар к царскому двору.

— А-а-а… А я думаю, почему покупаю товар у одних, а привозят другие купцы.

— То не купцы, а перекупы, — скривился Данька и, «стрельнув глазами» из стороны в сторону, а потом на меня, сказал. — К воеводе близкие люди. Через них мы с Кремлём торгуем.

— Понятно. Чем ещё, кроме грибов, торгуете?

— Да, чем все, тем и мы: рожь, овёс, горох, муку. У нас сговор с сельцом Афанасьево. Его товар и возим. Далеко за товаром не ездим. Сами с того села. Община направила ещё деда моего в Слободу, вот и прижились здесь.

— А хочешь Кремль увидеть? — вдруг, неожиданно для себя самого, спросил я.

— А чего его смотреть? Вот он, — Данька усмехнулся и показал подбородком на ворота.

— Изнутри…

— Изнутри?!

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— А можно?

Я подумал.

— Спросить надо.

— Кого?

— Воеводу.

— Воеводу?! — Данька наконец-то раскрыл, до того чуть прижатые нижними веками глаза, потом фыркнул. — Так он тебе и скажет! Данила Романович важный человече. Не всех купцов даже замечает, не то что говорит. А с тобой так и говорить станет? Ещё и тамгу на проход даст?

Я понял, что не знаю, как другие проходят в Кремль. Не обращал внимание. Сам-то всегда был с охраной из стрельцов.

— Берите грибы, — приказал я стрельцам и кивнул мальчишке. — Хочешь, пошли сейчас?

— Сейчас не могу, надо тятю спросить.

— Так спроси.

— Нету его.

— Понятно. Скажешь ему, что я бы муки прикупил бочонков десять про запас, зерна, гороха. А где он, кстати? Поговорить бы с ним… О закупе…

— Отобедавши отдыхают с братами.

— О, как? А разбудить?

— Браниться будут.

— Веди в лавку тогда сам.

— Так они там и спят: на полу, да на мешках.

— Ну, тогда слушай меня. Мука должна быть просеяна. Из мешков пересыпана в сухие, прокалённые на солнце бочки, на дно которых надо насыпать зубки чеснока и перекладывать чесноком слои муки пять раз. Понял?

— Понял, — просто сказал мальчишка.

— Также и с зерном, и с горохом. Понял?

— Понял.

— Хорошо. А я тамгу для вас возьму. На кого писать?

— На тятю.

— Имя отчество отца?

— Иван сын Кузьмы.

— Ладно. До завтра.

— До завтра, боярич.

Я вздохнул.

— Не боярич я, боярин.

Придя домой, я собственноручно написал «тамгу» с разрешением: «гостю из села Афанасьево Александровского уезда Ивану сыну Кузьмы Растворову со товарищи провозить любой товар в Кремль Александровской Слободы для боярина Фёдора Никитича Захарьина».

Вечером тамга была подписана лично царём и опечатана его печатью. Не нашёл я воеводу в Кремле. В то утро он убыл в Первопрестольную и мне об этом было известно ещё днём.

На следующий день я отдал «тамгу» отцу Даньки Ивану Кузьмичу. Повторил ему условия укупорки товаров и пообещал вскрыть две любые бочки для проверки. Так мы и познакомились с Данькой.

Потом присмотревшись к другим купеческим детям, я познакомился ещё с тремя: Кузьмой сыном купца Степана Ивановича Зубова, с Тишкой — сыном купца Петра Тихоновича Баранова и с Максимкой — сыном Петра Васильевича Хахалина. Им я «тамги» на торговлю не выписывал, но для прохода в Кремль медные медальоны выдал.

Мальчишки, в отличии от меня, знали что это такое. Они сразу уверенно крепили брошки на правое плечо рубахи и сразу возносились не только над сверстниками, но и над всеми окружающими их жителями Слободы, ибо очень даже не у всех жителей десятитысячного городка имелись такие медальоны с изображённым на них единорогом, топчущим змея.

Медальоны я взял у Ивана Васильевича, который на мою просьбу о пропуске на территорию Кремля сыновей купцов, сказал: «Да возьми медальоны и раздай нужным людям. Я тебе доверяю». И показал рукой на один из сундуков, в котором этих медных брошек, лежащих в одном из ларцов, оказалось изрядное количество. Я взял двадцать.

— Тайную службу создаёшь? — спросил государь.

— Приручаю пока, — усмехнулся я — Начну обучать, посмотрю сгодятся ли? Мне бы там построиться, в посаде…

— Так возьми землю, — пожал плечами царь. — Только в посад на охрану твоей усадьбы стрельцов я не отдам. Нельзя им жить с посадскими. У стрельцов своя пятина[24]. Вот в ней и купи землю.

— У меня столько денег не будет.

— Ну, хочешь, я тебе отпишу, как служивому боярину двести четей земли? Но тогда будь добр прибыть на зов конно и оружно.

Я пожал раздавшимися юношескими плечами.

— Страха нет. Я просился с тобой на войну. Как раз к тому времени ещё больше окрепну и уж точно сойду за пятнадцатилетнего.

Иван Васильевич с любопытством посмотрел на меня, разглядывая с ног до головы.

— Так… Сейчас тебе, как ты говоришь, восемь с половиной лет, а выглядишь ты на все двенадцать. И это всё за какие-то не полные два месяца. Хотя ты мне и при первой нашей встрече показался каким-то слишком большим и взрослым. Помнишь я тебя ещё про карлика спрашивал?

— Так это уже здесь было?

— Да? Ах, да! Но это ты здесь уснул в бане, и я понял, что ты отрок, а про карлика я сразу подумал, как тебя увидел. Я тогда сказал твоему деду: «Ни хрена себе восемь лет малышу!», А он сказал: «Такой уродился. Мамку всю высосал. Трёх кормилиц сосал».

Царь странно глянул на меня и махнул рукой.

— Ладно! Не об этом сейчас! Значит служить ты горазд?

— Конечно, государь.

— Тогда назначу ка я тебя воеводой дворовым. Знаешь, что это за чин?

Я отрицательно покрутил головой.

— Когда я поведу войска на Полоцк у меня будет свое личное войско, вот им и нужно будет командовать.

— Так это же несколько тысяч воинов! — ужаснулся я. — Стрельцы — да? Избранные — да? Ближние бояре — да? И над ними я?!

У меня спёрло дыхание, я задохнулся и закашлялся.

— Дворового воеводу редко назначают. У меня ещё не было никогда. Сам справлялся. Сейчас войско у меня очень большое будет и мне помощник нужен. Например стрельцов под руку возьмёшь. Почти три года до похода. Как раз двор свой поставишь с ними рядом сживёшься с ними, наладишь… Как ты говорил? Э-э-э-э… Ах, да, «строй»! Ты же ругал моих стрельцов? Вот и дерзай! Согласен?

Я задумался и постепенно становился всё мрачнее и мрачнее.

— Согласен, только…

— Что только? — сначала удивлённо вскинул брови, а потом нахмурился царь.

— Не смогу я тебе служить.

— Что так?

Мы прохаживались по соборной площади после вечерней службы. Солнце уже село. Настроение было благостным и я подумал: «Хорошее время, чтобы умереть», вздохнул и сказал.

— Не справился я с твоим главным делом, государь. Как ты можешь доверить мне какое другое?

— С каким таким делом ты не справился?! — холодно переспросил Иван Васильевич. — Не припомню, чтобы я тебе поручал что-то.

Он был спокоен, однако лицо его стало постепенно наливаться краской: сначала малиновой, потом цвет становился всё гуще и гуще. Он глубоко задышал.

— Я не справился с болезнью твоей жены, государь. Не вылечил её.

Я стоял перед царём потупив глаза.

— Не вылечил, — согласился царь и клокочущий словно клёкот коршуна голос его был страшен, но мои глаза не поднимались от земли. Я трясся, и едва не терял сознание. Моё сердце ухнуло куда-то вниз в саму преисподнюю и совсем перестало биться в ожидании приговора.

— Но я не приказывал тебе её вылечить, — послышался откуда-то далеко голос царя.

— Но я обещал. Я сказал, что вылечу…

— Кому обещал? Мне? Нет. Ты обещал царице.

— Но…

Я понял, что чаша смерти сегодня пройдёт мимо меня и поднял глаза на русского царя. Ноги меня едва держали.

— Ты не мог её вылечить, Фёдор Никитич.

— Почему?

— Потому…

Царь смотрел на меня почти спокойный. Лишь очень медленное и глубокое дыхание говорило о том, что он пытается контролировать себя и привести свои чувства в нейтральное состояние. Мы много медитировали с ним в Слободе. Он даже иногда приходил для этого ко мне в «царские палаты».

— Ты бы не смог вылечить Анастасию, — сказал он и из его глаз потекли слёзы.

— Почему ты так уверен?

— Потому что всё это время травил её я.

Лицо Ивана Грозного расплылось. Голова у меня закружилась и я потерял сознание.

* * *

— Вот, млять! — сказал я, очнувшись ото сна. — Приснится же такая мерзость! Тьфу, тьфу, тьфу, не дай Бог — правда!

Я многократно пытался сказать царю, что лечение зашло в тупик, но никак не решался. Я старался её лечить, а царица таяла. Август, к моему удивлению, она пережила, пережила и сентябрь. Может быть благодаря семенам расторопши из которых я собственноручно давил масло. Четыре моих верных сокола: Данька, Кузька, Тишка и Максимка скакали вместе со мной верхом на лошадях по лугам и не паханным межам и трясли колючие кусты расторопши. А потом тёрли семена на моих жерновах и давили прессом, собирая волшебное масло.

Они знали, что мы спасаем (вернее пытаемся спасти) царицу, умирающую от тяжёлого недуга. Мне даже удалось упросить государя разрешить привести этих «рыцарей» в опочивальню к Анастасии. Она к этому времени уже почти не вставала, а потому лежала у себя.

Царь-государь, сидевший в кресле подперев кулаком подбородок, лишь махнул рукой на пятую мою просьбу: «Ну можно?» и я выбежал из дворца и приволок друзей в царские палаты.

Царица с трудом улыбнулась мне и рукой подозвала пацанят.

— Они служат тебе, государыня, — сквозь слёзы проговорил я. — Мы собираем семя из которого мнём масло. Ты…

— Спаси вас Бог, отроки. Спаси вас Бог.

Она с трудом перекрестила нас и рука её легла рядом с телом.

— Ступайте. У каждого свой крест и свой срок. Не печальтесь. А ты, Федюня, побереги Ивана и Фёдора. Ты обещал.

— Я… Я обещал, — сквозь рыдания проговорил я. — Я-я… Я обещаю. Я сделаю, что смогу. Я…

Четыре моих верных сокола: Данька, Кузька, Тишка и Максимка скакали вместе со мной верхом на лошадях по лугам и не паханным межам и трясли-трясли колючие кусты расторопши. А потом тёрли семена на моих жерновах и давили прессом, собирая волшебное масло.

Царица умерла четырнадцатого октября.

Поздно ночью стали тягуче бить колокола. Я вскинулся резко и сразу всё понял. Быстро оделся в тёмно-серую рубаху, чёрные штаны и такого же цвета сапоги, накинул чёрный кафтан и чёрную бархатную шапку с опушкой из чёрнобурки. Это всё сшили рукодельницы из царицыной мастерской примерно месяц назад.

— Зачем? — спросил я, не поднимая глаз с пола.

— Пригодится, — сказала царица и вздохнула. — Мало ли кого хоронить придётся… Я и себе вышила плащаницу «Положение во гроб. Оплакивание». Пригодится когда-то.

Тогда я не нашёлся, что ответить, а лишь склонился в поклоне и, приняв «дары», вышел из опочивальни. И вот траурная одежда пригодилась…

Меня впустили во дворец и пропустили в царицыну опочивальню. Это был добрый знак. Откровенно говоря, я на это не рассчитывал.

Иван Васильевич сидел на принесённом сюда церемониальном троне и принимал соболезнование. Вокруг уже столпилось достаточное количество знатных персон, в том числе и английский посол Энтони Дженкинсон и его подручный и толмач Ричард Ченслер.

«Ничего себе забегался, что не заметил прибытия посольского поезда», — подумал я. — «Как они знают, когда надо приезжать на похороны?»

Я подошёл к царю и, сняв шапку, склонил перед ним голову.

— Прости, государь, — попросил я.

Иван Васильевич молча смотрел на меня. Из его глаз текли слёзы, но он не промакивал их.

— Подойди, Федюня, — приказал он.

Я шагнул вперёд.

— Ближе.

Я шагнул и подумал, что вот сейчас он уронит на меня свой старческий посох.

— Встань рядом со мной, Фёдюня, — попросил он и протянул ко мне левую руку.

Я подал ему свою правую ладонь и поднялся на три ступени укрытого коврами подиума.

— Постой здесь.

Я стоял, а царь сидел, держа меня за руку, словно маленький ребёнок. И словно маленький ребёнок он тихо плакал.

Глава 27

Поезд с телом Анастасии растянулся на две версты. Я уезжал последним, намереваясь потом догнать царский обоз, и видел, как опустела Слобода. Со мной поехали и четверо моих друзей: Данька, Кузька, Тишка и Максимка, которые приняли моё предложение поступить раньше времени на воинскую службу.

По существующему положению отрок в пятнадцать лет считался дееспособным, а значит мог жениться и идти на воинскую службу «новиком», то есть — «стажёром». Моим «соколам» было от двенадцати до четырнадцати лет. Самым старшим из них был Данька, но верховодить он не стремился, а потому в нашей пятёрке лидер был один. Тем более, я не выказывал никому свой реальный возраст, да никто, честно говоря и не спрашивал. Здесь и сейчас действовало одно единственное верное правило: «Встречают по одёжке, а провожают по уму», а «умища» у меня было в буквальном смысле на двоих, а то и на четверых.

Царь, когда после смерти царицы я попросил подтвердить мои полномочия и статус дворового воеводы, удивился и достал подписанный им три недели назад указ. Его слова не расходились с делами. Ни разу не было такого, чтобы мы поговорили, и бумага не родилась тут же.

Вот и сейчас, глядя на подписанный ордер[25], я взял его и отправился к стрелецкому голове. Афанасий Никитин, к моему удивлению, уже знал о моём назначении и о переподчинении его отряда вновь назначенному воеводе. Что интересно, получив свои двести четей, а это, между прочим, один квадратный километр, отмерянных мне рядом со стрелецкой слободой, я и не заметил, как мне за три недели построили усадьбу.

Тот же Афанасий Никитин подошёл ко мне и просто спросил, что я хочу видеть на этом месте. Я начертил прутиком простой пятистенок с подклетью на одну печь и подвалом с ледником, и через две недели дом уже стоял, правда без печи, но с двумя очагами.

То есть, они уже три недели назад знали, кто у них главный командир, а я узнал об этом только сейчас. Я, мысленно чертыхаясь, что потеряно три недели, попросил построить дежурившую в Кремле роту и увидел то, что и предполагал увидеть. Командиры отрядов бегали, собирая воинов, по всей территории долгое время, но в итоге недосчитались около половины численного состава. Минут через тридцать ожидания, я попросил стрелецкого голову подвести роту к моему жилищу, а сам пошёл собираться к поездке в Москву.

То, что подошло к моей усадьбе больше, чем через час, мало походило на знакомые мне с детства парадно построенные воинские подразделения. Ни по внешнему виду, ну это понятно — работали на стройках, ни по построению.

Увидев безобразную во всех отношениях аморфную людскую массу, я разогнал их и подозвал стрелецкого голову.

— Афанасий, как мы такой толпой пойдём в Москву?

Голова удивился.

— Не пойдём, Фёдор Никитич, а поедем. Поедем и поскачем. У нас шесть сотен конных и две тысячи пеших. Конных отправим о двуконь с царским поездом — лошадок уже проверили, а повозки надо починять. Кузни сейчас заняты подковкой лошадей. После того приступят к починке и подковке саней. Без железных полозьев побьём все сани.

— Я не о том. Ведь они толпятся, как бабы на базаре.

Голова непонимающе глянул на меня, а потом, до него дошло.

— А-а-а… Не заботьтесь, Фёдор Никитич. На лошадях они привычные лавой скакать. Так по дороге конь в конь и поскачут. Не заботьтесь.

— Да я и не забочусь, голова. И до меня вы жили и после меня жить будете, но после Москвы мы с вами кое-что поменяем.

— Доживём, там посмотрим, — странно ответил мне стрелецкий голова.

— Ладно, Афанасий, делай, что и как сам знаешь.

На том и порешали. Однако потому мне и пришлось задержаться и выехать последним, что хотелось посмотреть, как и когда соберётся в поход всё моё воинство. Ну и посчитать заодно.

Кузнец у стрельцов оказался свой и даже не один, а целых три. Он тоже отправлялся вместе с санным отрядом, везя с собой на последних четырёх подводах передвижную кузницу с инструментом, запасами угля и металла.

Откровенно говоря, как пошли вторые сутки мне стало не по себе от того, что мы можем опоздать к ввозу тела царицы в Москву. Царский поезд обещал прибыть в столицу на четвёртые сутки, так как не «нёсся сломя голову», а ехал чинно, а проезжая мимо монастырей и храмов, давал возможность местным священникам проводить любимую царицу молебном. Да и царь, как потом говорили, истово молился едва ли не в каждой церкви, что попадалась на пути похоронной процессии.

Ещё в конце октября выпал первый снег — потом был второй и третий — так что дорога лежала словно атласная лента посреди пуховой дали, окаймленной покрытым снегом зелёным ельником, осинником с остатками сухих, трепещущих на ветру листьев. Молодые берёзовые рощи подступали порой к самой дороге и развешивали над ней свои снежные арки.

Купленные для моих бойцов молодые лошадки, объезженные в поисках не победившей царицыну болезнь расторопши, шли ходко. Ещё по лету я озадачился построением сбруи и упряжи для езды на санях с помощью пары лошадей, запряжённых через дышло. Мне хотелось управлять лошадьми самостоятельно, сидя в санях, а не так, как было принято здесь и сейчас со всадником на одинокой лошадке.

Мне всегда нравилась зима и в том, и в этом мире. Я к ней готовился тщательно, и сейчас наше снаряжение ехало на двух больших санях, запряжённых «нормальными» парами под управлением Федула, работника купца Растворова и Прокопа, работника Максимки Хахалина. К слову сказать и к трём другим моих «соколам» отцами были приставлены «дядьки», которые дядьками по родству не являлись, а были обычными подручными рабочими, а здесь — боевыми холопами, вооружёнными шестопёрами и мечами из моих запасников.

У меня дядьки не было, но, как обычно, имелась персональная стрелецкая полусотня, вымуштрованная мной за лето хотя бы до уровня: налево, направо, шагом марш, лечь-встать и хождения в ногу в колонне по одному без наступания друг-другу на пятки.

На мне, кроме рубахи, был надет тонкий волосяной тегиляй покрытый синим бархатом, с мягкой замшевой подстёжкой спускавшийся до колен. Поверх тегиляя надет траурный кафтан с подкладом из меха соболя. Снизу надеты тёплые порты на беличьем меху (мехом вовнутрь, конечно). На ногах — сапоги с чулком, сшитым из беличьих брюшек и тонкие льняные портянки. На голове соболья шапка.

Остальные члены пятёрки были одеты попроще но тегиляи были сделаны всем и сразу, как только мы сговорились о совместной службе. Я, конечно, рисковал, привлекая их к сотрудничеству, но в то же время не мог не исполнить данное царю слово — организовать тайную службу политического сыска.

Про тайную службу мной ещё пока не было сказано ни слова. При найме я обещал научить их воинскому делу, обещая, если они исправно его освоят, к моменту их взросления сделать воеводами. В воеводах я решил закрепиться основательно, а поэтому в пути «насиловал» память Трубецкого активно.

Оценив, как проходит процесс перемещения в сторону Москвы арьергарда, мы ускорили свой ход и уже к концу вторых суток пути нагнали царский поезд. Встроившись в колонну сразу перед воеводой Данилой Романовичем, который увидев меня, помрачнел лицом и остановил своих людей, пока моя сотня и «соколы» с холопами обходили его с левой стороны, я поблагодарил его кивком головы и отправился к царю.

Иван Васильевич был одет едва ли не в рубище и ехал верхом на затрапезной лошадёнке, покрытой серой войлочной попоной, сидя в седле задом на перёд. Увидев он жестом ладони подозвал меня к себе.

— У тебя всё в порядке? — спросил он.

— Да, государь. Арьергард двое суток как вышел из Слободы и подтягивается к основному поезду. В наличии пятьсот пятьдесят шесть конных и одна тысяча шесть сотен пеших стрельцов. Пять сотен остались в городском гарнизоне, три сотни охраняют стрелецкий посёлок и занимаются хозяйством.

— Я не про войско, — поморщился государь. — Здоров ли?

— Здоров, великий государь.

— Выглядишь справно, — царь прищурился. — Ты, словно тесто на дрожжах, растёшь. Совсем на отрока не похож. Или кафтан так тебя взрослит или…

Царь оглянулся и посмотрел на едущие впереди него с телом царицы, накрытом вышитой золотом белой парчой, сани. Только сейчас я обратил внимание, что он сидел на седле, развёрнутом и надетым на лошадь наоборот. У седла имелась высокая спинка на которой, практически и возлежал царь.

— Или, великий государь. — покивал я головой. — Ты, вон, тоже постарел лет на десять.

— Да-а-а… Житие царское тяжкое… Мне, вона, доброхоты уже невест предлагают. Что думаешь о том, Федюня?

— Да что тут думать? Надо выбирать! Ты царь-государь. Нельзя тебе без жены.

Царь вздохнул.

— Отравят ведь и другую.

— В постоянном блуде не проживёшь, — скривился я. — Не поймут ни церковники, ни народ. Что же тебе, постоянно каяться в одном и том же грехе и продолжать намерено грешить? Это ещё более тяжкий грех. Это умысел против Бога.

Царь посмотрел на меня сверху вниз и покачал головой.

— Можешь ты, Фёдор, в нескольких словах так сказать, что всё понятно становится. Вот сказал, и у меня чувство, как будто и сам так всегда думал.

Наши кони ехали рядом, но царь Иван сидел на огромной рыцарской кобыле, а я на лошадёнке, размером чуть больше пони. Поэтому мне приходилось задирать голову, словно я смотрю на купол храма. К тому же стояла середина дня и солнце светило мне прямо в глаза. Я щурился, крутил шеей и царь заметив это, предложил.

— Давай пересядем в повозку?

Он показал на небольшие узкие сани, укрытые меховым покрывалом.

— Да как же в них можно поместиться вдвоём? — удивился я.

— Лицом к лицу. Ежели сидеть, то как раз.

— Не побрезгуй, государь, на моих санях прокатиться? Мои побольше будут и поудобнее.

— Что за сани? Покажи.

Я отъехал к своим и махнул Кузькиному Трифону править за мной. Сани с трудом обогнали заполнившую собой всю ширину дороги колонну и подъехали к царю.

— Что за змей о двух головах у тебя, Федюня? Не видывал такой упряжки. Без дуги? С одной оглоблей? Чудно! И сани… Да на таких санях можно и вчетвером ехать!

«Когда ты увидишь мои другую повозку, вообще обалдеешь», — подумалось мне.

Другие сани, так как везли наш скарб, броню с оружием и мою казну, были запряжены четвёркой лошадок по две пары.

Мы пересели в мою повозку на набитые овечьей шерстью меховые подушки и укрылись собольими покрывалами.

— Так и поедем, Федюня. Устал я изображать из себя отверженного и сильно скорбящего.

— И правильно.

Я хмыкнул и покрутил головой.

— Плохая была выдумка. Кто тебя надоумил так ехать?

Царь нахмурился и посмотрел на меня из-под насупленных бровей. Потом хмыкнул и дёрнул головой.

— Да получается, что снова меня англичане запутали.

— Как-так? — спросил, усмехнувшись, я, и хриплым голосом продолжил: — Шо, опять?!

Царь улыбнулся. Он знал эту шутку. Я как-то рассказывал его семейству историю про старого волка и собаку, изгнанную со двора. Слушали они: и царь, и царица, и оба их сына, с интересом, а я рассказывал в «лицах» с изменением тембра голоса и песнями.

— Опять, Федюня.

— Не поймёшь ты никак, государь, что у англичан нет друзей, а есть только денежные интересы. И что все их слова нужно даже не делить на восемь, а умножать на ноль. И как они тебя надоумили на такое непотребство?

— Почему «непотребство», скажи?

— Просто всё, как всё великое. Христос как въезжал в Иерусалим на осле?

— Ну, как? Как обычно. Верхом и… А-а-а… Я понял! Вот же бесовские отродья! Антихриста из меня сделали!

Я хмыкнул и покрутил головой.

— Не-не… Всё самостоятельно, государь-батюшка, ты решил. Просто они создали иллюзию, на которую ты «повёлся».

— Откручу я им, когда-нибудь головы! Ох откручу!

Иван Васильевич разгневался и долго ещё тихо матерился, кряхтел и ёрзал в санях. Благо, что сани действительно были большими, а сидели мы под разными накидками и поэтому он меня ногами не задевал, но пинался по закраинам саней люто.

— Кого в жёны сватают? — спросил я совершенно нейтральным голосом.

Иван Васильевич вздохнул, потом бросив взгляд на меня и тут же отведя его в сторону, сказал:

— Послы в Польше давно ведут переговоры с Сигизмундом-Августом о моей женитьбе на его сестре Катерине Ягелонке. В октябре месяце послы смотрели её…

— Не отдаст польский король за тебя свою сестру.

— Почему? — даже обиделся Иван Васильевич.

— Ему не нужен с тобой мир — это раз, и ему нужен с кем-то союз против тебя — это два и он не хочет, чтобы после его смерти Польша отошла России по брачному договору — это три. Есть, наверное, и четыре, и пять, но достаточно и этого. Так что даже не задумывайся и не позорь своё имя отказом.

Царь «пожевал» губами, намереваясь возразить, но, видимо, не нашёл аргументов и снова уставился в снежную даль. И лишь спустя некоторое время он, глядя на текущую мимо него «воду» снежной долины, прерываемую островками близко к дороге подбиравшимся островкам одиноких деревьев и небольших рощиц, совершенно успокоился.

— Значит, как ты всегда говорил, не смотри на запад, смотри на восток?

— Да, государь. Там нет тебе покоя, любви и дружбы. С востока любви тоже нет, но хоть есть дружба. Там ты многим нужен, чтобы с тобой дружить. Например Темрюк, Бекбулат. Они не предлагали своих дочерей?

— У Бек-Булата нет дочерей. А так бы, да, я бы с ним породнился. Он чингизид. Вся «Орда» сейчас под ним. С ним у нас мир-дружба. Его сына Саин-Булата я на Касимовское ханство посадил. Темрюк сразу предложил своих дочерей. Передал, что могу забрать их всех сразу и взять ту, которая понравится хоть второй, хоть пятой женой.

Царь рассмеялся, но потом сразу сделался серьёзным.

«Моменто море[26]», — подумал я.

— Была у меня шальная мысль, сделать их тайными наложницами. Думал их в тех палатах, что тебе отдал, поселить. Как раз для гарема подходят, не считаешь?

— Ну… Может быть, может быть… И как?

— Передумал. Меня и так тогда во многих грехах винили, а я на церковников-стяжателей зол был, что они на соборе не согласились монастырские земли отдать в казну.

— А-а-а… Ну да, ну да… Слышал о таком.

— Это десять лет назад было, что ты мог слышать?

— Слышать — не видеть, можно и позже.

— Что? А-а-а… Ну да… Грек рассказал, — сказал и скептически хмыкнул царь.

— Тебе все сто статей собора пересказать?

— А, ну тебя, — махнул на меня Иван Васильевич. — Тебя не переспоришь.

— Так я с тобой, государь, и не спорю. Рассказывай про свой гарем. Интересно.

Он недоверчиво, словно недовольный попугай, вздёрнул правую бровь и глянул на меня.

— Да это я злил их только. Тогда я Сильвестра слушал. Тот всё про нестяжание говорил, а сам, падла[27], торговал с иноземцами, и аки змей искушал мою Настюшку дорогими тканями заморскими, да мастерицами английскими. Через тот товар и травил её.

— Вряд ли он травил. Ткани ему англичане продавали, зная для кого он их берёт. Вот, где корень зла.

Я посмотрел на помрачневшего Ивана Васильевича и вернул разговор в прежнее русло.

Глава 28

Так, что про дочерей Темрюка?

— Салтан-Кул уже подходил с предложением послать сватов. Вон он с моим знаменем едет.

Царь показал на статного молодого воина, едущего верхом на вороном жеребце и поддерживающего полутораметровый шток с длинным прямым и скошенным вверх полотнищем, в центре которого изображался Спаситель, а на скосе — Ангел на крылатом коне.

— Одна у него сестра не замужняя осталась, самая младшая. Ей пятнадцать сейчас. Старшую Бек-Булат за себя взял ещё десять лет назад. Она ему одних сыновей рожала, да мало кто из них выжил. Вот и мои выживут ли?

— Чьи? Её, или Анастасии?

Царь снова нахмурился. Что-то расстраиваю я его часто…

— Настины.

— Выживут, — уверенно сказал я. — Тебя переживут.

— А мне сколько жить? — вдруг спросил он, глядя в снежную даль и, вроде, как бы, не обращаясь ко мне конкретно.

— Ещё двадцать пять лет проживёшь, — сказал я.

— Значит, успею увидеть, как наследники вырастут?

— Успеешь, — подтвердил я и вздохнул.

— Чего вздыхаешь, провидец? — скривившись, спросил он. — Тяжка твоя доля?

— Тяжка, государь-батюшка.

— А я сразу тебя понял, Федюня. Понял, что ты видишь то, что другим не дано — будущее. А знаешь, как понял?

Он смотрел на меня пристально-пристально, словно пытался проникнуть взглядом своих тёмно-серых сейчас глаз в мою суть. День был солнечный и глаза уставали от отражённых от снега лучей дневного светила. Но мне хотелось их закрыть не от солнца, а от напряжённого взгляда собеседника. Я кивнул.

— Потому, что ты точно знал, когда царица умрёт! И это не из-за предсказания волхвов. Ты сам знал «когда», и был рад, что Настя пережила этот день! Но потом я увидел твоё страдание, когда ты понял, что спасти её не сможешь и горе, когда это всё произошло. Я почувствовал это горе. Не страх передо мной, а горе. Страха у тебя не было. Ты сам шёл на заклание. Как Ной шёл на заклание своего сына, обещанного Богу. И этого я не забуду никогда. Ведь я хотел убить тебя, когда просил подойти. И ты знал это! Но подошёл. Знал ведь?

— Знал, государь.

— И я теперь знаю, что ты знал, что я не убью тебя. Знал ведь?

Помолчав и обдумав ответ, я сказал:

— Предполагал, но полной уверенности не было. Будущее можно изменить. Я очень боялся.

— Иисус тоже знал, что воскреснет, но полной уверенности у него тоже не было, и он тоже боялся.

— Я не мессия и даже не пророк, государь, и тем более не Господь Бог. Я простой человек, которому открыто чуть-чуть больше, чем другим. Чуть-чуть, государь. Всего лишь чуть-чуть больше. И тогда… Я очень боялся, потому что подвёл тебя и у тебя было право меня убить.

— Не думаю, что ты подвёл меня. Раз так случилось, значит так угодно Богу, а значит так угодно мне. Ты же понимаешь, что браки правителей, это игра. Игра, подобная шахматам. И, как не печально это признавать, все мы фигуры на этой доске. И не я играю вами, а Бог играет моими руками, ибо нет у него иных рук.

— Все мы руки Бога, — поправил я, — но гордыня есть, говорить сие.

— И снова верно сказал, — вздохнул и покивал головой царь, о чём-то задумавшись.

Мы надолго замолчали и меня уже стало клонить в сон, когда до меня вдруг «дошло», что государь уже сделал выбор будущей жены. Открыв глаза, я обернулся и посмотрел на горделиво ехавшего сразу за повозкой с гробом Анастасии сына Темрюка Салтан-Кула и на трепещущее над его головой знамя с изображением Спасителя и Ангела.

«Ну и ладно», — подумал я и бросил взгляд на прикрывшего веки Ивана Васильевича. — «Пусть будет так, как было. Э-э-э… Или пусть будет так, как будет? Э-э-эх! Казуистика, млять!»

— Что, понял всё? — вдруг спросил царь-государь, не раскрывая глаз и удовлетворённо вздохнул. — Значит правильно Темрюковну выбрал?

— Ха! — вырвался у меня восхищённый возглас. — Ну, ты и хитёр-бобёр, государь. Как поймал меня!

— Да, кто тебя ловил? Сам, как стерлядь на красную тряпку на крючке поймался и теперь дергаешься. Так, правильно? — повысил он голос.

— Правильно или неправильно, того не ведаю, но что так было когда-то — это правда.

— Ну и как она?

— В общем сказать, то не плохо. Но может не надо тебе знать всё. Вдруг поменяешь что, и всё не так пойдёт? Давай, лучше потом тебе скажу? Пусть всё своим чередом идёт. Я тебя и так от Ягелонки отговорил, и теперь Бог знает, как оно дальше будет?

— Ничего ты меня от Ягелонки не отговорил. Пошлём сватов к Сигизмунду Августу обязательно. Пусть он мне откажет! Я ему яйца-то откручу! Чем не повод для войны? А заодно и твои предсказания проверим. За кого, говоришь, она замуж выйдет?

— Да не говорю я ничего, — сказал и тихо, и, чтобы никто не слышал, рассмеялся.

— А ты скажи-скажи, — настаивал царь.

Я, восхищаясь, покачал головой и сдался.

— За Юхана — князя Финляндского — брата Эрика — короля Шведов.

— Не князя, а герцога, — поправил Иван Васильевич задумчиво, — это у них почти король, но это не столь важно… И что он получил в приданое? Ливонию?

— Частично, — продолжал я «колоться». — Семь замков в Ливонии.

— Ха! — он, что стал вассалом Сигизмунда?

— Станет, государь.

— Эрик ему голову оторвёт.

— Так и будет, но не оторвёт, а посадит в темницу на четыре года.

— Интересно ка-а-ак… Может ещё, что расскажешь?

— А может не надо? Эти знания не влияют на твою политику.

— Что такое «политика»?

— Политес — отношения между царями.

— Понятно. Расскажи про Юхансона и Ягелонку.

— Давай потом, а?

Царь посмотрел на меня сурово.

— Не уж-то на дыбу хочешь? Я с чародеями, которые не хотят говорить, поступаю просто. Пятки поджигаю. А ты мне и точки болевые показал…

Я вздохнул.

— На дыбу я не хочу. Что ждать от тебя знаю так же хорошо, как и будущее. Поэтом скрывать от тебя ничего не буду. Просто ты можешь изменить настоящее и тогда может измениться будущее, и я не смогу быть тебе полезным. Я…

— Будущее нельзя изменить, — покрутил головой царь. — Смерть царицы это подтвердила.

— Ты не прав, государь. Анастасия должна была умереть девятого августа, а умерла четырнадцатого ноября. А ежели бы я начал лечить её раньше, могла бы вообще выжить, и ли умереть так поздно, что твоя Темрюковна вышла бы за кого-нибудь замуж. И тогда конец. Я уже сейчас сразу вижу всё будущее, касающееся моей жизни, государь. Моей жизни и жизней окружающих меня людей, — соврал я. — Словно я уже жил её когда-то. А если что-то изменится, то всё! Домик разрушится. Как тот, что мы строили из игральных карт.

— Ладно, — махнул на меня рукой царь. — Рассказывай, что ожидает меня сейчас.

— Не всё будущее доступно мне, государь. Я не ворожея и не могу узнать, что будет сегодня или завтра.

— А! Ну, тебя! — снова раздражённо махнул на меня рукой он и, закрыв глаза, прилёг на подушку и замер.

— Давай я тебе, лучше, расскажу про то, что будет с твоими землями в Сибири.

Царь помолчал, потом спросил:

— Я Полоцк-то хоть возьму?

— Возьмешь, но тебе придётся очень сильно постараться, и ты можешь положить там, я тебе уже говорил, около шестидесяти тысяч крестьян и около двенадцати тысяч воинов. Брать крепости можно по-разному. Подскажи, когда Казань брали, долго стояли, пока не привезли немца, который сделал подкопы и взорвал стены? Или то — неверная правда?

— Как это, — удивился царь, — неверная правда?

— Понимаешь, то, что касается меня и моей жизни, я знаю точно, а то, что знаю о других — это чьи-то рассказы или читанное из книг. А это может быть неверная правда.

— Странный ты! Тут правда, тут неправда, тут помню, тут не помню. Ты — точно не волхв. Те тоже туман напускают, но не сознаются, что это туман. А ты… Не понимаю я тебя.

Я хмыкнул.

— А представь, как я себя не понимаю. Живу себе, живу, и, вдруг, начинаю думать, что знаю будущее. Вот ты бы себе поверил?

Царь хмыкнул и покрутил головой.

— Было у меня такое, когда меня повенчали на царство. Я уже рассказывал, как меня тогда «пёрло» наверх. Не знаю, что это было, но я просто улетал на небеса, когда меня окуривали ладаном.

— Есть такие дымы, с которых можно очень далеко улететь, но не на небо, это точно…

— Да знаю я! Тогда я был совсем юн. Потом только узнал, что меня маком окуривали и коноплёй персидской. Дым у неё совсем другой, нежели у нашей.

— Хуже то, что человек привыкает к такому дыму и уже не может без него.

— Я запретил ввозить ту коноплю. А церковников тех в монастыри сослал. Ладно, сказывай про Сибирь.

— Про Сибирь я знаю немного, государь. Главное, что я знаю, это то, что за Урал-камнем лежат земли на тысячи вёрст до Восточного моря-океана. Океан тот так широк, что плыть до его края нужно столько, сколько ехать посуху до края Сибирской земли. Но если подойти к берегу океана на севере, то там будет пролив, который можно перейти зимой по льду. А через тот пролив лежит большая-большая земля. На ту землю, называемую Америкой, аж сто лет тому назад приплыли испанцы и уже сто лет отбирают у тамошнего населения золото.

— Это я слышал от фрязинов. Да и послы наши карты привозили. Та земля слишком далека.

— Так она и сама так велика, что даже до Сибири достаёт.

— То есть, ты хочешь сказать, что с нашей стороны можно попасть посуху туда, куда приплыли Испанцы?

— Да, государь. Но идти придётся очень долго, ибо земли Сибири огромны и населены разными очень воинственными народами.

— А северным морем туда есть путь? Англичане всё ищут, да найти не могут.

— Путь морем есть, но почти всегда закрыт плавающим льдом, что пройти им возможности нет. Лучше бить дороги посуху и по рекам. Вон, до Урал-камня же пробили. И со стороны Перми, и со стороны Казани. За месяц можно легко добраться. Но и той земли, что уже под твоей рукой так много, что удержать её трудно. Про Эдигера я уже говорил. Не удержится он в правителях, а Кучум сначала признает твою власть, но как почует, что ты слаб, не только перестанет платить ясак, но и начнёт разорять твои городки и прииски. А там, как мы уже знаем, есть серебро. А ещё там есть золото.

Царь, до сих пор лежавший с закрытыми глазами, открыл их и уставился на меня.

— Где там золото?

— Где точно, сказать не могу. Знаю только, что это не со стороны Перми, а гораздо южнее. Где-то, в верховьях реки Самарки и её притоков. Это на самых южных отрогах Урал-камня. На Самарке очень хорошие земли для вспашки полей. Ногайцы, конечно, будут против, но земли, хотя бы по над рекой, надо выкупать. И тут я хочу тебе напомнить про жидов. Они — самые лучшие управляющие. Отдай в аренду им земли, и они сами всё на этой земле наладят. Пригонят работный люд, наберут войско и будут защищать эти земли.

— Что такое аренда?

— Временное право пользования.

— Не хочу с жидами возиться. Хочешь — сам с ними якшайся[28].

— Зря ты, государь. Они такие же люди, как и все вокруг тебя. Они нисколько не хуже поляков, которые на половину жиды, фрязинов, которые на три пятых — жиды, крымчаков — которые на четыре пятых — жиды. Вокруг, государь, очень много жидов. Только ты их, почему-то, не замечаешь. Думаешь твои Глинские не жиды в третьем поколении? А твоя бабка Софья? Греки почти все — жиды. Мать киевского князя Владимира — была дочерью крымчакского кагана. За что тебе их не любить? За то, что не верят в Иисуса? Так у тебя на Руси, особенно в Сибири, больше половины даже не крещёные. А те, кто покрестились, носят жертвы своим богам. Покрестились они, но суть их не меняется. И не изменится.

— Значит, по-твоему, и я — жид? — мрачно глядя на меня, спросил Иван Васильевич.

Я вступил на тонкий лёд.

— Не знаю, кем был Христос, рождённый от человеческой женщины, проживающей в Израиле, и святого духа. Был кем-то, а стал Спасителем.

Царь снова отвернулся в сторону и, хмурясь, уставился в снежную даль. Я перестал «вещать» и закрыл глаза.

— В искушение моё ты послан, — вдруг услышал я сквозь дрёму. — Только кем? Богом-ли? Диаволом-ли?

Открыл глаза и пристально всмотрелся в зрачки человека, сидящего напротив. У меня совершенно не было к нему злости или других негативных чувств. Я любил его с детства. Он для меня был помазанником Бога. Те знания, которые я приобрёл, открыв в себе «попаданца» из далёкого будущего, не отвратили меня от него, а наоборот. Теперь мне стало понятно, как ему тяжело, ведь он идёт по непроторенной дороге, спотыкаясь, падая и расчищая себе путь, порой не разбирая, где добро, а где зло. Я любил его, а ещё больше — я жалел его.

— Бог не искушает и не испытывает. Но все мы подвержены искушению, государь, и искушаем друг друга ради гордыни своей, ибо греховны. Да, мне приходится искушать тебя, и в том есть мой грех гордыни, ибо считаю, что могу убедить тебя, государь, сделать не так как будет, а так как надо. Знаю я будущее, и оно страшно. Понимаю, что изменять его опасно, но искушаю тебя, чтобы сделать будущее не таким страшным, как его знаю. Искушающий Диавол жаждет жертв человеческих, мне же хотелось бы жертв избежать. Не нами сказано: «По делам узнаете их». Вот и думай, кто и как тебя искушает.

— А ты уверен, что по-другому будет меньше жертв человеческих? И не пора ли произойти Страшному Суду, предписанному в Апокалипсисе. Семитысячный год минул уже, как шестьдесят лет назад и пришёл Антихрист, собирающий своё воинство.

— Ты хочешь сейчас говорить об этом? Честно говоря, я в этом ничего не понимаю, знаю одно, что конец света не произойдёт ещё очень долго, по крайней мере я его не вижу в будущем. И умрём все мы, естественным путём, а не в следствии Апокалипсиса.

Иван Васильевич, видимо настроившийся на теософическую дискуссию, и вдруг осознавший, что предмет дискуссии «растворился в эфире», быстро-быстро заморгал, наморщил лоб, задумался на некоторое время и вдруг рассмеялся, не обращая внимание на окружающих, которые, впрочем, ехали в некотором отдалении от нашей повозки. Отсмеявшись, государь погрозил мне пальцем и сказал:

— Можешь ты, Федор Никитич, вовремя перевернуть шахматную доску. Спаси тебя Бог. Потом договорим про Апокалипсис.

Я дёрнул плечами и скривился.

— Предлагаю, лет эдак через двадцать. А сейчас других дел полно.

— Ха-ха-ха! — снова хохотнул государь. — Вот ведь одарил меня Господь Бог советником! Рассказывай давай про Сибирь, а я посплю. Утомил ты меня.

«Ага! Про то, как космические корабли бороздят просторы космоса», — подумал я, мысленно благодаря Бога, что вложил в мои уста нужные слова и уберёг от гнева самодержца.

* * *

Въехав в столицу с севера, траурный поезд под «весёленький» колокольный перезвон, когда между ударами каждого колокола проходило не менее трёх секунд, а то и более, проехал Москву до Кремля и начал «втекать» в «Святые» ворота. Мой попаданец их называл «Спасскими» и объяснял это тем, что через сто лет на них будут установлен образ Спасителя.

Однако образ Спасителя над воротами весел и сейчас, но вообще-то в народе ворота назывались Фроловскими, ибо выходили на церковь Фрола и Лавра. А «Святыми» ворота назывались потому, что Кремль, по сути, был большим монастырём, а по древней монастырской традиции, ворота, над которыми висела икона, считались святыми.

Монастыри посвящались разным святым, а Кремль посвящался Спасителю.

Через эти ворота проходили крёстные ходы, въезжали в Кремль и выезжали правители, въезжали иностранные послы. Через эти ворота бегал я с обоссаными после беседы с царём Иваном штанами.

«Как это было давно», — подумал я, снимая с себя шапку и ведя в поводу лошадку. — «Словно в другой жизни».

Глава 29

— Ну, тогда мне нужны земли. Много земель. Если ты не хочешь сам…

— Да, не я не хочу, Федюня! Мои бояре не хотят иметь дело с жидами. Твой дед артачится. Что это у тебя?

— Чертёж государства Российского. Срисовал с «Писцовой карты России» Дмитрия Герасимова.

— Покажи!

Я разложил карту на его кровати, которую я предварительно застелил тяжёлым шёлковым покрывалом. Карта была не ахти какая и скорее для пускания иноземцам в глаза пыли, так как глядя на неё, можно было подумать, что из Каспийского моря по рекам можно попасть, и в Чёрное, и в Балтийское, и в Северное, но главные ориентиры карта показывала. В том числе и реку Самару с её городками.

Согласно этой карте, на Самаре имелось аж семь русских крепостей. На самом деле, что там было сейчас, никто не знал. Около ста лет назад русские цари пытались захватить Волгу и её притоки, но до сих пор, даже с взятием Казани и Азова сказать, что Волга стала русской рекой было нельзя. А тем более её притоки. Каму сейчас осваивали Строгановы, с трудом мирясь с местным населением. Известно было, что и на Самаре стояли отдельные русские поселения, как-то договорившиеся с местными ханами, но русских крепостей даже по Волге ниже Казани нигде не было, если не считать «сторожки».

До сих пор сотни верст между Казанью и Астраханью оставались ареной междоусобных стычек ногайцев и крымчаков, донского казачества и калмыков с башкирами. Сторожевые и разъездные станции образовывались в летнее время и выполняли формальную пограничную роль, неся дозоры. Пограничной службой заведовали последние удельные князья Вяземские, попадавшие, время от времени в опалу. Царь Иван всегда боялся сепаратизма и через два года лишит их родового удела над княжеством Вяземское, граничащим с Литовским. Да и сейчас князья чаще бывали на южных рубежах, чем в своей западной вотчине.

— Ну так и бери земли по Волге или той же Самарке.

— Ты же понимаешь, государь, что мне лично земли совсем не нужны. Того жалования, что дал мне ты, хватит на содержание десятка вольнонаёмных стрельцов. Ежели всё же добавишь мне оклад, начну подбирать людишек для приказа тайного сыска. А нет, так и четырьмя своими отроками пока справлюсь. Их отцы готовы сами доплачивать, лишь бы они тебе служили, когда придёт время. Из купцов в дворяне сложно пробиться.

— Не пойму я тебя, Федюня. То ты за раздачу земли жидам, то ты против…

— Не за раздачу земли жидам, а за то, чтобы в некоторых местечках дать им право собирать подать. Только там, где земской закон не работает и общество не хочет самоорганизоваться. Где мешается знать. И то, только на тех землях, что ты возьмёшь под себя. Земли Волги и Самары — хорошие земли, но никто из дворян их взять не хочет, даже если ты их даёшь даром. Причины нам понятны — крымчаки и воровские казаки не дадут вести хозяйство. Эти бы земли раздать стрельцам, но стрельцы пока и тут нужны. Вот если ты оставишь мысли о захвате Ливонии, тогда можно будет стрельцов переместить на Волгу.

— Я не понял… С жидами-то что? Совсем ты меня запутал.

— Над своей землёй я поставлю управляющим жида, а над твоими землями сам думай, кого поставить. Зачем я тебя мучаю? Тем более, что я не уверен, что это будет правильно. Нет такого в моём будущем.

Иван Васильевич облегчённо вздохнул.

— Ну, вот! А ты пристал ко мне со своими жидами. Поехали лучше на моих санях кататься!

Мы приоделись потеплее и выйдя из палат царских, забрались в царские сани, сделанные по подобию моих, только с царским размахом и царскими излишествами: резьбой, позолотой, бархатом и двуглавыми гербами. Вообще-то, эскиз набросал ему я, но он вносил корректировку, я перерисовывал, и в итоге сани получились плодом, вроде как, совместного творчества.

Повозка была чуть выше, чем моя в месте сидения седоков, и чуть ниже в козлах для извозчика. Полозья, обитые железными полосами не только снизу полозьев, но и с боков, не давали саням входить в боковое скольжение, но поэтому могли перевернуться. Я указывал на это царю, но тот меня не послушал и теперь мы часто кренились и зависали на резких поворотах, как яхта при хорошем галсе. Но мы научились с ним одновременно смещаться в сторону поворота и отрыв полозьев доставлял государю наибольшее удовольствие.

Царские лошадки были и резвее и сильнее моих и мы носились по Воробьёвым горам, как ветер.

* * *

Иван Васильевич, погоревав положенную сороковицу[29], вернулся к обычной жизни: приёмам послов, приёмам бояр, участию в заседаниях боярской думы, обсуждению военных расходов с казначеями и дьяками. Готовились к походу на Полоцк и иные пограничные Ливонии города — крепости.

Царь проживал сейчас в своей «летней» резиденции на Воробьёвых горах, окружённой «Стрелецкой слободой». Я — в своём отчем доме в Зарядье. Был на территории усадьбы моего отца Никиты Романовича небольшой «оружейный дом» в пять комнат с белокаменным подвалом, в котором хранились доспехи и оружие. В комнатах обычно, во время сбора на войну, проживали воеводы Никиты Романовича, но пока они стояли свободными и поселили меня.

Я по приезду в Москву хотел поселиться у деда Ховрина-Головина, но ещё на траурных мероприятиях по погребению царицы в Вознесенским монастыре, отец настоял на моём возвращении в отчий дом. Наша встреча с отцом показала, что вырос я за лето не очень-то, как мне казалось, сильно, так как едва перерос его плечо. Это просто я раньше никогда не видел себя в зеркале в полный рост, поэтому и удивился своему «восьмилетнему» виду, а отец, глянув на меня, удивился не слишком, сказав лишь на моё приветствие:

— Возмужал ты, Федюня! Или траурное платье тебя, э-э-э, взрослит? Как живётся при дворе?

— Грех жаловаться, отец.

— Отец? Хм! Ещё недавно тятей звал. А теперь — «отец». Вроде ж мал ты ещё? И не вьюнош, даже, а поди ж ты: «отец». Я деда твоего только лишь годам к двадцати стал так называть. А тебе-то девяти ещё нет…

— Может в метриках что напутали? — спросил я тихо-тихо. — Меня за пятнадцатилетнего считают.

— Суров ты лицом, Федюня. Всегда был, а сейчас и подавно, — прошептал отец.

— Меня царь дворовым воеводой назначил, хлопот много.

— Иди ты! — даже отшатнулся отец. — Как такому быть возможно? Дворовый воевода — это же высший чин при дворе! А ты… Кто ты?! Ты же никто! Дитя неразумное!

Я пожал плечами.

— Значит разумное, коли доверил. Подо мной стрельцов четыре тысячи и личной охраны пятьдесят человек. Четверо детей купеческих в свите. Царь бывшими царскими палатами, что в Александровской Слободе, одарил.

Вот после этих слов отец и сказал сурово:

— А в Москве дома жить будешь! При отце! Ибо мал ты ещё отдельно жить! И дядьку я тебе приставлю! Дела вести. Нет, троих дядек!

Я был против того, чтобы кто-то вёл мои дела, но спорить с отцом в часовне не стал. Наш разговор продолжился дома, но аж на третий день после прибытия похоронного поезда в Москву, ибо после долгой процедуры погребения Анастасии Романовой, мы были приглашены сначала за поминальный стол, потом сразу же перешли на царскую братчину, где даже мне пришлось пригубить пьяного кваса, сиреч — пива. А уж все остальные приглашённые, вместе с царём, упились в хлам.

Хоть я и не пил алкоголь много, однако меня то и дело провоцировали на выпивку, вопросом: «Ты меня уважаешь?» и отхлёбывать из чарки приходилось. Особенно меня достал Александр Иванович Вяземский — брат Афанасия Вяземского, совсем ещё недавно самого ближнего к царю человека.

До моего появления при дворе тот был стольником, то есть тем, кто обслуживал царя за столом. Царь жаловался мне, что только ему доверял и только из его рук пил лекарства. Почему он ему доверял, не знаю. Афанасий умер под пытками в Александровской слободе буквально за неделю до смерти царицы, а до этого более месяца сидел в тёмном каземате царского дворца.

Александр Иванович подкрадывался ко мне сзади, предлагал выпить с ним и побрататься, но я постоянно посылал его лесом. Так и говорил: «Иди ты лесом, Александр Иванович! Я царский воевода и мне царя охранять надо, а не пить». Вяземский пучил в изумлении глаза и отваливал. А через пятнадцать минут подкрадывался снова.

Он сидел за прямым столом в самом его конце, а прямой стол был почётнее кривого, стоящего углом у противоположной и фронтальной стен. А мне, если что, отвели место самое ближние к царскому столу. Все поначалу «охренели», когда Иван Васильевич провёл меня до этого места и усадил. «Братчина» не была официальным мероприятием, на котором первым возле царя и во главе прямого стола сидел бы митрополит московский. Сейчас это место пустовало и на него царь и усадил меня. Усадил и громко так сказал:

— Смотри за ними.

Царь медленно обвёл «братанов» хмурым взором и погрозил пальцем.

— Вот я вам!

Я сидел спиной к царю, но за ним находилась стена и поэтому я за него не опасался. Кстати, пока он вёл меня к моему месту за столом, то специально прижимал руку так, чтобы почувствовать с собой ли у меня мои ножи. Ножи были на месте, но помимо меня тут и других гостей было достаточно, кто имел при себе холодное оружие в виде кинжалов.

Рядом со мной сидел брат царя Юрий, далее — Андрей Старицкий, за ним Бельские, Шуйские, Борятинские, Трубецкие, Воротынские, Нагие, Черкасские… На них мне указал Иван Васильевич после первых трёх чар пенных напитков. Каждый пил что хотел, подзывая одних разносчиков братины и отсылая других. Было три напитка: пиво, мёд и брага. Причём других напитков, типа морсов или взваров, на столе не было. Я сразу сказал царю, что пить не буду, а лучше присмотрюсь к нашим собутыльникам. Иван Васильевич только понимающе хмыкнул. Во время движения к Москве мы успели обсудить с ним структуру и задачи приказа тайного сыска. Вот через три чарки он и подошёл сзади и стал шептать, перечисляя имена сидящих за моим столом.

Из Кремлёвских царских палат никого не выпускали, даже по нужде, и вся братия и спала, и… там, где пила. Самые хитрые заранее сползли под стол и устроились там, подложив под голову сапоги. Другие хитрецы заранее захватили лавки и сундуки. Мы с царём ушли в царские покои. Причём шёл я, а государь висел у меня на плече. Слуги бегали с нужными горшками, как заведённые.

И так за двое суток мы кемарили раз десять. Государь засыпал, очень скоро просыпался уже трезвый, будил меня, мы возвращались к питухам, будили их, и царь снова напивался до положения риз.

Самые хитрые, спавшие под столом, в итоге, выспались и чувствовали себя лучше, ибо спящих на лавках и сундуках государь просто стаскивал и усаживал за стол, а про тех, кто лежал под столом, забыл. Поэтому к концу вторых суток все остальные в буквальном смысле валились с ног.

Вернувшись через два дня в свою усадьбу, я отправился в отведённые для меня хоромы, и проспал там сутки «чистого времени». Впрочем, столько же, сколько и отец, потому что меня разбудили тогда, когда он проснулся. Проснулся и позвал меня к себе, вроде как, на обед, хотя уже был вечер, ибо прозвонили колокола вечерней службы.

Отпившись пузырившимся квасом, я накинулся на жидкий, специально сваренный для нас, питухов, густющий, но ещё жидкий холодец, называемый армянами «хаш», тоже, как и они, накрошив туда сухой лепёшки. Так сделал и отец. Это он три года назад показал мне, что такое «мужская» еда. Детям крутой бульон не давали. Теперь же я уверенно указал нашему стольнику на «холодец» и он налил его в глубокую серебряную чашку с двумя ручками.

Отец степенно хлебал «хаш» ложкой и мрачно поглядывал на меня. От него уже пахло чем-то алкогольным, хотя на столе хмельных напитков не стояло. Закусив отварным мясом и покромсав зубами хрящевые ингридиенты холодца, я отвалился спиной на стену у которой стояла моя скамья.

— Ты, — начал отец, — стал совсем другим, Федюня. Ты ведёшь себя, словно не я твой отец, а ты мой. Нет в тебе прежнего уважения ко мне. Почтения нет. Выпороть тебя, наверное, надо. Выпороть надо, но ведь ты, наверное, пожалуешься царю на батьку своего? А? Пожалуешься?

— Пожалуюсь, — согласился, кивнув головой, я.

— Так ведь не гоже так. Отец я тебе, или не отец? Ты должен меня уважать и почитать, или нет?

— Я уважаю тебя и почитаю, отец.

— Но ведь харя у тебя дерзкая и взгляд, словно ты на базаре к товару прицениваешься.

— Ты не слышал, что сказал мне царь-государь после того, как во главе прямого стола усадил?

Отец сдвинул брови.

— Не по чину то место тебе. Не слышал. Только видел, как царь пальцем в князей тыкал.

— Он сказал: «Смотри за ними!»

— Да, кто ты такой, чтобы за ними смотреть?! — вскричал отец. — За Шуйскими и Мстиславскими? Кем ты себя возомнил?! Ты даже не вша! Ты гнида на их одеждах. Прожарить в печи и нет тебя. Умерла наша заступница Настюшка, а боярам и князьям мы многим поперёк глоток стоим. Надуют они царю в уши о наших кознях, и зажарит он нас в котлах в конопляном масле. Ты ведь не знаешь, каков он, а мы рядом с ним сызмальства. И тогда он был любителем кошек в котлах варить. Прокрадётся в поварню с кошкой и, раз, её в котёл с похлёбкой. А сам смотрит, как животника орёт и когтями по металлу скоблит. А лекаря как он в масле сварил? Тьфу, живодёр.

— Того лекаря не грех было в масле сварить, — сказал спокойно я. — Сколько лет царя и царицу травил. От того Анастасия и отдала Богу душу.

— Сказывают, ты лечил её? — сменил гневный тон на интерес отец.

— Лечил, да не вылечил. Только не спрашивай, как и почему.

Он снова покачал головой.

— Нет в тебе трепета по отношению ко мне.

— Нет трепета, отец, но уважение есть. Нет трепета потому, что силу в мои руки мне дал царь громадную. А ты сам знаешь, что управлять людьми мягко не получится, как и жонку поиметь мягким удом.

Никита Романович чуть выпучил глаза от удивления.

— Так государь-батюшка мне сказал, когда войско своё вверял. Оттого и харя дерзкая, и взор прям, ибо нельзя мне его опускать и прятать. Пойми это. И ещё прошу понять, что не будет у меня рядом дядек, присматривающих за мной и указывающих, что делать. Где ты видел таких у воевод? Хочешь помочь, пусть будут моими оруженосцами, но выполнять будут только мою волю, а не твою. Иначе не будет, отец. Сейчас готовимся воевать Полоцк. Не до ругани мне сейчас с тобой. Лучше помоги.

Отец к моему удивлению выслушал меня ровно. Видимо сделав определённые выводы из наших с царём отношений на массовой попойке и моём влиянии на стрельцов, обеспечивающих на сборище порядок. Неоднократно в палатах вспыхивали локальные межличностные конфликты, на которые тут же реагировали стоящие то там, то тут стрельцы. А иногда приходилось звать и тех, кто оставался да дверьми в коридорах Грановитой палаты. Маленькими отрядами ладно управляли мои соколы, довольно быстро освоившиеся среди знатных питухов.

Данька, Кузька, Тишка и Максимка, с которыми я Александровской Слободе вечерами проводил что-то типа специальной военной подготовки, неплохо освоили методы контроля и фиксации тела противника, необходимые при мягком задержании, и на «братчине» с успехом использовали свои навыки безболезненного разобщения дерущихся. Так что обошлось без особого членовредительства. Вырванные бороды и волосы на головах были не в счёт.

Иван Васильевич, когда я его в какой-то раз отводил в опочивальню, даже попенял мне на то, что «братчина» получается скучной.

Глава 30

Я удивился и спросил: «Почему братчина получается скучной?». Иван Васильевич ответил, заваливаясь на постель обутым:

— Крови мало. Люблю, когда они друг другу кровь пускают.

— Так это мы запросто! — хмыкнул я. — Только дай волю.

— Рано ещё, — махнул рукой государь. — Подожди, придёт время.

* * *

Моя методика рукопашного боя хорошо ложилась на современные способы ратного дела. Не скажу, что тут был распространён «русский стиль», но мои принципы воздействия на противника не слишком удивили «соколят». Липкость рук, контроль локтя и изломы суставов неизменны в течении времени. Да и научить ребят пользоваться руками и ногами, как холодным оружием, не составило большого труда именно благодаря тому, что основа боя на клинках была одинакова, что у меня, что у них.

Хороший меч стоил очень дорого, а убрать с него зарубки было очень сложно, поэтому здесь в этом времени использовался мягкий стиль ведения боя холодным оружием. То есть воины стремились не отбить, а увести удар мечом. И лишь в крайних случаях, когда уже не хватало сил, закрывались оружием, как щитами. Но, чаще всего, тогда воина просто убивали. Нет в бою сил увернуться — нет и победы.

Благодаря моим «дружинникам» братчина на помин души царицы Анастасии была занесена в летописец, как самая «гуманная».

— Да, твои мальцы действовали ловко и умело. — сказал отец. — Как настоящие воеводы. Малым отрядом руководить так же трудно, как и большим, а тебя они слушались буквально по мановению твоей руки.

Отец вздохнул.

— Понимаю тебя, сын. Свалилась на тебя доля нелёгкая. Выдюжишь ли?

— Время покажет, — пожал плечами я. — Сейчас нужно к битве за Полоцк подготовиться. Вот тут мне твоя помощь нужна, отец. Как воеводы, опытного.

— Ты лучше с дядькой Данилом ближе сходись. Он в прошлом годе был дворовым воеводой, когда они с царём к Коломне татар воевать ходили.

— Мне не советы нужны, а помощь в походе. Ты же пойдёшь воевать Полоцк?

Отец кивнул, не понимая к чему я клоню.

— Не хочешь же ты взять меня под свою руку? — наконец-то с трудом вымолвил Никита Романович. — Как-то неправильно это.

— Конечно же нет, отец. Я думаю о том, чтобы сохранить обоз с запасами. Сам знаешь, наверное, что много повозок не доезжают до места сражения. И кони гибнут, и люди, и разбойники грабят, и сами обозники разбегаются по лесам.

— Я-то знаю, а вот откуда ты это знаешь. На обозы мало кто внимание обращает. Все норовят скорее к месту боя добраться. Только потом по обозы вспоминают, когда свой порох и провизия заканчиваются.

— Да, ты когда вернулся из Ливонии в том году с кем-то за чаркой вина ругался на обозников, вот и запомнил.

— Я?! — удивился отец. — А-а-а! Ну, может быть. И ты запомнил? Молодец! То мы с князем Василием Оболенским барона Фридриха под Тирзеном полонили. Славный был бой, но Мариенбург едва взяли. Обоз с припасами заблудился.

Никита Романович воодушевился, вспоминая недавние битвы, а я сидел и внимательно слушал пока он не замолчал и не уставился на меня. Странный у отца был взгляд. Вроде как у собаки, ожидающей когда хозяин бросит палку. Прости Господи за такое сравнение… Или, как сказал бы во мне Трубецкой: «В положении стенд-бай», то есть постоянной готовности.

Странно, я не понимал, кто сейчас во мне доминировал. Похоже, что «попаданец», но я всё ещё осознавал себя восьмилетним. Как у восьмилетнего, у меня очень быстро мелькали мысли. Я моментально переключался с вопроса на вопрос, словно чья-то рука нажимала кнопки телевизионного пульта и переключала мозг с программы на программу. Причём, когда «пульт» возвращался на предыдущую мысль, она уже была «обмозгована», словно процесс обработки «вопроса» шёл быстрее, когда мозг переключался на другой канал.

Скорее всего, теперь во мне доминировала взрослая личность, потому что я не воспринимал Никиту Романовича Захарьина-Юрьева, как своего отца и… Он был прав, не было у меня к нему сыновнего трепета. И, да, я ощущал себя его ровней, прости меня Господи за гордыню.

— Как ты думаешь, войскам нужен обозный воевода?

— Обозный воевода? Это что ещё за зверь? — спросил, усмехаясь, Никита Романович.

— Глава прибора (отряда), охраняющего обоз.

— Отряда, охраняющего обоз? Не нужен такой отряд и такой воевода. Обозы должны ходить со своими отрядами. Вот ты говоришь, что ты воевода. Как шли твои стрельцы? Был у них обоз?

Я покрутил головой.

— Всё своё несли с собой. У каждого был запас съестного припаса на две недели. Конные обошлись третьей лошадью, санные везли запасы в санях.

— Вот! — подняв палец вверх, произнёс Никита Романович. — А некоторые воеводы, как, например тот же Оболенский-Серебряный, собирают обоз и пускают его вслед войску, по старинке. Так ещё царь Василий делал. Вот это, когда идут большие отряды — плохо.

— И зачем они это делают, — спросил я, зная ответ.

— Чтобы ускорить ход отряда. Но отряд отрывается от обоза и тогда обозу нужен обозный воевода с особым отрядом. А нахрена козе балалайка?

— Так, ты думаешь, что государь тоже так сделает?

— Он уже так делает. Всем разослан указ собирать войско с учётом наличия у каждого отряда съестного припаса на три месяца. В Можайске и Смоленске склады уже с весны пополняются всяким припасом. И войска в этих городах свои обозы пополнят. А посошных охраняет отряд Ивана Григорьевича Выродкова. Они ему всё строят, ломают, копают, вот он их и охраняет своей тысячей.

Я кивнул. Про Ивана Выродкова, командира единственного в этом времени «сапёрного батальона» и про его роль в Ливонской войне я знал, ибо когда-то читал, так как интересовался взрывотехникой средних веков, а подрыв крепостей без сапёрных работ, коими руководил Выродов, не произвести.

— А правда, что стены взрывают литвины и фрязины? — спросил я, так как читал, что главными подрывниками в армии Ивана Грозного были выходцы из Италии по фамилии Марини.

Их обширный клан служил и литовцам, и русским. И, как мне думалось, был специально заслан Ватиканом, чтобы с помощью русского оружия уничтожить Ливонский орден, как самостоятельное государство, и присоединить Ливонию к Польше.

— Фрязины и у нас, и в Литве. А литвины они потому, что были взяты в полон, а оказались родичами. На нас Петрушка Маринин ещё со взятия Казани служит. Он, да двое англов. Имена у них больно чудные, не упомнил.

— Понятно. Так и где тебе царь место отписал? В каком полку? Наверное, снова в товарищах у князя Оболенского встану. Он жаловал меня.

— Слушай, отец. А почему твои братья Данила и Василий в ближниках к царю, а ты на отдалении.

Никита Романович пожал плечами.

— Данила давно при дворе. Ещё царь Василий его приметил. Твой дед в опекунах нынешнего царя был, а Данила старший у нас и с ним рядом всегда, и с Иваном Васильевичем. А когда тот на царство помазался окольничим его сделал и дворецким. Вот так он и рядом. И наш двоюродный брат Василий Михайлович погодок с ним и тоже быстро пошёл по службе. При царе на Казань ходил, окольничего и боярство получил. Его отец и наш дядька Михаил был особенно близок к царю Василию Ивановичу. Послом был у литвин, дворецким Большого дворца. Смоленск брал вторым воеводой большого полка. У Елены Глинской в советниках ходил, но не долго. Отравили… Василия на Анастасии Бельской женил. Её брат Иван Дмитриевич сейчас у государя в фаворе.

«Не долго он будет в фаворе», — подумал я, зная о его готовящемся побеге в Литву, но сказал:

— Ты ведь тоже с царём был когда Казань брали…

— Меня царь отправил в Москву царицу поздравлять, когда узнал, что у него сын родился, — несколько горделиво сообщил Никита Романович.

— Ну, вот… А почему-то не при дворе.

Отец насупился.

— Кому-то нравится в садомии участвовать, а кому-то нет, — наконец сказал он.

— Царь Иван и садомия? — удивился я. — Да он агнец Божий.

Никита Романович, хмыкнув дёрнув правой стороной лица.

— Вроде по возрасту мал ты ещё, чтобы с тобой про это говорить, но глядючи на тебя и задумаешься, «а не пора-ли?».

— Пора-пора, Никита Романович. Всё расскажи. Хочу знать, что мне от царя можно ждать.

— Ждать, сын, от царя можешь что угодно и когда угодно. А ещё более худшего можешь ждать от Алексея Басманова и его сына Федьки. Сейчас Басмановы вроде в немилость попали, но это до поры до времени. Так уже часто бывало. Отошлёт царь Басмановых, а потом снова призывает. Настя сдерживала его своей болезнью от блуда ибо грех двойной блядити мужу, когда жена на смертном одре.

— Почему мне от них надо беречься?

— Да потому, дурья твоя башка, что не допускает Алёшка Басманов никого к царю ближе себя. И меня от него отодвинул. Так и сказал: «спрячься, чтобы я тебя не видел, ежели с нами в деле не участвуешь».

— В каком деле?

— В таком деле, что девок они ловят и царю привозят. Чуть только титьки у девки под рубахой увидят, они её «хвать», в охапку или в мешок и ко двору в баню. Там царь их и «жарит». Ему девок стали таскать, сразу как только уд у него перестал быть порожним. Лет с тринадцати. К своей женитьбе на Анастасии он уже на девок смотреть не мог. Потому и выбрал самую тихоню, ангела Божьего. Да потом охолонул. Особенно, когда умер первенец. Он её не убил чуть. А она-то в чём провинилась. Сам Басман и утопил Димитрия, ибо думал, что царь погубит царицу. Так бы и случилось, да понесла она после его насилия.

Я слушал с интересом. В таком свете российского государя я не знал. И про Басманова читал только то, что он боярам головы рубил, а про оргии, переходящие в вакханалии рассказов не встречал.

— А ещё завистлив сильно. Ты-то у нас боярин уже, а Федька его пока никто.

Тут мне пришла одна интересная мысль.

— Слушай, Никита Романович, а что если мне метрики поправить. Всё равно я у тебя первенец. Давай мне в метриках лет десять добавим?

— Да как можно? Ты в новиках уже тогда три года ходить должен. И где ты всё это время был?

— А у дедовой родне в Кафе был. По весне как прибыл.

— Зачем это? — нахмурил лицо отец. — Обман — грех это.

— О том ещё Иван Васильевич говорил, когда мне боярство давал, да я не понял тогда. Говорил, что по уму-разуму и виду я взрослый отрок, а посему и боярский чин даден по праву. Там тоже какая-то закавыка, что нельзя отроку младше пятнадцати лет чин при дворе иметь. Думаю, государь поддержит такой ход. Ему нравятся шахматы.

— Шахматист, млять, — ругнулся Никита Романович. — Зачем тебе это, Федюня? Сидел бы тихо-тихо дома. Ведь ладно у деда Головина начал. Так и считал бы казну государеву. Глядшь, что-то и к рукам бы пристало. Наши отцы так и сидели. Тихо, как мыши за вениками. Потому и выжили! Однако теми вениками в сусеках крошки собирали. Вот с тех крошек всё богатство наше. А нынешние Захарьины-Кошкины всё вверх лезут. Думают, там богатства больше. Поверь! Полетят ещё головы, ибо тёмные времена грядут. Особо сейчас, когда царь новую жену возьмёт.

Я молчал и слушал. Иван Васильевич не скрывал от меня своих планов, особенно когда узнал, что я поддерживаю его в сватовстве к дочери черкасского князя Темрюка. Вспомнив про Темрюка и его черкесов, я понял, что нужно сворачивать разговор и спешить к царю.

* * *

Накатавшись на санях вдосталь, мы вернулись ко дворцу, но входить в него не стали. Там было душно и пахло таким разнообразием последствий человеческого бытия, что у меня лично слезились глаза. Палаты не проветривались, так как окна были заставлены вторыми и третьими рамами.

Мы расселись в беседке. Природа, в ожидании снега, стояла тихая и задумчивая. Берёзовая роща стояла не шелохнувшись, словно картина.

— Красиво, — сказал я, показывая на стоящие метрах в десяти, деревья. — Так и перенёс бы эту красоту на холст.

— Как это «перенёс»? — удивился царь.

— Кистью и красками. Нарисовал бы.

— Зачем?

— У себя в хоромах бы повесил и смотрел. Ведь красиво же? Своды в твоих палатах разрисованные узорами — красиво?

— Красиво, — согласился царь. — Так, то — узоры. Зачем мне берёзы на потолке?

— На потолке можно написать облака и солнце.

— А на облаках Бога, — воодушевился царь.

— Как же ты его напишешь, ежели у него нет лица и тела?

— Паписты пишут, послы сказывают, — скривился сожалея Иван Васильевич. — Я бы написал Бога. Что думаешь?

Я покрутил головой.

— Не пропустят церковники. На собор вызовут.

— А! — махнул рукой царь. — Вон сколько ору было когда привезли иконы из Киева. «Латинская ересь» кричали. Ничто утихли, а новгородцев, что такие же писали, пожгли в срубах. А эти ничего! Висят! И с парсуной Бога смирятся. Смирятся ведь?

Последний вопрос был обращён конкретно ко мне и царь ждал на него конкретный ответ.

— Смирятся, государь, но это будет ох, как не скоро, — ответил, вздохнув, я. — Надо начать с берёз, рек, гор, портретов обычных людей, например тебя. Пригласи фрязина, что твою парсуну писал для королевы Елизаветы. Пусть правильную нарисует.

— А он какую нарисовал? — удивлённо спросил Иван Васильевич. — Не правильную?

Я хмыкнул.

— Он написал парсуну, как икону. Да и не очень-то похоже.

— А ты откуда знаешь? — почти раздельно и подозрительно щурясь произнёс царь. — Ты её видеть не мог, ибо мал был.

— Я и не видел её. Те, кто видел, рассказывали.

— Грек? — спросил он.

Я кивнул.

— Ну вот, зачем ты врёшь?! — даже с некоторым сожалением сказал он.

— Так проще, — невозмутимо сказал я. — Я же говорил тебе… Откуда приходят мне знания, я не ведаю. Они просто есть и всё. Разве я неверно сказал. Могу даже начертить тот портрет по памяти. Хочешь?

Царь смотрел на меня не мигая и чуть прижав нижние веки. Он всегда так смотрел, когда хотел вздёрнуть меня на дыбу. Цыкнув передними зубами, в которых застрял клочок мяса, он кивнул.

— Не забоишься царя описывать?

— Я не царя буду описывать, а ту парсуну, что нарисовал фрязин, ибо ты на неё поход так же как и на ту лошадь.

Я показал на стоящую укрытой тёплой попоной одну из лошадок, впряжённых в сани.

— Я! Ты! — возмутился царь. — Да как ты смеешь?!

— Государь, это ведь не я писал ту парсуну. Ты себя в зеркале видел?

— Ну!

— Вот тебе и «ну». Похож ты на ту «парсуну»?

Он пожал плечами.

— Да, я и не разглядываю себя никогда. Грех это!

— Во-о-т… А я тебе говорю, что не похож. И не суди строго фрязина. Он бы написал тебя правильно, если бы не твои церковники и бояре. Они и тебе бы мозг выели и фрязина удавили.

— Только Адашев и Сильвестр видели сию парсуну.

— Ну, правильно. Поп и боярин.

— Окольничий он.

— Ты про Адашева? Да и хрен с ним! Понятий Сильвестра о правильности письма парсун хватило, чтобы фрязин написал не парсуну, а икону. Тебе ведь именно это понравилось, да? Что с тебя икону написали, да?

Царь потупился и покраснел. Я развёл руки.

— Ну и как ты напишешь? Чем?

— Угольком, — сказал я и вытащил из жаровни, стоящей в центре беседки, уголёк.

— А где?

— А тут, — сказал я и, взяв бересту, разложил её прямо на деревянном полу беседки, придавив небольшими поленьями.

Берёза с которой сняли бересту, была огромной и кусок бересты имел соответствующие размеры. Примерно локоть на полтора… Я примерился и начертал тот образ, что стоял у меня перед глазами. Даже со способностями рисования чуть выше среднего, мне удалось вполне сносно перенести похожий на икону высоколобый лик с большим кривым носом, пухлыми губами, усами, бородой, кривыми ушами и миндалевидными глазами.

— Похож? — удовлетворённый своей работой, спросил я.

Иван Васильевич встал со скамьи, обошёл «парсуну», посмотрел на меня и сердце моё остановилось.

— Это что? — спросил он, не предвещающим ничего хорошего тоном.

— Э-э-э-то парсуна, которая… которую… передали Елизавете, — залепетал я покрываясь холодным потом с головы до пят.

— Такое?! — от распирающего царя гнева у него налились кровью глаза.

Он поднял посох и ударил меня, целя прямо в лоб. Я подшагнул влево и выбросив вверх руки, поймал посох на «домик» и, проводив его дальше правой рукой, скользнул левой рукой вперёд и опустив локоть, вырвал посох из рук самодержца.

— Тихо, государь, — успел вымолвить я, и получил удар его правым кулаком по причинному месту. — У, млять!

Я выругался и отпрыгнул в сторону. Царь выхватил кинжал, висевший у него на поясе в серебряных ножнах, и ткнул им в сторону моей шеи. Успев подумать: «ну, точно как в „Иване Всильевиче“», я крутанул в правой руке царский посох и его острое жало проткнуло живот царя-батюшки.

* * *

Конец первой книги.

Примечания

1

1552 год.

2

Часослов — церковная книга.

3

Азбуковик — букварь.

4

Часец — минута. Дробный часец — десять минут. Час — шестьдесят минут. Сутки — 24 часа.

5

Фряги — итальянцы.

6

Горбыль — крайняя, отрубленная вместе с корой, часть ствола. Доска с корой.

7

Тайна сия великая есть — Церковнославянский текст выражения из Послания к Ефесянам (гл. 5, стих 32). Употребляется по отношению к чему-либо недоступному, тщательно скрываемому; часто в ироническом смысле.

8

Веси — деревни и сёла.

9

Стряпчий — от слова стряпать, т. е. работать.

10

Знаменный распев — это унисонное, мелизматическое богослужебное пение, имеющее свою специфическую нотацию, называемую столповой нотацией.

11

Жульё — жуль «вор, мошенник». Связано с болгарским «жу́ля» — «царапаю, тру, обдираю», сербохорватский — жу́лити «драть».

12

Выя — шея.

13

Моча — цслав. моча «болото».

14

Сцеплялка-свалка — разновидность кулачного боя на Руси.

15

Окольничий — самая низшая позиция при царском дворе.

16

Дворцовые стряпчие — В Русском государстве в XVI–XVIII веках дворцовый слуга; придворный чин, следующий ниже за стольником. Стряпчие приносили особую присягу, в которой в числе прочего клялись в царскую стряпню (полотенца, платья и пр.) «никакого зелья и коренья лихого не положити».

17

Рекши — приказы.

18

Ямчуг — селитра. От слова «яма», где её производили из человеческих экскрементов.

19

— Радуйся, Мария,

Благодати полная.

Мария, благодати полная,

Мария, благодати полная,

Радуйся, радуйся, Господь

Господь с Тобою,

Благословенна Ты между женами,

И благословен,

И благословен плод чрева,

Чрева Твоего, Иисус.

Радуйся, Мария!

20

Шавасана — «шава» — труп, «асана» — поза (в хатха-йоге).

21

Человек — мужчина.

22

7063 от С. М. — 1557 от Р.Х.

23

Пять шестой — двадцать процентов.

24

Пятина — административно-территориальная единица города. Буквально — пятая часть.

25

Ордер — приказ.

26

Моменто море — помни о смерти.

27

Падла — падаль.

28

Якшаться — от тюркского слова «якши» или «якше» — общий смысл которых — согласие.

29

Сороковица — сорок дней.

Content

Михаил Шелест
Филарет — Патриарх Московский

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания