Степан Разин

Глава 1

Вот уже сорок дней прошло с того момента, как я очнулся в этом мире и в этом теле. Мог ли я всерьёз предположить, что истории про переселение души после смерти в другую оболочку — правда? После того, как я очнулся в теле совсем юного парнишки, у меня в голове то и дело звучали слова из песни Владимир Высоцкого: «… А если жил, как дерево, родишься баобабом, и будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь…». Сорок дней минуло, и я всё ещё оставался в теле Стёпки, хотя надежды возвращения в своё прежнее тело лелеял. Но, как оказалось, тщетно.

Тельце Стёпки, мальчишки лет десяти-тринадцати, куда непонятным образом попала моя душа и разум, было худеньким, но жилистым. Ел он плохо, кормясь объедками от трапезы отца и старших братьев, а от них оставалось мало. Голытьба, она и есть голытьба. Ни кола, ни двора, ни имущества, кроме палатки, типа индейского вигвама, в которой во время дождя, кроме Стёпки, прячутся ещё пять человек: Стёпкин отец Тимоха, два его старших сына: Иван и Фрол, жена Тимохи, татарка Фариза и её сын Рифат.

Иван и Фрол были намного старше Стёпки, а Рифат — совсем маленький, а поэтому вся работа по хозяйству ложилась на плечи Стёпки. То есть — мои. Если светило солнце, надо было выбить и выложить сохнуть на траву все тряпки, шкуры и ковры, насобирать кизяка на растопку очага и замесить его с рубленной высушенной травой и наделать из этой смеси брикетов, набрать рыбы или настрелять сурков. Рыбу Стёпка ловил специальными плетёными из прутьев ивы корзинами, а сурков стрелял из лука.

Потом пойманную рыбу надо было почистить, а с сурков снять шкуру и распялив её прутиками, вывесить сушиться. С рыбой тоже было не так всё просто. Пузыри собирались отдельно и сушились. Пузыри потом можно было продать или наварить из них клей, используемый для проклейки швов лёгких кожаных чёлнов, собранных из шкур огромных осётров и белуг. Такие чёлны были легки и, а значит — быстры, что делало их незаменимым инструментом набегов.

А казацкая голытьба постоянно находилась в состоянии поиска поживы. Вот и сейчас товарищество, в котором Стёпкин отец верховодил, двигалось вниз по Дону в сторону переволока на Волгу. Товарищество двигалось со всем своим скарбом, жёнами, детьми и какой-никакой живностью: овцами, козами и лошадьми.

К моему удивлению эти кочевые люди, которые больше походили на татар, или монгол, называли себя казаками, хотя они и выглядели, и вели себя как татаро-монголы, или какие-нибудь ногайцы. Кроме семейства Тимохи, который и сам, и его сыновья выглядели вполне себе Русами, то есть, хоть и темноволосыми, но с европейскими, а не плоскими, чертами лица и культурными правилами, тяготеющими к оседлости, но не имеющими такой возможности. По крайней мере, почти на каждом привале Тимоха заводил разговор о том, что вот, де, наберут они в Персии злата-серебра, построят свой городок на каком-нибудь островке рядом с Черкасском, и заживут себе припеваючи.

Старшие сыновья не перечили, а поддакивали, когда Тимоха спрашивал их одобрения, и тянули дым из вишнёвых трубок. Табак, хоть и запрещён был для ввоза в Московию, но завозился контрабандой из Европы и через Новгород немцами, а англичанами и голландцами через северные моря.

Как я понимал, сейчас имела место середина семнадцатого века, ибо правил на Руси царь Михаил Фёдорович и правил давно. Это если считать, что мир, в который занесла мою душу моя карма, был тот же самым, и история здесь шла тем же чередом. Так как царь Михаил в истории Руси на трон восходил единожды, а его сын Алексей, как я узнал, был примерно такого же возраста, как и мой Стёпка, то и временной период я «отчертил» соответствующий. Где-то, примерно, — тысяча шестьсот сорок третий год от рождества Христова.

С летоисчислением тут было запутано. Отец Степана был веры непонятной, но точно не новой, никонианской, так как крестился двумя перстами, и не иконам, а на восходящее и заходящее солнце. Того требовал и от сыновей своих. В связи с чем продолжал считать лета от сотворения мира. Хотя, о каком Никонианстве могла идти речь, если сам Никон ещё и патриархом не был. Однако о том, что в Москве переписывают старые церковные книги на новый лад и в некоторых церквах заставляют молиться тремя перстами, ходили давно. Говорят, ещё при царе Иване Васильевиче хотели менять устав. Оттого и бежали православные и иные народы в казаки.

Хорошо, конечно, что не занесло мою душу в оболочку дерева, но и подаренным мне новым телом я был недоволен. Вернее, недоволен своим статусом простого наблюдателя. Вот уже сорок первый день я «тупо» смотрел в глаза-окна, на мелькающие передо мной картинки. И это был не поезд, с его размеренным мельканием кустов, деревьев, и полосатых столбиков. Это было сумасшедшее мельтешение, когда взгляд бросало справа налево и вверх, вниз, по прихоти чужого разума.

Вы обращали внимание, что едучи пассажиром, болезненно реагируешь на малейшие ускорения и торможения транспорта? А когда сам сидишь за рулём и жмёшь на педали, чувствуешь себя нормально. Так же и меня, когда я поселился в чужом теле, первое время натурально тошнило от укачивания. И, что плохо, я не мог отключить органы восприятия, так как не знал, где находятся эти тумблеры, да и есть ли они? А так же не мог блевануть, так как телом не владел. О-о-о… Это была невозможная пытка. Хотя… Почему была? Пытка продолжалась и продолжалась…

Вскоре я немного научился успевать своим вниманием, за движением глаз Стёпки, но не всегда моей концентрации хватало и уставал я неимоверно. Болтанка укачивала и уматывала, и меня буквально отрубало в любое время суток, как только Степан замирал своим взглядом. Когда он, например, задумывался. Ну и ночью, конечно, когда он спал.

Вставало семейство Тимохи много раньше первых лучей солнца и начинало «шебуршиться» по хозяйству, собирая пожитки и готовясь к следующему дневному переходу. Больше всех «шебуршился» Стёпка, ибо гоняли его и отец, и братья, как говорится, и в хвост, и в гриву.

В отличие от отца и братьев, двигавшихся, в основном, «конно» и «оружно» вдоль берега Дона, Стёпка, с мачехой и пожитками, плыл на струге. Вечером, ещё до захода солнца, струги приставали к берегу, где раскладывалось стойбище, если шёл, редкий в это время дождь, а Стёпка с ребятнёй ставили ловушки и сети для рыбы. Утром, из сетей выбирали нужное количество добычи и Стёпка шкерил её и засаливал, чтобы не затухла до вечера. А вечером он сдирал шкурки с сурков. Высушенные шкурки во время дневного перехода очищал от остатков плоти и мездры. Короче… Степка в свои тринадцать лет знал много чего полезного для хозяйства и крутился, как заведённый волчок.

Мне же «карусель» настолько осточертела за эти проклятые сорок дней, что я стал молить Бога унести мою душу из этого тела хоть в Рай, хоть в Ад, прости Господи. Я и раньше верил и в Бога, и в иные чудеса, а уж теперь понял, что и карма существует. Именно, что в переселение душ я раньше и не верил, и вот теперь за это и был наказан. Э, хе-хе…

Почему-то все сорок дней я не обращался к Всевышнему разуму, а тут взмолился так, что мне даже немного полегчало. Оказалось, что если читать молитвы, то разум, вроде как, отключается от окружающих раздражителей и погружается в подобие тумана. Мне, когда-то давно в молодости, приходилось засыпать с открытыми глазами. Очень интересный эффект для спящего и жуткое зрелище для окружающих.

Примерно на трехсотом повторении «Отче наш» я вошёл в спасительный транс и отключился от окружающей действительности.

— Благословенны те, кто придумал молитвы, — подумал я, выйдя из состояния «сна» уже к вечеру, когда струг приставал к берегу и послышались отличные от скрипа уключин звуки, оказавшиеся криками приблизившихся к берегу конников.

Машинально я сделал движение телом, подбрасывая его вверх и выпрыгивая из струга прямо в воду, и тело, к моему удивлению, возникшему уже во время выполнения им моей команды, послушалось. Послушалось и так ловко выпрыгнуло, что Тимоха, подъехавший к стругу первым, выкрикнул:

— Вы посмотрите на этого пострелёнка! Как он дерзко в воду сигает. А не боишься утопнуть? Вдруг там глыбь?

А под бортом и оказалась глыбь, как понял я, когда Стёпкино тело погрузилось с головой во взбаламученную килем воду. Ну, как глыбь? Стёпкины ноги погрузились больше чем по колено то ли в тину, то ли в глину, и голова осталась под водой буквально в локте от поверхности. Осталась, и из-под воды не появлялась.

Стёпка было вздумал заорать, но я сделал над собой усилие, и рот закрыл так быстро, что прикусил язык. Рот закрыл и стал месить под собой ногами, словно куда-то бегу. Тут же мелькнула паническая мысль про лягушку, взбившую из молока масло, и сразу пропала. Достав до дна и освободив ноги, я оттолкнулся пятками от твердой поверхности и выпрыгнул из воды. Тут-то я и услышал слова Тимохи и погрёб к берегу, выбрасывая руки и ноги по лягушачьи.

— Ты гляди, Фёдор, как он плывёт! — восхитился Тимоха. — Аки жук плавун!

— Скорее, как лягуха! — сказал Фрол.

— Да, это он ногами от дна толкается! — не поверил Иван.

— Вон они, ноги-то, — показал кнутовищем отец. — Ладно плывёт. Так и Дон переплыть сможет. Молодец сынок.

— В панцире, или в кольчуге, так не поплывёшь, — вздохнул Фрол.

— А потому, поддоспешник нужон из плотного войлока, а не мягкого — глубокомысленно произнёс Тимоха.

— И в этом-то упариваешься, а ежели ещё и в плотном ехать, сдохнешь, пока до сечи доскачешь.

— Говорю вам, валять нужно дольше и под гнёт ложить.

— Запаривать шерсть надо, — подумал я, выбираясь на берег и отмывая глину с ног.

— Чего ты сказал, Стёпка? — спросил отец.

Я поднял на Тимоху глаза.

— Кто сказал? — спросил я, понимая, что управляю не только телом, но и сказал, то, что думал, вслух.

— Ты! Что ты сейчас сказал? Парить? Войлок? Что значит «парить»?

— Варить, значит, над кипятком, а потом сушить над угольями. Шерсть и уплотнится. И так несколько раз, если сделать, то войлок каменным станет.

— Откель знаешь? — спросил Тимоха.

— Придумалось, — пожал я плечами, и схватил выброшенный со струга пеньковый канат, который быстро оттащил в сторону и обмотал вокруг вросшей в берег старой коряги.

— Ты гляди, как он ловко и с верьвой управился⁈ — восхитился Тимоха.

— Это он, чтобы показать, что он уже вырос и может в набег идти, — предложил Иван и «закхекал», смеясь.

— А на хозяйстве кто останется? Кто струги стеречь будет? Сие дело тоже нужное, — проговорил Фрол.

— А давай, я останусь струги стеречь, а он за меня пусть идёт, — сказал Иван. — Я ему и тягиляй свой старый отдам.

Отец и братья рассмеялись, а я прислушался к себе, ища внутри Степку и не находя. Почувствовав, как кожа от ужаса покрылась пупырышками, я заозирался вокруг, словно ища Стёпку на берегу реки.

Струг потянуло течением вниз по реке и развернуло к берегу левым бортом, с которого поползла длинная, сколоченная из нескольких досок, сходня.

— Выноси и рыбу, Степка, и воды в два ведра принеси. Вон там, где ветла стоит, ручей впадает в Дон. Вода в нём чистая, сладкая, через мел течёт.

— Да, знаю я. Чай, не впервой, — сказал я, с ужасом понимая, что и вправду знаю то, что знает Стёпка. И помню то, что он помнил.

— А Стёпка-то где? — мысленно с ужасом вскрикнул я.

Только хотел расслабиться немного, научившись уходить в трансцендентное состояние, а тут, на тебе. Разумом шевелить надо… Чужим, между прочим, разумом.

Схватив два кожаных ведра и коромысло, я метнулся по сходням на берег и понёсся к ветле, стуча пятками о сухой глинистый берег. За ветлой в крутом берегу имелась промоина, вскрывающая меловой пласт. Мела много на Дону, особенно на его правом берегу. Из-под мелового пласта хорошей струёй, словно из водопроводного крана, бил родник.

Я тут же окунулся в него головой и снова моё тело покрылось пупырышками, но теперь не от ужаса, а от дикого, но приятного холода. Напившись и набрав воду в бурдюки, обмотанные тонкой бечвой, я накинул верёвки на оба конца коромысла и вихляющей походкой побежал к стоянке. Бурдюки были тяжёлыми и Стёпкины ноги еле держали вес. Огонь уже горел и медный котёл висел на треноге.

— Ты гляди, и с бурдюками справился! — удивлённым голосом проговорил Тимоха. — В них самих столько весу, как и в Стёпке.

— Говорю же тебе, батька, он в набег хочет напроситься, — сквозь смех сказал Иван.

— Да, какой с него ушкуйник? Зелено-молодо ещё.

— Ничего я не хочу, — искренне сказал я.

Может быть Стёпка и хотел уйти с отцом и братьями в набег на волжских купчишек, но я-то точно не хотел. Понимал, что с таким тельцем только у мамкиной юбки сидеть. А ежели мамки нет, то возле мачехиной.

— Нахер-нахер, — проговорил я, — ваши набеги.

Читал я про казаков и про Степана Разина, как они на персов ходили, да не все возвращались. Далеко не все… Кстати, сам Степан Разин был везучим парнем, если не считать, что под горячую руку царю попал, да тот четвертовать и его самого, и его старших братьев приказал. Как там бишь их звали? Фрол и Иван? Ты смотри, как и Стёпкиных. А вот отца Разинского убили, таки в походе на Персов. Тимофеем его звали, да-а-а-а…

И тут меня словно током ударило. Степан Темофеевич Разин и Степан Тимохович Русин, не один ли хрен? Тимоха — это ведь Тимофей? Едрить — колотить! Мне вдруг вспомнилось, что персы русов назвывали «расы», «разы» или «росы». А вообще-то — «асы», потому что персидские слова начинались с гласных звуков. А русские в персидских войсках шли первыми.

— Ха! Так значит я попал в тело Степана Разина⁈ Маленького, блин, Степана Разина⁈ Ни хрена себе, карма! Главное — конец сказочный. Чем дальше — тем страшнее.

— Чего замер? Займись копчением рыбы! Без ужина хочешь остаться? Так я устрою!

Стёпкин отец щёлкнул небольшой трёххвостой плетью и я, вспомнив Стёпкиным умом, как она больно жалится, метнулся на струг за кольями и разными шкурами, из которых казаки собирали коптильню, и укрывали, прокопанный в склоне берега узкий ров для дымохода. Если рыбье мясо располосовать на ленты, то за короткую летнюю ночь оно вполне себе прокапчивается на холодном дыму, а если на горячем, так и пары часов хватает. Но для долгого хранения рыбы нужно коптить её холодным дымом двое-трое суток.

Мне, выходцу из России третьего тысячелетия, такой способ копчения был не известен. Да и в принципе, я был мало приспособлен для той жизни, что жил Стёпка, его родичи и соплеменники. Кем я был в две тысячи двадцать четвёртом году? Сорокалетним инженером-кораблестроителем, который погиб при весьма странных и не известных мне обстоятельствах на производстве. Я помнил только, что спустился в трюм ремонтируемого корабля. И всё. Что случилось дальше, я не знал. Вспышка, чернота и я здесь, в теле тринадцатилетнего мальчишки.

То, что эя «вселился» в тело Степана Разина, мне не верилось и, честно говоря, верить не хотелось. По понятным, надеюсь, причинам. Не верил я, что можно изменить уже свершившееся историческое событие, а значит становилось страшно. Оно ведь уже свершилось, значит свершится и со мной! Лет через сорок? Ну, так время летит быстро. Мне ли не знать? И в множественность параллельных миров мне не особо верилось. Хотя… Точно так же я не верил и в переселение душ, мать их… И вот, я тут, чёрт побери! Но, где Стёпка?

Оказалось, что за сорок дней я настолько выучил маршруты передвижений «своего» тела, что больше не получил ни одного замечания ни от отца, ни от братьев, а на ужин получил не ошмётки еды, оставшиеся после отцовской трапезы, а персональный кусок стерляди, уложенный мне на большую персональную деревянную тарель — почти плоскую круглую миску, больше похожую на маленький щит. Туда же, по указке отца, мачеха положила кулеш из заваренного со вчерашнего вечера ячменя с кусочками сала и мяса сурков.

Поев, я тут же уснул. Набитый едой желудок давил на глаза, и уснул я по-настоящему сладко, впервые в этом мире. Самостоятельно ворочаясь ночью, просыпаясь от укусов каких-то кровопийцев, я, буквально на мгновение окидывал затуманенным взором чёрное небо, с трудом находя в плотном скоплении звёзд знакомые созвездия, и снова засыпал.

Проснувшись, по привычке раньше всех и сбегав «до ветру», я, доев оставшиеся от ужина крохи, запил их водой и сбегал к, пасущимся недалеко и стреноженным, коням. Там у Стёпки был своя любимая кобылка «Муська», которую он подкармливал распаренным ячменём, отложенным вечером перед варкой кулеша.

Ячменём лошадей обычно не кормили. Во-первых, это была еда для людей, а во-вторых, не всякая лошадь разгрызёт твёрдую оболочку зерна. А вот запаренный ячмень лошадям был показан. Даже я знал, что ячмень является сильным кормом и его общая питательность, энергетическая ценность и переваримость питательных веществ была выше, чем овса.

Откуда знал? Да всё детство летние каникулы проводил у бабушки с дедушкой в деревне, что в Краснодарском крае, а там имелась коневодческая ферма. С детства любил лошадей. Вот и сейчас, гладя лошадиный круп, меня вдруг охватила такая «щенячья» радость, что захотелось петь и плясать. Сначала я просто притопывал и что-то бубнил себе под нос ритмичное, а потом, вскинул руки и пустился в казачий пляс.

Мне приходилось в детстве плясать вприсядку, да и на Кубани, где жили все мои родичи, включая и бабушку с дедушкой, танцевали и пели на любых застольях. Поэтому, пройдясь вокруг лошадки с притопами и прихлопами, я стал импровизировать, похлопывая себя то по груди, то по коленям, то по пяткам и носкам, напевая «Ойся, ты ойся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся».

Глава 2

— Ты кто? — вдруг услышал я свой голос.

Да-да. Именно голос, то есть — звук, вышедший из «моих» уст.

— Э-э-э… Я — Степан, — сказал я теми же губами.

— Это я — Степан, — сказали мои губы и задрожали. Потом из моих глаз полились слёзы, а из моей груди вырвался «рёв». Обычный рёв испуганного ребёнка. Почему испуганного? Да потому, что я понял, что Стенька из этого тела никуда не делся, а «сидел» в нём и наблюдал, как я этим телом управляю.

Тоже испугавшись, я не нашёл ничего умнее, как начать повторять короткую «Иисусову молитву»:

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного, — мысленно проговорил я, так как уста мои были заняты рёвом. — Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного. — Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного.

Стёпка ревел и ревел, а я повторял и повторял эту молитву. Повторял до тех пор, пока Стёпка не затих и не спросил, шмыгая носом:

— Ты, шмыг, кто? Ангел? Или дух святой?

Я озадачился и после некоторого раздумья, согласился.

— Ну, да. А кто ещё? Слышишь же, что молюсь.

— Шмыг. Слышу. Шмыг.

Я поднял руками подол рубахи, спускавшейся почти до колен и подвязанной бечевой, и высморкался в него.

— Как ты… Моими руками… Гы-ы-ы… Шевелишь…. Гы-ы-ы…

Стенька снова завыл.

— А что же остаётся нам, ангелам, делать, ежели такие олухи, как ты, тонуть собираются, ревут, как бабы, а носы не утирают? Ежели б не я, как бы ты выбрался из реки?

— Так то не я прыгнул в неё, в реку ту… Гы-ы-ы…

— А кто? Я, что ли?

— То бесы меня толкнули… Гы-ы-ы…

— Вот! — назидательно отметил я. — Бесы толкнули, а мне пришлось тебя выручать.

Стёпка вдруг затих, замерев и уставив взгляд лошадке в круп.

— Значит, тебя Бог послал? Ко мне?

Я помолчал, просчитывая варианты развития ситуации.

— Ты, это, не задавайся. Бог, не Бог… Не важно… Главное, что я успел тебя из той речки вынуть. А потом, куда ты делся? Не оставлять же тебя на бережку валяться бездушным? Вот и поруководил телом твоим немного. Где ты был?

Стёпка затих, прислушиваясь к своим, то есть — моим, мыслям.

— Обмер я, — прошептал он. — Словно кто придавил меня. Слова вымолвить не мог. Всё видел, а ничего поделать не мог. Спужался.

Помолчали оба. Стёпка развернулся в сторону реки, и я на розовеющем горизонте увидел первые лучи восходящего солнца.

— О-о-о-о-о-о-о-м, — пронёсся голос Тимофея. — О-о-о-о-о-о-о-м. О-а-а-о-о-о-м.

Потом над Доном раздались горловые звуки нескольких глоток. Тимофей, отец Стёпки, считался среди казаков белым шаманом. Ещё и поэтому в казачьих городках его и его семейство не привечали и побаивались, считая, что и все его сыновья были колдунами и ведунами. Горловое пение я слышал ежеутренне и к нему привык. Наряду с буддийскими и солнцепоклонническими обрядами семейство Разиных читали молитвы православному и магометанскому богам. Наверное, следуя принципу: «Больше сдадим — меньше дадут».

Стёпку к молениям, почему-то, не привлекали, но он сам становился за спинами отца и братьев и повторял обряды. Сегодня Стёпка вслед за мной несколько раз повторил краткую «Иисусову» молитву, а потом прочитал «Отче наш» и уселся на колени и просто затих, попытавшись освободить голову от мыслей и страха, но мысли его постоянно возвращались к ангелу, поселившемуся в нём.

Я тоже «затих», пытаясь не испугать Стёпку своими мыслями, но через какое-то время понял, что парнишка мыслей моих не слышит, так как, если бы он услышал всё, что я думал, так бы тихо и умиротворённо не сидел.

Зато мне его мысли были открыты. Сложно удержать в себе «пустоту» даже будучи опытным адептом. Стёпка таким не был. А тем более он пережил тяжёлый стресс. Поэтому его мысли скакали, как воробышек по дороге, обращаясь то к прошлому, вспоминая вчерашний день, то к будущему, думая о том, что ещё предстоит сделать по хозяйству, то к настоящему, попыткам ни о чём не думать.

Мальчик смотрел на бегущую от восходящего солнца розовую дорожку, то и дело разламываемую течением реки и водоворотами на дрожащие осколки. Я знал, что Стёпке нравилось смотреть на искрящуюся колотой радугой реку до тех пор, пока взгляд переставал терпеть силу нарождающегося солнца.

И всегда Стёпку поднимал с колен отцовский крик, который заканчивал своё моление несколько раньше. Так случилось и сейчас.

— Стёпка! Хватит камлать! Принимайся за работу!

Стёпка взметнулся с колен на ступни, и, рванувшись с места, расставив руки, как птица крылья, полетел с обрыва.

* * *

Мы со Стёпкой пришли к консенсусу. Во-первых, мне теперь стали известны его мысли и хоть, поначалу, с некоторой задержкой, но я стал успевать переключаться с одного направления взгляда на другое. Консенсус же заключался в том, что иногда я задерживал взгляд Стёпки на чём-то, что привлекло меня, и Стёпка не сопротивлялся.

— Подожди ка, — просил я и Стёпка замирал.

В его обязанности входило вычерпывание воды из струга, и когда Стёпка нырнул в щель межпалубного пространства, я его остановил. Мне было интересно, как построен струг. Однако, ничего нового для себя я не увидел.

Остовом струга и его килем был ствол липы более чем метрового диаметра, который обтесали по форме и продолбили для вставки рёбер жёсткости. На ствол были набиты доски. Ребра жесткости вставлены и распёрты поперёк корпуса струга скамьями для гребцов. То есть — шпангоутов, как таковых, не было, да и не могло в этом месте и в это время быть.

Форштевень и ахтерштевень были прямыми, и оба были наклонены под одинаковыми углами к воде. Рулевые вёсла имелись и спереди, и сзади. Да и парус, рея которого, прихваченная к мачте «бейфутом» — обычной верёвкой — висела на расчалках, мог развернуться в обратную сторону.

Для десятиметрового плавсредства такая технология сборки была приемлема, а вот для строительства нормального корабля — нет. Хотя… Смотря что называть нормальным кораблём? До метров сорока, вполне себе конструкция выдержит. Правда плавать будет криво, так как выдержать форму простым сбиванием досок и без шпангоутов, весьма проблематично.

Отметив это, я стал вспоминать, как строились парусные корабли и толком ничего вспомнить не мог. Сам корпус я бы построил, кое-как, а вот со всеми рангоутами и такелажами, я просто не дружил. Не интересно мне было, когда я учился на судостроительном факультете, изучать древнее кораблестроение. Сдавал экзамены и забывал, если честно.

Теперь я мог себе позволить рассуждать и думать, когда Стёпка работал. Нашёл я у него в голове — после долгого исследования, конечно, — участки, отвечающие за органы чувств. Вот и отключался от них. Особенно надоедало мельтешение в глазах, а постоянно молиться… Да ну его нафиг. Хотя, чтобы соответствовать высокому статусу «ангела», молиться приходилось часто. Вот во время одной такой молитвы, сопровождавшейся трансовым состоянием, я и увидел, как в мозг Стёпки попадают импульсы из глаз.

Зато сейчас я мог отдыхать, когда захочу. Но чаще всего я всё-таки немного хулиганил, помогая Стёпке напрягаться. Всё, как оказалось, зависело от желания. Жалеет человек себя. Не посылает достаточное количество импульсов, то есть — электричества, чтобы сокращать мышцы. Недаром ведь считается, что в экстремальных ситуациях сила человеческая утраивается. И почему, спрашивается? Да потому, что мозг выбрасывает максимальное количество электричества. А вот откуда оно берётся, я ещё не знал.

Но я, пару раз поэкспериментировав, понял, что непривыкшие к таким нагрузкам мышцы, после такого «рывка» долго болели. Особенно связки. Вот и стал я нагружать Стёпку осторожно, заставляя его руки брать лишь чуть более тяжёлые вещи и предметы, чем он брал ранее. Например, тот же швартовый канат выбрать. Он мокрый был очень тяжёлый для паренька его субтильности. Да и перемещался Стёпка теперь чуть быстрее обычного.

К вечеру второго дня струги товарищества пристали к левому берегу, чуть ниже устья какой-то широкой и полноводной реки. Лошади переправились на левый берег чуть ранее и сейчас, найдя брод и на притоке, ждали нас. Имелось на крутом повороте реки мелководье. А на следующий день струги двинулись по Дону дальше почти строго на юг, сильно удивив меня. Про древнюю переволоку я знал из исторических источников, а Стёпка по прошлогоднему походу на Волгу.

— Каналом пойдём, — сказал Тимофей, когда Стёпка спросил его об этом. — Позатем годом возвращались с Астрахани им, помнишь?

— Не помню.

— Мал ещё был, — потрепал волосы отец. — Всё за мамкину юбку держался. Сейчас вона каким вымахал. Молодцом!

Я удивился ещё больше.

— Это, каким они каналом плыть собрались? — подумал я. — Волго-Донским, что ли?

Потом плыли ещё трое суток, и завернули в левый приток и проплыли против течения и против ветра на вёслах ещё сутки. И это точно была не река, а канал. Вернее, — спрямлённое русло какой-то не очень полноводной реки. И русло, спрямлённое очень давно, так как укреплённые брёвнами берега канала уже кое-где обрушились и заросли довольно старым ивняком. Однако, было заметно, что канал совсем недавно чистили от стволов и веток упавших в него деревьев.

Мне, казалось бы, какое дело до того, каким путём движутся казаки к Волге, однако я понимал, что находясь в этом теле, полностью завишу от него. А он, то есть Стёпка, зависел от того, встретятся на нашем пути враги или нет. Почему-то мне думалось, что на лёгком пути и разбойничков встретить можно легче. А шкурка у нас со Стёпкой одна на двоих. Хорошо хоть мне можно было легко перехватить управление телом. Как так получилось, мне не понятно, но моя воля подавляла волю Стёпки. Может быть потому, что была изощрённее? Опытнее? Но раньше ведь не могла…

А ещё, может быть и потому, что Стёпка перед чужой волей робел, считая её даром свыше.

— Покажи мне твой танец, — как-то утром попросил он. — И песня какая-то чудная… Кто такая Ойса?

— Ойся? Это те, кто кричат: «Асса!». Никогда не видел таких?

— Черкесы? Видел, конечно.

— Ну, вот. Там ещё много разных народов, что считают себя сыновьями «асов». Был такой древний народ. У твоего отца имя от этого древнего народа. Русин. И значит — Разин. Первый значит.

— Кто первый? Он — первый?

— Считать можешь?

Стёпка засмущался.

— Немного.

— Цифру «раз» знаешь?

— Знаю, — обрадовался Стёпка. — И веди и глаголь знаю, и добро…

— Постой-постой… Какое «добро»? Раз, два, три, четыре? Эти знаешь?

— Не-е-е… Таких не знаю. Аз знаю.

Стёпка показал один палец.

— Веди, — показал два пальца.

— Глаголь — три пальца.

— Понятно, понятно, — остановил его я. — А скажи мне, Стёпка, сколько будет если сложить «веди» и «веди».

Стёпка посмотрел на свои пальцы, пошевелил ими.

— Добро, получается.

— Добро-о-о… — задумался я. — А веди, веди, веди?

Стёпка снова зашевелил пальцами.

— Зело?

— Зело.

Мне с трудом вспомнился кириллический алфавит до буквы «хер» с лишними буквами: «фита», что между «и» и «ий», «кси», что между «н» и «о», и «черв», что между «п» и «р».

— Да, херня получается, — сказал я Стёпке. — Буду тебя другой цифири учить. Не азбучной.

— Какой цифири? Я ещё персидские знаю.

— Это, какие? — заинтересовался я.

— Йек, до, сы, чахар, пандж, шеш, хафт, хаш, нох, дах.

— А-а-а… Шеш беш? — вспомнил я игру в нарды, распространённую в корабельных и судовых кубриках и кают-компаниях.

— Что такое «шеш-беш»?

— Игра такая. Потом покажу. И как они пишутся, эти персидские цифры, знаешь?

— Знаю, — гордо сказал Стёпка. — Их персы на тюках с товаром пишут краской.

Он взял прутик и написал вертикальную палку, рядом палку с хвостом, потом палку с двумя хвостами, перевёрнутую на правый бок «з»…

— Понятно. Сложи эту и эту, показал я на «двойку» и «тройку».

— Пандж будет, — тут же ответил Стёпка и показал пять пальцев. — А «беш», что ты сказал, это так «пандж» по-татарски будет. Беш они говорят.

— Понятно, — сказал я, удивляясь Степкиным познаниям в арифметике. — А такие цифры, как: один, два, три, четыре, пять, знаешь?

— Не. Не знаю. Один знаю, а… другие похожи на персидские. До, чахар, пандж, шеш. На тех же местах стоят.

— Да. Они схожи. Это индийская цифирь, а Индия — это страна за Персией. Вот они и похожи. Индийскими цифрами в Англии считают. Знаешь англичан?

— Англичан? Кто же их не знает? Били тем летом их купчиков на Волге. Добрый хабар взяли. Но, как тот хабар считать надо, они не сказали. Потопил их тятька. Хе-хе-хе… Ты лучше песню напой, да танцевать научи. Цифирь я и так знаю.

— Точно! Знаешь! Молодец.

Я хлопнул «себя» по голому пузу, и стал выбивать ладонями ритм, напоминающий ритмичный и зажигательный танец «лезгинку». Под этот ритм и запел:

На горе стаял Казак. Господу молился,

За свободу, за народ, Низко поклонился.

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

А еще просил казак правды для народа

будет правда на земле будет и свобода

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

За людей просил казак чтоб их на чужбине

стороною обошли алчность и гордыня.

Чтобы жены дождались, и отцы и дети

Тех, кто ищет Правду-Мать да по белу свету

Ойся, ты ойся,Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

Для друзей казак просил да благословенья

чтобы были хлеб да соль

Во мирных селеньях

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойся.

Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся,

Я тебя не трону, Ты не беспокойсяю

Передав Стёпке управление руками — почему-то сложно было одновременно танцевать и выбивать ритм — я приступил к передвижению ногами. Лезгинку мы с ребятами танцевали не хуже лезгин. Потом, поймав песней ускоренный ритм, я перестал стучать по животу, а приступил к похлопываниям ладонями по коленям, пяткам и носкам, чередующимися с переступанием ног и вскидыванием рук вверх и в стороны. Этакий винегрет из лезгинки и казачьего пляса.

Через некоторое время Стёпка уже сам орал «Ойся» и исправно дрыгал и переступал ногами.

— Я вот тебе сейчас всыплю, «Ойся — не бойся», — вдруг раздался рык Стёпкиного отца. — Ты почто, стервец, всё стойбище разбудил?

— Так, тятька? Ярило уже встаёт, а вы всё дрыхнете! — весело вскрикнул Стёпка.

Тимофей оглянулся на солнце.

— Точно! Проспали, чай? — удивился Тимофей. — Что же ты раньше не разбудил, стервец?

— Ты уж определись, батька, за что ругать станешь, — сказал я и побежал на берег собирать рыбу.

А на вечернем привале Стёпка уже танцевал и пел по указке самого Тимофея. Причём, отстукивая ритм на небольшом, вроде шаманского бубна, барабане.

— Ишь ты! Словеса какие нашёл, стервец! — это, видимо, у Тимофея было любимое слово в отношении младшего сына. — А еще просил казак правды для народа. Будет правда на земле будет и свобода. Надо же… Правда и свобода…

Глава 3

На переволоке стояло сельцо в котором жили ногайцы и казаки. Они сами себя называли «казаками». Ногайцы мзду брали за провоз, казаки занимались, собственно, переволокой. Вот тут пришлось попотеть всем. Вещи выложили из стругов и поволокли в сторону Волги, до которой, я посчитал, было около двадцати тысяч шагов. Почему около? Да, сбивался со счёта несколько раз. Однако строение типа «вигвам» было оставлено в сельце, как и некоторое другое имущество. Была оставлена и моя мачеха. Тут я понял, что меня тоже оставят здесь и заныл:

— Тятька! Тятька! Ну возьми меня с собой! Возьми! Я вам пригожусь.

Мне почему-то стало страшно тут оставаться с незнакомыми кочевниками. Хотя я видел, что Тимофей дал старосте селения какие-то деньги, однако мне не понравилось, как староста смотрел на меня и на мачеху с пацанёнком. Смотрел, прицениваясь, как на товар, а не на людей. Или нет… Смотрел, как на людской товар, осматривая руки, ноги. А вот Тимофей глянул на сына, словно прощаясь.

— Цыц, мне! — одёрнул сына Тимофей. — Бо, плётки получишь! Тут ждите! К зиме будем. Не пойдём далеко. На Волге попасёмся, трохи, и вернёмся. Здесь зимовать будем.

Однако, я не останавливаясь ныл, так как слышал дня два назад, как казаки спорили, куда идти после Астрахани. Названия мне ни о чём не говорили, но я точно знал, что дальше Астрахани только Каспийское море. Тимофею надоело моё нытьё и он всё же перетянул Стёпку плетью через плечо. Плечо и спину ожгло, словно кто дотронулся до них раскалённым прутом.

— Больно, зараза! — не удержался от возгласа я, а Стёпка повалился на землю, словно подрубленный и зарыдал в голос.

— Вот тебе и сходили за хлебушком, — мысленно сказал я сам себе.

Почему-то я был уверен, что Стёпку просто продали. За проход к Волге продали. Слишком уж долго Тимофей торговался со старостой, бросая взгляды, то на жену, то на меня. Причём если на жену он смотрел безразлично, то на меня поглядывал, недовольно кривясь и морщась. А потом вдруг махнул рукой и, видимо, выругался, зло глянув на ногайского старосту.

Причём, из доносившихся слов я больше прочитал по губам и жестам, чем услышал, что ногайцы на зиму тоже снимаются отсюда и уходят либо на Волгу, либо за Волгу. В том, короче, направлении.

Я одёрнул Стёпку и рыдания его придушил. Мальчишка подчинился.

— Не дрейфь, — сказал я ему. — Прорвёмся!

Казаки взяли необходимые пожитки и имущество и двинулись вслед за сругами, медленно ползущими по брёвнам в сторону Волги.

Мы же вместе с мачехой принялись собирать «вигвам». Причём, Стёпка двигался сноровисто и когда стемнело, мы перекусили каким-то рыбным варевом и забрались в палатку ночевать. Как я понял из рассказов отца, переволока действовала круглосуточно. То есть, бурлаки ночью просто менялись, тяни-толкая струги по брёвнам, катящимся по другим тёсанным брёвнами.

Этой ночью я взял свой лук со стрелами, котомку с заранее сложенными туда съестными припасами, запасными портами, рубахой и ножом, сбежал. В котомку я собирал заранее сухари и вяленно-копчёное мясо сразу, как только осознал себя в этом теле, как субъект, то есть, смог управлять им. Котомку собирал на всякий случай, помня рассказы прошлых служивших офицерами друзей про «тревожные чемоданчики».

Зная Стёпкиным умом, что поселения охраняются дозорами всегда, причём, как явными так и секретами, я пробирался вдоль переволоки снаружи неё, рядом со сцепленными между собой верёвками брёвнами. Рассчитывая на то, что дозорный не будет сильно обращать внимание в сторону поселения, я надеялся подкрасться к норе дозорного незамеченным и постараться оглушить его.

Для этого у меня была небольшая но тяжёлая из какого-то плотного морёного дерева дубинка. Стёпка нашёл эту ветку ещё ранней весной в тине старичного русла. Она уже была без коры и какая-то скрученная, словно витая. Мне эта ветка тоже понравилась и даже показалось, что это дерево называется тис. Но откуда тут может появиться ветка тиса? Вяз, наверное, какой-нибудь.

Но, чем бы ни был этот кусок ветки, он удобно лежал в правой руке, а в левой я на всякий случай держал нож. Убивать я никого не собирался, а тем более Стёпка, забившийся в нашем, общем теперь, сознании в какую-то нору.

Скрипели кузнечики, трещали цикады, я крался почти бесшумно, чувствуя под босыми ногами каждую сухую былинку. Чувствовал и как молился Стёпка, обращаясь ко всем богам сразу. У него получалось что-то типа: «Ветер-ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч…» И так далее по тексту.

Вообще, Христу казаки или совсем не молились, или молились опосредованно вместе со всеми другими богами. Тимофей что-то много бубнил, а Стёпка обычно тупо сидел и смотрел на лучи восходящего солнца. Моя короткая «Иисусова» молитва его поразила своей краткостью и емкостью содержания, а «Отче наш» воодушевила. Однако, сейчас он молился на меня, мысленно говоря: «Ангел хранитель, спаси меня грешного. Вынеси от проклятых ногаев и не дай попасться в их лапы».

Я крался сквозь придавленные метёлки какой-то болотной или степной травы. Осока это была, или ковыль, я не знал, но сломанные, почти у самой земли, стебли иногда больно кололи ступни ног, едва не прокалывая их. Видимо, по этому волоку давно никто не хаживал такой гурьбой, как прошли сегодня.

Полубрёвна лежали плоской стороной на земле и уходили вдаль двумя «рельсами», и это, естественно, напомнило мне железную дорогу. Только у этой дороги не было шпал, что меня лично радовало. Сердце колотилось словно барабан, и казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди, но дыхание я, как мог, растягивал на четыре счёта, и пытался дышать через нос, вспоминая свои детско-юношеские занятия простым и лыжным бегом. Стёпка через нос дышать даже никогда и не пытался. Все пацанята и он ходили с распахнутыми «варежками».

Кстати, на мысль о том, что нас с мачехой, её детёнком и мной продали, меня натолкнуло и то, что других баб и детей, почему-то, в стойбище ногайцев ждать не оставили.

Особо не торопясь, я вскоре успокоил биение сердца и крался очень медленно. Ну, прямо, очень-очень. Это было трудно, но я свою котомку перевесил на грудь, чтобы она не сваливалась на бок, и полз на карачках, периодически ложась на, совсем небольшой мешок, животом, от чего он вскоре стал совсем плоским. Я имею в виду, конечно-же, не живот, а мешок… Живот у Стёпки был и так плоский, как у рыбы-камбалы, которую Стёпка ещё не видел. Да и увидит ли когда-нибудь?

Такая хрень лезла в нашу со Стёпкой голову, пока я перебирал нашими руками-ногами, ложась время от времени на мешок и довольно долго прислушиваясь к тому, что есть впереди. Не мог секрет обойти такую «дорогу» к стойбищу. Брёвна были хоть и не толстыми, но по-моему, вполне скрывали моё хилое тельце, не смотря на увеличенный мешком живот. И я оказался прав, когда сначала услышал впереди себя похрапывание, а потом и увидел в свете звёзд, лежащую ко мне ногами «тушку» спящего сторожевого.

Ногайцы были низкорослы, но коренасты, и рассчитывать на то, что Стёпка мог бы справиться с взрослым степняком, не приходилось. Но чаще всего отцы в дозоры вместо себя посылали мальчишек. Ну или брали в дозор с собой, спали сами, а мальцы дежурили. Вот передо мной и образовалась дилемма: то ли это спящий мужик, то ли пацанёнок? Убивать я не хотел ни того, ни другого, но мужика я бы просто не осилил, а пацанёнка убивать жалко вдвойне.

Лёжа в трёх метрах от «тушки», я прислушивался к дыханию дозорного и, в конце концов, склонился к тому, что это, всё-таки, мужик. Он был укрыт травяной рогожей и со стороны был похож на кочку, но то, что эта кочка вдруг выросла рядом с «дорогой», меня и насторожило.

Я полз, оставляя дорогу слева, и дозорный, сука, лежал прямо передо мной.

— Ну что ему не лежать с другой стороны? Хотя может и с той стороны тоже кто-то лежит? — подумал я и вгляделся в ту сторону. Вгляделся, но ничего подозрительного не увидел. Своё лицо я замазал грязью, а на лоб повязал кусок тряпки, чтобы не бликовал при луне, светившей так, что с трех метров мне были видны отдельные травинки и торчащие вверх носки «поршлей».

Помнится, где-то когда-то по телевизору я видел, как тренировался какой-то спецназ. И вот, чтобы не греметь автоматными магазинами, которые, как известно находятся на животе в так называемой «разгрузке», бойцы передвигались не на животе, по-пластунски, а на четырёх точках: ладонях и носках ботинок. Этаким, э-э-э, пресмыкающимся. Вот и я весь этот путь проделал так же, изгибаясь телом, как ящерица. Этот метод перемещения так и назывался — «крокодил». От такого метода перемещения шуршания, или какого иного звука, почти не было, и если бы не впереди лежащее тело, меня бы и не услышали, а тут…

Судя по храпу и носкам обуви, человек лежал лицом вверх. Кстати, никогда не слышал, чтобы люди храпели, спя лицом вниз. Спал я так, когда студентом по ночам грузил вагоны. Я приходил в общагу в пять часов утра и валился на подложенную под живот подушку, разгружая натруженные плечи и спину. Так спал, и умудрялся за два часа выспаться. Потом принимал душ и бежал на занятия. Эх, что такое отсутствие душа, я понял только здесь.

Стёпка вообще не умывался по утрам. Только то, что он занимался рыбой и разделкой тушек сусликов, заставляло его омывать руки, но не более. Только когда над телом получил контроль я, Стёпка стал заметнее чище и опрятнее. Наверное поэтому он так приглянулся старосте-ногайцу. Чёрт меня дёрнул выпросить у мачехи гребень и расчесать свои космы. Уж не для плотских ли утех меня присмотрел ногаец? А может продать кому хотел для «этого дела»? В Крым, например. Османы, я читал, грешили, суки, с молодыми особями мужского пола. Тьфу, млять!

Распалив себя безобразными картинами порнофильма с собой в главной роли, я сбросил верёвки котомки, приноровился и, как лягушка, прыгнул на впереди лежащее тело. Нож у меня, пока я полз, болтался на верёвке, надетой петлёй на левую кисть. Стёпка оказался левшой… Сейчас же я крепко сжимал его пальцами и в момент приземления на «тушку», накрыв пятку ножа правой рукой, вонзил его, как оказалось, в грудь спящему, а потом, выдернув, ударил ещё несколько раз куда-то выше.

Узкий и толстый нож, зафиксированный петлёй, не скользнул из пальцев, а входил в тело легко и по самую рукоятку. Дозорный заорал так, что проснулось селение, от которого я отполз всего-то метров на пятьсот, и я, вскочив и схватив мешок, рванул бегом, что есть мочи, в сторону Волги.

Перед прыжком меня немного трясло, зато после я бежал, словно ошпаренный, и добежал бы до крайнего струга, если бы вовремя не услышал кряхтение и разномастные возгласы на разных языках. Причём, я заметил, что казаки Тимофея Разина и между собой очень часто предпочитали говорить по-татарски.

Я упал в ковыль, не добегая метров пяти до струга и затихарился. Вряд ли кто будет тут меня искать, — подумал я, но ошибся. Всадники прискакали уже через пару минут. Мне ещё не удалось отдышаться после пробежки на тысячу метров.

— Кто-то напал на наш дозор! — крикнул, судя по голосу, ногаец-староста. — Зарезали Янбека. Не слышали никого?

— Не слышали и не видели, Сабур, — крикнул кто-то, не останавливая процесс транспортировки судна.

— Э, де, шайтан! — крикнул староста и стегнув лошадь, умчался в степь, где мелькали факела ногайцев.

— Сам ты, — шайтан, — устало бросил кто-то. — Свои же и прирезали. Плохие ногайцы. Скорее бы уже снялись, да другие бы прибежали.

Словом «бежать» — русские выражали слова скакать и ехать. Например было не скакать верхом, а «бежать верхом», а если медленно, то — «ходить верхом» или «конно». «Ходить конно» говорили. Это меня удивило. А вот на стругах они «ехали», или, как я понимал, в повозках, тоже «ехали».

Отлёживаясь в траве, я догонял отъехавший от меня струг и, догнав его, снова залегал подремать. В конце концов я задремал так, что проснулся от палящих лучей солнца. Не сразу вспомнив, где я и что я, метнулся вдоль «дороги» и догнал струг только через два, примерно, километра. А когда догнал, то понял, что струги уже катятся шибче. Видимо, дорога пошла под откос и бурлаки больше сдерживали движение посудины, находясь за ней, а не впереди неё, как раньше.

Повеселели казаки, погрузив на струги имущество. Повеселели бурлаки. Послышались их нескладные, нерифмованные песни. В основном — песни похабные, а от того весёлые. Частушками их назвать было трудно, так как некоторые оказались с бесконечным сюжетом.

На третьи сутки вышли к какой-то реке, по которой струги начали сплав к Волге. Мне же, зная общее направление движения, пришлось бежать, срезая речные повороты, коих было предостаточно. Когда я терял реку, бежал чуть забирая в сторону потерянного русла, потом бежал вдоль и переплывал его, когда оно виляло в мою сторону. Так я выбежал к Большой реке и узнал торчащий в реке огромный и песчаный остров.

Я сразу его узнал, хоть он и не был похож на «себя». Но Волга и в том, и в этом времени здесь была в одинаковом русле, так как Волжская ГЭС стояла выше острова Денежный. В моём времени он был покрыт каким-то лесом, здесь же он был просто песчаным. И понял я, что, скорее всего, сплавлялись мы в Волгу по речке Царица, так как именно её устье находилось на против северного островного мыса. Жил я в Волгограде некоторое время. Жил и работал. А потому, видел этот мыс не однократно. Э-хе-хе…

Найдя на Волге устье реки Царицы, я в ожидании подхода стругов потратил почти полдня. Царица была мелководной и я видел, что бурлакам приходилось струги разгружать и катить по мелям на брёвнах. Благо, днища стругов были почти плоскодонными

Сидя на песчаном берегу Волги чуть выше устья притока и жуя ломти вяленого мяса, я смотрел на стоящий ниже по течению городок, обнесённый валом и частоколом с угловыми башенками.

— Это — точно Царицын, — подумал я, с тревогой поглядывая на снующие по реке большие и малые, под парусами и без, суда, на рыбаков, тянущих сети, на ребятню, им помогающую.

Смотрел я на это всё и думал, что делать дальше? Как мне угнаться за стругами Тимофея Разина? Да и нужно ли? До каких пор бежать? Понятно, что до тех пор, пока Тимофею будет сподручно его каким-то образом вернуть ногайцу. А что, остановит какого-нибудь родича Сабура и скажет, передать из рук в руки. Помнится, тут в чести выполнение устного договора.

Не нравилось мне тутошнее течение событий. Не уж-то и в самом деле Степана Разина собственный отец продал в рабство? А потом как? Они же с Фролом вместе были, когда их казнили в Москве. Как так получилось? Может и впрямь, не надо было мне бежать от того ногайца?

Отца, допустим, в этом походе убьют, а старший брат должен был забрать Стёпку. Вдруг и вправду не взяли его в поход, потому что опасно? Сберечь хотели? А он сбежал и изменил ход событий! Стёпка бы сам никогда не сбежал. Побоялся бы ногайских дозоров и секретов. Если бы поймали, могли и покалечить. Особенно, когда он дозорного убил…

— Ты, что за хлоп? — вдруг услышал я чей-то окрик и оглянулся.

Позади меня топтались пятеро конных казаков. Нет, не казаков, а каких-то иных воинов.

— Стрельцы? — подумал я.

На всадниках были надеты подпоясанные ремнями рубахи. У каждого через плечо висел ремень с сабельными ножнами и торчащей из них сабельной рукоятью. На головах имелись лёгкие шапки, на ногах штаны и короткие сапоги.

— Точно — стрельцы, — понял я и сказал. — С тятькой побились об заклад, что я раньше его струга до Волги добегу.

— Какого-такого струга? — напрягся и нахмурился, наверное, старший отряда, внешне никак не отличавшийся от остальных, стрелец.

— Тимофея Разина струги по реке с Дона идут. Казачьи струги.

— Казачьи? С Дона? — стрелец перекрестился. — Матерь Божья. Никитка, скачи в город. Пусть поднимаются на встречу. А то струги могут сразу в верхи уйти.

— Не-е-е… Мы на Астрахань пойдём и далее в море. К Персидскому хану на службу.

— На службу? — раскрыл рот стрелец. — К Персидскому хану⁈ А ты чей, говоришь, сын? Разина Тимофея? Это атаман у казаков?

— Атаман, уважаемый. Очень сильный атаман.

— И сколько у него стругов?

— А вон они все идут, — сказал я, указывая на появившиеся из-за поворота реки паруса.

— Йек, до, сы, чахар, пандж, шеш, хафт, — начал считать паруса стрелец.

Глава 4

Пока стрельцы разинув рты глазели на струги, я рванул в реку. Только нож так и висел у меня на запястье, а котомку я прикопал в песочке от не званых «гостей». Перехватив на всякий случай нож, я разбежался и прыгнул в воду. С левого берега сразу шла глубина и именно тут, я думал, должны были проходить струги.

— Стой! — крикнул стрелец и меня поглотила вода.

Оставив нож, я грёб под водой обеими руками, как мог долго. Однако Стёпкиного дыхания хватило буквально на четыре гребка, и мне пришлось вынырнуть. Тут же рядом со мной в воду с характерным высоким звуком вошла стрела.

— Греби взад! — крикнули с берега. — Бо следняя стрела тебе будет в спину.

Не оглядываясь, я как мог громко, в несколько приёмов, выкрикнул:

— Тогда! Всех вас! Тятька! На ремни порежет!

Крикнул и снова погрузился в воду, гребя больше по течению, а не на тот берег.

Вода в реке была мутной и по цвету желтоватой. Живя в Волгограде я слышал легенду приобретения городом названия. Якобы, татарами и ногайцами эта река называлась жёлтой, и звучало это как-то похоже на «Царицин»[1].

Там же в музее нам сказали, что переволока шла из реки Медведицы по реке Камышинка. А это тогда, что за переволока? Думал я, поднырнув в этот раз метров на пятьдесят по течению и выбираясь на мель четырьмя конечностями, как лошадь, выметнулся из воды и поскакал, принимая вертикальное положение. Свистнули стрелы, но я метался по мелководью, как заяц, постепенно удаляясь от стрельцов.

Потом стрельцы бросили стрелять и направили своих лошадей в реку. Увидя это, я снова кинулся в воду и поплыл на тот же берег с которого сбежал. Река Царица в этом месте была приличных размеров. Шириной она достигала метров семидесяти, и я выбравшись на песчаный берег, свалился без сил практически тогда, когда ко мне подплыл первый струг.

Я перевернулся, сел, оперевшись спиной на крутой, но не высокий берег и посмотрел на струг.

— О! Глянь! Так это же Стёпка! — крикнул Фрол, стоявший на переднем рулевом весле.

— Чего врёшь! — послышался голос Тимофея Разина.

— Точно говорю! — крикнул брат, ткнул в меня пальцем и крикнул вопрошая с удивлением и восторгом в голосе. — Стёпка, ты?

— Я, — прохрипел я.

— Каким ты боком тут? — крикнул показавшийся отец.

— На селение напали! Всех побили! Я успел убежать. До ветру ходил, когда наскочили конные. Я упал и пополз. Потом бежал. А вы уже по реке плыли. Боялся, что ты, тятька, заругаешь…

— Ха! За что ругать⁈ — радостно крикнул Тимофей. — За то, что ты спасся и наш нашёл! Как же ты шёл, без еды? Да ещё вперёд нас пришёл! Чудеса!

— Чудеса, — вторил ему в тон Фрол.

Они были так похожи, что я засмеялся. Оба окладисто бородаты, у обоих стрижка «под горшок», у обоих прямые носы и небольшие рты.

— Ты смотри, — ткнул Тимофей в плечо Фрола. — Он ещё и скалится! Добрый вой, однако!

— Добрый вой, — повторил Фрол.

Брат смотрел на меня, ласково улыбаясь и по-доброму щурясь.

— А что за стрельцы тебя гоняли? — спросил Тимофей.

— Не знаю. Хотели поймать, а я не дался. Вас увидели и в крепость поскакали. Я только и успел сказать, что я — Стёпка, Тимофея Разина сын.

— То, что мой сын сказал? — хмыкнул отец. — Тогда понятно, зачем ловили. Молодец, что не дался!

Тимофей снова ткнул старшего сына в плечо.

— Молодец! — снова повторил за отцом Фрол.

— Беги вслед за нами, а нам надо в Волгу выйти, бо запрут здеся и с боем прорываться придётся.

* * *

Горчаков Василий Андреевич, — воевода в Царицыне, отдав команду «ловить казаков», сам сел на коня, «вышел» из крепости и пошёл шагом к пристани, откуда уже отходил струг со стрельцами. Однако казачьи струги уже выходили из устья реки Царицы и воевода, смачно выругавшись, перекрестил рот.

Стрелецкие струги не стали двигаться навстречу казакам, а наоборот, спустились по реке и зацепившись за якорные бочки, растянули промеж собой плавающий на малых бочках канат.

— Хоть путь на Астрахань успели перекрыть, — буркнул Василий Андреевич. — А то было бы мне от царя-батюшки.

Василий Андреевич Горчаков только недавно прибыл в Царицын, где сменил Ивана Семёновича Гагарина. Гагарин предупреждал нового воеводу, что основная его обязанность на Царицынском посту — сдерживать разбойных казаков, кои всеми правдами и кривдами проникали на Волгу и воровали, нанося урон торговле и снабжению Москвы. Например, из Каспия на государев стол шла солёная селёдка, которую царь Михаил любил больше Архангельской.

Поморская соль не пользовалась спросом. Там солили сельдь солью, вываренной из морской воды, а та вытягивала рыбьи соки в рассол и портила «внешний вид». Да и жалели ту соль поморы и рыба часто портилась, получалась «с душком».

Из всех беломорских сельдей лучшими считались соловецкие. Впрочем, не потому, что рыба была сама по себе лучше, а единственно лишь в силу большей тщательности и опрятности приготовления её монахами Соловецкого монастыря.

В основном на царский стол доставляли голландскую атлантическую сельдь, которую голландцы солили прямо в море, беря собой бочки и соль. Они выдирали у селёдки вместе с жабрами внутренности, промывали тушку в морской соленой воде и только после этого укладывали в бочки.

Однако голландская сельдь и стоила дорого.

Соль же Каспийская была лучшего качества, да и технология засолки рыбы была тут более «продвинутой». Каспийская сельдь была очень крупной. Почти все особи достигали размера «локтя»[2] длинной, и веса до четырёх английских фунтов[3]. Ей, иногда, чтобы вместилась в бочку, заламывали хвосты, и от того эта сельдь с давних времен называлась — «залом».

Караван с каспийской сельдью именно сейчас ожидался к приходу в Царицын из Астрахани. И что было делать воеводе? Как уберечь «золотой» товар? Если казаков не остановить, то о ни или встретят караван ниже Царицына, или выше по Волге. Семь больших казачьих стругов, это минимум двести человек вооружённых пищалями и пушками казаков. А то, что у казаков пушки есть, тут и гадать не имело смысла. На таких казацких морских стругах, какие теперь видел воевода, имелось минимум по четыре орудия и вмещали они до пятидесяти человек с припасом каждый.

Когда он стоял воеводой во Ржеве, по Волге шастали ушкуйники, и Василию Андреевичу доводилось сражаться с разбойниками, собиравшими большие ватаги, и имевшими вооружение не хуже царских войск, а бывало, что и лучше, так как, чаще всего, вооружались ушкуйники новгородскими купцами, скупавшими у разбойников их добычу за бесценок.

Пойманных ушкуйников пытали и узнавали про тех купцов. Потом ловили тех купцов и товары изымали в казну. Значительная часть имущества, в основном деньги, перепадала воеводе. Хорошее было время, считал Горчаков. Тут же, в низовьях Волги, ему не нравилось. Хоть и дороже было царское содержание, но мзды от гостей не набиралось и четверти от той, что имелась во Ржеве, а казаки, это совсем не то, что ушкуйники.

Горчаков считал своё Царицынское воеводство ссылкой, устроенной ему боярином Борисом Морозовым, всё больше и больше бравшим бразды правления государством при немощном царе Михаиле. Назначенный в тысяча шестьсот тридцать четвёртом году «дядькой» царевичу Алексею, Морозов постепенно возглавил, собравшийся вокруг царевича, «двор» и к сорок третьему, текущему году, уже имел десять тысяч четей земли, тысячу дворов и десять тысяч душ обоего пола. Также имел соляные и поташные промыслы, железные и медные заводы, мельницы. И много ещё чего.

Борис Морозов, сначала был назначен стольником при молодом Михаиле Фёдоровиче, с которым они были ровесниками, довольно быстро стал боярином, а потом, после смерти Филарета, возглавил приказ Большой казны, запустив в неё (казну) свою загребущую руку. Так считал не только Горчаков, но и многие другие дворяне и бояре.

Горчаков, имевший возраст не на много старше Морозова, был взят на службу сотником к самому патриарху Филарету, имевшему особый, от царёва, двор. После смерти патриарха он, по рекомендации Морозова, стал сотником Михаила Фёдоровича, потом воеводой в Ржеве. Теперь же был отослан сюда, подальше от царского двора, ибо тоже захотел своей доли от государевой казны. Морозов делиться не захотел. Весьма жаден был.

Горчаков был прост лицом, да не прост характером. Род его шёл от Рюрика и считался выше Морозовых, однако новая система управления, дозволяла таким, как Морозов, выскочкам, стоять выше и ближе к трону государя. Предки Морозовы тоже не лаптем щи хлебали, однако не были родовитее Горчаковых. И сие зело мучило Василия Андреевича, хотя его предки выше стольников или воевод не взбирались.

Несправедливость в отношении знатных родов задевала многие древние семейства и они роптали. Кое-кто из князей и бояр не только роптал, но и пытался сменить царствующую фамилию. Ходили слухи, что последний правитель из рода Рюриковичей — Василий Шуйский оставил наследника мужского пола. Вот его-то и мечтал кое-кто возвести на престол государства Российского. В эти «кое-кто» входил и Василий Андреевич Горчаков, находившийся сейчас так далеко от места разворачивающихся политических событий.

В тысяча шестьсот сорок первом году в Москве разразился бунт, названный по польскому обычаю «московский рокош[4]». Вроде как бунт был вызван намерением царя взять под свою руку крепость Азов, удерживаемую донскими казаками, и отправкой на Азов служилых людей, собираемых из крестьян. Но имелись и ещё несколько причин смуты. В тени осталась попытка свержения царя Михаила с Российского трона и замены его на «самозванца» сына Василия Шуйского, привезённого пятью казаками в Москву в шестьсот сорок первом году.

Казаков бояре обманули, обещав поднять восстание, как только Мануила Сеферова, так называл себя «самозванец», казаки приведут к Москве. Однако «самозванца» у казаков изъяли, а самих казаков скормили медведям.

Но был во время «рокоши» ещё один «сын» Василия Шуйского, рождённый от наложницы, — крестник князя Лыкова, которого доставили в столицу после подавления первой волны антиправительственных выступлений, вызванных слухами о грядущей войне с Турцией и «безконечной службе». В зачинщиках были подьячий Стрелецкого приказа Елизарий Розинков с товарищами.

Смельчаки обличали злодейство царя Михаила «без боязни» и хотели возвести на престол князя Тимофея Великопермского (которого из двух — не ясно, но крестник князя Лыкова принял это на свой счет). Смутьянов схватили, пытали и многих казнили, а привезённого из Великой Перми «самозванца» заставили отказаться от царского родства и назваться Тимошкой Анкудиновым. И организатором репрессий против самозванцев оказался князь Лыков Борис Михайлович, спрятавший от царя Михаила истинного Тимофея Великопермского, внука царя Василия Шуйского.

Роль князя Лыкова в деле «самозванцев» была интересной уже потому, что внук Шуйского вскоре (в тысяча шестьсот сорок втором году) объявился в Польше, где затаился так, что его не смогли обнаружить ни дворянин Иван Степанович Кадашев, посланный в купеческом платье, дабы учинить розыск, ни другой «самозванец», отпущенный из Москвы, чтобы выманить на себя беглеца, Мануил Сеферов.

Власть царя Михаила таяла, его наследник Алексей был ещё слишком молод, чтобы бороться с оппозицией и в Москве назревали грандиозные события. События назревали, и Василий Андреевич Горчаков опасался, что пройдут они без его участия.

Василию Андреевичу претило то, что худородные дворяне Романовы заняли Российский трон. Так же, как и Борису Михайловичу Лыкову, отказавшемуся сидеть за одним столом с Иваном Никитичем Романовым, младшим братом патриарха Филарета и дядей царя Михаила, дальше, чем он от царя. Лыков уехал несмотря на просьбы царя и двукратное приказание ехать к столу, сказав: «ехать готов к казни, а меньше Романова не бывать», за что был выдан Ивану Романову головою.

На этой «нелюбви» к власть предержащим они и сошлись, совместно готовя дворцовый переворот.

Воевода ткнул рукой с нагайкой в сторону устья, из которого степенно выходили казачьи струги и спросил:

— Это тот малец, что говорили, стоит и машет рукой стругам?

— Небось, — пожал плечами стрелецкий голова Головаленков Фёдор Иванович, гарцующий рядом с воеводой на кауром аргамаке. Он так же, как и Горчаков, прибыл в Царицын недавно и тяготился глухоманью и «дурной», как он говорил, службой.

— Надобно поймать его, Фёдор Иванович. Глядишь, казаки сговорчивее будут.

— Как бы наоборот не случилось, Василий Андреевич. Не озлобились бы казачки…

— И то…

Воевода задумался.

— А пусть стрельцы не сильничают, а скажут, что де, на отцовский струг отвезут. Прикажи чолн отправить водой, а десятника со стрельцы берегом. И пусть отвезут мальца, а атаману скажут, что зову его к себе.

Стрелецкий голова с интересом посмотрел на воеводу, усмехнулся и спросил, покачивая головой:

— Хочешь миром с казаками решить? Ох, гляди, Василь Андреевич. Это, говорят, хитрые бестии. У них ни чести, ни совести нет. Чистые османы…

* * *

[1] Происхождение слова «Царица» связано, вероятнее всего, с тюркским словом «сары-су» («жёлтая, мутная вода»), переосмысленному по звуковому сходству в «Царицу» («сары-су» — нарицательное обозначение рек в Казахстане, протекающих по глинистым степям, из-за чего их вода мутно-желтоватая). Название же города и острова, на котором он был основан, возникло, очевидно, от тюркского слова «сары-чин» («жёлтый остров»). Возможно, что название Царицына возникло от имени реки Царицы (в путевых записках и дневниках XVI—XVII веков некоторые иностранные путешественники сам город называют Царицей).

[2] Локоть — 47 см.

[3] Фунт торговый (английский) = 0.453 кг;

[4] Рокош (польск. rokosz, буквально — бунт, мятеж) — официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод. Изначально это съезд всей польской шляхты (а не только депутатов) на сейм.

Глава 5

Стёпка уже давно пришёл в себя после побега и я только изредка подправлял его действия. Например, когда прятал сидор, зарывая его в песок, когда убегал от стрельцов, ныряя в воду. В остальных случаях, когда бежал, пересекая то там, то сям русло реки, когда пил, ел и делал остальное, Стёпка вполне справлялся. Справлялся и не очень уже удивлялся, когда я, вдруг, заставлял его прятаться от стрелецких разъездов, встречавшихся ему не раз и не два по дороге к Волге. Тут Стёпка, почему-то, подтормаживал, разевая рот на наряженных, как цирковые клоуны в зелёные, красные или синие рубахи, стрельцов.

Я же поучился немного стрелять из лука. Не заметно для Степки, поучился. Он целился в сурков, а я сравнивал его прицел со своими ощущениями и глазомером. В своём детстве мы делали простейшие луки из сырой ветки и верёвки. Потом в зрелом возрасте на какой-то гулянке-пикнике с друзьями мне приходилось стрелять из покупного, принесённого кем-то, лука. Так, что, навыки какие-никакие у меня были, а уж Стёпка лупил сурков с любого положения. Нормально потренироваться в стрельбе я решил несколько позже, когда благоволит обстановка.

Чёлн, двигавшийся от пристани, представлявшей собой множество вбитых в дно разноразмерных столбов, связанных между собой дощатым причалом и несколькими сходнями, ведущими к берегу, сначала мирно подгрёб к стругам, а потом двинулся прямо к Стёпке. Я насторожился.

— Давай, малец, залазь! Отвезём тебя к твоему батьке.

— С чего такая милость? — спросил я за Стёпку, ибо тот снова раззявил «варежку».

— Нам не трудно. Князь-воевода приказал.

— Прямо таки князь-воевода озаботился? С чего вдруг? — снова удивился я.

— Он самый. Вон воевода стоит у пристани. Будет с вашими казаками беседовать. К себе во дворец позвал. Атаманом же твой батька? Тимофей Разин?

— Ну, — неопределённо сказал я.

— Вот он и пойдёт с воеводой калякать.

Мне почему-то вдруг захотелось тоже «покалякать» с воеводой. Мне, почему-то, сильно не хотелось идти в Каспийское море и служить Персидскому шаху. Вот если бы казаки оставили свои семьи тут, то я лучше бы тоже остался в Царицыне. Пусть и маленький городок и скучно, наверное в нём, но что для мальчишки надо? Я знал, что казаки везут в Персию свой товар, в основном — шкуры белок и лис, добытых в Воронежских лесах. Одна чернобурка стоила до десяти венгерских золотых. Мне на прожитьё хватит той, что спрятана у меня в сидоре, хе-хе… Суметь бы ещё её продать… А для этого надо познакомиться с воеводой ближе.

— Интересно, в шахматы он играет? — подумал я и пошёл навстречу конным стрельцам, уже приблизившихся ко мне метров до двадцати, внимательно вглядываясь, нет ли чего у них в руках, похожего на аркан.

— С другой стороны, — подумал я. — Захотят поймать, поймают. Время для «убегать» я уже упустил.

— Пойду я лучше ногами, — сказал я гребцам. — Наплаваюсь ещё по воде.

— Странно ты гутаришь, — бросил вслед Стёпке старший гребец. — Из немцев, что ли?

— Сам ты из немцев! — «обиделся» я. — Донские мы казаки!

— А-а-а… Татарва! — сказал и засмеялся стрелец.

— Сам ты «татарва»! — по-настоящему обиделся я и обратился к первому подъехавшему стрельцу. — Прокати, дядя?

Тот «дико» удивился и только молча подал мне правую руку, развернув корпус на девяносто градусов вправо. Я, подпрыгнув, ухватился за руку, а стрелец, развернувшись обратно, взметнул меня на высокий круп лошади. Это была не ногайская вислопузая лошадка, которых в струг вмещается два десятка, а огромный европейский рыцарский конь. У меня аж дух захватило, когда мы единым махом выскочили на высокий, метров десяти, взгорок, слева полого спускавшийся к пристани и поднимающийся далее к стенам крепости. Царицын располагался на холме между двух рек.

— Вот, княже, пострел сам напросился «прокатить». И ловить не пришлось! — рассмеялся, как я понял, десятник. — А мы уж и арканы приготовили.

— Зачем меня ловить⁈ — удивился я. — Я не собираюсь убегать.

— А что ж тогда драпал?

— Тогда со мной казаков не было и пушек, а сейчас есть, — усмехнулся я.

— Грозишься, щеня? — больше удивлённо, чем зло, спросил десятник.

— Рцы, мне, Микитка! — окрикнул десятника сотник. — Кто тебе говорил ловить казачонка? Миром говорили привезти! Или не так?

— Так, да шустрый он зело. Сам бы, мо быть, не пошёл ба.

— Так, сам же пошёл же⁈ — сказал, хмыкнув я.

Стёпка, увидев разряженных в шелка, бархат и жемчуга вельмож, снова застопорился. Я лихо скользнул с коня и предстал перед воеводой босоногий, но с гордо поднятой головой.

Воевода смотрел на меня с интересом.

— Кланяйся! — прошипел сотник. — Кланяйся воеводе князю Горчакову, холоп.

Я с удивлением посмотрел на сотника.

— Мы не холопы. Мы — вольные казаки. На службе, или в холопах ни у кого не состоим. Зачем же мне кому-то кланяться.

— Ах, ты…

Стрелецкий голова выбросил вперёд руку с нагайкой, и кончик плети, достав меня, ожёг плечо.

— За что? — спросил я, прищурясь обеими глазами и глядя прямо в глаза сотнику. — Князь-воевода, пошто беззаконие чинишь?

— Зачем ты его, Фёдор Иванович? — спокойно спросил воевода.

— Дерзок больно. Мал ещё перечить старшим! — возбуждённо бросил сотник. Конь его, тем временем, переминался ногами, чувствуя тревогу всадника.

— Был бы я дерзок, дядя, ты бы уже давно с пропоротой почкой с коня сползал — сказал я и, поднырнув под животом у аргамака, приставил к его левой почке острие своего ножа. Приставил и отскочил в сторону воеводы, схватив его коня под уздцы.

— Спаси, воевода, от напасти твоего сотника. Дурак у тебя сотник. Ой, дурак! Ты же хотел миром с казаками решить, а теперь война может статься.

— Из-за тебя, что ли война? — спросил Горчаков спокойно, удерживая «охреневшего» от моего к нему скачка коня.

— Твой холоп ударил плетью вольного человека. У нас, казаков, за это виру берут, жизнью. Ты думаешь, князь, атаман стерпит такую обиду?

Я смотрел прямо в лицо Горчакову, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Виру⁈ Ты и впрямь дерзок, казачонок! — усмехнулся Горчаков. — Мал ещё виру требовать.

Я уже хотел броситься по сходням на причал и с него в Волгу, пока струги ещё не пристали, но воевода вдруг замолчал.

— Дерзок-дерзок… Если у тебя такой же отец-атаман…

Он не договорил. А пристально всмотрелся в мои глаза.

— Мне в глаза смотри, — приказал он и я посмотрел. Что мне жалко что ли? Посмотрел нму в глаза и слегка с недобрым взглядом усмехнулся правым углом рта.

— Хм, — хмыкнул он. — Виру, так виру. Ты в своём праве. Челобитную писать надо. Напишешь?

Стольник расхохотался.

— Напишу, — сказал я. — Бумагу и перо дашь?

— Да? — удивился воевода. — Письмо разумеешь?

— Разумею. И не только церковное. Ещё немецкое и англицкое.

— В смысле, англицкое? — опешил воевода. — Англицкое и немецкое письмо?

— А что ты удивляешься? — усмехнулся я. — Почему я не должен знать англицкого и немецкого письма, когда у нас по Дону и немцы, и англичане ходют? Да и на Волге мы не раз их встречали, хе-хе…

И действительно, почему бы это мне не знать английского и немецкого, когда у нас на кафедре английскому языку уделялось очень пристальное внимание, а немецкий я за полгода стажировке на гамбургской верфи выучил прилично. Да Стёпка нахватался голландских и персидских слов. Татарский он ещё знал почти как родной, а я мог облечь его хоть латинскими, хоть русскими буквами.

— Да-а-а?

Удивлению воеводы не было границ. Сотник же вообще офонарел и сидел на коне, словно проглотив жердь.

— Значит, будешь писать челобитную?

— Ну… Челобитную пусть холопы пишут, а я буду писать жалобу вашему царю на противоправные действия его подданных в отношении свободного и вольного человека Степана Разина сына Тимофеева. Как, кстати, зовут-величать, правонарушителя?

Воевода впялился в меня пристальным взором и смотрел недобро. Я уж снова подумывал не пора ли рвануть по «бездорожью», как он рассмеялся.

— Интересный дядька, — подумал я, нисколько не расслабляясь. Именно в такие моменты бьют исподтишка, отправляя противника в глубокий нокаут.

— Как ты сказал? Правонарушителя? И чьи права нарушил мой сотник?

— Мои. Я по отношению к вам — иноземец. А значит судить нас с твоим сотником следует согласно статье двадцать седьмой Судебника. При споре иностранца с русским «жребий вымет, тот поцеловав, своё возьмёт или отцелуется». Также в Судебнике сказано, что дела с участием иноземцев находятся под юрисдикцией Посольского приказа.

— Ещё посмотреть нужно, какой ты иноземец? Из беглых, поди? — пробурчал Фёдор Иванович, понимая, что нежданно-негаданно заварил кашу.

— Что за казачонок нам попался необычный? — думал он. — Ой, не к добру сие…

Почти так же думал и воевода, но, в отличие от сотника, вида, что озадачился необычным поведением пацанёнка, на вид лет десяти, не показывал.

— Значит, виры хочешь? — спросил воевода, усмехаясь. — А ежели я на себя вину возьму? Мой же служивый… За меня вставал… За мою честь, попранную тобой.

— О-ба-на! — подумал я. — Эк он меня?

— Я, воевода, ни чью честь не попирал. Особливо твою… Никак не помышлял тебя обидеть. Вольный человек кланяется, или не кланяется по своей воле. И обижаться за то не след. Это, что на ветер обижаться, или на дождь, или на солнце… Всё едино… Вольный ветер… Вольные казаки…

— Да-а-а… Остёр и дерзок ты, казак. Как тебя звать-величать? Меня — князем Василием Андреевичем Горчаковым. Ах, да… Ты же сказал… Степан, говоришь? Разин, или Русин? Про вольного казака Русина Тимофея я слышал. Про Разина — нет.

— А какая разница? Русин? Разин?

— Разиня, что ли? — хмыкнул воевода.

— Разин, значит — первый. Раз — первая цифирь.

— Да? Ты и цифирь знаешь? — снова удивился воевода.

— Достали, — подумал я. — Я ещё и таблицу логарифмов знаю и тригонометрию. А черчу я как! А сопромат⁈ И шить немного могу! И вязать шарфики! Тьфу, млять!

— И цифирь знаю, — вздохнул я. — Так, что ты, Василий Андреевич, говорил про вину твоего служивого?

— Ежели возьму на себя его вину, с меня тоже виру потребуешь? — усмехнувшись спросил он.

Я посмотрел на воеводу и вздохнул.

— Нет, Василий Андреевич, с тебя не возьму.

— Да, кто тебе даст? — зло выдавил сотник. — Виру он возьмёт…

— Зря ты так, Фёдор Иванович, — посмотрев на него и пожав плечами, сказал я. — Я, вроде бы, тебе ничего дурного не делал. Наоборот. Сам пришёл и говорю с вами. И, заметь, струги не швартуются к пирсу, а ждут, чем наш разговор закончится. И, гляди… Запалы дымятся, а из борта жерла пушечные торчат. Смекаешь, зачем-почему?

Я помолчал, глядя на сотника.

— А я скажу тебе. Ждут казаки, чем разговор наш закончится. Отпустите вы меня, или нет? Какой я сигнал им подам, так они и поступят.

— Скажешь пальнут они по тебе? — хмыкнул сотник.

— Пальнут, — просто сказал я. — Я махну, они пальнут.

— А ты махнёшь? — удивился воевода. — Не убоишься умереть?

— Махну, ежели надо будет. И не убоюсь, не думай. Казак за свою честь готов умереть всегда.

Меня начинало потряхивать.

— Да ты вон трясёшься весь! — снова хмыкнул сотник.

— Трясусь, — согласился я. — А ты бы не трясся? Но я трясусь, а ежели надо будет, я махну. Веришь?

Я посмотрел в глаза воеводе. Василий Андреевич с улыбкой посмотрел сначала на казачьи струги, потом на меня.

— Ладно, убедил, красноречивый, — сказал и ещё больше улыбнулся он. — Прости моего служивого, Степан Тимофеевич.

— Ну, что ты, княже? — простонал сотник. — Знамое ли дело, чтобы ты перед каким-то сиволапым винился?

— Этот сиволапый, как ты говоришь, Фёдор Иванович, через десяток лет атаманом казачьим станет. И ежели он сейчас такой, то каким он тогда станет?

— Кто же ему даст, стать атаманом-то? — буркнул сотник.

— Дурак, ты, дурак, Фёдор Иванович, — вдруг сказал Горчаков, качая головой. Он вдруг пожалел, что взял Головаленкова в стрелецкие головы.

— За княжьим столом сиживал когда-то? — спросил Горчаков.

— Нет, — ответил я за Стёпку. — А он чем-то отличается от казацкого? У нас на Дону в лесах зверьё не пуганное, рыба в пример лучше Московской, кореньев сладких и ягод на кустах и деревах видимо-невидимо. Так и чем княжий стол лучше казачьего?

Я открыто усмехался.

— Но от твоего стола не откажусь, князь-воевода Фёдор Андреевич.

И тут я поклонился, едва ли не в пояс.

— Экий ты… перец, — со смешанными чувствами непонятно высказался воевода. — Вроде как обидел, а обижаться не хочется. Мастак-мастак, словеса плести. Совсем меня запутал.

— Чёрт он, или колдун, — буркнул сотник. — Задурил нам головы.

— Ты про себя, Фёдор Иванович, говори, да не заговаривайся. А ты, Степан, ступай к отцу и вместе приходите.

— Обмоемся, приоденемся и придём, — сказал я, чем ещё больше смутил воеводу.

* * *

— Об чём толковали с воеводой? — спросил Тимофей Разин. — Это же воевода там стоял на коне?

— Воевода и сотник евоный. А толковали? Звали отобедать с ними. Тебя же пригласили?

Тимофей нахмурился.

— Меня-то пригласили, а вот ты-то тут при чём? Мал ещё на пирах сиживать.

— Княжата сиживают с двенадцати лет, а мне уже тринадцать, — горделиво сказал я.

— Тринадцать? А ведь верно! Так то княжата!

— А чем казак хуже князя? Такой же свободный человек.

— Такой же? — Тимофей вылупился на сына. — Ха! Точно! Такой же! Прав ты, Стёпка! Ха! Так пригласили тебя к воеводиному столу, говоришь? Чем ты так понравился князю?

— А я с него виру потребовал, — сказал я пожав плечами.

— Ви… Кхм! Виру? — спросил, поперхнувшись, Тимофей. — С воеводы? Очумел?

— Сотник его ударил меня нагайкою. Вон, смотри.

Я показал на кровоподтёк на плече.

— А я пригрозил написать царю жалобу.

— Царю⁈ Жалобу⁈ Точно сдурел! Ты и писать не умеешь!

— Как не умею? Умею!

Тимофей выпучил на меня глаза.

— Кто тебя выучил?

— Сам выучился.

— Побожись!

— Ей Богу! — сказал я, и чуть было не перекрестился, но вовремя вспомнил, что в семействе Разиных сие принято не было.

— Ладно, потом проверю. Сказывай дале.

— Ну, вот… Воевода тоже сильно удивился, что я писмом владею…

— Ещё бы, — хмыкнул Тимофей.

— Ага… И мы поговорили ещё немного, я его убедил и он меня пригласил вместе с тобой.

— Чем же он так к тебе расположился, а не отсёк тебе твою дерзкую голову?

— Я ему сказал, что если только махну рукой, так вы из пушек ударите. И он испужался. Вы ведь были готовы палить?

Стёпка, то есть я, посмотрел в глаза Тимофею. Тот смутился, но по его смуглому лицу было не видно, что он покраснел.

— Ведь пальнули бы?

— Ну, пальнули бы, ежели что не так пошло бы. Думали мы с твоими братами, что они тебя в залог возьмут.

— Во-о-о-т… И воевода в это поверил. Я сильно убедительным был. Как, говорю, махну сейчас рукой, так и пальнут со стругов. Видишь, говорю, запалы дымят и пушки из ортов торчат.

Тимофей стал очень серьёзным.

— И что, махнул бы?

— Махнул бы, тятя. Заело меня, что с казаками, как с холопьями обращаются. Я, говорю, вольный казак и умру вольным казаком.

Тимофей и Фрол с Иваном даже рты раззявили, а я в душе смеялся.

— Вы глядите, ребя, какой казак растёт. Мало, что от персиянки, а каков, а?

— Да-а-а, — покрутил головой Иван. — Силён, ты, брат!

Фрол ничего не сказал, так как до сих пор не мог закрыть рта от удивления. И мой рот потихоньку приоткрывался.

— От какой-такой персиянки рождён Стёпка? — подумал я.

Я подумал, а Стёпка и не отреагировал вовсе. Хотя… Почему бы и не от персиянки? Иван с Фролом, тоже, не были похожи на родных братьев. У них и разрез глаз был разный. Тоже, наверное, от разных матерей. Не удивлюсь, если они и жили все вместе. Хотя… Я-то лет на семь моложе Ивана. А Фрола — лет на пять. Четыре сына — четыре жены, если брать Фатиму и Рифата. Не вникал Стёпка в семейные дела. Не интересно ему было, с кем спал его отец, когда и по какому праву.

Глава 6

А вот меня, вдруг заинтересовала история про рождение Степана Разина от персидской жены Тимофея Разина. Вдруг эта история переросла в историю про персидскую княжну, которую Стенька Разин выбросил из струга? Или вдруг его оженили в Персии, а не поход это был. Женили на персидской княжне, потому, что рождён он был от княжны. По статусу, так сказать. Но что-то пошло не так и ему пришлось бежать из Персии, а по пути ограбить своего тестя — персидского шаха. Ведь говорят же, что жил в Персии Степан со своим отрядом долго и как сыр в масле катался. Так не живут простые наёмники. Наёмники воюют. Интересно…

Об этом думал я, приводя себя в порядок.

Во-первых я хорошенько вымылся, почистил и постриг свои ногти. Ну, как постриг? Обрезал кое-как ножом и обработал плоским камнем песчаника. Так как вещи мои остались в ногайском стойбище, мне нашли чьи-то. Казаки были разные по возрасту и комплекции. Были и не намного старше меня и такие же щуплые.

А шаровары подтягивались под самые подмышки и перевязывались кушаком, куском шелковой ткани, типа шали, которая сворачивалась в ленту шириной в ладонь. Рубаха пряталась в штаны, а сверху надевалась куртка или безрукавка. Нашлись для меня и красные сапоги и красная повязка, для волос вместо шапки или чалмы. Тимофей с Фролом и Иваном выглядели тоже, как настоящие богатые ( на мой взгляд) персы.

— Вы гляньте на нашего Стёпку! — увидев сына, восхитился Тимофей. — Настоящий персидский царевич. И стоит-то как⁈ Ногу отставил! Руки в боки!

Я развёл руки в стороны и прошёлся «Барыней», потом сделал «топотушки», отстукивая пятками по доскам причала и хлопая ладонями и себя по груди. А потом вскочил на согнутые пальцы носков и засеменил в «лезгинке».

— Ойся, ты ойся, ты меня не бойся, — запел я. — Я тебя не трону. Т ы не беспокойся.

Сапоги были кожаные, но на мягкой, гнущейся подошве, а потому держали и защищали пальцы хорошо.

— Эх, молодец. Настоящий джигит! Казак! — восхитился отец. — Молодец, что ушёл от ногайцев.

Отец с братьями были одеты в шаровары, спрятанные под длинную, почти до пят, разрезанную спереди, рубаху, по-персидски перепоясанную кушаком, у рубахи были разрезаны спереди до локтя и рукава. Под этой рубахой была ещё одна с узкими длинными рукавами, собранными в множество складок.

Меня удивило то, что все вещи были отлично по фигуре выкроенные и сшитые так, что казалось их строчили на швейной машинке двойным, а кое-где и тройным, швом.

На головах у родичей были надеты шапки с оторочкой из беличьего меха.

Тимофей тоже прошёлся раскинув руки в танце, отбивая пятками заданный мной ритм.

— Эх, малец-удалец! — сказал он, однако вдруг лицо его и глаза посерьёзнели и танец он остановил. — На разговор серьёзный идём. Можем и не вернуться. Казакам я указ дал. Ждут наших сигналов. Вы все молчите. Особенно ты, Стёпка. Что-то ты раздухарился у меня. Сей князь, видно, хитрая бестия, ежели его сюда воеводой назначили. Не наговорил ли ты чего лишнего, Стёпка?

— А что я ему мог сказать? Правды я ему не сказал. Сказал, что на службу к Персидскому шаху идём.

Сказал я и увидел, как Тимофей пытается схватить воздух ртом и не может вздохнуть.

— Ты! Ты, что наделал⁈ — наконец вымолвил атаман. — Зачем ты сказал по шаха? И откуда ты про это знаешь?

— Про что знаю? — «удивился» я. — Вы же вверх по Волге гулять собрались? Ты так сказал. А я правды не выдал. Отвёл им глаза.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул Тимофей.

Иван рассмеялся. Фрол насупился, не зная, как реагировать. Он был немного туповат, а Иван разумом шустёр.

— И что сейчас говорить воеводе?

— А вы не на Волге гулять думали? — спросил я.

Стёпка, тот вообще ничего не соображал. Плохой из него был помощник в переговорах. Его бы в мои девяностые и заставить выжить. Да-а-а… А ведь мне тогда в девяносто пятом было, как и ему сейчас — тринадцать. Когда я осознал, что за «базар» могут и убить. По-настоящему убить, а не как в кино. Да-а-а… Вот, млять, времена были… Как я выжил, как я спасся?

— Скажи, как и я. Воевода тогда точно поймёт, что ты врёшь и подумает, что ты пойдёшь по Волге наверх.

— А как мы мимо Царицына пройдём? Зачем? Ежели нам наверх надо?

— А товар? Меха ты здесь, что ли продавать станешь? В Астрахани персидский базар.

Тимофей стукнул себя по лбу.

— Ай, да Стёпка! Ай да щучий сын!

— Ладно придумано, — покивал головой Иван. — А мы хотели с боем прорываться.

— Так, если бы его не поймали, и прорвались бы, — буркнул Фрол. — Как нож сквозь масло прошли бы. Они на этой переволоке нас не ждали.

— Зато потом, когда возвращались бы, нас и взяли.

— Нас ещё в Астрахани возьмут, — буркнул Фрол.

— И в Астрахани и тут…

— Там мы договорились и после откупились бы. Грамоту взяли бы на проезд до самой Москвы. Купеческую грамоту.

— Да, ну тебя, Фролка! — махнул на брата рукой Иван. — В гости купеческие выбиться не просто. Мы же казаки! Иное сословие! Я в купцы не пойду!

— А я бы пошёл, — вздохнул Фрол.

— Мы — ничьи, — оборвал сыновей Тимофей. — Вольность, она о двух концах палка. Неприкаянные мы, ребя. Как трава «перекати поле». Видели? Вот и мы такие… Всё! Ладно всё выходит. Пошли, послушаем, чем грозить воевода будет.

— А может и не грозить совсем? — пожал плечами я. — Чувствую, он чего-то хочет от тебя.

— Чего хочет? — удивился атаман.

— Не знаю, — пожал плечами я. — По его глазам было видно, что его что-то гложит.

— По глаза-а-а-м, — пренебрежительно повторил отец Стёпки. — Что-то гло-о-жит… С каких это пор ты стал так много болтать языком и так смело разглядывать глаза старших? Вот и на меня смотришь без боязни…

Я отвёл взгляд.

— Наверное после того, отец, когда три дня и три ночи шёл один по пустоши, полной степных волков и другой нечисти. После того, как ты меня продал ногайскому старшине, а я сбежал от него, убив охранника.

— Что⁈ Убил охранника? Сбежал? Убил? Кого ты убил?

Я спокойно пожал плечами.

— Того, кто стоял в секретном дозоре на переволоке.

Я смотрел на Тимофея с прищуром, ожидая его реакции и она грянула. Тимофей вдруг так «заржал», что кони, стоящие на берегу, шарахнулись в стороны и казаки, держащие их в поводу, едва не попадали.

— Ха-ха! А-ха-ха! О-хо-хо! У-хо-хо! — на разные лады хохотал Тимофей. — Стёпка убил ногайца! О-хо-хо! У-хо-хо! А-ха-ха!.

Атаман сгибался почти до самой земли, оперев руки в колени. Его словно рвало хохотом и потом он закашлялся и его, действительно, вырвало брагой.

— О-хо-хо! — стонал уже тише атаман, отплёвываясь и вытирая слёзы и жёлтую слюну. Наконец он вымученно выдохнул, вдохнул и снова выдохнул.

— О-о-о-х, уморил, — устало простонал он. — Значит, это ты кашу заварил в стойбище? Да-а-а… А ведь ногайцы поймут, кто это сделал.

— Может быть поймут, а может быть и нет. Но, разве кто докажет, что это я? Я убежал и всё. Никто не видел, как и когда. Скажем, когда был шум и крики, я испугался и убежал.

— Да, ну их! — махнул атаман рукой. — Убежал — значит молодец! Значит и впрямь — вырос уже. Убил — значит воин! Джигит! Фрол! Достань тот кинжал, что остался от матери его. Как раз ему станется!

Фрол забрался в струг и вскоре сошёл с него с тряпицей, которую передал отцу. Тимофей предал тряпицу Стёпке.

— Не урони в воду смотри! — предупредил отец. — Помнишь мать-то свою?

Я задумался, а Стёпка покрутив головой, взял шёлковую шаль с чем-то твёрдым внутри. От шали приятно и сильно пахло чем-то сладко-пряным.

— На берегу разверни! Или, ступай! — сказал Тимофей. — Пошли, ребята!

Стёпка, выйдя на берег, развернул шаль и ахнул, а я увидел богато украшенные рубинами ножны узкого кривого кинжала с длинной, загнутой в обратную сторону рукоятью. Стёпка прямо так, не вынимая его из ножен взялся за рукоять и приподнял ближе к лицу. Рубины сияли на закатном солнце каплями крови и у меня в глазах помутнело и голова, от кроваво-красных всполохов, закружилась.

— Эк, как сияют, — с некоторым, как мне показалось, сожалением в голосе произнёс Фрол.

— Ладно, пошли, — грубо скомандовал Тимофей. — Развезли тут тягомотину, словно бабы, мамки. Скоро смеркаться будет, а нам сигнал подавать. Кто его во тьме увидит?

— Ничто… Высоко ещё солнце, — успокоил Иван.

— Этот ещё разговорился! — всплеснул руками Тимофей. — батьку правит! Я вот вам выдам нагайки. Всем троим! Когда вернёмся!

Казаки вскочили на коней, а я на свою Муську, радостно встретившую меня, словно родного жеребёнка. По сравнению с аргамаками годовалая Муська выглядела словно пони, но она была настоящей лошадью ногайской породы, как и все другие казачьи кони. Очень удобные, между прочим, кони в перевозке их на стругах. Они сбивались гуртом и стояли на нижней палубе, как монолит.

Воевода встретил нас, стоя на «золотом крыльце». Сильно удивившись, увидев меня в богатом наряде и с торчащей из под кушака рукоятью кинжала, обнесённой россыпью мелких рубинов, он сделал непроизвольное движение ко мне, словно хотел разглядеть кинжал ближе. Однако воевода сделал вид, что просто шагнул навстречу гостям и сделал приглашающий жест руками.

— Он, точно, что-то от нас хочет, — подумал я, убеждаясь в своём наблюдении за мимикой князя. — Что-то он задумал…

— Я князь Горчаков Василий Андреевич, здешний воевода, — просто сказал князь.

— А боярин воевода Гагарин Иван Семёнович, здоров ли? — спросил атаман.

— Здоров-здоров, дай Бог. Может быть уже к Казани подплывает. Я как десятину назад у него воеводство принял. Кхе! Да, вы проходите!

— Нам, воевода, сигнал подать надо. Дозволь, мой Ивашка на башню сходит и помашет платком? Бо, палить начнут наши струги, без сигнала-то.

— Сигнал? — не удивился, а спросил воевода. — Пусть помашет. Распорядись, Фёдор Иванович, да проводи.

Сотник недовольно скривился и пошёл с крыльца, ведя за собой казака.

— Пока его нет, скажу, — вдруг тихо но внятно проговорил воевода. — Мне верные люди нужны на Волге, с которыми можно дела разбойные делать.

— О, как! — удивился Тимофей. — Зело разбойные?

— Зело богатые, — сказал воевода, поглядывая куда-то в сторону.

— Значит — зело разбойные. Почему к нам обратился?

— А к кому ещё? Ты — первый.

Он вдруг хмыкнул.

— Стёпка твой мне подсказал, что твоя фамилия переводится, как первый. Да и показал он, что с тобой можно дело иметь. Коль такого крутого казака вырастил, то сам ещё круче. А мне именно такие и нужны. Много тут ходят таких, что и побить не грех. Голландцы всякие, англичане.

— А царь? — хмыкнув спросил атаман.

— Не царь… Боярин Морозов с ними ладит. Ему денежки от голландцев идут. Вот и его казну тоже облегчить не грех.

— Голландские гости с пушками ходят…

— Так и у тебя пушки имеются. Или страшишься?

Атаман помолчал.

— Кто не страшиться, тот дурак, — сказал Тимофей. — Я поворую голландцев, а ты меня побьёшь за то.

— А ты воруй так, чтобы никто на тебя не сказал.

— Да, как такое возможно? — удивился атаман.

— Не оставляй следов, — пожал плечами Горчаков.

— Хм! Ты так смело говоришь о таком, кхм-кхм, первому встречному… Не боишься, что донесу?

Атаман глядел прямо в глаза Горчакову дерзновенно и от того, по спине Василия Андреевича побежали мурашки.

— Не уж-то я ошибся? — подумал он, но сказал. — А кто тебе поверит? Да и ежели б хотел донести, то не стал бы мне говорить. Ведь верно, Стёпка?

Я удивился обращению воеводы к Стёпке, а сам казачонок ещё более и снова впал в ступор.

— Чего молчишь? Или осуждаешь?

— Не судите, да не судимы будете! — сказал я словами из завета.

— Голландцы и англичане везут из Персии золото и вывозят его через османов, минуя Московские казённые посты. Так что, я не стану клятвопреступником. И, тем более, вы. Иноземцы переходят по Камышинскому переволоку в Медведицу, а по ней в Дон. На Дону их встречают ваши казаки и сопровождают до Азова или Кафы, в зависимости от наличия перед Азовом турецкого флота. Так что, упреждая твой вопрос, скажу, что на Дону вы их не возьмёте.

— Они точно везут золото? — спросил атаман.

— Морозов от них получает персидскими золотыми деньгами.

— Вот стервец! — мотнул головой атаман.

— И я говорю. Пошлина от голландцев копеечная, ведь товаром они персидским не торгуют, а в мошну Морозовскую громадные деньжищи идут. Он скоро всю Русь скупит, паразит.

— Забрать у вора — святое дело, — сказал я.

Атаман и воевода посмотрели на Стёпку.

— Я ещё ничего не решил, — нахмурившись, произнёс Тимофей. — Думать надо.

— Здесь думай. Выйдешь, не приняв решение, — нашего разговора не было. А теперь пошли за стол. Сотник идёт с твоим сыном. Фёдору Ивановичу ничего знать не надобно. Как оказалось, не большого ума он. А попросту — дурак. Точно, Степан?

— Тебе виднее, — пожал я плечами.

* * *

Отужинали мы хорошо. Больше всего мне понравились конфеты из сладкого, почти твёрдого желе, сваренного на рыбьем клее. В них были молотые грецкие орехи и цукаты. Очень вкусно с настоящим индийским чаем. Всё остальное, я тоже едал, но в очень малых количествах. Доедал скорее. Стол изобиловал мясом, рыбой, птицей, отварными кореньями, похожими на картофель, но не картофель. Клубни рогоза и какого-то степного растения, понял я из мыслей Стёпки.

Мы сначала сидели, а потом лежали на коврах и подушках. Взрослые пили вино, я пил различные ягодные морсы и компоты из сушёных фруктов. Они были варёные, а я с какого-то времени, сырую воду пить перестал. Спросив про напитки, какие из них варёные, я снова сильно удивил воеводу. От указал на компоты и морсы, и спросил: «Зачем тебе»? Я ответил, что «Не хочу продрыстаться» и они с атаманом долго смеялись. Но потом воевода то и дело поглядывал на меня, хотя разговаривал с Тимофеем.

Воевода много расспрашивал про житьё-бытьё на Дону, про походы за зипунами и про его персидскую жену.

Атаман много про неё не говорил. Сказал лишь, что привёз её из персидского набега, откуда вышел, практически, один с двумя сыновьями, которым тогда было почти столько же, как и мне сейчас. Он вынуждено оставил казачью ватагу, так как выкрал персиянку вопреки воле её отца. Кто был её отец, атаман не сказал. Сказал только, что его уже нет вживых.

Однако, воевода не удовлетворился таким ответом и хитро глядя в нетрезвые глаза Тимофея, с удивлением и восторгом в голосе спросил:

— Так ты украл дочь персидского шаха Сафи Первого и сделал ей сына?

— Нет. Сэм Мирза был ещё молод. И я не украл, — смутился атаман. — Она сама меня упросила бежать с ней. Не хотела выходить замуж за какого-то грузинского князя. Там в Грузии на каждой горе свой князь. Это она мне так сказала. Да и не спокойно было в Персии. То там, то тут вспыхивали восстания. Мы устали сражаться с ними. Казаки роптали.

— Так кого же ты увёз? — снова спросил воевода.

— Чтобы утвердить свою власть, Сафи уничтожил всех претендентов на свой трон, включая сыновей принцесс Сефевидов и сыновей Аббаса Великого, которые были ослеплены и, следовательно, не имели права править. Погибли многие высшие люди королевства. Он казнил сорок женщин из гарема. Убил великого визиря Мирзы Талеб-хана.

Атаман перевёл дух, подумал и решился.

— Его мать была дочерью Мирзы Бади-уз-Заман Сафави, одного из принцев. Она тогда была слишком мала, чтобы привлечь внимание шаха, вот мы и смогли уехать. Сейчас, год назад, Сафи умер. Говорят — много пил вина. Он и тогда пить не умел, но пил без меры. Его сын Абас, не станет преследовать меня. Там, наверное, никто и не знает, что я увёз Дилрас Бану Бегум. Потому мы и хотели наняться к Абасу и немного, кхе-кхе, поднабрать «зипунов».

Глава 7

— Ни хрена себе, — подумал я. — Как сюжет закручивается! Хотя-я-я… Там в Персии наследников престола столько, что если их всех вырезать, народонаселение сократится на четверть. Персидские шахи убивают всех своих наследников, оставляя одного. Как, например сделал тот же Абас Первый, оставив править страной даже не сына, а своего внука Сафи. Я про это читал. Поэтому таких принцесс казаки из Персии возили пачками, швыряя за борт, как монетки на память, прости Господи за сравнение. Надоела — выбросил. Кхе-кхе… Мне трон Персии не обломится — однозначно. Да и нахер-нахер мне такой трон. Этими государствами пусть англичане правят. Исподволь. Только такой же изощрённый семитский ум справится с ними. Ага…

— Теперь понятно, отчего твой сын такой разумный. Давно умерла его мать?

— Да, лет пять как, — нахмурился Тимофей. — Пожалуй, я вступлю с тобой в дело, князь. Только…

Атаман замолчал, погрузившись лицом в кубок. Воевода не торопил.

— Только, не нужна мне такая большая ватага, для тихого дела. У меня ведь тысяча пятьсот сабель.

— Как же? — удивился воевода, имея в виду малые размеры стругов.

— Следом ещё струги идут, — коварно улыбнулся атаман.

— Значит ты хотел взять нас в ружьё? — хмыкнул воевода.

— Ну-у-у, — «смутился» атаман и осклабился. — Не то, что бы в ружьё, но спрашивать разрешения для прохода мы бы не стали.

— Да, мы бы и не противились. И где твои ещё струги?

— Кхе! Так уже, небось, из устья переволоки выходят, — рассмеялся атаман.

— Мы её Царицей зовём, — задумчиво сказал воевода и подумал, что как ему повезло с этим дерзким казачонком. Ведь если бы не он, то ему бы никак не получилось поговорить с атаманом. Казаки бы с ним и не разговаривали. Просто заставили бы под пушками открыть проход к Астрахани и всё. Либо сожгли бы крепость и взяли его казну.

Горчакова пробил пот. Казна была полной. Он искоса глянул на Тимофея Разина. Сотника воевода давно отправил службу нести, что бы не мешал разговору. И он был наедине с казаками. Почему он им так доверился? Ведь его и его казну можно сейчас взять легко. Ну, стоят за дверями стрельцы. И в крепости у него двести человек. Но ведь захоти сейчас, закрой двери и делай с ним что хочешь.

— Не бойся князь! Ты добрый товарищ нам будешь! Зачем тебя грабить, когда мы с твоей помощью больше возьмём? Но, хотели… Да-а-а… Хотели тебя тряхануть. Знали про твою полную кубышку. Ха-ха-ха! Стёпке скажи спасибо! Ха-ха-ха! Сейчас мне увести казаков надоть. Вели проход открыть. Я им сигнал дам, чтобы сразу к Астрахани шли. Да и пошли мы. Поздно уже. Солнце совсем садиться, а нам до заката надо быть на стругах. Мы на них тут переночуем, а завтра сходим до Астрахани. А потом до Персии. Там мы оставим казаков, продадим товар и вернёмся.

Атаман посмотрел на воеводу и улыбнулся.

— Пошлину я платить не буду. Кхе-кхе…

Воевода махнул рукой.

— Да, Бог с ней! То — ваше имущество, а не товар.

Василию Андреевичу было неприятно, что его могли провести какие-то «сиволапые» казаки. Могли! Могли! Но, с другой стороны, было такое щекочущее душу чувство, что это он их провёл. Не специально, не своим умом, но ведь казна осталась целой! И крепость не порушили. И потом с ними можно будет развернуться на Волге.

— Надо будет срочно отписать в Москву, как я Царицын спас от порушения и переговорами отправил казаков в Персию, — подумал Горчаков.

— Ладно, Тимофей… Как тебя по отечеству-то?

— Иваном отца звали.

— Из чьих будешь?

— Посадские отец с материю. В Воронеже и по сей день обитают. Торговлюшкой промышляют.

— О! Так ты из купцов⁈ — удивился Горчаков.

— Казак я! — гордо вскинул голову Тимофей. — Казачий старшина! И никогда купцом не был! Всё! Нет времени лясы точить! На струг нам пора. Бывай, князь. Благодарствуем за гостеприимство. Дай Бог, свидимся. Жди нас к весне. Зимовать в Персии буду.

Выйдя вслед за Иваном, я обернулся и улыбнулся воеводе. Оставлять о себе у собеседников положительные ощущения приучила меня жизнь. А ещё больше — жизнь в девяностые, когда приходилось договариваться с конкурирующими группировками и на районе, и в городе.

Уже в тринадцать лет, вынужденный приспосабливаться к окружающему миру, я вынужден был сначала лавировать, избегая вовлечения в преступную деятельность малолетних банд, а томом, примкнув к одной из них, учиться разговаривать с «конкурентами». Трудно было мальчишкам в то время. Одиночек грузили на «бабки» или какую-нибудь разовую работу, как, например, перенести спичечный коробок «шмали» с места на место или постоять на шухере. Не согласных били и всё равно заставляли. Никто помочь не мог, если у тебя не было «крыши».

Крышей мог стать знакомый милиционер или знакомый бандит высшего уровня. И то, последнее было чревато разборками на уровне «крыш». Город был разбит на подконтрольные бандитским группировкам районы и смотрящие за районом, чётко контролировали влияние чужих на «бизнес-процесс».

Знакомых, или родственных ментов у меня не было, бандит-сосед был, но он был лезгин, а у них варилась своя кухня. «Этнические ОПГ» не ограничивались каким-либо районом, а работали широко, промышляя, в основном, изготовлением контрафактной продукции (вино-водочной), распространении наркотиков, торговлей без лицензий. Русских к себе они не брали, да я и не хотел, и защитить меня «дядя Садык» не мог. Приходилось крутиться самому. К слову, жили мы тогда во Владивостоке, в городе на берегу Тихого океана.

После службы в вооружённых силах России я не вернулся во Владивосток, а приехал в Ростов-на- Дону и поступил в «Донской государственный технический университет» на кораблестроительный факультет. Море и корабли я любил. В Ростове и в окрестностях родственников было полно, а во Владивосток мне не хотелось возвращаться по некоторым причинам криминального характера.

Жизнь вынудила меня заниматься не тем, чем хочется, а тем что требовалось. А требовалось защитить себя. Отдаваться бандитам я не захотел, и потому сам стал бандитом. Как тогда говорили — «отмороженным на всю голову». Просто «дядя Садык» на мой четырнадцатый день рождения подарил мне наступательную гранату РГД-5. Шел девяносто шестой год и на улицах Владивостока шли настоящие бои.

Первый раз я вынул из кармана куртки гранату дней через десять после своего дня рождения. Тогда меня уже целый год сильно били за несговорчивость, и я практически не выходил гулять. Хотя в школе меня тоже били. Как встречали «Воронцовские», к которым я не хотел примыкать, так и били. Именно поэтому сосед, видя меня в синяках, и подарил мне гранату, сказав: «попугаешь».

Я спросил: «Она учебная?»

— Какая-такая, «учебная»? — скривился он. — Боевая. Двадцать пять метров поражения. Убегаешь и бросаешь за спину. Подальше бросаешь. Потренируйся. Только камнями тренируйся бросать, а не гранатой.

Я потренировался на заброшенной стройке, заложенного в СССР дома, где лежал только бетонный фундамент, стояли бетонные колонны и немного первого цокольного этажа, собранного из панелей.

Вот туда-то я и заманил «Воронцовских», встретивших меня после уроков. Вернее, это они меня сами туда загоняли. Место было удобным для экзекуций и лежало на пути от школы к моему дому. Вот там я их и рванул, бросив гранату не за спину, а из-за колонны и очень прицельно. Я отрабатывал бросок очень тщательно, а бегал хорошо.

Граната взорвалась прямо в толпе преследователей. Первым бежал Воронцов и я метил прямо в него. Он, увидев и отреагировав на летящий в него «камень», увернулся и граната взорвалась у него за спиной, поразив всех пятерых бандитов. Поразила наглухо. У РГД-5 дистанция гарантированного показателя вероятности поражения составляет три метра. Группа бежала плотно и не след в след, а потому, погибли все.

Воронцов был смотрящим по району от Миши Баула. Хм… Такая у него была фамилия. И клички не надо. Да-а-а… И он, Воронцов, меня мучил лично, так как я нарушал баланс силы и подрывал его личный авторитет. Так он говорил. Начитанный был, тварь.

Меня потом допрашивали и следователи, и опера, но я держался уверенно и не повёлся ни на какие ментовские «штучки» типа запугивания, конфет с пряниками и похвалой за расправу над бандитами. Я утверждал, что ничего не делал, а только убегал. Что там взорвалось — не знаю, так как побежал ещё быстрее.

Следствие пришло к выводу, что граната, которую Воронцов хотел бросить в меня, выпала из руки Воронцова. Все в школе и на районе знали, что меня прессует Воронцов. Криминала за мной не наблюдалось. В преступных группировках я не состоял. И это могли подтвердить все. Они и подтвердили. Так я соскочил со статьи, но привлёк к себе внимание дяди Садыка.

Он потом как-то спросил меня про гранату, а я сказал, что случайно утопил её в море.

— Хорошо, что утопил, — сказал он и усмехнулся. — Ещё одну дать?

— Если можно, две. И одну «эфку».

— Да ты офигел⁈ — удивился сосед. — Ты с кем воевать собрался?

— Зачем, воевать! У меня нет врагов! Для коллекции!

— Гранаты денег стоят. Хочешь заработать?

— Только не криминал, — сказал я.

— Э! Какой криминал! Дядя Садык мирный. Дядя Садык делает вкусную водку из хорошего спирта. Я сам её пью! Тебе не предлагаю. Водку научу делать. Место дам, спирт дам, воду привозить буду. Ты только разливать будешь и крышки закручивать. Мы сами развозить будем.

Я подумал и согласился. Деньги семье были нужны. Да и так я уходил под крышу к лезгинам и уходил из сферы влияния Баулы, который, как мне потом сказали, присматривался ко мне пристально. Его ребята тоже опрашивали меня, но уже в присутствии Садыка.

Отец знал о моей работе и был не против. С Садыком у них были приятельские отношения ещё до развала СССР и он считал, что розлив самодельной водки, приготовленной по правильной технологии, это не преступление. Водка у Садыка и правда была хороша за счёт воды из колодца в купленном им частном доме. Мой отец не был пьяницей, но хорошую водку употреблял. А в то время, какая из них была хорошая, не мог сказать никто. А тут сам сын гарантировал качкство. Кхе-кхе…

Потом Садыка жестоко убили, отрезав ему ухо. Но мне тогда уже было семнадцать лет, я окончил школу, пытался поступить в институт, не поступил и меня забрали в армию. А до этого меня «прессовали». Как бывшие «соратники» Садыка, так и Бауловские ребята. Почему-то лезгины решили, что я знаю, где хранится их «общаковская касса» и «садыковский» тэтэшник. Грузили и менты, пугая ответственностью за тяжкое преступление — хранение оружие и боеприпасов. Грузили бауловские, откуда-то прознав про гранату, подаренную Садыком. Наверное, тот сам проболтался одному из братьев.

Я отбивался от всех как мог, а потом взял и устроил покушение на самого Бауло. Покушение оказалось удачным и криминальный авторитет утонул с аквалангом с перерезанным шлангом. Дядя Садык научил меня нырять и пользоваться дыхательными аппаратами. Сам он, оказывается, «срочную» служил в морском спецназе, а потом работал в милиции, но ушёл оттуда, когда там перестали платить зарплату, а у него было трое детей. Да-а-а… Трудное было время.

А перед самой службой я застрел одного из «соратников» дяди Садыка, который отзывался о нём не очень лестно, когда говорил со мной. Он сказал, что Садыку давно надо было отрезать уши и скормить их свиньям и обещал это сделать с моими ушами. Вот я и подумал, зачем ждать, когда кто-то придёт за моими ушами? Тогда тэтэшник и пригодился. Садык доверял мне больше, чем своим родичам.

Ничего никому не сказав, я ушёл служить, а потом поступил на коммерческой основе в ДГТУ. Поступил и кое-как закончил. Тогда «коммерссантов», плативших деньги, из вузов не выгоняли. В Советское время меня бы выгнали за математику, физику и химию, которые я терпеть не мог. Зато я отлично чертил, считал нагрузки на балки с «защемлённым концом», чертил «эпюры»[1].

Потом я стал судостроителем-судоремонтником на Ростовском судостроительном заводе «Прибой», где и проработал до непонятного стечения обстоятельств выкинувших меня в семнадцатый век в тело Степана Разина. Правда, меня не удивляло место и время вселения моей души. Меня удивлял сам факт переселения душ. То, что я в двадцать четвёртом году третьего тысячелетия умер, у меня не вызывало «трагедии». Скорее всего, так оно и произошло. Меня расстраивало то, что «переселение» могло быть простой комой.

Я много слышал и читал, что в коме люди переживают всякие разные путешествия. Даже по иным мирам. И эти путешествия могут длиться многие годы, хотя реально человека пролежал в коме всего, допустим, сутки. Так и я переживал за то, что упираюсь тут, выстраивая нужные мне комбинации, а потом это всё окажется обычной галлюцинацией.

Взобравшись на наш струг, я с удивлением обнаружил, что на нём имеется только лишь команда из двадцати гребцов

— А где все? — спросил я.

— Где, где? — усмехнулся атаман.

— В Караганде, — продолжил я мысленно за Тимофея.

— Берегом пошли. Стоят ниже по Волге. Ждут то ли боя, то ли стругов… Ты что думал, я под пушки струги, полные казаков выведу? Не-е-ет… Батька твой ещё не выжил из ума. В стругах только пушкари да гребцы.

— Здорово придумано, — кивнул я головой.

— А то, — горделиво произнёс атаман. — Но ты-то, ты-то! Откуда что взялось? Словно и не мой Стёпка предо мною! Казак! Да, ребята⁈

— Точно, — подтвердил Иван.

— Ему бы ещё силёнки, чтобы саблю держать, — вздохнул Фрол.

— Зато я из лука стреляю лучше тебя! — сказал Стёпка и они начали перепалку.

Я в это время задумался, переваривая услышанное про себя и про перспективы, нарисовавшиеся перед нами. Воевать я не хотел и Стёпку от этого хотел уберечь категорически. Однако, время было похлеще наших девяностых. Тут воевали по настоящему и воевали не только огнестрельным, но и холодным оружием. А ножичком от сабельки не спасёшься. А сабелька для Стёпки сейчас была предметом неподъёмным.

Нет! Можно было развить навык лучника и стрелять из лука из-за казачьих спин, но ведь и на той стороне лучники найдутся. А при плотном выстреле пяти, например, лучников в меня родимого шансов избежать попадания практически нет. Ну, одену я какую-никакую броню, но… Я скривился. Нет. Не хочу даже представлять. Быть истыканным, как ёжик стрелами, совсем не хотелось. Как и порубленным сабельками.

В таких боях выживали профессионалы. И все они проходили через множество битв. Я много читал про всё это средневековье. И про Разина читал. Отец его пришёл из Воронежа и сразу стал известным среди казаков. Чем известным? За силой, наверное, и ловкостью.

Тимофей был, хоть и не очень высокого роста, но очень жилистый, сильный и быстрый. Я видел, как он расправляется с другими казаками в игровых схватках на палках. А кривая сабля, это совсем не палка. Бои на саблях молниеносны, ибо кто-то всегда слабее. И правы японцы, отрабатывающие один смертельный удар. Даже если ты закованный в стальную броню латник, и то найдётся мастер, владеющий тонким клинком в виде шпаги.

* * *

[1] Эпю́р (фр. épure «чертёж») — чертёж, на котором пространственная фигура изображена методом нескольких (по ГОСТу трёх, но не всегда) плоскостей. Обычно оно даёт 3 вида: фронтальную, горизонтальную и профильную проекции (фасад, план, профиль). Чертёж проецируется на взаимно перпендикулярные, а затем развернутые на одну плоскости.

Глава 8

Стёпка тоже, как и отец, был жилист, быстр и ловок. Он должен был тоже вырасти в знатного бойца на саблях. Хотя бы из того я делал вывод, что так дожил до своей гибели на плахе, пережив сотни схваток. Но когда это будет? А вдруг именно потому, что Стёпка не пойдёт сейчас воевать, он и станет знатным рубакой? Может быть он и тогда, в «той истории» тоже не пошёл воевать. Точно ведь не пошёл. Жил, наверное, среди ногайцев. О его жизни было совсем мало информации. А я читал о нём много. И домыслов, и вымыслов. Интересно было разобраться в причинах его бунта.

Оттого я и не очень удивился, увидев себя в теле Разина во время «комы», как я предполагал. Самое место для коматозного бреда — семнадцатый век и разум моего объекта исследований. И тошнота со рвотным эффектом, тоже было — оно самое. Ну, а потом я привык находиться в этом теле и в этом времени. Хотя ощущение бреда и нереальности происходящего так до конца и не исчезло. Даже сейчас я стоял, оперевшись грудью на борт струга, подставлял лицо ветерку, смотрел на воду, косясь на стены крепости, с которых то и дело покрикивали стражники, будя друг друга, и не верил в происходящее.

Какие, млять, казаки? Какие, млять князья и бояре? Воевода Горчаков… Кто эти люди? Почему я здесь? И что от всего этого мне ждать дальше? Чем заняться? Плыть по течению? Я не имел ввиду реку Волгу… Или «выкручивать» судьбу дальше? Когда пришли на струг, отец забрал у меня кинжал, а одежду сказал снять и оставить себе. Я снял «новые вещи» и переоделся в свои старые штаны, рубаху, постиранную мной, когда умывался перед ужином и уже высохшую. Но красную налобную шёлковую повязку, держащую мои кудри, оставил. С ней было удобнее и казаки как-то по-другому стали смотреть на меня. Уважительнее, что ли?

— Та-а-ак, — думал я. — Привлечь к себе внимание воеводы своим умищем, — я привлёк, но к нужному для меня результату это не привело. А какой мне нужен был результат? Остаться в Царицыне, и лучше всего, при воеводе. Но, не «срослось».

Как нас встретят в Астрахани? Не пошлёт ли Горчаков тамошнему воеводе весточку, чтобы тот «прищучил нас»? Казаки, посланные атаманом ниже по течению, для того и были отправлены, чтобы перехватить гонца, но мало ли?

Атаман, как я видел, не верил царским наместникам и предпочитал действовать силой. В Астрахани гарнизон поболее будет, но не думаю, что свыше тысячи сабель. А Тимофей сказал про полторы тысячи казаков. Приврал, наверное, но, судя по количеству стругов, пришедших вслед первым, то на то и выходит… А может приврал в меньшую сторону? Ха-ха…

«Сидение» на Азове, в котором участвовал Тимофей в тридцать седьмом году, когда мать Стёпкина ещё была жива, закончилось ничем и масса обнищавших казаков вернулась кто на Днепр, а кто на Дон. Вот их-то и вёл за собой Тимофей в Персию по решению казачьего круга, так как грабить окрест уже было не кого. Почти до Воронежа, Тулы и до Рязани добрались казачьи банды. Для этого, как я догадался, ходил два года назад Тимофей в Персию, а не за зипунами. Договариваться с персидским шахом о поступлении казаков на службу.

Стёпкины воспоминания о Персии были радужными, и я подумал, а не задержаться ли мне там? Ведь, если Тимофей и два года назад спокойно, вошёл-вышел из Персии, и сейчас рассчитывал на благодушный приём, то мне опасаться было нечего. Персидский я знаю. Э-э-э… Стёпка знает… Хотя, не факт, что теперь меня оставят при шахском гареме. Вырос уже, хе-хе-хе. Уже тогда наложницы шахские пытались охмурить Стёпку и вовлекали в свои игрища, щипля его за всякие места. А теперь я и сам был бы не против порезвиться среди молоденьких, не старше меня, прелестниц.

Но, скорее всего, не пустят меня в райские кущи. А жаль.

— Пойду Муську покормлю, — сказал я дежурному казаку и сошёл на берег.

— Осторожно там, — буркнул казак и снова опустил нос в намотанный на голове, как капюшон, шарф, прикрывающий нижнюю часть лица.

Скользнув вдоль берега по самой кромке воды, я прошёл вдоль крутого, метра в три высотой, откоса, и вышел к устью Царицы. Я хотел забрать свою котомку с лисьей шкуркой и по возможности, перепрятать. С собой брать её я не планировал. Зачем она мне в Персии. А тут она может когда-нибудь и пригодиться.

— Только, где ее можно спрятать? — думал я, двигаясь бегом.

Видел я не далеко от того места, где сидел на бережку, приличный камешек, под который можно было уложить имущество. Вот под него я и попытался закопать мешок, предварительно выкопав приличную нору. Перевернуть бы я его сам не смог. И тот раз я хотел спрятать котомку под камнем, но решил закопать в песок. Палка, присмотренная заранее, пригодилась и довольно быстро я справился с задачей и вернулся на струг.

Рано утром с зарёю наши струги благополучно прошли крепость Царицына и поплыли вниз по Волге, довольно широко здесь расходившейся. По правому берегу вслед за стругами, шла огромная, по моим меркам, конная «армия». Левый берег Волги терялся в протоках, островках и болотине. Казачья армия растекалась по степи, сокращая путь, как тетива лука. Старший брат Иван отпросился у отца уйти со своим десятком в степь. Фрол оставался старшим на нашем струге, а моя жизнь младшего в семье нисколько не изменилась. Только «фигвам» мы не ставили, ночуя на струге, или под открытым небом, а так, всё хозяйство было на мне, в том числе и готовка еды.

Стёпке такая работа была не в тягость, а в радость, а я, тем временем, ковырялся в своей и в его памяти, или просто отключал сознание. Так завелось, что я, когда Стёпка засыпал, ночью бодрствовал. Если я днём хорошенько отдохнул, конечно. Мне было интересно слушать звуки ночной реки и степи, и размышлять на глобальные и не очень темы.

Я, в своё время, много читал и даже, можно сказать, погружался в геополитику и историю Руси и её соседей. Из всего, что я прочитал и проанализировал, получалось, что Русь не была изолированной и отсталой в экономическом, юридическом, социальном или каком ином плане территорией. Вернее, не была до определённого момента.

Письменность на Руси существовала и до Кирила и Мефодия. Эти «ребята» лишь перевели заветы на буквицу, почему-то названную «кириллицей», хотя её не придумывал Кирилл, чтобы русские попы могли читать заветы, ибо греческий язык священники не разумели и не хотели разуметь категорически, считая свою церковь совсем и не греческой.

Иван Грозный в беседе с папским легатом Антонио Поссевино так и говорил: «Мы получили веру при начале христианской церкви, когда Андрей, брат апостола Петра, приходил в эти страны, чтобы пройти в Рим. Мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не евангелие. У нас не греческая, а Русская вера».

Но это так, к слову…

Писанных юридических законов — да, до судебника Ивана Четвёртого не было, но народ жил, судил и рядил по правилам, на что указывали даже иностранцы ( в частности Флэтчер). А с принятием указа о земщине, вообще суды перешли от князей и бояр к общественности. За счёт земщины, к слову сказать, народ победил польскую интервенцию и не развалилось Русское государство. А с судебником Русь стала первым государством, где защищались права любого человека, находящегося на территории России. В Англии такое право возникло только через сто лет.

Раньше, когда я размышлял над причинами Разинского бунта, я предполагал, что бунт случился по причине разноверия и церковного раскола. Сейчас ещё не было предпосылок этому. Казаки верили, кто во что горазд. Из памяти Стёпки я понимал, что среди казаков были и ногайцы, верившие в Бога по магометанским традициям, и башкиры, предпочитавшие буддизм, и русские — исповедовавшие христианство. Кстати, тем же собором, что принял судебник, категорически «рекомендовалось» осенять себя крёстным знамением «двуперстно». Категорически! Значит попытки навязать «греческие» каноны уже были. Опять, же «стяжатели» и «не стяжатели»… Внутри-церковные конфликты в Русской церкви существовали, но могли ли они перерасти в гражданскую войну? Вопрос.

Мне сильно не хотелось участвовать в сражениях. Да, чего греха таить… Боялся я… Как представлю, что в меня кто-то будет тыкать острой палкой и, чего доброго, рубить острой железякой, так дрожать и начинаю.

Времени позаниматься сабельным боем у меня было в обрез. Даже не именно «боем», а хотя бы просто подержать и покрутить кривую острую железку с ручкой, обмотанной кожей. Когда-то давно я пробовал заниматься «фланкировкой». Ну, как заниматься? Подсмотрел у казаков и давай мудрить. К чему-то приличному мои занятия не привели, так как я это дело вскоре забросил. Здесь вспомнил и попытался, однако сабелька оказалась и тяжёлой, и длинной для моего роста.

Да и чтобы заниматься чем-то «посторонним», кроме «хозяйства», надо было просыпаться очень рано. В струге под надзором чужих глаз не почудишь, а вечером, покрутившись, Стёпка заваливался друхнуть. Хотя и днём в струге тоже спал с охоткой. Стёпка вообще себя не особо «напрягал», кроме «принеси-подай» и просыпаться раньше установленного им срока не хотел. Вот я и придумал заниматься самосовершенствованием тогда, когда он спал.

Он пару раз просыпался в то время как я, завладев его телом, тренировал его, но Стёпка уже так ко мне привык, что, глянув на мои занятия, спокойно засыпал дальше.

Не особо разбираясь в методиках рукопашного боя и боя на холодном оружии, я и не выдумывал ничего, лишнего. Моей целью было — укрепить связки и сухожилия и подкачать специальные группы мышц.

Как и многие ребята моего времени, драться я учился на улице и не особо в ней преуспел. Потом, под «сраку лет» когда ходил в тренажёрный, или как тогда стали называть, фитнес зал, наблюдал за бывшими боксёрами и каратистами, вспоминавшими свою молодость, и повторял за ними движения. Смотрел видеоролики на эту тему. Тоже тогда ничему особому не научился, но кое-что понял. Вот это «кое-что» и пытался сейчас привить этому телу.

Я часто видел, как бывшие мастера разбивали себе локтевые суставы, работая на мешке с прежней силой. После того, как они в первый день радостно «отметелят» мешок, на второй и последующие дни, бинтовали себе локти и морщились от боли. Вот и я сейчас мог бы начать «хреначить» всё подряд кулаками и чем попало, и повредил бы себе суставы и связки.

«Тупо» отжимаясь на кулаках, я сначала развивал трицепсы. Приседая и прыгая на «скакалке», тренировал ноги. Вращая перед собой обычные палки, тренировал связки рук.

Мы (пацаны девяностых), естественно, были знакомы с таким предметом, как «нунчаки». У меня самого были и я неплохо ими владел. Брюса Ли, мы можно сказать, впитали с молоком матери. Вот их я и сделал себе сразу после отплытия из Царицына. А что там их делать? Прокрутил коловоротом, который оказался в струге среди плотницких инструментов, отверстия в найденных палках, которые я укоротил до размера от сгиба локтя до середины ладони, я связал их бечёвкой длинной в одну треть палки. Вот и всё дела.

Нунчаки я носил за своим кушаком за спиной, а во время вынужденного безделья на струге, делал ими упражнения возле борта.

Отец, Фрол и другие казаки удивились «игрушке».

— Ты гляди ка, Фрол, какую себе штуку Стёпка смастрячил! И для чего она тебе? — спросил отец.

— Руки развивать, — сказал я. — Слабые они у меня, саблю держать. Да и шестопёр если взять, то махну пару раз, да и всё. А так. Тоже, какое-никакое, а оружие.

— Ну, тоже скажешь, — оружие… Что-то вроде нашего кистеня. Но лёгкие палки. Кистень бы сделал.

— Мне достаточно, — упрямо сказал я. — Надо будет, сделаю и кистень. Кистень не перехватишь, а эти, смотри как можно.

Я, мы были на берегу и готовились к ночёвке после ужина, крутнул палки несколько раз, завёл свободную за спину и перехватил её левой рукой, ударив освободившейся палкой снизу. Потом ещё раз крутнув, перекинул через правую руку со спины, перехватил и снова ударил. Получилось эффектно и Тимофей крякнул одобрительно.

— Ну, для сшибки с безоружными — пойдёт, — махнул он рукой. — Доброе дело. Привыкай, ладно.

Нунчаки, на самом деле — отличный развивающий гимнастический инструмент. От него и по голове получить было очень даже можно. Ловкость, сустывы и связки рук они развивали отлично. Да и мышцы тела работали от поясницы до плечевого пояса. В конце концов, нунчаки и кистень, это, по сути, одно и то же. Но если заехать по голове стальным шаром, то мало точно не покажется. А палками я получал, поначалу, довольно часто.

К Астрахани мы шли на вёслах семнадцать дней. Ветер дул юго-восточный, а потому паруса мы не поднимали. За семнадцать тренировочных дней я научил Стёпку довольно прилично прыгать на скакалке, отжиматься на кулаках тридцать раз, крутить колесо, кувыркаться через одну и две руки, с упором и без и с прыжком в длину. Подкачал ему пресс, немного растянул «шпагат». Научил трём боксёрским ударам. Ну, скажем так… Познакомил с тремя ударами.

Эти удары Стёпке понравились, и я показал, как их можно было отрабатывать, сидя на «банке» в струге. А что? Вполне себе упражненьице. Заодно, научил разным «каратэковским» блокам и их связкам друг с другом и с переходом от блока к удару. Это я подсмотрел у какого-то бывшего каратэковского старого мастера. А что? Плевал я через третьи сутки безделья, на недоуменные взгляды гребцов, оборачивавшихся на меня то и дело, переглядывавшихся и между собой, и посмеивавшихся в усы.

— Да, насрать, — говорил я себе улыбаясь в ответ на взгляды и улыбки.

Кроме развития тела, во время сплава от Царицына до Астрахани, я занимался ушивкой своей одежды. Вернее, той одежды, что подобрал мне отец. У меня шили обе бабушки и элементарные понятия кроя, я имел. Первым делом я понашил себе внутренних карманов в штаны, куртки, которых у меня сейчас было аж три пары.

Мелкие предметы, например деньги, обычный люд носил за щекой, а более представительные, в мошне, привязанной к поясу, которую ещё по-персидски называли гаман,или гомон. В таких же мешочках носили и обереги. Их, обычно шили и вышивали жёны и невесты.

Мне в карманах носить было, в принципе, не чего, но вдруг, появится какая монетка? Что, мне её в рот совать? Бр-р-р… Даже представить мерзко.

Видя, как я ушиваю себе одежду под «фигуру», Тимофей только крутил головой, но ничего не говорил. И то… Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не надоедало. А то я было пристал к отцу, чтобы он рассказал про свои походы и войну с турками за крепость Азов и сидение в ней. А ещё про мою мать и моих персидских родственников.

Атаман был не разговорчив и косноязычен. Командовать мог и делал это с удовольствием, а «лясы точить», не любил.

Кроме ночных тренировок, которыми я, впрочем, не злоупотреблял. Телу нужно было отдохнуть и восстановиться. Где-то я читал, что во время сна, человеческий организм продолжает работать, восстанавливая то, что за день растратил. Мозг проводит ревизию внутренних органов и наполняет их нужными для восстановления веществами и клетками.

После тренировки я пытался почувствовать эти процессы, но ничего внутри себя я не ощущал. Всё было, как обычно. Мой разум был точно таким же, как и Стёпкин. Даже как-то странно, казалось мне. Я же не обычный разум, а вторичный… Сторонний, как бы. А ничего сверхъестественного не мог. Обидно даже. Хотя, вру…

Я же тогда, когда ввел себя молитвами в «транс», нашёл центры, отвечающие за слух, зрение, осязание и обоняние, которые научился отключать. Во-о-от. Значит, ещё не всё потеряно. Надо только пробовать. Но, молиться мне не хотелось. Тогда я просто изнемогал от чужих ощущений и взмолился от безысходности, а сейчас я чувствовал себя очень даже неплохо и напрягать ум не хотел.

Глава 9

Иногда Стёпка просыпался, обычно к концу тренировок, и наблюдал за тем, что я вытворял с его телом. Преследуя корыстный интерес, я стал делать «заминку» из тех упражнений, чем начинал тренировку. И Стёпка постепенно разучил весь арсенал движений. Тогда я давал ему самому поуправлять своим телом по моей программе. Так и он вскоре втянулся в тренировочный процесс. Иногда, когда впереди появлялось препятствие, стругам приходилось устраивать стоянки и днём. Например, из-за скопления брёвен развалившейся «баржи». По Волге в Астрахань и дальше на Каспий сплавлялся лес, но не просто самоходом, или плотами, а здоровыми «дощанниками», сбитыми из этого самого «леса». Вот такой дощанник и развалился буквально у нас на глазах.

Стояли мы тогда у берега двое суток и я, усиленно занимался со Стёпкой. Категорический противник всякого чужеродного «дрыгоножества» типа каратэ, я был сторонником русского-народного стиля рукопашного боя. Который видел у кубанских и донских казаков ещё в детстве и молодости. Каратэковские стойки и удары, что руками, что ногами, я считал, базой и разминкой перед «нормальными» тренировками.

Интересно, что Стёпка некоторые «прихватки» воспринял, как родные, вспомнив казачий пляс, на раз и не два виденный им на «гульбищах». Казаки, тоже, видя, как я мучаю Стёпкино тело «выкрутасами», выходили в круг и выдавали свои «коленца». Получалось очень интересно и полезно. Русские танцы — та ещё спортивная гимнастика! Одна джигитовка чего стоит! Перекинь-ка на скаку своё тело в положение задом на перёд и обратно! А ведь казаки так сидя умудрялись отстреливаться из лука! Ногайская, как мне пояснили, техника.

Так что, мне было чем загрузить Стёпку, подчинявшегося мне безукоризненно и безропотно. Хорошо, что среди казаков не было христианского попа, а то бы он,наверное, обратился бы к нему с раскаянием в грехах и тогда меня, скорее всего, попытались бы изгнать. Хе-хе… Интересно, какими способами?

Писали, что один европейский экзерсист изгнал из одного несчастного более трёх тысяч бесов. Крепкий, видимо, ему попался «попаданец». Или тогда не были ещё знакомы с шизофренией? Хе-хе-хе… Знавал я одного такого, которому вдруг снесло крышу и он стал считать себя одновременно и Христом, прости Господи, и дьяволом, спаси и сохрани. И это к тому, что и человеком он себя считал. Помучался я тогда с ним, так как приходилось общаться по работе, а руководство проблемы не видело, до тех пор, пока он чуть не задушил мастера трубопроводного участка. Так ладно бы если бы за дело… Все бы поняли. Но просто так…

Положили гражданина в больничку. Там он тоже едва не задушил санитарку. Объяснял свои поступки тем, что бесы его, Христа, совращали и искушали[1]. Потом он вроде как вылечился и снова вернулся к нам на завод. Честно говоря, я опасался поворачиваться к нему спиной и он это чувствовал и посмеивался, утешая меня, что, дескать, всё прошло и он вполне здоров. Хе-хе… И вот я умер. Да-а-а…

А переселение душ в буддизме, которого придерживалось процентов десять казачьего воинства весьма приветствовалось. Правда, если бы Стёпка сказал, что в него что-то вселилось, его могли бы принять за воплощение Будды. А этого тоже нам со Стёпкой было совсем не нужно.

Правда Тимофей как-то подозрительно внимательно поглядывал на Стёпку, бросая, чаще всего, короткие взгляды, и поначалу расспрашивал, что со Стёпкой произошло, что он такой бойкий стал. Тот, паразит такой, не смог сделать «покерфейс» и, потупив глаза, сказал, что «ничего тятя». И этим зародил в отце ещё большие сомнения и подозрения. Знать бы какие? Однако, с тех пор Тимофей наблюдал за Стёпкиными упражнениями ещё внимательнее.

А потом, когда брёвна разобрали и струги снова поплыли вниз по реке, Тимофей вдруг пристал к Стёпке по поводу моих знаний библии. Однако тут я смело взял бразды правления на себя и бойко «открестился» от чего-то более существенного, чем отрывки притч и неполного собрания десяти заповедей. Почему неполного? Да потому, что не помнил я их все, ибо хоть и был крешён и ходил в церков, но причащался редко, ну и каялся в совершённых грехах, тоже, соответственно, редко, а потому и не знал их все десять, как «отче наш». Зато, «Отче наш», прочитал, и уже этим просто «убил» Тимофея.

— Ты откуда эту молитву знаешь? Не могла тебе твоя мать её читать. Она не была христианкой.

— А я знаю? — пожал плечами я. — Но она и читала. И фатиху[2] читала.

Тимофей нахмурился. Про «фатиху» — молитву из первой суры, я знал от мусульман, работавших на судоремонтном заводе и устраивавших намаз пять раз в день. Я даже почти что выучил её, прости Господи. Слушать одно и то же по несколько раз в день — так любой выучит. Стёпка тоже знал текст молитвы, но не то, как она называется.

Странно, что Тимофей вообще заинтересовался, кому молится Стёпка. История умалчивала, каким богам молился Тимофей, но про Степана я читал, что он ездил в паломничества на Соловки два раза: в пятьдесят втором голу и в шестьдесятпервом. Значит, к тому времени Степан Разин примет христианство. И может быть это произойдёт моими усилиями. Интересно…

— И, кстати, — подумал я, — может быть восстание Разина связано с отказом Соловецкого монастыря принять новые книги и новый богослужебный чин, переросшего в бунт?

Восстание соловецких монахов началось двадцать второго июня одна тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года, когда на Соловки высадились стрелецкие войска под командованием стряпчего Игнатия Волохова. Отряд был встречен пушечными залпами и отступил. Началась осада, которая затянулась почти 8 лет. Так, может быть, Степан Разин шёл на Соловки, помочь монахам снять осаду? Хотя… Какая там осада? Стрельцы «дежурили» только в летние месяцы, а на зиму уходили по домам.

Но Степан Разин не мог этого знать. Я зачем-то думал и думал об этом, будучи уверенным, что уж я-то, точно никуда не пойду. Но в паломничество-то зачем Разин ходил? С Дона на север? Это более двух тысяч километров. Ради чего? Не уж-то проникся христианской верой? А потом патриаршие торговые караваны грабил. Никонианские? В отместку?

Придёт время и ведь спросят: «Ты чьих будешь? Веры какой? Сколькми персами крестишься?» Когда ещё дойдёт до патриархов, что можно объединить православие со старообрядцами в «единоверие». А до того? Правда, сейчас Стёпка ещё не христианин. И Тимофей сейчас молится Солнцу, Трояну, Велесу, Перуну, и единому Богу, читая ту же фатиху. Но не Христу.

А мне, что делать? Не переходить же в ислам официально. Не помешает ли это Стёпке, когда начнутся народные волнения? А ведь они начнутся. Хотя… Судя по этническому и конфессиональному «наполнению бунта», восставшие объединялись вокруг Степана именно потому, что он давал им волю, а именно освобождение от кабалы. Ведь Степан сжигал воевод и наместников вместе с их имуществом и домами, где хранились долговые расписки.

Он, действительно, давал людям землю, волю и полностью освобождал их от подати. Полностью! За такую жизнь можно и повоевать. Оттого шли и шли к нему люди. Только надо было сжечь Москву с её записями в поместных и разбойных приказах и изничтожить бояр. Всего-то…

Кстати… Первым восстание затеял совсем и не Разин, а некто Васька Ус, которого избрали атаманом для похода в Москву. Голодно было в шестьсот шестьдесят шестом году на Дону, вот и предложил Васька идти к Москве, чтобы просить назначения на царскую военную службу. Под его командованием тогда находилось 700—800 вооруженных голодных казаков.

От Воронежа в Москву были направлены казачьи представители, коим былоуказано вернуться на Дон, сидеть и не рыпаться. После того, как они вернулись к Воронежу, войско взбунтовалось и двинулось дальше на север, собирая всех беглых солдат, крестьян и холопов. Васька целенаправленно собирал народ на бунт, обещая платить по десять рублей и выдать коня и оружие. К концу июля у Уса было коло семи тысяч воинов, которые, грабя окрестности для прокорма, дошли до Тулы. Однако Ус был хитёр и разведав, что против него собрались большие отряды дворян во главе с Юрием Барятинским, увёл казачий отряд на Дон, оставив взбаламученных им простых людей на расправу.

Потом Ус с казаками примкнёт к вернувшемуся из Персидского похода Степану Разину и тогда начнётся настоящая гражданская война. Вот я и думал, что не Разин был инициатором бунта. Он только добыл на бунт средства.

С другой стороны, с высоты столетий ситуация и с расколом и с Разинским бунтом мне казались важными, но вредными событиями, не приведшими к положительному для России результату. В окружении многих врагов России быть бы единой и мощной, а она тратила людской ресурс на междоусобицу. Ведь бунты привели лишь к тому, что Россия потеряла сотни тысяч, а может и миллионы, своих граждан. А казаки в дальнейшем просто целенаправленно истреблялись и царскими правительствами, и революционным после одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Никакой российской власти не нравилась «казачья вольница» и неподчинение.

А ведь первый царь из династии Романовых Михаил был поставлен на престол именно донскими казаками. Такая вот историческая несправедливость.

Мне, честно говоря, не нравилось быть казаком. Ведь казак, это кто? Вор, грабитель и убийца. Когда он ещё станет оседлым? У них и менталитет соответствующий, куражливый. Жили они по принципу: «украл, выпил, в тюрьму». Не дорожили они ни своей жизнью, ни богатством ими наворованным.

Читал я, как казаки после своего похода в Персию, ходили по Астрахани и сорили серебром и золотом. За Разиным и пошёл-то народ, потому что золота у него было «как у дурака махорки» и он одаривал им всех подряд. А когда про человека говорят, что у него чего-то «как у дурака махорки», имеют в виду, что он не понимает ценности этих вещей.

Не хотел я так жить. И у меня впереди было ещё аж двадцать пять лет жизни до «тех» событий. Порядочно, да? Вот только чем бы их занять? Эти двадцать пять лет? Эх! Мне бы пробраться, например, в воеводы, или какие другие управленцы, но об этом можно было только мечтать. Не записан род Разиных в «бархатных книгах», да и ни в каких книгах не записан. Не были донские казаки «реестровыми», а были на службе царёвой за хлеб, да за порох. Словно какие наёмники. На верхнем Доне даже посольство царское стояло, как в какой-то чужеземной стране.

— А лучше бы купцом заделаться, — мечтал я. — Им везде и кров, и почёт. Выкупил разрешение и торгуй себе год. Об этом надо подумать. С Тимофеем поговорить? Да мал Стёпка ещё. Фролка, вон, хотел бы в купцы податься. Может с ним «тему замутить»? Да, и он мал ещё купеческими делами заниматься.

Были, помнил Стёпка, у Тимофея братья, что жили в Воронеже. Но те братья, помнилось, какие-то беспутные и шебутные уродились. И занимались, не смотря не годы, не понятно чем. То в казаках они ходили, то в бурлаках. Это сильно било по репутации Тимофея, которого, время от времени, избирали то есаулом, то атаманом.

Однако пока мне оставалось только размышлять и мечтать о своём, дай Бог, будущем. Мечтать, тренироваться, да ум развивать, ибо нынешней меры весов и иных измерений ни я, ни Стёпка не знал. Все эти пуды, фунты, золотники, меры, кули, четверти, кадки… Чтобы торговать, надо в этом разбираться. А с другой стороны… Почему бы не сделать себе что-то вроде записной книжки, а в ней записать, сколько чего в чём. Помниться, пытался я разобраться в Русской системе мер и весов, но не преуспел. А таблица там получалась огромная.

Но ведь это же надо кого-то просить, чтобы рассказал. Чтобы он рассказал, а я записал. Так как память у меня была не компьютерная. Тут помню, тут не помню… Записывать надо однозначно. Куда записывать и чем? Вот вопрос… Значит надо сейчас озадачиться бумагой и карандашом. Хе-хе… Каким карандашом? Нет сейчас грифеля. Писать чернилами — это муторное занятие с гусиными перьями. Можно писать серебром, но его надо вставлять в какое-то приспособление. Не куском же серебра с палец толщиной выводить буквицы. Убьют, нахрен…

— О! — осенило меня. — Можно «держалку» сделать из веточки, в которой выбрать сердцевину и туда воткнуть серебряный «стерженёк». Хм! Неплохая идея!

Но, помнится, запись серебром не стирается. Она сначала имеет серо-голубой цвет, потом становится коричневой, и не стираемой. Хм! Как раз годится для таблицы мер и весов.

Кстати, можно поколдовать с цветными грифелями и мелками. Рисовать-то чем-то надо. Краски разводить? Так это целая процедура. А так… Мела я немного набрал. Найти любой цветной пигмент, растолочь мел, смешать с пигментом, развести водой, отформовать и высушить. Я уже сейчас иногда позволял себе рисовать на тареле. Очень удобный для рисования предмет.

Вспомнив про рисование, я вытащил из под палубных досок тарель и мел, для которого сшил специальный мешочек. Отец стоял у борта с очень выразительным лицом, прищуренными глазами вглядываясь вдаль, и я очень быстро набросал его полупрофиль. Тимофей, почувствовав на себе моё внимание, оглянулся.

— Всё балуешь? — спросил он беззлобно. — Что сейчас намалевал?

До этого я позволял себе рисовать лишь проплывающий мимо нас берег и деревья с кустами. Людей рисовать опасался. Слышал я про некое «табу» в изображении лиц.

— Тебя, тятя, — сказал я и развернул тарель изображением к атаману.

На эти слова обернулись Фрол и один из казаков, сидевших на вёслах.

— Матерь божья, — воскликнул Фрол, а казак присвистнул и осенил себя крестом.

— Ты, что творишь? — возмутился атаман.

— Как живой, — произнёс испуганно Фрол.

— Я и так живой! — буркнул Тимофей. — А ну, дай ка.

Я неуверенно передал «портрет» отцу. Мел — это даже не карандаш, но эскиз получился удачным.

— Надо же! — мотнул головой атаман. — Ты как додумался нарисовать батьку? Ты знаешь, что сие — есть колдовство? Сюда сейчас все шайтаны слетятся.

Меня удивило, что Тимофей Разин говорил эти слова улыбаясь.

— Просто, ты так ладно стоял. Так… Одухотворённо смотрел…

— Кхм! — кашлянул Тимофей. — Одухотворённо.

Он что-то очень тихо забормотал по-персидски. Фрол закрыл уши руками и отвернулся.

— Всё! — выдохнул с облегчением Тимофей. — Теперь не страшно.

— Что ты сделал? — спросил я.

— Теперь никто не сможет использовать «это», чтобы навредить мне, — ответил атаман.

— Очень похоже, да? — громко спросил он Фрола.

Тот, отнял ладони от ушей и кивнул, почти с ужасом глядя на меня.

— Никогда не малюй меня, — сказал он. — Я не могу колдовать, как батька.

— А я говорю тебе, учись.

— Не хочу! — твёрдо сказал и нахмурился Фрол.

— Дурак ты, — скривился Тимофей. — Никакое это не колдовство. Это то, что ведали наши пращуры.

Потом отец обратился ко мне.

— А парсуну сию ты смоешь, но только той водой, что я тебя дам. Вот встанем вечерять и смоешь. Ладно?

— Ладно, — согласился я.

* * *

[1] Эта история, в действительности имела место, и на автора произвела сильнейшее потрясение. Оттого автор вставляет её в свои произведения к месту и не к месту.

[2] Фатиха — открывающая молитва в исламе.

Глава 10

Оказалось, что если прочитать какое-то заклинание до рисования портрета, то портрет можно даже показывать всем подряд. Так делали персы. Это у них Тимофей научился колдовству. У них и у своей молодой жены, матери Стёпки.

Я не знал, но оказалось, что слово «маг» — это персидское название касты жрецов, ранее бывшим одним из племён медийцев. Они исповедовали зороастризм признававшие Заратуштру своим пророком. Сами себя они называли «авестами», о чём и сообщил мне Тимофей, сказав, что моя мать была атраванкой из «авест», проживающих на южном побережье Каспийского моря. И пояснил, что атраваны — это персидские жрецы.

А ещё оказалось, что русское ведовство и атраванская магия во многом схожи обрядами. Кто у кого что перенял, — тайна покрытая мраком, но то, что Иран прородина Ариев, я слышал. А ещё читал, что не Иран прородина Ариев, а Россия. Но сейчас мне на эти домыслы было наплевать. Главное, что я понял, это то, что портреты рисовать было можно, если прочитать заклинание, которое Тимофей мне прочитал, а я выучил.

После этого я смело рисовал портреты казаков то мелом, то угольками на побелённом днище тарели. Надо было «набивать руку». Всё-таки они были чужими, эти руки… Одновременно я раздумывал, как сохранить рисунки и придумал покрывать их рыбьим клеем. Однако тот рассыхался и трескался.

Тогда мне вспомнилось, как мой отец в девяностых годах, когда в магазинах не было никаких строительных материалов, а в доме не было денег, сам варил пропитку для досок из канифоли, пчелиного воска, скипидара и какого-то растительного масла.

Канифоль, скипидар, воск и льняное масло, как я знал, казаки везли на продажу в Персию. Осталось только как-то выцыганить это всё у Тимофея.

Его новый портрет, восстановленный мной по памяти и испорченный рыбьим клеем, расстроил Тимофея. Я посетовал, что хотел сделать как лучше, но рыбий клей не подошёл.

— Мне бы такой лак, как иконы покрывают, — намекнул я. — Но где его взять?

— Иконы? — не понял атаман. — Ты хочешь из моей парсуны икону сделать?

— Не-е-е… На иконах святых рисуют. Ты же не святой?

— Да, какой там, «святой»! — рассмеялся Тимофей.

— Ну, вот. А рисунок с парсуной можно кому-то подарить на память. Вон, казаки уходят на войну, а дети их даже и не знают батькиного лица. А так бы висела парсуна на стене, они бы помнили.

Тимофей почесал пятернёй бороду.

— Есть резон, — сказал он. — Есть лак, коим покрывают деревянную посуду, что умельцы на станках точат. Я видел в Заволжье в лесах их токарни, что от водных мельниц крутятся. Крепкий лак они варят. Только не знаю из чего.

— Знамо из чего варят, — сказал один из гребцов. — Из канифоли. Для того и делают канифоль, а мы продаём персам. Те ею меблю покрывают. Трон шаха вилел? Ты сказывал, что он деревянный, а блестел как янтарный. Вот им и покрыт трон. Лаком-то. Я сам точил посуду. Знаю. Не вру.

— Канифоль? — нахмурился Тимофей. — Везём мы канифоль. А ты сможешь сварить такой лак?

— А что ж не сварить? — скривился гребец, продолжая размеренно двигаться кожаными штанами по скамье. — И скипидар, и масло у нас тоже найдётся. Мне тоже по сердцу пришлось то, что сказал твой Стёпка. Всё одно кого-то отправим же с деньгами из Астрахани до дому, до хаты. Вот пусть и отвезут жинкам наши парсуны. Вот ведь удивятся. Подумают, что в Персии такое чудо робится. А то твой Стёпка, хе-хе, рисует угольком.

— Можно и охрой, да долго сохнуть будет, — сказал я.

— Углем и мелом ладно получается, — сказал Тимофей и приказал. — Достанешь всё, что надо и сваришь лак.

Так и сделали. Мне и делать ничего не надо было. Трифон, так звали казака, сам растолок канифоль, разбавил её скипидаром, сделал из двух котлов 'водяную баню, в ней разогрел смесь и добавил в неё воск и масло. Лак получился — что надо.

Потом я подумал, отлил приготовленный лак в заранее приготовленный деревянный горшок с плотно пригнанной крышкой, а в остатки лака высыпал имевшуюся у меня охру, добытую тоже у казаков. Добавив ещё скипидара, я варил смесь до приобретения ею характерного коричнево-оранжевого цвета.

Получив свою первую нитроэмаль, я начал рисовать портреты наскоро сооружённой беличьей кисточкой, выщипанной мной из гнилой шкурки, подаренной отцом. Портреты получились почти миниатюрными и очень понравились казакам

Я почти всех, с кем плыл в одном струге, знал в лицо и рисовал, в основном, по памяти. Молва о парсунах разлетелась по войску, словно ветер по степи. Ко мне стали приставать другие казаки, но Тимофей писать чужих забесплатно запретил. Оказалось, что с нами шли и казаки с Хопра, и с других леворучных притоков Дона.

Цену за мою работу отец заломил немалую. Целую копейку, за которую можно было купить курицу, или десяток куриных яиц. Но меньше и денег-то в обиходе не было. А я бы, честно говоря, брал больше, что и намеревался делать, освоив многоцветную технику письма. К прибытию в Астрахань мной было нарисовано почти сто портретов, деньги от которых я отдавал отцу, оставив себе только одну, честно сказав об этом Тимофею.

— Стило себе смастрячу, — сказал я. — Чтобы было чем писать. А ты мне бумаги купи, отец. Буду записывать всё интересное про наш поход.

— Про наш поход? — вскинув бровь, переспросил атаман. — И кому это надо? Зачем кому-то про наш поход знать?

— Ну, как. Ты же слышал про походы князей? Игоря, например, или Святополка. Представь, что через много сотен лет, кто-тооткроет книгу и прочитает, как Тимофей Разя, ходил с войском в Персию и воевал там крепость Дербент. Воевал и захватил богатую добычу. То слава в веках, отец. Нас не станет, а слава останется.

Атаман долго терзал свою бороду хмурясь и морщась. Наконец сказал:

— Будет тебе бумага. Как напишешь про поход, отдадим в монастырь, перепишут, разукрасят и сделают книге оклад.

— Э-э-э… Зачем переписывать? — спросил я.

— А тебя кто писать учил? Мать? Так она по-нашему писала еле-еле.

— Не беспокойся, — хмыкнул я. — Я хорошо пишу.

Тимофей снова, уже в который раз, посмотрел на меня с удивлением и только затряс головой, словно сбрасывая с глаз морок.

— Ну-ну… Писарь мне выискался. Поглядим-увидим, — тихо сказал он. — Будет тебе бумага.

Когда пришли в Астрахань и кое-что продали, многие казаки вместе с деньгами отправили своим семьям памятные медальоны со своим изоражением. А на меня казаки смотрели теперь, как на колдуна и кланялись при любой, хоть двадцатой за день, встрече. Так даже Тимофею не кланялись, а он колдун был известный по всему Дону.

Разнёсся слух, что парсуны сии заговорённые, а значит и те казаки, у кого такие медальоны имеются, тоже заговорены от вражеских пуль, стрел и мечей. Когда я узнал об этом, мне стало «нехорошо» и я, как мог, попытался, было дело, оправдаться, но Тимофей одёрнул меня, лишь поправив фразой: «На Бога надейся, а сам не плошай. Ни какой заговор не вечен, и не может уберечь от тысячи стрел».

— Но я же не колдун, — сказал я. — Зачем им надежду давать?

— Кто сказал, что ты не колдун? — удивился Тимофей. Самый что ни есть колдун. Так никто не может перенести лицо человецев на доску. Даже новгородские иконописцы, коих ругают христианские церковники, так не могут писать парсуны. Только ты. Заклинание читаешь перед письмом? Читаешь! Тебе от такого чтения дурно не становится? Не становится! Значит ты колдун.

— Не понял. Значит мне могло бы стать плохо от заклинаний?

— Могло. Фролка, тот не может. Его сразу воротить начинает. А Иван, тот ничего.

* * *

Казачьи струги были остановлены царской флотилией из, примерно, двухсот разного типа судов. Среди них имелось даже несколько галер. У нас было, я посчитал, пятьдесят четыре струга, двадцать два из которых, были морскими, то есть длинной около тридцати метров. Как судостроитель, я знал, что для плавания в море суда должны иметь длину не менее двадцати метров. Знали, вероятно, об этом и нынешние судостроители.

— У нас проездной пропуск от царицынского воеводы, — сказал атаман стрелецкому «таможеннику», перебравшемуся на борт струга.

— Давай её сюда, — сказал тот.

Тимофей передал ему документ.

— Чёрная печать… Проездная грамота. В Персию? — удивился таможенник. — В Астрахани торговать не будете?

— Не будем.

— Казаки, значит? — хмыкнул стрелец. — С Дона?

— Казаки, — подтвердил атаман. — С Дона! А что?

— За проход с каждого струга тридцать копеек. Знаешь?

— Знаю. На берег хотим сойти. Не все, конечно, — упредил Тимофей возмущённый взгляд стрельца.

— Больно много вас,- всё же буркнул тот. — Не более ста человек за раз. Ежели б вы просто купцы были, а у вас целое войско. Сколько вас?

— Сотен десять, — соврал атаман. — Больше половины стругов сразу пройдут мимо, а какие-то останутся на несколько дней. Даёшь добро, таможня?

Услышав фразу, я мысленно улыбнулся.

— Что ж не дать, ежели дадут, — стрелец потёр пальцы, сложенные щепотью.

— Мы порядки знаем. Не впервой проходим на Каспий.

Атаман мотнул головой и в руках таможенника появилось два мешка с серебром, весом килограмма по два.

— Вот это правильно, — одобрил взятку таможенник. — Выдай им проездную грамоту, Михась. И ярлык на вход в город.

Тимофей развел руками.

— Два ярлыка, — поправил себя представитель власти.

— На кого писать? — крикнули с баркаса.

— На Тимофея Разина пиши, — сказал таможенник, глянув в подорожную и возвращая её Тимофею.

Астрахань поразила меня и своей мощной городской крепостью с толщиной стен до пяти метров и самим городом, где, как оказалось, имелись посольства многих государей, что жили по Каспию и европейских государств: Дании, Швеции, Голландии, Англии и даже Польши, чьё посольство сейчас было закрыто и казалось разграбленным. И иностранцев в Астрахани было так много, что то тут, то там слышалась европейская речь. Персов я, почему-то, за иностранцев не считал, ибо воспринимал их речь, как родную. А может, потому, что их в Астрахани было едва ли не больше всех остальных народов.

Когда мы своей «командой» сошли на берег и прошли городские ворота, показав ярлык, тогда я и поразился толщине стен крепости. Хотя она и не была особо велика. На такую основу можно было бы ещё метров десять надстроить. Дома в городе были, в основном, каменными.

Торговые купеческие дома стояли в две улицы прямо за воротами крепостной стены и образовывали небольшую площадь, куда все казаки сразу и отправились. Кто-то тут же начал торговаться, кто-то, не торгуясь, покупать жёнам и детям подарки. Вернётся ли казак из похода, кто знал. Вот и пользовались возможностью, что-то продать, а что-то купить и отправить деньги с подарками семье.

У меня было своих двадцать копеек. Они лежали в нескольких внутренних карманах и гомонке, засунутом за пояс. Когда Тимофей спросил, зачем я распихиваю деньги по, как он сказал, «закромам», я сказал, что глупо хранить яйца в одной корзине. Отец, услышав расхожую в моём мире присказку, рассмеялся.

— Разумно, разумно, — сказал он. — А мы, казаки, хвалимся большой мошной.

— Так, в мошну можно и железа нарубить, — хмыкнул я. — А другую, с деньгами, спрятать за пазуху.

— Можно, — согласился Тимофей, — но удали нет. Казак — удалью жив. Удаль рубит врагов, не меч. Не будет удали, — не будет побед. А удаль начинается с куража. Вот ты знаешь, сколько у тебя денег по всем твоим «карманам», распихано?

— Конечно знаю, — кивнул я головой.

— Во-о-о-т, — сказал, подняв вверх указующий перст, и улыбнувшись во всё лицо, Тимофей. — А я не знаю. И никто из казаков не знает. Э-э-э… У кого денег много, конечно. У тех, у кого две-три деньги, тем и думать не о чем.

Тимофей хохотнул. У него было прекрасное настроение до схода на берег. А вот на берегу, вернее, на базаре, Тимофей почему-то поскучнел и нахмурился. Это заметили и сыновья. Мне было пофиг. Я больше обращал внимание на то, чем торгуют и с наслаждением вдыхал аромат пряностей и сухофруктов, то и дело касающийся ноздрей с каждым еле ощутимым дуновением ветерка.

— Сейчас нас будут брать, — сказал вдруг негромко Тимофей. — Базар оцепили стрельцы.

— Видим батька, — сказал Иван. — Свистнуть казаков?

— Погодь, пока.

Я огляделся и увидел, что, действительно, что спереди, в конце рядов, что сзади, плотными шеренгами встали стрельцы.

— Не вырваться, — сказал Тимофей. — Свисти!

Иван резко свистнул. Казаки встрепенулись и, словно голуби, слетелись к атаману, окружив его плотным кругом. Меня поразило, что никто ничего не спрашивал. Просто, подбежав, все развернулся и спинами закрыл Тимофея и меня от любой напасти. Казаков было человек сорок и все они сошли с нашего струга.

Увидев «неладное» все, кто находился на базаре отхлынули от центра базара к стенам и лавкам. Кто-то метнулся на выход, но, столкнувшись со стрельцами, вооруженными рогатинами и алебардами, тоже метнулись в стороны. Заверещали бабы.

— Сабли не вынимать, — приказал Тимофей. — Появятся лучники или ружья, прорываемся.

— Не будет ничего, — подумал я, почему-то не страшась происходящего.

Я посмотрел на атамана, Тимофей глянул на меня.

— Молодец! — сказал он. — Не испужался?

— Страха нет, один задор, — проговорил я, скривившись. — Не станут они нападать.

— Отчего уверен? — удивился Тимофей.

— Давно бы уже напали, или с ружей побили, если бы хотели. Ждут кого-то.

— И то…

Народ с площади постепенно стал истекать сквозь стрелецкий «фильтр», но вскоре стрельцы расступились и, образовав коридор, пропустили сквозь него дородного, богато одетого человека, подошедшего по этому живому коридору до нашей группы. Это было так театрально, что я непроизвольно фыркнул.

— Кино и немцы, бля, — тихонько, сквозь зубы буркнул я. — Римский патриций, нафиг.

Человек и вправду держался прямо и надменно. Одет он был, не смотря на жару, в соболью шубу, покрытую парчой и высокую меховую шапку, называемую тут «боярской» или «горлаткой».

— Кто из вас Разин Тимофей? — спросил лучше всех одетый и старше всех выглядевший стрелец.

— Ну, я, — сказал атаман, и казаки разом раздвинулись, тоже образуя нечто вроде коридора. — Кто спрашивает и зачем?

— Наместник Астрахани князь Репнин Борис Александрович пришёл посмотреть на тебя и твоих казаков.

— На меня? Посмотреть? — удивился атаман. — А что на меня смотреть? Чай не девка красная…

Казаки рассмеялись.

— Пригласил бы, сам бы пришёл. Чего сапоги богатые бить?

— Не твоего ума дело! — грубо прервал атамана стрелец. — Стой смирно и отвечай по делу, коли спрашивать станут.

— У ты какой грубый! — удивился атаман. — Аки бычий хер на морозе.

Казаки от смеха «покатились», припадая руками на колени.

— Да я тебя, — шагнул вперёд стрелецкий голова.

— Постой Никифор Ильич, — остановил того Репнин.

— Целый наместник, — удивился мысленно я. — Даже не воевода, а наместник?

— Ты почто такое войско собрал? Куда и зачем идёте?

— Собрал? — деланно «удивился» Тимофей. — Войско Донское не надо собирать. Оно всегда собрано. А идём мы воевать за Персов, ибо войн рядом нет. Азов, что мы взяли, московскому царю не надобен оказался, а поиздержались мы изрядно. Голодаем на Дону.

— Тут калмыки вот-вот соберутся напасть. Прислал меня в Астрахань царь-батюшка Михаил Фёдорович, дабы уберечься от них. А тут вы уходите помогать персам. Может останетесь? Сколько вас? Слышал, десять сотен?

— Остаться? Калмыков бить? — задумался Тимофей и к моему удивлению «выдал». — Не все из казаков у Персов останутся. Провожу их и вернусь в Царицын. С тамошним воеводой сговорились. Тоже ждёт калмыкцев.

— С Василием Андреевичем? С Горчаковым? Так не откажет он мне. Общее дело делаем. Сколько ты ему обещал?

Глава 11

— Обещался я ему поставить пятьсот сабель. И меньше не могу, коли обещал. Да и меньше — это не сила против калмыкцев. Не стану дробить я войско.

— И мне бы столько не помешало бы, — поморщился наместник. — Может, оставишь ещё столько же?

— Сказал ведь, что не волен я приказывать казакам, что им делать. Сами они выбирают. Рыба ищет, где глубже, а казак, где лучше. Дашь хорошую цену, попробую уговорить.

— Молодец атаман, — подумал я. — Знает, что полна казна у наместника, как и у царицынского воеводы.

— И за какую цену? Сколько Горчаков платит?

— То наш с ним уговор. С тобой — другая цена. Персия — лакомый кусок. Много оттуда казаки богатств привезут. Смотря сколько заплатишь, столько и останутся. Много не обещаю. Персидскому хану обещано.

Тимофей и впрямь собирался пятью сотнями раскинуть лагерь на Волге, подальше от Царицына, и одной рукой «чистить» реку от ушкуйников, а другой рукой грабить караваны. А может быть и одновременно, «отбивая» караваны от «налётчиков» своими лихими наскоками. Сам с собой решил бороться Тимофей. О том, слышал я, и сговаривались с Фролом.

— Поговорю с казаками, позову.

— Сам-то пойдёшь к хану? — спросил Репнин.

— Сказал же, что в Царицын пойду. Решил уже. Хану обещал казаков привести, вот и приведу. Сам вернусь на Волгу Горчакову помогать порядок наводить. Говорит, что воров на Волге много.

— А ты, значит не вор? — скривился наместник.

— Как можно? — «обиделся» Тимофей. — Я для царя вашего на Литву ходил католиков бить и православных выручать.

— Сам-то, о-ли крещёный? — с сомнением спросил Репнин.

— Магометанской мы веры, — сказал Тимофей. — С иноверцами Персидский хан за один стол не сядет.

— А ты с шахом за одним столом сидел? — с сомнением спросил наместник.

— Сидел и даже его дочь в жёнки взял. Вон наследник растёт.

Тимофей вытолкнул меня вперёд. Я ошалелый вышел и чуть склонил перед наместником голову.

— Это какого же шаха он внук? — нахмурился Репнин.

— Аббаса, какого ещё? Правда, умер уже тогда Аббас, когда я свою Дилрас Бану ханум из Персии вывез.

Ренин смотрел на меня, прищурив глаза, словно кот на мышь.

— Насколько я знаю, у Аббаса Великого прямых наследников не осталось. Сафи — его наследник был его внуком. А это, ты говоришь, сын его дочери Аббаса? Как так получилось, что её шеи не коснулся меч шахских палачей?

Тимофей огляделся вокруг.

— Базар — не лучшее место для разговоров на такие темы.

— Так пошли ко мне в Кремль, — предложил наместник.

* * *

— Дело в том, наместник, что у меня и бумаги есть, что женились мы с Дилрас Бану Ханум официальным браком в самом Исфахаме, что тогда был столицей Персии. А в тех бумагах прописано, чья именно она дочка.

— Исфахан и сейчас столица Персии, — задумчиво произнёс Репнин. — Значит твой сын — дядя шаху Аббасу Второму? И сколько, говоришь ему лет, твоему сыну?

— Моему сыну тринадцать лет.

— Хм. Аббасу только десять. Силён был Аббас Великий. Покажи бумаги. Ведь везёшь же их с собой в Персию?

— Не покажу наместник. Не везу. Не чего им там, тем бумагам, делать. А и были бы с собой — не показал.

— Почему? — удивился Репнин.

— Потому, что хвалиться родством с шахами в Персии — себе дороже, а здесь — нет резона.

— Зря ты так, — обиделся Репнин. — Почему это «нет резона»? Очень даже есть резон. Царь Михаил Фёдорович привечает царевичей. Да и предыдущие цари тоже привечали. Черкасовы вон, как продвинулись. А дети ногайских ханов? А тут целый персидский шахзаде. Нет-нет. Тебе обязательно надо ехать к царю.

Мы сидели за столом во дворце первого воеводы, сейчас для пущей важности названного царём наместником. Мы, это, конечно же мы с отцом и братьями. Удивительная получалась картина. Хе-хе… Вроде как я за столом самый младший, а значит и не к чёмный, а все как-то поглядывали на меня, кто искоса, а кто, как Репнин, просто пожирал меня глазами.

— Что я ему-то? Зачем? Какая ему, воеводе, выгода? — думал я, а душа моя обмирала от предвкушения и ожидания чуда, словно велосипеда на день рождения в раннем детстве. — Не уж-то и впрямь меня отправят в Москву?

— Он мой сын и будет возле меня, а не возле царского трона, ошиваться, — хмуро выдавил Тимофей и я понял, что «велосипеда не будет». — У меня на него свои резоны.

— Да и пусть! — не унимался Репнин. — Твои резоны с тобой и останутся. Покажешь царю-батюшке. Тот может и одарит чем. Может, Дон тебе отдаст в управление.

— Дон — свободная земля. Дон — казачья воля, — возмущённо сказал атаман. — Нет над ним власти.

— Да, как нет? То русские земли. Вся земля Русская. Даже Литва. Знаешь ли, что она единой была раньше. И звалась Великой Русью. Так и вскоре будет. Не слышал разве, что на верхнем Доне вскоре царь поставит войска? Да и вы сами звали царя Азов принять под его руку. А это значит и Дон весь.

— Донская земля останется вольной, — не очень уверенно буркнул Тимофей.

— А здесь сейчас разве неволя? –вопросил наместник. — Налог берут? Так нельзя без налога. Хлеб вы откуда получаете? А огневые припасы? А откуда их взять? Значит с кого-то собрать надо. Ежели оставить вас, так вы же грабить станете. Не начнёте хлеб сами растить. Вот ведь и сейчас идёте свои животы отдавать за кусок хлеба.

— Ты, наместник, ври, да не завирайся, — хмурясь, произнёс Тимофей.

— А что тут врать? Северские казаки уже под рукой московского царя, Запорожье просится, Яицкие казаки под Москвой. Одни вы останетесь? Не-е-е-т. Шалишь, брат.

Все Ордынские земли под Москвой будут, поскольку Русь — и есть Орда, а царь, се — новый хан. Даже больше хана. Император Третьего Рима.

Репнин поднял указательный палец вверх и сопроводил направление взглядом. Тимофей улыбнулся, отхлебнул из кубка Рейнского вина и сказал:

— Там видно будет, а на Стёпку у меня свой резон.

— Зря-зря, — с сожалением, но уже спокойнее сказал наместники. — Однако, не обессудь, но о сём казусе я сообщу царю немедленно.

— Так, может я соврал? — спросил Тимофей, хитро щурясь.

— Соврал, не соврал, пусть разбойные с посольскими разбираются. С самозванцами у нас не шутят. И не важно, чей самозванец. Наш ли? Чужой ли? Ежели ты соврал и он, — наместник ткнул в мою сторону кривым пальцем, — не внук шаха Аббаса, то тебя на кол посадят, или четвертуют, а сына твоего сошлют в Холмогоры. А ежели не соврал, то приголубят. Иного пути, у тебя, нежели в Москву ехать, нет, Тимофей Иванович. А побежишь, всё одно сыщем.

— Вот, шайтан меня к тебе принёс! — выругался Тимофей, сокрушаясь. — И кто меня за язык тянул⁈

Надежда снова во мне затеплилась.

— С Дона выдачи нет! — сказал Иван.

— Ой, да ты хоть молчи! — махнул на сына рукой Тимофей и опустошил кубок. — Выдачи нет… Фролка! Со Стёпкой в Москву поедешь. Хотел купцом стать, вот и поедешь, как мы из Персии придём. Перца там купим, сахару, других приправ, с ними и поплывёте. В Москве Стёпка тебе сосчитать поможет. До Казани мы вас проводим, а дальше пусть воевода охраняет.

— Стёпка поможет сосчитать? — зацепился за услышанное наместник. — Он, что, счёт знает?

— И счёт, и буквицы. По-персидски, по-татарски, по-англицки и по-немецки говорит. Да… И по-колмыкски, и по-ногайски…

Репнин раскрыл рот, а я подумал: «вот что значит с рождения жить и общаться с разноязыкими».

— Ну, — опомнился он, — языки, то ладно, но кто его счёту и буквицам научил?

— Так, мать и научила. Дюже умной была. Хоть и было ей, когда его родила, всего-то на год больше чем Стёпке.

Астраханский наместник посмотрел на меня как, словно перед ним вдруг появился слон, или какое другое экзотическое животное.

— Ну, вот, а ты говоришь…

Репнин не договорил, что он имел ввиду, но все взгляды сошлись на мне.

— Сам ох*еваю, — подумал я и пожал плечами.

И я не кривил душой сам с собой. Стёпка, действительно мог считать по-персидски до ста и складывать на персидских счётах, называемых «абак». У него они были, правда остались в котомке под камнем. Как он считал на этом приспособлении, я так и не разобрался. Я собирался сделать себе обычные русские десятеричные счёты. А так я мог и по памяти посчитать и на бумаге, в столбик. Бумагу только купить надо.

— Так, как? Самозванец твой сын, или персидский царевич? Лучше сейчас признавайся. Так и быть, возьму с тебя откупную и забуду про твоё шельмовство, ежели соврал.

— Нет, наместник, — тяжко вздохнул Тимофей и полез в кожаную сумку.

Оттуда Тимофей вынул кожаную папку, раскрыл её и развернул, сложенный гармошкой пергамент, к краю которого была прикреплена красного сургуча шахская печать.

Тимофей, как оказалось, действительно был женат на матери Стёпки официально. Их брак был зарегистрирован по магометанским традициям в столичном медресе. Но она не была дочерью шаха Аббаса, а, как и говорилось раньше — Мирзы Бади-уз-Заман Сафави. До тех пор, пока я не счистил это имя с пергамента и не написал имя её отца, как: Аббас Бахадур Хан, сын Мухаммада Худабенде. Написал точно также также, как было написано про Мирзу Бади-уз-Заман Сафави. По образу и подобию. Чем написал спросите? Такими же сажными чернилами, скреплёнными рыбьим клеем, какими было написано всё свидетельство о браке. А печать? Печать я сделал сам, скопировав с подорожной, выписанной Тимофею шахом Аббасом.

* * *

— Ладно всё получилось? — спросил меня Тимофей. — Как ты всё продумал, шельмец⁈ Надо же! Теперь нам царь точно землицы отвалит и на службу тебя пристроит. А ты нас. Смотри, не задери нос.

— Не задеру, батя, — сказал я. — Роднее тебя нет никого. А все чужие — пыль под ногами. Или грязь, если не повезёт.

— Моими словами говоришь! — закивал Тимофей. — Правильно! Не верь никому! Поверишь — обязательно обманут и предадут. Оставлю тебя тут вместе с Фролом. Присмотришь за наместником, но сильно не умничай. Не знаю, что за демоны в тебя вселились, но ты явно не в себе.

Я раскрыл рот, но он перебил.

— И не спорь. Колдун я, или не колдун? Душой я чую, что вселился кто-то в тебя. Кто — не знаю, но похоже на христианских ангелов. Раз ты их молитвы читаешь. Но это и хорошо. Принимай Христа, но не сразу. Пусть просят. Ценнее будет твоя жертва. Однако с сего дня, совершай намаз, как положено магометанам. Первую суру ты должен знать, мать учила. Нет? Слушай, как читают магометане.

— Я помню первую суру, — успокоил я Тимофея. — И умничать стану в меру. Не переживай. Надо же рыбу на крюке держать. Пока вы ездить будете.

— Грамоту я тебе оставлю. Всякое может случится в море. Грамоту и немного денег. Фрол, немного жадный и немного глупый. Мы продадим здесь часть своего товара и все вырученные деньги, я оставлю вам. Половину тебе, половину Фролу. Если мы не вернёмся к установленному сроку, закупайтесь здесь сахаром и двигайтесь на Москву. О том я и с наместником сговорился. Привезу ему пятьсот сабель. Жаль ушли струги, можно былобы и не ходить в Персию. Да вишь как оно получилось. Кто же знал, что так обернётся? Не думал, тебя оставлять здесь. Кто знал, что на наместнике твоя шутка сработает? Для Царицынского воеводы готовили. А тут, вот оно, как вышло. Этот Репнин — важная шишка, видать, раз его наместником царь назвал. И вишь, как он сразу клюнул на тебя⁈ Матёрый зубр! Как он меня прижал, самозванством! Хе-хе-хе! А то мы не знаем, что грозит лжецарям…

Я стоял и слушал, а Тимофея распирало от гордости за своего сына, уже признанного персидским «шахзаде». Признанного хоть и не в Персии, а в России, но и атаман знал, что цари русские привечают себе не равных, а близких по знатности чужеземцев. От них ему нет никакой беды, а вот персидского шаха мной теперь можно попугать. Как до того пугали самого Михаила Фёдоровича, распространяя слухи о самозваных наследниках российского престола, скрывавшихся в Польше, Османии и Литве.

Все оставшиеся в Астрахани казаки раскинули палатки на противоположном Астрахани берегу какого-то небольшого острова и сейчас с удовольствием пропивали деньги, заработанные от малой торговлишки. У кого было, что продать — продали и теперь пили, у кого не было товара, те без стыда угощались, зная, что завтра может статься наоборот.

Мы с Тимофеем, Фролом и Иваном разложились на струге, мягко раскачивающимся на течении, и тоже полуночничали при свете луны и звёзд. Я больше налегал на финики, сушёные абрикосы, запивая их настоящим китайским чаем, правда до этого съев несколько кусков жаренной на углях баранины с зеленью, обёрнутых тонким лавашом.

— Не боязно? — спросил Фрол. — Меня, как представлю наш путь в Москву, начинает трясти. Как перед драчкой на кулачках сам на сам.

— Да, ты всегда ссыклей был, — хохотнул Иван.

— Сам ты ссыкля, — насупился Фрол и отхлебнул из кувшина вина.

Мне тоже дали попробовать и мне понравилось. Разрешали пить вволю, но я решил пить кипячёную воду и чай.

— Не боязно, Фролка. Нет пока никакой беды.

— Так как так вышло, батя? Почему мы не знали, что наш Стенька — прынц персидский?

Ни Иван, ни Фрол про подделку документов не слышали, так как плавали в то время, как мы о том говорили с Тимофеем туда-сюда на берег и обратно.

— А чтобы не проболтались раньше времени, — нахмурился Тимофей. — Дури то у вас много, а разума чуть. Разошлась бы молва по Дону, и что бы с того было? И сейчас не особо трепите языками. От Стёпки сейчас много зависит, как нам дальше жить. Слышали же, какая напасть на Дон идёт от Москвы. Скоро все закабалённые будем. Предъявит нам царь иск за всё, что на Дон теперь отправляет: за хлебушек, за ружейный порох, за сукно. Небось, пишут, сколько чего отдали Дону. А потому, нам или уходить на Урал Камень на Яик, либо тут вживаться. А как тут вживаться, когда на Дону уже и не повернуться от сирых и убогих. Да и царь раздаст земли своим боярам и сгонят нас с них. Или, что того хуже, перепишут, закрепостят за землёй и в розыск подадут, коли мы с той земли стронемся.

Про то, что вскоре царь заберёт Дон и закрепостит всех своих подданных рассказал Тимофею я. После того, как Тимофей признал, что в его сына вселился «джин». К моему удивлению тут верили во все эти сказки абсолютно. И Тимофей даже пытать меня не стал что за джин, зачем он вселился. Хотя, я и не подтверждал, что я — джин. Да и сам Тимофей так и не утвердился во мнении, кто я, джин, или ангел?

Он говорил, а я не противоречил, что бы он не говорил. Единственное, что я сказал, это то, что от меня им худа не будет, а знаю я много: и прошлое, и будущее.

Вот тогда я и рассказал Тимофею, что если он пойдёт в Персию, то его в этом походе убьют. А в Москве лет через пять начнётся такой бунт из-за цен на соль, что его назовут «соляной». Значит к этому времени надо запастись солью. И вообще, надо где-то оседать и ставить своё хозяйство. Может и в Воронеже. Почему не купить в посаде дом и не учредить какой-то промысел. Например лодочный. Да, какой угодно.

Именно этот мой «спич» убедил Тимофея в том, что в его сына вселился «кто-то» чрезвычайно разумный. Особенно тогда, когда я нарисовал ему палочкой на песке проект «струга», выполненный по канонам судостроения. Казаки сами постоянно рубили и собирали струги, для чего и возили с собой полный плотницкий инструментарий. Не морские, конечно, а небольшие, десятиметровые, но рубили, раскалывая полуметровые липовые или берёзовые брёвна на доски. Они сгибали нижние венцы сырого дерева вокруг нижней «трубы», а следующие вокруг специальных распорок. Всего месяц требовалось казакам, чтобы собрать такое судно. Моя конструкция струга в корне отличалась от существующих, и Тимофей поверил мне.

Глава 12

— Так, наверное, строят большие корабли османы. Я видел такой под Азовом. Огромный парусник. Аж с тремя мачтами и парусами, словно крылья. Сможешь такой построить?

— Смогу,- кивнул я головой. — И даже лучше. Могу построить корабль, который никогда не утонет. Даже если его пробить ядрами.

Вот тогда, когда я подробнее расспросил Тимофея о своём рождении и о матери Стёпки, я и предложил Тимофею авантюру с подделкой документов и с внедрением меня в царский дворец. Рассказав Стёпкиному отцу, что скоро царь Михаил умрёт, и царём станет его малолетний сын Алексей, с которым я могу сейчас подружиться, я заинтересовал Тимофея. Воля — волей, а чем ближе к центру, тем кусок пирога жирнее, а если кусать с краёв, то от подгоревшей корочки, лишь изжога и горечь останется. Так я ему сказал. Тимофей любил образные выражения.

В детстве я хорошо рисовал и, особенно хорошо, лепил. В институте мне понравилось писать шрифты и чертить. Мне вообще очень хорошо удавалось копирование. Например, подписей преподавателей, печатей, которые я просто рисовал. У нас в группе был парень, Сергей Лойченко, которому удавались забавные рисунки. Это был его дар. Я так не мог. Мне не хватало чувства юмора и, главное, выдумки. А вот копировал я его рисунки, как лазерный сканер. Причём, и по памяти тоже. Мы даже как-то с ним поспорили и провели эксперимент, когда я просто увеличил его рисунок в пропорции три к одному. Все размеры совпадали. Я тогда сильно вырос в его глазах. Это был мой дар. Так, как я не мог делать он.

Вот и теперь, я просто перенёс имя шаха Аббаса из подорожной грамоты в свидетельство о браке. Дольше было, кхе-кхе, собирать сажу методом закапчивания глиняного горшка изнутри. А печатей персидского шаха я налепил из глины аж три штуки. И ни одна из них не отличалась от другой ни на йоту.

Мы сидели и разговаривали о том, что ждёт Русь, пока я не стал «тормозить» и отключаться, а потом совсем не уснул.

Тимофей после наших с ним разговоров, как-то вдруг тоже «поумнел». У него словно упала пелена с глаз, исчез «кураж» и появилась мысль в глазах. Он то и дело возвращался к тому, чем бы можно было заняться в Воронеже. Или в Москве. Но он, всё же, больше склонялся к Воронежскому проживанию. Да и мне, честно говоря, нравился Воронеж больше. Там, я знал, рос вековой дубовый лес, порубленный Петром Первым на корабли, которые потом сожгли после неудачной Крымской войны.

И вот я, развернув перед Тимофеем план возможного «старт апа», словно разбудил в нём «бизнесмена-предпринимателя». Я рассказал ему, что можно прямо в лесу, не на берегу реки, поставить мастерские-верфи, где и пилить-строгать доски и другие элементы корабельных корпусов. Речка, конечно,нужна, для установки мельничных колёс, для задания движения пилильно-строгально-сверлильным машинам.

Мне было известно, что мельничные пилорамы появятся в России только в конце этого века, а потому, у меня был шанс стать первым.

— Так ты и такие махины сможешь сделать? — спросил тогда Тимофей.

— Смогу. И не только. Мы с тобой, тятя, такие махины поставим, что они сами станут половину работы делать. Только деньги нужны и разрешение на промысел: лесной билет, там, то, сё… И деньги нужны немалые. Поначалу мы не станем продавать свои корабли. Соберём несколько штук на Волге и станем возить товар в Персию и из Персии. Не морщись. Фролка будет возить. Ему нравится, пусть занимается. Наймём ему в помощь нескольких склонных к купечеству ухарей-жихарей. Корабли будут знатные. Быстроходные, многопушечные. И по морю ходить смогут ладно, и по реке-Волге.

— А как же «зипуны» персидские? — спросил Тимофей. — Казаки туда ходили, ходят и ходить будут. Побить басурманина не грех. И теперь послужат шаху, а возвращаться станут, обязательно пограбят города шахские.

— С шахом надо дружить и торговать. Шах — друг царя, потому, что враг османам и давний торговый партнёр России. А потому, поздно или рано, но царь обидится на тех, кто разоряет персов и даст им по рогам, изничтожив казачью вольницу.

— Верно говоришь, — сказал тогда, и надолго задумался, атаман.

* * *

Со мной атаман оставил сотню казаком. Как-то вдруг из прислуги братьям и отцу я стал тем, кому прислуживают. Причём, прислуживают добровольно и даже с радостью. К тому же Тимофей когда уезжал, купил мне перса. Ну, как купил? Можно сказать, что нанял, но перс искренне продавался за то, чтобы его кормили. За это он обещал работать.

Как оказалось, в Астрахани было много персидских «гастарбайтеров», работавших на персидских купцов. Их называли «амбалы». Забавно, да? Я тоже рассмеялся, когда перс себя так и назвал. Просто, он не был атлетического телосложения. Я бы сказал, что он был щупл. Это и оказалась причиной его скатывания по социальной лестнице. «Амбал» просто надорвался, таская тюки по десять — двенадцать пудов.

Его, как он рассказал, обманом заманили в Астрахань, пообещав работу и выдав приличный аванс. Но для него работа оказалось совершенно не подъёмной. Другие справлялись, а он, надорвался слёг, долго болел, а когда выздоровел, то оказался много должен. Теперь у него не было ни крова, ни постоянной работы и жил «амбал», в основном, подаянием.

Он сначала протянул к нам свою большую ладонь, а потом обратился ко мне по-русски:

— Купи меня, маленький князь.

Такому обращению я перестал удивляться, так как стал одеваться очень дорого. Тимофей купил мне хорошую одежду и небольшую, по моей руке, кривую саблю, которой я, откровенно говоря, пользоваться не умел от слова «совсем».

— Зачем ты мне? — спросил я его.

— Тебе не нужен раб? — удивился «амбал».

— А ты хороший раб? — спросил я его. — Что ты умеешь?

— Я умею готовить пилав в большом казане и так пожарить ягнёнка, чтобы он не подгорел и не стал горьким.

— Пилав? Ягнёнок? Это хорошо. Но ты, наверное, магометанин? Шиит?

— Шиит, да.

— Я тоже. А свободный магометанин, не может стать рабом. Даже по своему желанию.

— Такты перс? — спросил «амбал». Глаза его потускнели, а ещё мгновение назад светились надеждой.

— Нет, я перс наполовину. Моя мать была персиянкой.

В глазах перса снова вспыхнула надежда.

— Так ты тот князь, что рождён от дочери шаха Аббаса Великого?

— Ничего себе, — подумал я. — Как быстро распространяются слухи если их активно распространять. И трёх дней не прошло, а обо мне знает последний нищий Астрахани.

— Возьми меня слугой. Я буду тебе верным слугой. Ты не смотри, что я такой слабый. Это от голода. Я долго болел. У тебя добрые глаза, а доброму человеку нужен хороший охранник.

— Ты хороший охранник? — спросил я по-персидски.

Он расширил в удивлении глаза и сказал:

— Я стану очень хорошим охранником, если я немного поем и если ты купишь мне такую же саблю, как у тебя.

Я кинул ему две копейки и сказал:

— Поешь, только не объедайся, а то умрёшь, купи себе одежду и помойся в бане. После этого приходи на пристань и попроси отвезти тебя на остров. Назовёшь моё имя — Степан Разин.

Нищий схватил две овальных серебряных чешуйки и мгновенно исчез.

— Не придёт, — усмехнувшись, сказал Тимофей. — Я таких, что продают себя по многу раз, навидался в Персии. А магометан в рабы брать можно. Я бы его взял, а тебе продал. Он бы уже был рабом, когда ты покупал бы, понимаешь? Так они в Персии и делают. Персы мастаки обходить свои законы.

— Да и Бог с ним! — махнул я рукой. — А он прав. Мне нужны слуги. Лучше, пару женщин.

— Я приведу тебе из Персии.

— Украдёшь, что ли? — усмехнулся я.

— Зачем воровать? Куплю. Тебе нужны слуги персиянки. Я знаю кого взять. Из того гарема, что остался от шаха Сафи и в котором ты прожил два года,наверняка остались рабыни-наложницы, которые тебя помнят. Их сейчас, наверное, выставили на продажу. Стоят они дорого, а после Сафи они никому не нужны. «Висят на шее» нового шаха Аббаса. Он мне точно их продаст.

— Не думаешь, что Новый Аббас тебя в полон возьмёт? Слухи обо мне уже, видишь, расползлись. Персидский посол уже, наверное, отправил гонцов с известием.

— Точно отправил. Вчера ушла почтовая галера. Так на то и рассчитано. Не боись. Я же сказывал, что убил шах Сафи дочь Аббаса с таким же именем. Не важно, что она была старше твоей матери на десять лет и была уже замужем. К тому времени её муж уже был убит и она могла выйти замуж вторично. Тут к нашим бумагам не подкопаешься. А пригласит он меня к себе обязательно.

— Одиннадцать лет ему, ты говорил. Что он может решать?

— Визирем у Второго Аббаса Мирза Мухамад по прозвищу «блондин». Он служил ещё Первому Аббасу, будучи губернатором. Прожжённая сволочь. Евнух. Но меня помнит. Мы с ним в тот мой приход в Исфахан встречались. При пьянице Сафи правил он. И сейчас, продолжает править вместе с матерью шаха Анной Ханум. Порасспрашивал я персидских купчиков… Но Новый Аббас — мальчишка с гонором, говорят, и хочет сам править.

— Скорее, хотят править те, кто взрастили Аббаса, — возразил я. — Его рабы.

— Может и так, — склонив в почтении голову Тимофей. — Мудр ты, эфенди[1].

Я вздохнул. Тимофей, после осознания, что в Стёпку вселилась чья-то мудрая душа, буквально преклонялся перед своим сыном. Он, похоже, был истинным буддистом и искренне верил в перерождения. А кто мог вселиться в Стёпку, что тот стал таким мудрым? Только Будда. Вот и страдал я теперь комплексом неполноценности. Ну, хоть эфенди меня называет, а не «бодхисатвой». Увлекался я в своё время буддизмом… Ага… И даже пять мантр выучил. Нама Будда я, нама дхарма я, нама сангха я… Хе-хе…

— Тогда убьют его скоро, — высказал предположение я, основываясь на том, что за такое долгое время, что этот мирза Махамад находится на вершине власти, у Великого Визиря скопилось много врагов. А если к тебе, к тому же, не благоволит шах, то жить тебе осталось совсем-совсем немного.

— Когда шах станет относительно дееспособным, а это годам к четырнадцати, тогда его и убьют.

Как «святой дух» я должен был пророчествовать, что мне и приходилось делать время от времени.

— Персиянки, так персиянки. Думаю, Новому Аббасу в его возрасте, гарем его отца не нужен, да и ненавидит он их всех, наверное. Это же — клубок змей. А еду нам этот «амбал» готовить будет.

— Не придёт он, — повторил Тимофей.

Но Селим, так звали «амбала», пришёл. Вернее, приплыл на лодке с моими казаками, дежурившими на астраханском берегу. Он назвал пароль: «Исфан Арасин». Когда мне сказали, как меня назвал перс, мне понравилось. Получалось похожим на: «Храбрый Победитель».

— Арасин, так Арасин, — сам себе сказал я, а казакам приказал. — Давайте его сюда.

Селим предстал передо мной чистым, пьяным и выбритым. Одежду он не поменял, но выстирал.

— Маш перс, — гоготали казаки. — Пьяница. Ему намаз справлять, а он лыка не вяжет.

Селим действительно едва стоял на ногах. И я понимал, что он и выпил-то, наверное немного. Да сколько надо-то измождённому голодом организму?

— Пусть тут на берегу и ляжет. Постелите ему кусок шкуры. Тут на ветерке комары его не заедят. А вы бдите его сторожко. Чтобы не натворил чего.

— Исполним, Исфандир Арасин, — посмеялись сторожа. Им тоже понравилось моё прозвище. Многие знали персидский[2] язык и были знакомы с персидским эпосом: сказками, легендами, э-э-э, тостами…

— А что, может и впрямь, отсюда и пошло прозвище Разина? От слова Арасин — Победитель? — подумал я. — И легенда о его неуязвимости? Может предки у моего Стёпки, и впрямь были необычные? Тут и мать персиянка. И не простая, а дочь, хоть и не шаха, так принца. А может и раньше. Ведь — воин батька его. Настоящий воин. Это я его сейчас с панталыку сбил. А в том мире он о-го-го. Не зря ведь его казаки есаулом выбрали? Много он битв выиграл! А дед его? Не знает про отца своего ничего Тимофей. Дядья в Воронеже не дают матери помереть с голоду. Оттого и сбежал на Дон Тимоха.

* * *

На следующий день, на отходную Селим приготовил плов. На всех. Для этого с того берега привезли четыре огромных казана, в каждом из которых могли спрятаться трое таких, как Стёпка. Привезли четыре мешка риса, десять живых баранов и кучу приправ.

Пока ездили за припасами, казаки по команде Селима выкопали четыре ямы и установили в них камни, в ямах разложили хворост. Привезли чистой воды, что брали в протоке, где били родники.

Казаны поставили на камни, развели огонь, завалили казаны хворостом, вытопили в казанах жир, добавили мяса, лук, и специи, залили водой и, к моему удивлению, вода довольно быстро вскипела. Потом в казаны высыпали, помешивая, чтобы не скомковался, по мешку риса. Часа через три после начала готовки, плов созрел. Казаны накрыли крышками и перевернули, вставив ухваты в специальные скобы, и убрали. Плов рассыпался по огромной тарелке. Мясо лежало сверху, сверху стекал и жир, оставляя на горе риса ярко жёлтые «лавовые» реки. Накладывали снедь большими поварёшками на длинных ручках.

Селиму помогали. Сам бы он, безусловно, не справился. Но он в процессе участвовал активно, раздавая тихие, и, вероятно, грамотные распоряжения. Почему грамотные? Да потому, что они мгновенно исполнялись.

Плов был хорош и его было много. Люблю, плова много. Плов можно есть бесконечно долго, а потому, ели мы его то сидя, то лёжа. На следующий день Тимофей с казаками и Иваном ушли в Персию. Мы с Фролом, Селимом и сотней казаков остались. Другая сотня отправились на Дон с подарками. А на второй день после их отъезда, Селим, после утреннего намаза спросил меня, не нужна ли мне настоящая рабыня.

— Она персиянка?

— Персиянка. Но она, — сказал Селим, — хоть и персиянка, и из хорошего дома, но отец её восстал против Аббаса и стал кафиром, а его дети рабами и рабынями.

Как это произошло меня не интересовало, а Селим не стал углубляться, ведь его не спрашивали. Ии этого хватило, чтобы я задумался.

— У кого она тут рабыня? И как возможно её выкупить? Если она хорошая рабыня, то её не продадут, а плохая, так зачем она мне.

— Она хорошая. Она моя жена. Из-за неё я и нанялся «амбалом» в Астрахань. Её хозяин — купец. Он продаст её мне. Я, как свободный мусульманин могу выкупить жену рабыню. Для этого я и поехал сюда, но меня обманули. Я, как муж, могу выкупить её за ту цену, за которую её купил хозяин, а стоила она не дорого. Я знаю, потому, что мы с Эсфирь любили друг друга и хотели пожениться, но не успели.

— Значит, и ты тоже из «хорошего дома»?

— Мне не хочется говорить о себе.

Я посмотрел на него с кривой усмешкой и сощурив глаза.

— Хочется, не хочется, но когда-нибудь всё равно придётся. И, скорее всего, довольно скоро. По крайней мере ещё до того момента, когда мы с тобой подпишем контракт о твоей службе. Да и просто так давать тебе деньги, чтобы ты выкупил свою жену, я не стану. Без купчей на эту женщину. А для купчей нужно знать, кто ты.

— Конечно, Исфан Арасин. Я тоже был бунтовщиком. Мы пытались убить шаха Сафи, но черкес-охранник остановил раба, которого мы подкупили. Они пытали его, и он рассказал про всех, кроме меня. Мой отец воспитал его и мы с детства с ним дружили. Он смог сохранить в тайне моё имя. Как-то так, Исфан Арасин.

— Так как же тебя зовут? — спросил я.

— Селим — прозвище. Я — Байрам ибн Верди султан и правитель Дербента при шахе Сафи. После его смерти мне пришлось уехать из Персии. К тому времени я узнал, куда увезли Эсфирь, изменил имя и нанялся в «амбалы».

— Охренеть, — только и смог вымолвить я.

* * *

[1] Эфенди — господин.

[2] Исфандиар — «созданный благочестием» — персонаж иранского эпоса и «Шахнаме». Доблестный воин, погибший от руки Рустама. Его эпитет «бронзовотелый» связывают с общеиндоевропейским мифом о неуязвимом герое; в разных версиях неуязвимость Исфандиара связана с заклятием Зардошта или проглоченным им зёрнышком граната.

Глава 13

— Зачем же ты мне полностью открылся?

— Теперь мне не зазорно служить. Ты — шахзаде. Я могу тебе служить под своим именем.

— Но я тебя брал служить не к шахзаде, а к казаку Степану Разину. Это разная цена.

— Это не важно, — усмехнулся Байрам. — Имена — пустынный мираж, обман. Главное — суть человеческая. В тебе видна сила. Твой отец уехал в Персию. Будет говорить с шахом Аббасом о твоей судьбе. Не возвращайся в Персию. Оставайся здесь, но берегись шахских ассасинов.

— Ассасинов⁈ Разве они ещё существуют⁈

— Ты слышал про них? Значит ты настоящий шахзаде. Это не персидское слово, а сирийское. И… Да, они существуют, хотя все их замки разрушены монголами. Они не так активны, но они существуют. И они приближенны ко дворцу шаха и продолжают убивать по его приказанию. У них есть свой имам.

— Я знаю, — сказал я, покопавшись в голове Стёпки. — Нур ад-Дин Али… Мы ездили к нему с отцом в Анджудан. Это где-то в горах по дороге в столицу.

— Значит, ты точно шахзаде, — проговорил и склонил голову Байрам.

Персу было что-то около сорока лет. Кроме того, что он был худ, он был ещё лыс и носаст. А потому видок у него был ещё тот. Только детишек пугать Кощеем. Мне он не внушал, честно говоря, доверие.

— Ты так и не сказал, сколько будет стоить твоя жена?

— Сто серебряных монет. Не больше. А тут такие рабыни, как моя Эсфирь, стоят почти триста.

— Ну… Я не себе её покупаю… Я хотел положить тебе недельный оклад в две копейки. Кроме содержания, конечно. Куда входит снаряжение, оружие, конь и всё, что будет нужно для службы. Сто монет тебе придётся отрабатывать пятьдесят недель, а это…

Я мысленно разделил количество дней в году на семь и получил пятьдесят две недели.

— Почти год. То есть, тебе, чтобы вернуть мне долг, придётся служить мне, получая только еду, почти целый год. Её труд я не считаю, так как она — моя рабыня и я получаю от неё то, что хочу. Тебя это устраивает? Можешь не служить мне, если сможешь найти более оплачиваемую работу.

— Тут нет никакой работы, — хмуро сказал Байрам. — И я хочу служить тебе, шахзаде.

Я пожал плечами.

— Чем ты сможешь быть мне полезным, кроме приготовления плова и жареной баранины?

— Я могу давать тебе уроки боя на наших мечах. Не думаю, что ты уверенно владеешь таким мечом.

— Почему ты так думаешь? — улыбнулся я.

— Ты ещё юн, шахзаде, и не можешь быть мастером шамшира[1].

— Логично, — усмехнулся я.

— Ты удивительно говоришь, — шахзаде.

— Знаешь, ты не называй меня шахзаде, — сказал я, проигнорировав последнюю фразу. — Я не хочу быть наследником. И я не наследник.

— А как тебя называть, эфенди?

— А вот так и называй: «эфенди».

— Хорошо, эфенди.

— Я подготовлю соглашение. У тебя нет, случайно, формы, по которой можно его составить?

— Если ты дашь мне пергамент и чернила, я его быстро напишу, только мне нужно знать твоё полное имя.

— Я дам тебе не пергамент, а бумагу, чернила, перья, доску для письма и песок. А ты напишешь соглашение о найме тебя моим, э-э-э, начальником личной охраны, сроком на один год. Дальше будет видно. И да… Ещё… Я собираюсь отправляться в Москву. Поедешь ли? Там очень холодно бывает. Знаешь, что такое Москва?

— Москва, это тот город, где сидит русский шах. Вы его называете — царь. Ты поедешь к царю, эфенди?

— Возможно. Я поеду в Москву с товаром. Отец вернётся и я поеду.

— Один? Ты ещё юн.

— С братом. Его зовут Фрол.

— Вы не похожи.

— Он не сын моей матери, но сын моего отца.

— Так бывает часто. Он может торговать?

— Я могу торговать.

— Ты? — удивился Байрам. — Ты уже торговал?

Я покрутил головой.

— Значит, тебе просто кажется, что ты умеешь торговать.

— Я умею быстро считать вот тут, — я постучал пальцем по лбу.

— Да? — удивился перс. — Хм! Это, конечно, очень хорошо, но этого мало. Торговать буду я. Ты будешь считать, а я стану торговать. Ты считаешь, говоришь мне, я торгуюсь. И мы пойдём с тобой на здешний базар и ты покажешь мне, как ты считаешь. Нам же нужны продукты? Да… Тебе нужен шатёр. У нас есть деньги на хороший шатёр?

— Думаю, — я улыбнулся, — у нас будут деньги на хороший шатёр. Вот посмотри и скажи. Мы сможем это продать?

Я выложил перед персом стандартную карточную колоду, где, вместе с мастью и цифрами, были нарисованы полностью обнажённые прелестницы. В молодости мы увлекались преферансом и я, как-то, ради шутки, нарисовал свою колоду с лицами и фигурами однокурсниц. Что потом было⁈ Кто-то перефотографировал и колода пошла гулять по институту. Меня чуть было не выгнали. Но времена были: во-первых, — коммерческие, а во-вторых, — бесстыдные. Некоторые девушки даже обиделись, что я их «проигнорировал». Пришлось рисовать ещё пару колод.

— Это что⁈ — восхитился перс. — Карты⁉ Как для нашей игры «Пасур»! Ах какие! А как девки стоят⁈ Где взял⁈ Что за умелец, написал⁈

— Умелец перед тобой, Байрам.

У перса распахнулись глаза.

— Ты кудесник, Исфан Арасин. Где тебя учили?

— Немного мать, немного в шахском гареме. Я провёл там два года.

— В гареме у Сефи?

— Да! Три года назад. Тогда мне было ещё можно там находиться.

— В каком именно гареме?

— Э-э-э… Не понял. Что значит: «В каком гареме?». Их разве несколько?

— Конечно! Гаремов у шаха три. Первый — семейный гарем, там живут его жёны и наложницы. Второй — женский, там живут наложницы-девственницы, не ставшие фаворитками. Третий — мужской, где живут дети мужского пола — шахзаде, их слуги и соратники. Пока шахзаде находился в семейном гареме или в мужском,он не должен был показывать, что он уже взрослый. Иначе, он должен был покинуть гарем, дворец, и начать взрослую жизнь, например — отправиться в какой-нибудь остан[2] и завести там свою семью. Ты, мог жить только в мужском гареме.

— Но там совсем рядом жили и жёны шаха. Они постоянно приходили к нам, а мы бегали к ним.

— Им можно было приходить. Другим ход в гаремы запрещён. Твой отец, видимо, имел значительный вес во дворце, если пристроил тебя в мужской гарем. Там воспитывали и учили многих чиновников. Я сам рос в мужском гареме шаха Аббаса Великого до тринадцати лет. Знаю, там хорошо учили. Но так рисовать? У тебя великий дар, эфенди. Ты хочешь знать за сколько можно продать эти карты?

Байрам снова пролистал их. Карты были примерно на треть больше «наших обычных». Сложно было «мельчить» палочками из бамбука, который, оказывается, использовался при транспортировке товаров из Индии и Китая. Из бамбука, естественно, делали корзины, которых я и купил десяток на одну копейку. Удобный материал для изготовления многого.

Картинки я нарисовал из-за отсутствия другой краски — охрой, сделав «сажный» контур. Внутренние линии картинок тоже были нарисованы сажей. Фон я сделал «сажным». То есть, карты имели чёрный цвет, цифры, масти и картинки — охряные. Всё это было покрыто лаком и блистело. Дорого смотрелись карты.

— Думаю, за сотню серебра карты продать можно. Постой, а это кто? — вдруг спросил перс. — Это же моя Эсфирь. Как она оказалась на картах?

— Это Эсфирь? Красивая, — отметил я. — Она повстречалась нам в первый день на базаре. В тот же день я нарисовал карты. Это для меня не трудно и мне удалось справиться за день. Они дольше сохли, лёжа на струге.

— У нас рисуют карты, и тоже с фигурами: лев, шах, визирь, но у тебя получились настоящие, как говорят латиняне, парсуны. Ты точно рисовал Эсфирь?

— Точно, — кивнул я головой. — С нею была такая толстая персиянка с усами под носом и визгливым голосом.

— Это евнух Али, — усмехнулся перс и нахмурился. — Вернее, — скопец[3]. Яйца ему отрезали давно, а хер совсем недавно, чтобы он не тыкал, куда не следует. Ублажал, видите ли, жён посла Исмаил-бека.

— Тут есть посол Персии? Разве он не в Москве.

— В Москве — Великое посольство. Там с Великим послом ещё двалцать послов и двести слуг. В Астрахани живёт один посол со своим двором и слугами. У него и служит моя Эсфирь.

— Понятно.

— Так ты, эфенди, можешь писать парсуны? И ты можешь написать мою парсуну?

— Могу, но тебе она зачем? Да и дорого это. Я не пишу парсуны даром.

— Это величайший дар. И мне моя парсуна не нужна. Но если сказать об этом послу…

— Нет! Посла я писать не буду. И вообще… Одно дело, писать картинки, а другое дело чьи-то парсуны.

— Но за парсуну можно взять очень много денег.

— Деньги — не главное. Можно их брать за картинки. И не нужно кому-то знать, кто эти картинки рисует. Карты запрещены в России. Пойдёшь к послу разговаривать о своей Эсфирь, покажешь картинки. И не говори, кто их рисовал. Скажешь у меня увидел и выпросил для выкупа. Скажешь, но только после того, как он согласиться получить за неё сто монет серебра.

— Разумно, — кивнул, соглашаясь, Байрам. Глаза его лихорадочно блестели. — Позволь, эфенди, я прямо сейчас побегу к послу?

— Не позволю. Сначала составим соглашение о твоей службе, и купчую на Эсфирь. Потом приоденем тебя и купим меч. Ты должен соответствовать своему имени и своему статусу.

— Как удивительно ты говоришь, эфенди, — склонив голову, произнёс перс. — Так разумно и складно не говорят даже наши визири. Те наговорят столько, что и не поймёшь о чём речь. Тебя понятно, когда ты начинаешь говорить и даже когда заканчиваешь.

— Я сын воина, — коротко пояснил я.

— И в этой короткой фразе вся суть того, что ты сказал.

— Давай опустим словоблудие, — прервал его дифирамбы я. — Приступай к писанине. Вот тебе принадлежности для письма.

Выдав персу всё необходимое и посмотрев, как он управляется с пером, я показал ему свидетельство о браке Тимофея с персидской принцессой. Перс аккуратно взял пергамент и буквально обнюхал его, не забыв посмотреть на просвет. Зная, что и на просвет следов подделки не увидеть, я поглядывал на Байрама спокойно. Особое внимание он уделил оттиску малой шахской печати, которые выдавались во все медресе, заключающие брак.

— Всё настоящее, — с некоторым расстройством произнёс перс. — А твоём рождении есть документ?

— Есть, — сказал я и подал ему своё свидетельство о рождении, выписанное в столице и скреплённое большой шахской печатью, ибо оно, якобы, выписывалось дворцовым имамом. Вот для него я и делал большую шахскую печать.

— Удивительно. Впервые вижу шахскую печать на свидетельстве о рождении. Значит Сефи признал тебя шахзаде?

Это ничего не значит, кроме того, что у меня не было документа о рождении, когда мы приехали В Персию, и его выписали во дворце. Изучив, предварительно, этот документ.

Я показал пальцем на свидетельство о браке.

— Нет, эфенди! — покрутил головой перс. — Это и значит, что шах Сефи признал в тебе шахзаде. Если сейчас что-нибудь случится с шахом Аббасом, первый наследник — это ты.

— Вот это не говори ни кому, — со значением в голосе и во взгляде сказал я. — Не надо никому от этом знать.

— Думаю, кому надо, всё равно узнают. Даже если кто-то смыл записи из дворцовых книг.

— Всё-всё. Работаем! — одёрнул я его строгим тоном, и перс склонился над низким импровизированным столом, сделанным мной из широкой струганной полированной доски и двух чурок.

Перс писал, сидя на коленях. Да и я тоже так писать уже приноровился. Основательно так сидеть. Знаки сами в такой позе ложились в персидскую вязь.

Из бамбука получались отличные перья разной ширины. Бамбук хорошо впитывает чернила, и позволяет делать не одну, а несколько насечек-прорезей для удержания чернил. В зависимости от ширины пера, конечно. Правда такое перо не особенно долговечно, но зато изготовляется буквально моментально при наличии остро отточенного ножа…

Мысли о стальном писчем пере в голове мелькнули и пропали.

— Вот ещё, заморачиваться, — подумал я тогда. — Какая разница, что в чернильницу пихать? Лишь бы оно писало. А вот попробовать из бамбука сделать «авторучку» можно.

Пока же перс, рассмотрев бамбуковое «перо», попробовав его и удовлетворённо хмыкнув, приступил к созданию требуемых документов. Его удивило, что я потребовал его смочить чернилами крайние «подушечки» четырёх пальцев и приложить их к нашему с ним соглашению. Сам я тоже оставил свой отпечаток большого пальца правой руки и витиеватую подпись арабской вязью, чем-то напоминавшую шахскую «тугру»[4], но над первой строчкой соглашения. Увидев это, перс даже «хрюкнул» от удовольствия. Настоящую тугру мне придумывать было недосуг. И опыта такого у меня не было, и тугра могла дать посыл персам, что я претендую на трон. А он мне нафиг был не нужен.

Подписав документы и приложив к ним руки, мы с формальностями покончили. Я выдал своему новому начальнику охраны сто монет и отпустил на базар отовариваться. Самая дешёвая сабля, похожая на персидскую, стоила двадцать монет, приличная одежда — примерно столько же. На остальные деньги я сказал Байраму купить небольшой шатёр, для него и его жены-моей рабыни. Вот так я, сам того не желая, стал рабовладельцем.

Мы прожили в Астрахани, до возвращения Тимофея, почти два месяца. На острове нам жилось привольно, сытно и весело. Меня усиленно готовили по «курсу молодого бойца-пластуна». Сабельному и рукопашному бою меня учил Байрам, джигитовке и владению саблей на скаку — Фрол и другой казак тоже, как и я — Степан. Из лука стрелял я сам.

Пищаль для меня была слишком тяжёлая. Да и не хотел я из неё пулять. Дыма много, а толку мало… Это в детстве я восторгался от грохота самострелов, а познав стрельбу из автомата, к пищали не имел расположения. Зато лук мне нравился всё больше и больше. Я сделал себе кольцо на большой палец, чтобы не тянуть тетиву указательным и безымянным, и пулял из лука со скоростью три стрелы в секунду. И попадал в ростовую мишень всё лучше и лучше.

Мой «бокс», растяжки, «ногомашества» уже никого не удивляли. Я не устоял перед освоением ударной техники ног, так как казаки ею владели очень неплохо. Особенно в купе с сабельным боем с несколькими противниками. Правда, казачьи удары были «корявые» и не очень сильные, но при скоростном исполнении другие и не требовались.

Вспомнив каратэковскую технику, знакомую мне по художественным и обучающим фильмам, я добавил несколько элементов в казачью технику и добился неплохих результатов, удививших учителей. Удары стали получаться чувствительнее для моих противников, когда я добавил довороты бёдер и импульсный выхлест.

С боксом тоже неплохо получалось. Видимо, насмотрелся и «надумался» про него я достаточно, чтобы количество переросло в качество. Ловкое, жилистое и подвижное, как ртуть тело с концентрированными в конечной точке ударами, выдавало неплохие результаты и в бое на кулачках. Казаки стали мне проигрывать в попаданию по корпусу к концу второго месяца, примерно к августу. Сила ударов руками тоже уже была приличной, но я не усердствовал, продолжая уделять большое внимание правильной постановке кулака, укреплению ударных поверхностей, связок и сухожилий. Я продолжал увеличивать количество отжиманий на кулаках и пальцах.

Продав ещё одну колоду карт, я купил разный пигмент для красок. Синий и красный были очень дорогими, даже дороже золотистого, который делали не из настоящего золота, а из «мышиного». Что это такое, я не знал, но слышал и раньше, что существует такой минерал, который принимается золотоискателями-дилетантами за золото. Он хорошо перемалывался в пыль.

После этого мои карты стали красочнее, и они стали продаваться за пятьсот серебряных монет, то есть — за пятьдесят персидских золотых аббаси. Но я придумал рисовать не карты с голыми девушками, что меня утомляло морально и физически, а виды на реку Волгу с кораблями и лодками. Хотел присовокупить к пейзажу фортификационные сооружения Астрахани, но подумал, что это может не понравиться наместнику или даже царю.

Зато речные волны и закат, постоянно разных оттенков, мне удавались великолепно. Причём, я рисовал акварелью, и картинки из под моих кистей вылетали, как пирожки из пирожкового автомата. Картинки-пейзажи тоже стоили немалые деньги, и к возвращению Тимофея у меня скопилось почти тысяча золотых аббаси и около тысячи монет серебра.

* * *

[1] Шамшир — основной тип персидского меча. Это изогнутый меч с тонким лезвием, которое почти не заостряется до самого кончика. Изначально персидские мечи были прямыми и обоюдоострыми. Изогнутые сабельные клинки центральноазиатского происхождения начали появляться в Персии в IX веке. Клинки шамширов узкие, но достаточно толстые. Эфес простой и лёгкий с простым перекрёстием и навершием, изогнутым в сторону лезвия. Металлические детали эфеса иногда декорировались резьбой, инкрустацией или эмалью, но гораздо чаще встречаются простые эфесы без украшений. Шамшир носили лезвием вниз, подвешивая к левой стороне пояса на двух ремнях

[2] Остан — административная единица в Персии.

[3] Скопец — оскоплённый, т.е. с удалённым половым членом.

[4] Тугра — каллиграфическая подпись султана или шаха.

Глава 14

Когда Тимофей увидел сундук, заполненный золотыми и серебряными монетами, он едва не сел там, где стоял. А когда узнал, как мы заработали такие «деньжищи», то, вероятно, разочаровался в выбранном им жизненном пути.

Он так и сказал:

— А голову-то тогда зачем подставлять под меч? Ведь деньга сама в руки падает!

Я промолчал и не стал ему говорить, что это не так-то просто, рисовать так. Ведь не каждому дано… Я, наоборот, поддакнул и сказал:

— А представь, ежели такими картинками разрисовать, допустим, тарель. За сколько её тогда можно будет продать?

— Ха! Такую тарель хозяин на стену повесит. Кто ж с такой тарели станет есть? Только царь-государь, если только.

— Пусть вешает. Нам то что. Можно и дырку специально сделать с обратной стороны, чтобы можно было вешать на стену.

— Сам, что ли рисовать станешь? Уместно ли?

— Могу обучить мастеров. Наладим щепной промысел[1] и станем расписывать по-своему. Можно и попроще виды писать. Цветы всяческие.

Про матрёшек я пока не стал говорить. Тимофей и так был ошарашен.

Как только Тимофей с пятьюстами казаками прибыл, так сразу Астраханский наместник прислал своего гонца с приглашением отужинать, как говорится, чем Бог послал.

Мы с Тимофеем взяли сундук с подарками, привезёнными из Персии и как шах с шахёнком, отец и мне привёз обновки, отправились к наместнику. Слонов только не было.

Кстати, в Астрахани хоть слонов не было, зато индусы присутствовали. Аж целое индусское посольство. Правда, сидевшее в ожидании царской воли в Астрахани с зимы. Очень колоритные индусы. Чёрно-синие лицом, в огромных чалмах и серьгами в носах и ушах.

Тимофей при встрече с наместником развел руками и с поклоном сказал:

— Извиняй, господин, но зипунов в этот раз мы с Персов не брали, торговлишка была скудной, а потому и подарки от нас скудны. Прими и не побрезгуй.

В сундуке оказался дорогой парчовый с золотом халат подбитый каким-то мехом, кинжал с самоцветными каменьями, пара пистолей, шкатулка, вероятно хорошо пахнущая, так как нюхал наместник её долго и остался, судя по всему, подарком доволен.

— Готовы ли ехать в Москву, Тимофей Иванович? — спросил наместник, когда они с атаманом поговорили о пяти сотнях казаков, прибывших в Астрахань.

— Кхе! — кашлянул Тимофей в усы. Ему понравилось, что наместник назвал его по имени и по отчеству. — Сам не поеду, ибо обещался учинить сыск воровских казаков по Волге-реке. Фрол, сын поедет, товар повезёт. Это ежели ты не отступился от своей поездки в Москву. Может и ну её, эту поездку?

— Никак не можно, — покрутил головой наместник. — Пришёл от царя приказ доставить срочно твоего сына под светлы очи царя Михаила Фёдоровича.

Репнин подошёл к сундуку, стоящему у окна, и, открыв, достал сложенный в конверт лист бумаги плотно исписанный убористым почерком.

— Не уж-то сам царь Михаил Романов писал? — подумалось мне. — Да, вряд ли. Дьяки и за царя пишут и за своей подписью отправляют.

Я ещё не до конца понимал происходящее со мной. Глубокое прошлое не укладывалось в голове. Я всё ещё жил, словно во сне или в бреду. То, что это не кома, я уже понял, но принять то, что меня закинуло в семнадцатый век я не мог. Хотя… Казаков, Астрахань, наместника я уже, фактически, принял. Но царь! Это же совсем другое дело! Мысль о том, что я могу увидеть настоящего царя, перехватывала моё дыхание, как только я к ней возвращался и сердце сразу начинало биться словно лошадь, сразу взявшая в карьер.

— Тут много чего мне о других делах писано, а о твоём, Тимофей Иваныч, Степане сказано следующее… Э-э-э… Вот…

— И того казака Степана Разина Тимофеева сына, что назвался братом шаха персов Аббаса сына Сефия и внуком шаха Аббаса сына Худабендиева от евоной дщери Дилрас Бану доставить в мой дворец на Москве-реке в Кремле незамедлительно со всеми бумагами и пергаментами, что есть у него в доказательство его правды.

Наместник почему-то посмотрел не на меня, а на Тимофея.

— Свезло тебе, Тимофей Иванович! Ох и свезло! Не сказали тебя тоже везти, значит пытать не станут. Расспросил я посла шахского и узнал у него, что была такая дщерь Аббаса Дилрас, а куда делась, посол не ведает. С мужем, дескать, пропала. Правда, кто ейный муж был он тоже не ведает. Но, сказывал, воин был знатный. Многих побил, тогда, Аббас, жалуется. Об том и написал я царю-батюшке. А ещё написал, что ты, дескать, проявил усердие и привел в Астрахань ажно пять сотен казаков, для войны с воровскими калмыками.

Тимофей склонился довольно низко.

— Благодарствую Борис Александрович. И прими в знак благодарности моей скромный дар в пять сотен персидских золотых.

Наместник в удивлении вскинул брови. Про золотые Тимофею намекнул я и попал с ними прямо в десятку.

— Золотые? А говорил торговлишка хилая.

— Это здесь Степан расстарался. Был у него тут свой товар, им и торговал.

— Знаю я его товар, — сказал, хмыкнув Репин. — Карты игральные с девками голыми твои казаки продавали. И где только взяли⁈ Кто у вас такой умелец девок голых писать? Галеры со стругами на реке — то хорошие рисунки. Весьма лепые. Сам купил одну. На доску приклеил и на стену повесил. Пошли покажу.

Наместник встал, вышел из пиршественного зала, где мы ужинали за большим столом, позвав нас с Тимофеем ладонью. Вышли и мы. То была спальная комната наместника и на самом видном месте висела моя картинка с корабликами, нарисованными акварельными красками на белом картоне примерно третьего форматного размера.

— Жене в Москву отправлю, — сказал Репнин.

— Тут рамка нужна. Как вокруг окон в теремах делают для украшения. Резные такие…

— Наличники, что ли? — спросил Репнин.

— Во! Точно! Наличники! — сказал я.

— Да-а-а… Пожалуй, с наличниками будет справнее. Можно и ставеньки сделать. Открыл, а там за окошком Волга со стругами, ладьями и персидскими галерами.

— Оригинально, — подумал я. — А в этом что-то есть. Оттого и рамка появилась, наверное.

— Кто у тебя малюет красками? — спросил Репнин.

— Есть один умелец, да не скажу. Ещё скрадёт кто.

— Да, ладно! Мне-то можно! Скажи!

Поняв, что наместник может обидеться, я не утерпел.

— Я это малюю, Борис Александрович.

— Ты⁈ — удивился наместник. — И девок ты?

— И девок я.

— На картах?

— На картах? Шайтан попутал.

— Не шайтан, а бес. А-а-а! Ты же нехристь!

Наместник стукнул себя по лбу ладонью.

— Ай-йа-йай! Креститься надо! Креститься!

— С чего вдруг? — спросил, нахмурясь, я. — То вера моих родителей.

— Ты тоже муслим? — спросил Тимофея наместник.

— Так и есть. Муслим, Борис Александрович.

— Мусли-и-им, Борис Алекса-а-ндрович, — передразнил Тимофея Репнин, растягивая слова. — Вроде русские люди, а обасурманились.

— У меня мать персиянка, — сказал я. — И, вообще-то, я подданный персидского шаха.

— Но отца-то крестили?

— Никак нет, господин наместник. Родичи мокшанской веры были, — сказал Тимофей.

— Идолопоклонцы⁈ Шаманцы⁈ — испугался Репнин. — И в Воронеже живут?

— Покрестились уже, — вздохнул Тимофей.

— Во-о-о-т, — удовлетворённо выдохнул наместник. — А ты, что же?

— А я в казаки ушел, — осклабился Тимофей. — А на Дону сплошные муслимы.

— С волками жить, по волчьи выть, — сказал я.

— Правильно, Стёпка, — похвалил Тимофей.

— Так он, говорите, персиянского двора, человек? — задумчиво произнёс наместник. — Так-так… И запись есть?

— И запись есть, — кивнул головой я.

— Покажи, — протянул он ко мне руку и посмотрел на мою кожаную сумку.

— Там по-персидски, — сказал я.

— Я посмотрю, а ты прочтёшь. Я знаю письмо персидское. Могу толмача позвать.

Достав кожаную папку с пергаментом, сложенным гармошкой и болтающейся внизу печатью шаха Сефи. От него у Тимофея тоже была подорожная. Вот с неё печать и слепили. Печать пришлось разобрать. Таких шерстяных ниток не нашли. А нитка нитке рознь. Если сравнить — моментально определится разница.

— Да-а-а… Вижу руку Сефия, — сказал Репнин, показав на тугру. — Читай.

Я прочитал.

— Верно читаешь. Значит ты перс. Подданный шаха Аббаса? А не побоишься веру поменять и сменить шаха на царя Михаила Фёдоровича?

Я внимательно посмотрел на наместника и усмехнувшись, спросил:

— А не бежим ли мы впереди лошади, Борис Александрович. Не гоже за царя думы думать. Будет день, будет и пища, сказано в писании. Мало л для чего царь всея Руси Стёпку Разина вызвал. Расспросит про Персию, да отправит восвояси. Дон сторожить.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Репнин. — Ладно говоришь! И верно, чего это мы за Михаила Фёдоровича думаем⁈

— Нарисуешь картину для дочери? — вдруг спросил Репнин.

Я мысленно рассмеялся.

— Какую?

— А ты какую можешь?

— Любую, — пожал плечами я. — Хочешь, вид из твоего окна нарисую. У тебя красивый вид из окна. Правда, окошко маленькое, узкое. Но я приближусь и широко получится. Хочешь?

Репнин подошёл к слюдяному открытому окошку и посмотрел на русло Волги.

— Там ни стругов, ни галер, — недовольно сказал наместник.

— Я тебе нарисую и струги, и галеры, и даже каравеллу с белыми, как крылья чаек, парусами.

— А так можно? — с восхищением в глазах спросил Репнин.

— Можно. Могу даже тебя нарисовать на этой каравелле. Только ты будешь слишком маленьким.

— Нет! Так не надо! Нарисуй просто эту… каравеллу и меня. Можно?

— Можно, — улыбнулся я. — Но мне понадобится три дня. Буду писать другими, масляными красками.

* * *

Репнина я написал за пару часов, не особо работая над полутонами, корабли добавлял весь следующий день, но картина сохла неделю и так толком и не высохла. Пришлось для неё собирать особый короб, чтобы не запылилась.

Репнину картина очень понравилась и он выложил за неё сто золотых. Может быть когда просил меня нарисовать себя он и не думал платить, но когда я перед написанием его портрета прочитал заклинание, видно было, что он испугался.

— Ты это, э-э-э, что сделал, — спросил он через некоторое время, после того, как я уже начал писать.

— Что? — не понял я, уже так свыкнувшись с необходимостью произнесения определённых слов перед рисованием.

Видимо зная, что все работники приступали к делу «помолясь» Богу, Репнин сначала не обратил внимание на произнесённые мной слова.

— Вот, ты сейчас что сказал? — спросил он, приподняв бровь.

— Заклинание, — спокойно сказал я. — Чтобы твоя душа не перешла в парсуну. Иначе нельзя.

— Моя душа⁈ — испугался князь-наместник. — Да, как же так? Как такое можно?

Он ещё долго ахал и переживал и мне пришлось рассказать ему, что колдуны, чтобы навредить человеку, лепят его из глины, читают специальное заклятие, и через глиняную форму могут человеку навредить. И если я не прочитал бы своё заклинание, то любой колдун мог бы прочитать своё.

Репнин вдруг стукнул себя ладонью по лбу.

— Ведь знал же, помнил об этом. Бабка ещё учила, — сказал он и осёкся. — А ты точно правильное заклятие наложил?

— Точно-точно, — спокойно произнёс я. — Меня батька научил. Он у нас ведун. Да и мать моя его многому научила. Она была из ордена суфиев, магиней была.

— Может ты другое заклятье наложил? — недоверчиво спросил Репнин, постепенно успокаиваясь.

— Хотел бы навредить, зачем мне к тебе приходить? — снова спокойно произнёс я. — Не мешай мне. Не дёргайся. Теперь обязательно надо твой облик на картине дописать и снова произнести над ним заклинание.

Репнин замер, как статуя, напрягся, перестал дышать, покраснел.

— Борис Александрович, ты дышать не забывай, — рассмеялся я. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.

— Чёрт дёрнул меня! — пробормотал Репнин.

Операция «Наследник» из стадии «подготовки» переходила в стадию «внедрения». За свою прошлую жизнь я перечитал массу книжек. Особенно любил зарубежные детективы про шпионов. Меня поражал английский прагматизм даже в этой области. Они не комплексовали на предмет измены и предательства. И даже предусматривали несколько степеней допроса при которых можно выдавать секреты. То есть разведчиков сразу учили как надо выдавать информацию. Что в первую очередь (не самое важное), что во вторую (средней важности), что в третью… И так далее.

Всё понятно. Человек не может терпеть пытки. Или, скажем прямо, не всякий человек может стерпеть пытки. Вот и готовили разведчиков к пыткам. Правильно делали, на мой взгляд, но всё-таки, это коробило.

Да и к своим предателям, работавшим на другие разведки, британцы относились излишне терпимо, опять же — на мой взгляд. Они даже не лишали их заработанной пенсии, и не всех лишали свободы.

Я сразу предупредил Тимофея, что и меня и его могут, и, скорее всего, станут пытать, чтобы узнать правду. Поэтому я и «привязал» свою легенду к имеющимся документам, рассчитывая при пытках не выдать лишнее. Легенда была «железная» и очень похожа на правду во всём, кроме персидского подданства, близкого родства с Аббасом и подделки документов.

Интересно, что и в гареме шаха Сефи знали, что Стёпка принадлежит роду Сефевидов и его мать была настоящей принцессой. Главное, что мне нужно было сейчас сделать, это забыть про подделку документов. Не думаю, что меня будут об этом пытать, но чем чёрт не шутит?

То, что я могу так хорошо рисовать, может, конечно, подтолкнуть окружение царя на мысль, что это я всё и подделал, и выпячиваться со своим умением было не правильным решением, но, с другой стороны, о моём художественном даре узнали бы всё равно. И тогда бы вопросы могли возникнуть. А деньги были нужны уже сейчас. Да и «рынок исследовать» хотелось. Зато теперь я точно знал, что портреты востребованы и картин боярство не опасается, а наоборот.

До Царицына мы плыли на парусах, помогая стругам вёслами и шли даже с большей скоростью, чем по течению. Ветра дующие «наверх» тут летом изрядные, а если плыть не по стремнине, а берегом, то и течение не очень тормозит движение судов.

Я уже, не срываясь, писал водяными красками миниатюрные пейзажи. На корме струга, где стоял мой шатёр, я сам себе сколотил сидение со спинкой и что-то типа мольберта, к которому щепками прикалывал картон. Пейзажи получались всё более и более живыми. Иногда я добавлял на картон большие парусные корабли с полными или приспущенными парусами.

* * *

[1] Щепной промысел — изготовление деревянной посуды.

Глава 15

Мне и в детстве, и в молодости нравилось рисовать корабли. Главное, что я знал, как их строить, а поэтому получались они, словно только что сошедшие со стапелей. Попробовал написать морское сражение, как у Айвазовского, и у меня, худо-бедно, получилось. Не так, конечно, как у мастера, но тоже очень похоже.

Конечно же, я знал картины Айвазовского, так как любил этого художника. А поэтому, я сфокусировался на переносе его сюжетов на картон.

Горчаков, встретив нас и узнав о том, что наместник направил меня в Москву по повелению царя Михаила Фёдоровича, был недоволен. Наверное, он строил в отношении меня свои планы. Почему я так решил? Да, потому, что он не раз и не два произнёс: «жаль-жаль». Сокрушённо так произнёс. А ещё добавил: «Ну, ничего не поделаешь».

Мы «погостили» в Царицыне только сутки и двинулись дальше. Всем заправлял стрелецкий сотник Никита Журбин, приставленный ко мне для сопровождения, но плыли мы с Фролом на своём большом струге. Конечно же, шатёр мы использовали вдвоём. И, честно говоря, ничего в моём общении с казаками не изменилось. Со стрельцами — да, я вёл себя сдержано и немного высокомерно, а со старыми товарищами — как обычно. Но и все казаки со стрельцами не церемонились.

Правда на привалах всю работу исполняли другие. Кроме той, что я брал на себя: воды принести, рыбы наловить, почистить, сурков пострелять. Последнее, так я считал не работой, а развлечением, тренировкой. «Чтобы стрелять, надо постоянно стрелять» — говорил один мой друг полковник. Этот принцип относится к любой сфере человеческой деятельности. Чтобы уметь драться, надо драться, чтобы рисовать, надо постоянно рисовать. Как только что-то перестаёшь делать, навыки уходят. Ты думаешь, что можешь, а оказывается, нет.

Так у меня было с гитарой, к которой, было дело, не прикасался лет двадцать. Попробовал потом как-то, а уже и не могу, оказывается. Кхе-кхе… И петь… Это вообще особая тема. Там тоже свой инструмент, в горле-то, оказывается! И он тоже, оказывается, расстраивается и его, как оказалось, подстраивать надо.

Да-а-а… Вот и я пока, не торопясь, настраивал Степкино тело.

Даже рисование, по настоящим меркам, было совершенством, а по-настоящему очень от него далеко. Я-то видел. Даже до просто нормального рисунка ещё было ох как далеко. Просто тут так никто не рисовал. Это считалось пустопорожним занятием, а значит преследовалось обществом. Член общины любым своим действием должен был приносить пользу. Праздность считалась ленностью и наказывалась. Когда — батогами, а когда и отлучением от общества.

Зная, что праздные художники на Руси стали появляться только к середине семнадцатого века и то из-за границы, я рассчитывал первым собрать сливки. Поначалу я думал, что это может ударить по моему престижу, но потом прикинул, и понял, и слава Богу, что меня перестанут воспринимать, как особу царских, хоть и персидских, кровей. Я ни перед кем не собирался «распускать хвост». Не было у меня, даже по легенде, опыта жития-бытия наследником престола, а значит надо вести себя скромно и не кичиться происхождением.

Однажды я попросился сесть за весло. Раньше я уже примеривался и вес его знал. Теперь попросил именно погрести. Меня допустили. Я помахал веслом примерно час и вернул инструмент, совершенно довольный своим теперешним телом. Я видел, что нагрузки не прошли даром.

В дальнейшем, я садился за весло раза три в день и это дало моему телу колоссальную нагрузку и рост мышечной массы. Всё-таки того, чем я загружал Стёпкин организм до того, было маловато. А гребля дала то, чего мне уже так не хватало. Тело зудело и просило нагрузок. И я ему их дал. Я даже просыпаться стал не сильно «до восхода», а чуть-чуть, только чтобы успеть к намазу. Так сильно уставал.

Но с тех пор, как я стал хорошо питаться и в моём рационе появилось мясо и разные углеводы (крупы, лепёшки) я стал не только набираться силы, но и лучше расти. За лето я «вымахал» сантиметров на десять и к Москве, одежду, привезённую Тимофеем из Персии, и мной в «рейсе» ненадёванную, пришлось расшивать. Хорошо, что я, видя короткие рукава и штанины своей старой одежды, купленной в Астрахани, я сделал примерку своего торжественного наряда. Расшивать оказалось сложнее, чем шить, и мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести одежду в порядок.

Хотя, я ещё думал, стоило ли мне выряжаться, как петух, в парчу, бархат и шелка? Вдруг такой одежды нет и у царевича Алексея. Астраханская одежда тоже была ничего, и я, махнув рукой на наставления Репнина, который одобрил персидскую, Решил идти к царю в «обычном» платье, какое покупают себе казачьи есаулы.

Отец искал себе, чтобы в Персии не стыдно было показаться. Мне тоже понравилась его одежда. Впоследствии, когда у меня появились «свободные деньги», я заказал себе такую же.

Когда наш караван из пяти стругов с Оби вошёл в Москва реку, сердце моё стало «биться с перебоями». Я неплохо знал реку, так как не раз и не два сплавлялся по ней до Коломны. Не один, конечно, а с друзьями. Вернее, мы приплывали до села Коломенское на двух больших катерах, надували плоты ПСН-10, ставили на плоты подвесные двигатели и на них дрейфовали со всеми остановками. Ах, сколько пейзажей я написал на этих сплавах! Катера уходили ниже по течению и там нас ждали.

Вот с Коломны и начался мой мандраж. Коломна открылась башнями с шатровыми куполами, каменно-кирпичной крепостной стеной, стоящей на не очень высоком берегу, и маковками церквей с прямыми крестами. Удивило то, что именно такой я и помнил Коломну. Ну, или почти такой. Башен теперь было побольше. Это был большой и чистый город. Много мы по нему не расхаживали. Закупили на базаре снедь, переночевали в стругах и двинулись дальше. Но я отметил, что улицы были замощены брёвнами, а дома внутри стены были, в основном, деревянными.

От Коломны по берегам Москвы-реки больших городов не стояло и в более поздние времена, а в теперешние и подавно. Вообще, и по Волге, и по Оке, и здесь было очень много сожжённых, или пустующих, заброшенных поселений. Земли России пустовали.

Делал я наброски и таких, вроде бы нерадостных мест и жилых посёлков, подписывая их. У меня образовался большой альбом, который я хотел отдать в переплёт и подарить царевичу Алексею. Надо же было как-то «подмазываться» к будущему царю. Жить-то Михаилу Фёдоровичу оставалось всего-то ничего. В сорок пятом году он должен отойти в «мир иной» по моим «прогнозам».

И не один пейзажный альбом получался, однако. Уже целый сундук готовых картин образовался. Я покупал два. В один уложил чистые листы картона, другой оставался пустым и наполнялся по мере моего продвижения в сторону Москвы.

Мы, как я понял, по разговорам, пришвартовались на Яузской стороне не очень далеко от городского земляного вала. Тут же рядом с пристанью имелся небольшой базарчик, куда мы захотели было метнутся, но меня и Фрола со струга не выпустили. Казаки, а их было у нас три десятка, попытались возмутиться, но Никита Журбин всех успокоил, сказав, что сейчас отправил во дворец гонца. 'И ежели царь примет тебя, княжич, прямо сейчас, что маловероятно, то придётся ехать, а ежели нет, то вы гуляете до того дня, когда призовут.

Гонец явился примерно через час, когда уже солнце подкатилось к горизонту, и сказал, что царя в Москве нет и когда будет никто не знает.

— Ну, и слава Богу, — подумал я и чуть было не осенил себя крестом, чёрт побери.

Получив некоторое время на отдых, мы с удовольствием, походили по Москве, поглазели на Кремль, приценились к товарам в торговых рядах и гостином дворе, который ещё стоял весь деревянный и разноразмерный. Безобразно выглядел Гостиный двор! Это я, как художник вам скажу.

Я не удержался, и набросал это нагромождение строений эскизно с разных ракурсов. Моё серебряное стило[1] сильно выручало меня, а кожаная папка с деревянной основой в виде тонкой, струганной доски, вставленной в специальный карман, стала отличным приспособлением для письма, или рисования.

Передвигались по Москве мы исключительно верхом. Пешими ходили только простые люди. Ну, а мы себя точно простыми не считали — казаки!

Моя лошадка Муська подросла и окрепла на ячмене, который я распаривал ежевечерне и подкармливал им лошадку, и вполне могла себе позволить носить меня, потяжелевшего, на своей одетой в попону и седло спине. Мы отлично находили с ней общий язык. Был у меня и каурый аргамак, привезённый Тимофеем их Персии.

Моя Муська была ростом чуть выше ста тридцати сантиметров, которые я отмерял на глаз. Мне трудно было обращаться с русскими мерами и я всё время пересчитывал их на метрические. Помня из начертательной геометрии, что милиметр, это, по сути, расстояние между двумя стоящими максимально близко рядом точками, я сделал отметки на палочке и её мерил, что мне было нужно.

Как охотник и любитель оружия, я знал, что «линия» — это русская самая мелкая мера длины и равна она двум с половиной миллиметрам. Вернее — два пятьдесят четыре. То есть две линии — чуть больше пяти милиметров. Четыре — сантиметр. А меру «линия» мне показал в Астрахани один из продавцов тканей, у которых я заказывал одежду. Поэтому я смог замерить свой рост, — оказавшийся равным метру и пятьюдесятью двум сантиметрам.

Так что лошадку свою я тоже смог измерить. Мне просто было интересно, какие они, эти лошади русско-монгольской породы?

Так вот, она имела рост чуть больше ста тридцати сантиметров в холке, короткую шею, голову с большим выпуклым лбом и маленькими ушами. Грива у этой лошади была короткой и стоячей, холка — низкой, туловище — длинным, с растянутой спиной и короткой поясницей. Ноги — тоже короткие и тонкие, с широкими копытами.

Что интересно и в наше время такие же лошади использовались в сельском хозяйстве. А в это время эти невзрачные лошадки и использовались для самых разных целей — и для крестьянского труда, и для военного дела.

Аргамак был выше Муськи на тридцать сантиметров. У него была глубокая, овальной формы грудь, высокая и длинная холка, длинные спина и поясница, немного покатый круп с хорошо развитой мускулатурой, низко посаженный хвост, длинные и тонкие ноги с хорошо развитыми суставами и небольшими крепкими копытами.

Это, конечно же была верховая лошадь, ни для какой другой работы не пригодная.

Моего аргамака везли на струге, привязанного в специальном стойле кожаными ремнями-растяжками. Я пока на нём не ездил. Он меня невзлюбил сразу. Мне он тоже не очень нравился. Можно было бы продать его в Астрахани, и купить другого, которого я уже присмотрел там, но Тимофей по непонятным причинам воспротивился. Да и времени на торговлю не оставалось.

На Яузе коней вывели со стругов в специальные «гостевые» конюшни с загонами и я про своего аргамака, собственно, забыл. Вспомнить пришлось тогда, когда на моего аргамака пришёл жаловаться какой-то новгородский купец, закупивший на Москве несколько ахалкетинцев. Так в мои времена называли таких лошадей.

Альберт, как прозвал его я из-за того, что это имя у меня вызывало ассоциации вредности владельца, покусал самца — ахалкетинца и покусал сильно. Альберт порвал противнику горло и даже достал до шейной сонной артерию. Когда я представил эту шей, я едва не траванул. Мало того, Альберт, пока его противник находился в беспамятстве, «оприходовал» остальных лошадок. Купец требовал «виры».

Как оказалось, ахалкетинца удалось спасти. Видимо всё же повреждения шеи не были такими, как их представил себе я. Вызвав казака, который отвечал за наших лошадей, я узнал следующее. Сломал загородку, отделяющую загоны, ахалкетинец. Чем-то ему мой Альберт не понравился. И я его где-то понимаю. Слишком уж у моего аргамака была независимая и горделивая морда.

— Э-э-э… Какой же виры вы требуете, милейший, ежели мой конь тут защищающаяся сторона.

— Кая сторона? — опешил купец.

— Сторона защиты, блять! — выкрикнул я. — Он оборонялся! Твойнапал! Это с тебя надо взять виру, пень стоеросовый!

— Ты это кого пнём назвал? — казачья твоя морда.

— Ты тупой, как пень, если пришёл с меня виру требовать.

— Они, эфенди, специально к аргамаку кобылок подводили. И этот там стоял. Я так думаю, они нарочно загородку убрали, чтобы воровски свести своих кобыл с Альбертом твоим. А тот конь увидел, что твой его кобыл жарит и куснул аргамака. Когда тот пялил кобылу-то. Ну твой и не сдержался. Я бы тоже не сдержался, ежели б кто меня на бабе куснул. Хе-хе-хе.

— Ах ты, паскуда! — озлобился я на купца. — Ты мне виру пришёл всучать, сучий потрох? Я вот прикажу тебя сейчас выпороть, что бы тебе неповадно было воровать чужое семя. Знаешь сколько я за него в Персии отдал? Для того, чтобы тут породу разводить. Я его царю в подарок вёз, на случку с его кобылками, а ты его уже оскотинил, паразит. Да я сам на тебя царю челобитную напишу!

Я оглянулся ища начальника охраны.

— Пиши челобитную, перс! Знаешь как?

— Догадаюсь!

— Пиши и срочно в царский челобитный приказ снеси. Моим полным именем подпиши. И возьми бумагу с тугрой. А завтра я царю сам скажу.

— Исполняю, эфенди.

— Э… Эфенди⁈ — очнулся купец. — Царских кобыл?

Он вдруг рухнул на колени и пополз ко мне.

— Не погуби, отрок! — взревел купец. — Не погуби. Христом-Богом!

— Охренел⁈ — от неожиданности я даже не знал, что сказать и немного отшагнул назад.

— Христом-Богом молю, не погуби. Не ведал я, что конь подаренный. Испоганил коня по дурости. Что хочешь бери, но не погуби.

Я сначала удивился его словам, но потом мне что-то такое помнилось… Какие-то суеверия конезаводчиков, что не только кобыла не должна спариваться с «сорными» самцами, но и если самец спарится с «сорной» кобылой и у него потомки станут сорными. Это как у собак. Спарилась сука с дворнягой один раз, а щенки и дальше будут похожими на дворнягу. Что-то такое я и про людей читал. Про право первой ночи, про Онона…

— Да и Бог с ними, — подумал я. — С этим то как быть?

Распалился я не на шутку и жалеть купца мне категорически не хотелось. Да и заявить о себе при дворе повод заимелся…

— Что взять с тебя на такую цену? — скривившись, спросил я. — У тебя денег, сколько стоил бы табун таких лошадей, отродясь не бывало. Ведь на царский конный завод конь должен был отправиться. А теперь что мне с ним делать? Бог знает что уродится.

— Давай я выкуплю твоего коня, за двойную цену. Пять сотен рублей дам.

Я поморщился, как от зубной боли.

— Шесть сотен.

Прикинув, что это в шесть раз больше цены, отданной Тимофеем, я сказал:

— Золотом.

— Откуда⁈ — возмутился новгородец.

— Пиши челобитую, — сказал я, обращаясь к персу по-персидски.

— Английскими соверенами, — правильно отреагировал купец.

— Годится, — тяжело вздохнул я, боясь вспугнуть удачу и мысленно переводя рубли в фунты. — С тебя четыреста монет.

— Тогда я пошёл за дьяком? — спросил купец, даже не прикинув ничего в уме.

Купчие на лошадей оформлялись в Конюшенном приказе.

— Ступай. Пошлина тоже с тебя.

Купец быстро засеменил ножками, стеснёнными полами узкого шёлкового кафтана и какой-то вышитой золотым шитьём рубахи, спускавшимися сильно ниже колен. Купец, почему-то был искренне рад сделке. Может я продешевил?

— Мы не продешевили? — спросил я перса.

— Да, вроде, нет, — ответил он, почёсывая в задумчивости затылок.

* * *

[1] Стилос — заострённый пишущий инструмент по воску, глине, бересте. Серебром писали по бумаге.

Глава 16

Потом я понял, чему обрадовался купец. Я-то считал цену в соверенах по отношению цены серебра к золоту, помня, что в соверене пятнадцать с половиной грамм золота, а сам золотой соверен ценился тут дороже, так как английские монеты ценились лучше из-за большего количества в них золота.

Примерно на пол рубля я просчитался, а это по нынешним временам было много. Деревеньку можно купить на пол рубля. Да-а-а… Но, как купец смог так быстро прикинуть хрен к носу? Прав был мой прошлый отец, сказавший когда-то в девяностых, что торговцем надо либо родиться, либо долго учиться. Он тоже пытался торговать, как и многие, но всё время оставался в «прогаре».

Кстати о здешних «родственниках»…

Стёпке наш симбиоз нравился. Он, мало что понимал в происходившем, но не расстраивался, когда я брал на себя функции движения. Он так свыкся с моим доминированием, что беспрекословно подчинялся любым моим командам и если я сказал, что это надо делать, он это делал. А ещё ему очень нравилось рисовать и н быстро учился.

Я позволял ему брать кисти и краски, подправлял ему руку и у Стёпке получалось всё лучше и лучше. Разучив простейшие приёмы, поняв, что такое симметрия, узлы и принципы «золотого сечения», он, вполне сносно, мог набросать стилусом эскиз пейзажа или, даже, натюрморта. Приловчился я в последнюю неделю писать картинки с едой. И это всё из-за Стёпки. Начали мы, конечно же, с рисования кувшина, тарелки, ложки, овощей-фруктов, ну и увлеклись усложнением композиции.

Мы пробыли на Яузе почти месяц, пока царь-батюшка подлечивал своё здоровье в каком-то монастыре, молясь и истязая себя стоянием на коленях. Лучше бы на охоту походил, честное слово… Водянка, она ведь от бездвижимости.

— Ну и Бог ему судья, Михаилу Фёдоровичу, — думал я. — Никому тут мои советы и предсказания не нужны, а потому, как шло, так пусть всё и идёт своим чередом. Себя бы вписать в исторический процесс, чтобы не навредить.

То, что царь появился в Москве, мы поняли сразу. Колокола вдруг зазвонили, собаки залаяли, всадники заскакали шибче. Гонцы с сумками писем куда-то поскакали. Интересно…

Мы за этот месяц отдохнули хорошо: вволю нагулялись, вволю, отгребая подальше от Яузы на ялике, накупались. Мы со Стёпкой изрисовали последние листы картона. Причём, даже если он что-то портил, я быстро переделывал, и получалось «и так за рубль сойдёт».

По такой цене «уходили» наши самые плохонькие картины.

Стёпка даже рискнул нарисовать портрет какого-то голландского купчика и так его переврал, что я едва сдерживался от хохота. Но купчик заплатил за сей шедевн целых полтора рубля.

— Хорошо, что не побили, — сказал я Стёпке. — Рано тебе ещё парсуны писать. Набивай руку стилосом. Но, всё равно — молодец. И, это… Буди меня, когда кто-то станет что-то просить.

На картинках мы за месяц заработали двадцать три рубля. Это — сумасшедшие деньжищи для этого времени. В основном приходили иностранцы: англичане,голландцы, шведы, немцы. Цену я всегда говорил просящему прямо в ухо, так чтобы никто не слышал. И передавал он «взятку» скрытным образом. Это чтобы портовые воры не тешили себя иллюзиями. А нищие нас утомили в усмерть. Накормили мы тут как-то однажды бедолаг, так сбежалось едва ли не пол Москвы кормиться. Еле отбились.

Гонец, прибывший от царя, был разряжен и обшит золотыми галунами, словно новогодняя игрушка. По виду он был не ниже боярина, только больно молодо выглядел. Как это у них тут называлось? Боярские дети? Оказалось, что это просто гонец посольского приказа. А кто таков не представился. Передал послание и был таков.

— Прочитать сможешь? — спросил я своего перса, когда раскрыв бумагу, сложенную конвертом, посмотрел на текст. Байрам здешним русским языком владел лучше меня.

— Э-э-э… Да что тут читать? Прибыть в Кремль немедля.

— А куда прибыть-то? — спросил я подошедшего, как раз, стрелецкого сотника Никиту Журбина.

— Как куда, сначала в приказ, а они уже отправят.

— Так мы же были в приказе, — напомнил я.

— Это ты отмечался о прибытии в Москву. Теперь тебе скажут, когда тебя примет наш государь. А может и прямо сейчас отведут.

— Прямо-таки отведут? — усмехнувшись спросил я.

— Конечно отведут. Без дьяка в царские палаты никак нельзя попасть.

Канителились мы ещё пять дней. Я каждый день приходил в посольский приказ и ждал до обеда. После уходил. Вернее, меня отпускали до завтра. На пятый день, когда я пришёл, чуть припоздав, дьяк Иван Иванович Грамотин, дородный тёмноволосый сорокалетний татарского вида дворянин, меня едва не избил. Буквально подхватив меня под руку, вывел из приказа и буквально галопом понёсся к царским палатам, что находились метрах в ста от приказной «избы», каменного белёного здания высотой в три этажа.

Мы быстрым шагом прошли по лестнице, поднявшись на третий уровень и прошли коридорами в дальнее крыло дворцового комплекса. В коридорах то тут то там стояли стражники с рогатинами. Ходили какие-то хорошо одетые люди.

Я тоже сегодня был одет в свои лучшие одежды. Так сказал одеться дьяк. И сундуки с подарками он приказал оставить. Я взял лишь сумку с документами и несколько рисунков в своей папке.

У дверей, возле которых стояло аж два стражника, мы остановились. Стражник стукнул рогатиной в пол и из дверей вышел некто пожилого вида. Сначала мне показалось, что это баба, но потом я в полумраке коридора разглядел усы и бороду. Дьяк показал бумагу и сказал:

— Казак Донской Степан Разин из Астрахани по решению Михаила Фёдоровича, царя всея Руси.

— Казак, говоришь? — переспросил дворянин. — Что-то он мал для казака. И одет как перс. Да… С нижнего Дона казак? Тогда да… Те во всём персам потакают. Ждите. Сейчас выйдет князь Милославский. Так и вы заходите.

Мы стояли минут сорок. Я весь извёлся, а дьяк стоял, как вкопанный. Я тоже минут через десять, оставил стоять Стёпку, а сам отправился в раздумья, как жить дальше.

* * *

Царь ожидал полусидя, полулёжа на специальном троне высокой с подставкой для ног. Оттого казалось, что царь Михаил Фёдорович полулежал.

Я вошёл и склонился перед царём почти до пола. Не знаю, чего это меня скрючило? После того, как я выпрямился, царь долго смотрел на меня молча. Причём на столике перед ним стояли песочные часы, только что им перевёрнутые. Песок в часах тёк, а царь молчал. Рядом с песочными часами стояли обычные часы. Массивные такие. Услышав ещё одно тиканье по громче, я скосил взгляд вправо и увидел большие настенные часы

— О, как! — подумал я. — Любитель часов?

В лицо царю я не смотрел, а выбрал на его одеянии большой золотой шар. Через пару минут я понял, что это такая у него пуговица и чуть было не рассмеялся.

Видимо что-то в моём лице изменилось, что царь произнёс:

— Чего стоишь? Чего молчишь? Или не научили?

— Не научили, государь, Михаил Фёдорович, — ответил я, снова склоняясь.

— Не научили, значит… Кхм! Ладно, — вздохнул русский царь. — Расскажи по себя. Всё, что знаешь, всё, что помнишь.

Я рассказал.

— Покажи бумаги, — приказал царь выслушав всё спокойно и не прерывая. — Иван Иванович, посмотри.

Дьяк подошёл взял в руки один документ, прочитал. Взял в руки другой — прочитал. Взял третий…

— Ну? — спросил царь.

— Вроде сходится. Печати точно те. Написано без помарок. Ответ на запрос пришёл из Персии через наместника Астрахани Репнина. В ответе пишется, что дочь шаха Аббаса выехала их Персии в неизвестном направлении. Имам подтвердил, что венчал царевну с каким-то казаком. Он это запомнил очень хороша, так как обычно персиянок просто увозят, а эту с казаком сочетали. В гареме Сефия сей отрок точно жил два года, а Тимофей со своими казаками служил шаху на Кавказе.

— Значит не врёт казак? — спросил царь.

— Похоже, что не врёт.

— Не станем пытать?

— Он подданный шаха и Аббас теперь знает, что шахзаде у нас. Просит не удерживать его в Москве и отправить в Персию.

— Ну-ну… Ага… Так мы его и отправили! Ведь ты же не хочешь в Персию, отрок? Не хочешь, чтобы тебе там голову срубили?

— В Персию? В Персию хочу. Там хорошо, тепло, яблоки, персики, дыни. А голову зачем мне рубить?

Я смотрел на царя, удивлённо «лупая глазами».

— Экий ты…

Царь недовольно скривился.

— Отчего его Сефий не казнил?

— А, зачем? Наследником он сына Аббаса назначил. Этот идёт по второй линии наследования. А вторую линию персы берегут. Вдруг первая зачахнет. Как у Аббаса Великого было. Так тот и вторую линию вычистил, едва не прервался род.

— Мудрёно там в Персии. Да и у османов не проще. А у нас тут, вор на воре. Не поймали воровского Шуйского?

— Ловят.

— Как поймают, сразу пытать, чтоб сказал, кто надоумил. С тобой что прикажешь делать?

Царь как-то странно со мной беседовал. Словно и со мной, а словно и не со мной…

— Со мной? — спросил я придурковато. — А зачем со мной что-то делать? Мы казаки вольные. Живём на Дону, боронимся от крымского татарина, ногайцев, колмык.

— Блронимся! — рассмеялся царь. — Сам-то видел крымца или ногайца живьём?

— И живьём и мёртвым. В этом году одного, пока, ворога убил, — почти не соврал я. — Ногайцем был.

— Зачем убил? — удивился царь, приподнимая тело от подушки.

— Меня хотел убить, — снова почти не соврал я.

— Вот так, взял и убил? Чем?

— Ножом, — пожав плечами, сказал я. — Заколол.

Царь покачал из стороны в сторону головой.

— Ох и крутёшенек ты, как я погляжу, — скривил рот в ухмылке царь. Сам-то чего чего хочешь? Не уж то ногайцев побивать?

— Если бы не лезли, так и не били бы! — снова дёрнув плечами, сказал я. — В казаках хочу быть.

— Так и будь, зачем в Москву пришёл?

Я округлил в удивлении глаза.

— Э-э-э… Так, это… Твоей волей государь, в Москву привезли.

— Ха-ха-ха-ха…- рассмеялся Михаил Фёдорович. — То-то, что моей волей. Ты по мой земле ходишь, значит и воля тут моя. Какая-такая «вольная воля»? Дон мой, Волга моя и все земли до Днепра и далее, тоже мои. Вся Литва моя. И везде воля моя. Зришь?

— Э-э-э… Зрю… А нам тогда что делать? — спросил я.

— Кому это «нам»?, — ухмыльнулся царь.

— Донским казакам? Съезжать, что ли?

— Зачем съезжать? Живите, служите, как служите. Но ты-то какой-такой казак? Ты же перс?

— Э-э-э… Я наполовину перс, на половину казак.

— Так не бывает. У тебя где отечество? На Дону? — спросил царь.

— Э-э-э… Уродился там, но и в Персии жил. Там тепло, яблоки…

— Тьфу на тебя с твоими яблоками, — разозлился Михаил Фёдорович. — Бороните вы что?

— Дон.

— Во-о-т, — подняв значительно палец вверх, — произнёс царь. — Вот это и отечество.

— Так ты сказал, твой он, Дон-то, — продолжал «тролить» я царя.

— Так и что? Я властитель всех Русских земель. Живут на них и черемисы, и мордва, и татары… Много кто живёт. Казаков по всем украинам Руси много. По Волге, Дону, Днепру, Яику… Живите, служите под моей рукой, бороните от ворогов, только не озоруйте, да не воруйте. Понял ли?

— Понял, государь.

— Станешь мне служить? — спросил царь серьёзно.

— Стану, государь, — так же серьёзно сказал я.

— Молодец, а⁉ — спросил Михаил Фёдорович у дьяка.

— Молодец! — кивнув головой, согласился тот.

— А веру сменишь?

— А надо? Тебе и иноверцы служат. К чему веру менять.

— Так ты же князь, по персидскому правилу-то. А князья мне лично служат. Рядом со мной или рядом с моим сыном, те, что новики, вроде тебя. Знаешь, что у меня есть наследник?

— Как не знать, государь всея Руси? Алексеем Михайловичем величают, — сказал я чуть склонив почтительно голову.

— Разумен! — посмотрел на дьяка и покивал головой царь. — Учился чему в гареме-то?

— Учился.

— Каким наукам?

— Разным… Чтению, письму буквиц и счёту цифири, письму красками, астрономии, корабельному строению, учёту казны, языкам: голландскому, английскому, немецкому, военным наукам.

— Много, — недоверчиво покрутил головой царь и посмотрел на дьяка. Тот пожал плечами. — И в чём ты преуспел?

— Э-э-э… В счёте цифири и в корабельном строении, государь, — сказал я, понимая, что во всём преуспеть не возможно, и добавил, потупив взор. — И в письме красками ещё.

— В письме красками? Это, что есть такое? Роспись красками? Чего роспись?

— Перенос окружающего нас вида на лист бумаги с помощью красок.

— Это не про те ли картины ты сказываешь, что по Москве ходить стали? — спросил царь. — Дивные виды реки, и даже парсуны. Твоя работа?

— Моя, государь. Скучно было ожидаючи. Вот и баловался.

— Дорого стоит твоё баловство, усмехнулся царь.

— Себе рисовал, не на продажу. Просили меня, вот я и отдавал за деньги. Не работа это моя, а забава.

— Хороша забава! — покрутил головой царь. — По рублю за картинку. И сколько ты продал картинок?

— Не помню, — сказал я.

— Ах, шельмец! — засмеялся царь. — Ведь, се — промысел. С него мыть надо брать.

— Се не промысел, се дар Божий, — сказал я.

— Может быт и дар Божий, — усмехнулся государь, — но коли ты за него берёшь деньги, это — мыть.

Я пожал плечами.

— Не стану больше писать картины, государь, раз ты не велишь.

— Да, почему, не велю⁈ Очень даже велю! Только мыть плати.

— Нет, — покрутил я головой. — Не стану Даром Божьим деньгу зарабатывать. Вот, царевичу Алексею Михайловичу, дар принёс картинки реки Волги. Пока плыли сюда рисовал. У меня тут с собой чуть. На струге целый сундук картин. Все веси писал, людей, ногайцев, струги. Покажу?

Я показал на сумку.

— Покажи, — с интересом приподнялся с подушек царь. — Кликните Алёшку-то. Заодно познакомим. Годи, пока. Сейчас царевича кликнут. Ты же ему подарок принёс?

Я кивнул. Дьяк вышел в другую дверь, скрытую портьерой. При её открывании послышался мальчишечий смех и мужское покашливание. Портьера распахнулась и в царские покои ворвался мальчишка лет пятнадцати. Он был выше Стёпки, и, наверное, покрепче. Или полнее? На нём было так много всяких курточек и рубашонок, что тело исчезало в их складках.

— Вот, Алёшка, это тот персидский принц, про которого мы с тобой говорили.

— Он сын шаха? — спросил мальчишка высоким голосом.

— Он внук прошлого шаха и брат этому шаху.

— А-а-а. У них там все шахи Аббасы?

— Не все, — улыбнулся царь. — Его зовут Степан и он принёс тебе виды Волги, перенесённые красками на бумагу. Называются сии рисунки — картины. Показывай.

Это царь обратился уже ко мне. Я раскрыл сумку, достал папку, раскрыл и достал стопку картинок. Кхе… Картин, мля, а не картинок. Царевич шагнул ближе и я почувствовал тонкий аромат духов или мыла. Я взял одну картинку с видом сельца Коломенское, где находилась летняя царская резиденция и белокаменный собор, и развернул её к ним «лицом». Белый собор на картинке светился и бликовал розовым солнечными лучами восхода от многогранного шатрового купола. Мне самому эта картинка нравилась.

Государь расширил глаза, а царевич Алексей раскрыл рот так широко, что мне стали видны его припухшие розовые миндалины.

— Ах! — Произнесли со стороны портьеры и я, отведя взгляд от царя, кроме дьяка, кроме дьяка, увидел там дородного мужчину в богатой, шитой парчой и жемчугом одежде.

— Ах! — повторил царевич. — Чудо-то какое!

— Подь сюда! — приказал царь и я шагнул ближе к его трону-постели.

Царь сдвинул ноги в сторону и, согнув в коленях, осторожно опустил их на лежащий на полу ковёр. Ковры в палатах лежали и висели даже на потолке.

— Картины лучше смотреть, чуть отсторонясь от них, — сказал я и обратился к царевичу. — Садись туда. Буду показывать.

Алексей повиновался молча и сел туда, где только что лежали отцовские ноги.

— Помогите мне, кто-нибудь, — попросил я, обращаясь к дьяку и незнакомому боярину. Ко мне шагнули оба разом и столкнулись плечами, тут же недовольно посмотрев друг на друга.

— Ты возьми папку с картинами, — сказал я «няньке», — а ты принимай просмотренные.

— Я лучше сам посмотрю, — скривился боярин и тоже шагнул к постели, положив ладонь правой руки на плечо царевича Алексея. — Пусть он помогает.

— Ладно, — сказал я и передав папку дьяку, положил просмотренную картину прямо на ковёр и достал следующую. Следующей была какая-то деревенька на левом берегу Москвы-реки между Коломной и Коломенским. Деревенька была небольшой, всего-то в домов восемь. На берегу реки сохли, растянутые на кольях, сети и лежали вверх просмоленным днищем лодки. Мочили свои ветви ивы. Вдоль берега шёл под парусом баркас.

— Ладно, — одобрил царь. — Далее!

Я достал картину с городом Коломной.

— О! Коломна! — едва не крикнул царевич, ткнув в картину пальцем. — Мы были там с тобой!

— Добрый Кремль! — сказал боярин и зашептал, что-то считая. — Ты, глянь ка. Все башни прорисованы, что с воды видны. Знатный вид!

— Да-а-а… Вид чудесный! Словно сам гляжу. Чудеса! Так ведь любую крепость можно на бумагу перенести.

— Так, рисуют же, — сказал дьяк. — И послы рисуют.

— Да, что там они рисуют⁈ Вот у кого им учиться надо! Отрок, а рисует как знатно! Так его в гареме учили!

— Хочешь и ты в гарем шахский? — рассмеялся царь и вдруг спросил меня. — Много в гареме у шаха жён?

— Э-э-э… Не считал, государь. Что-то около пяти.

— Пять? — удивился царь. — Сказывают, много.

— Жён мало, есть ещё наложницы и те, кто ждёт своей очереди, чтобы стать наложницей. У тех свой гарем. Я в мужском гареме рос. Вместе с сыновьями шаха Сефия. Например с теперешним шахом Аббасом. Мы дружили с ним и играли вместе. Он был мне другом.

Стёпка, действительно, до меня только недавно дошло, все два года жил вместе с сыновьями шаха и среди них был Аббас Второй — нынешний шах. Только Стёпка не помнил, кто был кто. Его не особо допускали к шахзаде. Для таких детей, как Стёпка, отводилась отдельная часть в большом дворце мужского гарема. Шахзаде приходили к ним сами.

* * *

Я показывал картинки не очень долго. Их всего-то лежало у меня в папке с десяток. Правда пересматривали потом по несколько раз. То одну царь или царевич возьмут, поохают, то другую.

— И можно ли такому научиться? — спросил государь. — Ты сказывал, что тебя учили.

— Ага, учили, только в советской художественной школе, — подумал я, но сказал. — Конечно можно. Не скоро человек сему учится, но постепенно можно освоить письмо красками.

— Я хотел бы научиться, — стыдливо пряча глаза, сказал царевич Алексей.

— Давай, научу, — пожав плечами, предложил я.

— Пуст он научит, — спросил царевич царя.

— Пусть сначала покрестится, чтобы после него руки не мыть, — посмеялся царь. — Покрестишься?

— Покрещусь, — вздохнул я. — Коли надо. Меня мать учила молитве Христовой. И «Отче наш»…

— Да, ты, что⁈ — удивился Михаил Фёдорович. — А ну чти!

Я прочёл обе.

— Ты гляди, не покорёжило! — рассмеялся государь. — Ну, тогда завтра и покрестим. Иван Иванович, позаботься. Не ешь ничего более сегодня. Сможешь?

Это он сказал мне.

— Конечно, — соврал я.

Не верилось мне в эти обряды. В Бога я верил, а в обряды нет. Меня это больше всего раздражало. Кому какая разница, постился я, или не постился перед причастием? Или полное брюхо к молитвам глухо? Не понимаю! Особенно сейчас, когда тупо перекрещивают только ради того, чтобы перекрестить, под предлогом того, что за это будут «ништяки». Это как переход из оппозиционной партии в партию «власти», не из-за смены политической платформы, а за место в кресле губернатора.

Вот когда я крестился «там», я чётко понимал, что я делаю, и, главное, ради чего. Вот там я постился, молился и крестился. И к причастию всегда готовился. Тут я всё ещё не чувствовал себя в реальности и это сильно меня расстраивало. Рассказать бы кому-нибудь. Но ведь сожгут, нафиг, на костре. Или на кол посадят. Бр-р-р-р… Очень не хотелось сидеть надетым жопой кол. Как представлю… Мороз по коже… А ведь это «удовольствие» вполне реально. Одно неосторожное движение и можно почувствовать неизгладимые ощущения. Это я не говорю про четвертование, которому подвергся реальный Степан Разин. Подвергнется… То есть — я… Ай-йа-йа-й… Бр-р-р-р… Очень не хочется… Да-а-а…

Глава 17

— Кликни патриарха Иосифа, Борис Иванович, — попросил царь, как я понял по имени отчеству, боярина Морозова. — Пусть здесь и сейчас даст наставление в истинах веры, а мы послушаем.

Вообще-то и царь, и дьяк и Морозов говорили по иному, мешая и путая речь старославянской речью. Какие-то слова звучали совсем по «современному», а какие-то совсем дико. Например, слово пусть звучало, как «ато», «наставление», как «казание».

Мне, слава Богу, старославянские слава, переводил мой двойной разум и понимал я их хорошо, а вот говорил я по-своему. Пытался я переводить и произносить «правильные слова», но происходило это медленнее, примерно, раза в два.

Мне многие говорили, что разговариваю я на непонятном языке. В частности, и Тимофей, и братья поверили, что в меня кто-то вселился именно потому, что я стал произносить много непонятных слов.

Тут тоже царь несколько раз меня переспрашивал, что я сказал, но для чужих я на большую половину — перс. А что с перса взять?

Вот и патриарх, придя, завёл шарманку со всякими: «придоша», «сумняша»… Хотя нет, начал он вполне разумно.

— Для благоугождения Богу и для спасения души надобно, во-первых, познание Истиннага Бога и правая вера в Него; во-вторых, жизнь по вере и добрые дела, — сказал патриарх, едва войдя в палаты.

— А что есть — ВЕРА? — спросил он со значением в голосе. — Есть вера мертвая, не дающая жизни; вера демонов, состоящая в страхе и отчаянии; и, наконец, вера живая и деятельная, соединенная с любовью, доставляющая нам вечное спасение. Вера — корень, дела наши — само дерево, а спасение — это уже плод. Спасение, таким образом, есть добровольное наше оправдание перед Богом. Для достижения спасения требуется известная мера наших забот и трудов, и наше спасение — изобильная награда, которою Бог Отец награждает всякого работника, послушавшегося гласа Его Единородного Сына.

Для спасения недостаточно одной веры, холодной и мертвой. Нет, спасает нас вера живая, деятельная, выражающаяся нравственно в добрых делах; последние должны быть рассматриваемы не как простые свидетельства нашей веры, но как непосредственное ее выражение, как живые, действительные плоды веры. Где нет добрых дел христианских, там, без всякого сомнения, нет и истинной христианской веры, и наоборот, где является истинная христианская жизнь, там необходимо предполагается истинная христианская вера.

«Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня», — сказал Христос. А эта деятельная любовь есть необходимое выражение живой действительной веры во Христа Спасителя, дающей силу к нравственному самоусовершенствованию в деле любви, есть высочайший образец, который представил Спаситель наш Иисус Христос и которому мы обязаны подражать.

Прослушав вступление, которое мне, прямо сказать, понравилось, я ушёл в транс и приказал Стёпке слушать и отвечать, если спросят.

Я плохо спал эти ночи, представляя, как меня тут же сажают на кол, или отдают на дознание палачу. Не ради наказания, нет. Ради правды. Прав был Тимофей. Послал наместник в Персию гонца на разведку.

Стёпка был несказанно рад, что его будут крестить и не кто-нибудь, а «целый» патриарх всея Руси. Единственное, что я попросил Стёпку, это не сильно открывать рот. Была у него такая привычка, но он с ней упорно боролся. И, с моей помощью, конечно, потихоньку справлялся.

Периодически выходя из транса, я и слышал это «придоша-сумняша».

И царь, и царевич, и боярин Морозов стояли на коленях и сосредоточенно били поклоны. Стоящий на коленях, но не молящийся Стёпка, постепенно тоже впадал в исступление и стал произносить слова из первой суры, но я его остановил, благо, что он только начал. А то погнал бы его патриарх «поганой метлой» из царских покоев.

После этого казуса я решил не оставлять всё на самотёк и выслушал концовку «введения в веру».

— Чудо есть внешнее поразительное явление, имеющее истинную причину свою вне естественных сил и законов природы — в сверхъестественном действии божественного всемогущества. По своей цели чудо способствует достижению религиозно-нравственных интересов людей.

Услышал я.

— Чудеса, описанные в Священных книгах, служат ясным доказательством их Божественного происхождения. Кто творит чудеса, тот, очевидно, близок к Богу и может получать от Него Божественную силу. Этой силой он руководствуется в учении о вере. Особенно необходимо признать, что он учит по откровению Божию, когда передает это учение от лица Самого Бога. Так именно и учили о предметах веры священные писатели, изложившие свое учение в священных книгах.

— Сам Господь Наш Иисус Христос указывал на Свои чудеса как на ясное свидетельство Своего Божественного посланничества: «Дела, которые Отец дал Мне совершить, самые дела сии, Мною творимые, свидетельствуют о Мне, что Отец послал Меня» (Ин.1:36).

— Чудеса не есть нарушение законов созданного Богом мира, Бог не разрушает то, что Сам создал, и то, что Сам установил, но препобеждение естественных законов силою, несравненно большею, чем сами эти законы: «Бог идеже хощет, побеждается естества чин»

— Ты веруешь в магию? — вдруг спросил патриарх.

— Не верю, — сказал, покрутив головой я.

— А мать твоя, сказывают, магиней была. И отец колдует.

— Вот те раз! — подумал я. — Попался!

— Это он просто казаков дурачит. Чтобы слушались и боялись.

— Не призывает ли он бесов? — продолжил пытать патриарх.

— Не. Дождь призывал, но не приходил дождь.

— Во что верит твой отец?

— Думаю, в Бога единого, творца всего сущего. Но в какого, — не пойму. Сказывал, Христос ему люб.

— Христос? Люб? — удивился патриарх. — И покрестится?

— Да, как бы уже не покрестился. И мне наказывал: «Крестись в Москве обязательно!»

Патриарх переглянулся с царём Михаилом.

— Ладное дело! Стану его крестить! Завтра! Крёстных ему подобрать надоть.

— Подберём, — кивнул головой боярин Морозов. — А дозволишь, ли государь Михаил Фёдорович, мне самому ему крёстным быть.

— Ты это серьёзно⁈ — удивился Михаил Фёдорович. — Ты не крёстный ещё никому?

— Не сподобил господь. — ответил боярин и склонил голову.

— И не женат. Сколько тебе годков?

— Пятьдесят, великий государь.

— А что не женишься?

— Снова ты, государь, с праздным словом пристаёшь. Весь в делах ведь я. Алёшку люблю больше сына. А как женюсь, то на жену да на детей тратить любовь придётся.

— Не хочу, чтобы он женился, — сказал царевич. — Давно ему говорю. Я вырасту — вместе женимся. На сестрах.

Морозов развёл руками.

— Потакаешь ты ему Борис Иванович, — проговорил царь, смущённо откашливаясь и косясь на меня. — Почему так решил?

Морозов посмотрел на меня. Я смотрел на него, как кот из мультфильма про «Шрека».

— Правильный отрок. Подрастёт — верным соратником Алёшеньке станет. Он уже сейчас и смело глядит, и не дерзновенно. И говорит справно. Немного не по-нашему, но весьма складно. Слышал, ты цифири складывать умеешь?

— Ух ты! — подумал я. — Так они подслушивали, а может даже и подглядывали?

— Умею, господин. И множить, и углы считать, — сказал я со всем почтением.

— О, как⁈ И пишешь картинки ты ладно. Лубочные картинки, которые печатают и размалёвывают на Лубянке, совсем не сравнятся с твоими. Они плоские. А твои, словно живые.

Видели мы те лубки. Плоское народное творчество с медведями, волками и мужиками с растопыренными руками и ногами. Лубки — это, хоть и забавно и революционно для России, но примитивно. Я так и сказал:

— Лубки, это — просто. Такие лубки хороши для детей. Буквицы учить, цифирь, сказки занятные украшать.

— Так и есть. Алёшенька по лубками читать учился. Очень они ему нравились. Правда, Лёшенька?

— Правда, нянюшка.

Слова царевича прозвучали искренне нежно. Царь улыбнулся.

— Нарисую. Я таких много могу нарисовать. И сказок детских я много знаю. Тогда…

Я «решил ковать деньги, не отходя от кассы»

— Мне бы печатный двор поставить… Коль разрешишь, государь, поставлю печатный двор и сделаю букварь.

— Сам поставишь печатный двор? — удивился царь. — Ты же отрок!

— Я видел печатный двор у шаха. Ничего сложного в нём нет. Винтовой пресс… Там тоже печатают сказки и буквицы для мужеского гарема. И я не дитя. Я — взрослый казак!

— Может, ты и парсуны пишешь? — решил отвлечь царя от моего вопроса Морозов.

— Пишу, — скромно «потупив очи» произнёс я.

— Ну, вот, — к чему-то сказал боярин-нянька. — Как такого молодца отпускать? За таким пригляд нужен. Зело он твоему дворцу полезен. Ещё и корабельному строительству учили, я слышал… Хотели мы голландцев просить корабелу построить, а он вон какие рисует. Как живые! Таких корабел, сроду на Волге не плавало, а он пристроил. Молодец! Надо его во дворец брать жить. Построишь корабелу?

— Построю. Мы ходили на верфь и помогали строить. Я сам стругом работал.

— Не обрезал там себе ничего? — спросил Морозов показывая глазами на моё причинноое место.

— Не обрезал.

— Тебя обрезали? — тут же спросил патриарх.

— Меня не обрезали, ибо я на Дону рождён.

— Мою парсуну напишешь? — спросил царевич.

Я посмотрел на Михаила Фёдоровича.

— Ежели, э-э-э, разрешат, напишу. Я вот так пишу, — сказал я и вынул из папки, портрет своего начальника охраны перса Байрама.

— Это мой сотник, — сказал я. — Он перс.

— Ох ты, господи, Боже мой! — воскликнул государь. — Он ведь живой! И глядит-то как!

На картинке перс стоял в полный рост, глядя на всех горделиво и держа правую кисть на обухе рукояти сабли.

— Да-а-а… Точно, как живой! — подтвердил боярин Морозов. — Словно мы в окошко глядим.

— Что это он у тебя так богато наряженный? — спросил царь хмурясь.

— А! Персы! — махнул рукой Морозов. — Любят рядиться! У самого и пары лошадей нет, а вырядится, как князь.

— Он князь, — сказал я. — Служил у Сефия правителем Дербента. Теперь мне служит.

— Да?

В голосе Морозова слышались нотки и удивления и недоверия.

— У тебя что, свой двор? — спросил царь, глянув на меня прищурив глаза.

— Что ты, государь! Не двор. Так… Помогают по хозяйству и командует моей казачьей сотней.

— У тебя есть сотня казаков, которые тебя слушаются?

— Есть, — кивнул головой я.

И я не соврал. Как-то незаметно все казаки, что мне оставил Тимофей, привыкли меня слушаться. То ли наши совместные тренировки их сподобили, то ли им приказал Тимофей, но сотня казаков, у меня стояла в устье Яузы, ожидая приказов и распоряжений.

Они всё это время не бедствовали. Пили и ели вдоволь, одевались справно. Что ещё нужно казаку для полного счастья? Бабу? Баб в Москве было хоть отбавляй. И лёгкого, и очень лёгкого поведения.

— Так тебе нужен двор, — улыбнулся царь. — Не только печатный, как я погляжу.

— Сотню казаков надо бы от Москвы убрать, — тихо произнёс боярин Морозов. — Но не очень далеко, чтобы под руку их взять можно было.

— Чтобы взять под руку, нужно их взять в свою руку, — сказал царь, задумчиво теребя правый ус. — Надо посмотреть на Донцов. А для того-о-о-о… Не отправить ли их пока в Измайловский острог?

У меня по спине пробежали мурашки. Какой острог? Всё так хорошо шло!

— Там и поле есть. Пусть покажут удаль. И я развеюсь. Может поохотимся?

Мне несколько полегчало. Вроде, не для того отправляют в острог, чтобы в тюрьму. Может это какой-то особый острог? Что за Измайловский острог.

— Любишь охоту? — вдруг спросил царь.

— Люблю. Я на сурков охочусь, — осипшим от страха голосом ответил я.

— На кого? — царь рассмеялся. — Ха-ха-ха! На сурков⁈ И чем ты на них охотишься?

— Стрелами, — пожал плечами я.

Глава 18

Крещение Стёпки исполнялось по православным канонам после утреней службы и отпевания усопших, и началось почти ровно в 11 часов дня. Ещё ранее я купил у голландца, которому рисовал портрет, часы, заплатив к портрету ещё триста рублей. Часы имели размер и форму средней луковицы и весили изрядно, но с ними стало как-то веселее. Хотя я и так приноровился определять время по высоте солнца.

Чтобы Стёпка проникся, я приказал ему смотреть только на патриарха, слушать внимательно и вникать в таинство. Я-то обряд сей уже проходил, а для Стёпки это было в новину. Самому мне тоже было до некоторой степени интересно но понять, чем отличается этот обряд от того, что свершали со мной, я не смог.

Сразу после крещения, боярин Морозов подарил мне небольшую иконку в серебряном окладе, а крёстная, игуменья монастыря Марфа, — ладанку. А я всё думал, повезло ли мне с крёстным отцом, или не очень. Вроде как фигура в истории видная, а мне то что с этого? Помниться, у Морозова совсем не было наследников, и всё его огромнейшее имущество и богатства перешли к малолетнему племяннику Ивану, — сыну родного брата Глеба Ивановича, нажитого совместно с известной старообрядчицей боярыней Морозовой.

— Так, может теперь мне кое-что перепадёт? — думал я во время обряда, прости Господи.

Своей кротостью, которую я, не то чтобы изображал, а действительно, исполнял, мне удалось убедить и царя, и Морозова с патриархом в своей лояльности. И я хотел быть лояльным. И у меня не имелось к этим людям «негатива». Можно сказать, что я их даже «боготворил». Ведь это были те, кто построил Россию. Худо, бедно ли, но она состоялась, а не распалась на куски, как того хотели наши враги. Этих людей я искренне уважал.

Невзирая на то, что Морозов воровал нещадно и был виновником солевого и медного бунтов, он продвигал экономику и приучал царя Алексея с дворянами к культуре, подавленной мракобесными церковниками, отрицавшими и запрещавшими и науки, и искусство.

Царь приказал мне с казаками отправляться в Измайловский острог и ждать его там. Острогом оказалось поместье упокоившегося уже Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. При царе Шуйском в Измайловской усадьбе построили острог для воровских казаков, поддержавших Лже-Дмитриев.

— Значит, слушай, — напутствовал меня Морозов. — Раз ты такой бойкий, что зовёшься взрослым, и мнишь себя великим строителем крепостей и кораблей, ставь в Измайлове городок для своих казаков. Там будет теперь ваша, как вы говорите, «станица». Станица Измайловская, как тебе название?

— Хорошо! — кивнул я. — На постоянную службу? На земельное житьё казаки не пойдут. Не крестьяне чай.

— На службу, на службу, — поморщась, ответствовал Морозов. — Царю войско нужно, ежели вдруг какой бунт в Москве случится.

— Странное предложение, — подумал я, зная, что к середине семнадцатого века в Москве было свыше двадцати стрелецких слобод, которые располагались в пределах Белого города и Земляного города. Значительное число слобод находилось в южной части Замоскворечья. И в каждой слободе квартировал полк. Стрелецкими слободами ведал Стрелецкий приказ. Центрами слобод были съезжие избы, в них велось делопроизводство, хранилась полковая казна, знамёна. Правда после Стрелецкого восстания одна тысяча шестьсот девяносто восьмого года стрелецкие слободы ликвидированы, их территория заселена главным образом ремесленниками и торговцами.

— Так, стрельцы же имеются в стрелецких слободах, — осторожно спросил я.

— Стрельцы, — с непонятной для меня интонацией произнёс Морозов. — Толку от тех стрельцов. Не соберёшь их, когда вдруг потребуется. Занимаются они, кроме службы, каждый своим делом. И от подати освобождены, и прок от них есть только во время войны. Тогда можно собрать. И то… Окажется, что треть из них, или умерло, или сбежало к вам на Дон в казаки, или куда ещё дальше в Персию. Да и жалеют они московский люд, а то и с ними, за одно, бунтуют. А казаки — люди пришлые. Им жалеть тут не кого. Верно ведь?

— Верно, — подумал я, но промолчал.

— Ты сказал, что будут служить государю казаки?

— Говорить с ними надо. Смотря, как платить за службу станут. Ежели, как стрельцам — раз в сто лет, и то на похороны, то это — одна служба, а ежели исправно, то — другая.

— Исправно платить станут, не боись, — нахмурился Морозов. — Все Измайловские крестьяне станут на вас работать. Там дворов двадцать и хорошие земли. Рачительного хозяина нет.

Мне вдруг вспомнилось, что Измайлово всегда было вотчиной Романовых и царь Пётр Первый там нашёл «ботик» с которого и начался российский флот. А ботик тот, помнится, купил, или построил кто-то из тех Романовых, кто владел усадьбой.

Морозов тем временем продолжал:

— С тобой пошлю двух мастеров с плотниками, лесорубами. Там, где стоит царский охотничий домик… Там у государя любимые охотничьи угодья… Там и поставите казачий городок. В скорости, как только падёт первый снег, и даст Бог здоровья Михаилу Фёдоровичу, мы приедем. Там живёт охотник, что поставляет убоину к царскому двору. С ним сойдись. Он старый, но крепкий мужик. С ним живут десяток ловчих. Присмотрись к ним. Сдаётся мне, что воруют они.

— Конечно, воруют! — подумал я, но промолчал, и лишь кивнул головой.

— Покажешь на охоте, как из лука стреляешь и казаков своих покажешь. Что умеют, как стреляют… Сказывают, как-то ловко казаки на конях скачут. Задом наперёд сидят и стреляют. Так твои могут?

— Могут, некоторые, но не все, — признался я. — Но не это главное в конной сшибке.

— Да? Покажете! — приказал Морозов.

— Ну… Казачью лаву вряд ли там покажем, — засомневался я. — Маячене, завесы… Не получится. В поле надо. Разве, что выездку, да рубку лозы, если там поле есть, стрельбу из пистолей, винторезов… Пешую сшибку… Не знаю, чем государя удивить. И не я у них сотник, Борис Иванович. Я старший над ними. Так батька-атаман велел. А воевать я их не водил, другие есть: сотник, десятские…

Морозов махнул рукой.

— Главное, постройте себе казачий городок! Зима скоро! Можно пользовать строения острога. И нарисуешь картинки острова с разных сторон. Думать с царём будем, что и как там построить.

Я вспомнил про Измайловский остров, где был на экскурсии.

— Крепостицу ставить там надо. Кремль! Каменный! Правитель должен быть оборонен в любом месте, даже на отдыхе. Оборонен, и жить достойно правителя. Там, река?

— Да, река. Что впадает в Яузу. Там, не остров, а два пруда. Это мы так усадьбу зовём. Хозяин усадьбы — двоюродный брат государя Михаила Фёдоровича — Никита Иванович Романов-Юрьев. И он там тоже может появиться. К нему будет случай, тоже присмотрись. С ним могут быть князья: Яков Черкасский, Семён Прозоровский, Шереметьевы. Смотри, это — бунтовщики, фрондёры. Будут тебя сговаривать к себе, не купись. Могут много чего сулить. Имей ввиду. От них вся смута в Москве.

— Значит, там нет острова? — удивился я, вроде, как только узнав. — Это та река, что впадает в Москву в том месте, где мы с казаками стоим?

— Так! Туда вытекает. И что?

— Да, ничто… Для понимания. Значит, и ходить по ней на лодьях можно?

— Можно. Только, верхом скорее.

— А надолго нас туда поселят? — спросил я.

— Там видно будет. Приедем, поговорим.

* * *

Конно, мы с казаками доскакали до Измайлово минут за двадцать. Дорога шла по-над Яузой, потом вдоль её левого притока, потом, вдоль другой узенькой речушки. Сначала увидели вдруг вынырнувшую из-за поворота деревянную церковь с одним шатровым куполом. Потом слева между молодых деревьев за рекой появились стены крепости. Острог совсем пришёл в упадок. Чуть далее него вдоль дороги, и примыкая к речушке, стояло штук десять низких изб с хилыми подворьями. Чрез речку имелся деревянный мост.

Деревянный частокол и покосившиеся строения острога с изгнившими драночными крышами стояли на небольшой возвышенности, действительно похожей на остров из-за того, что справа за «островом» выглядывал ещё незамёрзший пруд. Кого тут можно было усторожить в таких тюрьмах? В отдалении от «острога» ближе к пруду стоял небольшой, трёхъярусный, почти новый терем. Рядом с ним постройки: низкий омшанник и пара изб.

Казаки, одетые в черкесские лохматые бурки — было уже холодно — испугали своим гиканьем крестьян, попрятавшихся по избам и охотничьих собак, что разлаялись так, что зазвенело в ушах. Собаки сидели в псарне и на привязи в будках и лаяли «от души».

Из одной избы вышел старик и мужик чуть моложе, примерно лет сорока. Из другой избы, что поменьше, вывалила целая гурьба народу, одетого кто во что горазд, но, в основном, — в драные, короткие полушубки.

— Как они там все поместились? — мелькнула мысль.

— Осмотритесь тут, — крикнул сотник Лавруха. — Что можно приспособить под жильё ищите!

Весь наш скарб с шатрами и бабами, коих, к моим трём персидским рабыням, добавилось человек сорок, шёл обозом на выделенных из царской конюшни лошадях и санях. Снег ещё не падал, землю то примораживало, то отпускало, и ехать на санях было сподручнее, чем на телегах.

— Кто такие! — крикнул старик.

К нему сразу поспешили плотники и что-то стали втолковывать. Тот, сначала возмущённо размахивал руками, а потом поставил их в бока и, крикнув: «Собак спущу!», мелкими шагами поскакал к псарне.

— Постой, старик! — крикнул я. — Мы ж твоих собак постреляем. Жалко. У меня бумага есть, боярином Морозовым писанная. Руку его знаешь?

Старик обернулся и глянул на меня сурово.

— Как не знать⁈

Я вынул из своей «волшебной» сумки сложенный конвертом лист бумаги с отписью и протянул ему.

— Ты ведь Никифор Редька?

— Так! — сказал он. — А ты кто будешь, паря? По виду, вроде, княжич?

— Казак я, дядька Никифор. Степаном зовут по прозвищу Разин.

— Да, какой же ты казак⁈ — рассмеялся дед. — Молод ещё казаком зваться. Воевали мы бок о бок с донцами. Крутой народец! Вон то — казаки! А ты мал ещё!

— Не тебе судить, дед, — рассмеялся я, не обижаясь на слова старика. — Я сын атамана-есаула Тимофея Ивановича Разина. Послан я царём Михаилом Фёдоровичем поставить тут казачью станицу-городок. К его приезду. А приедет он после первого снега. Читай уже указ!

Старик скорчил виновное лицо.

— Не дал Бог грамоты, паря. Знает о том боярин Морозов.

— Правильно. Он так и сказал, чтобы я на словах тебе передал. Вот и передаю, что писано на бумаге.

К нашему с казаками удивлению, в остроге нашлись сооружения, где можно было разместить и двести неприхотливых казаков. Острог состоял из больших изб, вмещавших человек по десять. В избах имелись деревянные лиственничные полы и печи-очаги, топившиеся по-чёрному. Короче, переночевать мы нашли где. Только некоторые развернули во дворе острога, уже поросшего молодой порослью, шатры. Например, — я.

Дед Никифор звал в свою избу, но зайдя в неё и нюхнув кисло-смрадный воздух шкур и мочевины, я с благодарностью отказался.

Мы нарубили елового лапника, настелили его на землю, разложили на лапник войлок и поставили шатры. В Астрахани я привык к жизни в шатре. Одному в шатре жить было приятно. Пахло только своим, а «своё», как говорится, не пахнет.

У двух рабынь имелся свой шатёр и ко мне они приходили только навести порядок, покормить меня, помыть и ублажить. А что? В тринадцать лет Стёпка, как и другие мальчишки его возраста, уже вполне мог получать удовольствие от половых отношений с женщинами. Но не всякий мог себе это позволить, ибо не у всякого имелись рабыни-наложницы.

Девушки были молодые, едва старше Стёпки года на два. То есть, по персидским меркам, вполне себе готовые к продолжению рода. Их так и покупал Тимофей с таким расчётом, что они станут моими наложницами. Поэтому я с ними легко нашёл общий язык, так как свободно говорил на их языке и чтил Аллаха.

Даже после крещения у себя в шатре я отправлял Всевышнему две молитвы.

— А что мелочится? — подумал я, и решил, что мне не трудно произнести практически одни и те же слова, воздавая хвалу единому Богу-создателю всего сущего, только на разных языках и в разных последовательностях.

Пока плотники разбирали негодные строения и строили из них такие, какие хотел я, мы с дедом Никифором прошлись по ближнему лесу, что начинался, практически, за дорогой¸ лишь немного прореженный порубками сухостоя на дрова.

— А ведь запрещено рубить лес, сказал я. Вот свежие пни. Этого года. Видел боярин Морозов?

— Э-э-э… Так не его это вотчина, паря! Не Морозов распоряжается лесом. Морозов кто? Царскому сыну нанька, да напарник государю для охотной забавы. А хозяин здесь Никита Иванович, царёв брат. Уже три года как Иван Романович умер, царство ему небесное. А Никите Романовичу нет дела до села Измайлова. Токма на охоту иприезжает с друзьями. Охотой Измайлово живёт и лесом. Щепным промыслом. Ну, сажают на прокорм себе ячмень, просо да рожь. Бортничают помаленьку. Бедно живут.

— Убоиной промышляют? — усмехнулся я. — То не моё дело, дядя. Я казак. Мне до государевых дел нет резона. Так сказал…

— Воруюти, конечно, — вздохнул Никифор. — А кто не воруети? Не украдёти, не проживёти. Так ведь люди говоряти? А люди врати не станути!

Он так и сказал со всеми этими «ти». Забавно было слышать, но грустно. Народ жил слишком бедно. Это было видно по одёжке. Я в своём персидском наряде смотрелся, как павлин. Кланяться мне начинали метров с пятидесяти. Да-а-а…

В лесу Никифр нашёл медвежьи следы, и мы немного по ним прошлись. С нами пошли с десяток моих казаков и четверо загонщиков Никифора. Но мне, честно говоря, и с такой армией было срашновато. Медвежьи следы были слишком огромные.

— Может, ну его, этого медведя? — спросил я.

— Ха-ха! Не боись, паря! Он от такой оравы бежит без оглядки. Видишь, шаг какой? Мы сейчас не на охоте. Специально пужаем зверя, чтобы убёг подале. Лося брать будем, как царь приедет. А медведь нам тута не надобен. Злой медведь ноне. Вот и гоним его. А заодно лосячьи следы смотрим.

— Ага, — сказал я и пошутил. — После трёх дней охоты лось сказал охотнику: «Всё! Не могу больше пить! Лучше пристрели меня!»

Никифор остановился, посмотрел на меня, нахмурив лоб, а потом лицо его разошлось улыбкой, и он засмеялся, да так, что согнулся и присел на полусогнутые!

— Ха-ха-ха-ха! — смеялся он. — Ну, ты, паря, и сказанул! Лось с охотником пил! Ха-ха-ха! Такого же не бывает!

— Почему не бывает? — спросил я. — А ты пробовал лосю наливать?

Никифор изумлённо посмотрел на меня, сквозь вытекающие из глаз слёзы.

— Не пробовал, — проговорил он.

— А вот ты попробуй. Знаешь, как они брагу любят!

— Откель знаешь? — спросил Никифор.

— Знаю, — пожал плечами я. — Попробуй. Поймай лося и налей ему браги из забродивших яблок. Увидишь.

— Хм! — Посерьёзнел «охотовед». — Что мухоморы лоси едят перед гоном, то правда. У них моча становится от того пахучей. А яблоки. Падалицу он любит.

— Ну, вот!

Глава 19

Разогнав медведей и попутно забив из самострела с подхода не очень крупного лося-двухлетку, что ходят группами по шесть-семь особей, мы вернулись в усадьбу. Лес, процентов на шестьдесят состоял из ели, процентов на десять из сосны. Остальное — дуб, берёза, ольха, липа, клён, осина, рябина. Липы заметил много срубленной.

— Варварство, — подумалось мне. Я спросил:

— Почто липу рубят? Мёд же пчёлам даёт!

— Да, как не рубить? Лыко на лапти, рогожи. Одному человеку в год до сорока лаптей надоть. Из дерева режут игрушки, посуду и другую хозяйственную утварь. Лёгкое дерево у липы. Мёда много не съешь, а утварь с игрушками можно продать. «В избу — вороном, из избы — белым лебедем». Знаешь, что это такое?

Я мотнул головой.

— Липовое полено. Его лутошкой зовут. А липы много на том берегу, за пашней. Там липу рубить нельзя.

Я вздохнул, глядя на подвешенную к берёзе колоду.

— Вот тебе и борть[1]. Кто я такой, чтобы навязывать людям, пытающимся выжить любой ценой, какие-то правила? — подумал я. — Их и так есть кому «править». А мне бы самому выжить! Хе-хе… А пасеку надо поставить. Или как тут говорят — «пчельник». Значит есть уже пасеки, а не висящие на деревьях колоды.

— Есть «пчельники» в селе? — спросил я.

— А как же! Есть! У Потапа Лапотника пять колод стоит на том берегу на посеке.

— Пасека от слова «посека» произошло? — подумал я. — Секли лес и ставили ульи! Наверное!

Я не знал, как управляться с пчёлами, но видел, как устроены пчелиные домики. Родственники держали пчёл. Сразу по возвращении из леса я набросал эскиз разборного улика и пошёл советоваться с Никифором. Тот некоторое время рассматривал рисунки, хмурился и вообще играл лицом движение мысли, а потом сказал:

— Да ты, паря, мастак изображати. Это — пчелиный дом? Правильно? Но не их обычной простой колоды, а сколоченная из досок? Домовина пчелиная? Мудрёно! И зачем такая? Не станут там пчёлы селиться. Пчёлки не ддуры, привыкли в живом дереве жити. В таком ящике жити не станут.

— Ты, деда, скажи мне, кому заказ можно сделать?

— Короб такой смастерити? Да кому хошь! В любую избу стукни и спроси. За деньгу сработают.

— Пошли вместе спросим⁈

— Пошли вместе спросим, — согласился Никифор.

Заказ на десять пчелиных домиков из липы обошёлся мне в три деньги. Почему из липы? Да, потому, что у мастеров «щепного промысла» липовых просушенных колод на зиму было заготовлено горы. Зимой ведь, в основном, и режут из дерева.

Днём стояли плюсовые до десяти градусов температуры и пчёлы ещё летали. Почему я о них и задумался. Но переселять пчёл на зиму я не собирался. А улики зачем? А чтобы было! Пришла мысль, есть возможность её реализовать, — надо делать. Весной не до того будет. Пчёлы, я помнил, роятся в конце мая, а перед посевной крестьянам дела до моих досочек не станет. А за зиму и соберём улики, и переделаем, ежели что не так соберём.

Кое-где в обновлённых избах поставили печи, типа тандыров. Сплели высокие корзины с узким «горлом», и несколько раз обмазали их глиной, перемешанной с песком, рубленной соломой и кизяком.

На правом берегу за прудом лежали земли с супесью. Вот из неё мы лепили первые слои тандыра. В следующие слои мы добавляли глины чуть больше, чем в предыдущий. Шамотной глины не имелось, приходилось выкручиваться. Лично я не надеялся, что тандыры доживут до конца зимы, но к тому времени мы ещё что-нибудь придумаем.

По крайней мере, пока тандыры давали тепло и на них было удобно готовить. И, кстати, идея с тандырами была не моей. Я просто её поддержал.

К приезду царского поезда, состоящего из шести саней, поставленная царём задача казаками и плотниками была выполнена. Мало того, мы нашли поле, оставленное под «пар», на котором установили всевозможные устройства для демонстрации казачьего удальства: мишени для стрельбы из лука и пищалей, мишени для пик в виде глиняных шаров, надетых на гибкий прут.

Пики — это была моя задумка, так как пик, как холодное оружие конных воинов, в это время не существовало. У казаков пики появились только в девятнадцатом веке.

В своём времени мне не раз доводилось присутствовать и даже участвовать в состязаниях, проходивших на Кубани во время праздников. И разбивание глиняного кувшина получалось не у всех. Чтобы разбить его надо было попасть в самый центр, иначе кувшин просто отскакивал, вращаясь.

У меня разбить кувшин получалось в том мире, получилось и в этом. Пики нам изготовили те же Измайловские селяне. Двести трёхметровых сосновых пик мне обошлись в сорок новгородских денег. За двести калёных четырёхгранных наконечников пришлось заплатить двадцать рублей. Кожаные ремни на середину копья и на обух крепили казаки сами, когда я показал, как взрывается осколками и разлетается глиняный кувшин. Разлетается под ударом наконечника моего копья. Дальше, кто ни пробовал, разбить кувшин не смог.

Потом я показал, как пикой пробивается сплошная и чешуйчатая бронь, кольчуга и тягиляй. Я надевал на ступню «нижнюю» петлю, как в стремя, и пика, опираясь на ножной ремень, пробивала доспех и, естественно, иногда, ломалась. Чтобы не проткнуть себя обломками своего же копья, оно и надевалось на ногу, опускаясь значительно ниже груди, если держать его обычным способом, прижимая к боку.

Показал, как можно перебрасывать пику на скаку из руки в руку, для поражения противника слева, вращать над головой, чему способствовала средняя петля, ну и другим «финтам», например — отбитию саблю.

Конечно, получалось у меня не всё отлично, но казаки ценность пики, как оружия, поняли сразу. Особенно те, которые очень хорошо управлялись с лошадью, а таких оказалось большинство.

Запряженные в тройки гуськом сани въехали на «остров». В России «птица-тройка» с коренником и двумя пристяжными лошадьми стала известна только в восемнадцатом веке. Да и царские санки совсем не походили на те огромные повозки, с печкой и лежанками, в которых ездила по стране Екатерина Великая.

Казаки приветствовали царя, сидя на лошадях, стоящих в две шеренги. У всех имелись пики, сабли и шеренги смотрелись воинственно и колоритно. Я нарисовал пару таких картинок, пока тренировал казаков держать «линию». Каждый день тренировались минут по тридцать. Пришлось даже поначалу убрать некоторых казаков из строя. Тех, которые не могли сдержать лошадь от «переступа». Такие тренировались самостоятельно, так как я сказал, что царь, по результатам смотра, всех наградит рублём. Если стоять будем смирно. Я так и скомандовал, гаркнув во весь голос:

— Ко встрече Государя Всея Руси стоять смирно!

Вороны, слетевшиеся было посмотреть, чего это мы все тут собрались, с возмущённым карканьем сорвались с веток окружающих острог деревьев.

— Что за дымы дымят за речкой у пруда? — вместо приветствия, хмурясь, спросил царь.

— Кирпич для печей жжём, Великий Государь, — доложил я

— Кирпич? Сами? И печь сделали?

— Сделали, Великий Государь. Маленькая печь, но тех кирпичей, как раз одну печь хватает собрать.

— Прямо туда езжай! — приказал царь вознице. — Посмотреть хочу. Показывай, Степан, что настроил.

Я показал перебранные наново избы с обновлёнными крышами. В моей избе дымилась труба.

— Это по белому, что ли топится? — спросил Михаил Фёдорович.

— По белому. Это моя изба. И ещё в трёх избах печи кирпичные с трубами стоят. Остальные пока так дымят. Казакам привычно.

— А тебе, значит, нет? — ехидно заметил царь.

— Почему? И мне привычно дымом дышать, но так в избе чище. Там и стены оскоблены и воском натёрты, и пол. На полу ковры. А какие ковры, если топить по чёрному?

Печи мне пришлось класть самому с кучей проб и ошибок. Пять раз разбирал, пока перестала дымить и стала топить. Причём разбирать приходилось до трубы, а значит саму трубу надо было на что-то установить. Неделю провозился с первой печью. Зато «поднакачался» силушкой прилично.

— Потом посмотрим. Вези к дымам!

Поехали к дымам.

Печи для обжига кирпича мы сделали тоже сначала из ивняка в виде «шалаша» круглой формы, кторый обмазали сначала чёрной глиной. Следующие слои мазали обычной. И Таких слоёв получилось шесть. Все последующие слои сохли в боле щадящем режиме и печь получилась толстостенной — примерно в тридцать сантиметров толщиной — и крепкой. В печь можно было легко заходить и заносить кирпичи, укладывая ихна глиняный поддон «ёлочкой». По поддоном шли воздухонагнетатели. Вокруг кирпичей накладывались дрова. Крайние кирпичи перегорали, но и Бог с ними.

Я не мастак кирпичи выпекать. Уж что получилось, из того и клади печи в избах. Птом переделаем, даст Бог. Не дымили и ладно.

Печей работало две из трёх и царь это заметил.

— А эта чего не дымит? — спросил он.

— Там кирпич отдыхает после обжига, — сказал я.

— От-ды-хает, — проговорил государь по слогам, словно пробуя слово на вкус.

— Чтобы не потрескался.

— Я понимаю, — кивнул головой царь.

Он, похоже, и не собирался вылезать из санок.

— А это что за изба дымит трубой? Кто это на отшибе поселился? Да хоромины такие. Поболя твоих станут.

— Это баня, государь. Моемся мы там сразу человек по двадцать, оттого и большая такая.

— Баня⁈ Баню я люблю! — сказал государь и спросил у Морозова. — Попаримся с дороги?

— Да, что той дороги то было? — спросил Морозов, явно не желающий идти в баню. — И мылся ты уже сегодня, государь, а много мыться вредно.

— Скажешь тоже, — сказал подошедший к царскому возку боярин, постарше, чем государь, возраста. — Много бани — хорошо. Особенно с девками. Девки есть?

— Девок нет. Но отжарить казаки могут, — вырвалось у меня. Почему-то этот человек мне сразу не понравился.

— Хе-хе! Отжарить! — засмеялся царь. — Эк он тебя, Борис Михайлович⁈

— Вам бы, Салтыковым, только по баням с бабами шараёбиться, — сказал Морозов и я офигел от услышанного.

— Шароёбиться? — подумал я. — Это, извиняюсь, как, это? Уже в это время такое слово? Морозов вообще-то сказал «шароёбитись», но ведь один же хрен, смысл понятен.

— Чистая баня? — спросил Морозов недовольно, наверное рассчитывая, что я скажжу, что только что казаки мылись.

— Со вчера вычищена. Сегодня ещё не мылись. До вечера далеко. Вода наношена. Дров подкинуть и…

— А-а-а… Так она холодная! — радостно воскликнул Морозов.

— Она тёплая, а через минуту станет горячая, — терпеливо проговорил я. — Раздеться не успеете.

— Пошли-пошли, Борис Иванович. Не ерепенься! И крёстный сынок твой пусть идёт дров подкинет, — сказал Салтыков.

Баню мы с казаками и плотниками, с которыми здорово сдружились, собрали из толстенных липовых полубрёвен так, что изнутри баня являла собой идеальный плоскостенную объёмную конструкцию. Поначалу мы делали баню «курную», то есть, без потолка с четырёхскатной крышей, покрытой не дранью, а доской.

В «курных» избах дым собирался под крышей, не щипал глаза, остывал, опускался и уходил в волоковое окно., расположенное значительно ниже конька.

Но потом местные нам показали месторождение глин, и мы, заставив крестьян её выкопать, вымесить, для чего приспособили одну из изб, и занялись изготовлением кирпичей и поставили печь с трубой. Так-то каменку в бане мы уже к тому времени сложили, потому, что баню собрали первой.

Попарились они хорошо. Царь, не рассчитывая на наше хлебосольство, привёз всё своё. А потому и квасу, и мёда, и браги хватало хоть залейся. Париться меня не позвали, а я и не просился, мысленно перекрестившись. И царю, и боярам хватало своих банщиков. Я остался один на один с царевичем, про которого как-то все забыли в предбанной суете.

— Кхм-кхм, — глубокомысленно сказал я и спросил. — Пошли к мне, что ли? Я тебе новые картинки покажу.

— Пошли, — просто сказал он. — Покажешь. Тебя же Стёпкой зовут?

Я кивнул.

— А меня — Лёшкой.

— Приятно познакомиться, — хмыкнув, сказал я и протянул ему ладонь.

Царевич вскинул в удивлении брови.

— Так, вроде купцы дела ладят, — сказал он. — Мы же не купцы.

— Это зовётся рукопожатием. Так жмут руки друзья при встрече. Ты, что, не хочешь быть мне другом, — нагло глядя царевичу в глаза, спросил я.

— Хочу, сказал царевич.

— Ну, так и ладно!

Я снова протянул ему свою ладонь и он протянул свою. Рукопожатие будущего российского царя, который перевернёт Русь православную, не было вялым. Чувствовалось, что он уже держал в руках что-то тяжелее ложки.

Я взял его правую кисть левой рукой, а левую кисть правой, перевернул ладонями вверх и посмотрел на линии.

— Ты чего? –испугался царевич.

— Вот это — линия жизни, — показал я пальцем левой руки на его левую ладонь. — Столько, сколько тебе предназначено Богом. Видишь, как она доходит далеко? А на правой — сколько будет на самом деле. Покажи.

Царевич протянул ладонь.

— Видишь, два раза будет прерываться, но всё равно жить будешь долго.

— Так она короче этой! — воскликнул царевич.

— Бог человекам даровал бессмертие, но Адам с Евой от бессметия отказались, но Бог и сейчас лаёт человекам очень долгую жизнь. Старцы по триста лет жили. И нам столько отмеряно. Но живет человек в страстях, оттого и уходит раньше. Не боись, это длинная жизнь. Все люди так живут.

— Чёрт дёрнул меня поумничать! — выругал я себя мысленно.

— А у тебя? — спросил царевич.

Я показал.

— У-у-у… У тебя ещё короче, — с нотками довольства в голосе произнёс Алексей.

А я вспомнил, что цари из рода Романовых что-то не очень-то долго жили. Лет по пятьдесят всего — максимум. Кто-то и до тридцати не доживал. К сожалению, я не помнил, кто из них. Самой долгожительницей, вроде, была Екатерина Вторая, прожившая свыше шестидесяти лет, но она уже была из другого рода.

— Вот и я говорю. Но если я поменяю жизнь, то линия жизни на правой руке может измениться.

— А это, что за линии?

— Это — ума. Эта — сердца. Это — линия судьбы. Потом тебе про них расскажу. Долго.

Я в хиромантию не верил, но если судить по моим рукам, то всё сходится.

— Это тебя мать научила? Она у тебя ведуньей была?

— Она была магиней. Так в Персии ведуний кличут.

— Она тебя научила чему-нибудь?

— Совсем немногому. Пошли в избу.

— Пошли.

В избе у меня было, как в доме у бабушки. Только окошки были слюдяные. Зато занавески на окошках были точь в точь: белые с вышитыми крестом петухами. Дорого я отдал за них. В красном углу стояла иконка, и висела ладанка, подаренные крёстными. Горела масляная лампада.

— Хорошо у тебя. Говорили же нет тут жилья.

— Срубили свежее жильё. И печь, как у меня во дворце. Люблю слушать, как она трещит. А нянька в это время сказывает про русских богатырей и князей. Борис Иванович много сказок знает.

Я прикинул, и понял, что, толком, не помню ни одной. Даже Руслана и Людмилу только до царя Кащея, что над златом чахнет и то, с трудом.

— Рассказать ему про конька-горбунка? — подумал я. — Да, пошло оно! Он мне будет руки-ноги рубить, а я ему сказки рассказывать? Ведь придёт время так и не пожалеет. Э-э-э-х…

— Что с тобой? — спросил царевич. — Показывай картинки.

Я показал. Царевич теперь не охал, а смотрел на рисунки внимательно.

— Хочу так же писать виды. Лошади какие у тебя… Словно живые.

— Я очень долго учился. И сначала ничего не получалось. Это надо помнить. Что любое мастерство достигается великим трудом.

— Мас-тер-ство, — произнёс царевич. — Это что? Это когда ты что-то очень хорошо делаешь. Лучше других. Такой человек называется — мастер. Мастак.

— А-а-а… Мастак. Это слово я слышал.

— Вот… Начинать учиться рисовать надо с простого. Вот, нарисуй горшок. Знаешь, что такое симметрия. Греческое слово.

Царевич покрутил головой. Я взял лист бумаги и согнул его пополам. Потом достал краски и намазал ими на одной стороне от сгиба. Согнул лист снова и прижал. Развернул.

— Ух ты! Мотыль получился!

— Да, если тут подрисовать тельце, получится мотыль.

— Красиво! — покивал одобрительно царевич.

— Это называется симметрия. Бог создал мир симметрии. У нас по две руки, по две ноги. Понимаешь?

— Понимаю.

— Всё, что симметрично, нам кажется красивым, потому что мы сами симметричны.

Я объяснял ему принципы симметрии ещё какое-то время, показывая, как рисовать горшок. Через час царевич с удовольствием разглядывал наше совместное творение, которое он считал своим. Нормально. Главное, чтобы все улыбались. Хе-хе…

* * *

[1] Борть — колода с пчелиной семьёй.

Глава 20

Пока мы с царевичем упражнялись в рисовании, перейдя от симметрии к понятиям объём и перспектива, прошло два часа, и перед окнами избы послышался скрип полозьев и знакомые голоса. Голос Морозова спросил:

— Эта изба⁈

— Так точно! — подтвердил по «уставному» перс, оставшийся, по моему распоряжению, перед баней «бдить».

Я вышел. На приподнятое над землёй, на высоту подклети, крыльцо.

— Заходите, гости дорогие, — махнул я обеими руками в направлении двери, что для меня срубили выше человеческого роста.

Тут я в этих острожных избушках, лоб несколько раз зашиб, и, со злости, приказал плотникам сделать дверные проёмы высотой в два метра. Что за глупости, делать низкие дверные проёмы?

На высоту проёмов государь сразу обратил внимание.

— Ты гляди, Иваныч, какие у него двери⁈ Широкие, высокие… Впору на лошади въехать.

— Да-а-а…

Все вошли.

— Чем это вы тут занимаетесь? — спросил царь, не удивляясь, что за столом сидит царевич, словно был уверен, что я его отведу к себе и чем-нибудь займу.

— Смотри, тятя, какой я кувшин нарисовал.

Царевич взял со стола картинку и развернул её «лицом» к отцу.

— Ух, ты! — удивился и восхитился царь. — Похож.

— А вот яблоко! — воодушевился Алексей.

— Ты, гляди! — обратился царь к Морозову. — Похоже!

С яблоком мы возились долго и я там много поправил. Да и как по-другому? Мне нужно было «зацепить» царевича. Заинтересовать. И, кажется, мне это удалось.

Потом я показал гостям рисунки «острова» в разных ракурсах и даже с видом сверху, уже, именно, как острова. То есть, так, как помнил его я. Была такая картинка-стенд на входе в музейный комплекс.

На картинке был изображена крепость, состоящая из одноэтажных зданий, поставленных прямоугольником. Линия, проведённая от западных ворота к восточным делила крепость на хозяйственную «левую» и дворцовую «правую» части. В дворцовой части, кроме крепостных стен, и, собственно, дворца, был нарисован сад, клумбы.

— Хм! — произнёс Морозов. — Ещё один дворец? А на что его содержать? Знаешь, сколько требуется средств, содержать Кремлёвский дворец?

— Сколько? — спросил я.

— Тысяча рублей в год! — с вызовом произнёс боярин Морозов.

— Да? — удивился я и покрутил головой. — Много во дворце нахлебников

— Дворец большой. Тут-то маленький. Хотя, охрана всё равно нужна. Ты хотел тут сотню казаков держать? Наша цена — по полтине в год, это пятьдесят рублей. И они сами себя обслужат и обеспечат. Крепость и всё хозяйство казаки построю на свои деньги, что останутся от беспошлинной торговли. Здесь всё время будет сторожить свежая сотня. Меняться станут, как караван из Персии придёт. Как тебе такое дело?

Я разговаривал с Морозовым, потому, что это он говорил со мной про казаков в Измайловском городище. Государь сейчас просто стоял и молча разглядывал Измайловский остров.

— Хм! Пятьдесят рублей — не деньги для казны. А сотня не занятых промыслом воинов,готовых в любой час отбить нападение на Москву бунтовщиков, — дорогого стоят. Верно мыслю, государь Михаил Фёдорович?

— Цена разумная, только о беспошлинной торговле с Персией он сказал. Сие опасно. Пусть тогда в казну продают с малой ценой. А то, что останется, купцам.

— А какой тогда смысл в отсутствии пошлин? — спросил я, если ты цену низкую просишь? То на то и получится. Нет выгоды, а выгоды нет, не зачем везти в Москву. Проще продать в Астрахани. Проедят караванщики больше, чем заработаем.

— Хм! Разумен отрок! — сказал с изумлением в голосе и мотнул головой Морозов. — Цену на товар ломать не станем. Сразу отпишем в указе. Всё одно, такая купецкая грамота на год даётся.

— Не-е-е, — покрутил я головой. — Не годится. Если договариваться, то сразу лет на десять. Какой казакам резон строить здесь крепость за свои деньги, если казна вдруг не даст добро на торговлю? Мы же о вашей выгоде сейчас говорим, а где наша выгода? Жизнь у крестьян становится всё хуже и хуже. Кто-то бежит, а кто не хочет бежать — бунтуют. Недовольных много. Казаки могут не только кремлёвского бунта ждать, а и в других городах и весях струнить бунтовщиков.

— Опричное войско? — спросил вдруг, подняв от картинки голову, царь.

Он смотрел на меня настороженно, но с интересом.

— Хм. Опричное войско! — сказал Морозов. — Но есть ли вера вашим казакам? Погуляли они по Руси во времена безвластия. Не начнут ли и сейчас гулять?

— Ну… Гуляли другие. Этих отбирать станем тщательно и из тех, что не хотят оседать. Казаков, которым не нужно хозяйство. Как только казак задумается о хозяйстве — это не казак, а баба.

— Хм! — улыбнулся царь. — Не уж-то сам надумал?

— Куда мне? Наш атаман так говорит. Отец мой, — соврал я. — Вот тех, что здесь набрали себе жён, больше не берём, хотят оседлости — пусть едут в Кабарду и там окраины боронят. Тут останутся служить вольные казаки, а значит — молодёжь. Как-то так…

— Сотни для такого дела мало, — вздохнув и перекрестившись, сказал Морозов. — А пригревать здесь тысячу, опасно. Сами могут взбунтоваться.

— Так, кто угодно может взбунтоваться, — скривился я. — Хоть стрельцы ваши. Сам же говорил надысь. Тут, как я думаю, то, что казаки пришлые и станут меняться, это не даст им «снюхаться» с вашими смутьянами. Ну и выгода… Ежели будет выгода — будет и служба, и дружба.

— Разумен, — покачал головой царь. — Ох и разумен! Скажи, Бориска⁈

— Скажу, Мишка! Весьма сей отрок разумен! — ответствовал Салтыков, и они рассмеялись.

Салтыков был братом государя и во времена царствования патриарха Филарета — в тысяча шестьсот двадцать третьем году — был сослан в Галич за то, что оговорил первую невесту Михаила — Марию Хлопову, обозвав болезной. После смерти Филарета в тридцать третьем году царь Михаил Фёдорович вернул Салтыковых в Москву и приблизил. Это я вдруг вспомнил.

— Тысяча? — спросил царь Морозова.

Тот пожал плечами, но промолчал.

— Не нужна тебе пока тысяча сабель. Их здесь трудно удержать в повиновении. Мы так наладим трафик, что караваны станут приплывать в Москву каждый месяц. Только надо правильные корабли для них собрать и пушками оснастить. Чтобы не боялись воров и ушкуйников. Позволишь попробовать, государь?

— Корабль построить? — удивился царь и посмотрел на Морозова.

— Просим мы голландцев корабль построить, — сказал тот. — Мастеров ждём уже два года.

— Позволь тут маленький построить? По другим канонам. Как в Персии строят. Для царевича твоего Алёшки игрушкой будет. Из липы быстро соберём. Тут я у селян много липы заготовлено на ложки-поварёшки, а мы из них корабль построим. Какая им разница, что зимой робить? Ложки, или корабль?

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Салтыков. — А он мне нравится, твой крестник, Борис Иванович!

— А вот ты мне нет, — подумал я, и скользнул взглядом чуть выше глаз Салтыкова, без эмоций, не улыбаясь, остановившись на Морозове.

— Мне нравится, то, что он придумал, — сказал Михаил Фёдорович. — Только с персидскими товарами надо думать. Товар товару рознь. Что они привезут?

— Что персы возят, то и они привезут, — пожал плечами Салтыков.

— Поставить хочу конский завод. Для себя. Аргамаков завезти да случить со здешними. Разрешишь ли, государь?

— Пастбищ тут нет и покосы маловаты. Думали мы о том, да, Борис Иванович. Мыслили хозяйство дворцовое построить. Чтобы Дворцовую казну пополнять. Стол в основном. Да людей не можем собрать.

— И деньги, — пробурчал Морозов.

— Дайте нам торговлю с персами, и мы построим тут то, что будет любо для твоей казны, государь. На реке построим запруды, шлюзы, мельницы для помола муки, пилки досок. Из тех досок станем собирать корабли.

— Мельницу для пилки досок? — заинтересовался Морозов. — Как у немцев?

Он обернулся к царю.

— Помнишь, я сказывал тебе про такую?

Царь кивнул.

— А ты можешь?

— Я видел такие.

— И собрать сможешь?

— Попробую, — скромно пожал плечами я, делая всё, чтобы мне отдали Измайлово хотя бы лет на пять.

— Пусть его, а, государь? Мы тут такое хозяйство заведём. И крестьян сгоним. Дадим семена. Пусть тут лес валят, пилят, корабли строят, растят хлеба и гречу. Всё, как мы хотели.

— Казаки пахать не станут, — предупредил я. — Строить крепость будут. Пахать, сеять — нет.

— И не заставляет никто, — отмахнулся Морозов. — Сказано же: «крестьян пригоним». Надо! Надо, государь, ловить беглых бессрочно. Вон, хоть на том же Дону… Сколько там беглых⁈

— Не отдадут беглых казаки, — покрутил головой я. — С Дона выдачи нет!

— А у нас и сил нет, чтобы ту выдачу и розыск беглых требовать, — сказал Салтыков. — Вон, если только казакам поручить?

Я задумался? А что? Беглый беглому — рознь. Кого-то и за душегубство ловят. Организовать «охотников за головами»? Тоже ведь… Что охраняешь, то и имеешь. Знать кто в розыске, найти, взять и к себе спрятать так, чтобы другие не нашли.

— А что? Дело дельное предлагает Борис Михайлович, — сказал я. — И сие дело должно быть тайным. Никто знать не должен, что казаки ищут беглых. А за поимку чтобы плотили.

— Тайным? А что? Дело говорит паря! — сказал Салтыков.

Мне вспомнилось, что Измайловской усадьбой управлял Тайный приказ[1], учреждённый царём Алексеем Михайловичем. При личном участии Алексея Михайловича канцелярия «путного ключника» следила за тем, чтобы «царская мысль и дела исполнялися все по его хотению, а бояре б и думные люди ни о чём не ведали»[2].

— Думские бояре все одно прознают про тайный приказ и так развопяться, что света белого не взвидим, — проговорил Михаил Фёдорович.

— С малого надо начать, — сказал я. — Раз мы сговариваемся о службе, то сей сговор станет тайным. Подписанный, он станет храниться не в посольском приказе, а у государя. Туда же я стану отсылать отчёты о проделанной работе: сколько и чего построено, сколько собрали и съели жита…

— Ему сколько лет? — спросил Салтыков Морозова.

— Четырнадцать стукнуло месяц назад, — сказал боярин.

— Уже писаться в новики можно, — задумался Салтыков. — Грамотей, значит? Жито он, значит, считать станет! Ишь ты! Сможешь писать-то по-нашему?

— Пишу кое-как. Да ничего, Алексей научит. Я его виды писать-рисовать научу, а он меня русскому письму обучит. Я его виды писать-рисовать научу, а он меня русскому письму обучит. У нас ещё и считать не чего. Пока стану учитывать свои расходы, что в наше дело вкладывать стану.

— Наше дело? — удивился царь. — Какое это: «Наше дело»? Тут только моё дело может быть!

— Не скажи, государь, — покрутив головой проговорил я. — Тебе лучше заключить договор с казаками, как с иноземцами. Как ты с голландцами подписывал, или немцами. Зато ежели что случись, обидим ли кого, мы не твои подданные, а иноземцы. Кто такие? Были, но ушли в украину. С них и спрос, а не с тебя. Так с боярами легче будет ладить. Запишем меня и русским, и персидским именем. Запутаем так думных-то. Да и списывать деньги из казны на нужды наёмников, легче, чем на своих воинов. Свои всё стерпят, а наёмники могут обидеться.

Все трое взрослых и Алексей смотрели на меня выпучив глаза и молчали наверное минуты две, от того, как я смолк. Потом откашлялся царь, а за ним и Морозов с Салтыковым.

— Ох и наворотил твой крёстный сынок, Борис Иванович. Ох и наворотил. За три дня не объедешь. Я понял едва-ли всё, но то, что понял, — мне по нраву. Правильно. Не хочу, чтобы думные бояре знали про мои дела всё! Не верю я им! Доказала смута, что верить никому нельзя. Особенно ближним. Наёмникам ещё так-сяк верить можно, если платишь, а ближний круг предаёт сразу, если почует свою выгоду.

— Так-то оно так, но кто возглавит тайный приказ? — спросил Салтыков. — Не уж-то, — он?

— А почему бы и не возглавить. Сам придумал, пусть сам и двигает дело. Тем паче, что он этих делов навыдумывал изрядно. Вот пусть и пишет. Как немцы-голландцы говорят? Э-э-э… Слово всё забываю… Прожект? Да! Прожект! Пусть напишет свой прожект и нам покажет! А мы втроём станем наблюдателями прожекта.

— Тогда следует сделать два соглашения. Одно явное с наёмными казаками, а другое — тайное. По явному согласию мы выделяем из казны деньги на нужды наёмного войска, а по другому, доверяем казакам много царских пожеланий.

— Ха! А про Никиту Романова-Юрьева-то мы и забыли! — вдруг стукнул себя по лбу Салтыков.

— Ничего не забыли, — скривился Морозов. — Идёт он лесом, прости государь, этот Никита Иванович.

— Зачем, лесом, — спросил я. — Давайте я выкуплю у него эту землю, а когда будет надо, продам в казну.

— Никитка бездетен, — задумчиво произнёс Морозов. — Когда преставится, даром земли в казну отойдут.

— Ха! Сейчас он бездетен, а завтра женится и родит сына. Правильно говорит Стёпка, сейчас выкупать землю надо. И продаст он земли-то эти, кому не попадя, лишь бы тебе, государь, навредить. А то возьмёт и монастырю отдарит. Зело вреден Никитка, вс мы это знаем, и зол на тебя, государь.

— Да-а-а… Чужому он земли-то продаст. Да не всякий купит, зная, что ты, государь, на них глаз положил. Да и цена у них кусачая, у этих земель. Не любому по мошне.

* * *

[1] Приказ тайных дел учреждён в 1655 году Алексеем Михайловичем и был, с одной стороны, личной канцелярией царя, с другой — учреждением, в которое передавались дела из прочих приказов по указу царя. Ему был подчинён Дворцовый приказ. Был упразднён по смерти Алексея Михайловича. Данный приказ не был подчинен Боярской думе, и все вопросы решались в обход её мнения. Приказ осуществлял верховный надзор в сферах дипломатических отношений, а также управления и судопроизводства (приказного и воеводского). В 1663 в подчинение приказа был передан Хлебный приказ, отвечавший за обработку государевой пашни и обеспечивавший московский гарнизон стрелецкого войска т. н. хлебным жалованьем. С того же времени приказ тайных дел управлял рядом царских сёл.

[2] С тысяча шестьсот шестьдесят четвёртого и до конца девяностых годов XVII века путным ключником (менеджером, по современному) Измайлово был Устин Фёдорович Зеленой. Он пользовался таким уважением, что сам царь обращался к нему за советами.

К 1676 году под управлением Зеленого работали 70 служителей — помощники, подключники, старосты, целовальники и прочие. Съездной двор Устина Зеленого находился на острове, к его деревянным хоромам вела широкая дорога через двое подъездных ворот. Площадь перед его домом была одним из главных мест местной жизни — прямо на ней заключали сделки, совершали расчёты и платили налоги. Также сохранились свидетельства, что уже в зрелом возрасте Петр I обедал в личном доме Устина Зеленого и «по особому относился к старому приказному служителю».

Глава 21

Я не пошёл на охоту, как меня ни уговаривали Морозов с Салтыковым. Государь молчал, а значит, я был в своём праве. Алексея тоже на охоту не брали, а значит и мне там делать было нечего.

— Покажешь, как из лука стреляешь! Да и можешь ли⁈ — подзуживал Морозов.

— Удаль свою казаки не в охоте показывают, — отговаривался я. — Будет время. Мы тут с Алексеем Михайловичем найдём, чем заняться.

Бояре махнули на нас руками и уехали. Мы же с Алексеем взяли санки и стали кататься с горки, перестроенной из одного из разобранных срубов острога. Горку с морозами полили водой, и она стала развлечением и для казаков, что меня совсем не удивило. Мужчины всегда остаются детьми, даже если они цари. А что, и царь, и Морозов с Салтыковым, увидев горку, сразу захотели прокатиться.

Горка стояла «лицом» к пруду, и из-за того была сразу не видна, а когда была распознана, то сразу привлекла внимание. Знатные особы потребовали санки, а они и стояли под горкой в срубе.

Площадка перед скатом была такой большой, что на ней собрались и поместились все желающие. Санки на площадке ставили в прокатанные во льду колеи, сделанные укладыванием реек при заливании, и выталкивали на скат. При этом сани, не теряя направления, неслись вниз и выкатывались на длинную снежную дорогу, что специально насыпали казаки. Потом сани накатывались на уклон, тормозивший их, и останавливались. Тут пригодилось мой опыт посещения разных лыжных и тюбинговых баз и знание устройства их горок. Был бы снег и время, я бы им тут такой снежный городок устроил! Но не до того сейчас.

Вот этим мы и стали заниматься с царевичем, когда «охотнички» убыли за лосем, — катанием на санках и катались до полного изнеможения, а потом пошли в баню, где нас обработал вениками Байрам. Он уже привык, и париться, и парить по-русски. И вообще, он всё больше становился русским, постепенно теряя свою персидскую спесь, на которую никто уже не обращал внимания.

Как только Байрам из низшего состояния приподнялся в иной статус, он превратился в высокомерного и принеприятнейшего типа. Я некоторое время присматривался, а потом спокойно сказал ему, что мне не нужен такой слуга и я намереваюсь отказаться от нашего договора, в котором имелись подобные условия. После этого перс поумерил свою спесь, которая распространилась на казаков, а вскоре и совсем угомонился, видя, что казаки насмехаются над ним и даже «пародируют».

Среди казаков жить — это целое искусство. Я на себе это испытал, когда приезжал к бабушке в деревню. Там пацаны городским спуску не давали и чтобы получить среди них какой-то минимальный статус, надо чем-то выделиться. Я выделился выездкой. У дядьёв имелись свои лошади, вот они и научили держаться в седле и ухаживать за животинкой. Но всё равно, без подначек в казачьей среде не обходилось. Даже среди уже взрослых и даже старых казаков присутствовала «словесная удаль».

И тут я оказался среди казаков, как рыба в воде. Стёпка тоже не тушевался, но находился на вторых ролях и был сыном атамана, а потому его особо словестно не «стебали». А меня Тимофей поднял, как взрослого, на ранг выше рядового казака, а сие, ещё и заслужить надо, иначе слетишь с места, как петух с чужого насеста.

И тоже благодаря упорному труду в постижении военного мастерства и конной выездки, которую мне удалось, зная некоторые нюансы и стояние по утрам в каратековской стойке «киба дачи», называемой «стойка всадника», освоить месяца за два. Стойка, кстати, позволила отработать мощный и сильный удар руками и устойчивость.

Я, было, подумывал развлечь царевича моими наложницами, да потом решил: «А с хрена ли своё отдавать? Мало ли что не жёны!».

— Погожу, — подумал я. — Должны прийти со следующим торговым караваном персидские наложницы, вот из них я и подарю Алексею Михайловичу парочку. А пока — обойдётся массажем.

Девушки, обученные Байрамом и мной, отлично делали восстановительный массаж. Они много работали по хозяйство, а потому руки у них стали крепкими, а пальцы сильными. Царевичу массаж очень понравился. Потом прибыли охотники и снова посетили баню.

— Хороший дух у твоей бани, Стёпушка, — хвалил, пьяненький Салтыков. Он, почему-то, выказывал мне симпантию, а у меня его масляная физиономия почему-то симпатию не вызывала.

— Да стены гладкие, ровные. Нигде не видел, чтобы так строили! Вполовину брёвен меньше надо! Рачительный ты хозяин. И где тебя только этому учили?

Вопросы были риторическими, и я молчал и улыбался, молчал и улыбался… Потом ели жаренную печёнку с луком, а потом, на ночь глядя — варённую лосятину.

Царевич, узрев у меня ещё одну кровать, со стёганным плотным матрасом, набитым овечьей шерстью и опробовав её ещё днём после баньки, отпросился ночевать ко мне. Государь, подумав и посмотрев внимательно на меня, разрешил. Морозов хотел расстроиться, но глянул на стол, уставленный водочными настойками, махнул рукой и сказал: «Пущай его идёт». А царь сказал:

— Служи хорошо и у тебя всё будет! За наследника головой отвечаешь!

На его слова я только кивнул.

Мы умаялись за день и уснули быстро. Царевичу ещё днём очень понравился плотный матрас и он, пока не уснул, всё бранил и бранил свои жаркие перины, грозясь всё во дворце переделать. Укрывались мы толстыми персидскими верблюжьими одеялами, вдетыми в пододеяльники, сшитые местными бабами по моему заказу из тонкой льняной белоснежной ткани. Ткань приятно холодила лицо, а верблюжья шерсть отлично грела тело. Кирпичная печь прогорела и, с закрытым дымоходом, отдавала тепло медленно. Масляный открытый светильник, стоящий на столе, я погасил. Фитиль я свил из льняных нитей. Лампаду гасить не стал.

Я бы смог уснуть раньше, но уснул после царевича, прислушиваясь к его дыханию. Спал я чутко. Алексей, объевшись свеженины, испускал разные звуки, несколько раз ночью просыпался и просил поднести пить. Я поднимался с постели и подносил. А как же! Служба!

Рано утром мне пришлось встать и растапливать печь, ибо ночью сильно похолодало. Однако, дрова и растопка лежали приготовленные и, распалив печь, я снова завалился в постель. Однако, проснулся царевич, и мне снова пришлось прислуживать ему уже по другим делам. Но и для этого у царевича всё было с собой. Пару фаянсовых горшков мне выдали по убытию нас из царского терема.

Я в жизни ни за кем не прислуживал. Даже в армии не ходил за «дембелями». Тогда мы служили по году, и понятия «старослужащий» просто не было. Смешно было называть так солдат, отслуживших по полгода. А «неуставные» отношения прерывались мной хорошим ударом в печень, если кто не понимал слова. Говорить по «понятиям» я умел, а тогда только на таком «языке» и разговаривали.

Тут прислуживать приходилось, ибо иерархия даже не выстраивалась, она в этом мире присутствовала. Не согнул спину — получил. Оттого и бежали на Дон те, кто спину гнуть ни перед кем не хотел. Я же сам лез туда, где приходилось преклоняться. Мне это не очень нравилось, но я надеялся, что своим умением и смекалкой приподнимусь над этим обществом. Может не над всеми его членами, но над многими. А при благоприятном стечении обстоятельств и при правильном применении знаний о грядущем, можно попробовать и власть захватить. Ведь шёл же Разин на Москву. Только ранили его. Не вовремя ранили и тем развеяли веру в его заговорённость. И время тогда было потеряно на лечение, да на разброд и шатания.

— Не дай Бог такое произойдёт, надо сразу рвать когти куда-нибудь на Урал, — думал я, дремля и досыпая утренний сон. — И знахаря бы какого приискать, да приголубить.

Следующий день прошёл, как по писанному.

Казаки расстарались на славу, показав и удаль, и мастерство. Царюочень понравились пики и то, как я такой палкой владею. Остальные казаки тоже старались, но пока им со мной не сравниться. Это и заметил царь.

— Гляжу, ты у них прямо-таки мастак с этим копьём обращаться. Почему это они не умеют, как ты?

— Только начали осваивать. Я недавно придумал такое оружие. Оно, государь, называется копьё. Видишь, к острию утончается, чтобы не гнуться, а тут расширяется, чтобы не глубоко проникать в ворога. Видел же, да, как из чучела вырывается, когда на ремне вокруг локтя проворачивается?

— Да! Ловко! Значит, сам придумал?

— Сам, государь! Нет ни у кого в конных войсках такого оружия. И не надо, чтобы было, государь. А для того скрывать все новины твои надоть.

— Ты снова про тайный приказ? Всё новое когда-то становится старым.

— А всё тайное становится явным, — сказал я. — Есть такое дело, но всёравно, свои секреты надо хранить, чужие — красть.

— Хе-хе! — улыбнулся царь. — Мудр, как старик. Тебе словно не четырнадцать лет, а все сорок. И даже больше. Я не всё разумею, что ты советуешь, а я живу дольше.

— Разными жизнями жили, государь. У нас живут по правилу: «Хочешь жить, умей вертеться». Вот казаки и вертятся.

— Не все же казаки такие, как ты? — спросил, нахмурившись, царь.

— Почти все, государь. Голь на выдумки хитра. Так тоже у нас говорят.

— Эту присказку и я слышал.

Морозов и Салтыков соревновались в стрельбе из луков, а мы с Михаилом Фёдоровичем стояли в сторонке.

— Приглянулся ты Алёшке, Степан. Он, вроде, старше тебя, а многого не знает, ибо, как ты говоришь, другой жизнью живёт. Далее Коломны и не был нигде. А ты, вижу, мастер не токма картинки писать, но и крепости строить и службу править. Допущу я, чтобы ты бывал в Кремле и учил наследника. Но главное, наладь казачью службу. Мне по нраву то, что ты берёшь на себя мои расходы. А беспошлинно торговать с персами я тебе разрешу. Ежели цену для казны ломить не станешь.

— Не я торговать стану, государь. А желания твои я брату передам.

— Не верю я, что не ты всем заправлять станешь, — сказал, смеясь царь. — Ой, ха-ха, не верю. Ты, и батьку в бараний рог гнёшь?

— Не-е-е, ха-ха-ха, — позволил себе рассмеялся и я. — Его не согнёшь! Он сам кого хочешь согнёт.

— Пишут мне с Волги, что много твой Тимофей на реке воров побил, много товара и купцов спас. Хвалят его воеводы. Не придёт ли сюда, твой Тимофей?

— Не-е-е… В Персии зимовать будет. Товар там закупит. Скоро тут будет караван с товарами и подарками. Дозволь мне здесь их хранить?

— Подпишу я указ о найме твоих казаков, как войско иноземного строя. Пропишу в указе находиться на зимних квартирах здесь. Морозов сговориться с князем Яковом Черкасским. Тот близок с Никиткой Романовым и уговорится о продаже Измайловской вотчины тебе. Пропишу тебя новиком, а отцу твоему дам жалованную грамоту на «гостиное имя» и продам земли от устья реки Воронеж и ниже по Дону. Какие-то сёла там уже есть, но какие, то мне не ведомо. Не платят они подати. Пусть там крепости ставит и людом заселяет. Других свободных земель, чтобы тебя, как князя, наградить у меня нет. Хотя… Запутал ты меня совсем, паря. Вроде и наследник персидского шаха, а вроде и вправду казак.

— Казак я, государь. Только по бумагам наследник. И потому добиваться должен всего сам.

— Ну-ну, — улыбнулся Михаил Фёдорович. — По бумагам наследник Персии, это дорогого стоит. Мало ли, как жизнь обернётся? Хорошо, что у тебя есть деньги, чтобы купить вотчину, но одарить тебя я обязан. Мало в казне земель. Разобрали бояре, вернув себе, отобранное Иваном Васильевичем. Да наградить надо было тех, что оборонил Русь от разорения. Стоят в разрухе казённые земли, усадьбы царей прошлых.

— Зачем он мне это говорит? — подумал я.

— Много строить придётся, — продолжил государь. — И твоя помощь государеву делу, как нельзя кстати. Особливо, Тимофей твой помог. Гости купеческие не нарадуются.

Царь замолчал.

— Почему я тебе всё это говорю? — вдруг спросил он. — Да потому, что умру я скоро, а Алёшка останется на троне воевать со всеми этими упырями, что в боярских шапках ходят. Даже эти, — царь кивнул в сторону веселящихся Морозова и Салтыкова, — из казны не ложкой, а черпаком черпают. И все так. Ты же сразу мне понравился тем, что не просил себе лишнего даже за службу. И показал, что не только словесами вязать можешь. Помогай Алёшке. Одного вы с ним возраста. И, дай Бог, сдружитесь. Нужны ему будут те, кто не лебезит перед ним, а служит верно. Что думаешь, отрок зело разумный?

— Думаю, что не всё от меня зависит. От господаря всё идет. Вот станет он слушать не меня, а Морозова и что? Хотя, мне и советовать то нечего. Морозов точно уж больше меня знает. А то, что ворует… А кто не ворует, государь? Мне надысь твой Никифор сказал: «Не украдёшь — не проживёшь», и он ведь прав. Тяжко жить подневольным крестьянам. Мрут с голода. Обирают их бояре до нитки. Особенно новые, те, что с Польши пришли и сейчас землями одарены. Оттого крестьяне и бегут в украины. Тот же Никита Романов чистит здешних крестьян так, что только щепным промыслом и живут. Тот же Никита Романов чистит здешних крестьян так, что только щепным промыслом и живут.

— А ты, значит, крестьян чистить не будешь? — язвительно спросил царь. — И от тебя не побегут?

— Дочиста обирать? — переспросил я, чтобы прикинуть, как ответить так, чтобы не обидеть царя. — До чиста обирать не буду. Да и ты говорил, что здесь хочешь всё правильно устроить. Например, ты про гречу говорил. И правильно говорил. Гречку ни один червяк не ест, а ячменем и рожью не брезгует. Хранится гречка намного лучше любого другого зерна и польза от неё человеку больше. И ещё, цветок у гречки пчёлам нравится. И липа не нужна. Хотя с липы мёд дюже полезный.

— Откель про гречу знаешь? — нахмурился государь. — И про пчёл?

— Греческие купцы везде ездят. И нам на Дон гречку привозили. Да нашим казакам не пришлась по нраву сия крупа. А ведь с неё и мука добрая получается. Мне нравились лепёшки, что мать жарила.

Я врал и не краснел. Для польза дела, ведь.

— Ежели с землёй всё сложится, заставлю крестьян засеять поле гречихи. Она ведь и засухи не боится. И улики поставлю. Да такие, что диву дашься.

— Улики? Это ты про колоды-пчельники говоришь?

— Про пчельники, ага, — улыбнулся я. — Такие пчельники, что ого-го. Мёд сам стекать будет.

— Ой, ладно, — махнул рукой государь. — Люблю я пчёлок. И пчельники сам хотел тут поставить на колодах. Нет других домов у пчёл, только колоды с дуплами.

— А вот, придёт время, сам увидишь. Всему своё время и свой срок.

Наконец бояре и Алексей натешились стрельбой из луков и подошли к царю.

— Повеселил ты нас, крестничек, — воскликнул Морозов. — Добрые у тебя воины в конной сечи, а ежели без коней?

— Без коней тоже могут. Иногда приходится засаду делать пешую. Или тихо разведать. Могут и так, и так. Братцы, — крикнул я казакам, — покажем, как мы на кулачках бьёмся?

— Покажем, атаман.

— Ух ты, они же тебя атаманом кличут! — удивился Салтыков.

— Ну, кхе-кхе, в такой битве я у них атаман. Они меня никак поймать не могут. Мы, с вашего разрешения, на палках, чтобы не поубивать друг друга. И рукавицы наденьте! — крикнул я казакам, хотя четырёхлучевые гарды на тренировочных палках имелись.

— Нападайте, — крикнул я и устремился в гущу казаков. По ранней договорённости, тот, по которому хоть слегка задевала палка, выходил из схватки. Разу убыло трое, потом ещё трое, потом ещё.

Я то наскакивал, то откатывался, применяя и кувырки и другие кульбиты, ударял и палкой, и ногами, крутил восьмёрки и фланкировал. Казаки сражались честно, а потому вскоре из тридцати, осталось только пятеро. Пространства для манёвра стало больше и поэтому попасть по ним стало труднее.

Глава 22

Напав на меня одновременно, казаки всё-таки меня «зарубили».

— Ай, да Стёпка! Ай, да лихой рубака, — воскликнул Салтыков.

— Ай, да крестничек! — восхитился Морозов.

— Тебе не больно, — спросил Алексей показывая на шишку, растущую у меня на лбу.

— Ничего! — отмахнулся я, отдышиваясь. — Это мы показали потешный бой. Казаки давали мне показать наши ухватки во владении двумя саблями во всей красе. В реальном бою меня бы зарубили гораздо раньше.

— Как, потешный? — воскликнул Морозов. — Били они по настоящему. Видно было!

— Били по настоящему, да только знал я кто и когда будет бить. Сговорились мы. Чтобы повеселить вас.

— Но ты крутился, как веретено. И в правдашнем бою так бы ты победил, — сказал государь. — Так крутиться никто из моих стрельцов не может. Или бояр, кто сабельным боем владеет. Вот хоть бы ты, Борис Иванович? Ведь славный рубака был, а так не крутился.

— Точно, так не крутился, — подтвердил Морозов. — Мы всё больше конно секли руки и головы. На скаку догонишь и так «бзынкнешь» сабелькой по спине, ажно тягиляй лопался.

Морозов оглянулся на царевича Алексея.

— Кхм! — смущённо кашлянул он и продолжил. — А в пешей сече и не припомню, чтобы бился.

— Говоришь все так как ты могут? — хитро улыбаясь, спросил царь. — Что-то не верится мне. Или так же как с пикой, не все ещё освоили твои придумки?

Я улыбнулся.

— Ты прав, государь! Не все! Но вскоре все освоят. Покажите, ребятки, фланкировку.

Я положил деревянные «клинки» на землю и захлопал в ладоши, отбивая ритм. Одновременно запел «Ойсу»:

— Ойся, ты ойся, ты меня не бойся. Я тебя не трону. Ты не беспокойся…

Один за другим выходили казаки и демонстрировали своё мастерство владения своим холодным оружием. Клинки со свистом рассекали воздух. У кого-то получалась именно фланкировка, когда сабля выскакивала из-под передней руки с разворотом режущей кромки вверх, а не простые «восьмёрки», девятки и круги.

Потом, когда все разошлись, вышел я с двумя саблями, которыми фланкировать был гораздо труднее, чем прямыми шашками.

Да и, честно говоря, фланкировка тоже была лишь показухой и это мне доказали казаки, когда я им пытался противостоять только вращением сабельки в разных плоскостях. Я и раньше знал, что в реальном бою фланкировка не только бесполезна, но и опасна, ведь некоторые «финты» возможно выполнить только лишь держа саблю двумя пальцами. Всегда в фехтовании существовал такой приём, как «вышибка», когда даже крепко зажатое в руке оружие выбивалось.

Кручение сабли или шашки является неплохим упражнением для развития гибкости суставов, укрепления необходимых для фехтования мышц и выработки того, что называется «чувством оружия». Однако более простые и, самое главное, более эффективные с точки зрения всего вышеперечисленного упражнения уже давно разработаны в фехтовании и носят весьма говорящее название «мулинеты» («мельницы»). Более того, мулинеты служили не только для обучения фехтованию, но и использовались как элементы защиты или атаки, однако были достаточно просты, представляя собой фактически круги, не требовали ослабления хвата и всегда выполнялись с лезвием клинка, поставленным в плоскость удара. Так, например, вращение клинка в кисти использовали для круговых отбивов и круговых ударов.

Да, можно было бы просто учиться фехтовать, но такого понятия тут никто не знал. Школы не было. Казаки учились владеть саблей друг у друга и самостоятельно.

Кроме шашки я в молодости фланкировал: нагайкой, саблями, мечами и кинжалами. Приёмы основаны на мышечной памяти. Это нетяжёлые физические приёмы, но при крутке задействуется вся группа мышц и я использовал её больше для развития тела.

Но зато фланкировка была красива и зрелищна.

Казаки хлопали и пели «Ойсу». Я крутил две сабли, создавая вокруг себя свистящий воздушный шар. Царь и бояре стояли раскрыв рты, Алёшка подпрыгивал и попискивал от удовольствия. Наконец, когда песня закончилась, я остановился, вложил обе сабли в ножны. Подбежал Алёшка.

— Ну, ты! Ну, ты! — повторял и повторял царевич, а потом спросил. — Научишь⁈

— Конечно! Всё, что знаю и умею, тому научу, если захочешь.

— А знаешь и умеешь ты, отрок, отчего-то слишком много того, что не умеют другие, — задумчиво проговорил Салтыков, хмуря брови.

— У-у-у, боярин, ты не видел ещё и половины того, что могут другие, что живут в других условиях. Просто я с детства этим занимаюсь. Тяга у меня к военному ремеслу и к разным выкрутасам. Вон, казаков спросите. Многие меня с рождения помнят. У них и учился. Просто, раньше не мог, а сейчас повзрослел и окреп, вот и удивляю их.

— А что это ты за стихири пел? — спросил задумчиво государь. — И складные такие стихири. Ойся, ты Ойся, ты меня не бойся… Надо же, как складно. Чьи это стрихири? Не уж-то снова твои?

— Мои, государь! — скромно потупив взор, сознался я.

— Да, что же это⁈ — «всплеснул» руками Морозов. — Ты же вроде исповедовался? А из тебя так и прёт гордыня.

— Не гордыня это, Бориска, а дар Божий. И нам след вознести благодарственную молитву господу нашему Иисусу Христу, что к нам его привёл. Стихири и я пробовал вершить, кхм-кхм… И святейший государь Иван Васильевич, грешил стихирями и пел даже. Так, что отстань от крестника, Борис Иванович и благодари Бога.

Когда произносил нравоучение, государь даже нахмурился на Морозова, но тут же просветлел лицом, когда перевёл взгляд на меня.

— Как у тебя получаются такие складные стихири? Отнюдь не по церковным канонам они сложены. Простые какие.

— Я потом расскажу государь. Это писать надо.

— Так… Э-э-э… Мы же тут все ваши чудеса посмотрели?

— Все, государь, — вздохнув, согласился я.

— Тогда пошли к тебе, покажешь, как стихири складывать.

— Может отобедаем? — спросил Морозов. — Там, небось, всё уже стынет.

— А пошли к нам в терем! — пригласил государь. — Отобедаешь с нами, а потом расскажешь про стихири. Ты только этот сложил, или ещё есть?

Я прикинул, что помнил из стихов,но ничего кроме есенинской «Берёзы» и несколькиъ строк «У Лукоморья», не вспомнил.

— Да так, — скривился я.

— Пошли-пошли, — потянул меня за рукав овчинного полушубка, который спас меня от града ударов палками в конце «схватки», государь.

Первым делом, после того, как Михаил Фёдорович рассупонился и уселся на свой царский «стул», он, обращаясь ко мне, сказал:

— Чти!

— Э-э-э… Чего чти? — спросил я, вроде бы не понимая, что от меня хотят.

— Стихири чти.

Припухшее, как я уже теперь понимал, от водянки лицо государя, светилось оиданием. Да-а-а… А вспомнить-то я ничего и не смог, пока шёл к царскому дворцу.

— Э-э-э… Про берёзу, — сказал я. — Э-э-э… Белая берёза под моим окном принакрылась снегом, э-э-э, словно серебром. Э-э-э… На пушистых ветках снежною каймой распустились кисти, э-э-э, словно бахромой. Нет — белой бахромой. И стоит береза в сонной тишине. И горят снежинки в золотом огне. А заря, лениво обходя кругом, обсыпает ветки новым серебром.

Когда вспоминал стихи, я весь погрузился в себя и не видел, что вокруг твориться. Когда же я открыл глаза, то увидел распахнутые, как варежки, рты всех четверых слушателей.

— Матерь Божья! — наконец вымолвил государь. — Это ж настоящее чудо!

— Да-а-а уж, — едва проговорил Морозов.

— Точно — чудо! — качая головой, сказал Салтыков.

Царевич только и смог, что сглотнуть, слегка выпучив при этом глаза.

Я, честно говоря, забыл, что здесь и сейчас стихи, как рифмованные и ритмические тексты отсутствовали совсем. Откровенно говоря, и Шекспир рифмами театральных зрителей не баловал. Рифмованных строк в текстах Шекспира процентов двадцать всего. Могу ошибаться, но сам читал его в оригинале больше, как нерифмованные произведения и сразу обратил на это внимание. Но читается легко и поэтично.

А в России стихи начнутся только с Пушкина Александра нашего Сергеевича. Да-а-а…

— Вот я налип с этой «Ойсой», — подумал я. — Они же сейчас с меня живого не слезут! Вынь им и положь стихири, мать их…

Во время обеда на меня косились все и мне, как говорится, от взглядов высокопоставленных особ не лез кусок в горло. Мозг мой кипел, как разум возмущённый, пытаясь вспомнить хоть какие-то рифмованные строки. Но не вспоминалось ничего.

— Некрасова им почитать? — думал я. — Отец, слышишь рубит, а я отвожу… Ага! И потом на лесоповал…

Кроме песен, стихов не вспоминалось. Да и песни, какие-то пошлые, для этого времени. Или слишком патриотические не в ту сторону. Батяня комбат, например… Да-а-а… Не готов я оказался к поэтическим дискуссиям. Потом я вспомнил «Тихо по веткам шуршит снегопад», а следом за ней «А снег идёт, а снег идёт…», потом «Ах снег снежок белая метелица, говорит что любит, только мне не верится». Любил я старые песни, что пели мои родичи на пьянках-гулянках. Вспомнился, кхм-кхм, совершенно не к месту, «Интернационал». Короче, к концу трапезы я кое что вспомнил и был готов к «Музыкальному рингу». Была такая телепередача на заре моей молодости, или скажем — детства. А потом я вспомнил «Из-за острова на стрежень» и меня пробила дрожь.

Отобедав, все смотрели на меня и ждали, мать его, десерта. Я встал из-за стола, промыл рот водой, чтобы что не вылетело, акромя песни, отошёл чуть подальше и грянул:

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны выплывают расписные, Стеньки Разина челны. На переднем Стенька Разин с молодой сидит княжной, свадьбу новую справляет, сам веселый и хмельной. А она, закрывши очи, ни жива и ни мертва, молча слушает хмельные атамановы слова. Позади их слышен ропот: «Нас на бабу променял! Только ночь с ней провозжался, сам наутро бабой стал». Этот ропот и насмешки слышит грозный атаман м могучею рукою обнял персиянки стан.

Я перевёл дух и оценил удар оружием массового поражения «по культурным скрепам». Удар был что надо.

— Брови черные сошлися — Надвигается гроза. Алой кровью налилися атамановы глаза. «Ничего не пожалею, буйну голову отдам», — раздается голос властный по окрестным берегам. «Волга, Волга, мать родная, Волга — русская река, не видала ты подарка от донского казака. Чтобы не было раздора между вольными людьми, Волга, Волга, мать родная, на, красавицу возьми!» Мощным взмахом подымает он красавицу княжну и за борт ее бросает в набежавшую волну… «Что вы, черти, приуныли? Эй ты, Филька, чорт, пляши! Грянем, братцы, удалую на помин ее души…»

Тишина стояла минут пять. Никто даже не шевелился. Я же спокойно поклонился в пояс и сел на своё место, что было мне отведено с дальнего от царя края стола.

— Кхм-кхм, — подал первым голос Салтыков. — Зачем же ты её утопил-то, Стёпушка?

— Кого? — «удивился» я, ожидая этот вопрос.

— Кхм-кхм… Княжну-то персидскую.

— Не топил я никого. Это — вымысел. Э-э-э… Придумка.

— Как так-то⁈ Ты же сам только что пропел! — удивился Салтыков.

— Ну? — вопросил я. — И что с этого? Придумал я. Чтобы интереснее было.

— Нельзя же так! — озираясь на царя спросил Салтыков. — Это ведь враки? Не можно врать людям. Канон церковный…

— Я не по церковному канону стихи собираю, а чтобы интересно было, складно, краснословно, — вспомнил я старое слово.

— Краснословно, — повторил государь. — Хорошее слово. У тебя, Степан, много новых слов. Вроде и наших, а слышатся они по-другому. И с такими словами складно получается. И я понял, как ты их складываешь. Княжну — волну… Э-э-э… Пляши — души…

Я обратил внимание, что ни государь, ни бояре не использовали «и» для смягчения глагола в неопределённой форме.

— Значит, не бросал княжны в Волгу? — спросил Морозов.

— Не бросал, — вздохнул я.

— То — смертельный грех! Знаешь же что такое смертный грех? Такой не отмолить.

— О! Государь! — словно вспомнив что-то, воскликнул Салтыков. — Ты знаешь, что к нам едет некто Паисий Лигарид.

— Кто такой — Паисий Лигарид? Зачем едет? — удивился Михаил Фёдорович.

— Кто знает? — пожал плечами Салтыков.

— Иезуит?

— Кто знает? — снова дёрнулся, словно от удара током боярин.

— А кто знать должен⁈ — возмутился царь.

— Они там все иезуиты, — сказал Морозов. — Все греко-католики под Римским престолом ходят.

— Снова станут нас уговаривать на двуперстие перейти. Под Греческие каноны… Ну что с ними делать? И не пускать нельзя, коль едет. Откуда прознали, что едет?

— От Днепровских казаков. Схватили они этого Паисия, держат у себя и спрашивают тебя, пускать ли далее.

— Что-то Польские казаки снова затевают. Небось к нам опять проситься станут. Сколько уже раз просились, а потом к польскому королю переходили.

— Они просятся, а мы не берём.

— Не для того мы с Польшей мир заключили, чтобы из-з каких-то продажных казаков ссориться. Нет нам пока никакого резона с Польшей или Крымчаками воевать. Так что про Паисия, как бишь его?

— Лигарид, — напомнил Салтыков.

— Грек что ли?

Я едва сдержался, чтобы не сказать всё, что знаю про этого Паисия Лигарида, но сдержался. Не моё это дело. Пока. Не мог я сейчас знать столько, сколько знаю. Может потом. Когда ещё этот Паисий Лигарид, посланный Коллегией Пропаганды Ватикана в Константинополь, доедет до Москвы? Сейчас он сбежал оттуда, потому что на патриарший престол взошёл Парфений Второй, энергично боровшийся с иезуитским влиянием на Востоке.

— Иезуит ли он? — проговорил я мысленно и так же мысленно рассмеялся. — Ха-ха-ха! Ещё какой! Но странно, не помню я, чтобы этот Паисий был в Москве в это время. Только в шестьсот шестьдесят втором году он приехал в Москву по приглашению патриарха Никона. А до того шпионил где-то «по низам» и интриговал в Валахии[1].

Тут в России он с патриархом Антиохийским Макарием Третьим сыграл главную роль в церковном расколе. Макарий просто предал анафеме всех тех, кто крестится двумя перстами. И это случится за несколько лет до «того» собора. Вот и думай теперь, как быть. Ведь Алексей Михайлович, будучи царём прямо-таки «возлюбил» Паисия, защищая его от патриарха Нектария, отлучившего Паисия от церкви. Дела-а-а… Не сейчас ли проникся доверием к Паисию юный Алексей?

— Нет! — вдруг сказал Михаил Фёдорович. — Отпиши Хмельницкому и на все наши заставы, чтобы не пущали этого Паисия, если у него нет грамоты от патриарха.

— Хм! А если есть? — подумал я. — Грамотка-то… Недавно почивший патриарх Парфений Первый весьма благоволил Паисию Лигариду и вполне себе мог дать нужную грамотку шпиону-иезуиту.

— От нынешнего патриарха, — добавил государь.

Я мысленно перекрестился.

Потом мы с Михаилом Фёдоровичем письменно разобрали стихотворение «Берёза». Я рассказал царю всё, что знал о ямбах, хореях, и прочих амфибрахиях. Хотя, вру. Я про них помнил только названия. Но сказал царю волшебное слово «размер стиха». И продемонстрировал короткий размер, как-то:

— Бу́ря мгло́ю не́бо кро́ет,

— Ви́хри сне́жные крутя́;

— То, как зве́рь, она́ заво́ет,

— То запла́чет, как дитя́,

— Это двухсложный стих, как и «Берёза», а это:

— Тучки небесные, вечные странники!

— Степью лазурною, цепью жемчужною

— Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники

— С милого севера в сторону южную.

— Это трёхсложный стих. Может быть и четырёх и пяти сложный, главное — придерживаться одного ритма во всех строках.

— Этому тебя учили в гареме у шаха? — испытывающе глядя мне прямо в глаза, спросил русский государь.

— Чёрт! — подумал я. — Снова попался!

— Нет, государь. До этого дошёл я сам.

* * *

Высокопоставленные лица пробыли ещё сутки. На второй день охотники добыли двух кабанов и мы с удовольствием поели дикой свинины. Мы с Алексеем на охоту снова не ходили. Занимались рисованием, сложением арабской цифири, стихосложением.

В позиционную, или как там она правильно называется, арифметику, Алексей вник сразу[2]. Как и в сложение-вычитание больших чисел в столбик. Его поражал правильный результат, которого он достигал без щёлканья косточками счётов.

О своих успехах царевич рассказал отцу. Тот некоторое время проверял сына, а потом подозвал меня движением указательного пальца.

— Я такой счёт видел. Так некоторые персидские гости перепроверяют себя. Но у них есть счёт, который они называют умножение и деление. Знаешь такой?

— Знаю, — сказал я кивая.

— Покажи.

Я показал умножение в столбик и деление с десятичным остатком. И десятичная дробь царя добила. Он с ужасом некоторое время смотрел на меня, потом закрыл глаза и прочитал, еле шевеля губами, какую-то молитву.

— Даже спрашивать не буду о том, кто тебя этому научил, — наконец проговорил царь. — Так считает наш лекарь-англичанин. Он берёт фунт и делит его на десять частей.

* * *

[1] Валахия — историческая область, расположенная на юге современной Румынии.

[2] Позиционная систе́ма счисле́ния (позиционная, поме́стная нумерация) — система счисления, в которой значение каждого числового знака (цифры) в записи числа зависит от его позиции (разряда)

Глава 23

До этого момента про умножение я царевичу не рассказывал. Теперь же пришлось объяснять. Но ни царь, ни бояре, ни Алексей, так ничего толком и не поняли. А утром они уехали. Они уехали, а я вздохнул с облегчением. Надо было достраивать амбары под зерно и крупы и омшаники, сиречь — холодильники, для убоины. Ни того, ни другого я никогда не строил. Пришлось обращаться за советами к крестьянам. Те, вместо того, чтобы объяснить, взяли всё в свои руки и к февралю два амбара и два больших омшаника были не только готовы, но и заполнены колотым льдом, пересыпанным опилками.

Мало того, в обоих омшаниках были сделаны «морозильные камеры», которые не только заполнили льдом, но и полностью выморозили, забили под жвак замороженной убоиной и закрыли до лета.

Никита Романов приехал в Измайлово вместе с князем Черкасским и подъячим поместного приказа.

— Так вот ты какой, Степан Разин, сын Тимофеев! — сказал Романов с непонятной интонацией. — Правду бают, что ты персидский князь и брат шаха?

Я стоял с прямой спиной и спокойно выдерживал его взгляд.

— Моя мать — дочь шаха Аббаса Великого, а отец — казачий атаман, — сказал я. — Я не брат, а дядя нынешнего шаха Аббаса Второго. Его отца, и моего брата шах Аббас убил, и шахом должен был стать я, после смерти дяди, а не его сын. Но я в это время находился далеко. Хотя, по закону, меня должны были найти. Пока в роду есть старшие наследники — они становятся на престол.

— Так, зачем тебе эта земля. Здесь холодно. В Персии намного теплее. Я там не был, но расспрашивал ваших послов. Хочешь, я помогу тебе забрать трон?

Он смотрел на меня с очень серьёзным выражением лица.

— Ты поможешь мне, а я помогу тебе.

— Как я могу помочь тебе? — спросил я, примерно понимая, куда клонит царский брат.

— Ха! — лицо Никиты Ивановича расплылось в улыбке. — Сам подумай, откуда у меня может появиться большое войско? С этим войском мы и свергнем сына твоего брата. А до этого я, с помощью своих друзей в Персии, настрою его войско против шаха. И нам не придётся всех убивать. А потом, когда ты станешь шахом, мы станем торговать. Я отменю для твоих купцов все пошлины, а ты для моих. Согласен?

Я задумчиво смотрел на Романова и прикидывал, как правильно себя повести? Мне нужно было купить Измайловскую вотчину. И откажи я сейчас участвовать в его авантюре, он может взбрыкнуть'. Но и соглашаясь, я подписываю себе смертный приговор. Повесят Романова на дыбу и он сознается в том, что я собирался вместе с ними свергать нынешнего царя.

— Когда ты хочешь, чтобы я тебе помог? — спросил я, не спрашивая «чем».

— Хм! — хмыкнул Романов и нахмурился. — А сколько у тебя сабель?

— В Персии две тысячи, сюда идут триста, здесь сто, на Дону тысяч сорок.

— Много. И они пойдут куда скажешь?

— Нет. Куда скажет мой отец. Мы думали идти на Персию, да Репнин, наместник Астрахани меня задержал и отправил в Москву. Мы бы сейчас уже половину Персии захватили. А вынуждены были отправить казаков шаху помогать. Но ничего. Этой весной в Персию ещё тысяч пять казаков уйдёт. А там они в любой момент могут подняться.

— Не смогут. Ждать тебя уже будет шах. Знает он, что ты называешь себя шахзаде. Могут и отца твоего прихватить, если тот в столице объявится.

— Не объявится. Так когда тебе нужна моя помощь? — снова спросил я.

— Если ты согласен помочь… То… Я тебе скажу о том после. Приеду ещё. Не один я решаю…

— Хорошо. Я буду здесь. Здесь и три сотни казаков останутся. Сотню я отправлю с мягкой рухлядью в Астрахань, а те, что останутся, займутся строительством городка. Да! Так ты продаёшь мне Измайлово?

— Конечно продаю! — сейчас деньги будут нужны чтобы нанять наёмников. Дашь тысячу рублей?

— Тысячу? — задумался я. — Тысяча у меня есть, да закупиться товаром на неё хотел. Может и ну её, эту землю? Сам говоришь, в Персии тепло. А может уже летом и решится мой вопрос? Переждать только… Ведь нацелились-то туда? А какая мне тут земля, ежели я там трон заберу. Ту отберут. Я деньги сейчас выложу, а землю потом отберут? Смысл какой покупать?

Я действительно задумался, только не о том, чтобы забрать власть у персидского шаха, а нужна и мне эта земля. Это ведь какие хлопоты? Это ведь царь подвёл меня под решение купить эту землю. Начал с размещения казаков, а я и распалился проектами. Подвести Никиту Романова под отказ продать мне вотчину, и дело с концом.

— Не отберут. Ты мне там землю продашь. Ты тут землю для посольства поимеешь, а я там. А⁈ Хорошо я придумал?

Никита Иванович Романов сразу засветился от гордости, что так придумал ловко. А до этого, когда я сказал, «какой смысл?», его словно в воду опустили.

— Тогда и впрямь, «какой смысл» покупать? Ты мне тут землю подаришь, а я тебе там такой же кусок подарю. Дари эту землю с лесом и реками, а я тебе там подарю самый лучший кусок с садами и бахчами.

— Подаришь? Э-э-э! Когда это будет⁈

— От тебя будет зависеть, когда это будет, дорогой. Я-то хочу этим летом, а ты?

У Романова блеснули глаза.

— И я этим летом хочу.

— Ну, тогда, за чем дело встало. Пиши дарственную, а я со своей стороны пишу… Как от шаха пишу… Сколько у тебя здесь земли?

Романов сказал.

— Вместе с обоими лесными угодьями? Что-то мало!

Романов добавил ещё.

— Ну, допустим. Бог с ним! Мне этого достаточно, чтобы соболя и белку брать. Зови дьяка и пиши. Байрам! — крикнул я перса. — Пошли писать дарственную.

Мы оставили Никиту Романова в тереме, а сами отправились в мою избу.

— Что за дарственную? — спросил Байрам.

— На лучшие плодоносящие земли рядом с Исфахамом.

— У тебя есть там земли? — удивился Байрам.

— Нет. Но будут, если я стану шахом.

— А ты станешь шахом? — ещё больше удивился перс.

— Может стану, может не стану… На всё воля аллаха. Но не хочу.

Байрам посмотрел на меня внимательно, потом рассмеялся.

— Ну, ты и хитрец, эфенди! Ну и хитрец!

— Пиши-пиши. А то наш червяк, который сам заполз на крючок, с крючка сползёт.

— Не успеет. Я быстро-быстро.

— В одном экземпляре пиши на двух языках рядом столбцами.

— Так и делаю, эфенди. Уже пишу.

Дьяк передал мне дарственную им подписанную и сказал чтобы я приехал в Москву и проверил, что запись в книгу произведена. Я обещался быть «на неделе» и выдал ему сто рублей. Дьяк затрепетал всем телом и заверил, что сделает запись уже сегодня. Романов обещал приехать на днях. Они сели каждый в свою повозку и укатили. Я осмотрелся вокруг.

— Охренеть, — подумал я. — За сто рублей такие угодья.

Меня распирало довольство собой.

— Эй! — крикнул я. — Запрягли санки⁈

— Запрягли, эфенди!

— Ну, так подгоняй и поехали!

— Обождать бы часок?

— Мы шагом! Поехали-поехали!

И мы поехали в Москву.

* * *

— Кхм! — кашлянул царь. — Так, говоришь, помочь тебя просил сесть на мой трон и намекал, что поможет тебе войском отобрать власть у шаха?

— Понимаешь, государь. В том-то и беда, что прямо он этого не сказал. Сказал помочь, а в чём не сказал. Но по смыслу получалось, что про твой трон говорил. Как он ещё может собрать войско, чтобы прогнать шаха и посадить меня? И сам разговор затеял.

— Ой, крутишь ты, Стёпушка, — проговорил, морщась, Михаил Фёдорович. — Видать, на дыбу хочешь?

— На дыбу, так на дыбу, — вздохнул я, проверяя, как отключаются мои осязательные рецепторы. — Только не ломай меня сильно. Калекой я тебе не больно сгожусь.

Государь нахмурился, а потом, видимо до конца поняв, что я сказал, вскинул брови.

— И не боишься дыбы? — спросил я.

— Давно готовился. Ещё когда сюда ехал. Вы же тут без дыбы никак не можете⁈ И правого и виноватого… Всех на дыбу. Она правду скажет.

— Батогами бит был?

Я покрутил головой.

— Розгами батька порол, а батогов испытать не пришлось.

— Знал, что на дыбу вздёрну, и всё одно ехал доносить на моего брата?

— Ехал. Ах, да! — вроде вспомнил я. — Он же меня землями одарил.

— Какими землями? — нахмурился царь.

— Измайловскими и обоими лесными угодьями.

— За что одарил?

— А Бог его знает. Сказал, пиши бумагу, что меня одаришь своими землями, когда мы с русским войском тебя на трон шахский поставим.

— Так и сказал? — спросил царь, скрипнув зубами. — Покажи бумагу!

Я показал.

— Правильная бумага. Дьяком подписана. Бес его задери!

— Представляешь, государь, что тебе эти земли даром обошлись. Только дьяку пришлось сто рублей дать, чтобы в книгу записал передачу земель сегодня.

— Мотька! — крикнул царь.

Появился богатырского роста дьяк.

— Быстро пошли за дьяком поместного приказа, э-э-э, Епифаном Молочным и книгу пусть возьмут.

Дьяк торопливо вышел, а государь молчал и хмурился, молчал и хмурился. Он, как и прошлый раз, полусидел, полулежал на своём странном троне-кровати. И это, как я понимал, был его постоянный трон.

— Совсем плох государь, — подумал я и царь словно прочитал мои мысли. — Совсем я плохой стал, Стёпка. Измучила меня эта власть. Никому веры нет. Нет друзей у властителя.

— Так как же они появятся, ежели всех на дыбу? Любой от дружбы с тобой откажется и предаст в любой момент.

— Ну, почему откажется? Вон Морозов, Салтыков, хотят быть друзьями, да не верю я им.

— Ха! Интересно! А тебе, государь, Морозов говорил, что Никита Романов и князь Чекасский «бунтовщики и фрондёры»?

— Нет, не говорил.

— А меня упреждал заранее перед поездкой в Измайлово. А это значит, что тебе,государь, Морозов не договаривает всего, боится. Или знает, что бесполезно и опасно говорить на брата твоего. Скажешь, а тебя на дыбу потянут.

— А ты, значит не боишься? — скривив губы, спросил государь.

— Боюсь, государь. Очень боюсь. Трясусь вон весь в ожидании пытки. Но не было у меня выхода, кроме к тебе идти, и причём сразу, а не завтра или ещё позднее. Ттогда бы ты меня точно на дыбу вздёрнул.

— Почему? — так же кривясь, спросил царь.

— Да потому, что тогда сказал бы, что я сомневался и думал, донести или не доносить. А это крамола и замышление против государевой власти.

Царь хмыкнул и вздохнул.

— Ладно, не торопись на дыбу. Поглядим ещё. Подумаю ещё с кого начать.

— Ты, государь, прости за мои прямые слова ежели, что. Не гоже так с государем говорить, да уж больно мне страшно. Разум мутится. Упаду сейчас.

— Эй, Мотька! — крикнул царь.

Мотька появился из-за ширмы.

— Отведи князя, пусть посидит послушает, что тут будет говориться. И присмотри за ним. Хворает он. Воды дай… НУ, ты сам знаешь.

Дворецкий дьяк кивнул и распахнул передо мной ширму и дверь. Пройдя в затемнённую комнату я тут же упал на диван и лёг. Мне и правда было так страшно, что к горлу подкатывала тошнота.

— И оно мне надо? — думал я. — Зачем мне эти стрессы? И ведь это только начало! Надо рвать когти за Урал. Или свой скит построить и в нём жить… Но ведь я, млять, ещё не старец. Кто мне позволит в скиту жить? Да и стрёмно одному. Обижали старцев кто ни попадя. Били, калечили, еду отбирали… Не-е-е… Это тоже не моё. А может и вправду Персию захватить? Казакам на Дону точно делать нечего… Сорок не сорок, а тысяч десять собрать и вооружить можно. Если цель поставить. А цель «вооружить», перед собой ставить надо. А для этого нужны деньги, деньги и ещё раз деньги, как говорил кто-то умный про войну.

Но ведь тогда меня можно спокойно обвинить в злоумышлении против государственной власти. Если кто узнает про мои склады оружия и сбруи. Узна-а-ют. Обязательно узнают про то, что я закупаю оружие. Сейчас и персы с его в «санкционные» товары запишут. Надо как-то списаться с шахом, что ли, и заверить его в моей лояльности. Пригласить его представителей в Астрахань и там переговорить?

Как «там» сделал «тот» Степан Разин? Набрал столько богатств, что смог собрать огромное войско. А набрал где? В Персии. Заверив шаха в своей лояльности, а потом ограбив приморские городки. Потом ограбил Астрахань, Царицын. Его атаманы другие городки взяли. Ведь пытали его о том, где спрятал награбленное?

Если Морозов и остальные царёвы ближники на своих местах устоят, а они устоят, не верил я в возможность глобально изменить историю, и в параллельные миры не верил, то меня сейчас куда-нибудь сошлют. А эти деятели доведут народ до цугундера и народ взбунтуется всё равно. А там, или с нами, или против нас, как в «Тихом Доне» Шолохова.

Так размышлял я, трясясь и прислушиваясь к голосам за портьерой. Сначала царь опросил подъячего поместного приказа, от которого узнал, что ехали писать купчую, а написали дарственную.

Потом царь говорил с боярином Морозовым по поводу Никиты Романова, его лояльности государю и кто во всём этом участвует.

Морозов сказал, что заговор зреет давно, он про сей заговор царю докладывал, и это всё та же эпопея с лжепотомками Василия Шуйского. Морозов сказал, что «лица, что в сём заговоре участвуют, давно известны, только царь-государь не хочет принимать кардинальных мер. А он, де, специально о сём упредил крестника, то есть, — меня, так как знал, что заговорщики имеют резон сговориться с казаками». Я даже умилился словам Морозова. Он со всех сторон выглядел «белым и пушистым».

С Никитой Ивановичем Романовым государь говорил в присутствии боярина Морозова и начал с такой фразы:

— Ты, Никитка, почто отдал Измайловскую вотчину, не спросив моего дозволения?

— То моя вотчина. Она мне от пращуров перешла.

— Мы же сговаривались с тобой, что я её выкуплю, а ты продал её первому встречному персиянину.

— Ты же сам его приветил! — буркнул Романов. — Сам там разместил.

— Я его там разместил, чтобы он там городок поставил и казаков собрал для службы мне. А не для того, чтобы он её купил.

— Он пишется, как купеческий сын Тимофея, Степан Разин, а не как перс. Он мне твою грамотку показал, где ты его отцу земли отписал.

— Так, где те земли? — спросил государь. — За Воронежем. За Белгродской засечной чертой! Где и жизни нет от татар, крымчаков, и ногайцев. Если он там городки поставит и оборонит нашу окраину, так и пусть себе владеет. А ты в центре столицы земли отдал. И почему ты ему их не продал? За какую помощь? У него акромя войска казачьего нет ничего. Зачем тебе его войско? К нему сейчас три сотни казаков придёт. С четырьмя сотнями и Москву взять можно, если наскоком. Зачем тебе четыре сотни казаков?

— Почему ты отдал её, а не продал? Казна у тебя безразмерная?

— Казна не безразмерная. Не за то я отдал ему Измайловскую вотчину, что на Москву хочу идти, — пробубнил Романов, — а за то, что он обещался мне такой же кусок земли выдать, когда он шахом сделается.

— Шахом сделается? — рассмеялся царь. — Как же он сделается? У Шаха войско в пятьсот тысяч сабель.

— У него, он говорил, на Дону сорок тысяч казаков, готовые пойти на персов. И уже тем летом они хотели напасть на шаха, да ты помешал, призвав его в Москву.

— Тем летом? Они же шли служить шаху?

— Он так сказал. И написал мне дарственную на такой же кусок земли в их столице.

— Ай, да, Стёпка! Ай, да сукин сын! — произнёс царь с восхищением в голосе.

Глава 24

А я восхитился тем, как государь вывел меня из-под удара, услышав следующее…

— Верные люди, коим я приглядывать приказал за твоей вотчиной, сказали, что ты вдруг отписал Измайлово чужаку. И что делать сейчас? Мне та земля была нужна. Там ведьи соколиная охота и на зверя дикого… Думал там себе усадьбу построить, чтобы сыну осталась и потомкам. А теперь? Таких мест теперь у Москвы и не сыщешь! Все земли розданы.

Царь сокрушённо вздохнул.

— Эх ты! Думал, ты мне брат.

— Ага, бра-а-т, — передразнил царя Никита Романов. — Вот этого приблизил к сыну, а не меня. А мне, что делать прикажешь?

— У тебя более семи тысяч дворов и два вотчинных города: Скопин и Романово городище. Ты — самый богатый дворянин. Что тебе ещё надо?

Царь говорил спокойно и размеренно, а Романов горячился.

— Как чего? Мне Бог не дал наследника, так тебя просил допустить до Алёшеньке. Как за сыночком бы ухаживал. Богатства? А их в могилку не возьмёшь. Всё одно тебе отойдут. А вот Алёшеньку я твоего люблю.

— Вот ты и решил мне насолить, отдав Измайлово чужаку? — повысив голос до гневливого, спросил царь. — Мне и любому тебе Алёшеньке.

— Да! И что⁈ Имею право! — голос царского двоюродного брата возвысился.

— Больно много ты себе прав взял! Вон, в немецкое платье вырядился. Сам вырядился и слуг одел в немецкие «ливреи». Тьфу! Слово-то какое поганое! Слушаешь музыку немецкую. Может и сам немцем сделался? Веру лютеранскую принял? С послом Фридриха Готторопского Олеанарием сношаешься без меры. Хулу на меня ему несёшь. Это по братски? Ступай, Никитка. Не о чем мне с тобой разговаривать. Подвёл ты меня. Ступай! И ничего не говори боле! Рассержусь!

Я мысленно перекрестился. Значит и меня «пронесло».

— Зайди, Степан! — услышал я голос царя.

— Прав ты. Не за что хулить Никиту. Ловко он обошёл каверзу с твоей помощью. Не сознаётся.

Я, войдя, молчал, пока не спрашивали.

— Или не говорил он про помощь? Может, всё же, наговариваешь ты на него?

— Не наговариваю, — сказал я, снова холодея нутром и, видимо, бледнея.

— Ладно-ладно, — наблюдая за тем, как от моего лица отходит кровь, сказал царь. — Вижу, что не врёшь.

— Хорошо, что не вспугнул ты его, государь своим подозрением.

— Всё равно теперь остережётся бунтовать.

— А может — наоборот. Ускорятся. Надо ждать его у Степана в Измайлово. Когда он сказывал, приедет?

Этот вопрос был обращён ко мне.

— Через неделю.

— Надо человека там держать, который бы записал всё, что Никита скажет, когда приедет в Измайлово.

Это он царю.

— Есть у тебя в избе место такое?

Это он мне.

— Чулан, — дёрнул плечами я. — Холодный.

— Слуховую трубу сделайте, и как только приедет Романов, дьяка сразу в чулан. Свечу там держи зажжённой.

— Так свеч не напасёшься, — буркнул я.

— Ничто! Вона, какое поместье даром отхватил! Сам додумался дарственную сделать?

— А что? — спросил я.

— А то, что в отсутствии отца, крёстный становится опекуном детины. Тебе же ещё нет пятнадцати годов. Не можешь ты подписывать купчую. А дар, он и есть — дар. Правда, продать ты его без отца не можешь, поместье — то.

— Так, само, как-то, придумалось.

— Ох и хитёр ты, паря! Ох и востёр твой ум! Но помни, о чём сговаривались. Измайлово — казённая вотчина.

— Пусть его пользуется землями, Борис Иванович. Провернул он всё ловко. Как мы и хотели. Ещё и задаром земли в казну придут.

— Ага, хрен вам, а не земли! — подумал я, отчего-то разозлясь. — Оставлю управляющих, а сам свинчу за Урал. Да и тут, кто меня заставить сможет? И уж точно, даром я им ничего не отдам.

— Взамен бы землицы какой, государь? — попросил я.

— Так, я же дал, — удивился Михаил Фёдорович. — Там на Дону много земли.

— Так, то отцовская, — нарочито вздохнул я, сделав жалостливое лицо.

Я сейчас играл с огнём, но очень осторожно,

— Вот послужишь год-два в новиках. Стукнет тебе пятнадцать лет. Тогда поговорим. Видит Бог, не обижу. Был бы ты постарше, другое дело. Жить во дворце ты не желаешь. А что я ещё тебе могу дать, кроме того, что даю? В Измайлове живи, собирай казаков, строй крепость. Сам обещал. За язык тебя никто не тянул. Всё, что деньгами потратишь, верну сторицей, не сомневайся. Тут урона тебе не станется.

— Благодарю, государь.

— За что? — удивился царь.

— Что поверил мне. Нет мне резона тебе врать. На тебя моя надёжа. Никто мне не нужен, акромя тебя и царевича. Но, дозволь слово молвить?

Государь в удивлении вскинул левую бровь.

— Молви, коль есть, что сказать.

— Не правильно будет садить человека в чулан. Сторожиться станет Никита Иванович и в моих хоромах не станет о воровских задумках говорить. И в тереме твоём не станет. На улице говорить начнёт, во дворе. А мне дозволь упредить его о том, что ты тайных писарей прислал и приказал учинить засаду.

— Для чего? — удивился государь.

— Так он поверит мне и не станет скрывать злого умысла, а я попытаю его, прося себе выгоду. Ты, говорил, а я слышал, что он с немцами якшается. А там сплошь иезуиты. Даже лютеране все под папой ходят. Хоть и не явно. Его, чаю, иезуиты и поддерживают. В смуту они тут цвели и пахли.

— Откуда знаешь? Давно ведь это было.

— Знаю! Имеющий уши, да услышит. Имеющий глаза — увидит. И к нам на Дон заезжают разные, э-э-э, сказочники. Что разные сказки рассказывали. И проповедники тоже разные заезжают. Всякие Паисии… Кхе-кхе… Христиане беглые… Много на Дону разного люда… И в Астрахани слышал разговоры разные. Но, в основном, судачат люди о расколе, что в церкви христовой колобродит. О канонах греческих и русских, и о том, что разные они. Ты, вот, боярина Салтыкова спрашивал про Паисия не иезуит ли он? А ведь просто всё… Сказано, что «по делам узнаете их»… Они, иезуиты, несут раскол. В любую чужую веру раскол. Слышал я, что первым пунктом в уставе их ордена сказано, что они служат не Христу, а Папе Римскому. А Папа, спит и видит Русь под своим каноном. Вот и слушать надо того Паисия, куда склонять веру станет. На раскол, или нет.

— Эк куда тебя занесло! — нахмурился Морозов. — Не по Сеньке шапка сия. В том пусть митрополиты с патриархом разбираются, сколькми пальцами креститься. Они никак не могут сговориться, а тут ты вылез. Прыщ на голом месте. Тоже мне, канонник сопливый выискался.

— Зря ты, Борис Иванович, на него напал, — покрутил головой, не соглашаясь, государь. — Дело он говорит. Весьма и в этом разумен отрок. Грех не признать.

Царь развёл руками.

— Твоим глазам и ушам, а главное разуму, можно позавидовать, — продолжал Михаил Фёдорович. — Хоть в советники тебя, право дело, бери. На всё у тебя имеется своё слово. Даже странно это. И про орден «иесусовый», прости Господи, верно он всё говорит. Мутят они тут воду и мы даже знаем, кто.

— Думаю, — хотел продолжить я, — пришлёт Ватикан кого-то в чинах высоких православных, чтобы тут всё перевернуть в греческую веру. А после сего возникнет раскол церковный и смута начнётся.

Хотел продолжить, да вовремя удержал свой язык. И так наговорил уже с полкороба. А государь ждал моего продолжения. А я молчал, как «рыба об лёд». Потом спросил:

— Так и как быть с Никитой Ивановичем? Ежели не пойдёт он в мои хоромы разговаривать, что мне делать?

— Д-а-а-а…Может и такое случиться. Тогда, делать нечего. Расскажешь, о чём сговорились и дело с концом. Но писцов всё одно посадим. На всякий случай.

На том и порешили.

Неделя прошла в строительстве княжеского двора, на которое я подрядил почти всех крестьян. Только старики и дети оставались резать хозяйственную утварь. Жить я собирался в Измайлове на «широкую ногу», а потому очертил периметр усадьбы приличный. Чуть пошире, чем он был в моём времени. Но сначала насыпали по всему острову вал. Сыпать вал, вообще-то, начали ещё раньше, как ударили морозы и начал вставать лёд на пруду.

Пруд подкапывали, вода вытекала, замерзала, лёд уносили в морозильные погреба и омшаники. Так вода в пруду кончилась и начались дноуглубительные работы с одновременной насыпкой вала. Мной была установлена пятидневная рабочая неделя со сдельной оплатой труда. Пришлось сначала готовить инвентарь: деревянные, окованные железом, лопаты, кирки, мотыги, ручные носилки, тачки, лошадные волокуши.

Дно углубили на два метра от того, что было. Берега укрепили лиственичными сваями. На входе в пруд и на реке установили плотины с мельницами, но реку пока перекрывать не стали, пока не закончили «облагораживать» пруд.

Плотины ставились элементарно, и не я сие придумал. Это знали и крестьяне. С обоих берегов ставились, заполненные камнями, срубы с желобами для досок. Вот в эти желоба доски и вставлялись, когда реку надо было перекрыть. Я такой шлюз видел ещё в Приморской деревне, где жила бабушка матери. Просто и надёжно. И работал такой простой шлюз ещё в третьем тысячелетии, сдерживая воду водохранилища от которого питалась вся деревня. Может и сейчас продолжает работать?

На плотинах стали возводить мельницы. Одну по перетирки зерна, другую для кузни, что поставили на противоположном берегу пруда. К началу ледохода пруд и плотины были готовы и мы пустили в пруд воду, перекрыв плотину на реке чуть выше острова.

После того, как вода сошла, перекрыли шлюз ниже устрова, со дна реки собрали гумус и оно высохло, его тоже стали углублять, расширять и укреплять. Кстати, пока наполнялся пруд, с перекрытым нижним шлюзом, казаки зачистили русло реки до впадения её в Яузу, углубили его, укрепили берега плетнём, и, когда по нему пошла вода, оно стало судоходным. По крайней мере, свои струги казаки по этой неширокой речушке легко подвели к острову.

С началом посевной на новых, освобождённых от леса, супесевых почвах, возвращённые с Дона крестьяне, не пришедшиеся там «ко двору», засеяли гречиху и брюкву. Дополнительно на правом берегу они поставили себе сорок полуземлянок. В Измайлово у меня теперь — да и вообще — было пятьдесят восемь дворов. Что по этим временам считалось не малым «имуществом». От слова «иметь» и «естество».

Старые жители Измайлово не особо привечали пришлых и обозвали их казаками. Так село и стало называться Измайлово-казачье. И община Казачьего жила по казацким правилам, выборным головой и распределением труда и обязанностей.

Летом крестьяне занимались выжиганием корней на очищенных от леса участках, несколько раз пахали поля, предназначенные для посева озимой ржи, вывозили на них навоз и запахивали его, пололи лён и брюкву, косили, занимались поливкой и прополкой огородов, жали озимые и молотили их на семена, сеяли озимую рожь, готовили для обмолота гумна.

Лето закончилось посевной озимых и обмолотом ячменя, ржи, гречихи. Как убирают гречиху я видел на Кубани. Родичи тырили гречиху, сохнущую и дозревающую в валках и клали верхушками в мешок и молотили вручную. Так и я показал крестьянам, как надо молотить гречиху. Как молотить рожь, и ячмень они сами знали.

У брюквы обрезали черешки и заложили в ямы слоями, пересыпав слои песком и засыпав землёй. Так брюкву хранили по всей России и выдумывать ничего было не надо. Мельницы собрали без меня. Тут пригодилась помощь Морозова, давшего на время своих мастеров. На посаде нашлись и мельники, и кузнецы, согласившиеся идти в наём за долю с труда выраженную в деньге. Работой я их загрузить обещался и обещание выполнил.

Из Персии, кроме шёлка, наши караваны активно везли железо. Я вообще хотел забрать поставки этих товаров в «семью» и всячески склонял к этому отца и Фрола, который к концу года, оканчивающегося, к слову, в сентябре, уже стал вполне уверенным в торговле. Он не только принимал товар, который завозил Тимофей из Персии, но и скупал его в Гиляндском дворе в Астрахани, где обитали персидские купцы.

Тимофей и этим летом так потрепал на Волге персидских купцов, что они уже в августе с радостью отдавали свой товар в Астрахани.

Калмыков казаки потрепали основательно, а многих пленили и продали в Персию, чем изрядно пополнили свои кошели. Многие из них вернулись на Дон, а часть, что захотела осесть на землю, пришла по моему призыву в Измайлово. Врал я Морозову и царю, про казачью вольницу. Не было ни одного казака, кто не хотел бы присесть на свою землю. Своей земли я им не обещал, но сдавал землю в аренду, под определённые условия: арендную плату и гарантии службы. За это я разрешал им жениться, что было запрещено безземельным в «казачьей вольнице».

С посадских слобод ко мне в холопы записалось семьдесят человек. Это я после пересчёта собранного урожая, смог себе столько забрать людей из чёрных слобод. Просилось больше. Любой посад, в том числе и Московский, делилсяна белые и чёрные слободы. Различие состояло в том, что население белых слобод являлось феодальнозависимым, платило оброк и повинности своим феодалам (в основном патриарху, крупным монастырям, знатным боярам), но при этом не несло тягло — отсюда и название «белые», то есть свободные от государственных податей.

С течением времени белые слободы разрослись и зачастую насчитывали больше жителей, чем сами посады. Ремесленники и торговцы, измученные государственной податью, переселялись в белые слободы, что еще более увеличивало тяжесть тягло, которое ложилось на все меньшее количество плательщиков.

Однако вконце-концов царь запретил переселяться из чёрных слобод в белые и даже жениться на «белой» невесте и оставаться в примаках в её семье. Вот ремесленники и отдавали себя в холопы, чтобы уйти от тягла.

Я про это читал в своё время и помнил, что в одна тысяча шестьсот сорок девятом году «белые слободы» запретят, как запретят и городским жителям посадов добровольно «закладываться» в холопы, запретят и уходить из посада. И всё это под страхом смертной казни. А пока правила такого не было, в холопах жить было выгоднее, так как те податей не платили, и люди с «руками» уходили на службу к землевладельцам.

Изб, в нашем понимании, мои холопы не ставили. Углублялись в землю метра на полтора, укладывали в яму сруб, чтобы над землёй лежало венца четыре. Печь вырезали из глины при откапывании. Трубу не ставили. Крышу крыли дранкой, края которой упирались прямо в землю, чтобы дождь не затекал под сруб. Я приветствовал такое строительство, так как в таких жилищах люди почти не болели эпидемическим заболеваниями типа моровой язвы, от которой такие города, как Москва вымирали многажды раз.

Об одном таком море рассказывал патриарх Антиохийский Макарий, приезжавший в Москву в начале шестидесятых. По его словам Москва была пуста.

А пока Москва «бурлила» и жильцами, и гостями. Было очень много голландцев. Они отличались от русских иностранным платьем и бритыми бородами. Однако и многие дворяне подражали им, как, например, Никита Иванович Романов. И таких, я был удивлён, в Москве было изрядное количество.

Кстати о Никите Ивановиче Романове и о нашей с ним сделке… К моему удивлению и восхищению Никита Иванович не приехал ко мне в Измайлово ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Мы иногда встречались с ним в Кремле в Теремном дворце, но он никогда не заговаривал со мной. Ну и я не проявлял инициативы. Зато ко мне проявили интерес некоторые голландцы и местные дворяне.

Глава 25

Молва о том, что казачий атаман Тимофей Разин обеспечил порядок и безопасность торгового судоходства по Волге хотя бы для своих караванов, облетела Москву и привела к тому, что в Измайлово с марта поехали ходоки от всяких разных купцов. В том числе и голландских.

На проводке караванов судов за сезон сорок четвёртого года мы с Тимофеем заработали двадцать тысяч рублей, обеспечив практически еженедельный трафик. Казаков у нас было много, судами с пушками мы прирастали в геометрической прогрессии, потихоньку грабя купцов на каспийском море, а денег у голландцев было много. Они зарабатывали на торговле русским зерном у себя на родине десятикратно, а потому вкладывали в торговлю с Персией много. Вот на Волге и на Каспии Тимофей их и «бомбил» весь сезон сорок третьего года, ни в коем случае не трогая самих персов. О чём с Аббасом Вторым у Разина была особая договорённость. Аббас тоже почему-то не любил голландцев.

Товар голландских купцов вместе с кораблями казаки продавали на Каспии. В основном это был текстиль.

Потерпев значительные убытки от пиратства в Каспийском море, голландцы отправили к Аббасу Второму посольство. Посольство по каким-то причинам разругалось с персидским шахом, который запретил им торговать в Персии и голландцы пришли ко мне. Сначала гости были дерзки и узнав о том, что мне ещё нет пятнадцати, откланялись и уехали.

Я же отнёсся внимательнее на товар, перевозимый русскими купцами в Астрахань. Исключив голландский текстиль из транзитной перевозки, мне удалось добился повторного визита голландской купеческой делегации. Оказалось, что голландцев персидский шёлк не интересует. Их интересует персидское золото. Меня тоже интересовало Персидское золото. Предложив голландцам за их текстиль серебро, я, видимо, их оскорбил и купцы ушли поджав губы.

После этого приехал Морозов и пытался надавить на меня своим авторитетом. Но я сделал удивлённое лицо и сказал, что они сами мне предлагали купить их текстиль. Я давал хорошую цену серебром. Им моё предложение не понравилось. Я-то что могу поделать? Золотом платить не собираюсь. С какого рожна? Пусть везут в Персию и торгуют!

— Не принимает их шах Аббас. Возьми их суда под свою охрану.

— Не хочу! Они обидели меня два раза. Первый раз я их простил, так они второй раз нагрубили. Тебя, вон, побеспокоили.

— Так ты и тех купцов, что везут их сукно, не берёшь в караван.

— Как же им торговать?

— Что? На одном мне свет клином сошёлся? Пусть нанимает охрану и плывёт по Волге. Вон, стрельцы дурака валяют, ходят без дела побираются от голода.

— У тебя струги с пушками и казаки с добрыми мушкетами.

— Как и голландцев и мушкеты добрые, и пушки имеются. Ведь торгуют же снами и тем и другим!

— Кхм! — кашлянул Морозов. — Почему-то именно голландцев грабят ногайцы на привалах. Ты не знаешь, почему? Иных купцов не трогают.

— Пусть охрана ставит город правильно и не спит по ночам. И чего ты, Борис Иванович, за их радеешь? Они хлеба вывозят столько, что скоро тебе ситного печь не из чего будет.

— Они из казны зерно покупают.

— Ой-ли⁈ А мне сказывают, что тайные склады у них на Вологде имеются, откуда мимо казны им зерно продают.

— Врёшь⁉

— С чего мне врать. Сам не видел, а что слышал, то и говорю.

— От кого слышал?

— Сами голландцы и говорили. Они же не знают, что я их лай понимаю. Вот и лаялись между собой, что не на что купить то зерно. Что надо продать мне сукно и взять с меня серебро.

— Кхм! Ты о том зерне говорил кому? — со странным выражением лица спросил Морозов и я понял, что это он продаёт зерно мимо казны.

Я не стал юлить и напрямую спросил.

— Так это твоё, что ли зерно, крёстный? Ты мимо кассы торгуешь?

Морозов даже поперхнулся и, выпучив глаза, уставился на меня. Пауза непрелично затянулась и я решил разрядить обстановку.

— Да, ладно, Борис Иванович. Ты ведь мой крёстный отец, как я про тебя могу донести царю? Не переживай. Не раскрою твой секрет.

Тут Морозов закашлялся основательно, да так сильно, что из его глаз ручьём потекли слёзы.

— Не моё это зерно, — наконец проговорил боярин.

— Ну и ладно, — пожал плечами я.

— Я скажу им. Пусть за серебро продают сукно. Завтра пришлю их.

— Пусть приезжают.

Морозов, когда садился в свою повозку, долго испытывающе смотрел на меня, а на прощанье сказал:

— Ты, паря, держись меня. Есть в тебе деловая хватка. Что надо, спрашивай. Подскажу, помогу. Я много, что решаю.

— Так я и так тебя держусь, Борис Иванович. Ты мне, как отец родной.

— Не-е-е… Ты, я смотрю, паря, сам с усам. И не спросишь и не просишь ничего. Могу тебя с голландцами сдружить? От них много проку может быть. Знаешь, что они корабль в Нижнем Новгороде построили, чтобы в Персию плыть по морю. Вот-вот поплывут. Ажно тридцати саженей в длину. С двумя мачтами. Хочешь, вместе съездим, посмотришь? Ты, тоже ведь хотел большие корабли строить… Или перехотел?

— Не то, чтобы перехотел, — сказал я. — Мелка Волга. Даже перекаты присутствуют. Морские корабли не пройдут. Только по весне плыть по ней легко можно. Да и то. Острова тонут в паводке, становятся мелями. Думаю ещё, как строить. Видел мой струг, что я сделал?

— С рёбрами? Как у рыбицы? Видел!

— Вот такие, только поболее, корабли уже строим, только с палубой. Передумал галеры строить.

Зимой мне удалось поэкспериментировать с помощью плотников и сделать почти плоскодонное судно с округлыми, ложащимися на воду бортами. Судно имело киль и параллельные снизу воде шпангоутами, поднимающиеся от воды круто вверх, закругляясь во внутрь.

На частые шпангоуты мы крепили распаренные липовые доски, повторяющие их обводы. Получилось витиевато, но крепко и вместительно. Пятиметровый, как я его назвал, «флейт» смог легко взять нагрузку около двух тонн. Это если песок мерить бочками, а простого песка вместилось аж четыре тонны. И осадка получилась при полной загрузке всего метр. Правда, в отношении длина-ширина он был исполнен в пропорции два к одному. Если же его делать в пропорции четыре к одному, то его длина увеличится до десяти метров, и шаблоны шпангоутов менять не надо было, что мне, пока, не очень-то хотелось.

Мне не хотелось продолжать экспериментировать — не хватало на всё времени, а более вместительные и грузоподъёмные суда, чем струги, были нужны уже теперь. Мы возили из Персии полосы железа для изготовления сабель и другого оружия, что ковали в наших кузнях. Да и хороший хозяйственный инвентарь требовался. Те же топоры, например, косы, пилы для пильных мельниц.

Зимой я часто бывал во дворце, где проводил уроки с царевичем по математике, рисованию и стихосложению. Писал масляные портреты Алексея и Михаила Фёдоровича. А это процедура не скорая. Надо было ждать, когда слои подсыхали, чтобы продолжить накладывать следующие. Я подходил к изображению монарха и наследника с особым тщанием и писал портреты по очереди.

Алексей, к рисованию поостыл. У него не особенно получалось работать с акварелью, а маслом, дальше морской волны с просвечивающимся сквозь неё солнцем, не продвинулся. Для рисования важна усидчивость и «набитие руки» на простых деталях, а Алексей не имел достаточно терпения. Как, впрочем, и в стихосложении. Технику он понял и ему этого хватило. А живописать словом он тоже не горел желанием.

Из меня поэт тоже был никудышный. Я и стихов то, как оказалось, толком не знал. Да потому, что с детства не любил.

Зато плотничать царевичу понравилось. Я попросил своих столяров-плотников сделать деревянные рубанки, кузнецов — отковать ножи, сам правильно заправил ножи на точильных камнях и у плотников появились новые инструменты. До этого момента доски строгали стругами — ножами с двумя ручками, которые тянули на себя. И такими стругами можно было выстрогать вогнутую поверхность. Моим рубанком — только прямую, или выгнутую.

В общем, Алексею Михайловичу понравилось и строить корабль, и управлять его гафельным парусом, прикреплённым своим одним боком к мачте верёвкой и поднимаемым наклонным реем, упирающимся в мачту «пяткой». Такой парус позволял судну идти на боковом ветре, против ветра галсами и улучшал его манёвренность. И управлять таким судном можно было одному человеку.

Всё лето Алексей проводил на пруду в Измайлово, гоняя на «флите» то по пруду, то вокруг острова. Когда позволял ветер, конечно. Пришлось царевича научить плавать, чего он совершенно не умел ранее, и сделать ему из надутых бычьих пузырей, спрятанных в ткань, спасательный жилет. На всякий, как говорится, случай… Так, как в сапогах всё равно много не наплаваешь.

Попутно с плотницко-корабельным делом мы с царевичем осваивали кузнецкое. Я в той жизни всегда хотел попробовать постучать по раскалённому металлу, но не получилось, так что в этой не удержался. Там более, что махание тяжёлым молотком, сильно способствовало росту мышечной массы. Вот я и напросился к кузнецу в ученики. А за мной и царевич увязался.

Я стучал молотком двойным хватом то с правой, то с левой руки, с умыслом — развить «левую сторону», и, наконец, приноровился бить кувалдочкой одной левой. Это помогло мне освоить работу двумя саблями. Не фланкировку, а именно «боевую работу».

Алексей Михайлович, разглядел мои «происки», тоже стал подражать мне в кузнице и тоже научился сначала бить, а потом и рубить левой рукой.

Михаил Фёдорович был совсем плох, летом сорок четвёртого года почти не приезжал в Измайлово, а Морозов был частым гостем. Он давно перестал нянчиться с царевичем, а с моим появлением понял, что стал для царевича лишним, и, как мне показалось, с радостью, стал всё больше уделять времени государственным делам. Михаил Фёдорович нагрузил его управленческими полномочиями и Борис Иванович погряз в дрязгах с боярами-руководителями приказов. Каких приказов именно, мне было не интересно, а Морозов, кряхтя в бане под ударами веников, упоминал о них лишь тихо матерясь сквозь зубы.

Минула ранняя осень, наступила поздняя и с небес вместо дождя посыпал снежок, дороги стало подмораживать и измайловские плотники принялись за строительство царских хором. Мы с Алексеем всё лето готовили проект и теперь он снова переехал ко мне, дабы наблюдать, как строится его «детище».

Строили дворец из заготовленного почти за год кирпича, скреплённого известью. Заморачиваться с пережиганием цемента я не стал, хотя и знал, как и из чего его изготавливать. Для моих целей и нынешних технологий вполне достаточно! А вот стекольный завод государь заставил поставить мастеру Ван Патену, специально «выписанному» Михаилом Фёдоровичем из Голландии и отдал под «мою руку». Для завода пришлось ставить ещё одну плотину с мельницей, выделять кирпич работников, но стекло была вещь нужная, хотя я не верил, что Ван Патен выплавит оконные размеры.

Так и получилось. Ван Патен оказался большим мастером стеклодувом, но плоское бело-прозрачное стекло никогда не делал. И мы с царевичем довольствовались круглыми полупрозрачными светло-зелёными, примерно тридцатисантиметрового диаметра, лепёшками.

Не будучи по профессии строителем зданий и сооружений, я плохо понимал, как строить дворец. Кое-что я, конечно же знал, но этого было очень недостаточно. Фундамент, несущие стены, колонны, — это я понимал, но как крыть крышу. Пришлось долгими летними вечерами корпеть над расчётами нагрузок. Сейчас, чем выше поднимался дворец, тем сильнее у меня щемило в груди.

Пока будущий государь следил за строительством собственного дворца, я контролировал работы по судостроению и экспериментировал с новыми размерами и формами шпангоутов. Мне хотелось создать полноразмерное грузопассажирское судно, способное перемещаться и по Волге-матушке, и по Каспию.

Чем мне не нравились морские казачьи струги? Они тоже имели около тридцати метров длину и что-то подобие палуб, но были так ненадёжны, кривы и худы, что плавать на них было не комфортно. Внутри судна всё и вся перемешивалось и «гавняколось». Я же хотел, чтобы у меня были трюмные отделения, ограниченные переборками и даже помповые колодцы с поршневыми помпами на корме и на баке. А на корме имелась жилая надстройка для знатных пассажиров.

Два пятиметровых «флита», спущенных мной на воду в начале сентяюря, благопрлучно спустились вниз по Волге, о чём доложили капитаны наших встречных караванов. А шли они изрядно гружённые голландскими мушкетами и пушками по изрядно обмелевшей Волге. Царь Михаил Фёдорович сам лично торговал с Персами оружием, а я был только перевозчиком и упросил его проверить судоходность нового флота. Гарантировав возмещение затрат при утоплении груза. Груз до Астрахани дошёл благополучно, о чём и отписался его сопровождающий дьяк посольского приказа Терентьев.

Воодушевлённый победой, я увлёкся строительством больших «флитов», для чего для сборки выпросил у государя место на Москве-реке под верфь. Плотники удивлялись, как можно изготавливать детали судна в одном месте, а собирать в другом? Но так и было. Построили стапеля, уложили и собрали киль, шпангоуты, стали набивать борта. Поглазеть на сие действо собиралось много людей, в том числе и те голландцы, что строили свой корабль в Нижнем Новгороде и вернувшиеся в Москву.

Они сначала стояли поодаль и переговаривались очень тихо. Когда же плотники стали сколачивать борта из заранее гнутых по шаблонам дубовых досок, один из них подошёл ко мне и с поклоном обратился:

— Где учился достопочтимый мастер строить флейты? И в Голландии не многие могут рассчитать обводы его бортов. А чтобы вот так где-то гнуть доски и монтировать здесь… Сколько лет юному кораблестроителю?

— Пятнадцать, — сказал я, спокойно выдерживая его пытливый взгляд. — Я учился при дворе моего брата шаха Сефия.

— И ты, уважаемый эфенди, сам рассчитал всю конструкцию? Может тебе нужна наша помощь? Мы хорошие кораблестроители.

Я пожал плечами и посмотрел сначала на говорившего, а потом на наблюдающих за нашим разговором, голландцев.

— У меня нет для вас много денег и я, в общем-то, не нуждаюсь в помощниках.

— Нам не нужно много денег. Мы хорошо заработали на строительстве корабля и сейчас мы говорим с русским царём Михаилом о строительстве большого фрегата для ходьбы по Каспийскому морю.

— Из какого дерева вы собрали борта своего судна, какова его длина и ширина, и какая его осадка?

— Борта собраны из сосны, длина сто двадцать футов, ширина двадцать футов, а осадка — пять футов.

— В море на волнах он станет извиваться, как змея и, в конце концов, — развалится! — слишком категорично заявил я. — А с такой осадкой соберёт на киль все речные мели. Мой, как вы назвали, «флит», будет иметь осадку в половине загрузки — три фута, а в полной — четыре. Так, какая мне от вас выгода? Если хотите поучиться, так и скажите. Платите деньги и изучайте мой корабль в своё удовольствие. Я даже чертежи вам покажу. А ваш опыт мне не интересен.

Отдавать кому-то контроль за строительством корабля⁈ Увольте! Я сам кораблестроитель и знаю, что доверять нельзя ни кому, а тем более ослаблять контроль.

— Чертежи корабля? У тебя есть чертежи? — спросил голландец. — Ни у кого в Голландии нет чертежей. В Англии в доках Чатема, слышал, корабли строят по чертежам. Мы строим по формам прототипа. Знаешь такое?

— И я так делаю, когда форму проектирую и грузоподъёмность рассчитываю. Складываю доски и выстругиваю полкорпуса. По ним делаю лекала для шпангоутов и обшивки. И уже тогда рисую чертёж с надстройками и внутренностями.

Голландец стоял и слушал меня со странным выражением скорби на лице. А я подумал, что меня отравят и зарёкся брать чьи-то подарки. Голландцы ушли и их я больше не видел, даже издали.

Я не собирался утяжелять судно украшательствами. Борта высоко решил не поднимать, и парусное оснащение решил ставить только гафельное.

Глава 26

К концу апреля, то есть в самом начале одна тысяча шестьсот сорок пятого года, шхуна, у которой на транце — кормовой доске — было написано имя владельца «Степан Разин», сошла со стапелей Московской верфи.

Ледоход только прошёл и воды в реке было много. Мы с царевичем и пятидесятью казаками, теоритически освоившими управление большими гафельными парусами, отошли от причала «дока» на вёслах.

У нас имелось две крепких мачты, каждая собранная и склеенная из четырёх «деревьев», бушприт, к которому крепился передний косой парус.

Гафель-гардели — канаты, которыми поднимались верхние реи парусов, проходили через деревянные блоки, и поднимать паруса было относительно легко. Внизу гардель тоже проходил через одинарный ролик, прикреплённый к мачте и наворачивался на «утку» при закреплении. Концы гиков — нижних рей — были привязаны к палубе галсовыми фалами с ходом в сорок пять градусов к курсу и парус свободно переваливался с борта на борт при смене галса.

Царевич Алексей стоял за штурвалом и светился от счастья. Через Москву-реку не имелось постоянных мостов и тридцатиметровым мачтам корабля ничего не мешало. На лето через реку наводили наплавные мосточки, а иногда Москва так мелела, что её можно было спокойно переехать вброд на лошади. Вот поэтому плавание до Москвы на больших стругах часто бывало весьма проблематичным.

Сейчас воды в реке было так много, что снова подтопило Замоскворечье, и наша шхуна двигалась «вниз» очень уверенно. Паруса подняли, но весла не сушили. Гики перекладывались с борта на борт под напором относительно попутного ветра и корабль, управляемый царевичем Алексеем двигался по реке уверенно. Я осмотрелся и кивнул Алексею головой. Царевич скомандовал «сушить вёсла».

Мы шли в Коломенское, где находились государь с царицей и несколько их ближних родственников. Был там, кстати, и Никита Иванович Романов с женой. Они все отмечали там Пасху, которая празднуется сейчас семь дней, и остались там разговляться дальше. Следующий пост начинался только в июле и можно было себя не сдерживать в развлечениях. Отмечали там праздник Пасхи и мы с Алексеем, проведя кучу времени в слушании всевозможных служб. Однако сразу после праздника мы верхом вернулись в Москву, сели на корабль и теперь сплавлялись вниз. И нас там ждали.

Зная, что царь Михаил Фёдорович скоро должен умереть, и к этому всё и шло, не смотря на старания лекаря-британца (а может, и благодаря его стараниям), я всё-таки построил обещанный государю «настоящий морской корабль». Не очень большой, но с орудийной палубой и пушечными портами, из которых сейчас торчали вёсла.

На подходе к Коломенскому, если всё будет в порядке, мы выдвинем орудия и отсалютуем встречающим. Это решил похулиганить царевич. Я такую инициативу не поддерживал, но смирился, взяв с него шутливое обещание, что перед самодержцем ответит он.

Корабль хорошо слушался руля и лавировал по стометровой ширине реки уверенно. Казаки разместились на палубе, достали кисеты с трубками и задымили. Алексей, хоть и был «законопослушен», но уже привык к казачьей «вольнице» и лишь скептически улыбался. Я в своё время курил и сейчас имел кисет с табаком и трубку, но без разрешения царевича закон не нарушал.

— Да, ладно уж, кури, — сказал он. — Вижу же, что слюни текут. Не уж то не можешь без пития дымного?

— Могу, но скучно. С трубкой, вроде как, при деле. Следить надо, чтобы не погасла, раскуривать… То, сё… Закурю, да?

— Кури, — вздохнул Алексей. — Мне же тоже захочется.

Турецкий табак был хорош. И трубки я налепил глиняные фигурные. У меня, например, был вылеплен дракон с прижатыми к телу крыльями и лапами, в зубастую пасть которого засыпался табак и из которой, естественно, шёл дым. Потом я сделал её слепок и, с помощью кузнеца, сделал отливку формы из меди. После этого «напечатал» глиняных дубликатов и стал продавать трубки иностранцам, коих в Москве были сотни.

Это мы зимой с царевичем лепили, и угораздило меня слепить такой «чубук». Да-а-а… Вот я и закурил. Надо же было попробовать… Хе-хе… Однако нисколько не жалею. Табак хоть и находился под церковным запретом, но я знал, что скоро само государство станет его продавать и наложит на этот товар свою «монополию».

— Дай глотнуть, — напомнил о себе Алексей.

— Саблю, трубку и жену не доверю никому, — пробубнил я, протягивая «дракона», исходящего дымом. — Свою пора иметь!

— Я глоток только, — скривился царевич, пижонисто держа штурвал одной левой. Румпель через полиспасты можно было даже перекладывать одной рукой.

— Эх, фотоаппарат бы? — подумал я, но сказал. — Я тебя так и напишу с дымящей трубкой в руке. Огромную такую картину! В полный рост.

— Ты эту-то ещё не докончил, — хмыкнул царевич.

— Да, когда⁈ — воскликнул я. — Две картины сразу. Больше твоего батюшку пишу. Угасает он.

Царевич помрачнел, сильно затянулся и закашлялся. Табак, хоть и был изрядно вымочен, но для непривыкшего горла всё-таки был крепок. Выступившие слёзы можно было списать на дым и кашель, но я видел, как у Алексея дрожали губы.

— На всё воля Божья, — вздохнул я.

Царевич скривился и хотел сплюнуть на палубу, но удержался. Сам ведь корабельный устав писал. Достал из переднего кармана куртки платок и сплюнул в него. Это я предложил обществу такой карман для платка. Сначала его сделали те голландцы, с которыми меня познакомил Борис Иванович Морозов. Они носили «фряжские», как тут говорили, шейные платки, а я предложил им карман в кафтане.

Моду подхватили передовые слои московской аристократии, ранее о носовых платках даже не задумывавшихся, а потоми царевич. Я носил свой носовой платок за обшлагом рукава камзола, сшитого моими белошвейками из синего с золотом сукна. Под камзол я надевал белую шёлковую рубашку с пышными рукавами и кружевным воротником, спускавшимся до середины живота.

Внизу у меня были надеты штаны типа галифе, заправленные в сапоги с ботфортами. Сапоги имели каблуки и супинаторы. Таких больше ни у кого не было. Даже у царевича. Он ещё про мои сапоги ничего не понял. У него сапоги тоже имели каблуки, но на деревянных подошвах, которые часто ломались. У меня же подошвы были кожаные, как и каблуки, набранные из десяти слоёв прессованной свиной кожи.

Первые сапоги с супинаторами, сшитые мной лично по моей персональной колодке, были какое-то время моим «секретом фирмы». Пришлось попросить деревенского сапожника провести мастер-класс, но сделать по-своему. А кузнец так и не понял, для чего мне такие странные калёные железки, откованные из лучшей сабельной стали. Голенища кроили и пришивали мне сапожники, смеясь над моим «народным» творчеством.

Но потом я «плюнул», и рассказал сапожникам про мои «ноу хау» и поручил сшить мне несколько пар обуви по моей колодке с использованием супинаторов. Сапожники и тут не удержались от издевательств в мой адрес. По их мнению, деревянные подошвы можно было менять много раз, а гибкая подошва только портит ноги. Делали такие род заказ из кожи. Но кожа размокала и теряла форму. Я не стал говорить мужикам, что бегать в обуви на деревянной подошве практически не возможно. И слава Богу, ибо они и так считали меня придурковатым. Ведь я общался с ними на равных и почти не порол. Или порол, но не запарывал насмерть. А это считалось за слабость.

Хотя сейчас убивать и калечить крестьян было нельзя. Даже судить их было нельзя. Надо было вызывать чиновников из судного приказа и отдавать крестьян на правёж. Но я поступал по простому. Было у меня несколько случаев браконьерства и незаконных рубок. Так-то у меня и лес рубить и охотиться было можно, но в определённое время и по разрешению. Хочешь взять лося для еды, спрашивай и бери, но я должен об этом знать. На продажу бить зверя я запретил. Крестьяне сейчас не голодали и не особо бедствовали. Кожаных сапог не носили, но и в рванине не ходили.

Так вот тех крестьян, что мы с казаками поймали на воровстве, я просто поставил перед дилеммой. Либо уходи из моей деревни, либо получай другое наказание в виде батогов. Так и объявил обществу. Обществу пришлось согласиться, что наказание справедливое. Бил я сам, контролируя силу удара и не особо усердствуя.

Другой случай произошёл с казаками, что «взяли лося без лицензии». Этих поймали и наказали сами станичники, с которыми у меня был простой договор земельной аренды, в котором условия и санкции за их нарушения были прописаны. Я не вмешивался в их житьё-бытьё, кроме рекомендаций и разумной поддержки инвентарём и семенами. И то под расчёт и с процентами.

Кстати о процентах… Станичникам была выдана ссуда и весть о том разнеслась по Москве. В Измайлово стали наезжать разные «гости» с разными предложениями выгодно вложить свободные денежные средства. Меня даже на смех пробило, когда я почувствовал, что ничего в этом мире за четыреста, а может и тысячу лет не изменилось. Жулики находятся в постоянном поиске лоха. Приходили и из монастырей, прося то пожертвования, то предлагая в залог земли. Таких я провожал с почётом, попутно незаметно крестясь.

Приезжали и известные в купеческих кругах лица: Григорий Никитников, Павел и Надея Светешниковы, Иван и Михаил Гурьевы. Так вот, братья Светешниковы, оказывается, кроме торговли с Персией икрой и с Англией пушниной, зарабатывали ростовщичеством, кредитуя Сибирь деньгами. Меня поразило то, что в эти годы у них имелось торговое представительство даже в далёком Якутске. Предложили и мне стать ростовщиком, но я отказался.

Гурьевы с сорокового года брали рыбу в устье Яика (Урала), где фактически перегородили реку частоколом, организовав Учуг — специальное рыболовное устройство, состоявшее из стана (небольшого городка), с деревянным забором поперек русла всей реки из деревянных бревен или свай (чегеней) с ловушкой (избой) для красной рыбы со стороны течения реки. Стан, со всеми другими вспомогательными приспособлениями для складирования, вяления, посола рыбы, ограждался высоким забором и укреплялся рвом.

В этом одна тысяча шестьсот сорок пятом году правительство выдало Гурьевым указ, по которому разрешило строить на этом месте каменный город и освободило на 7 лет от налога на промыслы (около 18 тыс. рублей). Указ был дан вот только что — 18 апреля и гласил: "На реке Яик устроить город каменный мерою четырехсот сажен… Четырехугольный, чтобы всякая стена была по сто сажен в пряслах между башнями…

Гурьевы предлагали войти в дело на равных паях. От меня требовалось не много не мало, а сто тысяч рублей. Но не единовременно. От этого предложения я тоже вежливо отказался, помня, что этот город возьмёт и разграбит, ха-ха, Стенька Разин. Да и вообще… Обещание освободить Гурьевых от налогов, как и другие обещания, правительство не выполнит и Гурьевы разорятся.

Григорий Никитников ничего не просил и не предлагал. Он приехал в конце зимы вместе с Борисом Морозовым вроде, как на охоту, но слишком большое внимание уделил моим плотинам-мельницам, кирпично-гончарно-стекольному производству, корабельному и дворцовому строительству,

— У Григория Лентьевича лучшие хоромы в Москве, — сказал Борис Иванович.

Я деланно восхитился.

— Ух, ты! Вот бы посмотреть!

— Приезжай! — без обиняков сказал Никитников. — Но и ты, я вижу, строишь достойно.

— То не я строю. Алексей Михайлович чертёж делал и сам смотрит за строительством.

— Да⁈ Удивительно! — сказал Никитников безразличным тоном. Ему точно было известно, кто сколько вложил интеллектуального труда в проект.

Царевич даже нахмурился и одарил Григория Леонтьевича нехорошим взглядом.

— А корабли?

— Корабли? Корабли — моё детище.

— Мне понравились твои меньшие ребрёные струги. Встретил я твой караван, что шибко шёл вверх по Волге без бурлаков. Паруса у них необычные. Ими, я понимаю, удобнее управляться?

— По мне, так удобнее! — кивнув, подтвердил его слова я.

— Мне сделаешь таких с десяток?

— Вообще-то я зарёкся кому-то ещё делать. Делаю только себе. Зачем мне тебе стоить? Чтобы ты меня обошёл в торговле?

Морозов с Никитниковым переглянулись и так по-конски заржали, что и я разулыбался.

— А-ха-ха! — смеялся Никитников.

— А-ха-ха! — вторил ему Морозов.

— Обошёл, ха-ха! В торговле, ха-ха! — не успокаивались ни один, ни второй.

Я терпеливо ждал. Я тут вообще никуда и никогда не торопился, не волновался ине выказывал недовольства. Просто, у меня не было недовольства. Я всё ещё воспринимал этот мир, словно компьютерную игру с «читами» и известным мне одному результатом.

— Да у Григория Леонтьевича теперь солеварен больше, чем у самих Строгановых! — с трудом усмиряя конвульсии, произнёс Морозов. — Знаешь, кто такие Строгановы?

— Слышал, — ответил я, кивнув.

— Слы-ышал он! — передразнил Морозов.

— Ничто не вечно под луной, — сказал я банальщину.

Оба старца вперили в меня свои острые, как пики, взгляды.

— Ты на что намекаешь? — спросил Никитников.

— Ни на что, — пожал плечами я. — Это факт. Всё течёт, всё меняется… Ничто не вечно…

— В Ярославле у меня есть усадьба. Там я меняю Восточные товары, что приходят из Астрахани, на западные, что приходят из Архангельска. Хочешь, тоже можешь там торговать?

— Тебе зачем это? Я ведь тоже из Персии шёлк вожу.

— То лето мы с братьями много потеряли от воров на Волге и Каспии. Один из моих братьев сгинул в море-океане вместе с товаром. Мне не чего предложить моим английским и голландским товарищам.

— Ага! Тамбовский волк им товарищ! — подумал я. — И я причём?

— Хочешь, пригоняй свой товар в Ярославль и торгуй за меня. И сделай мне десять таких как у тебя стругов.

— Вот видишь, я о том и говорил, что всё течёт, всё меняется. Вчера у тебя были струги и товар, а сегодня нет. Так и у меня может быть… Ничто не вечно под луной. А струги тебе я делать не стану. Дались они тебе⁈ Сделай обычные и вози себе завозись!

— Не хочешь, значит, уважить? — спросил Никитников, недобро ухмыльнулся и начал наливаться кровью. — Не правильно держишь себя, паря. Или возомнил о себе не весть что? Да я царя на стол ставил! Да мы в Ярославле ополчение собрали. Деньги для него кто давал? Мы…

Он задохнулся от возмущения и гнева.

— Ничего! И не таких ломали! Посмотрим ещё! Кто — кого? Ишь ты!

Морозов тоже хмурился и лицо его выглядело недовольным.

— Ты, купец, угрожать мне вздумал? — спокойно спросил я Никитникова и взялся за рукоять сабли. — Мне, брату шаха Персидского? Ты? Купчишка борзый?

— Тихо! Тихо, Стёпушка! Это «государев гость»[1]. Не горячись!

— Что значит, «не горячись»⁈ — продолжал распаляться я. — Он в моём доме меня, твоего крёстного сына ругает. И царя хулит! Ишь ты! На стол он кого-то ставил!

Тут купец резко побелел лицом и опрокинулся со скамьи, бухнувшись головой об пол моей избушки. И избушка, и голова загудели через квинту. Или не голова загудела? Тогда что?

* * *

[1] Гость (гости) — название крупных купцов до введения купеческих гильдий, иноземный купец.

Глава 27

То, что я сам построил трёхэтажные царские кирпичные хоромы с печным отоплением по всем этажам и комнатам, построил большой корабль и пять малых стругов, добавило мне уважения у казаков. Даже те из них, кто относился ко мне снисходительно и с подначками (были и такие, считавшие, что я поднялся за счёт имени отца, чего греха таить), вынуждены были спрятать языки в задницу. Но, вообще-то, у меня набралась уже основательная команда относительно верных лично мне людей. Мои слова пока не расходились с делами.

Другим жителям Измайлово было глубоко безразлично, что там себе выдумывает хозяин. По их мнению, барин так и должен был чудить. Хоть он старый, хоть малый.

— Вон, Михаилу Фёдоровичу всего шестнадцать годков стукнуло, когда его к управлению страной призвали, — говорили они. — И ничего, справился. Да, вот, умер… А вместо него на трон встал тоже шестнадцатилетний сын его Алексей. Только, что тут в Измайлово дворец строил, руками разводил, команды раздавал, а теперь, вона, из собора выходит увенчанный шапкой Мономаховой, брамами, а в руках золотое царское яблоко и жезл власти.

Церемония венчания на царство Алексея Михайловича состоялась после окончания траура не только по умершему царю, но и по его жене, матери царевича Евдокии Лукьяновне, умершей вскоре после мужа.

Ранним утром двадцать восьмого сентября одна тысяча сорок пятого года под звон колоколов новый царь прошел в Успенский собор — главный собор Кремля и был венчан там. Церемонию проводил патриарх Иосиф и она отличалась пышностью, поскольку царская казна теперь была полна, в отличие от тысяча шестьсот тринадцатого года, когда венчали Михаила Фёдоровича.

Я стоял рядом, выполняя обязанности окольничего и слышал, как, обращаясь к царю Алексею Михайловичу, патриарх Иосиф назвал его внуком царя Федора Ивановича, тем самым подчеркивая преемственность новой династии русских царей от прежней. Похвалил он и отца Алексея Михайловича, сказав, что он, соблюдая благочестие и веру, «в покое и в тишине, и в благоденствии» устраивая свою державу, заслужив уважение и любовь своих подданных, сумел установить мирные отношения с окрестными государями, а некоторых и принять в свое подданство.

Сказал он и о том, что благословляет и венчает Алексея Михайловича на великие и славные государства, которыми владели его предки, «на Владимирское, и Московское, и Новгородское, и на царства Казанское, и Астраханское, и Сибирское», и на все вновь присоединенные земли и помазывает его святым миром, «по царскому древнему чину и достоянию».

Возлагая на царя венец и бармы, патриарх пожелал ему: «Чтоб от Вас, великого государя, от вашего царского прекрасно цветущего корня пресветлая и прекрасная ветвь процвела в надежду и в наследие всем великим государствам Российского царствия в род и род, в веки и на веки».

Окольничим меня назначил царь Михаил Фёдорович, за «особый вклад в развитие производственно-экономических отношений». Хе-хе… Это я так коротко и ёмкопередал смысл его речи, длившейся около получаса, после того, как мы пристали к Коломенскому причалу и царь поднялся на шхуну.

Из всех двенадцати пушек мы бахнули так, что с колокольни попадали вороны, хотя заряд был «половинный». Однако громыхнуло знатно. Я, грешным делом, заранее предупредил боярина Морозова и потому царь только сделал вид, что сильно напугался. А Морозов показал мне большой палец правой руки, поднятый вверх.

Вот тогда-то государь, обойдя корабль и заглянув в трюм, где ещё клубились дымы и пороховые газы выедали глаза, сказал:

— Борис Михайлович, пора нашего новика приписать ко двору. Словом своим назначаю Степана Разина сына Тимофеева в ранг окольничего и приписываю его к тайному приказу головой.

— Дозволь слово молвить, государь? — взмолился я.

— Молви, — кивнул головой Михаил Фёдорович.

— Уволь от тайного приказа, государь. Тут много знать надо такого, чего я не знаю. Сначала несколько лет в подьячих послужить надо, чтобы вашу канцелярию понять. И не смогу я тогда другими делами заниматься.

— Чем же ты хочешь заниматься? — усмехаясь, спросил царь и добавил, обращаясь к сыну. — Правильно ты говорил, Алёшка, что откажется он.

— И правильно сделал. Пусть он при мне будет. Ближним окольничим. У него это лучше получается. Он и грамоту нашу ещё не освоил. Всё норовит по-свойски писать.

— Можно и боярином. Степан, — внук шаха и брат шаха, рождённый от принцессы. Но, может быть, лучше ему побыть рядом с тобой окольничим? Потом сам его боярином сделаешь. Как я покину сей мир…

— Не говори так, отец! — воскликнул царевич. — Ты же знаешь, как это меня расстраивает!

— И меня расстраивает, — грустно улыбнулся государь, — но сие неизбежно.

Во время венчания на трон, я шёл с чашей, наполненной «освящённой» воды и окроплял путь Алексея к храму.

— Тяжела ноша моя, — то и дело говорил я себе мысленно, ничуть не юродствуя, а молясь о том, чтобы донести серебряную посудину до собора. Донёс с Божьей помощью!

* * *

Не смотря на должность «ближнего окольничего», жизнь моя не претерпела изменений даже после смены «лидера гонки». Возле себя царь меня не видел. Я не лез с советами прежде, не лез и сейчас. Доминировал, как и в той истории, боярин Морозов, тут же набравший столько должностей и полномочий, что, приезжая в Измайлово к царю, оставался в окружении просителей и компаньонов. Похоже, ему нравилось быть магнитом, притягивающим внимание и, судя по всему, деньги.

Зная, что Морозов в феврале сорок шестого года повысит ставку соляного сбора, о чём я рассказал Тимофею, мы с ним ещё в сорок четвёртом году придумали, как решить эту проблему. Для Астраханцев проблем с солью не существовало. Соль в Астрахани была дешёвой, потому здесь, в конце концов, и сформировались веку к девятнадцатому основные Русские рыбные промыслы. Соль в те годы добывалась в двух солёных озёрах: Эльтон и Баскунчак, что находятся не так далеко от Волжского торгового пути.

Однако в семнадцатом веке мало кто не мечтал захватить эти соляные месторождения, ибо там кочевали огромные, до десяти тысяч кибиток, полчища калмыков. А ранее кочевали ногайцы. А ещё ранее другие кочевники, называвшие себя «ордой». Путь «в ту степь» для русских однозначно означал путь в рабство.

Мы с Тимофеем решили использовать представившуюся нам возможность немного подвинуть калмыков с помощью казаков, нанятых наместником Астрахани и сделать накопления соли на будущее безсолье.

От Астрахани казаки поднялись вверх по течению Волги, перешли по протоке на речку Ахтубу и высадились на Бугре. Такой я им наметил ориентир. Это единственное на Ахтубе место, где перепад высот река-берег составляет около тридцати метров. Нормальный ориентир, да?

Потом я сказал им двигаться точно на север, — казаки знали про Полночную или Северную звезду, которую мы называем Полярной — где они должны были увидеть гору Богдо. За горой и справа от неё простирается озеро Баскунчак, где я и просил закрепиться казакам, построив там лагерь для борьбы с калмыками. Если получится взять калмыков в полон, надо было заставить их добывать соль. Но там и так должны жить те калмыки, которые роют соль.

Если ехать на запад, то в сорока километрах от соляного озера снова появится речка Ахтуба, а чуть дальше Вога, где на Ахтубе Тимофей собственноручно возвёл городок из прилегающего к реке непроходимого леса. Когда он мне рассказывал о тех местах, я поражался. В наши времена лесом там уже почти не пахло. Зато раскинулись сады, виноградники и дынно-арбузные бахчи.

Ахтуба в наше время обмелела, а теперь, по словам восхищённого Тимофея, имела ширину до двухсот метров и глубину до десяти метров, но не меньше, даже на излучинах, двух метров. Я сразу советовал Тимофею ставить на Ахтубе казачьи станы. Так он и сделал. Да, что он? Сами казаки влюбились в те места. И до Волги рядом, и до Каспия…

Я так и спустился на шхуне до Астрахани, оставив в Коломенском царевича, взяв товар в Коломне и потратив на сплав при встречном ветре — восемь дней, когда при обычном спуске на веслах — обычно тратился месяц.

Я не хотел опаздывать к траурным церемониям, связанным со смертью родителей Алексея. Это было бы политически не верно. Запоминаются те, кто с тобой стоял плечо к плечу у одра друзей и родителей, а ещё больше помнятся те, кто не стоял…

Сразу после венчания Алексея на царство Морозов Борис Иванович словно бы вырос. За ним вечно ходили толпы иностранцев, которые приезжали и в Измайлово. Для них отвели старый царских «охотничий» терем. Царь жил в своём трёхэтажном дворце постоянно, к зиме совсем перестав возвращаться в Кремль.

Иноземцы окружали и Алексея Михайловича. Он намного активнее прожектировал всё европейское, чем его отец и, думаю, этому, во многом, способствовали и наши с ним беседы о передовых европейских технологиях. Да и сам он видел, что производство стекла, организованного в Измайлово Коетом, голландского сукна — Фимбрантом, сильно отличалось механизацией и качеством выпускаемой продукции. Коет быстро насытил царское аптекарское хозяйство бутыльками и склянками, а Фимбрант ткал парчу и удивительно красивое полотно со всякими цветочками и листочками, в том числе и шёлковое. Фимбрант также выделывал кожи лосей, медвежьи и иные шкуры и был мне весьма полезен.

Я удивлялся, как Алексей Михайлович полюбил охоту. Он и поселился в Измайлово, оттого, что ожидал снега, как манну небесную. Всё звал на охоту меня, и пришлось мне тоже высказывать нетерпение, хотя… С рогатинами на медведя? Это не мой вид спорта. А Алексею Михайловичу нравилось. От соколиной охоты он тоже возбуждался, но, убив самолично в предыдущую зиму двух медведей, насадив их на рогатины, эту зиму государь ждал с нетерпением, а я с тревогой. Про него мне было всё известно, а вот, что будет со мной, одному Богу. Так зачем рисковать?

С моей пасекой возникли непредвиденные сложности. Оказалось, что культивировать пчёл, это ещё тот «геморрой». В первый год матки осеменили почти все сотовые ячейки, и мне пришлось вынимать эти рамки, ставить другие, а маток ограничивать в перемещениях по улью. Потом я чуть было не прозевал вылет роёв. Помог поймать и переселить рои новый царский «охотовед» Иван Лукин, что пришёл на замену пострадавшему на лосиной охоте Никифору. Кроме Измайлово в прошлом году Алексей охотился на Истре в Павловском, там и приметил бойкого охотника, искавшего ему медведей, а после ранения Никифора, перевёз Лукина в Измайлово. Вот этому Ивану Лукину, что увлёкся моими ульями, я свою пасеку и передал.

Скатавшись в Астрахань, передав шхуну Тимофею и обсудив с ним наши дела «скорбные», я понял, что всё идет немного не так, как задумывалось. Принцип: «что охраняешь, то и имеешь», работал не в полную силу. Сейчас у нас с Тимофеем в руках имелся огромный ресурс в виде казачьего войска, который мы использовали не в полной мере. Не находилось верных людей. Мы с Тимофеем сразу решили сохранять в тайне наш основной промысел — грабёж.

На Волге получилось организовать ватагу, отбирающую у купцов товары, а вот на Каспии иностранные гости скоро кончились, а чтобы грабить русских купцов и оставлять это в секрете, таких людей не имелось.

Покумекав, мы решили, что борьба с калмыками тоже приносит неплохой доход от соли, и решили все казачьи резервы направить в «ту степь».

Калмыцкое ханство, официально существующее с одна тысяча шестьсот тридцать третьего года, являлось преемницей таких непримиримых противников России, как Ногайская Орда и Ойратское ханство. Русские сами «притянули» за собой калмыков, когда начали осваивать Сибирь. С начала семнадцатого века русские казаки не прекращали войну с калмыками, кочующими по Иртышу примерно десять лет.

Многие калмыки, поняв, что в Сибири стало плохо, двинулись на запад, туда, откуда пришли «урусы», как они сказали: «на переговоры с русским ханом, чтобы попроситься под его руку». Они были радостно приняты Василием Шуйским, который решил заменить «добропорядочными» калмыками ногайцев и разрешил кочевать от Яика до Волги. Те тоже обрадовались такой щедрости и переехали из Сибири полностью. Всеми своими сороками тысячами «кибиток». Если что — кибитка — это передвижной дом калмыков, в котором обычно имелось — кроме женщин и детей — два-три воина.

Хо-Урлюк — правитель Калмыцкого ханства, как назвали новое образование при царском дворе, с тысяча шестьсот тридцать третьего года уверенно властвовал над всем пространством бывшей Ногайской Орды. Сейчас он оставил на завоёванной земле своего сына вместе с большей частью торгутов, а сам пытался завоевать Северный Кавказ и «навести шороху» на Волге, где и «входили в боевое соприкосновение» с ним наши казаки.

Как я понимал, Хо-Урлюк пришёл на Волгу покарать тех калмыков, которые перешли под руку русского царя, и в этом заключалась некоторая сложность в решении «калмыкского вопроса». Определить, мирный это калмык, или «злой», не имелось возможности, поэтому их всех переселяли в Персию. Дело в том, что всекх калмыков предупредили о военных действиях с Хо-Улрюком, и попросили переехать за Волгу. Поэтому всех, кто не послушался, казаки продали на рынках Дербента.

Из истории я помнил, что «мирные» калмыки и в девятнадцатом веке совершали набеги на русские поселения и продавали русских персам и индусам, которым, почему-то, нравились рабы из России. Поэтому у меня к ним не было никакой жалости. Да и время теперь было такое. Человеку с моральным кодексом строителя коммунизма в душе, здесь не имелось места.

И к купцам у меня не имелось жалости. Ни к каким. Ни к русским, ни к иноземным. Все, кто мне встречался, были алчными и жестокосердными. Это я говорю про Московских, Новгородских, Тверских, Ярославльских… Особенно про Московских. Торгаш — это такое «чёртово» племя, что они похожи один на другого, как близнецы и братья. Да и сами они не гнушались промышлять грабежами. А потому, грабили Тимохины казаки их на Волге без всякой жалости.

Иностранцев, как я уже говорил, было в Москве и по всем крупным городам так много, что на улицах можно было постоянно слышать иностранную речь. Я проехал до Твери, был в Рязани и Казани и везде встречал иностранцев: англичан, голландцев, датчан, шведов, поляков, германцев и даже итальянцев с испанцами. Всем нужна была чёрная икра, пшеница, пушнина, ревень.

Основные поставки икры шли из Астрахани. Причём в Астрахань она привозилась и русским добытчиками вроде Гурьевых, и армянскими купцами. Но торговать икрой с иностранцами имела право только казна. Ты можешь привезти икру хоть до Архангельска, но продать голландцу права не имел.

А казне было выгодно торговать крупным оптом. Вот она и торговала, устраивая, что-то вроде формальных тендеров. И чаще всего казна продавала икру ещё в Астрахани но особо доверенные государевы купцы доставляли икру в Нижний Новгород, где не прессованная икра отправлялась на внутренний рынок, а прессованная (паюсная) отправлялась в Ярославль, а от туда на экспорт.

Икряной экспорт мне казался очень заманчивым предприятием, но, как к нему подобраться, у меня мыслей не было. Сильно не хотелось грабить царские караваны. Не пришло ещё это время.

Глава 28

Да и придёт ли такое время? Лично я не хотел вступать в конфликт с властью, но всякое в этом мире случается. Человек — раб обстоятельств. Теперь я уже имею хоть и не великий, но авторитет среди некоторого количества казаков. Но сколько таких же как и я атаманов подрастает? У Степана Разина было более десятка автономных отрядов, которыми своевольно управляли выборные атаманы. Да на Дону оставались те, кто не примкнул к бунту. Всегда найдётся тот, кто захочет оспорить лидерство и занять главенствующее место. Тем более в казачьей вольнице. И вот тогда, как «общество» решит, так и делать придётся. Не убивать же мне всех самых буйных, или тех, кто на меня дурное слово сказал сейчас⁈ Тут ключевое слово «всех», хе-хе…

Купец Никитников у меня в избе не умер. Он сгинул примерно через год по дороге в Ярославль. Второй по размерам и первый по торговым оборотам город привлекал меня и раньше, а тут, после разговора с Никитниковым, у меня засвербело желание поставить там контору. Мы выехали в Ярославль после ледохода, с которым мы отправили свои первые струги с пушниной и моим первым «пчелиным товаром». Его было не много, но он был именно мой.

Десять ульев с двенадцатью рамками в каждом давали в сезон по шестьсот килограммов за одну выкачку, а выкачивали мы мёд семь раз. То есть в Астрахань ехало почти пять тонн отличного мёда. Только во время цветения гречихи мы собирали больше двух тонн мёда. Потом в июле начинала цвести липа. Это ещё две тонны мёда. Много вокруг было липы и, причём, всё старые деревья, вековые, в два-три обхвата.

Так вот, отправив караван из двадцати стругов в Астрахань, мы поехали в Ярославль. Дорога была так себе, хоть уже кое-где немного подсохшая. По дороге чередой двигались обозы. Мы ехали конно, весело, с посвистом, и с пересадками, а потому дорогу до Ярославля осилили за двое суток.

Город поразил, в первую очередь, людьми. Очень немного их бродило по улицам, а те, которые бродили, выглядели не бедно. Даже те, кто вёз в телегах, запряжённых в гужевые «движетели» (быков, лошадей или коз), или ручных тележках такую-то продукцию.

У меня было письмо Бориса Морозова к голландцу Дэвиду Рутсу, имевшему, как и многие крупные иностранные торговцы (со слов Морозова я знал, что их было около ста тридцати), жалованную грамоту и свой двор близ Ярославского Кремля. К нему я сразу и направился, то есть к Кремлю. Жалованная грамота позволяла торговать иностранным купцам круглый год по всей Руси, а не только в ярморочные дни в Астрахани.

Кремль был старым, деревянным и во многих местах имел следы прошлых пожаров. Параллельно Кремлёвской стене и шли нитки улиц с торговыми дворами и амбарами. В некоторых дворах стояло по десять, а кое-где и по пятнадцать амбаров.

Двор Дэвида Рутса на моё удивление, по площади не уступал целому кварталу. К нему был подъезд с четырёх улиц. Как пояснил Морозов, Рутс был 'обласкан Михаилом Фёдоровичем за то, что в тридцатых годах снабжал Россию во время войны с Польшей за Смоленск шведским железом, мушкетами — было доставлено более трёх тысяч — и селитрой. Ещё ранее Дэвид Рутс женился на дочери придворного Московского архитектора Космо де Мушерона, который для царя построил крепость в Астрахани.

Рутс экспортировал из России: шёлковую ткань и нить, юфть[1], поташ, пшеницу; импортировал: тафту[2], шелковую одежду и кружева, мушкеты и селитру. Я хотел, чтобы он привёз мне шведского железа, европейскую сладкую свёклу, картофель, подсолнечник, кукурузу и окультуренный пищевой помидор.

Рутс встретил меня доброжелательно улыбаясь, но с настороженным прищуром и тревогой в глазах. Это был сорокалетний гладко выбритый мужчина, поведением и манерой говорить больше похожий на протестантского священника. Его маслянистые глаза, казалось, были постоянно наполнены слезами, но не были воспалёнными.

Сопровождающие меня казаки разместились на гостевом подворье. Меня и моего верного телохранителя Байрама ибн Верди голландец пригласил в дом.

Мне почти «стукнуло» шестнадцать, я был невелик ростом, но коренаст от своих ежедневных физических тренировок. В последнее время я увлёкся подниманием тяжестей и работой на тренажёрах, смастряченных мной совместно с Алексеем Михайловичем, когда он ещё был царевичем.

На растяжках через блоки крепились разные керамические груза, которые двигались вверх-вниз, и, в зависимости от количества, давали нужную нагрузку. Всё, как и в «обычных» тренажёрах, только они были деревянными. Мы с Алексеем «разработали» целый комплекс тренажёров и были ими очень довольны, так как результат работы на них был очевиден уже через полгода.

Так вот, физически я окреп, но лицом, всё-таки, не выглядел взрослым. Голландец с этого вопроса и начал.

— Почему боярин Морозов, считает, что вы можете вести дела? Ведь вам ещё нет шестнадцати лет, верно ведь? — Спросил Дэвид Рутс.

— Потому что я расплачиваюсь за товар не через год, а сразу. Могу даже половину суммы заплатить вперёд.

— Да⁈ — удивился голландец. — Это меняет дело, хотя и непривычно. Обычно русские купцы предпочитают торговлю в кредит.

— Я не совсем русский, — улыбнулся я.

— Да, боярин Морозов рассказывал, что ты чуть-ли не персидский принц?

— Почему, чуть-ли? У меня есть документ о моём рождении, но он написан на персидском.

— Я знаю персидский язык и с удовольствием бы ознакомился с твоим свидетельством о рождении.

— Хм! — произнёс я, и достал документ.

Мы сидели в европейской гостиной с двумя диванами, четырьмя креслами, столом и стоящими вокруг него деревянными стульями с высокими спинками.

— Хм! — хмыкнул голландец и покрутил головой. — Действительно. Не хотите сесть на персидский трон?

Я посмотрел на Рутса и улыбнулся правым уголком губ.

— Это не реально. Давайте поговорим о реальностях.

— Зря вы так думаете. Совершить переворот не так уж трудно. Трудно подобрать легитимного правителя, чтобы соответствовал династическим требованиям. Иначе он у власти долго не продержится. Возьми, как пример, попытки взять бразды правления Россией царевичей Дмитриев и даже сына Василия Шуйского.

— Тут мало одного династического родства, — сказал я. — Важно, есть ли у претендента поддержка? У меня в Персии поддержки нет.

— А в России? — задал странный вопрос Рутс.

— При чём тут Россия?

— Э-э-э… Ну, как причём? Видно же, что ты думаешь о власти. Кровь не даёт покоя. В тебе сидит жажда власти. Она в крови. Подумай об этом. Нельзя упускать возможности. Бог не простит. Он даёт человеку возможность возвысится. У тебя нет иного пути, как наверх. Другой путь — гибель. Тебе не дадут просто жить. Ни шах Аббас, ни его люди, ни его противники. Они найдут тебя и или убьют, или вознесут на трон. Других путей нет.

— А зачем ты мне об этом говоришь, гер Рутс? Разве я просил тебя меня поучать в этом деле? Мы пришли договариваться о ведении торговли.

Рутс вздохнул.

— Это тоже торговля. И я уполномочен, а поэтому вынужден вести с тобой эти переговоры, как с наследником персидского престола. Скажу всего один раз… Если надумаешь принять управление над Персией, наш орден это обеспечит.

— Какой орден, — спросил я начиная ощущать мелкую дрожь в теле.

— Орден Иисуса, — сказал Рутс. — У нас есть силы в Персии сделать тебя шахом, поверь мне. Наши проповедники-миссионеры обращают там местное население более века. Поверь, только одно твоё слово, и у тебя в Персии будет много сторонников.

Я задумался, посмотрел внимательно на Рутса, вздохнул, нахмурился. Мне, действительно, вдруг пришло в голову, а «вдруг получится»? Потом я вспомнил, как с помощью армян и Афганцев иезуиты разрушили персидскую империю Сефивидов и Персию разломали на несколько частей, отошедших Афганистану, Турции и России. Не верил я в благие намерения иезуитов, коими, как говорится, выложен путь в Ад. Это сказано, точно, про них.

— Я услышал тебя, гер Рутс и буду думать, а пока давай обсудим торговые вопросы.

— Хорошо, — кивнул головой голландец. — Что ты хочешь продать, или купить?

Я озвучил свои пожелания. Голландец не удивился.

— Сколько тебе надо семян? Я же правильно тебя понял? Тебе нужны семена?

Я кивнул.

— А ты точно знаешь, что ты хочешь?

— Почему ты спрашиваешь? — спросил я.

— Просто я удивлён, что ты знаешь об этих растениях. И их семена довольно мелки. Только картофель садится клубнями, а другие растения зёрнами. И довольно мелкими зёрнами.

Мне пришлось объяснить, что и сколько я хочу получить и договориться о ценах. Стоил мне мой заказ всего в пятьсот рублей. На эту сумму Рутс запросил меховой рухляди, а я попросил картофель перевозить в плотно закрытых коробах, собранных из коры пробкового дуба. Рутс даже спрашивать не стал, для чего это нужно, а только повёл бровью. Договорились о шведском железе. В общем, мы были друг другом довольны.

— Раз ты любишь выращивать пищевые растения, хочу порекомендовать тебе, шахзаде, такой корнеплод, как редис. У нас он пользуется уважением, а здесь его не выращивают.

— Редис? — удивился я. — Это — такая маленькая красная редька?

— Да. Ты знаешь про неё?

— Слышал. Привези её мне.

— Семена редиса можно купить здесь. Я знаю тех, кто её выращивает в немецкой слободе и готов продать семена.

— Отлично. Скажи, к кому мне обратиться и скажи, сколько я тебе должен заплатить за эти сведения?

— Ну, что ты, окольничий Степан Разин, за это платить не надо. Буду у тебя в гостях, угостишь меня редисом. Я очень его люблю, особенно мелко нарезанный приправленный сметаной и зелёным луком. Я дам тебе письмо. А ещё лучше, дождись моего приезда, и мы сходим к этим людям вместе. Тебе будет интересно с ними поговорить, а им с тобой. Слышал, ты не сторонишься наших новин. Даже суда строишь наши.

— С чего бы это мои суда стали вашими? Я не учился ни в Голландии, ни, даже, в Англии. Это мои суда. Я их сам выдумал.

— Но такого не может быть! — воскликнул Рутс. — Все у кого-то учатся!

— Я — не все! — ответил я нарочито горделиво.

— Да-а-а… Мне говорили…

Рутс задумчиво посмотрел на меня и констатировал.

— Значит, ты — одарённый. — А это снова доказывает, что ты должен править в Персии. Или не в Персии. Ты знаешь, что на тех землях раньше было христианское Армянское королевство Каликия?

— Слышал что-то.

— Ты сейчас принял учение Христа, и если бы ты заявил о том, что ты пришёл восстановить это королевство, за тебя бы поднялись все христиане, называющие себя армянами и грузинами.

— Ты снова об этом⁈ — недовольно скривился я. — Прошу, не докучай больше Персией. Мне надо серьёзно подумать.

— Но ты же сам говорил, что тогда, когда тебя привезли в Москву, ты хотел забрать власть в Персии. Даже войска подготовил.

— То решал не я, а отец. У него свои счёты с персами свои амбиции. Тогда судьба распорядилась иначе. Она привела меня в Москву. Теперь решаю я. И мне не очень хочется совать голову под топор. Я не люблю воевать и лить чужую кровь. А если поднимать христиан против мусульман, прольётся очень много крови.

— Но, ты, говорят, уже убивал и убивал легко?

— Поверь, мне не понравилось, — поморщился я. — Но если надо, моя рука не дрогнет, чтобы убить врага. Мусульмане мне не враги.

— В королевстве Каликия жили не только христиане. Там были и мусульмане, и изиды, и последователи Будды. И это было всего двести лет назад. Ещё не забыты предания.

— Предания старины глубокой, — пробубнил я. — Всё, спасибо за гостеприимство! Мы пойдём.

Оставаться на голландском подворье я не хотел. Не поощрялось даже посещение «немецких» домов, а не то, что житьё в них. С «немцами» обычно договаривались на нейтральных территориях. Морозов предупреждал об этом особо. Только такие отморозки, как двоюродный дядя Алексея Михайловича Никита Романов позволял себе подолгу жить у голландцев. У того же Рутса, кстати.

Уже в дверях мне пришла вдруг мысль:

— Э-э-э… А тебе про то, что я уже убивал, кто рассказал? Не Никита ли Романов?1

— Не помню, — соврал, улыбнувшись, Рутс.

Я хмыкнул и сказал:

— Вот этого я и опасаюсь. Что вы, иезуиты, попытаетесь разыграть меня, как шахматную фигуру. И не факт, что я в вашей партии буду ферзём, или шахом. Не верю я вам. Вы ведь играете не только на нескольких досках одновременно, но и на доске, где играют несколько игроков. Причём играете сразу за всех. Понимаешь меня?

Рутс напряг ум и, кажется, понял.

— Есть такие шахматы, где играют больше двух игроков? — спросил он, улыбаясь.

— Есть, — кивнул я головой.

— Ты в них играл?

— Нет, — покрутил я головой.

— Странно, я люблю шахматы и был в Персии. Там таких шахмат я не видел.

— Ты понял меня, гер Рутс. И не пытайся заморочить мне голову, как сейчас. Услышь меня, иезуит, и, главное, пойми, что я не стану играть, если правила мне не будут понятны с самого начала.

— Ты весьма умён, шахзаде. Значит наш выбор правильный.

— Ты говоришь — «наш выбор». Вам есть из кого выбирать?

— О-о-о! Претендентов на престол Персии достаточно много! И просто соседей, желающих на неё напасть. Поверь мне, мы сдерживаем их. Нам не нужен хаос. Мы за порядок.

— Ага, — подумалось мне. — Не нужен им хаос… Все, ко не в свами, тот против вас, а значит, должен умереть⁈ Хе-хе… Вот же ж! Про иезуитов в России я как-то позабыл, когда задумывал авантюру с подделкой документов и личности. Да и, вообще, про иезуитов, раскинувших свои щупальца по всему миру, забыл. И продолжавших, кстати, вербовать себе адептов. И, кстати, абсолютно не скрывая свою принадлежность к ордену, а даже, наоборот, бравируя ею.

— Я тоже люблю порядок, — сказал я.

— Тогда тебе место в наших рядах.

— В ваших? Иезуиты, это же воины Рима? — спросил я. А где я, и где Рим. Да и ты, вроде бы, лютеранин?

Рутс улыбнулся.

— Не всё так, как первоначально видится.

— Во-во, — хмыкнул я. — О чём я и говорил.- Вот поэтому мне и надо сильно подумать. Прощайте, гер Рутс.

— Надеюсь, что наш разговор не окончен, шахзаде?

— Не окончен.

* * *

Мы объехали весь город, но рядом с берегом никто усадьбы не продавал, а в отдалении от Волги мне не хотелось. Тогда я снова вернулся к Кремлю сразу у стены которого возле Волги стояла усадьба Светешниковых. Они тоже звали меня приезжать в гости и я обещался. Сразу по приезду в Ярославль я послал к ним казака, чтобы предупредить о своём приезде. Гонец вернулся, но не обрадовал меня. Светешниковых в Ярославле не было, но управляющий был предупреждён братьями — они жили одной усадьбой, но двумя дворами, как им завещал отец. И управляли отцовским хозяйством они по его завету — совместно.

Управляющий Светешниковых звал погостить, мы послушались, ибо в гостинице кормить клопов не хотелось, разместились в гостевом подворье, отужинали и отлично переночевали. А поутру приехал сын Надеи Святешникова Семён. Ситуация была сложной и, я бы сказал, критической. Мне не хотелось решать свою проблему таким путём, но по-другому не получалось. Да и чего вдруг я должен был упускать такую возможность?

Дело в том, что Надея Светешников находился в Москве на правеже. Оказалось, что Надея взял из казны кредит и не вернул. Светешников имел неосторожность, ведая делами государевой казны царя Михаила Федоровича, в тысяча шестьсот сороковом году взять в долг из Сибирского приказа «мягкую рухлядь» на сумму в шесть тысяч пятьсот семьдесят рублей. Что стало с этими мехами неизвестно, но Михаил Федорович умер, а сын его, Алексей Михайлович, немедленно решил с Надеи эти деньги взыскать, вызвав его в Москву и там «поставив его на правёж» — должника ежедневно, кроме праздников, привязав к столбу, били в течение нескольких часов по ногам. По закону при долге в 100 рублей должник обязан был стоять на правеже один месяц, и пропорционально долгу дольше.

Стоя на правеже уже второй месяц, Надея совсем извёлся и едва был жив. Его брат Павел ушёл в Персию и там пропал. А я, пользуясь моментом, и наученный Морозовым, приехал, чтобы выкупить имущество Светешникова. Дело в том, что, как я услышал от Морозова, когда он разговаривали с Никитниковым, это он подговорил царя Алексея Михайловича, «наехать» на Светешникова, отобрать у того в пользу казны соляные промыслы. Потом повысить на соль пошлину.

Морозов обещал молодому царю выгоду. Хотя затеяли они с Никитниковым сие безобразие в свою выгоду. Формально государь был в своём праве, однако все вдруг сразу забыли, что Светешников безвозмездно ссужал Михаила Фёдоровича. И главное, что об этом «забыл» Морозов. А вы говорите, русское купеческое братство. Ага! Человек человеку волк! Такие порядки процветали в сём «Датском королевстве». А почему я должен от них отличаться человеколюбием? Да и не причём тут человеколюбие. Так сложилось для Светешниковых, что Надея, кто бы, чтобы не говорил, а проворовался при исполнении служебных обязанностей на десять тысяч рублей. Сумма эта была не слабой для настоящего времени, и одномоментно на руках у Семёна её быть не должно. Хотя вопрос в царских палатах стоял жестко. Всё имущество Надея Светешникова отобрать в казну.

* * *

[1] Юфть — вид прочной, достаточно толстой и вместе с тем мягкой натуральной кожи. Её вырабатывают из коровьих, конских, свиных шкур жировым или комбинированным дублением. Юфть бывает разной толщины. Свойства материала определяются видом сырья, его качеством и способом переработки в кожу. Юфть используется для изготовления: верха и голенищ прочных, износостойких армейских сапог, ботинок, берцев, различной спецобуви геологов, геодезистов, строителей; лёгких сабо для работников медицинской, пищевой и химической отраслей.

[2] Тафта — разновидность плотной тонкой глянцевой ткани полотняного переплетения из туго скрученных нитей шёлка, хлопка или синтетических органических полимеров. Для тафты характерны жёсткость, плотность и ломкость складок. Благодаря своей пластичности она даёт возможность создавать пышные силуэты, объёмные драпировки.

Глава 29

— Здравствуйте, Семён, — поздоровался я с сыном Надея Светешникова. — Вы, Бога ради, простите меня, что вторгся в жилище вашего отца, в то время, когда он находится в скорбном месте, но мы говорили с ним, когда он был у меня в Измайлово, и Надея Андреевич указал, что можно обращаться к вам, коль нужда настанет.

— Какая нужда? — не понимающе смотрел на меня Семён, думая совсем о другом. — Отца нет… Зачем вы приехали?

— Я — Разин Степан Тимофеевич. Может быть слышали? — спросил я.

— Конечно, слышал, — опустил голову Семён и нахмурился.

Ему было на вид более сорока лет. Он был одет в добротные шелка, сафьяновую куртку с сапогами, и беличью шапку. Растрёпанная борода, придававшая лицу разбойничий облик, имела проседь, шедшую от нижней губы.

— Отец сказывал про тебя.

— Мы говорили с ним о вложении денег в ваши дела.

— Да, какое сейчас вложение⁈ — вскрикнул Семён. — Отберут ведь всё!

— Отберут? — «удивился» я. — Кто сказал? Ещё ничего не ясно!

— Всё ясно! — махнул рукой Светешников. — Никитников приходил. Григорий Леонтьевич. Он и говорил. Просил продать ему соляные варницы в Усолье. Сказал, что государь хочет за воровство всего имущества лишить. Сказал, что видел указ, где писано: «взять соляные его варницы, которые близко Самары в Соляных горах», то есть Усолье.

— Жаль, что так получилось, — вздохнул я. — Хотя… Может так на так и к лучшему? Вложись я в то дело, остался бы без денег.

— В какое дело? — спросил Семён. В нём проснулся делец.

— Деньгу в оборот сибирякам гнать.

— А-а-а! Это моё дело! Стар отец по Сибири ездить. Да и дядька Павел уже не молод. Так и что? Решил вложиться?

— Решить-то решил, да сейчас о другом подумал. Я тут с голландцами завязался… С Рутсом… Железо у него покупаю.

— Что в замен даёшь.

— Думаю, икру у армян взять.

— А-а-а! Отец сказывал! — вспомнил Семён. — Ты, вроде бы на половину перс⁈ Князь?

— Так и есть!

— У армян икра дурная. Много плохой. И паюсная дурная. Воры они!

Семён говорил об армянах с плохо скрываемым негодованием и раздражением.

— Ничто! То наше дело. У меня там отец с братом. Хотел воспользоваться вашим подворьем на реке. Приглашал Надея Андреевич.

— Да, как же? Ежели отберут имущество? Так и это всё отберут, — Семён обвёл хоромы глазами.

— Мы ещё год назад подписали договор аренды. Ажно на целых пять лет.

— Как так? — удивился Семён. — Не сказывал отец о том!

— Вот бумага о намерениях, — я достал «договор». — Они не могут нарушить мои права. А Надея Андреевич не говорил, так как я только сейчас деньги принёс и только этим летом сюда грузы придут.

— Деньги⁈ Сколько денег? Покажи бумагу!

Я отдал «смастряченный» мной договор «намерений».

— Руку отца знаешь?

— Да, какая там у него рука? — отмахнулся Семён. — Кое-как имя писал.

О том и жаловался Морозову Надея в моём присутствии, что, мол, писать толком так и не научился. Сказал, и вывел бамбуковой палочкой у меня на бумаге свои имя и фамилию. Очень ему понравилось, как я ею чертил его графический портрет. Тогда я портрет ему не так и не отдал, пообещав с него написать красками. Написал и получил за портрет триста рублей.

— Да, это его рука, — сказал Семён, внимательно рассмотрев подписи. — Сто рублей? Немалые деньги! Тут написано «с правом выкупа, коли возникнет желание». Что это он? Или знал что?

— Не думаю. Хотя, Михаил Фёдорович был уже плох. Сие в июне было. Как раз я из Астрахани вернулся. Может что уже и подозревал. А может разговор с царём был?

— Был отец у Михаила Фёдоровича в мае. Да! В Коломенское ездил! Приглашал его государь. Может и говорили. То-то ведь, сразу после смерти его отца Алексея Михайловича, как подменили. Сразу после венчания на царство и ополчился. Из приказа вывел. Счетоводов прислал.

Помнил я этот момент. Обсуждали при мне результаты ревизии Морозов и Алексей Михайлович. Многого в сибирской казне, которой заведовал Невея Светешников, не досчитались пушной и иной рухляди. А ведь это я научил царевича быстро считать и как правильно учёт материальным ценностям вести.

— Ты за год деньги принёс или за все пять лет?

— Пока за год?

— Я теперь собираю деньги на выплату долга. Может, на пять лет возьмёшь?

— Может и возьму. Давай осмотрим гостиное подворье? — спросил я. — Там естьпристань?

— Есть! Как без неё⁈ В таком подворье пристань главное. Амбары есть у многих гостей, а пристань не у всех. Там наши струги стоят пустыми. Не ушли сейчас в Астрахань. Дядька Павел где-то пропал.

— С деньгами? — спросил удивлённо я.

— Как можно⁈ — возмутился Семён. — Деньги у меня. Но что тех денег-то? Кот наплакал. В долг хотели икру брать, да кто же теперь даст? А голландцам отдавать что-то надо. Боюсь с челобитной к царю пойдут. За товар-то батька не сможет расплатиться. Знают все о нашем позоре.

— Много у тебя не хватает?

— На основной долг собрал. В основном товаром: шкуры, соль, поташ. Всего на сумму шесть тысяч семьсот рублей. Но, сказывают, там ещё в казне не хватает, а сколько, я не знаю.

— Вези в Москву, сколько есть, а там скажут, ежели мало.

— Не нужны в Москве мои деньги. Так Никитников говорил.

— Слушай ты его больше. Езжай в Москву, говорю. Под лежачий камень вода не течёт.

— Боязно, — проговорил Семён, начиная дрожать всем телом.

— Езжай, говорю, если жизнь отца дорога. Совсем плох он. Его уже больше месяца палками бьют.

Семён закрыл лицо руками. Потом резко отдёрнул их.

— Да, кто меня к царю допустит. Там, знаешь, сколько на лапу дать надо, чтобы к царю пропустили⁈ Тысячу! Купи гостиное поместье⁈ За тысячу отдам!

— Окстись, Семён Невеявич! За такие деньги я половину Ярославля куплю.

— Не купишь, — покрутил головой Семён. — Не продаст никто! Ибо такое поместье в год тысячу даёт. Не знаю, как тебе отец отдал его в аренду за сто рублей. Знал, видать что-то и на тебя рассчитывал? Что купишь его, да?

Я поморщился. Мне и стыдно было обманывать любящего сына и не хотелось отдавать тысячу. Хотя… Что там на этой тысяче? Свет клином сошёлся? Да я на одних рисунках и картинках тысячу за пару месяцев заработаю. Были у меня несколько тысяч. И желающие были, что хотели, чтобы я их портрет нарисовал. Только долго маслом писать. А гуашь не всем нравилась. Я делал её из пигмента и порошка смолы акации и желчи, для того, чтобы краска лучше растекалась.

— Хорошо, — согласился я. — Тысяча, так тысяча. Но Немея Андреевич в «яме», как можно продать? Его ведь нет!

— У меня есть доверенности и от него, и дядька Павел написал. Я вправе продавать и покупать.

— Написал и исчез? — хмыкнул я. — В бега подался. В Сибирь? И там сыщут, коли нужно будет.

Семён покраснел.

У меня не было умысла покупать имущество проворовавшегося чиновника, бывшего одновременно купцом. Как они это совмещают? Что за нравы? Сидеть на богатейшей мягкой рухлядью казне и заниматься торговлей этим товаром! Как можно? Куда смотрит государственная служба безопасности? А-а-а… Нет пока оной! Предлагал мне Михаил Фёдорович заняться этой темой, да отказался я. И, вроде как, затухла эта идея. Или нет? Может дело Светешникова — первое дело Тайного приказа? Ха-ха… А почему бы и нет? Он ведь тайный! Сам ведь придумал! Кхе-кхе!

— Вот так вот возьмут меня под белы рученьки, а я и не замечу, как подкрались! — подумал я.

— Ладно. Пошли смотреть гостиный двор. С причалом! — поднял я вверх указательный палец правой руки. А сам подумал, что ведь мог я не знать, про то, что имуществом Светешникова государь заинтересовался?

* * *

Кстати, на счёт картинок. Измайловские крестьяне стали выпускать «лубочные картинки» методом «офорта». Полированную металлическую пластину я покрыл валиком кислотоупорным лаком, созданным из канифоли, смолы, воска, скипидара и битума. На берегах Волги в районе Сызрани имелись его выходы. Битумом смолили днища стругов.

На пластине по лаку я выцарапывал изображение, обрабатывал серной кислотой, убирал лак, мазал пластины краской и печатал картинки. Сначала это были две картинки: «Явление Христа народу» и «Путь на Голгофу». Я работал над ними долго и тщательно и офорты получились, как живые.

Картинки, обрамлённые в серебряные рамки, я подарил Алексею Михайловичу после его коронации.

— Это ты намекаешь на мой путь? — спросил он.

Алексей, надо сказать, был очень хорошо образован, имел острый ум и правильную речь и письмо. Писал он в, практически, литературной форме.

— Нет, государь, — покрутил я головой. — Это путь Христа. У людей путь человеков.

— Но распяли Христа, как человека. И любого можно так казнить…

— Не думаю. Ты, всё-таки, помазанник Бога. Народ не посмеет.

— Во-о-т… Ты сам сказал, что я не совсем человек…

— Да, государь, в логике тебе не откажешь! — похвалил я, а Алексей зарделся от похвалы. — Но не бойся. У нас многобожцев римлян нет.

— Зато есть другие многобожцы, — прищурившись, глянул на меня царь. — Много ещё на Руси тех, кто молится ракитовому кусту.

— Этих не опасайся, государь, — усмехнулся я. — Опасайся ближних своих, кто говорит, что в Христа верует. Предают самые ближние.

— Как ты? — усмехнулся царь.

— Например, — кивнул головой я.

— Ты так легко согласился! — удивился Алексей, привставая со своего кресла, которое я специально ставил для него в своих хоромах.

— С чем? — деланно удивился я.

— С тем, что можешь меня предать.

— Я тебя не могу предать. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что мне от тебя ничего не нужно. Я ничего от тебя для себя не жду. Всё, что мне надо я возьму сам. Потому что мне много не надо. Ни дворцов, ни богатств. Начнут меня твои холопы давить, оставлю всё и уйду за Урал.

— И не жалко будет? У тебя уже большое хозяйство! — скривился Алексей.

— Жалеть хозяйство? Я и твоему отцу говорил, царство ему небесное, и тебе скажу, что для казака, знавшего свободу, ничего, кроме воли, не нужно. Почему мне и претит служба в приказе.

— Но ведь ты служишь мне⁈ — спросил настороженно Алексей Михайлович.

— Служу государь. И ничего не прошу, кроме урочной платы, которую твои приказы задерживают, а ты попустительствуешь.

— Мне объяснял Борис Иванович, что надо было заплатить стрельцам. Им не было плочено за год. Вот тебе и задержали.

— С этого все бунты и начинаются, — покачал головой я. — А твои бояре и дьяки себе мошну твоими деньгами набивают, твою казну грабя.

— Это ты про кого? — снова прищурился царь.

— Да, про всех! — усмехнулся я. — Кого ни возьми, все воры. А почему?

Я поднял вверх указательный палец.

— Почему? — царь уже начинал закипать.

— Потому, что нет контроля над казначеями. Нужны ревизоры.

Вот тогда я и прочитал вновь испечённому государю лекцию по учёту, контролю и методам материальной ревизии.

* * *

Гостиный двор Светешниковых состоял из десяти амбаров и пристани, на которой стояли привязанными десять стругов. Постройки были добротные, но жилья, годного для «приличного» проживания не имелось. Работники обитали в таком же курном амбаре, названном Семёном «барак». Работников было двадцать человек.

— Что за люди? — спросил я. — Холопы?

— Не-е-е… Наёмные. В Астрахань лучше со своими бурлаками идти. Там дорого. А этих за еду можно нанять. Главное следить, чтобы в Астрахани не сбежали.

— Понятно, — сказал я, мысленно обозвав Светешниковых скупердяями. — А чего не гонишь? Или хотел, таки, отправиться в Астрахань?

— Мало ли? — скривился Семён.

— Понятно.

— Горели уже? — спросил я, глядя на прокопченные стены барака.

— Нет пока.

— Во-во… Пока — верное слово. В том амбаре ворвань стоит? — спросил, принюхиваясь и поводя носом я.

Семён кивнул.

— Воск ещё и свиной жир.

— А что не порох? Ежели загорится, полыхнёт так, что мало не покажется. В подвалах такие товары хранить надо.

— Вот и храни, — обиженно сказал Семён.

Я посмотрел крутой двадцатиметровый берег Волги и огляделся.

— Где-то тут стоял плавучий ресторан, — вспомнил мысленно я и так же прикинул. — Надо укрепить склон, чтобы не оплывал, и прорубить в склоне склады. Там можно устроить холодильные погреба. Ну, что, покупаем?

— Земли отписаны или куплены?

— Сначала были отписаны царём Михаилом Фёдоровичем, потом выкуплены.

— Не примут дьяки наш купчий договор, — подумал я. — Морозов, небось, уже ограничил Светешниковых в правах. Надо к царю идти.

— Ладно, — махнул я рукой. — Пишем купчую. Пошли в дом! Жаль здесь жилья нет. Строить надо.

— Здесь строить жильё? — удивился Семён. — Тут невместно. Не поймут товарищи.

— Да и ладно, я тут редко появляться стану. В гостинице переночую.

— Бери отцовскую усадьбу! — вдруг выпалил Семён.

— Усадьбу⁈ — нахмурился я. — А семью оттуда куда?

— Так, у меня же есть. Своя усадьба. Один живу. Туда и заберу мать да сестёр. Дядька Павел тоже бобылём живёт. Потом ещё построим, ежели отца выкуплю.

— Для меня, это — очень большие хоромы. Как дворец царский. На что мне такая усадьба? Тут слуг надо человек двадцать. И дров целый лес, чтобы протопить.

— Разбери часть, — дёрнул плечами Семён.

Я помолчал.

— Пятьсот рублей.

Семён вздохнул.

— Годится.

* * *

— Ты хочешь купить усадьбу и гостиный двор Светешникова? — удивился Алексей Михайлович, выслушав мой рассказ о поездке в Ярославль.

— Я уже купил, но если тебе надо, то отдам.

— А почему ты мне об этом докладываешь?

— Узнал, что ты интересуешься его имуществом.

— Его усадьба меня не интересует. Мне нужны его соляные варницы. Он вор! Он обокрал казну! И должен быть наказан!

Алексей взволновался, покраснел, сжал зубы и глубоко задышал.

— Ревизия показала? — спросил я спокойно.

— Ревизия! — буркнул Алексей.

— Рад, что моя наука тебе пригодилась, — с удовлетворением на лице, произнёс я.

— Я сам считал, — уже спокойнее и с некоторой долей похвальбы в голосе сообщил Алексей. — Без меня они бы долго считали. И твои таблицы с мерами пригодились.

— Здорово! Так и что с усадьбой?

— Мне его усадьба не нужна. Владей. Уехал, говоришь, брат его Павел? И, слава Богу. Мне он не нужен. А Семён, говоришь, ищет сумму выкупа?

— Ищет, государь.

— Мы уже и указ приготовили. Всё одно, Усолье — царский дар. Хочу, дарую, хочу, забираю.

— Я так понимаю, государь, что ты хочешь не соли казну пополнить? Не уж-то монополию хочешь ввести? Я тоже соль вожу.

Царь улыбнулся и глянул на меня хитро.

— Нет, не монополию. Наоборот! Хочу ввести соляной налог. Прежние поборы убрать. Не платят… А ввести один. На соль. Соль всем нужна. Пущай платят.

Я вздохнул, но промолчал. Царь нахмурился.

— Знаю ведь, когда ты так вздыхаешь, не поощряешь. Осуждаешь?

— Кто я такой, чтобы тебя, государя осуждать? Не вижу в том своей выгоды. Меньше соль мою покупать станут. Да и твою тоже.

— Куда они денутся?

— Как куда? — удивился я. — Вот давай посчитаем.

Достал бумагу и серебряный стилос. Нарисовал окружность, разделил круг пополам.

— Вот это, — я показал на одну половину круга, — примерно столько покупает соли народ. Это, расчертил я вторую половину пополам, продаётся в Литву и Украину. Столько — покупают крупные рыбоделы и мясоеды.

— Так вот, при увеличении стоимости, вот эта доля, я показал на большую, — будет уменьшаться. Не денег у народа. Ведь ты сам говоришь, что они не платят подати. Доход в этих частей, наверное увеличится, но, думаю, тоже сократится. Солёная рыба станет тоже дорогой и её перестанут покупать, а значит, зачем её солить много? Итог, знаешь какой?

Я подвёл черту и нарисовал «ноль». Царь уже был знаком с этим знаком, и он ему очень нравился в арифметике. Сейчас, глядя на большой овал царь нахмурился.

— Сборы не увеличатся! А скорее всего — уменьшатся! А вот кое-кто на этом наживётся.

— Кто? — выдохнул царь.

— Кто станет солить своей солью рыбу и мясо. Солевары. Я, например, ежели начну скупать рыбу и начну её солить своей солью. Из солёной рыбы народ станет соль добывать. Из тузлука.

Царь смотрел на меня обалделыми глазами.

— Лучшее, государь, — это враг хорошего. И всегда ищи того, кому выгодно. Ты же помнишь? Узнаешь их по делам их…

— Значит Борис Михайлович, хочет нажиться на этом? — спросил царь. — Ну и пусть. И я стану рыбу солить и торговать.

Я покрутил головой.

— Тебе, государь, невместно. А вот народ озлится. И не только простой люд, но и те кто жил с соли. Те же рыбари, икорные мастера, земли зачахнут, крестьяне убегут. Бунт будет. Соляной бунт. Было такое уже ранее. Ведь половину дней в году народ солёной рыбой питается, что загодя солит. А ежели соли нет? Покупать? А на что, ежели даже на поборы денег нет. Взбунтуются, точно говорю, — взбунтуются.

Глава 30

Царь не внял моим доводам и ввел-таки в марте сорок шестого года соляной сбор. Каждый продавец соли должен был платить в казну две гривны с пуда соли. Естественно, продавцы возложили сей налог на покупателей, просто подняв цену. Наши казаки соль продавать перестали, а «переключились» на добычу и засолку рыбы. В Волго-Ахтубинской пойме произрастали реликтовые дубравы. Из них стали пилить доски и строгать «клёпку» для бочек. Перевезли в Ахтюбинск пару семей бондарей и наладили выпуск разной бочки.

Рутс привёз всё, что мне обещал в мае сорок шестого года, и я успел засадить овощами Измайловские огороды, прилегающие к острову. Картофель сажал не пророщенными глазками в лунки, куда ранее была положена слегка подтухшая несолёная рыба. Помидоров посадил пять кустов, так как сажал семенами, а не пророщенными кустами, и не знал, как они взойдут и хватит ли им времени на вызревание. Остальные семена посеял полностью.

В конце лета был снят неплохой урожай мелкого — сантиметров семь диаметром — картофеля. В каждом кусте уродилось по пять семь картофелин. В середине сентября стала вызревать кукуруза, причём, поливали и беспощадно обламывали низовые побеги мы с Алексеем Михайловичем собственноручно. Алексею очень понравилось заниматься огородом. У него, вообще, возникло желание насадить здесь всяких разных растений, в том числе и лекарственных.

Подсолнухи радовали цветами, но я видел, что вызреть они не успеют. Посадили поздновато. Зато надарил Алексей Михайлович летом подсолнухов, как цветы, кому не попадя. Да и Бог с ним, с подсолнухом. На следующий год я решил перебраться на Ахтубу, там должно вызревать всё. Но, подумал-подумал, и указал крестьянам подсолнухи вырвать с корнем и уложить в амбары. Пусть, думаю, попробуют дозреть там… Дозрели, мать их, за десять дней! Как радовался жареным семечкам Алексей, видел только я.

Редиской хрустели всё лето. Царю и Морозову очень понравилась, особенно окрошка. А вот сладкая свёкла оказалась не очень и сладкой. Хотя и слаже обычной, но для переработки её на сахар не годилась. Зато свекольник из неё был вкуснее. И с семенами она подвела. Не дала семян, зараза. Двулетней оказалась свёкла. Это так поразило царя, что он ходил и ругался на неё дней десять. Ведь на следующий год мы остались без свекольника!

Народные возмущения стали проявляться с первых дней повышения цен на соль. Торговцев солью стали бить уже в мае. Многие соляные лавки закрылись. Мои казаки вынуждены были начать патрулировать по Москве и несколько раз выезжали в Ярославль. Там люд был более горяч, почему-то. Как объяснил Морозов, в Ярославле давно идёт борьба чёрных слобод с белыми за государевы поборы. Чёрные слободы бунтуют почти ежегодно. Не хотят они платить подать за весь посад.

Казакам такая работа нравилась. Для неё они сплели специальные, не боевые ногайки и пользовались ими для разгона толпы нещадно. Однако уже к концу года одиночных, особо горячих казаков тоже стали бить, устраивая им засады в узких улочках. Вот тогда казакам пришлось использовать плотность конного строя, и даже те навыки пешего коллективного рукопашного боя, которые прививал им я.

Те казаки, кто по старой привычке не держали плотный строй, — гибли. Так, через свои и чужие кровь и пот, казачья конница постепенно превращалась в рейтеров.

К моему удивлению, царь не отреагировал на волнение народа. Видимо, помня наш с ним разговор, он несколько раз затевал со мной обсуждение результатов наших смирительных акций, но соляной налог не отменял. Говорил он по этому поводу и с Морозовым, который сильно горячился, пытался убедить бывшего ученика, что всё идёт по плану. И молодой государь «велся» на уговоры старого учителя, как корюшка на красный поролон.

— Хм, интересно, — думал я. — Неужели никак невозможно исправить историю? Очень не хотелось бы оказаться в Москве во время бунта. Может есть смысл перебираться в Ахтубинск? Но, тогда Алёшка сильно обидится. Он ведь рассчитывает на меня и моих казаков. Да и я вроде как обещал его защищать.

Алексей Михайлович, всё-таки, видимо, что-то чувствуя, решил «подмаслить меня» и, как-то, после очередного обсуждения напряжённости в народе, сказал:

— Батюшка, царство ему небесное, грозился одарить тебя боярством и землями, когда тебе исполнится шестнадцать лет. Он не дожил до сего дня, и я хочу выполнить сие обещание. Слышал я, ты городки казачьи поставил на реке Ахтубе, чтобы калмыков стращать? Не хочешь сии земли под свою руку взять, боярство и воеводство в придачу? Окольничим ты уже побыл и справляешься с охраной государства ладно. Калмыков усмирил, на Волге разбойников меньше стало, тут народ усмиряешь…

— К калмыкам то я каким боком? И на Волге Тимофей порядки наводит…

— Не скажи, — покрутил головой государь. — Борис Иванович сказывал, что твои городки весьма способствуют битью калмыков. Что ты там огороды насадил, рыбу ловишь и солишь, дубы рубишь и пилишь, мельницы лесопильные поставил, кузни, крестьян туда селишь, что в казаки бегут! Солью, говорит, даровой ты их приманиваешь. Так, что-ли?

Государь смотрел на меня хитро, по-ленински, прищурив один глаз и по-доброму улыбаясь.

— Так, э-э-э, не в ущерб твоему, государь. Они бы всё одно ушли: в Литву, или в Сибирь… А так они твои границы защищают, новые земли осваивают.

— И как им там живётся, на новых-то землях?

— Везде не сладко, государь. Нет таких земель, чтобы одни молочные реки текли. Суховеи там, сказывают. И дождей мало. Сушь… Только, что леса богатейшие и между Волгой и Ахтубой, да на берегах и разливаются реки, нанося ил. Урожаи там обильные, только поливать надо. Вот сейчас каналы оросительные строим.

— Ну, вот. А ты говоришь, что не причём. Также и по Волге… Струги отца твоего Тимофея с пушками, да с мушкетами ходят. Всем этим и пороховым зельем ты их снабжаешь. Как сие тебе в заслугу не поставить? Так и что скажешь?

— Воеводой быть — наместнику подчиняться. Не хочу, государь. Всё-таки я, хоть и гонимый, но почти персидский шах. Не вместно мне под ним ходить. Да и, ведь он против меня козни станет строить, тебе жаловаться. Порядок такой. Закон…

— Какой закон? — удивился царь.

— Какой? — усмехнулся я. — Обосри ближнего своего, прости Господи.

— Как? Обосри? — царь рассмеялся. — Ну, дурак…

Отсмеявшись, государь сказал:

— Так я тебя не на Ахтубу воеводой посылаю, а в мой государев полк первым воеводой. Второго и третьего воевод сам себе выберешь. Знаю, что местничество ещё не изжито. Не пойдут под твою руку высокородные князья и бояре.

— Тогда, конечно, государь! И позволь мне самому собрать войско. Позову детей боярских, детей дворянских, может, кто и откликнется. И дозволь голландских рейтар призвать? Путь обучат правильному строю.

— Да, твои казаки и так, как рейтары ходят. Ещё и лучше. Пики у них лучше рейтарских. Есть у нас иноземного строя войска. Твои, точно не хуже.

— Дозволь взять голландцев, государь, — повторил я. — Мне научиться надо. Ведь знаешь же, что никакой с меня вояка. Рубиться самому большого ума не надо, а как войском управлять, это совсем другое искусство.

— Искусство… Хорошо сказал, правильно. Это именно воинское искусство! А наши боярские долбодятлы, как ты говоришь, ничему новому учиться не хотят. Говорят им те же голландцы, что так, как воюем мы, уже никто не воюет. И оружие другое, и броня! Вон, батюшка сказывал, как в тридцатом годе Псков брали. Бояре перелаялись с голландцами, что за новый строй были, проиграли войну и во всём обвинили голландцев.

— Так это и бывает, — покивал головой я. — Хорошо, что ты понимаешь, государь, что скорый суд — не суд, а судилище.

Царь задумчиво покивал головой и спросил, сначала потупив взгляд, а потом посмотрев мне прямо в глаза:

— Так будет, говоришь, бунт?

— Будет, государь! — уверенно кивнул я головой. — К тебе придут просить живот Морозова и других придумщиков сего налога. Коли отдашь, порубят их, а не отдашь, как бы тебя не погубили.

— И бояре в том бунте, говоришь будут?

— И бояре. Многие хотят гибели Бориса Ивановича. Сам про то знаешь!

— Ты на Никиту Ивановича намекаешь?

— А что на него намекать? Он сам по себя сказывал, а ты то слышал.

— К тебе он более не подходил?

— Не подходил, государь.

— Ладно, поглядим увидим. Жаль, что ты не хочешь тайный приказ взять. Не справляется Ромодановский. Не докладывает о бунташных делах. Всё у него чинно и благостно.

— Поменяешь на другого, а его на кол! — пошутил я. — И… Усилить Кремль и дворец твой надо. Не гоже, что в Кремль, кто хочешь может войти.

— Храмов много, церквей в Кремле. Богомольцы толпами идут. Как запретишь? Патриарх не поймёт. В Успенский собор прихожане молиться ходят. Монастырская братия ходит в город побираться.

— Закрыть всё «на лопату». Или живи здесь постоянно. Ворота на запор! Казаков выпустим с саблями наголо. Порубят зачинщиков, как капусту.

— Огороды погубят, — жалостливо проговорил царь.

* * *

Налог царь всё-таки отменил в том же сорок седьмом году, однако бояре убедили царя востребовать все те налоги, которые отменили, когда ввели «единый солевой». Причём не сразу, а месяца через четыре. И, причём, за те два года, что не платили. Вот тут-то и началось, пожары в Москве, грабежи. Колокольный звон стоял такой, что слышно было в Измайлово.

Хотя началось всё чуть раньше первого июня, когда царь возвращался с богомолья из Троице-Сергиева монастыря. А ездил он вместе с Борисом Ивановичем Морозовым и под его, мать его, охраной.

Я-то толком не помнил, как всё начиналось в «той истории». Думал, в Кремль сразу ходоки пошли, ан нет… Встретили ходоки царя на въезде в Москву, а ехал он по дороге стороной от Измайлово. Какие бесы повлекли царя в Кремль? Не знаю. Думаю, подстроено всё было «доброжелателями». Дали бы мне их в руки, уж я бы выпытал… Хотя бы Никиту Ивановича. Да-а-а… Кровожадный я становлюсь с этими бунташными делами. Да и шутка ли? Год целый на нервах. И мне тоже ведь приходилось с казаками народ «нагайками успокаивать». А это — мероприятия нервные. Вроде бы — жалко, а посмотришь на их злобные хари и дубьё, и рука как-то сама тянется к рукояти сабли. Но… Правовое поле, мать его! Не переступали бунтовщики «красную линию». Кхе-кхе…

Вот и отогнали просителей Морозовские дворовые. Грубо отогнали, плётками и сабельными обушками. Сказывают, кого-то до крови поранили. Вот тут-то и началось. Царь-то в Кремль попал, а оттуда уже и не вышел, потому, что вслед за ним в Кремль и во дворец толпа ворвалась. А ведь просил я царя, разрешить, ввести в Кремль и дворец казаков. Так снова Морозов встал на дыбы: «Не вместно, де, голытьбе, царские покои охранять!». Козёл! Моя голытьба с серебряной посуды ест и пьёт, и серебряными вилками пользоваться обучены. Так уж повелось на наших братчинах. Причём ни заставлять, ни учить их — никто и не думал. Сами, глядя на меня, захотели и стали пользоваться вилками, ножами и шёлковыми салфетками рты промакивать.

И вот теперь, колокола звонят, Москва горит, а я тут, млять, в Измайлово! И одна сотня как уже завелось, торчала в бунтующем постоянно Ярославле. Тех посадских не брали ни нагайки, ни тупые пики.

— Вот теперь и отрабатывай своё боярство, дружище, — сказал я себе, вскакивая в седло и командуя. — За мной! Марш! Марш!

Мы влетели в Москву от Яузы, перемахнув земляной вал, словно скатившись на санках с крутой горки бугорок. Я едва не выскочил из седла, когда конь вынес меня на вал. Север Москвы не горел, но чадил знатно и соваться через верхние ворота я не стал. Да и подумалось, что там и буянит толпа. А здесь, по бережку Москвы-реки усадьба Романовых стоит. Не пустят сюда они толпу, если сами и учинили сей бунт.

И я оказался прав. И улицы Москвы были заполнены вооружёнными боярскими детьми и дворянами, и ворота Кремля были свободны. А вот у дворца скопилась изрядная толпа.

— Сабли наголо! — крикнул я и повторил предварительную команду. — Рубить самых хорошо одетых и оружных, кто не рубит бунтовщиков.

Сотня вытянулась гуськом и пронеслась вдоль толпы, как ножницы срезая первый слой, второй слой, третий слой людских голов, четвёртый, пятый. Оружных и добротно одетых было много. Были и стрельцы. Тех рубили с особым рвением, а дальних срезали лучники стрелами. Не пренебрегал ни лучниками при разгоне бунтовщиков, ни мушкетёрами. Война — есть война. Правда до сего дня стрелков задействовать мне не приходилось. Однако, всё случается впервые.

Вот и сейчас, лучники выбили стрельцов и никто из казаков не пострадал. А это для меня, пусть кто что хочет, то и думает, сейчас было главным, — не потерять своих.

Увидев кровь, услышав крики страдания и ужаса, толпа ринулась в рассыпную, но снова попала под наши сабли. Я считал, что рассусоливать тут нечего! Стали выбегать из дворца, один раз из дверей бахнуло. На крыльце собралась приличная толпа, до которой конные, естественно не доставали. Я махнул лучниками и они перенесли стрельбу наверх.

Соскочил с коня и, спотыкаясь о тела и уворачиваясь от каких-то палок, рогатин даже сабель, бросился по лестнице, в буквальном смысле прорубаясь, к входной двери. За мной, как тень скользил Байрам и остальные казаки. Всё так же гуськом, прикрывая впереди идущему спину.

Зная, где находятся царские палаты, я не сбавляя хода, понёсся по лестнице на третий этаж. Народа было поменьше, но не на много. И все чинные такие, в хороших одеждах с обнажённым оружием. Кое-где лежали убитыми рынды. Увидев их тела, я даже развеселился и расслабился.

— Работаем, ребяты! — крикнул я, подрубая одного и сразу второго дитинушку.

В царские покои я ворвался тогда, когда Алексей Михайлович плача на взрыдстоял на коленях и умолял своего дядю Никиту Ивановича Романова пощадить Бориса Михайловича Морозова. Моя сабля свистнула пять раз и пять тел упали на персидские ковры царских покоев.

Алексей Михайлович, наверное от страха, потерял сознание. Ему, наверное, показалось, что это кто-то, размахивая саблей, пришёл его убивать. Кстати, рынды его лежали бездыханные, вероятно заколотые рогатинами.

— Охранять палаты! — приказал я. — Проверьте за ширмой. Там дверь, комнаты и казна. Грабят её, небось. Самим, не дай Бог!

— Окстись, атаман! — бросил сотник. — Как можно?

Несколько казаков скользнули за ширму.

Я положил саблю на пол, не стесняясь испачкать ковёр кровью и достал из внутреннего кармана пузырёк с персидской нашатырной солью. Открыв плотно притёртую стеклянную пробку, я сунул флакон царю под нос. Он вздрогнул и оттолкнул мою руку своей.

— Какая естественная реакция, — подумал я и спросил. — Ты в порядке, государь?

Алексей Михайлович открыл глаза.

— Ты⁈ Пришёл⁈

— Я? Кхе-кхе! Пришёл! — сказал я, вспоминая горы трупов, лёгших мне под ноги. — Ты в порядке, государь? Не ранен?

— Не посмели! — прошептал он. — А рынд покололи, как свиней! У меня на глазах! Никита, сучий сын! Где он, падаль⁈

— Зарубил я его, государь. Всех зарубил. Чтобы не говорили никому, что видели тебя рыдающим и умоляющим пощадить.

— Всех⁈

Глаза Алексея округлились, рот приоткрылся.

— Всех, государь.

Алексей приподнялся, снова встав на колени. Я помог подняться. Царь огляделся.

— Так их, подо*асов! — с чувством сказал царь, вовремя вспомнив и к месту вставив моё самое страшное ругательство.

Конец первой части.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Степан Разин

Content

Степан Разин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene