Чирков Вадим Алексеевич

Забытые боги

"Древний высится лес, топора не знавший от века,

Веришь невольно, что он — тайный приют божества".

Публий Овидий Назон "Amore"

"Человек, суете который уподобится, дни его, яко осень преходят, скачет, яко козел, раздувается, яко пузырь, гневается, яко рысь, съесть хощет, яко змия, ржет, зря на чужую красоту, яко жребя, лукавует, яко бес, насыщаяся невоздержно, без правила спит, Бога не молит, покаяние отлагает на старость, и потом исчезает не вем, камо отходит или во свет, или во тьму, день судный явит каегождо".

Протопоп Аввакум

"В любом человеке в каждый миг заключено все его прошедшее и грядущее"

Оскар Уайльд

"Я прислонился к дереву, слился с ним и мало-помалу стал совершенно спокоен."

Михаил Пришвин "Дневник"

В большинстве американских лесов никогда, кажется, не было ни одного человека. Зайти в лес из-за тесноты деревьев и густых нижних веток можно лишь бочком и сильно нагнувшись, а там, дальше, надо хорошо подумать, стоит ли продвигаться (пробираться, продираться, протискиваться, переться) вглубь. Там, дальше, начинается первобытье, хаос, в котором двуногому просто нечего делать; здесь могут существовать только четвероногие да и то, лучше, небольшого размера.

Американский лес существует, верно, с конца последнего ледникового периода (10 тысяч лет назад) и в нем, повторю, судя по его непроходимости, не бывала нога человека. Упавшие стволы деревьев, где сгнившие дотла и существующие только благодаря панцирю коры, где только еще покрытые мхом, но уже мягкие внутри, как вата (ступишь на него и провалишься), а где и недавно поваленные наземь исполины; неодолимые нагромождения сучьев, ямы и ямки, груды зеленых от плесени камней, принесенных, должно быть, ледником, густой подлесок, заросли незнакомой травы — и ничего похожего хоть на какую-то тропинку.

Русский, увидав такой лес, скажет, конечно, что в нем черт ногу сломит; русский лес совсем другой: он "очеловечен" — исхожен охотниками, грибниками, ягодниками (о тайге не говорю, я там не бывал, мне знаком лес европейский части России), он исхожен, в нем всегда можно нащупать глазами подобие тропки, он так или иначе обихожен лесниками, которые упавшее дерево пилят и чурбаки складывают в штабеля, а те благополучно превращаются в труху, не заражая лес гнилью.

Десяток метров от шоссе (хайвея) вглубь в американском лесу еще кое-где можно пройти: люди все же пытались заглянуть в чащобу, в таинственный мир первобытного леса и проложили там и сям начала стёжек, стёжки эти заканчиваются, как правило, либо у замшелого ствола упавшего дерева обхватом в метр, либо перед стеной кустарника, либо перед сетью низких, безлистых уже веток деревьев, прочно перегородивших путь. А то встанет перед человеком стеной гряда камней и он остановится, гадая, стоит ли перелезать через нее неизвестно ради чего.

Здесь, вблизи этих робких дорожек, можно найти кое-какие грибы — шампиньоны, моховички и маслята; не уверен, что они растут в глубинах этих лесов, как, например, в русских вырастают в заветных местах роскошные белые и грузди. Грибы — давно уже очеловеченное растение, недаром, наверно, грибники ходят в лес с корзинами: сквозь их щели они рассыпают, бродя от дерева к дереву, споры, сеют их, сеют каждой осенью.

В одном месте в лесу, о котором пойдет речь, неизвестно по каким причинам, скорее всего давними-давними строителями дороги, был вырублен целый участок (а может, это была прихоть природы?) и таким образом от шоссе во владения деревьев вдавался уступ, а уступ занимал высокотравый (не болотистый) луг. Проезжая как-то мимо него на чужой машине, я заметил лиловые островки ириса (другого такого цвета нет), белые пятна, скорее всего, ромашки и розовые мазки — наверняка — луговой гвоздики. Все это было за невысокой стеной кустарника, отгораживающего лес и уступ от дороги. Луг всего лишь мелькнул, но успел очаровать меня разбросанными по нему красками — так холст гения, висящий среди других картин в музее, издалека дает знать о себе. И я упросил приятеля завезти меня как-нибудь на это место. Упросить, кстати, было нелегко, так как здесь не принято останавливать машину на хайвее без крайней необходимости.

Я еще не знал, для чего мне нужно было побывать на этом лугу, но то, что было нужно, я чувствовал.

Через полторы недели — была середина июня — машина приятеля остановилась у стены кустарника, за которым стоял тот лес с уступом.

Ну да, я не ошибся: ирисы, ромашка и гвоздика. Еще — дикий лук с высоко стоящими цветами. Отцветший шиповник и незнакомые кусты. Гудение пчел. Грузные шмели. Вспорхнувшая — наверняка из гнезда в траве — птица. Живое дыхание луга. Легкий аромат меда. Прохладные лепестки ириса, пчела, устало вылезающая из глубины этого сине-лилового чуда.

Лес; кора деревьев, похожая, может быть, на кожу динозавров или, чтобы ближе к нам, на слоновью. Величавость деревьев, здешних хозяев, шум ветра, ветерка в листьях наверху. Клочок синего неба в просвете крон, неторопливо проплывающее там белое облачко.

Я глубоко-глубоко вздохнул и отметил мимоходом, что это первый по-настоящему глубокий вздох за долгое время.

Что же это всё, что меня сейчас окружило?

Мое детство?

Конечно, оно. Но и еще что-то, чему я не знал названия. Пока не знал, но очень хотелось узнать.

И в одну из минут, когда природа вокруг не оставила во мне ничего "лишнего", а только самое себя — бывают такие минуты, — пришло понимание, что мне необходимо бывать… нет — побыть в лесу. Ходить среди деревьев. Трогать их кору. Сидеть, привалившись спиной к стволу. Увидеть слой прошлогодних листьев, плотный, как оберточная бумага или даже картон, и пронизавшую его траву. Вспомнить, как по весне пробивают этот слой, сберегающий все живое в лесной земле, зеленые копьеца пролески, копьецо потом расщепляется и выстреливает синюю звездочку цветка — первую весеннюю звезду… Как, натужившись, "спиной", поднимает тяжелый слежашийся слой прошлогодней листвы согнутая в дугу хохлатка, ветреница, медуница, петров крест. Поразиться первозданной свежести листьев чистяка и лакированными лепестками его ярко-желтого цветка… Вздрогнуть от неожиданности, когда один из этих листков вдруг прыгнет, — а это скакнула прячущаяся в зелени чистяка нежнозеленая лягушка квакша… Возьмешь ее в руки — и долго будешь изумляться весенним цветом влажной кожи, кристальной прозрачности глаз и доверчивости трехпалых лапок, держащихся за твой палец.

Мне было необходимо услышать шуршание мыши в сухой листве. Понаблюдать за жуком-оленем, вылезшим на пень и угрозливо поведшим страшными рогами.

Заметить наконец шляпку гриба и благоговейно наклониться к нему.

Ужаснуться на мгновение, углубившись в лес, от того, что деревья плотно обступили тебя и не дадут уже выхода, не выпустят из плена.

Посмотреть наверх, где смыкаются кроны деревьев и образуют зеленое подвижное небо с далекими-далекими синими просветами.

Уловить чуткими ноздрями смену лесных запахов: сухостоя, низины, прели, грибного, мышиного, родника, редкого в глубине леса цветка, травы, растертой подошвой, муравьиной кислоты, близкого болотца…

Побыть среди великанов, чем-то родственных нам, чем-то близких, держащихся с редким достоинством, молчаливых, что-то, мнится, знающих очень важное…

Все это было мне необходимо. И еще что-то, но я пока не знал что.

И мной овладело нестерпимое желание поселиться здесь. Построить домик, избушку, какую угодно халабуду, которая только укрыла бы от дождя и ветра…

Жизнь и смерть дяди Миши

Приехав (переехав) в Америку, я, литератор, сперва журналист, после писатель, опубликовавший в Союзе полтора десятка разновеликих книжек и пяток повестей в журналах, попытался продолжить прежнюю жизнь, то есть продолжать писать. И предложил, естественно, свои возможности газете — одной, другой, третьей. Оказалось, русскоязычные газеты самой богатой страны мира предпочитают авторам оригинальных материалов, заметок, стихов и рассказов гонораров не платить, набивая свои страницы текстами из интернета. Редко, редко можно получить плевый гонорар, но чаще слышишь предупреждение: "А вы знаете, что наша газета платит очень мало?". "Мало" чаще всего означает — ничего.

Все здешние "русскоязычные" газеты больны одной болезнью — борьбой за выживание. Они живут судорожной жизнью ("я должна продать каждый номер газеты!!!" — кричала при мне своему сотруднику редактор еженедельника, в который я заглянул), и эту судорогу передают всякому, кто листает газетные страницы: набор материалов с бору по сосенке, но непременно сенсационных, полгазеты реклама, грязное белье знаменитостей на первой полосе, убойные заголовки, не отвечающие смыслу заметки, паника по любому поводу, секс для сластён, полуголые тела красоток на обложке и далее, попытки угодить и нашим, и вашим… Отдай четвертак и узнай, что тебе грозит не сегодня, так завтра — а там хоть трава не расти!

И еще та редактриса интересно сказала. Снова сотруднику газеты, молодому, уча того своему режиму: "Забудь о вчерашнем дне, иначе не сможешь работать в сегодняшнем!" Бог мой, подумал я тогда мимоходом, как можно забывать о вчерашнем дне! А тем более, о позавчерашнем…

Все же я зацепился за один еженедельник, который платил. Я публиковался в нем почти 9 мсесяцев, принося один за другим "Рассказы дяди Миши, одессита", рыбака, болтуна, философа, которые неожиданно полились из моей авторучки. Нет, неправильно, не неожиданно: я прожил в Одессе 7 лет и навсегда полюбил этот город и его жителей, не похожих на жителей других городов, особую интонпцию их речи.

Моим "соавтором" и был сам дядя Миша. Я сообщел е му тему рассказа, он, покряхтев, пошевелив губами, почесав безволосую макушку, вдруг говорил мне: "Слушатйте сюда!.." и начинал диктовать. Я только успечал записывать…

Читателями еженедельника — редактриса знала свою аудиторию — рассказы приветствовались, читатели были и одесситами или "почти что" одесситами.

История с газетой кончилась неожиданно, чисто по-американски. Случилось, что я поцапался с женой (в любом доме гремят не только крышки от кастрюль, но время от времени и слова) и написал сердитый рассказ под названием "Женщина во всей ее красе". Местом действа (мир — театр) был одесский дворик, а рассказчиком, как всегда, дядя Миша. Мало подумав над заголовком, я отнес его в редакцию. Редактриса, прочитав байку, увидела в героине себя и…

…и мы с дядей Мишей вылетели из редакции. Нас просто перестали печатать, начиная с "Женщины…".

Другие газеты, как я уже сказал, за рассказы не платили, и я, невостребованный, начал угасать, спасительную животворную интонацию Одессы я слышал в себе все реже, она сходила на нет, на ее месте воцарялось тягостное безмолвие… Прошло еще немного времени и я с небывалой грустью поприсутствовал на похоронах моего любимого рассказчика — рыбака, болтуна, философа, неувядающего оптимиста….

…И я решил плюнуть на газеты и вернуться к повести, начатой еще там, в покинутой стране.

"Из какого сора…"

Замысел повести родился, когда взбесились народы империи, когда "национальное самосознание" народов вдруг вспучило, когда нации стали сторониться друг друга, провозглашать независимость, суверенитет, устанавливать границы, учреждать таможни… забыв, что так или иначе благоденствовали (в меру сыты, в меру пьяны, обеспечены работой, отдыхом, пенсией), ибо республики были частями единого организма — со своим кровообращением, общим обменом веществ, организмом, существовавшим долгое время. Захотев отделиться, каждая из частей этого организма как бы отрубалась мясником, и в нее переставала поступать кровь и питательные вещества, секреты желез, одних на весь организм, гормоны, соки, соли — и эта часть начинала смердеть…

Этот образ — единый организм, одно большое животное тело, где у каждой "части" есть своя обязанность по отношению ко всем остальным — это понимание империи оказалось не под силу нашим политикам, нашим мясникам, и они (три мудреца в одном тазу: Ельцин, Кравчук и Шушкевич) решили убить животину и расчленить ее тушу.

И расчленили…

Но повесть моя была не об этом. Страна долго жила идеей интернационализма, пролетарского, правда, но — в конечном счете — равенства наций друг перед другом, и это было, на мой взгляд, неплохо. Я помню, что в нашей, партийной газете, где я работал, строго-настрого запрещалось произносить хотя бы два раза на страницу слова "русский", "украинец", "молдаванин" или "еврей" — это уже считалось или национализмом, или нарушением идеи равенства. И вот — произошло: каждая нация задымила вдруг, как вулкан, застилая общее небо гарью… Нации стали выискивать в истории признаки своей уникальности, в крови мировых великих людей искать и находить свои гены… Завраждовали религии, славя каждая своего бога ("единого" бога давным-давно расхватали и разнесли по домам, наделав там из Его кусков божеств по своему образу и подобию)… Короче говоря, когда началось это (с моей точки зрения) сумасшествие, сопровождаемое, как это принято с самых древних времен, сведением давних счетов, войнами (Фергана, Чечня, Молдавия, Украина, Средняя Азия, Грузия. Абхазия, Южная Осетия — кто следующий?..), убийствами и изгнанием "чужаков", переделом земель, когда из старых сундуков стали вытаскивать одежды предков, когда стали возрождаться старые обычаи, какими бы дикими они ни были, когда… — да разве всё перечислишь! — я, детский писатель, то есть литератор, преобразующий жесткую жизненную правду в сказку, начал сочинять повесть "Первобытные хвастуны".

Повесть в самом деле была о первобытных людях. Почти сказка. Там одного выдумщика-придумщика-новатора (такие существовали, конечно, во все времена), выдумщика-придумщика и, естественно, еретика, изгоняют из племени за его новации, хотя они были очень полезны людям того времени: Карман, например, Пояс, Суп (который продлевал жизнь беззубым 30-летним старикам), Свист, Рукопожатие…

И вот выдумщик Дум придумал Улыбку…

Но именно ее шаман Шито-Крыто, неудачливый конкурент Дума по новациям, признал самым опасным изобретением. Преждевременным и опасным, ибо "ничто так не подрывает авторитет первобытного человека, как Улыбка". И Дума изгоняют из племени и отправляют к Краю Земли, дабы он сгинул там, сверзишись в Бездну. А чтобы он не погиб случайной смертью по дороге или не вернулся ненароком, ему дают двоих провожатых, Напролома и Хоть-Кудая, они доведут ослушника Дума до самой Бездны и проследят его падение туда — так и начинается длительное и полное приключений путешествие гораздого на ловкую и острую мысль давнего нашего предка.

По дороге тройка первобытных людей встречается с племенами, чьи боги, верования и обряды одно причудливее другого (ну совсем, как теперешние!), и наши путешественники попадают из передряги в переделку, и выбираются из них живыми только благодаря уму нашего еретика…

Эта повесть хоть и выглядела детской, на самом деле была ею лишь отчасти. Текст нес тот сатирический заряд, который и породил ее. Одно племя в ней совершенно не терпело другое, считая себя и только себя имеющим право на солнечный свет; враждовали даже их каменные и деревянные боги…

Повесть я начал писать еще "дома", писал по горячим следам, образ был мне ясен: проснулось не столько самосознание наций, сколько первобытные (ключевое слово к зарождению повести) инстинкты — что у русских, что у украинцев, что у молдаван, что у всех остальных. Советский "плавильный котел" взорвался и всех разбросало по своим родовым гнездам.

В центре Кишинева, где я жил, висели плакаты: "Чемодан — вокзал — Саратов!", "Русские и евреи, не уезжайте! Нам нужны рабы и умные головы!" и много других, таких же интересных. Остервенелая от призывов ораторов (два талантливых поэта) многотысячная толпа на площади Национального собрания (бывшая имени Ленина) бросалась выплеснуть ярость на… проезжавшие мимо троллейбусы и раскачивала их, пытаясь опрокинуть вместе с пассажирами. Кричали в ужасе пассажиры, вопила толпа…

Пришлось собирать чемоданы. Благо, жена еврейка. Перед отъездом я записал в дневнике свое состояние в трех строчках (подобие хайку), как это делаю много лет:

Меж двух безумий живу:

Безумием оставаться,

И безумием уезжать.

Недописання повесть после "смерти" дяди Миши стала моим спасением. В ней я скрывался, как в норе, от "визуальной какофонии" — так сейчас называется ошалелость от пестроты всего, что тебя окружает. От переизбытка впечатлений, скажем, в Нью Йорке, Городе Ста Богов, от засилия чужого…

Впервые я писал "в стол", но сохранявшая вчерашний кураж, повесть звала меня к себе; писателям знакомо это состояние.

Да и придумывать приключения первобытного выдумщика и ловкача, оказалось интересно.

Мы (инфа)

Распишу здесь важную для "Забытых богов" картинку. Иммигранты-беженцы в Америке, инженерия всех родов, ученые — кандидаты наук и даже доктора, вывезя из-за океана всё еще живые мозги, все еще кипящие, пускающие пар, хоть и над сединой или над лысой макушкой, мечтают хоть как-то их применить и вернуть тот, может быть, свой уровень работы и уважения к себе, какие были на покинутой родине. Это для человека естественно. Но такой возможности они чаще всего лишены здесь начисто.

Американской отлаженной машине не нужны лишние винтики и гайки, у нее все в ажуре, всего вдоволь (кроме чернорабочих и сельскохозяйственных рабочих, которых поставляет Мексика). Америка говорит иммигрантам-беженцам, пересекшим 50-летний и даже 40-летний возраст (не гениям): вот вам крыша над головой, вот жратва, бесплатные лекарства, лечение, остальное — ваше дело. Дело, то есть, ваших напора и удачи. Получится — congratulatiоn! Не получится — sorry…

И вот: одни "мозги", повторю — кандидаты и доктора наук, бывшее инженерство всех рангов, врачи, армейские офицеры, директора фабрик и заводов, завлабы, начальники цехов, короче, люди достаточно высокого уровня образования и положения — но Там, — после долгого оббивания порогов здешних офисов, после многих писем туда и сюда с предложениями своих услуг — устраиваются:

одни шоферами в сar-serviсe;

другие водят такси;

третьи мотаются по домам в качестве handy manов, на все руки мастеров;

четвертые раздают на улицах флайерсы, рекламные листовки; пятые, шестые и седьмые убирают офисы и работают хоуматтендантами и бэбиситтерами — ухаживают за домашними больными, дряхлыми стариками или пасут детишек;

восьмые паркуют машины богатеев в Манхэттене;

девятые разносят по домам пиццу (и весьма этим довольны);

десятые… либо торчат перед компьютерами, либо решают с утра до ночи кроссворды;

либо… лежат на диване перед телевизорами, чей светящийся экран заменил им пресловутый свет в конце тоннеля…

Я знал одного инженера-холодильщика, автора систем охлаждения для овошно-фруктовых промышленных холодильников, кандидата наук и преподавателя политеха, который со своими системами охлаждения в Америке, конечно, никому не был нужен; побившись головой об американские двери и стены, он нашел-таки выход из положения, обошел всех товарищей по несчастью — спасаясь от отчаяния невостребованности, заставил себя… увлечься классической музыкой, о существовании которой раньше только подозревал. Стал ее фанатом, членом нескольких музыкальных клубов, посещал все концерты знаменитостей (они расписывали его занятость на год вперед) и мог говорить о музыке на уровне не просто хорошего, а тонкого критика.

Энергичные мозги кандидата наук снова были заняты делом, по музыке он защищал докторскую…

Другой иммигрант, доктор филологических наук, недавний профессор, зрелого возраста мужчина, и сейчас, наверно, сидит на стульчике на краю тротуара и подсчитывает, по заданию компаний, проезжающие мимо него машины или те, что останвливаются у "Макдональдса", ставя палочки в блокноте, зарабатывая этим занятием на хлеб…

А мой знакомый психиатр, светлейшая голова, учитель многих и многих врачей — специалистов по душевным болезням, не сумевший устроиться здесь, на мой вопрос: "Как он убивает "свободное" время?" ответил оглушительно:

— Смотрю бразильские сериалы и ставлю героям диагнозы!

И еще он сказал, привычно вкладывая много смысла в немногие слова:

— Иммиграция — это говно.

К моему знакомому я еще вернусь.

Феномен Фишера

…Почему я, думая о невостребованности, разрушительной болезни, общей для всей перечисленной мной братии, вспомнил вдруг о Роберте Фишере? Оттого, что он недавно умер? Или из-за феномена его ухода из шахматного мира, где он был признанным "королем"? В некий час он заметался, бросил общепринятые шахматы, надерзил кому только мог, обругал, унизил коллег по цеху, начал "хулиганить", предлагал усложненную игру, стал мотаться по миру…

Наверно оттого он заметался и потерял вкус к жизни, подумал я, что… не увидел среди шахматистов нашей планеты и нашего времени соперника для себя, конкурента, собеседника своего уровня, оппонента…

Один из известных шахматистов наших дней писал не так давно, что, заглядывая время от времени в интернет в поисках интересного партнера, находил там странного спортсмена (игрока, мастера, творца), который делал "чудовищиые, с точки зрения шахмат, ходы, но непременно ведущие к победе". Он предположил, что это был Роберт Фишер, который так же, как он, искал по всему миру "интересного" соперника.

Искал, но не находил.

Востребованность, кажется, это наличие дела, заказа, с которым ты можешь, как раньше, сразиться на равных, с надеждой победить. Это потребность мозга, его "чесотка". А нет дела — и ты постепенно угасаешь и разноска пиццы тебя вполне уже устраивает.

Тут очень близка к смыслу того, что я сказал, фраза Андре Жида: "Искусство рождается в стеснении, живет в борьбе и умирает от свободы".)"

Победа!

Повесть я закончил, издал, поскребя по сусекам, за свой счет.

Книжка была издана тиражом 100 экземпляров, ни о каком успехе я не мечтал, просто это было удовлетворение честолюбия литератора и надежда, что, может быть, хоть пяток читателей найдется.

Читатель нашелся, и какой! Приключения первобытного выдумщика оказались достаточно оригинальной идеей, они были замечены, книжка прошла какую-то цепочку рук, глаз и мнений и попала в конце концов на стол американского режиссера. И по моей идее, после долгих для меня разнообразных мытарств, начал сниматься фильм! Я получил деньги — нежданные, негаданные, с неба свалившиеся…

Успех был случаен, я это понимал, просто был выигрыш по лотерее.

Невроз

…А зуд писательства не давал покоя… вернее, не зуд (хотя было похоже): я знал и по спорту, и по работе, что МОГУ, а это МОГУ висит иногда как долг. Да и сказано было не однажды, что графомания (в хорошем смысле) — одна из сильнейших человеческих страстей. Писатель, когда у него получается, когда он заканчивает хороший абзац, когда выходит на сильный образ или удачное словцо, кайф ловит редкостный (А.Н. Толстой писал об этом, чуть, конечно, иначе: такому, мол, счастливцу и деньги платить не надо).

Чуть погодя после успеха, я схватился за "еще не остывшее" перо. Начал было рассказ — но текст неожиданно остановился на полстраницы. Ни тпру, ни ну! Я начал другой — то же самое. И третье "не пошло". Бумага клалась в папку с названием "Начала". Папка толстела. Ни один текст не получал продолжения. На иной странице не было ничего, кроме заголовка, под ним сияло снежное, нетронутое поле.

"Что-то случилось" — есть такое невнятное, но всем понятное объяснение.

Да, что-то, кажется, за последнее время со мной произошло. Что-то нездоровое, заподозрил я, в меня вселилось.

Или что-то ушло?!

А других дел, кроме как за столом, у меня не было. Просто я всему, долгое время держась за авторучку, разучился. Мог бы, как другие, раздавать на улицах флайерсы, но гордость не позволила. Эти люди с протянутой к прохожим рукой похожи на нищих, а у меня все же есть загашник. Да и всегда я обходился малым.

Оставшаяся в памяти уверенность: МОГУ — могу пересиливать внезапную слабость или усталость — сцепив зубы, разозлясь, и знание того, что сопротивление материала на странице можно пересилить (иной абазац, помню, переписывался по десятку раз), заставляла все садиться и садиться за стол… Совершая известную ошибку, я усаживал себя за стол, но слова не шли и не шли на ум, "второе дыхание", знакомое мне по спорту и по работе, не приходило, я стал терять в себя веру, я, кажется, где-то перегнул палку.

Я это понял, когда мысль стала по-блошиному скакать со страницы на страницу, ни на одной не задерживаясь (ни за что не цепляясь), и это становилось ее "нормой".

И родилось состояние, кажется, уже болезни, когда я не мог окончить ни одного дела. Они нагромождались друг на дружку, потом куча разваливалась, и я стоял перед ней, не зная, за что взяться в первую очередь. А стоило мне дать волю спешке, как она вмертвую вцеплялась в меня и подолгу не отпускала, заставляя уже дрожать руки.

В надежде "отлежаться" я залег перед экраном телевизора на диване, еще не зная, что это известное врачам состояние иммигрантов, влетевших в депрессию. Я, оказывается, не залег, а слег.

Опомнился — и то ненадолго — я вот от чего. Так же безвольно торча перед экраном, однажды увидел в нем застывшее в деревенском окне лицо старушки — репортер, показывая какой-то сюжет сельской жизни, задержал на этом кадре камеру. От вида застывшего в окне лица, похожего на маску, я ужаснулся. Не так ли уже и я торчу перед телевизором? Ведь, как эта старушка, в последнее время я бездумно и покорно пялюсь и пучусь на происходящее на мировой улице!

Эврика!

Зима (самое мое творческое время!) еще не кончилась, на дворе был мокрый, простудный ньюйоркский январь с туманом и моросью (которая великолепно звучит по-английски: the drizzle, в окно лучше было не смотреть: облитые водой, похожей на слизь, ветки деревьев, холодный блеск слякоти после вчерашнего снежишки на асфальте, забрызганные грязью машины, зонты, зонты, зонты — в соответствии с людским настроением черные.

Дриззл!

Я все же заглядывал в свою башку, и было ощущение, что она — пустой, заброшенный сарай, где никого и ничего, и пахнет в сарае прелой соломой и мышатиной.

В один из таких дней, когда я бездельно шатался в своей квартире от стены до стены, у меня побывал тот самый психиатр, что ставит диагнозы героям бразильских сериалов. Вернее, заглянула, будучи по соседству, его жена и привела его с собой, чтобы оторвать от дивана, прогулять и чуть развеять. Моя супруга в последнее время дневала и ночевала у дочери, Рита, потараторив со мной с минуту в прихожей, убежала по своим делам, оставив мужа у меня.

Я Станиславу (отчеств в Америке мы лишаемся с первого дня) обрадовался. Мы с ним сблизились благодаря нашим женам, но лишь настолько, чтобы обмениваться за небольшим коньяком фразой, другой. Я достал бутылку и рюмки. В такой день гость-мужчина и коньяк — способ выжить. "Бог в дом…" "Бог", выглядел, впрочем, неважно: лицо его обвисло, пожелтело, углы рта опустились. Но глаза маститого психиатра временами взглядывали на меня, чем-то сразу его заинтересовавшего, остро, пронзительно.

Мы выпили по рюмке, другой (я выпил, он свою вторую придержал), я заговорил. Я заговорил — сбивчиво, ни о чем, обо всем, перепрыгивая с темы на тему, с погоды за окном на книгу, лежавшую на столике, с книги на вчерашнюю мировую новость, услышанную по телеку, с новости на армянский коньяк, привезенный знакомым, тоже иммигрантом, побывавшим на родине, с коньяка на "зеленый ус", целебное растение на подоконнике, похожее листьями на кукурузу… О свежих початках кукурузы я болтал, которые в Америке продаются круглый год, а не только осенью…

Я шлепал языком, пытаясь, как и на бумаге, за что-то зацепиться или зацепить собеседника. Пожаловался мимоходом, что катастрофически не пишется, кивнул на исцарапанное дождинками окно, погода-де тоже может быть причиной….

Я быстро опьянел в этот убийственно непогожий день и совершенно забыл, что передо мной сидит первоклассный психиатр, который чисто автоматически и профессионально мотает на ус мою мозговую лихорадку. Он отпивал по крохотному глоточку коньяк, помалкивал, изредка взглядывая на меня, ходящего из угла в угол и болтающего невесть что…

Потом, слава богу, заговорил — как бы просто поддерживая разговор, отвечая, так сказать, под выпивку, голосом на голос.

— Какие у вас отношения с вещами?

Мне этот вопрос был понятен.

— Неважные. Вещи стали проявлять характер. И некоторым не хочется иметь со мной никаких дел, они меня просто сторонятся, а иные уже и отскакивают..

Он кивнул, кашлянул, и я понял, что, неся бестолковщину, я уже во всем ему открылся и что прошу у него совета.

— Ну вот, — подтвердил он мою догадку, — а вы хотите справиться со словом, живым существом.

Если вы не возражаете, — продолжил он, — я порассуждаю. Начну издалека. С Пушкина. "Служенье муз не терпит суеты"… А Чехов — ну, и это вы знаете — как-то обмолвился: "За письменный стол нужно садиться холодным, как лед". Вам, я думаю, не нужно сейчас ничего писать — вы не в том состоянии.

Станислав говорил неспешно, поглядывая то на меня, то на окно, за которым был беспросветный дриззл.

— Я не говорю: "попытайтесь успокоиться" — это бессмысленно. И лекарства вам не помогут: все они, в общем-то, похожи на тол, брошенный в пруд — глушат все живое, и мальков, и головастиков. Другие же так или иначе вызывают дисгармонию там, где все равно присутствует некая гармония, пусть и расстройства. А то и внутренний бунт на их вторжение, который неизвестно во что выльется… — Кое-чего в своей психиатрии он, по понятным причинам, недоговаривал.

— Я сейчас буду многословен, — были следующие слова, — но вы меня простите: я снова, — он усмехнулся, — работаю (хоть и не зарабатываю). Кроме того, я застоялся…

За окном нетерпеливо засигналила машина, за ней другая, третья — видимо, кто-то застрял на перекрестке, под моими окнами мгновенно выстроился длинный ряд и теперь он весь исходил истерическими воплями. Мы терпеливо переждали вопли. Я кивнул на бутылку: долить? Станислав кивнул. Отпил крохотный глоток и снова заговорил:

— Одна русская пословица советует: "Сама болезнь скажет, чего хочет". Чего вам в вашем состоянии — я не называю его болезнью — больше всего хочется?

— Черт его знает. Напиться, конечно.

— Ну, это не способ. Вы ведь знаете, что после будет еще хуже. Повторю народную мудрость: "Сама болезнь скажет, чего хочет". Покопайтесь в себе…

— Мне и копаться нечего. Давно уже хочу леса, луга, ручья. Природы хочу, соловья. Грибы хочу увидеть под деревом. Жука на цветке шиповника. Да не какого-нибудь, а бронзовку. Помните его, того, из детства? Надкрылья у него цвета елочной игрушки…

— Ну куда нам деться от Пушкина! Он и по этому поводу высказался. Помните? — "Когда б оставили меня на воле, Как бы резво я пустился в темный лес!". И еще (Станислав, как многие психиатры, находил в поэзии подсказки на их профессиональные вопросы): "Бежит он, дикой и суровый, И звуков, и смятенья полн… В широкошумные дубровы…"

И тут же спросил:

— У вас нет способа забраться в лесную глушь?

— А? — растерялся я. — В глушь?

— Ну да, в глушь, где, кроме всего, вас ждет хорошая физическая нагрузка.

— В глушь?.. — переспросил я. — В лесную?

Идея!

Уже в феврале жена окончательно переселилась к дочери — "пасти" внука в условиях Америки, держать порядок в доме, и желание увидеть меня у нее возникало редко или вообще не возникало. Кажется, мы разошлись — сначала по своим углам и по своим телевизорам, а потом и вовсе. К этому шло и это в конце концов случилось. (Что здесь с иммигрантами бывает, супруги, нахлебавшись совместной жизни, уходят (настойчиво повторю: здесь) — каждый в свою нишу; что-то меняется в сознании, может быть, иначе взглядывают на супруга). Дочь работала и была относительно обеспечена, я для нее был человеком, проживающим свою, не очень понятную ей жизнь, внук переживал новые дружбы и ему было не до деда, зять света божьего не видел, расплачиваясь за кредиты…

Узнав о моем желании построить домик в лесу, дочь (она уже получила изрядный американский заряд политкорректности: ничем не выдавать своих мыслей и чувств) лица не изменила, подумав, наверно: съехал мужик с ума, ну, бог, как говорится, с ним, пусть попробует, лесом он всю жизнь был болен, жаль, деньги пропадут. Жена сказала, пусть делает, что хочет (я только вздохнул). Зять тоже мысли скрыл, но пообещал, как-нибудь приехать в гости.

В "глуши"

С помощью приятеля, живущего в Штатах уже второй десяток лет, я снял в аренду клок лесной земли с тем лугом площадью всего в полакра, дав хозяину территории доверенность в том, что в случае моей смерти или если я надумаю покинуть участок, земля вместе с домиком (был показан собственноручный рисунок крохотного, целиком дощатого домишки), который я там построю, снова отойдет ему, а уж он придумает, что с ним делать. То есть я у него постоялец. В Америке давно уже научились уважительно относиться к любой человеческой причуде (дури, придури, блажи…). Это в России мой домишко, задумай я его, сожгли бы на следующее же утро те самые люди, что прилежно еще вчера его строили. А не высовывайся, мол! Бирюков мы тоже не жалуем. Ишь… Здешний хозяин и глазом не моргнул, услышав про домик. Наоборот, кивнул: понимаю, мол, как не понять желание человека уподобиться суслику или хомяку — залезть с полными щеками в нору. Америка — страна свободных людей!

В строительной компании я показал в предложенном мне альбоме самый маленький однокомнатный домик — он был из сказки Баума о волшебнике из страны Оз, и заказал еще и сараюшку рядом чисто русского типа — для дров, инструментов, и всякого необходимого барахла, коему у нас несть числа.

В домике, как я уже сказал, была всего одна комната, в ней я планировал разместить раскладной диван, компьютерный столик, небольшой обеденный стол. Еще, конечно, шкафчик для одежды, этажерку для книг.

И еще я заказал представителю строительной фирмы маленький камин. Он предложил мне выбрать его в таком же роскошном альбоме. Мы нашли почти игрушечный (как раз для моего волшебного домика), кладка камина нарушала, конечно, налаженный порядок сборки дома, но деньги позволяли мне эту прихоть.

В прихожей две двери вели в крохотные душевую и чуланчик. Здесь же, слева от входной двери, будет стоять небольшая газовая плита.

Крылечко о трех ступенях.

"Хонда" приткнута к внешней стене домика.

Все бы хорошо, если б я не услышал, как называют меж собой строители-сборщики мой домик. The kennel! Конура!

Ну и пусть. Нехай. Пусть будет конура. Зато у меня есть лес! И луг! Я буду при них в своей конуре. Это как раз то, что мне нужно в это мое время жизни.

У американцев принято строить дома на улице или даже в лесу — поодаль друг от друга — примерно одной стоимости и одного ранга; бедного, маленького домика или, например, домика чудака они в свой ряд не пустят. Потому-то я свой домишко построил подальше от других строений, чтобы никто не пришел ко мне "с комиссией", которая расскажет, каких-де я должен придерживаться принятых в этом крае норм приличия (и сотоятельности).

Теперь вода. Я б, наверно, не выбрал этого места для житья, если б не нашел в лесу, неподалеку, ручейка. Звон его я услышал, еще только бродя здесь по лесу в первый раз, и подошел к воде. У ручейка было глинистое и местами каменистое, извилистое ложе, заставлявшее воду звенеть, я пошел против течения и вскорости отыскал родник. Под большим, метра полтора высотой темным камнем, украшенным там и сям медалями лишайников, была ямка, на дне ее бил крохотный фонтанчик воды, вынося с собой чистейший крупный песок, которым была устлано донце родника. Для того, чтобы набрать в ручье воды, нужно было прорыть яму в русле ручья, это я и сделаю, когда буду обихаживать свое жилище.

Но вода нужна для душа, я заказал 20-галлоновый бак, который поставят на нужную высоту под крышей домика, так сказать, на чердаке. Воду в него я буду завозить, а в случае чего притащу из ручья и закачаю купленным вместе с баллоном насосом. К душу подключу газовый обогреватель. В душевой кабине будет и рукомойник.

Нужник я соорудил за сарайчиком, (невелик барин, пройдешься), купил для него унитаз с бачком, приспособленный для таких, как я, "дачников".

На строительство (сборку, если сказать точнее) понадобилось всего пять дней; другой "бригадой" из двух человек в дом было проведено электричество, подключили к телефонной, ради компьютера, сети.

А когда были проверены все краны, когда дым из подожженных в камине бумаг и обрезков досок послушно ушел в трубу (снабженную предохранительным навершием) и поднялся над крышей, старший строитель оглядел комнату еще раз, сделанная работа ему понравилась, он по-боксерски двинул кулаком в собственную ладонь и сказал удовлетворенно: "Всё!".

Я подписал нужную бумагу, мы пожали руки, трое строителей сели в машину и уехали.

Тогда и я сказал: "Всё!"

Робинзонада

Не сразу я ощутил наступление тишины, которая станет для меня привычной, станет условием моего существования здесь. Шоссе в полусотне метров от домика гудело, шуршало, шелестело и лопотало шинами машин ровно и неназойливо. Стоило однако углубиться в лес, как за спиной словно бы опускалась перегородка и я начинал ощущать Тишину, некую странную субстанцию, имеющую плотность (давила на уши), вязкость, прозрачность, пронизанную там и сям черточками, царапинками звуков — падала с далекого верха веточка, а то и капля древесного сока, рано пожелтевший лист, слетая вниз, легко стукался клювиком черенка о ствол дерева, пугливо шуршала листьями мышь, вдруг раздавалась дробь дятла…

Я взялся наводить в доме и на участке тот порядок, который тоже станет условием моего существования. Наводить уют.

Много оставалось строительного мусора: куски дсп, досок и картона, гвозди, шурупы; машины оставили в траве глубокие колеи. Все нужно было убрать, все нужно было выровнять.

Неожиданно заигравший селфон (я вздрогнул: его сигнал буквально выдернул меня из состояния привыкания к тишине) сообщил, что через час придет машина с мебелью.

Вот и мебель расселилась в комнате: левую стену и дальний угол занял диван. Справа от него разместился у стены без окна (за нею был сарай) компьютерный столик. В углу справа встала светлого дерева небольшая книжная этажерка. Перед окном, что смотрело на луг, воцарился квадратный, метр на метр, обеденный стол. Завтракать и обедать я буду, глядя на на луг. Левый ближний угол косо закрывал камин. К перегородке, разделявшей комнату и прихожую, удобно прислонился небольшой, тоже светлого дерева шкаф. Шкафчик.

Возле газовой плиты в прихожей замурлыкал только что включенный, еще пустой холодильник.

И снова старший из рабочих, оглядев мою комнату, как и уехавший строитель, от души сильно двинул кулаком в ладонь. Что-то в моем уюте им всем нравилось, но все равно я ловил на себе любопытные взгляды: что это, мол, за мужик, который собирается жить в таком жутком одиночестве?

И опять зазвонил телефон…

Самый неожиданный голос — Станислава, психиатра. Прерывающийся, даже робкий, что на него не было похоже:

— Я слышал, вы переселились в лес. Это правда?

— Да.

— Тогда я должен перед вами извиниться.

— За что, Станислав?

— За мой тогдашний рецепт. Насчет глуши. Вы схватились за него, а я сейчас кляну себя за то, что не сказал вам: этот рецепт не совсем врачебный… а мой собственный, глубоко личный… я ведь примерял его к себе…

— …а получилось, что он подошел мне.

— Понимаете, мне уже поздно…

— Спасибо за него, Станислав, мне кажется, все будет хорошо. Мало того — будет замечательно!

— Ну, как говорится, дай вам Бог!

Все мое имущество находилось в сараюшке. Я начал перетаскивать его, уговаривая себя не торопиться, убеждая себя, что суета, которой я жил долгое и особенно в последнее время, для меня кончилась.

Была середина мая. Луг цвел, и я косился на него, таща в дом то компьютер, то коробку с книгами, то с одеждой. "Подожди, луг, бормотал я, подожди немного…".

В доме пахло струганым деревом, клеем, красками, новой мебелью, табаком, надышанным рабочими, их неновыми спецовками; камин через время все здесь изменит. Но до камина было еще далеко.

В баке на "чердаке" была уже вода: привезли, на кухне стоял баллон с газом, плита исправно зажигала голубые короны.

Умывальник я купил загодя на Coney island, он был сделан под старину, наливной, но с золоченым носиком. Под ним встала табуретка с тазом.

Я взялся распаковывать ящики со всем, что необходимо в доме; на обеденном столе лежал лист бумаги, куда я буду записывать недостающее.

Ящиков было много: компьютер, маленький телевизор, одежда, постельное белье, полотенца, посуда, набор консервов, чай, кофе, лекарства… Книги (в основном словари, справочники, несколько томиков стихов — Пушкин, Тютчев, японские трехстишия, Рабле, Борхес, Набоков, дневники Пришвина…), архив, чистая бумага, ручки… Все это нужно было разнести по углам, разложить, расставить, найти место — прекрасное, скажу вам, занятие для человека, которому не нужно угадывать и учитывать ничьих желаний и который будет жить в согласии с вещами, чьи требования при размещении он почтительно учитывает.

Стены домика были деревянные, двойные, с утеплителем между ними. Оконные рамы были покрыты снаружи бесцветным лаком.

На благоустройство, на наведение порядка вокруг домика ушло добрых три дня, за это время примятая трава перед крыльцом стала подниматься, глубокие колеи я полил водой, чтобы приободрить размятую в них траву и заставить ее зарастить углубления.

На лес, который начинался в десяти метрах от сарайчика, на луг, на скатерть эту самобранку, накрытую для пчел и шмелей, я, работая, только поглядывал, но не смел еще, переполненный хлопотами благоустройства, зайти туда. Это будет впереди.

Столько у меня впереди!

В сарае я разложил на полках инструменты: молоток, пассатижи, пилу, отвертки, гвозди, шурупы в коробочках и прочее, без чего мужчина не мыслит себя в доме. Еще у меня была небольшая бензопила, топор и топорик. В ящике оставалась пока нераспакованной небольшая стиральная машина.

Ну вот, кажется, все. Телевизор работал, компьютер — тоже, плита послушно жарила яичницу и варила кофе, я привыкал к звукам открываемых дверей (у каждой свой), скрипу крылечка, диван принял мое тело, душ аккуратно полил мою спину, полотенца сохли на веревке, протянутой от дома к сараю, и мне казалось, что солнечные лучи ароматизируют их не хуже дезодорантов.

Шум шоссе, шуршание, шелестение шин, открыл я, тоже, оказывается, мне нужен. Слишком много тишины — это уже перебор. Находиться на границе шума и тишины — как раз то, что нужно. Хочешь покоя — углубись в лес; хочешь знать, что ты живешь в людском мире, что не порываешь с ним связи — пойди к шоссе.

Строительство окончилось 16 мая; три дня, как я уже сказал, ушли на наведение порядка.

Лес

Теперь — лес. Лес, как я уже говорил, был нехоженый. А я хотел приспособить хоть небольшой его участок для себя. В лесу нужно было пробить, проторить тропинку среди заваливших землю сучьев и упавших деревьев. Нужно сделать надежную дорожку к ручью. А еще тропинка в лесу мне была нужна для прогулок. Заодно я буду заготовлять дрова для камина и, может быть, на зиму, если надумаю здесь остаться. Впрочем, это едва ли.

И, чуть зайдя в лес, я ухватил за комель первую, сухую в комле, но тяжелую из-за величины ветку и поволок ее к сараю. Нет, иные придется тащить по частям. В этот лес лучше входить с пилой и топором.

Топорик был еще в смазке; я его проверил: мог бы быть и поострее. Смазку пришлось стирать и с бензопилы, она была чуть больше полуметра.

Таща тяжелую ветку, впитавшую ветвистой частью сырость земли, с налипшими на нее прошлогодними и позапрошлогодними листьями, а после пиля ее, чтобы отделить первое аккуратное поленце, я поймал себя на неторопливости. Заметив ее в себе, я даже в нее не поверил. Почти незнакомое ощущение! Когда она придет ко мне насовсем и, может, овладеет мной, станет моим качеством, тогда я расскажу обо всем, что у меня связано с ее противоположностью, спешкой, а после и о самой неторопливости, мне еще почти неведомой.

Четыре полешка, серые, сухие, с желтым срезом, с островками готовой отпасть коры, лежали на траве. Я сложу из таких поленницу в сарайчике, поленницу до самого потолка. От сухости они будут звонкие, как клавиши. А еще, высыхая, они запахнут и создадут в сарайчике дух этого жилища — я тоже узнаю его позже.

Истонченную ветвистую часть, у русских она называется паветье, я изрубил на одинаковой длины сучочки, которые пойдут под таган.

Таган, таганок я тоже купил — в магазине, где продается всё для туристов. Это металлическая тренога с обручем наверху, на который ставят кастрюлю, а под ножками разводят огонь. Приспособление это очень давнее, происхождение слова татарское; с таганом я был знаком по варке варенья в саду.

За второй ветвищей пришлось идти уже дальше. Я приволок ее, вытер со лба пот и понял, что у сарая мне не хватает чурбака, на котором я буду рубить и дрова, и сучья. Может быть, я прикачу чурабак из леса, распилив какую-нибудь колоду, надо будет присмотреть.

Полешков на траве у сарая прибавлялось — одинаковой длины, одинаково серого сухого цвета, они обещали мне радость, пылая в камине в непогожий день.

За третьей веткой я шел уже по примятой траве — здесь и проляжет моя первая стежка в лес. Подумав об этом, я остановился и поднял голову. Деревья — грабы, буки, реже дубы — держали густые верхние листья высоко-высоко над землей. Сразу за ними начиналась синева неба.

Я подумал, что будет лучше, если я поздороваюсь с деревьями. Представлюсь им — мне это свойственно, одушевлять предметы, меня окружающие. Деревья здесь были высоки, величавы, человека они, скорее всего, не знали; вот один из них что-то делает внизу, копошится, таская грузы, что больше его; он как муравей; задирает, в отличие от муравья, голову, смотрит подолгу вверх… что за невидаль?

Я положил ладонь на шершавый ствол ближайшего дуба. Кора была совершенна: нетронута, здорова, затейливо бугриста и бороздиста, без единого изъяна, лишайники кое-где украшали ее золотисто-зеленым узором. Эта кора создавалась долго, по своим законам, теперешний ее рисунок был уникален — как уникально бывает лицо иного старика; кора ответила моему прикосновению хорошо ощутимым теплом.

— Привет, дерево, — сказал я.

Рядом с ладонью я увидел муравья, он полз наверх. Туда, где синее небо и белое облачко. На Эверест. В космос.

— Удачи, приятель! — сказал я муравью, провожая его глазами.

Надо мной, над чуть колышущимися верхушками высоких деревьев, касаясь их, двигалась, текла широкая синева. И конечно, стали складываться стихи, которые я некоторое время бормотал:

Голубое днище неба,

Чуть листвы, травы касаясь,

Проплывало надо мною;

Преогромный чудо-лайнер

Шел неспешно надо мною,

Проплывал, шурша листвою,

Проплывал, плеща волною,

Над моею головой…

У сарайчика была уже горка поленьев, сучья составили шаткую гору; я подумал, что зря таскаю сюда тяжеленную ветку, могу отпиливать паветье у кромки леса и оставлять там, в стороне от тропинки.

Часам к 12 я устал, оставил топорик и пилу на траве у сарая и — впервые! — присел на крылечко.

Уф!..

Что еще нужно мне здесь, кроме чурбака? Ну понятно, — плетеное кресло! Хорошо бы трубочку с табаком для полного кайфа. Но курить я бросил давно; может быть, вернуться к этому делу?

Прямо передо мной лежал луг. Даже с крылечка я слышал ровное гудение пчел и шмелей над ним, там тоже шла работа, там тоже запасались на зиму. С луга ветерок время от времени доносил до меня медовые и цветочные ароматы, окатывал меня теплой их волной.

Я встал и пошел на луг. Увидел, как наклоняется то один, то другой высокий стебель колокольчика, они здесь тоже, естественно, были, росли поближе к лесу — это грузный шмель садился на цветок; мохнатый купчина усаживался за пиршественый стол и запрокидывал хмельную чашу в рот.

Стихотворение само собой продолжилось.

…Я же, крохотный, на дне я,

Океана дне глубоком,

Среди водорослей гибких,

Средь камней, как лес, зеленых,

Потерявшись в рыбьей стае,

Я махал тебе руками,

Синий день, что как корабль,

Проплывал, шурша листвою,

Проплывал, плеща волною,

Исчезал за горизонтом,

Исчезал за горизонтом…

Справа от меня тоже был гул — там по скоростному шоссе шли и шли в обоих направлениях, летели, нигде не останавливаясь — ни рядом с красивым холмом, ни у озера или реки, ни под раскидистым дубом возле дороги, ни у леса — скоростные американские машины.

Родилось, видимо, другое понятие о красоте: ровная дорога, автомашина, послушная каждому движению руки, даже пальца — и мелькание всего — Моне, Мане, Ван Гога, Поленова, Левитана справа и слева — тех зрелищ, что, даст бог, будут достижимы на старости лет.

Но до старости, как говорится, надо еще дожить.

Утро в лесу

Раннее утро в лесу — это, конечно, праздник. Праздник, когда нет никаких дел, когда никуда не торопишься, никуда не идешь (кроме как к Утру) и ничто тебя не заботит — вот тогда это праздник.

Но, честное слово, утро нужно еще суметь осознать. Если что-то тебе мешает — какой-то вчерашний гвоздь, — выдерни его.

Свежо и душисто пахнет отдохнувшая за ночь трава и листва. Ароматы ее содержат, наверно, какие-то живительные включения — легкие отвечают им глубоким вздохом, а по телу разливается радость.

Следы к лесу по высокой траве походят на лыжню: повсюду обильная роса. Почти все цветы еще закрыты, но над высокой травой уже пролетает одинокая пчела, пчела-разведчица; она делает круг и исчезает, не найдя ни одного цветка, на который можно было бы сесть и выпить утреннюю порцию нектара.

Роса в траве сверкает крохотными разноцветными огоньками — это солнце рассыпалось по бесчисленным ее капелькам, и каждая из них засверкала своим особым цветом. Увидеть это однажды — значит обрести редкое сокровище, оно не гаснет в памяти и ты им можешь быть богат.

Из леса вдруг доносится как бы тяжелый вздох — тебя окатывает теплая волна, словно кто-то большой-большой зевнул, проснувшись, и выдох донесся до тебя; в теплой этой волне чудится дух огромной шкуры.

Стволы деревьев сонно теплы.

Верхнего ветра еще нет, и деревья неподвижны.

Стволы деревьев уносятся, истончаясь, вверх и смыкаются там в зеленый купол, купол… старинного европейского собора, где ты стоишь, и тишина там непростая — готовая разродиться звуком. Несколько мгновений ты не принадлежишь никому и ничему — только этой тишине, ты растворен в ней, а она огромна.

Я думаю, тот, кто строил в Европе тысячу лет назад собор, строил его подобием утру в лесу, какое запомнил с детства; тогда же и слово Бог входит в сознание беспрепятственно.

У родника

Ручей был всего метрах в двухстах от моего дома, но идти к нему было пока еще трудно. Я хотел прежде всего пробить дорогу к нему. Эта дорога и будет первой тропинкой в лесу. Моим, если получится, прогулочным маршрутом, и обрядовой дорогой к воде, ручью, роднику — все три стоят поклонения.

Теперь, удаляясь от дома, я стал работать мотопилой и топориком, растаскивая отпиленные и отрубленные части веток в стороны от пролагаемой стежки: от комля — влево, на случай, если понадобятся дрова, паветье — вправо. Стежка получалась извилистой, ну да прямая мне и не нужна. Я никуда не тороплюсь. Прямых дорог у меня было слишком много. Прямых и скорых.

Тропинка обходила то толстенный ствол поваленного старостью дерева, то тяжелую каменюку, то чащобу, через которую рубиться-не прорубиться, то неизвестного происхождения яму, провалье в лесной земле.

Высокие ветки папоротника я просто приминал ногами, но они тут же выпрямлялись; срезать я их не хотел, придется приучать растение к тому, что я здесь хожу. Договоримся.

Дорожку я прокладывал целых три дня; чтобы не потерять ее в зарослях папоротника, пришлось отмечать маршрут высокими палками с забеленным ножом верхом.

Работа занимала меня всего, не оставляя энергии больше ни на что. Мысли и чувства придут, когда я проторю тропинку, когда всё на ней будет мне знакомо до того, что я стану здороваться и с камнем, и с деревом.

Я, слава Богу, не спешил; меня на этот раз ничто не подгоняло; прокладывание дорожки к лесному ручью было смыслом этих дней.

Я приготовил очередную палку, чтобы воткнуть в землю, но услышал мягкий звон, узнал в нем ручей и пошел по направлению к нему. Ручей тек от меня влево, потом заворачивал в глубину леса и терялся в траве. Порядком подустав к этому времени — было уже полпервого, — дойдя до воды, я стал на колени, попил и умылся. Потом прошел с десяток метров против течения и увидел камень, а под ним родник.

Родник, ямка, вымытая водой, бьющей снизу крохотным фонтанчиком, был пронизан солнечным лучом толщиной в палец. Дно выстилал, как я уже сказал, крупный песок, вынесенный фонтанчиком из каких-то земных глубин. Вокруг луча по поверхности воды магическими медленными кругами ходил небольшой желтый листик, даже не желтый, а светло-зеленый, опавший раньше времени.

…Это была ворожба, холодное кипение воды, лесное колдовство, приготовление зелья. Я зачарованно следил за кружением листка. Потом наклонился и увидел в роднике взлохмаченные полуседые волосы, давно не подстригаемую рыжую, тоже с сединой бороду и усы.

— Здорово, Леший, — сказал я. — Это ты сам или это я уже превратился в Лешего?

За ручьем, совсем недалеко, стоял дуб, чей ствол на уровне человеческого роста можно было обхватить только втроем. Я подошел к нему и сел, привалившись к дереву спиной. Вытянул ноги…

Тут же на носке белой кроссовки, зазелененной уже травой, появился большой рыжий муравей и поднял ко мне вооруженную страшнючими челюстями голову. Он пытался рассмотреть и понять пришельца.

Как было не заговорить с ним!

— Ну-ка скажи мне: "Гостем будешь, человече! Поделимся с тобой и водой, и сенью, и тишиной, если поведешь себя по-нашему. И еще кое-чем поделимся… — Муравей, разглядывая меня, шевелил челюстями. — Хорошо, что не куришь — не вяжется это с лесным воздухом. Да и огонь есть огонь… Тут у нас народу много, поживешь здесь, познакомишься со всеми. Жуки, мыши, ежи, куницы, белки, птицы… Ужа увидишь, не трогай, он этого не любит… Ты оттуда, где Шум? — продолжал муравей. — Да, да, оттуда — от тебя и пахнет незнакомо — вражески, огнем, металлом. Но это должно пройти, этот запах выветрится… В общем, милости просим, человече, только не забывай, что ты у нас гость…"

Муравей замолчал и начал обследовать кроссовку, заполз на шнурки. На носок я его не пустил, подставил палец. Он на всякий случай куснул кожу повыше ногтя, побежал вверх по руке.

— Ладно, парень, — сказал я, — считай, что поговорили. — И легонько стряхнул своего первого знакомого в траву.

Для сердца уголок

У меня есть место на земле, куда меня всегда тянуло (и тянет до сих пор), как магнитом. Это в Крыму, в Севастополе. Херсонес. Небольшой полуостров, скорее даже мыс с высоким обрывистым, рыжего ракушечника берегом. Главная примета мыса — пепельного цвета развалины, останки древнегреческого города. Два основных цвета здесь: пепельно-серый — старого камня давних-давних стен, и гипнотически-синий — вечного моря. Был бы я живописцем, полжизни потратил бы на то, чтобы передать эти два цвета холсту. Еще ни один художник их не одолел, хотя Херсонес писали многие.

Херсонес я открыл для себя случайно, потом, присмотревшись, полюбил, после стало меня тянуть туда, как магнитом, и стал он даже мне сниться — видя во сне синие бухты, был я каждый раз несказанно счастлив.

И столь сильной сделалась эта любовь к мысу с древними развалинами, что начала походить на мистику, и однажды я попросил объяснить это мое состояние заезжую, знаменитую в ту пору экстрасенсшу. Она очень внушительно показывала в моей компании свои возможности, и я ей доверился. Отведя в свою комнату, рассказал загадку.

Экстрасенсша посмотрела на меня, как на младенца.

— Господи, да ничего тут загадочного нет! Просто вы в этом городе когда-то жили! — И встала, и ушла к компании, оставив меня — младенца! — одного.

В меня как из пушки выпалили.

Та часть сознания, которая верила в чудо (она есть, по-моему, у каждого человека), эта часть сознания воспылала и зажгла всё. Я там жил… Когда? Нет, нет, не тогда, когда там был уже славянский Корсунь, я это знаю точно, — раньше. Раньше! Когда там носили туники до колен и сандалии, когда надевали праздничные красные тоги, отороченные белой каймой, когда в небольшой гавани за полуостровом раскачивались мачты парусно-весельных галер, когда гончары обжигали в огромных печах (расположенных за границей города) черепицу, кухонную посуду, полутораметровые пифосы и амфоры для засолки в них рыбы, для вина и масла…

Когда там жила молодая темноволосая короткокудрявая женщина (белая туника, обнаженные загорелые руки с тонкими запястьями и целым набором браслетов на них (были даже супермодные, стеклянные), быстрый взгляд ярко-коричневых глаз, нетерпеливые пальцы на деревянных перилах лестницы, ведущей на второй, женский этаж…), женщина по имени Понтия…

Конечно, я там жил! Я был там влюблен, я недолюбил, может быть, я (моя теперешняя душа находилась тогда в теле молодого грека, моряка, владельца галеры, торговца, бродяги), может быть, "я" погиб в море во время шторма, а душа моя чайкой вознеслась над тонущим кораблем к блещущему молниями косматому небу. Вознеслась, чтобы вдоволь помотаться потом по белу свету… Она поселится в кого-то еще, еще, еще (хотел бы я знать их!)… и наконец, полная незабываемых, чудесных воспоминаний об одной только Понтии, к ее дому, к перилам лестницы, ведущей на второй, женский, этаж, эта душа станет моей… Вот и отгадка моей странной, необъяснимой любви к Херсонесу, к его пепельно-серым, нагретым солнцем камням, к которым я прикладываю ладони и подолгу не отпускаю, к россыпям красно-глиняных обломков кувшинов и амфор на галечном берегу, которые я люблю перебирать под неназойливый звон прибойной волны и шелестение песка.

Отгадка — в легко рождающейся на этом берегу радостной и радужной фантазии…

Журчание здешней воды вернуло меня к ручью. Вокруг снова был незнакомый лес, я сидел, прислонившись к толстому стволу дуба, ручей позванивал в трех шагах слева от меня. В верхушке дерева, чуть касаясь листвы, шелестел ветер.

Здесь все было пока чужим, кроме журчания ручья и шума ветра. Надо искать еще что-то, что сблизило бы до боли знакомый мне русский лес и этот, американский, с незнакомыми деревьями, непроходимый, не пускающий в себя.

В силу прекрасных заблуждений

Теперь я принадлежу только самому себе. Никто и ничто не претендует ни на мое время, ни на мои мысли, ни на чувства. Я волен подолгу рассуждать на любую тему или что-то, милое сердцу, вспоминать. Я рассуждаю, конечно, в силу своих заблуждений, и никто меня не поправит, не попытается привести то ли к своей, то ли к некой усредненной точке зрения. (И вообще, наши заблуждения — так ли уж это плохо? Все человечество, кажется, только и делает, что заблуждается в чем-то). Здесь, в лесу, в одиночестве, я восстанавливаю себя. Может быть, некое астральное тело, имеющее Бог знает, какую форму.

Чтобы любить Нью Йорк, в нем надо родиться. Для иммигранта он навсегда останется чужим. Американский поэт однажды с гордостью провозгласил: "Я… сын Манхэттена.." Уолт Уитмен не был в действительности сыном Манхэттена, но, поселившись на знаменитом острове в молодости, стал им. Мы в Манхэттене всегда будем пришлецами, с восхищением и ужасом взирающими на величие (или безумие?) пятиглавого исполина Tramptowera, на гигантскую костяшку домино отеля Hilton.

Манхэттен порой (рассуждаю я отсюда, из леса) похож на… раут, где толпятся фрачники-гордецы, они беседуют стоя, держа в руках бокалы шампанского (бокалы тоже при желании можно увидеть).

Он похож на тот раут, куда мы никогда не будем приглашены.

Он — издалека — напоминает своей каменностью и не подвластной человеческому пониманию высью, напоминает… музей, где собраны памятники человеческому честолюбию, спеси, надменности, состязательности, вызова.

Он похож на горы.

Это человеческий вызов горам.

А из-за людей-муравьев, снующих внизу, он похож еще на… лес. Каменный лес, чудище, как сказал один мой здешний знакомый.

Он похож на скопище вавилонских башен. И этим вызывает чувство инстинктивного страха у всякого, кому известна легенда о древней башне.

Манхэттен вызывает чувства (последовательно): восхищения, неправдоподобия, недоумения, снова восхищения, подавлености и… сопротивления. Человек не любит такого засилия прямых линий, прямых углов, огромных плоскостей, квадратов и прямоугольников. Все лучшее и красивое в его представлении кругло или округло (так возник в Барселоне Гауди). И еще остроконечно — как верхушки елей, как пики гор, как шпили европейских христианских храмов.

Манхэттен — металл, камень, пластик и стекло, вытянутые, посланные человеческой самонадеянностью далеко вверх — вызывает чувство естественного опасения за него.

Однажды, мотаясь на машине по Прибалтике, я увидел высокий сосновый лес (столетние "мачтовые" сосны, подпирающие небо, упругие, как струны арфы, бронзовые, готовые, кажется, вот-вот зазвучать…), лес этот был порушен бурей ужасающей силы.

Зрелище разрушенного леса было апокалипсическое. Какой-то безумный музыкант (куда там Листу!) обрушился на бронзовый этот строй и все разнес к чертовой матери… Поваленные крест-накрест стволы. Отломанные верхушки. Там и сям белеющие разломы, разрывы стволов; сосны ощерились ими в небо, как вдруг обнажившимися зубами. Завалы из зеленых верхушек деревьев…

Картина этого разрушения не была похожа ни на что из всего, что я когда-либо видел. Я долго стоял перед поверженным бурей лесом и сознание никак не могло поверить тому, что видели глаза. Лишь потом доходило представление об исполинской мощи одной из земных стихий.

Вертикальный, как собрание, раут фрачников-гордецов Манхэттен, и порушенный страшной стихией сосновый лес находятся в черепушке не так уж далеко друг от друга и порой накладываются, как калька на ватман…

Домой

Хорошо, что у меня есть уже здесь дом, где лежит несколько вещей, давным-давно обласканных моей рукой и взглядом. Мне захотелось увидеть их немедленно, меня потянуло к ним, как магнитом, я встал и пошел домой, продвигаясь уже легче, благодаря торчащим из папоротниковых зарослей палок с забеленными концами.

Папоротник — как раз то общее для обоих лесов, русского и американского, но этот очень уж пышный, не по-нашему высокий.

Попался бы хоть один гриб, ну хоть красношляпая сыроежка…

Тропинка, думал я по дороге, с каждым моим новым шагом будет все более и более моя: всякий раз одни и те же деревья, кусты, камни на поворотах, всё тот же ручей и перезвон воды, может быть, сроднят меня с этим лесом. И что-то ведь непременно притеплится взглядом еще.

Я немного беспокоился за дом, по привычке, которую вывез Оттуда, — не застану ли я в нем непрошенного гостя или разграбления всего. Но беспокоился зря: тот же ровный гул машин на шоссе, никто здесь и не думал останавливаться, и не остановится.

Дом был средоточием тишины. Крылечко, скрипнула под ногой доска, дверь, легкий звук ключа в замке. Плита, чайник на горелке. Мурлыкает, как кот, холодильник. Еще дверь, чуть слышный, но уже знакомый ее скрип; темный экран дисплея, этажерка с книгами. Дедова пепельница на полке. Обеденный стол с видом на луг.

Как тихо! Не затоскую ли я здесь?

Пора обедать. Что у меня есть? Картошка, говяжья тушенка. Зеленого бы к жаркому, что получится, лучку! Квашеной бы капустки!

Понятно, понятно, думалось мне под чистку картошки, я должен завести здесь грядки. Для лука, укропа, редиски; нужна еще помидорная рассада, семена огурцов, это точно. Всяческих овощей в американских магазинах навалом, но с грядки они во сто раз вкуснее; опять же дело: лопата, земля, всходящая зелень, прополка сорняков.

Нарезанная картошка в кастрюльке залита водой, вспыхнула под ней голубая корона огня.

Говорят, когда умираешь, перед глазами проходит вся жизнь. Едва ли, я в это не верю. Я умирал два раза: один раз тонул, другой — когда мне сунули нож под ключицу, там толстая, чуть не в палец, артерия, и я отдавал концы от потери крови лежа на холодных плитах в чьем-то подъезде. Я помню, что просто уходил, и ничего перед глазами не возникало. Уходил, исчезал, сознание покорно, вместе с уходом крови, гасло, мой товарищ толкал меня, молчащего, чтобы удостовериться, что я жив, а мне хотелось, — это я точно помню — только чтобы меня не трогали. Какое там — вся жизнь перед глазами!

Я поймал себя на том, что попал, кажется, поселившись здесь, в некую точку безвременья, откуда стала видна вся моя прошлая жизнь. Она уложена в картотеку, и цыганский попугай вытаскивает одну за другой картонку то с длинным, то с коротким текстом. Вот вытянул очередную…

Сапоги-тихоходы

Полтора или даже два десятка лет назад я придумал сапоги-тихоходы. Я даже помню тот день, когда сделал это открытие. До памятного дня была долгая-долгая пора спешки. Спешка, нетерпение, торопливость, суета — омерзительная штука. Это состояние человека, который припоздал, а потом наверстывает. Со мной как раз такое и случилось. Я позадержался в армии и, когда вернулся, понял, что многого недополучил того, что полагается каждому молодому человеку, начиная с 18 и до 23. Черт побери — да это лучшие годы! А я провел их в воинских строях ("Р-роте строиться на завтрик!". "Ать-два, ать-два…" "Арррясь! Смирно!.."), за высокими каменными стенами трех в/ч, в казармах, где храпит 120 человек, под ревун и звонок боевых тревог…

И когда я демобилизовался, то, естественно, накинулся на всё и вся, как голодный волк. Ибо недополучив, рискуешь прожить жизнь в качестве несчастного человека. Обойденного, так сказать, судьбой. А я не хотел им быть. Я возжелал вернуть всё потерянное мной, и… обрек себя на спешку. Мне нужна была и своя квартира, и уважение, и признание, и деньги… Главным же из "потерянного", конечно, были женщины. Первая моя любовь погасла за четыре года армии, военная форма рядового среди девушек в том городе не приветствовалась, да и робок я был и романтичен по-тургеневски и одновременно горделив… и столько во мне накопилось за четыре года всякой неутоленности… Известно, что волки, почуя кровь, начинают резать все стадо. Да я просто скрежетал зубами, видя наконец перед собой юных, лукавооких, будто бы недоступных (Проза, прости!), идущих навстречу мне, мимо меня, идущих впереди, вдруг меня замечающих, вдруг окликающих — меня…

На ту спешку ушло несколько лет — больше десятка, одна лишь квартира чего стоила. И когда я поймал себя наконец на этой горячке (начавшейся на следующий, после демобилизации, день), я придумал сапоги-тихоходы.

К тому времени я успел издать свои первые детские сказки — две тоненькие книжки, так что сапоги-тихоходы были для меня естественной придумкой. Но адресована она была взрослым; детям сапоги-тихоходы не нужны. Считаю, что открытием я должен поделиться.

Итак, тот день, когда я открыл сапоги-тихоходы.

К нам должны были прийти гости, надо было срочно идти в магазин, на улице шел дождь, а на моих туфлях треснула подошва — вот тогда-то я и вспомнил про сапоги. Старенькие полусапожки, которые я зачем-то храню вот уже с пяток лет, забросив на антресоли.

Я достал их и стал надевать.

— Это откуда? — спросила жена. — Что за уродины? — Она совершенно о них забыла.

— Волшебные, — сказал я, топнув для удобства ногой, — один кот подарил. Давай деньги. Что купить?

— Держишь дома всякую рвань… Купи бутылку масла, хлеб и вина. И поторопись.

Я взял сумку и вышел из дома.

Сапоги были не рвань, а только поношенные.

Спешить не получалось. Сапоги, показалось мне, были связаны друг с дружкой — я наклонился даже и проверил. Шаг у меня выходил не то что короткий, а какой-то при-тор-ма-жи-ва-е-мый.

Вначале я злился, но возвращаться, чтобы сменить обувь, не хотелось, а на полдороги свыкся с неторопливостью шага. Шел, крутя на пальце пустую сумку, и от нечего делать разглядывал все, что попадалось на пути.

Сапоги то и дело норовили остановиться, и я постоял возле лужицы на асфальте. Дождь бросал в нее тонкие проволочные колечки. Я услышал шелест дождя, сыпавшего на кусты отцветшей сирени, туи и самшита, — тихий, похожий на шелест крыльев множества мотыльков. Дунул ветер — с ветки сирени сорвались три тяжелые капли и одновременно ударили по луже. Возникли круги и раздался громкий гитарный аккорд. Круги, подрожав, разошлись, звук затих, в лужу снова стали падать мелкие балалаечные колечки.

Я поднял голову. Вокруг были владения Дождя. Там и сям легко возникали высокие стены и колонны, замки, деревья. Дождь строил в нашем городе свой — высокий, стройный, тут же осыпающийся. В городе Дождя было душисто, как в саду. Каждый листик пахнул, как цветок.

Я понял, что старые сапоги превратились в сапоги-тихоходы.

Гости сидели уже за столом, когда я вернулся.

— Заснул там, что ли? — спросила жена в прихожей. — Где ты застрял?

— Стоял у лужи, считал колечки, — ответил я, решив не рассказывать о городе Дождя.

— Оно и видно. Снимай сапоги, садись скорее за стол.

— Куда торопиться? — сказал я.

Но вот что интересно: сапоги-тихоходы — открытие отнюдь не новое. Оно известно еще с времен Аристотеля, основавшего школу перипатетиков, про-ха-жи-ва-ю-щих-ся. Неспешно меряя аллеи садов Ликея, философ, видимо, излагал не только готовые мысли, но и те, что приходили в голову в процессе прогулки.

Сапоги-тихоходы были знакомы, вероятно, еще многим, и уж точно, что хаживал в них Михаил Михайлович Пришвин.

Газеты любят сообщать нам о все новых и новых скоростях. Как-то "Известия" опубликовали заметку "Сапоги-самоходы": "…это парные устройства с миниатюрными двигателями внутреннего сгорания, укрепляемые на ногах человека… Скорость при той же частоте шагов, что и при обычной ходьбе, возрастает в полтора раза…".

Ужас!

Я уверен, что в потоке (или в потопе) информации о новинках техники как-нибудь промелькнет заметка (не моя), которая будет называться "Сапоги-тихоходы". И в ней многое будет сказано в пользу таких сапог: и какие препятствия можно в них преодолеть, куда не торопясь успеть, от какого груза избавиться и что открыть-изобрести.

В них, например, я открыл, что шаги — это мера неизмеримого, шаги — мера всех вещей. И даже привел тогдатошний пример этой новой меры:

Любовь шагами

Мерю до утра,

Бродя один

Кварталами ночными…

Что ж, будем открывать дальше. Сапоги-тихоходы снова при мне. Я их снова надел.

Картошка почти сварилась, я открыл банку консервов. Слил излишки воды из кастрюльки и вывалил туда тушенку. Стал помешивать. Могучий дух приготовленной со всякими специями говядины заполнил кухню.

Чуть-чуть это варево покипит, и можно садиться за стол. Зеленого бы лучку…

Обедал я за столом с видом на цветущий майский луг, и было мне хорошо.

Дневник

Сегодня я пойду к ручью и разведу там небольшой костерок. Разводить костер американском лесу не разрешается из-за опасности пожара. Но потребность смотреть на огонь, особенно у бывших европейцев, никуда не делась — и нет американского дома без камина. Не знаю, правда, часто ли хозяева дома его разжигают. Для русских же вечерний и ночной костер в лесу — Радость Особого Рода. Радость, добавлю, ни с чем не сравнимая, радость памяти.

Костер сопровождал наше детство — кто не помнит пляски пламени перед собой — и одновременно пляски черных духов за спиной, на которых даже оглянуться было боязно. В праздник был превращен костер в пионерских лагерях (о них я могу сказать только тысячи благодарственных слов, может быть, лагеря когда-нибудь вернутся). Ночевки в лесу с друзьями освещал все тот же костер, в памяти и печенная в костре картошка, и песни под гитару, и, главное, долгое-долгое глазение на огонь как совершение древнего обряда поклонения первейшему человеческому божеству.

После обеда я дозволил суете, все еще жившей во мне, взять надо мной верх. Занялся всякими мелкими делами. То переставил туда, то — сюда. Стер пыль там и сям, понаклонялся за стружкой.

Я включил телевизор и сразу же напоролся на рекламу освежителя воздуха Febrezy; значит, в мире ничего не изменилось. Мне здесь не нужен Febrezy, я выключил телевизор.

Заглянул в холодильник и понял, что нужно составить список продуктов, которые надо купить. Еще раз подумал, стоит ли покупать выпивку или это опасно здесь, в одиночестве. Нет, не стоит. Повода нет. Потерплю, хотя и хочется.

Проверил душ.

Да, новости по интернету! И почта. Я включил компьютер, нашел почту: спам, спам, спам, гора спама. И письмо от дочери:

"Как ты там, Робинзон? Напиши, что жив. У нас все в порядке, оба работаем, устаем. Андрюшка учится, там он, наверно, послушен, но дома — сплошное сопротивление. Гости, гости… Мама завела подругу — и счастлива с ней. Болтаются целыми днями вместе. Я, кажется, начинаю понимать тебя — мой кот Кеша так устал от гостей, что забивается в самую далекую нишу, в самый дальний уголок, и не выходит оттуда, как мы его ни зовем. Вытащим, он глянет на гостей — и назад. Вы с ним братья — одинаковая потребность в норе. У тебя хвост еще не вырос? Может, заглянешь наконец к нам? Целуем, все мы".

Робинзон. Я и сам так подумал.

Я начал было просматривать новости, но день за моей спиной воспротивился их дребезгу, воспротивился, как, скажем, кот, который требует, чтобы его гладили и гладил, не отвлекаясь на какие-нибудь глупости. День, со всем, что его наполняло, недоуменно взглянул на меня из окна (скажем пышно: глазами цветов), — и я ему подчинился. В этом моем Дне тикали другие часы, и стрелки их были большие, большие…

Ну, а что я еще могу сделать?

Архив. Бумаги. Дневник, который я веду все пять американских лет. Посильные свидетельства того, что я жив. Блошиные скачки мысли.

Наверное, древние греки сочиняли свои сказки не без участия богов.

Слово, как и человек, оживает в компании других (хороших) слов.

Длинная-длинная волна заворачивалась у берега, как ткань под рукой портного, и — раз-два — прошивалась белой ниткой прибоя.

Пожилые женщины в своих одеяниях похожи на на старинные храмы.

Мы сидели на ночной скамейке и дядя Миша, глянув наверх, заметил:

— Небо наше уже осыпается… Как старый ковер. Смотрите — блестки с него слетают… Очень древнее наше небо…

Он же:

— В любое время люди должны за что-то держаться — либо за чью-то бороду, либо за чьи-то усы. А бывает такое время, когда бороду отпустили, а усы еще не нашли. Вот и хватаются руками то за то, то за это… За соломинки…

Меня сейчас больше интересуют собственные улочки и закоулочки…

Слово прорывается ко мне из тишины.

Приглашаю вас в свое настроение…

Бес спешки.

Живя в чужой для них стране, иммигранты закрываются ото всех наглухо — то ли боятся растерять нажитое, то ли просто не хотят показывать себя, человека других привычек, человека, возможно, неуютного, но там, в тех условиях, приемлемого.

Иногда здесь, в Нью Йорке, его (меня) охватывал детский ужас покинутого (потерявшегося) ребенка, брошенного в незнакомой местности, в лесу…

Один конец моей радуги красит в семь цветов тротуар, по которому я иду после дождя, дуга же ее, унесясь вверх и побывав там, вверху, в каком-то чудесном слое небес, опускается уже на другой земле и в другое время…

Луна — ночная владелица полумира…

Шаман

Я закрыл дневник — позавчерашний и вчерашний дни — и вышел из дома. Интересно, какую первую запись я сделаю тут? Меняюсь ли я?

А кто направил меня в сарайчик? К поленнице? Дрова были еще тяжелые, с темной, сырой сердцевиной. Если я все таки разожгу их в камине, они будут пускать пузыри, струйки пара и начадят в конце концов в комнате. Нет, дровам еще сохнуть и сохнуть.

А этот день между тем иссякал. День, голубой купол с солнцем посередине, начал заметное движение к горизонту.

И вот небо надо мной, над лесом и лугом стало прозрачнеть, синеть, открывалась космическая даль; над моим домиком полз по небу одинокий розовый крокодильчик, решивший, видно, еще до темноты пересечь глубокий океан, на дне которого посверкивали затерянные кем-то сокровища — звезды.

Потом крокодильчик взял да и превратился перед тем, как скрыться за верхушками деревьев, в розовый же платочек. Махнул мне на прощание и исчез.

По лугу, по земле у моего крылечка разливалась прохлада. Прохлада пахла травами, водой, лягушками.

Я скажу, какая перемена успела произойти здесь со мной, на чем я поймал себя. Я стал больше доверять себе, себе, как оказалось, мало мне известному, тому, кому я лишь изредка давал волю, тому, кто лишь время от времени показывал свое лицо.

Я стал подчиняться неожиданным своим порывам, внезапным желаниям, думая, что они могут быть хороши и, главное, правильны.

Мне захотелось сегодня вечером разжечь небольшой костер в лесу, у ручья, где всё больше нравилось бывать, и я не стал с собой, осторожным, боязливым, пугливым, предусмотрительным и т. д. спорить. Я этого предусмотрительного просто-напросто послал куда следует.

…В армии, разговаривая с придирающимся (приебшимся) к тебе сержантом, мы отводили душу, произнося вот что: "Ну меня нах…, товарищ сержант!" Смысл в этом был: требуемое моментом слово все-таки произносилось. — "Что?!" орал сержант. — "Ме-ня, уточняли мы, ме — ня…". И с этим сержант ничего не мог поделать и никому из командиров пожаловаться. Не доложишь же командиру, что рядовой имярек в моем присутствии послал себя нах… Смешно! С этой заковыкой сержанты, как правило, не справлялись, а мы торжествовали: и рыбку, мол, съел, и лапоть не замочил.

То же самое сегодня сделал я. Послал себя, осторожного, нах…, и принял решение. Рекомендую этот способ другим.

Осторожность и боязливость объясню: в американсокм лесу строго-наастрого запрещается разводить костры в лесу — из-за опасности большого пожара, но я не мог справиться с желанием поглядеть сегодня на огонь.

Я пошел к ручью, набрал по дороге охапку сушняка, сложил сучья у подножия дуба.

Когда начало темнеть, я посмотрел на шоссе: поток машин увеличился, задние красные огоньки превратились в две огненные реки, шоссе, напрягшись, как чугунная труба под сильным напором нефти, гудело, сотрясая воздух вокруг. Людей в машинах не было видно. Возможно, машины шли сами собой. Шествие пустых машин. Куда, зачем? Наше будущее…

Я оставил свет в комнате, проверил, есть ли в кармане спички, запер дверь. Включил фонарик и пошел к месту в лесу, где начиналась моя тропинка. Там два дерева образовали ворота, они служили как бы пилонами этих ворот. Я входил в лес, таким образом, как в храм.

Каждый раз, когда я входил в него, у меня сам собой получался глубочайший вздох. Здесь царила тишина, а сложившийся за день запах — коры деревьев, мхов, травы, малочисленных цветов, земли, прошлогодней листвы, каких-то невидимых грибов, древесной плесени, муравьиной кислоты, тлена упавшего дерева — создавал впечатление помещения. Точнее, старого-старого дома.

Для костра я широко разгреб прошлогоднюю сухую листву, обнажив влажную черную землю, уложил аккуратной горкой хворост. И когда поджег комок бумаги под ним, вспомнил недавний эпизод. Друзья подарили мне, зная меня, на день рождения большой электрический камин. В нем при включении "загорались" угли и пускали вверх синие огоньки. Зрелище, на первый взгляд, было очень красивое. Американцы мастаки на такие штуки. Раскаленные угли и огоньки были как настоящие.

Через три дня я камин передарил — отнес дочери.

Мой огонек поднялся, лизнул сухую веточку. Примется ли? Получается, получается!

Вот и костер передо мной. Он вырос и стал шаманить, а я начал постепенно впадать в транс. Огонь теперь то плясал, приседая и разбрасывая полы одежд, то вскакивал, будто собираясь улететь, и платки пламени отрывались и уносились вверх, то, ухая и стреляя, кидался из стороны в сторону, чтобы отпугнуть меня, слишком приблизившегося, или просто напугать, помогая ворожбе…

…верно, с него, с огня костра, подумал я, с повторения его пляски, и начались многие магические человеческие плясеи, плясовицы — шамана, колдуна, ведьмы, ворожбита, знахаря, кудесника, жреца…

За бесконечно разнообразную игру огня в костре и в настоящем камине мы и любим его — за бесконечно разнообразную игру пламени, она завораживает, не отпускает от себя ничьего взгляда; она не может наскучить, как… как, скажем, не может надоесть игра хорошего человеческого ума.

(Электрический камин я немедленно передарил: в нем всё те же шесть-семь огоньков выходили из все тех же щелей между "углями", не обещая никакой игры, и ясно было, что американские мастаки всучали любителям каминов фуфло, подделку под настоящее. Дочери некогда вглядываться в "огонь", да и вообще камин ей, мерзлячке, нужен был как дополнительный источник тепла, да и вообще она мало на меня — и слава богу — похожа…)

Я сидел перед костром не сводя с него глаз.

Сидел, пока не понял, что что-то случилось.

Неизвестно, что случилось, да, наверное, ничего особенного и не случилось — ничего заметного для глаза или слуха, но только слух мой вдруг обострился, словно огонь-шаман повелел мне: а теперь смотри, внемли… Была уже огромная, на полмира ночь вокруг, ночь-страна, ночь-государство, до чьих границ шагать-не дошагать, но я вдруг почувствовал ее пространство; было надо мной неизмеримо и страшно высокое небо, небо звезд, но рядом был Огонь, начало всех начал, Огонь, у которого я пригрелся душой, к которому я припал, чье бормотание я слушал, быструю его речь… В костре, горя, выговаривались деревья, открывая, должно быть, какую-то тайну, которую — опять! — не поймет до конца это странное, так много, казалось бы, умеющее существо, человек. Единственное, что им, людям, не всегда удается, — это слушать. Надолго замолкнуть, замереть, прислушаться, вслушаться в незнакомые звуки и вдруг понять чужой язык, чужую душу и слушать, слушать, слушать…

Пережив то, что мне было нужно, то, в чем я, оказывается, нуждался (и был прав, послушавшись порыва), я дождался смерти костра — он умирал долго, величаво, накрываясь пеплом, как одеялом, укрываясь ото всего…

Я забросал сырой землей мягкий пепел и, включив фонарик, пошел сквозь папоротник домой. Вздрагивающий круг света засвечивал белых бабочек-мотылей, перелетающих с ветки на ветку.

Хотя я и смотрел на мелькание этих бабочек, все равно бормотал невесть откуда взявшиеся слова:

— Забытые боги… Забытые боги…

Чурбак

На лес за ручьем я поглядывал, но всякий раз мотал головой и взгляд от него отводил. Абсолютно непролазный, "сам в себе". Все "этажи" густы — сначала валежником: упавшими деревьями и верхними опавшими сучьями, устлавшими землю, подростом, потом хвойным и лиственным молодняком (что с меня и выше ростом), кустами; сквозь средний и верхний этажи взгляд не проникал, и только задрав голову, можно было увидеть на мгновение открывшийся синий лоскут неба.

Мне нужен был чурбак, нужно было, если точнее сказать, дело. Пойду-ка я все-таки за ручей. Отыщу, даст бог, недалеко, дерево, что упало до времени, и выпилю из него чурбак. Прикачу его. Колоть подсохшие звонкие полешки на нем — одно удовольствие. Чтобы их подсушить, давно уже пора поколоть. Да и мало ли для чего чурбак понадобится еще.

И утром следующего дня я проверил бензопилу, взял топорик, сунул их в заплечный мешок и перешагнул ручей, границу уже освоенного мной леса, где тропинка, и дикого. Нога немедленно утонула в мягкой земле под слоем прошлогодней листвы. Шаг, другой, третий…

Грибов здесь быть не может. Грибы любят воздух, сень, которую сменяет на минуты солнечный луч, низкую траву, ветерок, какой-то простор, хотя и прячутся порой в тень, разрастаясь во влажности в высоту и ширину. Отодвинешь еловую нижнюю ветку, а там, под надежным навесом…

(Тут я сделаю небольшое отступление, скажу о грибах сокровенное. Найденный тобой гриб отличается от купленного на базаре, хоть и тоже лесного, вот чем. Собственноручно уложенный в корзину гриб это: твое хождение по лесу, разглядывание всего-всего, чем богат лес — корней дерева, похожих на могучие мускулы, пристроившейся травы под ним, бледного цветка в густой тени, сережек бересклета, созревшего лесного шампиньона, похожего упругостью и тониной на японский зонтик, ковра рыжей опавшей пружинистой хвои под соснами, качнувшейся вдруг ветки дальнего куста (кто там?!), легкое потрясение от ударившего по ноздрям земляничного запаха поляны посреди леса…

И вот он, гриб! Тот самый, ради которого столько пройдено, рассмотрено, набормотано, гриб, к которому ты наклонился и бережно и благоговейно срезал у самого основания. Понюхал его и, может даже, поцеловал в шляпку, на краю которой белеют следы беличьих зубов.

Когда дома достанешь его из корзины, с ним вместе достаешь целый лес, те три-четыре счастливых часа, что там пробыл. Плюс еще ту первородную радость, что испытал, когда увидел круглую шляпку долгожданного гриба.

А у купленных на базаре грибов этой ауры в помине нет. Ничего при виде каждого при готовке дома в глазах не возникнет. Кто их продает, тот оставляет свои впечатления при себе, а для тебя они — только продукт для жарки).

Шагая через валежник, продираясь сквозь кусты, отодвигая от лица ветки деревьев, я осматривал каждое лежащее на земле дерево. Нет, далеко я не пойду, хотя на чурбаке меня уже заклинило. Ну его к чертям этот чертов лес! И ведь рядом с шоссе! И не так уж далеко от города! Нет чтоб кому-то потоптать его чуть, проложить тропы, разглядывая диковинные картинки там и сям. Здесь ведь первобытье, древность, начало мира, нетронутость, самовластье, невероятная изобретательность каждого ростка, здесь рядом исполин и былинка, здесь кланы, вражда, дружба, соседство, терпимость и нетерпимость, борьба за пространство, свет и воздух, здесь жизнь и смерть и снова жизнь во что бы то ни стало…

Здесь сила и слабость, тяга, как к магниту, к солнечному свету, ожидание пчелы…

Здесь неторопливость, терпение и ожидание своего часа.

…что у меня за отношение к деревьям леса, куда я… иногда? порой? всегда? тянусь (влекусь), где я… чувствую? ощущаю? предполагаю? ищу? Бога? Некую силу? Исток? Причину? Покой? Умиротворение? Уверенность? Что?!

Знаю лишь: деревья леса мне необходимы — как другому необходимы строчки Библии, икона, молитва, посещение храма, исповедь.

Вон снова упавшее дерево, я завернул к нему. Осталась только кора, наполненная губкой, в которую превратилась древесина; этот, все еще поблескивающий панцирь долго будет лежать здесь не меняясь — так, наверно, в далекие времена лежали латы рыцарей, убитых или умерших вдали от дорог.

Вот другое — со сгнившей сердцевиной, наверху, конечно, дупло, в нем остатки гнезда: сухая трава, пух, шерсть.

Третье — это, ударившись о землю, распалось вдоль ствола, тоже, видать, гнилое.

Я, все-таки, боясь змей, трогал стволы ногой осторожно, но ничего, кроме крупных сколопендр, жуков и всякой длинноусой мелочи, греющейся наверху, не замечал. Четвертое дерево, падая, зацепилось верхушкой ствола за толстый сук соседнего, сердобольного, и так и осталось в упоре на него.

(Текст мой густ, но и лес, по которому я пробираюсь, густ…)

Запах леса здесь сгустился, ничего чужого — только запахи древесной шкуры, травы, зеленой листвы и палой, и земли, конечно. Еще, наверно, в него примешаны острые ароматцы всей живности, обжившей упавшие деревья. Я почувствовал дух того, вздыхающего по вечерам огромного существа, которое, может быть, и есть лес.

Пятое дерево было тем, что я искал. Здоровое, оно по неизвестной причине сломалось у самого основания и упало. От него и пахло здоровьем, особенно на месте острозубого излома — свежеоструганной доской. Порыв ветра его сломал? Нет, рядом все целые. Инфаркт?

Уф, сказал я себе и сел на ствол. И тут же увидел убегающий прямо из-под моих кроссовок мутной воды ручеек. Я вскинул ноги вверх. Змея!!! Уж не ты ли вчера-позавчера ужалила это дерево? Змея была гремучка — с толстым туловищем, серая, даже не серая, а цвета прошлогодних листьев, сволочь, но с ярким зигзагом узора (бог пометил гадину) на спине. Трещотки я не увидел. Такая толстенная может уложить и слона.

Я увлекся созерцанием леса и забыл об осторожности. Мог бы здесь и остаться, как те рыцари, от которых лишь панцири поблескивают на дневном свету.

Ну, слава богу, ушла. Едва ли вернется, это не в их правилах. Но что, если здесь ее гнездо? Я сделал шаг и другой в сторону утекаюшей змеи. Она продолжала струиться — прямо в густой кустарник. Скрылась в нем. Я почувствовал, что взмок. Не вернется, подождет, пока я уйду.

Я снова сел на ствол, потому что ноги дрожали — то ли устал, то ли перетрусил. Одно дело — быть укушенным змеей на людях, другое — в лесу, да еще отшельнику. Кому придет в голову искать меня в этой чащобе? Впрочем, гремучки жалят смертельно.

После была работа. Без приключений. Просто работа. Два распила толстого ствола, шум пилы, от которого, наверно, лес трясся от негодования.

Вот, распилил наконец. Красивый чурбак: ровный (чтобы лучше катился), сантиметров 70 длиной. Тяжелый. Можно было выпилить и покороче. Но все дрова мои коротенькие, этот будет удобнее. Только как его, дьявола, переть?

Можно кантовать. Можно катить — какое-то время руками, но лучше ногами. А когда устану, рычагом. Можно бы и взвалить на плечо, но в рыхлой земле я могу оступиться и опасно упасть. Один в лесу — это не шутка.

Вот и топорик пригодился. Вырубив рычаг, я уложил инструменты в вещевой мешок, но не закинул его за спину, а присел, на дорожку, на чурбак. Оглядел лес. Он не пускает в себя. Он "сам в себе", человек ему незнаком и чужд. Так я думал, но тут же появилась противная мысль: не может быть, чтобы в этом лесу не было прогалины, лужайки, холма, озера, болота наконец! Соснового бора. Ну хотя был оврага!

Надо будет еще раз пойти в лес, уже всерьез, что ж это я — живу рядом с таким чудищем и не исследую его? Надо, надо пойти еще раз!

Приняв решение, я встал и взялся за чурбак. Поставил для начала "на попа". Ладный, но уж очень тяжелый, сырой. И — принялся, ради пробы, кантовать. Потом вернулся за рычагом, но пока что покатил ногами. Вот пошел в дело и рычаг…

Дорога была на этот раз вдвое длиннее, потому что кустарники приходилось обминать.

Какую распрекрасную радость я испытал, увидав свой ручей! Дуб, ручей, примятую траву у моего дерева, след от костерка — это, братцы, уже становится "домом". Для сердца уголком, вот чем! Особенно после такой работы. Последними усилиями я перевалил чурбак через ручей и с ощущением выполненной работы привалился спиной к дубу. Вытянул ноги. Услышал плеск воды. Почувствовал дуновение ветерка.

Лес справа от меня снова стоял неподвижной стеной; шевельнулась, правда, веточка невысокой елки, но это она занимает прежнее, после моего прохода, положение. Шевельнулась и замерла — словно опустилась щеколда на двери.

Зато слева уже заметна глазу тропинка, ведущая к дому.

Полчаса заслуженного отдыха, потом еще немного возни с чурбаком — и вот он утвердился возле сарая. Честное слово, необходимая деталь в картине! И не так уж глупа моя затея. Раз есть камин, есть дрова, то как не быть чурбаку?..

Ну, что мне еще нужно для счастья?

Обед, обед!

Руки дрожали, когда я брался за кастрюльку, чтобы налить в нее воды и сварить гречку, когда я открывал банку с говядиной, когда доставал из кулька нарезанный хлеб, но это довольно быстро прошло.

Лес закрыт

Утром, заваривая чай, я обнаружил, что бутыль с родниковой водой почти пуста. Нужно идти к ручью. И сразу после завтрака я вылил из бутыли остатки воды в чайник, погрузил ее в черную сумку с наплечным ремнем и направился по росистой еще полосе луга между сараем и лесом к началу моей тропинки. И вдруг увидел, что вход в лес закрыт.

На высоте моего роста была натянута паутина — новехонький граммофонный диск с ходящей по нему радугой и пауком-музыкантом в самой середке. От паутины к двум кустам свидины по бокам тропинки шли четыре прочные нити. Нижние, что чуть ли не касались травы, были в росе и оттого толще и белее верхних, круг же паутины был уже сух, блестящ и радужен. Варваром нужно быть, чтобы разрушить дивное это сооружение. Для паука это то же самое, что для нас Эйфелева башня.

Я, как всякий нормальный человек, немного мистик. Некоторая дремучесть, первобытность чувств мне свойственны так же, как, может быть, большинству людей. Правда, я касаюсь мистики мимолетно, только краем сознания, потом опоминаюсь.

Увидев преграду из паутинного сооружения, я, "немного мистик", в лес входить не стал. Откуда мне знать, на каком языке лес разговаривает с человеком! Может быть, как раз на этом. Вот сухая ветка легла нежданно поперек моей дорожки… Вот утренняя паутина сверкнула мгновенной радугой впереди меня… Ведь слов-то лес не произнесет. Но он их может навеять, внушить. Накидать, как осенних листьев на голову и под ноги. А какой-то лист бросить прямо в подставленную ладонь. Желтый, с багрянцем возле жилок…

Что с тобою, клен?

Желтых птиц

Запускаешь по-детски…

произнес я по инерции трехстишие, которым связано было безгласное дерево с моим представлением о нем.

Я вернулся домой. Вода в чайнике пока есть, да и ее еще много в баке над головой. Схожу в лес попозже.

Настромление

Следующий день был и солнечный и безветренный, но с какой-то мерзостью, с какой-то подляной за пазухой. Да, да, было в этом Дне еще что-то кроме температуры, атмосферного давления и влажности (магнитной бури не обещали, я проверил по компьютеру). Еще что-то бывает, кажется, в Дне, какая-то химия, какое-то вкрапление и ты, в него, в этот День, помещенный, как сухарик в стакан чая, размокаешь и разнюниваешься.

Хотя вполне возможно, что вся эта мерзкая химия произошла в моем собственном внутреннем растворе, подогретом, как известно, до 36,8 градусов.

Ну-ка попробуем ее одолеть. Вот что у меня есть в запасе для этого.

Жил-был в Одессе (он и сейчас там живет, дай ему Бог) обыкновенный одессит, Валера Кузнецов, в миру Вассерман, суржик, полукровка то есть. Акробат-спортсмен (мастер спорта). Цирковой акробат-эксцентрик (два года мотался с цирком по Союзу). Матрос на сухогрузе, за сачковитость снятый в Порт-Саиде, откуда был отправлен за счет пароходства домой. Некоторое время анашист (анаша — "травка", дурь). Ресторанный тапер. Композитор-песенник, пишущий музыку на слова одесских непризнанных поэтов. Дрессировщик львов и медведей в зоопарке (один медведь вышел из подчинения, дрессировщики его забили и съели; я случайно попал на пирушку и впервые отведал медвежатины). Парусник, владелец парусного "дубка", избороздил на нем Черное море; потом дубок за нарушение правил Судовой роли у разгильдяя от природы Кузнецова-Вассермана отняли пограничники. Валера, заболев парусами, в наше время стал наемным капитаном яхт у "новых русских"… (Все это в одном человеке!). Просидел полтора года заключенным в итальянской тюрьме в Сиракузах, за "попытку провоза мигрантов" (мигрантами занимался, естественно, "новый", но винил, естественно, своего капитана, суд разобрался в ситуации и Валера уже на свободе, в родимой Одессе)…

В свои лучшие времена кипучий Валера был знатоком трех жаргонов: старо-одесского (Молдаванка, Пересыпь), музыкантов-лабухов и планакешей (анашистов), он из трех сделал один, яркий, как праздничный салют, и послушать этого талантливого человека (бородатый, в тельнике, сидит на корме дубка, в одной руке румпель, в другой шкот от фока, чуть что ржет, широчайше раскрывая пасть…), послушать его приезжали литераторы из Москвы и Ленинграда, и ничего лучшего за свою жизнь, они, сидя на банке в дубке, не видывали и не слыхивали.

— С точки зрения с техни-спихни-с толкалогической… — начинал, гнусавя по-наркомански, Валера свои рассказы о каком-то из своих приключений…

Откуда столько всего в человеке? От одной лишь сшибки русской и еврейской кровей? Есть у меня предположение, есть…

Валерин дом в Одессе стоял почти рядом с улицей Красная Армия (в старину и ныне Преображенской), напротив сильно разбитого в войну Дома офицеров. Сколько я его помню, здание не ремонтировали (не было, видимо, таких средств), окна его были заколочены и само оно обнесено забором. Валера, чему-то кстати, рассказал мне, что после войны они, пацаны, пробирались внутрь и лазили там, находя интересные для себя вещи, вроде ржавого нагана или даже маузера. Проникли в полузасыпанный обломками камня подвал и обнаружили там остатки военного музея. А среди оставшихся в целости экспонатов музея увидели пыльную стеклянную банку, плотно закупоренную и опечатнную. В бутыли плескалась какая-то жидкость и что-то там неопределенное плавало… Пацаны прочитали наклейку: "Сердце бессмертного героя Гражданской войны А.Я. Пархоменко". Открыли — пахнуло спиртом…

Я, услышав это, слегка обмер.

— Ну и что вы с сердцем сделали?

— Выбросили, — ответил безмятежный тогда Валера, — а спирт выпили.

А теперь скажите мне: если бы вы, зная неуемный, атакующий всё и вся характер Валеры и ломая голову над отгадкой его, характера, начала, над его потаенными глубинами, услыхали вовремя эту историю — разве б не подумали случайной мыслью, что "настойка" на сердце отважного кавалериста раз и навсегда опьянила жизнь нашего одессита?

Если взглянуть на эту загадку "с точки зрения с техни-спихни-с толкалогической", то почему бы и нет?

Друг его с детства, поэт N, опубликовавший с дюжину книжек там и сям, говоря о Валере, посетовал как-то, что безусловно талантливый этот человек, не состоялся… Я думаю, что поэт этот, проведший жизнь над листом бумаги, многое упустил, а уж Валера-то жил как хотел, и кайфы он ловил, ходя, к примеру, под парусом на своем дубке и переживая с лихой командой страшнейшие штормы, а после пьянствуя на берегу в поселке Новый свет, во сто крат большие.

И влюблен он был, будучи уже женатым (кто не грешен, бросьте в него — или в меня — камень), в одну "верхнюю" акробатку, которая "лепила" в свете лунного луча "мостик" на перевернутой шлюпке, а он, сидя на песке, смотрел, очарованный…

И песни его исполнялись на эстраде…

И Высоцкому он аккомпанировал в ресторане…

И плакал над второй частью 23 концерта Моцарта…

И выбирал в жизни только то, что было ему "в цвет", а на другое — плевал, за что Станислав Рассадин, тоже внимавший Валериным перлам, сказал о нем: это человек, который сделал из своих хобби профессию.

Но это всего лишь предисловие к тому, что я хотел рассказать.

Как-то Валера услыхал, что в кругу его знакомых в Одессе ходит по рукам (о компьютерах тогда не слыхали) старинная рукопись, бесценный документ, которому чуть ли не сто лет, — дословная запись 25-этажного моряцкого мата. Любой бы им заинтересовался, а Валера — тот просто загорелся. Среди своих — слой, прослойка людей, узнающих друг друга даже на улице (по одежде, походке, повадкам) — Вассерман был человек достаточно авторитетный, и скоро он на этот документ вышел и переписал его.

Этот мат, понял Валера, читая документ, мог родиться только в безбрежных морских просторах, когда который день подряд вокруг только волны, волны, волны, изредка чайка… и идет, представим себе, по палубе боцман, "крутя суровый ус", а тут матрос-салага и сачок забрался под шлюпку на ботдеке и давит, давит, ледащий, клопа, давит…

— Ах ты распронае….

И тут обоим становится интересно: боцману важно донести до ледащего матроса (и до штилевых уже пятые сутки небес) всю поэму, не пропустив ни коленца и не растеряв взятого поначалу пыла:

— …в-три-господа-и двенадцать-апостолов-да-не-скопом-а-поочередно: в-святого-Николая-угодника-покровителя-моряков…

Матрос же поневоле развесил уши, потому что с настоящим искусством сталкивается впервые, а кроме того, в речи боцмана кладезь морской науки:

— В стеньгу, в форштевень и ахтерштевень, в выбленки и шпигаты, в шпангоуты и стрингера, а такоже в якорную цепь вплоть до жвака-галса…

25-этажный, без передыху, без запинки, боцманский, отдраенный, как медяшки, отлакированный, фосфорящийся, как вода в море в августе, мат был Валерой переписан и отпечатан на чьей-то машинке.

Как поступили бы вы, заполучив этот документ? Запрятали б в сборник стихов И.С. Баркова либо прикрепили к "Заветным пословицам и поговоркам В.И.Даля" и показывали время от времени приятелям? Но Валера Кузнецов (Вассерман) одессит. И стал он этим бесценным товаром, попавшим трудным путем в его руки… торговать. Стал распространять его, не забывая о себе. Потому что, оказывается, многим-многим людям нужна была эта формула, этот старинный рецепт исцеления от множества болей и болячек, эта точка зрения как на распиздяя-матроса, так и на все мировые проблемы, включая вашу (нашу) сегодняшнюю…

Вспомнил я, слава богу, Валеру, бородатого, в тельнике, сидящего на корме дубка, ржущего чему-то, Валеру, неудержимо атакующего всякую, сулящую ему радость вещь, и понял, что с его помощью родилось во мне уже не настроение, а настромление (дивное это слово, однажды услышанное мной, состоит из "настроения и устремления"), и… догадайтесь, мужики, что я сделал? Все правильно: я проговорил нужные слова, сел в свою "Хонду", послушал, ровен ли ее мотор, и поехал в городок, до которого было от меня 12 миль. Влился, всё еще приговаривая разные полезные для здоровья слова, в поток машин.

Моей искрометной поездке нужно было придать ради душевного равновесия серьезность, этакую деловую нахмуренность. Я вспомнил о задуманных грядках и, прежде чем зайти в заветный магазин, заглянул в "Инструменты", где купил штыковую лопату, грабли и присмотрел низенькую скамеечку, на ней я буду сидеть у камина..

— Если вам понадобится трактор, — сказал, плакатно сияя, продавец, — и все посевные насадки, я дам вам адрес прекрасного магазина.

— Трактор это то, что мне нужно, — согласился я. — В самое ближайшее время! — И взял визитку того магазина.

Отыскал цветочный магазин, где, кроме цветов, торговали всем для грядок, и купил помидорную рассаду, семена огурцов, редиски, укропа, посадочный (мелкий) лук.

А после, ни в чем уже не сомневаясь, взял в Liquorе две бутылки "White horse", а в другом моими покупками были: цельный кусок сыра, шмат ветчины, брус "битковой" свинины на случай "жора", черный хлеб; в третьем — огурцы, помидоры, зеленый лук, не забыл и про две головки чеснока. Получил аж три улыбки продавщиц, каждая обещала кудлатому и бородатому (с изря-а-адной сединой), но еще крепкому джинсовому мужику свидание, да еще какое… но я ни насчет американских улыбок уже не обольщаюсь. Для меня сегодня важнее было то, что находилось в двух тяжеленьких сумках.

Домой я вернулся к шестому часу, солнце приближалось к лесу. Сложил покупки и отправился в сарайчик, к духовитой своей поленнице. Долго искал сухие, постукивая поленцами друг об дружку (клавиши, ей-богу, клавиши!) и даже нюхая их. Иные поколол, поминая добрым словом чурбак.

Я готовил для себя редчайший кайф, и черно-белые фортепианные клавиши уже сопровождали мои движения и передвижения. И вот с охапкой дров ввалился в дом.

Все дальнейшее походило на подготовку к длительной и истовой молитве. Мною постепенно оладевало бла-го-го-ве-ни-е. Как, может быть, у индуса или мусульманина перед общением с Буддой или с Богом. Не торопясь, сидя уже на крылечке, я нащепал лучины от сосновой доски ящика, оставленного в сараюшке как раз для такого случая (запахло смолой). Аккуратно сложил в камине будущий огонь, подложив под лучину бумажный кулек в который была засунута одна из "Белых лошадей". На стуле (нужно купить маленький столик!) вкусно разложил на листах баунти снедь: сыр, ветчину, хлеб, на тарелочке — нарезанные помидоры, огурцы и зеленый лук. Чуть посолил их. Крякнул удовлетворенно. Придвинул к камину скамеечку, сел. Одной спичкой зажег бумагу под дровами. Протянул руку под стул — да, она там, "Белая лошадь".

Лучина горела весело. Пламя ее понемногу охватывало полешки. Когда я понял, что огонь в камине состоялся, когда увидел, что дым исправно уходит в трубу, когда в трубе загудело, я достал плоскую бутылку, открутил треснувшую пробку и глотнул.

Закуски никакой, к моему удивлению, не потребовалось, виски не водка, и я глотнул еще раз. Выпивка так же исправно зажгла внутри меня свой камин, огонь поднимался от желудка выше, выше, и вот он начал охватывать мозги, и они тоже загорались.

И я, потеплев мозгами, подумал для начала, что сам я теперь, верно, похожу на дом (раз уж во мне зажегся камин), и нужен еще дым надо мной, раз я дом, — дым из трубы, из трубки, от сигареты…

На минуточку дом, на минуточку крепость, где живут, ходят из комнаты в комнату, перебирают вещи, ищут что-то и находят, и рассматривают и листают книги, и замирают над старыми письмами люди-мысли, мысли-люди…

Дом, в который нельзя заходить, не предупредив, не постучав.

В двери нынче никто не стучись;

Даже гость долгожданный сегодня случись,

Не открою, я заперт, и хрупка душа,

Кто б ты ни был — войдешь, мои замки круша.

Так вот, оказывается, как связаны камин, виски и трубка!

Может, быть, мне снова (раз уж я дом) начать курить? Сколько раз я уже подумывал здесь о табаке.

А потом пошли мысли другого порядка, но такие же чудные…

И вот…

Ампутация памяти

Мой приятель, с которым мы работали в одной газете и уехавший в Америку давно, делился со мной теми странными процессами, что происходят в сознании новоявленного иммигранта:

"Здесь на тебя наваливается, писал он, совершенно новый мир — его можно сравнить только с другой планетой, — здесь все-все чужое — архитектура (особенно небоскребы), герои статуй, люди, одежды, украшения, цвета кожи (их не перечислить), буквы, слова, голоса, музыка, даже кусты в палисадниках и цветы. Недалеко от моего жилья растет огромный каштан, единственный на весь район (у нас ведь там были целые улицы каштанов), он покрыт морщинистой, как у дуба, корой, почти не цветет и за лето дает, огромный, повторю, всего три плода…

Но все это нужно быстро переварить, более того — сделать все своим, знакомым, не удивительным, — чтобы на удивление не тратить ни времени, ни сил — и двигать, двигать вперед.

Но есть тут и заковыка: память, как любая, скажем, организация, как, скажем, некая страна, сопротивляется оккупации. Она защищается. И все-таки ей приходится уступать. С ущербом, однако, для себя.

Я, видимо, переусердствовал с нажимом на память. Не ведая о некоторых ее свойствах, я прямо-таки попер на нее и она… попятилась, стала то ли съеживатьяс, то ли освобождать какие-то свои ячейки для нового… И вот я как-то хватился "старого" — совершенно случайно хватился — а его нет!

Из моей памяти — представь! — исчезла площадка, на которой мы в детстве играли в футбол. Помню, была. Помню некоторые имена "футболистов": Саня, Колька, Паша, Геночка… лица их… Помню даже один свой замечательный гол… А самой площадки — нет! Стерта! Вместо нее, очевидно, появилось что-то американское, что — не знаю точно, здесь уже столько увидено! Мы с Динкой побывали на Гавайях, как многие американцы, может быть, вместо той футбольной площадки теперь Гавайи…

Ну и что, Гавайи — это замечательно, не сравнишь с каким-то давним, наверняка кочковатым пустырем, где вместо ворот стояли наши портфели. И вообще,"груз воспоминаний", как его именуют в душещипательных романах, — нужен ли он? Почему бы мне, гражданину Нового света, не обновиться?

И тут я вспомнил об остальных таких "площадках". И та еще жива в памяти, и та… Эй-эй! А что следующее, не дай бог, пропадет? Нельзя все подряд стирать, нельзя! Это ведь, вполне веротяно, те кирпичики, из которых я сложён. Сейчас вместо одного вдвинут другой, но мне вдруг стало больно, я словно почувствовал, что мне сделали операцию и чего-то лишили. Ампутировали…

Вот что, скажу, случилось со мной: я стал бояться за другие свои "кирпичики", за "грузы" моей памяти. Я стал чаще наведываться в мою "камеру хранения" и проверять, все ли они на месте. Особенно два заветных… Нет, даже три…".

Я вспомнил, глядя в каминное окошко, давнее это письмо и вспомнил вслед за ним пустяковый вроде бы эпизод (он, однако, застрял в сознании): мой старый приятель буквально полгода назад говорил мне о каком-то ярком, на его взгляд, случае из нашей, общей с ним молодости, а я — хоть убей! — так и не нашел его в памяти. Не было уже в ней этого случая!

Полундра!!! (Я четыре года отслужил на флоте, имею право на этот возглас). В чем дело?! Либо тот случай не "записался" как следует, либо со мной происходит то же самое, что и с автором отчаянного письма! Во мне тоже идет "ампутация" памяти? Этак я растеряю одно за другим все, что у меня было хорошего, и даже не замечу пропажи!

И вот, продолжая глядеть на огонь в камине (очищающее пламя), я постарался пробиться сквозь наслоения двух последних десятков лет, их суеты, "повседневных забот", тревог, всякой мерзости (откладывал, роясь в навозной куче, жемчужины в сторону), постарался пробиться к незамутненной пока области сознания, к родничку, чистоту которого я оберегаю.

Снежный скрипач

…Возвращался домой поздно, был пьяноват. Поскользнулся на льдистом тротуаре, упал и, лежа еще, рассмеялся: "Господи, ну и чепуха! В самом деле, что ли, опьянел?"

Встал, набрал в горячие ладони вогкого снега, долго, пока не заломило, остужал руки. Потом швырнул снежку далеко за дорогу и пошел, ступая уже осторожно, не желая, чтобы легкое его возбуждение, легкость — после бутылки белого вина на двоих — приняли за опьянение.

Впрочем, прохожих было мало. Попалась навстречу пара — хохотали, целовались. Студенты, подумал он, слыша долгий удаляющийся хохот.

Мартовский снег падал до полудня, мягкий, тихий, потом замелькал сырой, быстрый. К вечеру стало тепло, снег на обочинах отяжелел, осел, на тротуаре, спрессованный сотнями подошв, стал льдом. Весь день лепили снежных баб — они стояли в каждом дворе; стены вокруг номерных знаков были залеплены снежками, на серых столбах белели снежные шлепки.

Вечер он провел у приятеля, тоже художника, графика. Беседа удалась, ему повезло долго и интересно рассказывать. Говорил о любви, происшедшей с ним всего лишь 5 лет назад.

Приятель слушал хорошо, молча, кивая головой в нужных местах, а то и поднимая на него понимающие глаза.

Рассказывал об этом потому, что нынче был день ее, возлюбленной, рождения. Потому что выпил вина. Потому, что рассказ этот копился, креп, набирал точные слова.

Она была на десять лет моложе его, но, восемнадцатилетняя, девчонка, обладала тем великим талантом женщины, который так же редок, как настоящий талант.

Уже в первые часы знакомства многое поняв в нем, что-то увидев наперед и решив за обоих, она стала необидно покровительствовать ему. Он было восстал, но бунт был усмирен такой мягкой рукой, что он и удивился, и опешил: подобной руки ему просто не приходилось встречать.

Это было началом многих удивлений. Возрастами они сразу поменялись — он превратился в ее присутствии в неуклюжего, ершистого, поминутно обо что-то спотыкающегося в ее доме юнца, каким в сущности и был: весь его прежний так называемый опыт оказался рядом с ней и ненужным, и странным, и неудобным; она же взяла на себя роль старшей.

Одним из очередных удивлений было отпущение ему греха, какого не простила бы другая. Случилось, что он не пришел, как обещал, была и ложь вслед за этим, виноватое и в то же время с вызовом, с угрозой повернуться и уйти лицо — верно, на нем не было скрыто и отчаяние, — все это прочиталось ею в первую же минуту… Потом последовало нечто вроде вздоха — она сидела в кресле, он стоял перед ней и на его лице было отчаяние, — за ним, за вздохом, он услышал прощение:

— Ну ладно… Ладно… успокойся.

Это "успокойся" и стало удивлением: ведь по его логике успокаивать должен был он! Она вернула его ему! Вернула по адресу: потому что была спокойна, уверенна…

Роли поменялись, и здесь он был лишен инициативы, был усмирен и обескуражен, прощен и вдобавок даже приласкан — иголки улеглись под ее рукой, он был повержен в счастливое и глупое щенячье изумление и, растворившись в нем, готов был на все — лишь бы эта рука гладила повинную эту голову…

Он очутился в мире новых отношений и новых ощущений. Ее семья была семья известных драматических актеров, в этот дом он попал случайно, но был среди других за что-то ею выделен и взят, что называется, в учение, в котором, кстати, безотцовщина, бесприютный, долгое время, нуждался. Родители увлечению дочери значения не придали, надеясь на скорый его конец, но, видимо, в известной мере предостерегли: почти тридцатилетний мужчина, будь, ради бога, благоразумна. Они принимали его, были вежливы, гостеприимны и — равнодушны; интереса, как такового, узнав о нем главное, не проявляли.

И все равно каждый визит в ее дом был школой, которую он заметил обостренным тогда чутьем. Школа сцены — точных жестов, движений, неспешного разговора, вежливого внимания, опять-таки точной мимики, расчитанной на хорошего "зрителя", своевременных пауз в разговоре, кратких остроумных реплик, умеренное, но непременное одобрение удачного слова, осуждение многословия или плохого произношения, сделанное всего лишь опусканием ресниц, — это всё время была сцена, на которой привычно и естественно игрался спектакль вечерних встреч, да, это были актерские "работы", уже не замечаемые за собой, просто они вошли в жизнь, в обиход.

К своим "почти тридцати" — после армии и художественного училища, после неудачной женитьбы и разных встреч потом — он ничегошеньки не знал (да простятся эти и особенно следующие слова!) ничегошеньки не знал о женщинах. То ли не мог вызвать то женское, что было в его подругах, то ли этим женским они не обладали.

Какже назвать то, что он узнал с ней?

Эта девчонка относилась к нему по-матерински!

Она была большая (как было объяснить приятелю это понятное для него слово?), щедрая на ласку и на прощение. Ее голос, мягкие движения рук, тепло крупного тела создавали вокруг нее атмосферу, входя в которую, он обмякал, успокаивался, притягивался, не хотел покидать.

Большая — может быть, в этом ее талант? Как-то, гораздо раньше, он ненадолго познакомился с другим талантом — быть маленькой, и понял, что существует такой дар. Он был показан ему с тем артистическим блеском, какой предполагал к тому же и хорошего ценителя рядом. Он оценил. Конечно, это талант. Но ее дар — быть большой.

Он жил тогда трудно, искал, если выразиться спортивным термином, стойку, позицию, почерк, его часто били, сшибали с ног — это было в порядке вещей, — он падал, но быстро поднимался: строптивый, упрямо честолюбивый, куражливый — после нескольких побед возомнивший, что может все… Для нее же он был просто мальчишка, чьи колючки покорно ложились под ее рукой. Она знала нечто большее, чем его победы и поражения, — что? Ну да, конечно, любовь — что может быть сильнее? Любя, она ощущала в себе природу, большую и щедрую, любя, она осознавала себя женщиной-матерью — и столько рождалось в ней терпения, что когда он, утомленный, обмирал на ней, она, вчерашняя девчонка, не шевельнувшись, по часу, ждала его пробуждения.

И все уместное, умное, что говорилось и делалось им, рожденное не без ее уже участия, узнавалось ею, пощрялось и награждалось — взглядом, прикосновением руки, поцелуем, — оно принималось все с той же материнской гордостью.

Она знала свою женскую силу. Эманация женского ее могущества немедленно чувствовалась всяким, кто видел ее впервые, кто попадал в поле ее токов. Так было с одним известным поэтом, приехавшим в их город. Поэт зачастил в ее дом, не отходил от нее, был столично остроумен, гибок в разговоре, как дьявол… а он впал в отчаяние — где ему сравняться с таким блестящим соперником!

Слава богу, поэт скоро уехал, и объяснился с ней стихотворением, опубликованным в центральной газете буквально через неделю. Главной мыслью стихотворения было — что поэт боится потерять с ней все свое, — а по-другому с ней нельзя. Оно начиналось знакомым словом: "Ты такая большая, — теряюсь…"

С поэтом он был одного возраста, но до успехов того ему было далеко. Он тогда только начинал, метался от одного к другому, от живописи к скульптуре, даже стихи писал…

В день ее рождения, когда ей исполнилось девятнадцать, он принес только что законченную работу в пластилине — скрипача. Она угадала, что играет скрипач — песню Сольвейг, он тогда увлекался Григом — и стало на одно удивление больше.

Отец его возлюбленной — породистое длинное лицо, крупный нос с дворянской горбинкой, какую унаследовала и она, замедленные движения головы и рук — заметил пластилин на рояле в гостиной, наклонился к нему.

— Интересная работа, — сказал он через минуту. — Интересная. Но…

В отцовском "но" была полная оценка дочериному увлечению. "Но" стояло между ними неодолимой преградой

Об этом скрипаче он, крепко ухватившийся уже за скульптуру, и вспомнил сейчас, идя по скользкому льдистому тротуару.

Пальто давно было расстегнуто, даже шарф он снял и размахивал им. Было около одиннадцати, пахло весной, дышалось легко и глубоко — оттого, наверное, что впервые небо открылось до самых звезд, оно наполнилось теплым и влажным воздухом завтрашней весны.

Весна уже началась, но о ней узнают только поутру. С крыш и деревьев капало, по мостовой текли латунные в свете фонарей ручьи, спать не хотелось, наоборот, он чувствовал возбуждение — не от вина уже, а от весеннего воздуха, от близости завтрашнего дня, когда будет много солнца, глаза будет слепить яркая белизна неубранного там и сям снега, на улицах будет много воды, птичьего гама, людской толкотни на тротуарах, расстегнутых одежд и растерянно-улыбчивых лиц.

Проходя мимо какого-то двора, увидел открытую калитку, нетронутый снег по обе стороны тропинки, двухэтажный дом в глубине, скорее всего, учрежденческий — и, повинуясь внезапному порыву, вошел, бросил на снег шарф и взялся катать по белому полотну быстро тяжелеющий снежный ком.

Руки скоро озябли, он надел перчатки. К этому времени был скатан и второй ком и поставлен на первый. Он боялся только, что возбуждение, охватившее его, пройдет, что его не хватит на задуманное — это тоже было знакомо; но оно не проходило, должно быть, из-за по-дневному теплого воздуха и весеннего запаха талой воды, который он всегда чувствовал первобытно остро, этот запах, сколько он себя помнил, всегда будоражил его.

Воздвигнут и третий ком; теперь он стал срубать рукой целые слои с него так, что в глыбе снега начали проступать очертания наклоненной к плечу и чуть запрокинутой головы скрипача.

Увидев правильно взятую линию, он уже не боялся, что возбуждение оставит его: им овладел тот счастливый азарт, какой бывает, когда, начав, видишь работу ясно и отчетливо, словно закончил ее, и спешишь, чтобы увиденное ненароком не ушло.

На этот азарт подбивала его и капель с крыши дома в десятке метров от него и два барабана водосточных труб по бокам здания; он не слышал звуков спешащей вниз воды, но, конечно, чувствовал их.

Промокли ноги, перчатки не спасали от холода снега, временами его пробирал озноб и мелькала мысль о простуде, но, дойдя до середины работы, остановиться уже не мог.

Была уже скрипка у скрипача и нависла над грифом кисть левой руки — пока еще комок снега, кулак, который должен был разжаться, и чуть приподнялось левое плечо… Стало недоставать снега.

Желание слепить скрипача возникло у него почти мгновенно, будто бы безотчетно, но он доверился ему, как доверял таким же своим порывам. Потом только, осоновательно озябнув, стал думать, зачем и почему он это делает.

Столько здесь сложилось всего! И день ее рождения, и вино, и рассказ приятелю о ней, и будоражащее ощущение весны, и неожиданно донесшаяся до него чья-то скрипка. После пришло и присущее ему желание созорничать — удивить утренних людей безвестной снежной скульптурой, сентиментальным белым скрипачом.

Дверь в доме открылась, показалось несколько темных фигур, послышался по-ночному приглушенный разговор. Он поднял со снега шарф, накинул на шею. Фигуры приблизились к нему, окружили, скрипя тугим снегом, остановились, всё еще переговариваясь. Он понял, что это ночная смена водителей троллейбусов, а дом — их общежитие. Разглядев снежную скульптуру, они замолчали. Он не обернулся, продолжая работу, как привык еще в училище рисовать на улице, не обращая внимания на любопытствующих. Но здесь было совсем другое, его застали за сокровенным, и он топтался сейчас, по инерции срубая снег то там, то тут, готовый бросить начатое и уйти, чувствуя уже и холод, и усталость, и глупость своей затеи.

Все прежние мысли вспугнуто разлетелись.

Пересилил себя, увидев по только начатому правому плечу безрукость музыканта и снежный кулак, нависший над скрипкой. "Черт с ними, пусть думают, что хотят!" — и упрямо наклонился набрать снега для правой руки скрипача.

— Слышь, парень, — раздалось в темноте, — может, тебе еще ком скатать?

Не сразу дошло.

— Зачем? — машинально спросил он.

— Повыше поставим.

— Надо ж будет всего его поднимать, — отвечал он так же машинально, почти не вникая в сказанное.

— Ничего, поднимем. Впятером-то.

— Ну, катайте, — разрешил он, все еще не свободный от напряжения, сковавшего его в тот момент, когда в доме неожиданно открылась дверь.

Две фигуры отделились от группы и пошли в сторону нетронутого снега, еще двое приблизились к нему. Чиркнула спичка — скрипач осветился. Он думал, что хотят рассмотреть, но огоньки загорались один за другим, светя там, где он лепил.

— Не хватит спичек, — вырвалось у него.

— Сбегаем, если не хватит, тут рядом, — успокоили его, — ты работай.

Они назвали это работой.

Когда правая рука была готова, один из окруживших его — по голосу он был младше, парнишка, предложил:

— Давайте, я ветку для смычка поищу.

— Не надо, — не объясняя, резко ответил он.

— И так понятно, — как бы дополнил за скульптора второй, постарше.

Осталось сделать кисть левой руки и еще подправить лицо — он оглянулся, осматривая снег: нужна была хоть щепка.

— Нож подойдет? — опять догадался тот, что постарше.

— Давай.

Первые двое подкатили огромный снежный ком и теперь тоже смотрели. Охранительная враждебность, поначалу возникшая у него, полностью ушла, он подумал, что было бы трудно окончить работу без этих ночных помощников.

— Не опоздаете? — спросил. Рука при неровном, прыгающем свете спичек получилась на удивление быстро и хорошо. Без их ножа он бы не справился.

— Не беспокойся. Вот поставим и…

— Сейчас, ребята. Еще немного.

Нож обтесывал снег почти без усилий: удлиненное лицо музыканта было чуть откинуто назад.

Это был не тот скрипач, которого он лепил раньше и которого купили у него недавно, этот играл другое. Он играл сегодняшний вечер.

Вспыхнула еще одна спичка, осветила снежное лицо с низко опущенными веками.

— Все! — сказал он. Щелкнул ножом, пряча лезвие. — Будем ставить выше?

Четверо взялись поднимать скульптуру, он придерживал. Поставили, укрепили снегом стык. Долго топтались возле, глядели на скрипача, вытирали озябшие руки о пальто и брюки.

— Вот, — осторожно сказал старший из тех двоих, что зажигали спички, — лица его он так и не разглядел, — вот и у нас во дворе стоит памятник.

— Разве это памятник? — ответили ему. — Это не памятник.

— А что же?

— Ну… — Не решаясь что-то сказать, говорящий смотрел на скульптора.

— Пошли! — вместо ответа скомандовал он и первым двинулся со двора. Четверо догнали его, окружили, зашагали в ногу. Дружно закурили, посмеявшись последней спичке из четыре коробков.

— Ничего, в машинах есть запас…

Здесь лед на тротуаре был уже сбит, темный асфальт блестел от воды.

— Весна, — сказал, шумно принюхиваясь, парнишка. — Весна, — повторил он, — жаль, растает. — Было ясно, что он говорит о скрипаче.

— День-то простоит, — не сразу ответили ему.

— Надо будет позвонить утром, чтоб поберегли.

— Кто ж на музыканта руку поднимет!

Он понимал, что это всего лишь видимость разговора. Сейчас будет тот — с расспросами, — которого не миновать и которого ему не хотелось.

— Слышь, друг, — начал его после минутной паузы обратившийся к нему первым, — слышь, друг — а ты не хочешь к нам на работу пойти? В управление?

— Кем? — изумился он.

— Художником. У нас есть, да… ему лишь бы как. Халтурит, в общем, парень.

Эта мысль была, наверно, неожиданной и для остальных, но они сразу ухватились за нее.

— Слышь, действительно… У нас и рисовать найдешь что, и лепить. А, друг? Иди к нам, мы начальству скажем.

Он смутился, заулыбался, растерялся.

— Так сразу не решишь, ребята… Подумать надо. Спасибо, конечно…

— А чего думать? У нас тебе хорошо будет, вот увидишь.

— Ты — подумай, — сказал старший. — Мы ж видим, что ты можешь.

Подошли к троллейбусам, колонной стоявшим на темной улице.

— Тебе куда? Садись, подвезем. Бесплатно!

— Мне тут недалеко. Я пешком. Пока, ребята. Еще раз спасибо.

Все четверо пожали ему руку. Руки у всех были одинаково холодные.

— Так ты понял? Затвра же и приходи. Сегодня, то есть. После обеда. Нам позвони перед этим. — Они назвали номер телефона в общежитии, свои фамилии.

Четыре троллейбуса осветились, тронулись один за другим — поехали, тепло освещенные изнутри, пустые тряские домики, по ночным улицам весеннего города. Он постоял, провожая их, улыбаясь, не то усмехаясь чему-то.

Идти ему был далеко, троллейбус довез бы почти до самого дома, но снова хотелось побыть одному.

По мостовой текли рядом с ним бесшумные ручьи, воздух был теплый и щедро пахнул водой, известкой мокрых стен, сырым снегом, остро — открывшимися там и сям островками земли.

Шел, чувствуя по непрекращающемуся ознобу простуду, дважды догоняли его, притормаживая, светя по-весеннему зеленым оком, такси, но он не поднимал руки. Шел, то ли наказывая себя одиночеством, то ли, наоборот, награждая долгожданным присутствием Ее, то ли пытаясь понять, что играет сегодня под чужими темными окнами снежный скрипач.

Снежного скрипача разрушили казенившие в этот день мальчишки, но до двенадцати часов дня он все же простоял, задерживая возле себя всякого, кто проходил мимо.

Камин погас, накрывшись пеплом, я убрал остатки закуски в холодильник. "Лошади" еще оставался добрый глоток, но ехать мне сегодня больше было некуда. Вторую бутылку я, слава богу, не открывал. Кой черт, вокруг столько трезвости, что выпивка нужна только как катализатор вполне определенного настроения. Настроения. когда мужику, хоть убей, хочется выпить. Настромления.

Я вышел на крыльцо, сел. Крыльцо было уже влажным от росы. Холодок доски пробрал меня, да и ночь уже попрохладнела; трезвея, я, вспомнил, что и пластилиновый мой скрипач не уцелел. Его сперва уронили, рука и лицо смялись, меня уже не было, и поделка стала замазкой для осенних оконных рам.

Грусть накатила на меня, и можно было ей поддаться, но я поймал на лету, как ночную бабочку, что промелькнула в темноте, две строчки трехстишия, и быстро присочинил последнюю:

Особа вода

в той бадье из колодца -

прошлое поднял.

И повторил правило, которое установил для себя совсем недавно:

Не дай мне Бог,

о чем-то, прежде дорогом,

подумать плохо.

Дело в том… дело в том, что история со "скрипачом" — тот самый островок в памяти, который я не хотел бы потерять. Этот рассказ был написан "по следам", по еще не остывшим, и я в нем почти ничего не присочинил. Прошло время, и оно начало разрушающе действовать на то событие. И тут я запротестовал. Не дам! Пусть останется этот островок в моем сознании, подкрепленный рассказом, не тронутый ничем, пусть "тленья избежит". Ничего не изменю в нем!

Мало того, приведу еще строчки, тоже сделанные по следам — посильные строчки прекрасного сумасшествия, из другого рассказа, но все о том же "ударе молнии", пережитом мной тогда. Жаль, такое уже не вернется. Ну да пусть оно живет. Строчки возвращают мне те минуты:

"…Когда я впервые увидел тебя, когда ты вышла мне навстречу, когда ты шла — мне показалось, что белые твои туфли — белые птицы.

По блестящему паркету плыло облачко твоего платья. Голос сказал:

— Здравствуйте!

В твоем "Здравствуйте!" было еще и "Добро пожаловать!", и "Посмотрите же на меня!", и "Вы можете мне ответить так же, как я сказала вам мое "здравствуйте!"?

Глаза впритали меня, пропустили внутрь, а там произошла неведомая мне проверка…

— Здравствуйте! — сказал я и, пожалуй, признался уже, что люблю тебя, и ты это мгновенно поняла.

Твои глаза теперь говорили: "Я рада"; они спрашивали: "А ты?" Я был в них маленький и большой — и ребенок, и мужчина; глаза сливались в один сияющий глаз, в нем была улыбка, доброта, понимание и вопрос, они были девчоночьи и материнские — женские. И ничего больше не существовало, кроме этих глаз — и долго еще не могло существовать.

Наверно, прошло много времени — я всё смотрел в них (а может, секунды?), я всё смотрел — я и сейчас смотрю в них, в два зеленых живых озера, сливающихся в одно, — я исчезаю в нем, я сперва перестаю чувствовать руки и ноги, и растворяюсь в озере, оно поглотило меня.

Я очнулся, когда ты повернула голову к отцу…"

Грядки

Я задумал две грядки. На одной я высажу десяток помидорных кустов, на другой ее половине — грядка будет длинной — огурцы. Ради того, чтобы увидеть их шершавые листья, желтые цветы, нежнее которых не бывает, а потом, раздвинув листву, отыскать пупырчатый, изогнутый огурчик, стоило поработать. Про ароматы огурцовых зарослей, знакомых с детства, я уж и не буду говорить.

И вот, наметив место на границе луга и леса — здесь, между слоем палой прошлогодней листвы и травой было не густо заросшее пространство — я воткнул лопату в землю. Лопата пошла трудно. Ух! Ух!.. Так: дерн я не изрублю, а сделаю квадраты и уложу их в колеи, оставленные у дома машинами. Дерн был до того часто прошит корешками трав, что земля с него почти не осыпалась, с корешков она свисала гроздьями черных зерен. Таким дерном можно торговать, как бутербродами.

Я вспомнил, что земля многих-многих палисадников в Бруклине укрыта от людских взоров то плитами, то отвратительно серым щебнем, то сосновой корой, то мелкой щепой, а то и старым зеленым ковролином. Чтобы земля ничем, даже случайной травинкой не напоминала о себе, что ли?

Почва под моей лопатой была твердой, будто утоптанной, но все-таки штабель дерновых квадратов рос, и посреди зелени удлинялась черная полоса будущей грядки.

Рубаху я снял давно; когда пришла усталось, я не стал себя насиловать — вот преимущество человека, которого никто никуда не гонит, — я просто раскинул рубаху на траве и лег на нее. Надо мной плыли облака.

Где б ты ни был

Где б ты не жил,

Сердце ищет уголок,

Где могло бы приютиться,

Притулиться, приклониться, -

Сердце ищет уголок…

Сердце ищет уголёк,

От костра, который лица

И колени, и ладони

Освещал уж так давно ли,

Делал тише голоса,

Останавливал глаза…

Сердце ищет огонек,

Чтобы взгляд приворожил,

Где б ты ни был,

Где б не жил.

Устав, расслабившись, пропитанный кислородом по самые пятки, я начал засыпать, и тут набормотанные стихи перемешались с полусонными мыслями о семенах, которые я буду сеять, и я невзначай подумал, что посею вместе с ними и строчки этих стихов… и так же навзначай, уже вполглаза глядя на облака, уже в полусне, стал преинтересно гадать, что же вырастет на моих грядках через месяц из этой мешанины? Недодумав, я уснул.

Простить меня за эту белиберду можно — я детский, в основном, писатель и позволяю себе мыслить вольно, а дети как раз и любят неожиданные повороты мысли, а особенно, когда игранешь словцом. Вот спросите у них, что вырастет на клумбе, если посеять на ней слова? Увидите, как заблестят у них глаза и как потянутся вверх руки. После их научают думать "последовательно, реалистично и целенаправленно" и "не отвлекаясь от темы и на разные глупые фантазии".

Здесь, в лесу меня, слава богу, никто уже не струнит, никто не контролирует ни моих поступков, ни моих направлений среди деревьев, ни моих мыслей, здесь я стал свободен от длинного-длинного списка мирских правил и предрассудков, мое существо здесь покинуло стены, коридоры, улицы, рельсы, узкие камеры транспорта, оно расширилось — в том смысле, что начало все больше общаться с причудливым внешним миром. Миром облаков, деревьев, трав, цветов, жуков, муравьев, пчел и шмелей.

Забот полон рот!

По привычке я подстригал еще бороду и усы, держал порядок в доме, мыл за собой посуду, позавчера затеял постирушки. Ну, про мой вечер с одесситом Валерой не будем говорить. Человек без расслабухи, по-моему, не человек. Даже Билл Гейтс, наверно, позволяет себе расслабиться время от времени. Взглянуть бы на него в эти минуты. Может быть, он так же, как я, лежит в кресле или даже на полу раскинув руки и вдобавок плюет в потолок. Или в облака, надеясь как-нибудь доплюнуть и до них. Потом, вздохнув, встает, пренепременно матерится, и идет делать трудные свои миллиарды и двигать вперед — на горе великим шахматистам — компьютерное дело. Такая у него жуткая судьба.

А я вот в свое удовольствие, "по волечке, по волечке", копаю грядки в нетронутой земле, предвкушая всего лишь салат не из подпленочных овощей, а из под-солнечных, обдутых июньскими и июльскими ветерками, политых поднебесными дождями, осыпанных молниями, подсвеченных ночными звездами и оттого имеющих вкус и запах неповторимый…

Когда работаешь лопатой, мыслей в голове не так уж много. Если сказать честно, их почти нет. Их просто нет, и все! Потому я и опускаю весь долгий процесс по вскапыванию грядок (кроме мелких камешков, скрежетавших время от времени под лопатой, и толстых дождевых червей, которых я выбрасывал в траву, приключений не было, да и наблюдений тоже), поэтому я процесс опускаю и сразу перехожу к тому моменту, когда обе грядки, взбитые, как перина, лежали передо мной. Это было уже на следующий день.

Насчет полива овощей я все же успел подумать. После строителей остались три пластмассовых ведра с твердой кашей раствора и высохшей краской на дне. Они хотели увезти их с собой, чтобы выбросить где полагается, но я попросил их для собственных нужд. Чисто русская привычка. Авось, мол, пригодится. Поэтому дома в российских деревнях зарастают разной рухлядью по самую крышу. Бригадир, что-то уже смекнув про меня, дал и четвертое ведро, чистое.

Весна была дождливая, дожди прихватили и май, я ждал, что очередной польет мои свежеиспеченные грядки. Но, выращивая помидоры и огурцы, на дожди надеяться не следует. До ручья за водой ходить все же далековато, воду в баке на чердаке на полив расходовать не годится, значит, надо собирать во что-то дождевую. Я и придумал. Крыша на сарайчике шиферная, буду подставлять ведра под желоба. Мусорная пластмассовая урна у меня была — она-то и станет бочкой для дождевой воды, какую держит под водосточной трубой каждый хозяин дома на всякий пожарный. В ней уже было с ведро воды от последнего дождя.

Забот полон рот!

Я вынес из сарайчика земляные горшочки помидорной рассады, вылил воду из урны в ведро и начал делать ямки в грядке лопаточкой, бесплатно приданной к помидорной рассаде. Вот первый кустик сел в ямку, я присыпал корешковую основу землей, чуть ее примял, и тут же полил водой. Остался стоять на коленях, пока в листьях помидорного кустика не поселился ветерок, что околачивался неподалеку.

Возле каждого куста я воткнул в землю заранее приготовленные длинные лучины и прямые сучья, отысканные в лесу, и подвязал к ним стебли тесемками.

Это повторилось девять раз; один кустик был сломан и завял.

Гости

Гул со стороны шоссе был неизменен, но вот появился новый звук. Я прислушался: одна из машин остановилась, съехала на гравий на обочине. Я оглянулся. Ряд высоких кустов огибали двое полицейских. Я отряхнул от земли руки, сделал несколько шагов навстречу. Уж не из-за костра ли, о котором кто-то мог накапать? Они подошли — небольшого роста черноволосый крепыш и полноватый и высокий негр с седыми висками под фуражкой. Представились. Это их участок, они обязаны познакомиться с новичком в этих местах. Я пригласил их в дом, они проскрипели (тяжеленькие парни) крыльцом, вошли в прихожую, глянули в комнату, на экран компьютера, перед которым лежали бумаги и авторучка поверх них, на книжную полку, на диван. Я показал паспорт. Нужны еще какие-то бумаги? Да. Я достал договор на аренду участка. Пару любопытных (скорее, проверочных) взглядов на себе я все же заметил. Что за чудак поселился в крохотном домике на краю леса? Но любопытство американцы прячут, как, может быть, никто на свете, оно некорректно. Копы еще чуть потоптались в прихожей, потом крепыш задал дежурный вопрос: нравятся ли мне эти места? Наверняка угадал чужеземца. Еще бы, ответил я, здесь, кажется, самый чистый воздух на земле. И такая тишина… Оба кивнули: я назвал причину своего поселения здесь — чистый воздух и тишина. Что ж, почему бы и нет. Крепыш пожелал хорошего дня лета, и снова крыльцо визгнуло под их тяжелыми ногами.

Я заметил, что, идя к своей машине и что-то говоря напарнику, негр, точно, как строители, двинул кулаком в ладонь — интереснейший мужской жест. Чем-то мое пристанище и мое одиночество понравилось, кажется, и копам.

Я направился к грядкам и подумал неожиданно, что недаром, должно быть, Даниэль Дефо так схватился однажды за историю матроса Селкирка, пробывшего на необитаемом острове 4 года. Он ему завидовал, он представлял себя на его месте. Дефо, наверно, и мне бы позавидовал.

На второй половине грядки я посажу семена огурцов. Но их еще надо прорастить в блюдечке с водой. Когда огурцы появятся, непременно сделаю малосольные. К ним нужен укроп, листья хрена, веточку вишни и зубчики чеснока — где я достану ветку вишни и листья хрена?

Семена огурцов я насыпал дома в блюдечко и залил водой. Через десяток дней они прорастут и я их высажу.

Следующую грядку я засеял укропом, редиской и луком, который просто втыкал в мягкую землю, углубляя каждую луковичку сантиметра на три, а после заравнивая землю.

Наломав спину за три дня, я наконец освобожденно встал. Уф! Теперь земля заряжена нужными мне семенами. Посмотрим, как они взойдут. Дождя бы.

Я поднял голову. Дождя ничто на небе не предвещало. Сплошь голубое, застегнутое всего лишь на одну пуговицу, зато золотую.

Моего — того, за что я был уже в ответе, по великой формуле одного француза, — становилось все больше. После двух грядок и посаженного в них огородного зелья я подумал и о ручье. Ручей ведь тоже можно приручить. Думал же я сделать в его русле углубление, чтобы удобнее было набирать воду.

Работа моя с грядками закончилась к трем часам дня. За другие серьезные дела в этот день браться не хотелось. К ручью я пойду завтра. А сейчас нужно перекусить и выпить свой крепкий чай.

Выкурить бы трубочку! Но воздух был так хорош, так окат

ывало меня душистыми теплыми волнами с луга, что сменить его на табак было бы грешно.

Чай я пил, сидя на крылечке. Крепкий, с сахаром, заваренный по-японскому рецепту — в согретой кипятком чашке, хорошо настоянный. Не-то-ро-пли-во заваренный, священнодействуя. Еще не чифир, но все же. Действует он на меня, как кофе: поднимает, но не так резко и держит "наверху" дольше, и мягко потом отпускает.

"Владею днем моим, — вспомнилось, — с порядком дружен ум; Учусь удерживать вниманье долгих дум…"

Нет, "долгих дум" пока нет. Есть куча всяких прекрасных мелких забот. Коротких дел, которые тешат весь мой организм.

Я допил чай, поставил чашку с черным слоем заварки на дне на крыльцо и медленно пошагал к лугу.

Поводырь

Что бы я о себе ни воображал, я человек подневольный. Я подчиняюсь какому-то сволочному внутреннему центрику, который руководит всеми моими движениями и передвижениями, моими помыслами, моим вниманием — я замечаю в окружающем мире то, что нравится ему. Он, этот центрик, Поводырь.

Сколько я ни встречал разных авторитетов, сколько мне ни внушали разных доктрин и религий, сколько ни пытались меня учить своему, я выбирал и вбирал в себя только то, на что указывал невидимым перстом Поводырь*.

Он есть, конечно, у каждого, поводырь, и называется он многими учеными и не учеными словами: характер, нрав-норов, совокупность душевных свойств, склад ума, личность… Я, конечно, и раньше знал о своем Поводыре, но здесь, в лесу, рядом с лугом, где я поселился, он, изрядно, должно быть, мохнатый мужик (вроде Григория Распутина) стал во мне вырастать.

Вот сейчас он послал меня к лугу, и я пошел.

Луг, первородный, начала июня луг, цветущий, душистый, скатерть-самобранка, гудящая пчелами и шмелями…

Нет никого без песен;

пчелами поют

на лугу цветы.

На таком лугу, ежели ты праздный, поневоле уходишь в созерцание — и прочь, прочь всё, чем не так давно была полна

голова!

Посылаю сигнал

Вот и ходил я по лугу, трогая цветы, иные из которых были мне по пояс; сердил, бездельный, пчел, чья каждая минута лета была на счету; снял наконец с небольшого куста цветущего шиповника жука бронзовку, подивился в сотый раз новыгодней игрушки цвету его надкрыльев, давших имя жуку… Спугнул птицу с гнезда, рызыскал его в траве, разглядел в нем, уютнейшем в мире, пяток пестрых яичек…

Узнавал с детства знакомые травы: розовую, всего лишь пятилепестковую гвоздику, высоченный коровяк, похожий на напольную лампу, который и зовут за это Царской, Барской Свечой, Дивиной, а за густо мохнатые листья понизу — медвежьим ухом… Порадовался крупной, как в детстве, ромашке… Синеголовник увидел, что в букете сухих цветов в мастерской художника не потеряет цвета, золотые кисти зверобоя, пижму с ее набором желтых пуговок, величественный козлобородник, в котором нет ничего от козлиной

бороды, вьющийся понизу мышиный горошек, желтенькую лапчатку на самой земле, синие островки ирисов (касатиков, петушков) и хвощ поближе к мочажине.

Обойдя луг вдоль и поперек, я подошел к деревьям леса, выбрал дерево, сел лицом к лугу, прислонившись к стволу…

Сидел и сидел, бездумно глядя прямо перед собой.

— Цветы, — проговорил я вдруг (не то, чтобы сказал, а само собой выговорилось; может быть, мой Поводырь ткнул меня в бок, а то и брякнул за меня), — вы, пчелы и шмели. Мне нужна женщина!

Молния не сверкнула, гром не грянул, и аварии на шоссе не случилось, и Господь не предстал передо мной в белом халате и со скальпелем в руке, дабы тут же вырезать у меня седьмое ребро, и ветка в лесу не упала, только одинокая пчела, пролетая мимо, сделала круг надо мной, учуя, должно быть, аромат чая с сахаром на моих усах, а может, обследуя новый объект, похоже, древесного происхождения — на предмет улья-колоды.

Да, конечно, ничего не произошло после озвученного мною откровения в этой дивной исповедальне, хотя мне и показалось, что я не просто сотряс воздух. Мне показалось — мистическим краем моего сознания я подумал, — что только что послал в пространство сигнал, как другие живые существа посылают феромоны, которые так или иначе уловятся тем (той), кому они предназначены.

Я посидел еще какое-то время, бездумно обшаривая глазами луг, по которому ходили плавные волны безветренного дня. Посидел, поднялся и пошел к дому, не зная еще, что буду делать сегодня.

* Здесь приведу прекрасную иллюстрацию к затронутой теме. "Николай Александрович никогда не обдумывал заранее ни слов своих, ни поступков. Он намечал только главное направление, предоставляя все остальное наитию, которое придет в нужную минуту" А.Н. Толстой.

Чем, скажите, не Поводырь Толстовское наитие?

Тропинка

Да, вот что — схожу-ка я все-таки к ручью, у меня ведь кончилась вода. Там я обещался вырыть ямку. Пойду, пойду к ручью, наберу пока что воды и покумекаю насчет ямки, где ее рыть и как…

Я взял черную сумку с пустой десятилитровой бутылью, кружку, закинул сумку за спину и двинулся в лес. Попробуем заварить чай водицей из моего родника.

Мне давно уже известно: одна дорожка не похожа на другую: по этой я готов ходить в любое время, а та — как ее ни топчи, как ни старайся полюбить — не тянет к себе. Что в этом, не знаю, но что-то есть. Тропка к ручью, хоть и не была еще дорожкой из-за непротоптанности, уже звала меня. Может потому, что я сам ее торю.

Приручаю.

Паутины, заграждавшей мне путь к ручью, не было; пауки съедают ее, постаревшую от ветерков и изодранную в драках при охоте за дичью, съедают, читал я где-то, чтобы не пропадало добро. Я ступил на тропинку, ее можно было уже разглядеть в лесу по примятой траве, но больше по знакомости всего, что встречалось по дороге.

Здесь я обхожу слева дерево, непременно проводя по бугристой его коре ладонью — здороваюсь. Дальше идет зеленый островок отцветших ландышей, рядом с которым я, конечно, замедлю шаг. Потом снова поворот влево, чтобы обминуть со стороны корней полегшее давно уже дерево с сохранившейся корой, но рыхлое внутри; я попробовал было ступить на него, но нога провалилась. Минут пять я иду прямо по редкой траве, пробившей палую прошлогоднюю листву, и по побегам плюща, пока не остановлюсь перед огромной каменюкой, украшенной медалями зелено-золотистого лишайника, а внизу покрытой мхом. На верхушке камня я два раза — в солнечные дни — видел зеленую ящериц, еще одно украшение камня.

За камнем начинаются заросли папоротника; его я обхожу стороной — не хочется приминать гордые зеленые крылья.

Благословенна будь, тропинка, которую я прокладываю своими ногами! Ты все меньше занимаешь моего внимания, шаг мой становится размеренным, ты оставляешь меня наедине с самим собой, с той мыслью, которую я хочу додумать.

Башка, мышление — очень самостоятельные субъекты. "Я", говорят, находится в голове, но голова порой работает вне зависимости от "Я", которое Бог знает где расположено. Вдруг она (голова) что-то "тебе" выдает и "ты" не сразу понимаешь, откуда оно взялось. Я частенько уже пользуюсь этой экстерриториальностью мышления. Забрасываю в мозг, как в компьютер, некий вопрос, возникший в работе, и иду спать или заниматься друими делами, думать походя о том и о сем. Через некоторое время мой отшельник (может, это тот самый Поводырь?) "стучится" ко мне. "Да?" — "Вот тебе ответ". — "Ага, спасибо, посмотрю…".

А иной раз (Отшельник? Или скиталец по неведомым мирам? По Космосу? По Единому Информационному Полю?), иной раз странный этот субъект будит меня ночью: "Тут я приготовил тебе кое-что…". Я встаю, записываю. Утром примеряю ответ к недописанному тексту. "А что, интересно… Только очень уж необычно… подойдет ли?".

Я верю только в те чудеса, которые происходят в человеческой голове. Было время — в мои лет 27–30, - когда мне снились древние высокие, начавшие уже разрушаться храмы. Христианские храмы. Я никогда их не видел, я знаю это точно. Если б я был художником, по утрам зарисовывал бы их, тающих перед "мысленным взором" по мере того, как день заполнял зрение другими предметами.

Вот высокая тонкая башня (не минарет!), сильно выветрелый камень наружных стен, дожди и ветры округлили его углы, — странное на вид, непрочное уже соружение, на которое я смотрю снизу.

Откуда взяло его сознание? Кто видел его до меня? Как передал мне? И что оно означает?

Не может быть, чтобы сознание выстроило его само.

И вот еще сон. Я вхожу в другой храм, снова христианский. Истертые, белого мрамора квадраты пола, вдали почему-то черный аналой. И несколько черных фигурок молящихся; при моем появлении они медленно, гуськом удаляются, скрываются один за другим в низенькой двери слева от аналоя, оставляя меня одного.

Я запрокидываю голову, вижу высоту храма, слышу густую его тишину, сверху на меня падает пыльный солнечный луч…

Храмы снятся мне, когда я побываю в незнакомом городе, не во всяком, понятно. Полдня я хожу под впечатлением этих снов и все думаю, откуда они во мне?

Что ты, башка, за существо? И что там в тебе еще, какие чудеса запрятаны? И ведь на моих плечах сидишь…

Книжный шпион

Заросли папоротника я обхожу стороной: не хочется, повторю, приминать гордые зеленые крылья.

…нет во мне — и никогда не было — желания кого-то подавлять. И сам я всегда настороже насчет навязывания мне чьего-то влияния, вкуса, идеологии…

Стоп!

Я остановился неподалеку от ручья, звонившего в серебряный колокольчик, остановился, чтобы ухватить за хвост промелькнувшую мысль. О том, что вся моя жизнь проходила, в общем-то, под знаком сопротивления всему чуждому мне. Второй раз за день она ко мне просится.

"Прими сообщение! — сигналил Поводырь. — Требуется рассмотреть следующее за "принуждением" слово — "сопротивление". Удачи!"

Кажется, слово "принуждение" вынырнуло на поверхность из-за не до конца решенного вопроса — что же все-таки я делаю в лесу?

Принуждение… Принуждение…

Теперь, имея эту зацепку, можно двигаться дальше. Еще десяток шагов — и ручей. Густая подвижная листва деревьев наверху пропускает — тут-там, там-тут — солнце к бегущей воде. Тонкие лучики простреливают весь видимый ручей — вода искрит, вспыхивает, играет, звенит. Я перешагнул его и подошел к дубу. Сел, привалился спиной к могучему стволу.

Принуждение… Первое и самое сильное — армия.

О-о, сколько было всего за четыре года!

Из армии я вышел с жесткими выводами. Глупость там, и хамство, и невежество, и властолюбие, и безграмотность, были надежно защищены мундиром, погонами, и не скрывались, не прятались, не притворялись — наоборот, праздновали свою безнаказанность и неприступность — перед приямоугольником строя, окаменевшего по стойке "смирно".

Одни к армии приспосабливаются, другие навсегда получают заряд сопротивления, который армейские психологи называют "внутренним". Я этот заряд получил.

И с этим неудобным багажом, зарядом сопротивления, попал после института, в республиканскую партийную газету (было и лестно, и хотелось поскорей получить квартиру). И там с изумлением обнаружил своих прежних командиров — уже без погон, но с теми же полномочиями и с тем же крутым армейским нравом.

Армейская дисциплина, обогнув институт, плавно переходила в дисциплину социализма, а глашатаями ее были тогдашние газеты. Был в них "строчечный фронт", строки его стояли "свинцово-тяжело", а "заглавия (всё — Маяковский) зияюще нацелены" на каждого из нас.

Когда-то в советских календарях, на последних страницах журналов, даже в газетах печатались рисунки под призывом "Найди врага!" или "Помоги обнаружить шпиона!". На рисунке обычно было безлистое дерево, в густом сплетении ветвей которого, если всмотреться в это сплетение, можно было различить человеческий силуэт. Силуэт был, конечно, вражеский. Шпиона нужно было во что бы то ни стало разглядеть, обнаружить, выявить. Доложить Куда Следует. Даже в кроне дерева в то время скрывался враг. А как он искусно он прятался среди людей!..

А потом я сам, сопротивляясь, стал "врагом", который тоже хоронился, но не в гуще ветвей, а… в хитросплетениях книжных строчек, ну, скажем, в литературных образах, которые нельзя было трактовать напрямую, как, к примеру, листовку или прокламацию.

Эй, ручей! А не избавиться ли нам с тобой от этого наваждения?

Дзинь, дзинь! Дзинь, дзинь!.. Как хочешь, как хочешь!..

"…Бухта, и в ней множество парусных кораблей. Они изящны и стройны, как лани, замершие в испуге от случайного звука поблизости. Сейчас они сорвутся и унесутся в море, растают в его синеве…"

Цензор советского времени, наверно, пропускал эти картинки в моей книжке-сказке "Здесь ключ от города", считая их не более, чем лирическим всплеском, на которые горазды русские литераторы, или трудно разъяснимым поэтическим образом. Образ-то он, конечно, образ, да только что в нем?

"…Безветрие. Ветра нет; его нет давно; ветра заждались. Корабли бездействуют. Паруса их повисли. Созданные для бега, для движения, для борьбы с морем и победы над ним, созданные как подобие несущейся навстречу волны или достойного ей соперника, в безветрие они кажутся ненужными, даже нелепыми, прихотью чьей-то фантазии, насмешкой. Изящество, стремительность линий — к чему это?

Бухта пленила корабли, они попали в ловушку. Они здесь лебеди, чьи крылья слишком велики, чтобы ими можно было взмахнуть.

Они вызывают изумление и жалость.

На свободном куске маслянистой воды ближе к берегу пыхтит приземистый жук-буксир, таща за собой еще более приземистую баржу. Волна, пущенная буксиром, чуть качает деревянных красавцев, чуть плещет в их борта, — единственное, что осталось от всего, чем владели они.

А владели они морем, океаном — всем"…

Так я писал в Брежневское время в книжке сказок для детей и взрослых "Здесь ключ от города", и цензор, наверно, пропускал эту "лирику", ища конкретную враждебность тогдашнему строю.

…А потом подул ветер, которого "заждались" и который призывали кто как умел, веря в его благость и чисто по-человечески не думая, что будет за ним, — и ветер окреп, и стал штормом, и деревянные корабли, вышедшие в море, чтобы не быть выброшенными на берег или разбитыми о мол, разметало во все стороны… и автор расстрельного, будь он прочитан в 1937 году, образа о "безветрии" и "бухте, которая пленила корабли" (было достаточно и других, похожих по настрою, так же запрятанных среди строк), оказался унесенным тем же ветром за океан…

Он сидит сейчас, прислонившись к стволу могучего американского дуба, и, снова перестав откликаться на зов ручья, вспоминает приметы времени, из которого вышел, но не ушел.

Время капель, капающих в таз

Когда мы расставались, редактор республиканской партийной газеты длинно высунул язык и ткнул в него пальцем.

— Вот твой враг! — так объяснил он причину нашего прощания и этим же самым сказал напутственные слова.

Я оказался на улице. В прямом смысле слова — меня выкинули не только из редакции, но и из принадлежащей ей комнатушки в полразрушенном доме, где я, бездомный, проживал на птичьих правах.

На улице громоздила сугробы февральская метель. Она со свистом носила меня от одного знакомого дома к другому, где я спрашивал о временном прожитье. Как-то сунулся к приятелю, который не упускал возможности зайти ко мне и провести час-другой под моей крышей, а то и весь вечер, сунулся в надежде хотя бы переночевать у него. Но семья его и он сам показали лицами и намеками такое нежелание гостеприимства, что я ушел, так своей просьбы прямо и не сказав.

Все мои знакомые были относительными праведниками, и откуда у них хоть один лишний или запасной метр жилой площади! Но они взялись за телефоны и, ширя круги поиска, обнаружили, что существует незанятая в эту непогоду крыша и стены.

В двухкомнатной квартире жила с престарелыми родителями женщина тридцати с лишним лет. С замужеством у нее не получалось, а жить как-то надо, и вот приобрела она она на одной из низкорослых кишиневских улиц хату-развалюху. Ее упросили дать на время метели хату мне, попавшему в беду журналисту, хозяйка развалюхи самолично привела меня на Кузнечную.

Первый дом был фасадный — вполне приличного вида одноэтажный дом. Второй, пристроенный к нему ради экономии одной стены, — похуже и пониже. Третий — еще победнее, четвертый — та самая хибара. К ней была приткнута мазанка с разрушенной стеной и выбитой рамой, а заканчивался этот понижающийся грустный ряд пустой собачьей конурой. В 5-6-ти метрах от нее возвышалась деревянная будка нужника.

Пахнущая хорошими духами домовладелица отперла дверь, мы вошли. Комната, низкий, на уровне головы потолок, разложенный широкий диван, тумбочка, пустые бутылки от коньяка и марочного вина на полу… Штукатурка (обмазка) потолка в центре обвалилась, дыра прикрыта набором фанеры. Низенькая печь, сложенная из кирпичей…

— Труба разломана, — предупредила меня хозяйка, — дымоход завален, так что топить не пытайтесь. Вот электрический камин. — Она была немногословна и за беспорядок, как принято, не извинялась. Она входила в мое положение, а я должен был понять ее.

Стекло в раме было одно, от второго остался уголок, междурамье забито снегом.

— Ну, все, — попрощалась женщина, в руках ее была большая сумка, — белье я забираю. Когда комната мне понадобится, нужно будет освободить.

— Спасибо, — ответил я.

Она вышла, сильно захлопнув старую дверь; в комнате остался аромат хороших духов.

После громов, гремевших во мне последние дни, вдруг наступила тишина. Что-то закончилось, какой-то путь, а новый еще не начался. Был промежуток, не заполненный ничем, никаким делом, пауза, провал, пропасть — и мой безмолвный и долгий, одинокий полет вниз…

К нужнику была протоптана в снегу скрипучая тропинка. Чтобы предупредить идущего к нему о занятости помещения в этом дворе было принято петь. Ветеран войны, ходивший по двору в галифе и русских валенках, с наградными колодками на душегрейке, пел в сортире сердитым голосом "Дан приказ — ему на запад, ей — в другую сторону…"; полная молодая женщина, выходившая по нужде в мужниных ботинках, тоненько выводила "Зачем вы, девушки, красивых любите…"; кто-то, нарушая хорошее правило, услышав скрип шагов, кашлял…

Конечно, я немедленно простудился, схватил ангину, за лекарствами не пошел, потому что не знал даже, есть ли поблизости аптека, только обвязал горло полотенцем.

Шел четвертый или пятый день моего одиночества. Двор завалило снегом. Чтобы открыть дверь, нужно было отодвинуть сугроб. Несмотря на метель, швырявшую горсть за горстью снег в мое окно, несмотря на мороз, по фанере мокрицами ползла вода, собиралась в тяжелые капли и падала в подставленный таз.

Я сидел на разложенном широком диване и зачарованно следил за ползущей по фанере мокрицей, за тем, как обвисала она, становилась каплей, полнилась, тяжелела, обрывалась, летела и звонко плюмкалась в воду. На смену ей спешила следующая мокрица.

Мокрицам не было конца, они выползали из трещины в фанере, бежали, многоногие, одна за другой к провисшему центру листа и спрыгивали вниз.

Нашествие, бормотал я, нашествие, нашествие, нашествие мокриц…

Все это, однако, слишком походило на кино: полностью, до конца поверить, что в заносимой снегом хибаре сижу с полотенцем на горле я, снова безработный и бездомный (в 34 года), и смотрю на нашествие мокриц, было невозможно.

Окончательное осознание беды только нависало надо мной, как навис тяжелевший с каждой минутой потолок, залатанный фанерой.

Это мое время отбивали капли, безостановочно и звонко падавшие в таз.

Темнело быстро; я зажигал интимный хозяйкин ночничок (верхняя лампочка из-за сырости не горела), мокриц уже не было видно, всякие звуки во дворе прекращались, оставалось только тикание воды, да все сильнее слышались первобытные свист и шорох метели. Вдруг на что-то рассердившись, она с маху налетала на мой домик — звякало черное с белым стекло, мигал ночничок, по ногам пробегала ледяная волна.

Город, окружавший хибару, не давал о себе знать ничем, словно его и не существовало. Был шаткий домик с ночничком, готовым погаснуть в любой миг, как свечной огонек, и была огромная, на весь мир метель…

Мною овладело странное оцепенение, обратившее все мое внимание в слух; звон капель настолько загипнотизировал меня, что, кажется, сердце билось в его ритме. И еще казалось, что перестань они капать, и оно остановится.

Внезапно метель так ахнула в дверь, что я вздрогнул и испугался за прочность домика. Удар повторился, и я понял, что кто-то стоит за дверью.

Кто?!

Я встал, подошел к двери и без страха откинул крючок..

На порог ступил в заснеженном полушубке, раскрасневшийся от холода, улыбающийся Генка Осетров, журналист, прозывемый среди своих Крокодилом.

— Привет! — знакомый хрипловатый голос заглушил и прогнал все остальные звуки. Генка потопал ногами, сбивая снег, снял очки. Близоруко оглядел комнату. — Еле тебя отыскал. Ты что, заболел? — кивнул он на мое перевязанное горло. — Я тебе лекарство принес, — и вытащил из-за пазухи бутылку водки.

Нас связывало приятельство, не более близкое, чем с остальными, составлявшими наш круг, но Генка — один — понял, что нужно сделать в метельный и сугробистый февральский вечер.

Этот вечер и ночь я провел в его доме, где собрались все наши, их голоса отодвинули мою хибару далеко-далеко, в какой-то, скорее всего, случайно увиденный фильм, где перед тазом с мутной водой нахохлился человек с перевязанным горлом и не сводил глаз с кругов от падающих с потолка капель

Настоящий я, вчерашний и завтрашний, сидел за наскоро накрытым столом, видел развеселые лица вокруг и время от времени поднимал рюмку за то хорошее, что непременно случится уже в этом году.

Таково было чудо Генкиного стука в дверь развалюхи, затеряной у черта на куличках…

Крокодилом Гену прозывали за имя (был тогда на слуху мультфильм "Крокодил Гена"), но больше, я думаю, за то, что собирал он в своем доме людей, которые превыше других богатств ценили дружбу, и круг их долго не распадался.

…А потому, верно, всплывает то воспоминание, тот жутковатый вечер и тот стук в дверь, что в Нью Йорке, так и не дождался я ни свирепой февральской метели, заметающей окна и грозящей завалить стены, ни — и это самое печальное — неожиданного прихода в провальный день старого приятеля, что не мыслит мужского визита без традиционной бутылки водки.

И вот что еще скажу. Бог его знает, как он передается — сигнал то ли бедствия, то ли другой, но то, что он передается без электрических проводов, я знаю не только по этому случаю…

Домой я пришел, все еще слыша стук в дверь, похожий на удар вьюги, а после видя в проеме двери Генку в заснеженном полушубке.

Вот куда занесли меня мои мысли, которым названивал, как бубенец на шее почтовой лошади, колокольчик ручья.

В моем доме было очень тихо. Впрочем, когда я вошел, замурлыкал холодильник. Я намеренно стал наполнять кухню звуками: покашлял, шаркнул раз и другой подошвами, сказал чему-то: "Ну-ну", стукнул зачем-то в дверь комнаты, шумно вынул полную бутыль из шуршащей сумки, потом, крякая, вымыл руки под краном и ополоснул лицо. Запел Окуджавино: "Вы слышите: грохочут сапоги…".

После обеда прилег на диване; в наступившей тишине услышал ровное гудение машин на шоссе, сливающееся в гул. "Ходики, что ли поискать в магазине? Бывают ли еще? — подумал сонно. — Или собаку купить?"

Потом пришел вечер, я заметил это по тому, что лес стал неожиданно темнеть, хотя луг был еще светел; но и он — теперь я наблюдал за ним — угасал на глазах, оставляя из всех цветов только желтый и белый. Фиолетовые островки ирисов сливались с зеленью осок, потом исчезли розовые пятнышки гвоздик; дольше всех держался, освещая луг, коровяк, барская свеча, царский скипетр, но и он скоро стал черным силуэтом.

И вот темнота уже роится, сеется мелкой сажей, сгущая воздух, постепенно накрывая луг и дальние кусты.

Машины на хайвее давно уже включили фары и задние огни.

Я сижу на крылечке, мечтаю о трубочке с табаком; в комнате за моей спиной стоят телевизор и компьютер, но я, упрямясь, не хочу их включать. Они понесут меня по свету с той же скоростью, что машины, лучше я к ним не пойду.

Колодец

На этот раз к ручью я направился с лопатой и топориком на всякий случай. Прихватил с собой бутерброд с колбасой и сыром и небольшой термос с крепким, к какому привык, чаем.

Яму я решил выкопать метрах в пяти от родника, оставив фонтанчик из песка нетронутым. Чтобы выкопать ее, мне пришлось для начала отвести ручей в сторону. Я прорыл четрехметровой длины борозду от русла ручья до понижения земли, потом перекрыл русло большим плоским камнем, и ручей послушно повернул вправо, в борозду, трудолюбиво углубляя ее и ускоряя бег.

Копать яму было трудно из-за камней, которыми была пересыпана лесная земля, а после глина, их приходилось выковыривать, разбивать, приговаривая разные полезные для такого случая слова, крякая и ухая… Добро, что черенок лопаты был прочен, его я похвалил, помянув американцев за качество каждой вещи.

Хорошая работа, нет ни одной незадействованной мышцы. Я быстро взмок, сбросил рубаху. Отдыхая, нависал над ручьем и ополаскивался. Ну и водичку ты припас для меня, роднуля, — говорил я ручью, — ну и водичку!

И все-таки с отвычки часа через два я устал. Посидел, съел бутерброд, выпил крепкого чая. Попытался поковыряться еще, но понял, что запас сил на сегодня истрачен, и решил распрекрасное это дело продолжить завтра. Проверил и укрепил еще двумя камнями запруду, подправил борозду; всё шло по-моему.

Назавтра дно цилиндрической, метровой глубины ямы я выложил плоскими камнями, стараясь подобрать плитки одна к другой, вот так… вот так… Получилось даже красиво.

И тут, любуясь кладкой, догадался: бока моего колодца, если их подпереть кольями, тоже можно покрыть камнем, благо его под рукой сколько угодно. Я побродил по лесу, подыскивая подходящие мне сучья и ветки. Обострил их топориком и загнал, забивая тяжелым камнем, пять штук в землю по бокам колодца. Стал обкладывать земляные бока плиткой. Если не торопясь подбирать плитки, если не спешить (какое новое для меня состояние!), ежели делать из этого занятия смысл своего дня, лучше работы не придумаешь.

Отдыхая, я ложился на траву и смотрел на качание утончавшихся кверху стволов деревьев, на качание надо мной зеленого листвяного неба, сквозь которое выстреливали в меня тонкие солнечные лучи. Доедал бутерброд. А после поднимался и снова начинал подбирать один к другому плоские камни.

И в этот день часам к 12 я изнемог: сказывалось мое бездействие (физическое) последних нескольких лет. Чай не помогал, если силы кончились, чаю неоткуда их добыть.

Зато на третий день, ближе к часу, я смог сказать себе: "Готово!" Я укрепил обухом топорика последнюю плитку, которая была вровень с поверхностью земли, и встал. Залюбовался колодцем: в метр глубиной, сантиметров 70 шириной, зато уж ладный! Каменный! К нему приятно будет приходить. А сделай я его глубже и шире, можно было бы купаться. Но уж больно холодна вода ручья.

Я снял камни-запруду, укрепил их поперек борозды, отводившей поток воды в сторону, и сказал:

— Давай, ручей!

Вода опять послушалась меня и, споткнувшись было, потекла по прежнему руслу. Колодец стал наполняться. Наверх поднимались мелкий сор, пена, муть. Каменные его стены держались, колья были вбиты достаточно глубоко. Пройдет время, пока он будет чист, как родник.

Я отправился домой, тем более, что подошла пора обедать.

Я огибал уже папоротник, когда в голову пришла неожиданная мысль: в сущности ведь я ищу собеседника! Эка, сколько я наговорил за эти четыре-пять часов всем, с кем имел дело, — ручью, лопате, камням, колодцу…

Мне не терпелось посмотреть на мою работу по полном завершении дела, и после обеда я, прихватив пустое ведро, снова пришел к ручью. Колодец наполняла уже чистейшая в мире вода, по поверхности ее плавал крохотный сухой листик, каменное дно начали понемногу устилать крупные желтые песчинки. Над ними я увидел пяток бокоплавов, крохотных озерных и ручейных существ, стригающих туда и сюда, обживающих новое место. Мир вам, сказал я бокоплавам, вот вам и дом. Вот и живность есть у меня.

Чтобы закончить совершенный мною обряд — а рытье колодца всегда было для людей обрядом, даже молились, берясь за лопаты, — я зачерпнул, сидя возле него, пригоршню воды и попил. И вспомнил, что на Украине и в Молдавии, где я жил в последнее время, издавна принято было обряжать лесные и близкие к дорогам родники в камень, где богаче, а где беднее, а в верхнем камне вырубать нишечку и помещать в нее иконку того святого, какой приходился либо на начало, либо на окончание работы. Нужно будет дома включить компьютер и найти в интернете святцы. И узнать, чей нынче день.

Маленькие, вроде бы, дела в лесу приобретают большое значение. Ничто не мешает им вырастать в большие. Может, если затронуть вниманием большое, и оно вырастет без помех?

Чем особенно хорошо здесь, думал я по дороге домой, здесь у меня ровное настроение. Не прыгает, как раньше, не отравляется чем-то вдруг, какой-то ядовитой крупицей.

… Такую иногда бяку заполучал в душу, что жить не хотелось!

Но это там, далеко, а здесь все иначе.

Придя домой, я включил компьютер, нашел через "Рамблер" сайт "Святцев" и узнал, что 17 июня (заодно, что пятница: я перестал следить за днями недели) опекают два святых, а их именами… назвали моего рано погибшего отца и деда со стороны матери, к которому я всегда испытывал, скажем так, интерес — был он механик от Бога, долгое время житель Иерусалима, работая в Российском Православном обществе "надсмотрщиком за машинами", был награжден золотой медалью "За усердие", потом, в 1914, когда в Палестину вошли турки, был интернирован, еле выжил, оказался, волею судеб, в Марселе, потом моряк… изрядный филателист, нумизмат, делал карандашные неплохие портреты знакомых и свои, странный немного человек, — я о нем вспоминаю и вспоминаю, чувствуя родство не только кровное.

Вот какой, оказывается, колодец я соорудил в пятницу, 17 июня!

Пчела

Я уже не помню, за чем я направился от крыльца к лугу, заметил, кажется, странное шевеление в траве, подумал, что там может быть раненное на шоссе животное, и вдруг внимание привлекло еще и движение в кустах, отгораживающих луг и домик от дороги. Сквозь кусты пробиралась в мою сторону женщина в шортах и рубашке, завязанной на животе узлом.

— Привет! — сказала она, отцепив последнюю ветку от плеча. — Я больше не могла и сказала себе: будь что будет! Мне нужно было пописать, а здесь самые густые кусты. А потом я увидела домик и вас.

— Милости прошу, — ответил я, — я вам не помешал?

— Нет, все в порядке. Надеюсь, не каждый третий или пятый останавливается здесь по нужде? Вообще — мы нация с железными мочевыми пузырями, не то что другие… — Женщина вглядывалась в меня. — Скажите, вы буддист?

— Вы ищете буддистов?

— Да нет же. Просто, когда я вас увидела — ваше медленное шествие по двору и ваши замедленные движения, то подумала, идет либо старик, либо буддист, который готовится к медитации. Либо уже медитирует. Потом вижу: не старик. Значит, буддист. Кто же еще. Я угадала?

У женщины была потребность говорить. Видимо, она едет издалека. Пока она говорила, я разглядывал ее. Лет, наверно, 34–35. Достаточно рослая, тело подобранное, в меру мускулистое, и загорелые ноги. Русые со светлыми прядями недлинные волосы, то, что сейчас называется highlight. Грудь из тех, что может обходиться без лифчика, хоть и увесистая. Тип лица скорее англосаксонский (короткий нос, тяжеловатый подбородок). Полные губы, пытливые серые глаза с лучиками морщинок по краям глазниц, глаза всё засматривают за мою спину, женщине не терпится увидеть странный маленький дом, построенный на кромке леса.

— Со мной за три минуты не разобраться — ответил я. — Я не буддист.

— Понимаете в чем дело, — продолжала выговариваться женщина, — у меня полетел к черту кондиционер, трубка, наверно, и мне пришлось приналечь на воду. А сегодня такая духота! У вас, кстати, найдется холодная? Как говорят французы: полжизни за глоток.

— Моя из родника. И из холодильника.

— О-о!

Мы пошли к дому.

— Я проезжаю здесь регулярно… — Она остановилась у крыльца и подняла голову: над домом, высоко, трепетала на верхнем ветерке листва дуба. Потом оглянулась на луг. — Я догадалась — вы пасечник. Если не буддист, то уж наверное пасечник. Но где ваши ульи?

— Да нет… — Я понял, что мне будет трудно объяснить свое одиночество. Для этого нужно или много слов, или несколько очень точных. У меня точных пока не было, ни к чьему визиту я не готовился. — Просто мне захотелось пожить вот так, — я повел рукой по дому, по лесу, по лугу и закончил движение на кустах, закрывающих меня от шоссе, надеясь, что вид всего этого все объяснит.

— Угу, — женщина кивнула, ни с чем моим не соглашаясь.

Мы вошли в прихожую-кухню. Дверь в комнату была открыта.

— Вы живете один? — В голосе не было скрыто удивление.

— Да.

Женщина оглядывала мое хозяйство. Я тем временем открыл холодильник и налил из бутылки воды в чашку. В холодильник женщина тоже заглянула, быстрым взглядом заметив все, что там было.

— Зайдите лучше в комнату, там прохладно, — предложил я.

Женщина, отпивая воду, села на диван.

— Очень вкусная. Такую пить и пить.

— Я налью вам с собой.

— Вы меня уже прогоняете?

Тот же быстрый взгляд обкружил комнату: обеденный столик с видом на луг, этажерку, стол с телевизором и компьютером. Камин. Бумаги на столе и ручка на бумаге подсказали ей догадку.

— Вы, наверно, писатель.

— Э-э… да.

— Почему "Э-э…"? Вы, на мой взгляд, не начинающий.

Опять нужны были точные слова.

— Пока что я сейчас именно "Э-э…". Хотите кофе? Я варю молотый.

— Боже! Мне так осточертела наша бурда. Конечно, хочу. Я пойду с вами.

Пока я наполнял джезву, гостья не умолкала. Она в самом деле намолчалась за дорогу.

— У вас чисто, что не похоже на холостяков. Ну, — извинилась она, — это только женское наблюдение. И везде запах дерева. Вы очень любите эту… этот… уголок? Можно я выскажусь? Столько чудаков на свете — столько!.. Это просто планета чудаков! Вы — один из них?

— Здесь иначе дышится, — назвал я первую из причин, разливая кофе по чашкам. — И тихо. Хотите что-нибудь перекусить?

Гостья взяла чашку.

— Я бы выпила капельку виски, но, боюсь, в душной машине оно меня расслабит, а мне еще ехать. Здесь и вправду дышится иначе. Даже, я бы сказала, по-особому. Такой покой!.. — Она посмотрела на часы. — Ой, мне в самом деле пора. — Женщина допила кофе и протянула чашку мне… -Такое ощущение, будто я хорошо отдохнула. Откройте здесь забегаловку. Я буду первая, кто будет к вам заскакивать. Впрочем, забегаловки не надо. Ни в коем случае! Если здесь что-то изменится, я вас застрелю. Слушайте, в самом деле — что если я загляну к вам как-нибудь еще? Я сегодня тараторка, но я не каждый день такая.

— Я всегда дома. Правда, иногда ухожу в лес. Там у меня проложена тропинка… — Тут я оборвал фразу; я не знал, интересно ли будет гостье знать, что лес этот нехоженый, что в нем никто из людей наверняка не бывал и что значит для меня протоптанная в нем дорожка. — Тропинка к роднику…

— Так вы позволите?

— Милости прошу.

— Послушайте… Вы русский, да? — Серые глаза остановились на моем лице.

Я рассмеялся.

— Если не буддист и не пасечник, то уж точно русский. Браво! Конечно, приезжайте. Я свожу вас к роднику. Но как вы догадались?

— Русских иногда называют медведями. Еще и родник… Так вы русский? И медведь? Немножко? А, человек по имени "Э-э…"?

Я развел руками. Уже идя к двери, она вдруг повернулась ко мне. Протянула ладонь.

— Кристина.

— Максим.

— Даже так? — рассмеялась она. — Как насчет просто Макса?

— Годится, — сказал я по-русски.

— Go-di-tsa, — повторила она. — Черт знает что! Что это означает?

— То же, что и ОK. Подождите минуту, я налью вам бутылку воды.

К хайвею мы прошли вместе. Темно-синий мерседес. Кристина села за баранку.

— Прямо не знаю, как я доеду без кондиционера.

— Вспоминайте мою прохладу и вам будет легче.

— Ой ли.

Через две минуты ее машина исчезла в потоке других машин. Передо мной снова был конвейер.

Вот те на, думалось мне по дороге к дому, какая сила занесла ее ко мне? А болтушка! Совсем не похожа на американку. Те вежливы до приторности, формальны (на наш взглад) и закрыты.

В кухне я увидел чашку со следами помады и уловил новый аромат. Лес, кусты, трава, цветы, прель, грибы, поленница, запах дощатого моего домика с примесью химии клея, недавно горевший камин — все это было, но добавился еще один — женщины: чистого, но все же тела, капельки духов, волос, рук, смазанных душистым кремом, салона машины. Я жадно, по-звериному, вдыхал этот новый аромат. Поймал себя на этом и усмехнулся: медведь, русский. Где же мне еще жить, как не в лесу. Я в него, в медведя, превращаюсь.

Ну, что я сегодня буду делать дальше? За что возьмусь? Может, пойти продолжать торить тропинку? Проверить колодец? Нет, ничего не хочется. Чем же заняться? Не знаю. В голове на этот раз была сумятица.

Неужели в мой налаженный было ритм жизни снова вошло беспокойство? Оно — точно — сродни суете, от которой я здесь лечусь. Женщина мелькнула, оставила аромат своего тела и пообещала заглянуть "как-нибудь" — а у меня уже весь знакомый набор взволнованности.

Какой там лес, луг и колодец! Наваждение свалилось на меня, началось бесовство — вот как это называется!

В этот вечер я то сидел дома, то ходил "по двору".

…Правильно она назвала меня отшельником.

Круги по воде

Утром я направил себя к грядкам и заставил заняться прополкой — лесная трава могуче полезла на всей "окультуренной" мной земле. Работал я кухонным ножом, передвигаясь вдоль грядки на коленях.

Помидорные кустики уже обрели упругость. Значит, схватились за землю.

Еще я высадил огуречные семена. Они уже разбухли в блюдечках и из каждого показались бледные хвостики. Можно помещать их в землю. Доброе дело! Ямка в теплой и влажной земле, семечко, вставленное в мягкое, потом ямка закрывается… Расти, дружок! Буду ждать появления на грядке твоего пахучего листа.

И все же я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам, доносившимся с шоссе. А шагая туда-сюда, останавливался, чтобы не пропустить скрип тормозов, и буквально заставлял себя идти дальше. Нечего и говорить, что треск сучка под ногой на моей тропинке заставлял вздрагивать.

Пословицы

Я нес из ручья воду для умывальника, когда услышал гневные автомобильные гудки на шоссе. Они стихли, я дошел до крыльца, поставил на него ведро. И тут из-за кустов появилась Кристина.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Не беспокойтесь, мой кондиционер в порядке. Просто, когда я затормозила возле вашего домика, задняя машина чуть не разворотила мой "мерседес". А когда мужчина проезжал мимо меня, он так сигналил! Дура, мол, сумасшедшая, нашла где останавливаться!.. Мы ведь давно уже переговариваемся гудками своих машин.

— Здесь никто не останавливается.

— Знаете, почему я сегодня затормозила?

— ?

— Вдруг до смерти захотелось поговорить с кем-нибудь на отвлеченные темы. А то всё бизнес, политика, моды — и то спешно, семья… Кроме вас в радиусе ста миль такого собеседника не было. О чем-то неделовом и даже, простите, дурацком.

— Начинайте.

— Я вчера случайно попала в газете на раздел для изучающих русский язык. Там была русская пословица, предлагалось вспомнить ее американский эквивалент.

— По-моему, интересно.

— Русская переведена, подстрочно, есть транскрипция, я попробую даже произнести ее на русском. Sta-ry penn bo-roz-dy ne is-por-tit. Я правильно выговорила ваши слова?

Я рассмеялся.

— Почти все. Кроме того, что не пень, а конь. Между ними есть разница.

— Я все успела перепутать. Напомните, что такое konn.

— Конь это я. The horse. Впрочем, и пень, the stump, тоже. Но не все время. А где вы прочитали про пень?

— Наверно, в следующей пословице. Я ее не запомнила. Что-то вроде cherez penn… и еще что-то. Konn, penn, denn, — вроде трогаешь струны гитары.

— У нас еще есть интересные слова: лень, тень, сень, олень…

— Странный язык. Вы не замечали, что в нем слишком много от струн?

— Пожалуй… Так вы нашли эквивалент?

— Ни я, и никто из сотрудников. Наверно, это только русская пословица. Я вспомнила о ней по дороге и затормозила.

— Разве мы так уж отличаемся ото всех? Наша страна… А что вы, кстати, о ней думаете?

Кристина задержала на мне взгляд.

— Сказать честно?

— Конечно.

— Большая и холодная — как наша Аляска. И трудно переводимые пословицы.

— А я — как доказательство ваших слов.

На этот раз рассмеялась Кристина.

— Не обижайтесь! Я ведь предупредила, что мне ужасно захотелось не делового разговора, а чего-нибудь попроще.

— А залетели в языковые и другие дебри.

— Я не хотела. — Кристина взглянула на ведро. — Свежая? Из ручья? Ой, налейте мне чашечку! И сменим тему.

Я вынес чашку, набрал воды, подал Кристине. Она отпивала по глоточку и всё осматривалась, молча решая, должно быть, мою загадку. И я, в свою очередь, подумал: если бы здесь были русский или русская, они немедленно начали бы задавать вопросы насчет моего робинзонства: как? почему? зачем? (на кой ляд?). Вот женщина что-то про себя решила, вздохнула (чуть заметный вздох ее выдал) и действительно сменила тему:

— Ваш ручей где-то неподалеку?

— Семьсот примерно футов.

— Там, наверно, очень живописно.

— Очень.

— А лес?

— Он труднопроходим.

— В нашем городке такой красивый парк. Приезжайте посмотреть.

— Конечно. Я ведь должен закупать продукты. И мне нужна еще куча всяких вещей.

— Ну вот мы и заговорили, как деловые люди. Это я на вас так действую. — Женщина посмотрела на часы. — Мне пора. Извините, что я вторглась в ваше… в вашу…

— Я никуда не спешил.

— …неторопливость. Если я опять загляну к вам, вы не будете против?

— Милости прошу.

Кристина отдала мне чашку и пошла к шоссе. Обернулась и помахала рукой. А я поднялся на крыльцо и понес ведро к умывальнику.

Лучшее средство от наваждений, рекомендуемое всем отшельникам во все времена, — колка дров. Ну, возня с дровами. С хворостом, с деревом, с чурбаками, с поленьями. Где пилой, где колуном, где топором, а при кладке поленницы — руками. Эта нелегкая работа не допускает досужих мыслей. Мыслей она вообще не допускает.

Честное слово, хорошая работа! Особенно, если у тебя есть ладный чурбак и топор. Этим делом я и занимался полдня, раскалывая на поленья отпилки от толстых сучьев, устилавших недавно землю на моей дорожке. Отпилки не были колкими из-за сучковатости, в раскат не шли даже после двух ударов, но когда они расседались после третьего, приятно было взглянуть на уже подсыхающую светлую древесину. Эти дрова будут славно гореть в моем камине.

Отдыхая на поваленном для удобства сидения чурбаке, я подумал вскользь, что моя не так уж давняя работа извилинами — мускулами, скажем, коры мозга (разве не похожи на мышцы?) — сродни, верно, возне с дровами. Да и есть ведь выражение: шевели извилинами! Нет, посмотрите сами: укладывание строк сперва в абзацы, после — в страницы-поленницы, перебрасывание или перетаскивание строк и абзацев с места на место… И извилины так же устают (помню ту усталость), как мышцы спины и рук.

За работой с грядками и дровами прошел день, другой, и третий заканчивался, и я смирился уже с тем, что визиты женщины были случайными; что всего лишь русская блажь задурила мне голову — ждать, что вдруг возле моего домишки, возле моей конуры остановится одна из этих машин, этих деталей, прочно вставленных в ленту скоростного американского конвейера…

Блажь, блажь…

Право на вздох

Подступал вечер, было душновато, как бывает перед приближающимся дождем, ночью он, вероятно, падет на лес и луг, на крышу моего дома, но пока его дождешься… Открывая холодильник, я поглядывал на непочатую флягу "White horse", но сегодня мне не хотелось на этой лошади уноситься далеко — и я никак не решался отвинтить пробку.

И вдруг раздался визг тормозов и скрип гравия под колесами машины, съезжающей на обочину. Сердце мое забилось, я выпрямился у холодильника. Вышел..

Кристина приближалась к крыльцу. Она снова была в светло-бежевых коротких шортах и легчайшей (но не прозрачной) кофточке, так же, как в прошлый раз натянутой на голую грудь. Наверно, переодевается после офиса в машине.

— Если бы тебя (по каким-то своим оценкам ситуации она перешла на "ты", и это меня устроило) не было по дороге, я бы умерла, — чуть сделав шаг ко мне, объявила она.

— От усталости? — По первому же взгляду на лицо Кристины я понял, что она не в себе.

— От всего на свете, — ответила женщина, подходя к крыльцу. — Кофе мне не поможет, налей капельку виски. Я сяду здесь, на крыльце. Слушай, заведи плетеное кресло, если хочешь, чтобы к тебе заезжали гости!

Я вышел через минуту, неся плоскую бутылку "Лошади" и две рюмки.

— Чертов день! — продолжала Кристина. — Чертов! А ночь — только черный промежуток между двумя сумасшедшими днями. Чертова жизнь! Нет, налей больше. Вот так. Я хочу отрезветь от того дурмана, в котором нахожусь. Выскочить из него на несколько минут. А ты можешь и не пить.

— Что с тобой? — После слов Кристины между нами рухнуло сразу несколько перегородок.

— Не знаю. Тоска. Отчаяние, — продолжала она рушить перегородки. — Устала. Хочу моря. Виски хочу. Пчела влетела в салон и билась об стекло, а я не могла остановиться, чтобы выпустить ее. Не знаю, чего хочу. Хочу треснуться лбом об стену. Хочу спать. Хочу жить. Налей мне еще виски.

— Это было всего лишь несколько таких минут, — продолжала она, — имею же я на них право! На вздох. Хоть и со стоном. А ты, кажется, тот, при котором я могу вздохнуть. Ты буддист, пасечник, отшельник, пустынник, ты дышишь простором, покоем — и я при тебе могу расслабиться, хотя при взгляде на тебя меня разбирает злость. Что еще? Ощутить вокруг себя — плечами, спиной, грудью, коленями — твою пустыню. И даже поведать тебе самое сокровенное. Но с этим я, конечно, погожу…

— Это просто такая минута… — повторила Кристина, — одна лишь минута, но без нее человеку нельзя. Он не пружина. Нет, он пружина! Но ведь и та стремится к расслаблению! А ее напрягают снова и снова…

Я стоял у притолоки с флягой виски и недопитой рюмкой.

— Послушай вот что. Ты — выход. А я его безуспешно искала. Это ты сам себя придумал таким? Может, это твой имидж?

— Минут пятнадцать назад я существовал только для себя.

— Это тебе казалось. Так не бывает. Каждый из нас еще для кого-то. Ты случайно не какой-то там сектант в поисках несчастных вроде меня? Ты не из тех проповедников Неисповедимого Блаженства, что дежурят на перепутьях? Не станешь морочить мне голову бреднями о конце света и покаянии? Не поведешь кланяться какой-нибудь гнилушке?

— Я вне вероисповедания.

— Что? — Кристина заморгала. — Как это?! Так не бывает!

— Давай не будем затрагивать эту тему. Ты слишком устала.

— Это правда. Не время и не место. Я просто забыла выключить в себе мотор. Да, ты прав. Давай поговорим о чем-то другом. Бесконечность оставим на потом. Фу-у-у!.. Смотри — вечереет. Тебе не бывает здесь тоскливо? Одиноко?

— Пока нет. Вечер — это интересно.

— Выдрючиваешься?

— Нет. Я подбираю к вечеру слова.

— Ах да. Ты ведь писатель. Ну и как идут дела? Послушай! Я поймала себя на том, что выкладываюсь, как на исповеди, а ты всё помалкиваешь.

— Но я ведь отвечаю тебе. Вот и еще отвечу: совсем недавно меня трясло почти как тебя. И я устроил себе передышку. Вздох.

— До чего же мы по-разному скроены. Наша, американская, "передышка" наступает тогда, когда мы не можем уже отличить Лондона от Парижа и Токио от Венеции. А ты позволяешь себе роскошь в рабочем еще возрасте не зарабатывать деньги. "Подбираю к вечеру слова"! Думаешь, они кому-то понадобятся? Кому в нашем сумасшедшем мире нужны слова, кроме самых необходимых? Кто тебе за них заплатит? Работал бы лучше на рекламистов!

— Ты начала сердиться.

— Ох да. Я забыла на минуточку, что разговариваю с отшельником. У тебя и часов-то, наверно, нет, ты определяешь время по цветам и звездам. — Кристина глянула на часики на запястье. — Уй! Мне пора ехать. Не сваришь ли чашечку кофе? И он еще говорит, что не исповедует никакой религии! Да ты наверняка католичнее Папы Римского! Только в чем?

Я допил рюмку и направился к плите. Кристина осталась на крыльце. Вопрос "Кому нужны твои слова?" был моей болью. Действительно, кому?

Пенка в турке вспучилась, показался полный отчаяния глаз, посверкал, ворочаясь, ища того, кто держит турку на огне, нашел меня, покрылся радугой, лопнул — кофе был готов. Я чуть присолил его, взял кофейную чашку и пошел к Кристине.

— Как запахло! — сказала она. — Что за сорт?

— Здесь колумбийский, ямайский и арабика. Смесь.

— Твой вечер не так уж плох, — Кристина кивнула на небо над лугом и дальним лесом.

— Здесь каждый раз вывешивается чья-то картина. На все небо.

— Не хочется уезжать. А картина — Бога.

— Посиди еще.

— Не могу. Меня ждут. — Кристина допила кофе и встала.

Мне хотелось сказать два важных для меня слова, но я промолчал. Это — проглоченные слова — было замечено.

— Ты топчешься сейчас, как медведь возле улья… Прости, как отшельник. Возле чего-то. Возле чего топчутся отшельники?.. Ну ладно, меня в самом деле ждут. Приеду — и сразу перестану существовать: то, се, то. се… Потом ночь — провал…

— Заезжай еще, — сказал я те слова.

— Хотелось бы. — Женщина отдала мне кофейную чашку и неожиданно протянула руку к моей бороде. Притронулась.

— Только не ври, пожалуйста, что ты не какой-то там проповедник и не сектант. Ты дремуч, как лес. Ты пропах деревом и травами. Ты вроде стога сена, и так же лохмат. Может, начнешь курить, чтобы пахнуть мужиком?

— Я и сам об этом подумываю.

— Вот и закури. Всё! — оборвала она разговор. — Я поехала. — Вдруг глубоко вздохнула, — Такие хорошие были эти минуты. Спасибо за них. Честное слово, они походили на иные минуты в храме, в воскресенье.

После того, как на шоссе зажглись еще одни фары, осветив на мгновение лес на другой его стороне, и машина влилась в ровно гудящий поток (он стал слышен), я присел на крыльцо. Небо потеряло уже краски заката, только из-за горизонта высунулось несколько длинных, по-собачьи розовых языков.

Вечер переходил в ночь. Ночь загнала меня в дом, но я там пробыл недолго. Снова вышел на крыльцо.

Темноту, которая знаменовала наступление вечера, эту темноту (чернила каракатицы) унесло несильным ветром, небо прояснилось, стало прозрачным, звезды все более обнажались. На лугу, на кустах разбросанных там и сям, пели сверчки. Шоссе продолжало функционировать.

Сойди я с крыльца и сделай два шага в сторону леса — буду слышать, как шумит несильный ветерок в верхушках деревьев. Шагни в сторону шоссе — попаду во власть несущихся по хайвею машин и красных огней. Мое крыльцо как раз, выходит, посередине между двумя этими стихиями. А ведь я совсем не думал, выбирая такое идеальное для моего состояния, пограничное место. Нет, не я, это, как всегда, мой Поводырь. Я "сам" осиливаю каждую его мудрость позже, через время.

Я то внимал сверчкам, которые пели все громче, то слышал редеющие уже моторы на шоссе. Скоро они, наверно, смолкнут. Только одиночные машины будут пересекать ночь. А сверчки будут петь до утра.

И тут я поймал себя на том, что мне сегодня одиноко и даже тоскливо. Женщина по имени Кристина успела во мне обосноваться! Вот она ушла — и я почувствовал в себе пустоту. Пустоту, которая не очень-то хотела чем-то заполняться. Я обеспокоенно подумал, что завтра уже нужно будет взяться за работу, она, захватив всего, не оставит места одиночеству. Но тут же и опомнился. Летним строчкам, как и вечерним мыслям, я не доверяю. Летом я всегда работал только для газет, полня, однако, задние страницы блокнотов строчками о том и о сем; осенью иные пойдут в ход. Из иной строчки, задающей ритм, потом выходит целый рассказ. А вечерние раздумья — они у меня почти всегда тягогостны, сокрушают прожитый день, а то и прихватывают всю мою жизнь. Зато по утрам я свеж, бодр, оптимистичен (жаворонок), дурашлив и готов на любые подвиги. К обеденному времени "это проходит" (цитирую прекрасную иронию Игоря Губермана, у которого "желание жить и трудиться проходит… к завтраку")

Надо пойти спать. Спать, спать! Уже и прохлада залила крыльцо и, наверно, дом. Даже в комнате будет холодно. Я собрался уже встать, как из леса накатила на крыльцо теплая волна воздуха с знакомым уже запахом звериной шкуры — словно опять кто-то огромный тяжело вздохнул, засыпая, кладя голову на лапы и закрывая глаза…

Спать. Утро вечера мудренее.

Чтобы покончить с сегодняшним смятением, я принял таблетку снотворного и скоро уснул. Окно на луг было открыто, свежий воздух свободно вливался в комнату и всё больше пахло травами.

Что там, за ручьем?

Просыпаюсь я здесь под птичью перекличку. Птичий народ поднялся с восходом солнца и теперь не то что занят едой, а, скорее, в самом деле перекликается: как, мол, спалось, не наведался ли ночной хищник в гнездо, не унес ли кого, все ли, в общем, живы; утро, мол, какое хорошее, роса высохнет и мы тогда давай ловить всякую мухоту и кузнечиков… Сейчас, наверно, это чудо лохматое появится на крыльце, ну да, гляньте, зашевелился в постели, зевает…

Этого скворца я давно уже приметил. Его дом, видимо, был недалеко от моего, скорее всего, в дупле дерева. Он был из любопытных, и если у него выдавалась свободная минута, прилетал поглазеть на нового жильца. Он садился на нижнюю, сухую ветку дуба и следил за моими передвижениями по двору. Увидев его, я чуть поднимал руку и приветствовал соседа. И тоже время от времени взглядывал на скворца. Не знаю, какие он делал умозаключения, наблюдая за мной, но первое наверняка было: этот двуногий с недоразитыми крыльями точно не опасен. Занимается примерно тем же, что и я: наводит у себя порядок. В лес ходит, должно быть, за едой, клюет из тарелок, отдыхает, сидя на крыльце, как я на ветке у гнезда.

Но где его самка?

Когда Кристина впервые присела на крыльце с чашкой кофе, я заметил, что скворец прилетел на это событие и с любопытством, то подбегая по ветке поближе, то, волнуясь, отбегал — взирал на мое общение с женщиной. По нем было видно, что он думает: "Пока щебечут; друг к дружке не приближаются; он взмахивает своими недоразвитыми крылышками, наверно, расхваливает жилье, но сдержанно, видно, что самец немолодой. Самка поглядывает на него и на дом изучающе, как делала бы любая скворчиха…"

И другие любопытные наведывались ко мне. "Гости" приходили в основном ночами и кто какие оставляли "визитки" — в виде орешков, в которых можно было узнать косульи, ежиные, заячьи.

Возле сарайчика я увидел примятую траву — так примятую словно на ней ночью кто-то уютно, без опаски спал, сообразив, что хищник, может быть, побоится приблизиться к жилищу человека и устроить близ него резню. И однажды утром я узнал, кто облюбовал это местечко для ночевок — звуки моих шагов по комнате, кухне, открывшаяся входная дверь спугнули с лежки косулю, я увидел ее убегающей вдоль кромки леса и луга.

Наверно, не одна пара глаз следила за мной по вечерам и ранним утром, когда я выходил на крыльцо.

Вынесен на крыльцо пластмассовый тазик с водой, небольшая зарядка, большущая радость от встречи с воздухом утра; мой скворец и другие птицы расселись по веткам деревьев вокруг, чтобы не пропустить этот театр. Я полощусь, птицы переглядываются, пересвистываются, они взволнованы, они, кажется. кивают друг дружке — пришелец похож на них, окунаясь в воду и отряхиваясь потом…

Я не одинок сейчас, со мной и птицы, и Утро, и воздух с луга, и дерево над домиком, еще не потревоженное ветерком, и луг просыпается, над ним шевелится и тает тонкое одеяло туманца, а огромное существо в лесу, ворочаясь и тяжело вздыхая, гонит на мое крыльцо теплый воздух, пахнущий звериной шкурой.

По утрам я тоже птица, ведь я "жаворонок". После холодной воды я полон энергии (вот еще добавлю ее кружкой крепкого чая), голова свежа; вчерашнее за ночь не то что рассеялось, а спряталось в каком-то уголке сознания, оно надо мной не властно, как вчера. Пусть все будет так, как решил фатум. Я в него верю. Пусть все развивается (если будет развиваться) по законам Природы. Я сам, живя здесь в "конуре", ничем не могу повлиять на его замысел. Я и сам теперь природа, я…

Вот что, неожиданно решил я — пойду-ка сегодня в лес, попытаюсь пробраться в его глубину, посмотреть, что там, за ручьем. Я давно это планировал, но все откладывал. Пора, пора в лес!

А сейчас завтрак.

Зажжен на плите голубой огонь, на нем воцарился стеклянный чайник, заполненный наполовину, я приготовил кружку, блюдечко, чтобы накрыть ее для запарки, ложечку, жестяную банку со смесью двух хороших крупнолистых чаев — "Ahmad" и "Old Britania". Мои немногие шаги по кухоньке и движения рук спокойны, я в самом деле буддист, японец, своей медлительностью я медитирую. Я заварю чай, а чаепитие устрою на крыльце. Чаепитие с видом на цветущий луг, потому что дзэн-буддизм весьма ценит "утреннее зрение". Блюдечко с бутербродом будет рядом.

Надо все же купить плетеное кресло и столик, вмешивается делльная мысль. И Она ведь о нем говорила, о кресле. Снова Она! Ну, теперь все-все будет связано с Ней!

Интересно, а каково было отшельникам? Как они боролись с наваждением? Бедняги. Наверняка вдобавок к бесчисленным молитвам занимались самоистязанием. Когда исхлестана в кровь спина, не до грешных, наверно, мыслей.

Сразу после чая, я отправлюсь в лес.

Привлеченный ароматом чая и сахаром, возле меня закружил шмель. Сделал круг, другой — чай ему нравится. Пролетел над самой кружкой, что была у меня в руке, понял: горячо, и, сердито жужжнув, махнул на луг. Я проводил его глазами. Солнце уже накрыло луг; цветы, должно быть, открываются один за другим. Кушать пчелам подано! Сюда, к нам!..

По лугу по-хозяйски прохаживался ветерок, словно обмахивая рукой скатерть, сметая с нее все, что может помешать крылатым лакомиться утренним нектаром. Край леса уже освещен, вся листва на деревьях на границе с лугом пришла в движение, похоже, листья по-воробьиному купаются в тепле, окатившим их, чуть солнце взошло над восточной стороной леса.

Шоссе уже заполнено до отказа. С моего крыльца видно, что машины летят друг другу навстречу, как снаряды во время ожесточенного боя. Шурх! Шурх! Шурх! Шурх! Где-то, далеко, долетев, они утыкаются в дома

и взрываются, выбрасывая из себя людей, которые разноцветными осколками разлетаются, спеша в свои офисы, в разные стороны. Я побыстрей перевел глаза на луг.

Впрочем, бутерброд съеден, чай выпит, нечего засиживаться. Раз решил идти в лес, подымайся и собирайся. Утренняя медитация закончена. Ты больше не буддист и не японец. Ты русский, и тебе, лохматому, пора в лес. Там твое место. Иди осваивать глухомань.

Я запасся прежде всего топориком, мало ли что мне встретится в лесу, мало ли на что он может понадобиться, карманным ножом, бутербродом с мясом, хотя не думал, что пробуду в лесу долго, захватил пластмассовую бутылочку, воды я наберу в ручье. Все. Больше мне ничего не понадобится. Уложил багаж в заплечный удобный мешок, какие здесь называют bookbag, но носят в нем все что угодно, навесил на спину.

Тропинка к ручью приняла меня, как старого знакомого. Я был ее, она была моя. И пахла она, как позавчера, но в утреннем запахе тропинки чувствовалась звериная шкура, словно зверь здесь ночевал или недавно прошелся и только-только скрылся в лесу. Ящерица на валун еще не вылезла, камень еще не нагрелся. В моем маленьком бассейне барахтался, видимо, без надежды уже выбраться, муравей. Может быть, ветерок сдунул его вот с травины, что дугой нависла над водой. Я подсунул ему палец, муравей тут же взобрался на него. Чуть передохнул, забравшись, пошевелил озябшими лапками и пошел было по пальцу выше, оставляя мокрый след, но я скинул его в траву.

Совершив благое дело, я набрал воды в пластмассовую бутылочку и выпрямился. Ух! Надо идти в лес. Чтобы не заблудиться — только этого мне не хватало, — придется намечать маршрут, надламывать ветки кустов и вообще оставлять побольше следов.

Чуть глянув на лес передо мной, я понял, что без палки в нем передвигаться навозможно. Будет третья опора, хотя лучше было бы осиливать этот бурелом на четырех. Я порыскал глазами, нашел высокий, трехметровой почти высоты куст (не знаю его названия), опустился на колени и срубил прямую длинную ветку. Сделал из нее, округлив ножом комель, и палку, и дубинку.

Еще раз глянул на крепость, которую мне предстояло взять. Передо мной был хаос Первобытный хаос; выражение "здесь не ступала нога человека" подходило к нему лучше всего. Нетронутость была видна на всем — на прихотливо разросшемся мхе на коре деревьев, на валежнике, на лежащих так и сяк мертвых деревьях, завалах опавших сучьев, на никем не потревоженных зарослях кустарника, на привольно растущем подросте; на не примятой никем траве… Ни одного свежего облома на ветках, ни одного зеленого древесного листа на земле, впечатление было такое, что и зверей здесь нет. Ни хищников, ни их дичи. Я оглядывал стволы деревьев, чтобы заметить вездесущую белку, но и белки не заметил. Может, испугались, непуганые звери, спрятались все и следят сейчас за мной из-за густых кустов, готовые, чуть что, стрекануть в спасительную лесную гущу?

Ну, пошел!

Земля под ногами была мягкая, кроссовки тонули в ней. Они мгновенно окрасились в зелень сочной травы. Взгляд вперед, влево, вправо — всё то же: деревья, кусты, густой подрост, там и сям камни, деревья, упавшие от старости. Экое первобытье!

Я оглянулся: трава за мной медленно (и недовольно, что ее примяли) выпрямлялась, мои следы таким образом исчезали. Пока что ориентиром позади будет старый дуб у ручья, потом я намечу другое дерево. И буду стараться идти по прямой, хотя знаю, что идущий по лесу так или иначе заворачивает все больше влево, оттого, что шаг правой ногой длиннее левого. Идет влево, и с этого начинается кружение по незнакомому лесу.

Лес был смешанный, а я хотел увидеть побольше елей, сосен, к которым у меня с детства особое отношение. Под хвойными к тому же растут самые лучшие грибы — боровики, белые и рыжики.

Идя на трех, с палкой-дубинкой, я всё дальше углублялся в лес. Дуб мой уже закрыли другие деревья, я остановился возле граба и обвязал его ствол гибкой зеленой веткой, отломанной с куста. Будет примета. Шума шоссе уже не было слышно, и машины, проносясь на ровной скорости мимо моего дома, не сигналили. Ну где вы, ели и сосны?

Скоро я понял, что лес… однообразен. Никаких перемен: деревья, деревья, деревья, незнакомый кустарник, замшелые камни, подрост, трава. Кора упавших стволов украшена полочками древесных грибов, ни одного знакомого мне съедобного гриба, которые будят охотничий инстинкт и убыстряют ноги и глаза. Неужели так и будет дальше?

Еще один ствол повязан зеленой веткой. От него виден граб-примета, а от граба — мой дуб у ручья. Я пошел дальше, передвигаясь все так же трудно, то проваливаясь в рыхлую землю, то переступая через небольшие камни, то пролезая сквозь завал сучьев, опираясь все чаще на палку. Как ни было тяжко, чтобы не закружить по лесу, я старался идти по прямой, намечая каждый раз дерево впереди на этой сомнительной "прямой".

Занятый тупой работой передвижения и уже упрямясь, я забыл про время. Забыл, ища глазами хоть какую-то перемену в лесу, надламывать ветки кустов, оставлять хоть какие-то следы. Я шел и шел, смотрел вперед и по сторонам в поисках просвета, прогалины, я злился на "однообразие" леса, я продирался по лесу как слон, за которым гонятся охотники…

И вот что произошло со мной. Переступив какую-то границу в себе, я разозился на лес, на себя, на свою усталость — и попер напролом, как это бывает в боксе, когда, отчаявшись преодолеть защиту противника, начинаешь молотить его вслепую, на последнем издыхании, надеясь все-таки зацепить…

И конечно, потерял всякую осторожность и смаху упал. Выставил, летя носом в землю, левую руку, наткнулся ею на острую грань камня, полускрытого землей. Поднялся, глянул на саднящую ладонь — слой земли на ней на моих глазах намокал кровью, и обильной. Я достал бутылку, полил ладонь водой. Под грязью стала видна расщелина сантиметра три длиной и глубокая. Она тут же, чуть я стряхнул воду, заполнилась кровью. Бинта, разумеется, не было, я прижал к ране носовой платок.

Так и должно было случиться, ведь известно мне, что, устав, спотыкаешься о каждый сучок. Вот и полетел. Теперь не хватает, чтобы рука дома загноилась.

Но, может, все-таки обойдется? Прижму хорошенько платок, кровь остановится… И я решил пройти еще хоть немного: столько таскаться по лесу — и впустую! Должны же быть какие-то перемены в этом лесу! Ну, хоть лужайка, ну, овраг, ну, еще один ручей, где я промою руку.

Руку я держал на весу (палка подмышкой), но через два десятка шагов почувствовал, что кровь стекает с ладони в рукав. Совсем нехорошо. И кровопотеря, и на ее запах может прийти хищник, а они здесь наверняка есть. Не лучше ли остановиться?

Я и остановился. Отнял платок от ладони — не расщелина, а прямо родник. Вот те и на. Нужно поискать какой-нибудь зеленый лист, чтобы приложить к ране, вдруг прекратит кровотечение? Жаль, тысячелистника, "солдатской травы" в лесу не найдешь. Порошок из нее идущие в бой гренадеры держали в тавлинке, и сразу присыпали им рану. Я покрутился, увидел плющ, сорвал три листа, приложил к расщелине в ладони, повязал платком. Не знаю, есть ли лечебные свойства у плюща.

Дальше идти нет теперь смысла. Если я и дальше пойду наобум, мне, дураку, хана. Вот что нужно сейчас сделать: во-первых посидеть и постараться унять кровь. В самом деле на нее кто-то может пожаловать. И будет лучше, если я поверну назад. Хорошего понемножку. Черт с ним, с этим лесом.

Я оглянулся. Оглянулся? Да нет, я посмотрел туда, где, по-моему, был обратный путь, и тут же понял, что в последние минуты, то топчась в растерянности на месте, то крутясь в поисках зеленого листа, я потерял направление. Вокруг меня стояли одинаковые деревья, ни одного из них я не отметил взглядом, когда шел, занятый только раненой ладонью

Куда меня занесло? Я окружен деревьями. На них лохмы седого мха, похожие на бороды, и видны еще стволы деревьев-мертвецов, иные лежат крест-накрест. Побоище, кладбище, похороны… И вдобавок к крови, не перестающей наполнять ладонь и стекающей на траву, к жутким деревьям вокруг, к растерянности, которая уже охватила меня, почудилось вдруг — чьи-то живые глаза следят сейчас за мной из гущи кустов. Вон, например, из той, что справа. Может быть, глаза оленя, но, может, и медведя. Зверь не шелохнется, он дает сейчас оценку гостю, вкусно пахнущему кровью.

Что поделаешь: незнакомый лес, непроходимая глушь вокруг, кровь течет с руки ручьем — этого вполне достаточно, чтобы страх прорвал запруды, которые наращиваешь всю жизнь, и выбился на волю.

Я топтался на месте. Глупо, что не запасся ружьем. Но ружье в американском лесу, чьем-то владении, применять никак, наверно, нельзя, за убийство зверя могут и посадить. Что мне делать? Я вспомнил о топорике, снял с плеч рюкзак, достал его, взвесил в руке. А страх уже шевелил волосы на голове и по спине побежали мурашки.

Вот что еще, оказывается, заложено в одиночестве — когда ты на много километров один, как я сейчас в лесу, — страх. Ужас, что никто тебе, если беда, если попал в западню, не поможет. А я сейчас в западне, в западне, в которую сам себя загнал.

Я стоял, оглядывал лес — теперь уже настороженно, до предела обострив слух, как охотник, ожидающий появления зверя. Нет, пока тишина, которая, впрочем, звенит в ушах, как сирена. В поврежденной ладони бился частый пульс

Из леса надо выбираться. Выход есть, его можно найти. Ты ведь, как сказочник и фантаст, мастак на всякие придумки. Но для этого нужно сперва справиться со страхом. Со страхом нужно справиться. Нужно справиться. Нужно, надо… Я знал, что ему нельзя поддаваться, я был с ним знаком и в детстве, и, бывало, после детства, он способен обращать в бегство, в истерику, в расшибание лба — если дать ему волю. Я обычно не давал. Вовремя опоминался. И сейчас нужно поскорей взять себя в руки, загнать страх в тот дальний угол, где он и прячется…

Я снова стал крутиться на месте, на этот раз осознанно — вдруг увижу виденный уже, чем-то приметный ствол?

Только и только мшистые, длиннобородые старцы-деревья вокруг!

Я, кажется, зашел слишком далеко и никаких следов по дороге не оставил. Новая волна паники прокатилась по мне. Захотелось сейчас же рвануться с места, бежать, все равно куда, в самом деле расшибать лоб о деревья…

Я сел. Воткнул палку перед собой в мягкую землю, оставил на ней кисти рук (кровь выбралась из-под платка и побежала по запястью).

"Ну-ка, ну-ка…. - перенес я с языка в башку спокойные слова. — Ну-ка, ну-ка… — Я их ввел туда, внес, как, может быть, некий пастырь, который вдруг останавливает ярость толпы повелительно вытянутой к ней рукой или, дождавшись минутной тишины, говорит чудодейственное слово.

— Ну-ка…

Я оглядывал лес. Замшелые стволы вокруг, молчаливые старики леса, увешанные седыми бородами. Рассматривают пришельца, решая его судьбу. Поваленное дерево слева от меня, труха в панцире все еще твердой коры — так здесь, никем не тревожимые, постепенно превращаются в тлен все, упавшие наземь.

Когда я подходил сюда, где его видел? Впереди, сбоку? Нет, я его тогда не заметил, слишком устал, чтобы что-то замечать. А после топтался, крутился на месте, поддавшись панике.

Мох на дереве должен быть на северной его стороне.

— Ну-ка…

Сейчас мне трудно установить, где его больше, неважно соображаю, да и никогда этим не занимался, могу и ошибиться, что не дай бог. Сперва успокойся.

Я поднял голову к небу. Увидел прозрачное белое облачко, пересекающее синий лоскут. "Дурень, не заметил, когда входил в лес, откуда ветер. Сейчас мог бы сориентироваться. Куда же дул ветер? Вспомни траву на лугу, цветок ястребинки перед самым лесом, вспомни, откуда веяло прохладой… Нет, не было ветра, такое было утро, такая короткая его пора, когда ветры еще лежали кто где, поджав хвосты. Да и верхние ветры одно, а нижние другое.

Теперь мне не хватает только зверя. Медведя, рыси, еще кого-то. Медведь быстро решит все мои задачи.

Я стал прислушиваться. Лесная тишина никогда не бывает полной. Слышен шум верхушек деревьев, по которым прохаживается ветер. Там и сям потрескивают или поскрипывают стволы, одни от старости, другие трутся друг о дружку. Дятел прослушивает деревья то тут, то там. Упадет сухая ветка, простучит по нижним. Мышь прошуршит прошлогодней листвой. Вскрикнет птица. Долгий шелест — ползет змея. Вдруг шум борьбы, короткий писк — поймала кого-то куница. Иной еж, ночной охотник, стал шатуном, рыщет по лесу днем, вот нашел жука, хрустит, чавкает. Лягушка квакша прыг с листа на лист, прыг…

Нет, зверя вроде нет. Пока. Но задерживаться здесь не к чему. В этом лесу я концов, видимо, не нашел бы, ломясь в него. Нужно сначала осмотреть его на карте, выбрать направление, запастись компасом и лишь тогда идти. К озеру или к сосновому бору. Или хоть к какой-то прогалине. К холму. А я пошел напролом. Так мне и надо. Балда.

Только где же мой дом? Милый мой домик? Где суетное шоссе с тысячами машин? И что мне подсобит? Думай, думай!

Я попил родниковой воды из бутылки. Хотел выпить всю, но четверть оставил. На всякий случай. Есть мне не хотелось. Какая еда!

Сидение чуть помогло: кровь, кажется, унялась. Струйка на запястье без добавочной порции стала подсыхать.

Встал, палку предусмотрительно оставил торчать в земле, бросил возле нее и рюкзак и пошел кружить вокруг этой оси в поисках своих следов. Мне нужно было только одно — направление.

Не может быть, чтобы я не оставил хоть каких-то следов! Вмятины от подошв на слое прошлогодней листвы — я ведь кое-где проваливался, примятая трава, надломленный ногой стебель. Я ходил, ширя круги и все время оглядываясь на воткнутую в землю палку: не потерять бы и ее. Я внимательнейше разглядывал пучки травы, похожей на нашу парвскую осоку — не увижу ли где медленного движения прижатой полчаса назад травины. Нет, нет и нет! Листвяной настил пружинил, когда я шел, потом распрямлялся и не сохранил ни одного моего шага. Я снова захотел пить и достал было из кармана бутылку, но увидав, что воды мало, сунул бутылку назад. Если найду хоть один след, выпью полглотка.

Направление, направление!!!

Делая пятый или шестой круг, вернее, виток ширящейся спирали, я вдруг заметил круглую красную ягодку. Откуда она? За все время ходьбы по лесу я не видел ни одной. Уже и прошел мимо ягодки, но догадался остановиться и наклониться: сработало мое обычное в лесу любопытство. Да это не ягодка — кровь! Моя кровь!! Не чья-нибудь, дай Бог, а моя! Но нужно проверить. Если чья-то, давняя, мышья, беличья, от звериной охоты, то уже высохла, а моя должны быть свежей. Я поднял серо-бурый прошлогодний листок, мазнул пальцем по капельке, на пальце остался красный след — свежая! Я немедленно оглянулся к палке. Вон она! И тогда — вон направление! Вон туда нужно идти, туда, сквозь бесконечные стволы, но к дому!

Нет худа без добра! Капелька моей крови показала мне, куда идти!

Я догадался приметно надломить ветку куста на этом месте и лишь тогда вернулся к палке и рюкзаку. Надел его, глянул на ладонь: снова кровит — ну, я разволновался, как-нибудь сдюжу, — и двинул в сторону куста, который все время не упускал из виду.

Не ошибся направлением. Увидел еще одну красную ягодку, потом — о счастье! — сломленный наверняка моей ногой стебель с набором неярких маленьких цветков. Значит, иду правильно. Я посмотрел в сторону предполагаемого моего прихода. Только и только деревья. Как их много! Стена. Толпа. Плен. Пробьюсь ли? Не закружу ли? Но есть, наверно, и другие следы, которые я сейчас, остроглазый, как Соколиный глаз из "Последнего из могикан", непременно увижу.

Направление теперь мне подсказывало многое (слава богу, сумел взять себя в руки). Где надломленный или пригнутый к земле высокий стебель, где чуть заметная вмятина от кроссовки, неожиданно утонувшей в рыхлой земле, а то и в мышиной норе, где взлохмаченный шагами слой прошлогодней листвы (повернута темной стороной вверх), а где и дерево, что запомнилось прихотливо изогнутым стволом.

И все равно я боялся ошибиться, и подолгу проверял каждый след. Ошибусь, начну кружить — и все. Кристина может заехать ко мне хоть сегодня, хоть через неделю. Остановит машину, ткнется в запертую дверь, посидит на крыльце, выкурит сигарету, рассердится и уедет. И неизвестно, заедет ли еще раз. Нас ведь ничто не связывает, кроме досужего интереса.

Следопыт шел по собственному следу, боясь ошибиться. Был, признаться, и еще один страх — скорее, первобытный (как и лес), что крадется за мной зверь, главной приметой которого были огромные когти на могучих лапах, я ощущал его кожей спины, как ощущали его, наверно, дальние мои предки, и часто оглядывался. Я замирал, чтобы послушать лес — не треснет ли под чьей-то лапой сучок, внимательно осматривал кусты впереди и сбоку — не шевельнется ли ветка. Ручку тяжелого топорика я сжимал в правой руке, а левой, через носовой платок, держал палку-дубинку.

Счастьем было увидеть граб с зеленым пояском на уровне моей головы!..

У моего ручья (уже моего), у моего дуба я сел, как сел бы на крылечке после целого дня тяжелой работы, как повалился бы дома на диван, возвратившись из долгой поездки.

Честное слово, ручей названивал что-то веселое, что-то приветственное! Я вылил на землю остаток теплой воды из бутылочки, воды, отравленной страхом, набрал свежей, холодной и пил ее, как, может быть, пустынный путешественник, добредший в конце дня до оазиса. Потом отнял от раны на ладони платок и долго поливал ее, смывая кровь, веря, что родниковая вода вылечит руку не хуже лекарства.

Теперь я почувствовал, что проголодался. Но бутерброд сейчас меня не устроит. Я заслужил большее! Я приду, выпью хорошую порцию виски и закушу чем-то поинтереснее, чем высохший бутерброд. А потом завалюсь спать.

Здравствуй, моя тропинка! Какого дьявола я поперся в лес, когда у меня есть ты! Мне уже мил каждый твой поворот, каждый куст, каждый цветок, нависающий над тобой, а к камню, на котором греется сейчас ящерка, хочется припасть ладонью. Мне уже знакомы, браток, все твои выступы, гребни, трещины и ложбинки. Не зря навесили на тебя золотые медали лишайника, ты украшение тропинки, как можно без тебя! Камень я только погладил, ящерка чуть отодвинулась, но не убежала, а я пошел дальше.

Вот и дом завиделся сквозь ветки. Еще несколько шагов и открылся луг. Я миновал "ворота" леса и вышел под высокое голубое небо, под солнце. Каким глубоким оказался вдох! Как шумно я выдохнул!

Я воткнул палку с красной от крови рукояткой в землю в метре от ворот — пусть будет памятью о моей "прогулке", и пошагал к дому.

Ничего не изменилось за то время, пока я блуждал по лесу. Ровно гудело шоссе (труба, по которой прокачивался машинный поток), пусто и чисто было крыльцо, дверь заперта. Я сел на крыльцо, сбросил с плеч мешок, расстегнул до пупа ворот джинсовой, промокшей от пота рубахи.

Жаль, меня никто-никто не встречает. Я бы рассказал — коротко бы рассказал, — что "чуть не заблудился, лес невероятно дик, людям в нем делать нечего, но в этом нужно было убедиться".

Вставать всё не хотелось, но я почувствоаал, что ладонь набрякла и понял, что пора принимать меры.

Я с трудом поднялся, открыл дверь, вдохнул показавшийся особым после лесных запахов дух кухни.

Как тихо в доме!

Еще раз промыл руку, смазал — заполнил забелевшую после воды расщелину в ладони мазью, перевязал бинтом.

Разложив на столе закусочное мясо, сыр, хлеб и зеленый лук (на готовку нет сил), я сделал из горлышка хороший глоток виски и тут же подумал (алкоголь начал действовать быстро), подумал странно: а не самоистязание ли отшельника — этот мой поход в лес? Зачем я оторвал себя от луга и послал туда? Зачем упрямо пёр и пёр, до изнеможения, в его глубину?

Глупости! Какой я отшельник! Просто нельзя не поинтересоваться чудищем-лесом, рядом с которым живешь! Посмотреть, чем он дышит. Я ведь из любопытных…

Впрочем, на этом все мои размышления кончились, усталость и алкоголь взяли свое, я смог только сунуть мясо и сыр в холодильник, сделал четыре шага к дивану и повалился. Даже не стянул испачканные зеленью кроссовки.

Ожидание

В мой налаженный было ритм жизни вошло ожидание женщины. Я начал прислушиваться к звукам, доносившимся с шоссе. Даже идя по своей уже тропинке к ручью, я останавливался, чтобы не пропустить гудка ее машины, и буквально заставлял себя идти дальше. Занимаясь прополкой сорняка на грядках, я время от времени оглядывался. Мое отшельничество терпело крах. Но вместо полагающихся во имя спасения моего уединения слов я невольно выговаривал другие:

— Тебе нужно заехать ко мне, — обращался я к Кристине, неизвестно где находившейся сейчас. — Оторвись от своих проклятых дел и навести меня. У меня в доме ты можешь сказать свое "Уф!". Это ведь тоже нужно. Ну?

Но ни одна из проносившихся по хайвею машин не останавливалась возле моего дома.

Прошел день после моего похода в лес и другой. Хорошие, солнечные, со спокойным перемещением облаков в небе, ничем не отмеченные дни. Может быть, я переволновался в лесу, потратил острую энергию и туповато сейчас все воспринимаю? Я поймал себя на состоянии "подвешенности", которое на русском имеет точное определение: ни к чему не лежат руки.

И тогда я заставил себя устроить постирушки; по-хозяйски развесил простыни и рубашки на веревке между домом и сараем и вошел, расправляя на веревке стиранное, в рабочий ритм. После я покорпел над грядками, где лесная почва, перенасыщенная семенами трав, не хотела принимать огородных пришельцев — такой битвы за землю я еще не встречал. Добавил в поленницу дров. Увидев, что воды в бутыли на донышке, отправился к ручью за водой. По воду.

Лес за ручьем показался мне уже чуточку знакомым: я узнавал деревья, мимо которых проходил позавчера. Может, я еще раз отважусь на поход? Уже со всеми предосторожностями. Должны же быть в этом лесу сосны!

Снял с поверхности воды в моем колодце всякий сор — сухие травины, кусочки древесной коры, нанесенные ветерком, желтые листочки, дохлого уже муравья; начерпал кружкой чистейшей воды в бутыль. И присел к подножию дуба. И услышал одновременно шум листвы высоко вверху и звон, звоночки ручья, подпрыгивающего на бегу то тут, то там. Родник на Руси назвали за этот звон ключём, ключиком, что позванивает в связке на поясе… Может быть, и вода таким образом выговаривается, как выговариваются в костре деревья?

Дома я взял с подоконнника круглое зеркало, глядя в которое я подкорачиваю, сидя на крылечке, бороду, глянул на себя… В самом деле отшельник и пустынник. Оброс как дикарь. Дочь, как всегда, определила меня точнее: Робинзон.

Мачо

На следующий день я пошел к машине, завел ее, и, пока прогревался давно не работавший мотор, вернулся в дом, сунул в карман рубашки деньги, запер дверь.

Мне захотелось побыть среди людей.

Машина влилась в поток других, вести ее можно одним мизинцем, я на этот раз порадовался движению, к которому присоединился, к тому, что природа закружилась наконец, понеслась мимо меня; впереди завиднелись холмы, много неба, тяжелый и медленный, как черепаха, самолет тащился через видимое пространство.

В городке я остановился для начала возле парикмахерской. Девушка парикмахер в джинсах и коротеньком (рабочем) сиреневом халатике сидела у дверей на стуле, листала глянцевый журнал с красоткой на обложке и курила. Высветленные ее волосы были собраны сзади в хвост. Я подошел, она встала и так ослепительно улыбнулась, что я почувствовал себя молодцом.

Кресло было пусто, откуда посетители в этом малолюдном городке.

Девушка восстала сзади, тронула обеими руками бурый, как у медведя, с изрядной сединой, груз волос сзади и над ушами и спросила глазами, что с ним делать.

— Давайте укоротим, — предложил я, — и хорошо укоротим. Я немножко запоздал с визитом к вам.

— Я вам рада в любое время, — дежурно ответила девушка, еще раз улыбнувшись, и принялась за дело.

Я молодел на глазах. Черт побери, как мирилась с пустынником Кристина! Я молодел, и это было видно по глазам девушки, с удовольствием поглядывавшую на перемены в клиенте. Усы и бороду она подкорачивала, каждый раз задерживая ножницы и спрашивая разрешения: еще? Еще? Она, по-моему, даже увлеклась (бывает и такое), лепя из Робинзона этакого нестарого еще мачо в джинсовой рубашке с загорелыми лицом и шеей. Redneck называется это у американцев, красношеий. Так они говорят про работяг.

Улыбнулась девушка на и прощание — так на этот раз, словно пообещала полновесное свидание этим же вечером. Жаль, что это лишь приглашение еще и еще раз заглянуть в заведение. Что улыбка — всего лишь реклама парикмахерской. Чтобы удостовериться в этом, я оглянулся: девушка, как и полчаса назад, листала, скучая, глянцевый журнал.

И все равно после парикмахерской во мне остался заряд бодрости. Я еще молоток! Заряд нужно было чем-то подкрепить. Тут же мой взгляд отыскал бар (он сделал это сам, без моего, по моему, участия), куда я и нырнул. В баре было полутемно, что и требовалось для принятия в рабочее еще время спиртного. Я заказал виски, выпил и тут же понял, что отношусь к себе несерьезно. Немедленно заказал вторую порцию и прежде чем выпить, оглядел помещение. Высокие стульчики у стойки, подсвеченные бутылки с экзотическими наклейками (дивная география алкоголя открывается глазу посетителя!), тяжелые шторы на окнах, вертолетные лопасти двух вентиляторов под потолком. Все как везде в таких заведениях, ну да ничего особенного в них и не требуется. Для кайфа вполне достаточно полутьмы, увлекательной географии наклеек и вертолетных лопастей над головой. После второй, разумеется, порции виски. Бармен, пожилой, лысый и полный мужчина, с длинной губой, хоботком нависающей над нижней, налив вторую порцию, скрылся в подсобке. Потом он вернулся, глянул на меня, но я еще не допил виски.

Третью порцию я заказывать не стал: на улице все еще жарко, да и третья может замутить открывшуюся ненадолго, "меж трезвостью и хмелем", особую ясность сознания. Я допил капельку виски, расплатился и вышел. Мне потребовалось еще что-то, но я пока не знал что. И снова взгляд пустился по уличным вывескам.

Ага! Да вот же оно! Polo!

В биллиардной было два больших стола, за одним катали шары двое парней, два качка в в расстегнутых куртках-безрукавках, одетых на голое тело, оба стрижены наголо, у одного серьга в ухе, руки другого во всю длину, до куртки, разукрашены разноцветной татуировкой.

Я заказал час, взял шары, выбрал кий, поставил пирамиду, разбил и принялся потихоньку забивать шары в широкие американские лузы. Наши лузы узкие, забить шар трудно, но престижно; здесь можно пустить шар вдоль бортика и он закатится. Ну, все равно, биллиард, да еще после двух глотков виски — это не луг, не тропинка в лесу и не ручей. Азарт!

Зашел пожилой мужчина — в ковбойской шляпе, резкие вертикальные морщины на щеках, седой клочок волос под нижней губой — и спросил у меня (полоска ослепительно белых искусственных зубов), не хочу ли я сыграть с ним. У меня остались три шара, я ответил, что мне, к сожалению, пора уходить. Он кивнул и сел на стул, дожидаясь моего ухода или еще одного биллиардиста. Стал смотреть, как я справляюсь с шарами. Мой одинокий кайф был подпорчен, шары не шли, я оставил их, положил кий на стол, глянул ради приличия на часы и вышел из биллиардной.

Пожалуй, все. Нет, не все. Гоняя шары, я потратил энергию, надо ее восстановить. Вернуть, по возможности, то славное настроение, что было после парикмахерской и после взгляда девушки, удовлетворенно глядящей на мачо, который у нее получился. Я еще раз зашел в бар. Бармен кивнул мне как старому знакомому. Пожалуй, даже так: будто знал, что я зайду еще раз. Может, и он узнал во мне русского? Или просто усек мое настроение? Он взялся за ту же бутылку виски, взглядом спросил меня, то ли я хочу выпить. Я кивнул.

— Там еще жарко? — спросил он, показывая рукой на дверь.

— Да. Но вечер уже скоро.

— Положить вам лед?

— Хорошо бы.

Садиться я не стал, но подождал, пока лед не охладит напиток. Потом высосал стаканчик, оставил леденец льда во рту, расплатился и вышел. И направился было к своей машине. И положил уже руки на баранку, как вспомнил — магазин! Чуть о нем не забыл кайфуя.

Мое настроение — это всегда определенная программа действий, и я должен точно ее выполнить. На этот раз было: постричься, повидать людей, потопать ногами по плитам тротуара, поглазеть на вывески, чуть, наверно, выпить, биллиард — это уже top, вершина программы, даже сверх ее, тут я просто жуир. Мачо. (Сказал бы я что-то флотское по поводу мачо…). После биллиарда можно спокойно убираться в свою берлогу.

В супермаркете я, как и в прошлый раз, набрал ветчины, сыру, показал на килограммовый (двухфунтовый) кусок свинины (нарежу, отобью и буду доставать кусок за куском, чтобы кинуть на сковородку); подумав, взял небольшую курицу (сделаю бульон с вермишелью), сунул подмышку два батона итальянского хлеба, два набора лепешек, которые я буду держать в морозилке), не забыл про картошку (только Idaho) да тут же вспомнил и про селедку и мне подали плоскую коробочку (целую бы селедину, целую!). Что взять еще? Лук. И зеленый тоже. Редиска скоро будет своя. Теперь помидоры, огурцы, сладкий перец, укроп.

А что купить Кристине, если она заедет? Я взял коробку конфет.

В отделе Liquor выложил три десятка долларов за бутылку White horse.

Из магазина я вышел с пустым карманом, толкая перед собой приятно наполненную коляску — серьезный товарищ, семьянин, хозяин. Кто бы подумал, что он приехал сюда ради чисто мужского кайфа. Без которого — без отдушины — просто-напросто нет ни одного человека.

Разгрузил на заднее сидение коляску, сел в кабину, вздохнул. Программа выполнена с лихвой. Это настроение кончилось, теперь, чуть я трону машину, начнется другое. Вот оно: мой домик показался мне незаслуженно покинутым. Как он там? "Мы в ответе за тех, кого приручили"…

И я вывел машину с территории перед супермаркетом.

Крылечко встретило меня знакомым скрипом — так мяукнет кошка, встречая хозяина, так замашет хвостом и взвизгнет от радости собака.

"Хорошо бы собаку купить…"

Чертов пустынник!

(А что если "существуют и боги Олимпа…", жизнерадостные, капризные и вздорные боги, которые куролесили сами, впутывали в свои божественные авантюры людей, и те становились подобны богам?..)

Я сидел под своим дубом и была у меня минута редкого покоя. Драгоценная минута… Момент истины… Случайная золотая монетка, упавшая на ладонь… Именно ради нее я приехал сюда и затеял возню с домиком на краю леса… Я вспомнил, что случались в моей жизни такие минуты, они разбросаны по моему времени там и сям, я еще не называл их моментом истины, хотя и несказанно радовался им, смутно догадываясь, как они редки и драгоценны. В эти минуты ты растворен в милом сердцу окружающем мире, в мире отобранном, знакомом, родном, ты его часть, но главное — ты им принят, ты не чужд ему, вчерашний пришелец, ты сейчас подчинен его ровному дыханию, твое сливается с его…

Она длилась и длилась, эта Минута, и мне не хотелось с ней расставаться.

Вдруг сквозь звоночки ручья я услышал шум шагов на моей тропинке и чуть встревожился.

Кто это ко мне?! Полиция — проведать чудака? Лихоимец? Нарочный от хозяина земли?

Кристина!!!

Появилась, приблизилась, отвела горизонтальную ветку от лица, которую и я каждый раз отодвигал, внимательно, проверяюще, на меня посмотрела.

— Может, подашь мне руку, чтобы перевести через ручей?

Я встал.

— Тропинка похожа на тебя — такая же лохматая. Я-то думала, что здесь уже что-нибудь поприличнее. — Кристина села на то удобное место у дуба, на котором только что сидел я. Повелела: — Набери мне твоей воды.

Я пока что не вымолвил ни слова — только подчинялся. Кажется, я улыбался.

Кристина попила, поставила кружку рядом с собой. Я стоял перед ней.

— Я уже привыкла, что ты всегда дома. А тут запертая дверь! Чертов пустынник, подумала я, от него всего можно ожидать! Ушел в лес, построил там шалаш и живет рядом с зверями. А? Ну скажи хоть что-то!

Кристина выговаривала слова, что накопились у нее перед запертой дверью и на тропинке.

— Я рад тебе, — только и сказал я.

Тут она обратила внимание на наклейку на ладони.

— Что у тебя с рукой?

— Поранил. Чепуха.

— Слава богу, ты еще не разучился говорить. Как дела? — произнесла она обязательное. Не стала дожидаться ответа и заговорила снова: — Слушай, отшельник, ты становишься для меня потребностью. Это плохо. Мне только тебя не хватало! — Кристина не могла остановиться: — Это плохо и, может быть, хорошо. Но я еще не выбрала, что мне подходит из этих двух зол. Так что я здесь опять случайно. Вот сейчас встану и уйду. Может быть, я просто захотела твоей родниковой воды и остановила машину.

— Болтушка, — сказал я. — Но главное ты все равно сообщила.

— Разве? Честное слово, я не хотела. Значит, я все-таки проболталась. Впрочем, я этого хотела.

Кристина стала оглядываться.

— Вот здесь ты и ловишь свой кайф? (gets your high?) Неплохо, совсем неплохо… Здесь можно открыть лечебницу для душевнобольных. Извини, это я не про тебя, это уже бизнес, я привезла в твой уголок наш городской настрой. Нашу проклятую суету. — Кристина отпила еще глоток из кружки и тут же выплюнула воду. — Набери, пожалуйста, свежей, эта успела согреться. Правда-правда, у тебя хорошо. Это твое любимое место? — Она похлопала по земле. — Ничего, что я его заняла?

— Лучше повтори то, в чем ты проболталась.

— Грубый мужлан! Конкретен, как все мужики. Я в тебе разочаровываюсь. Вот посижу еще немного и уеду. И больше не остановлюсь возле твоего домишки. Вот еще!

Я так и стоял перед ней, не говоря больше ни слова, а только улыбаясь.

— Ну вот, как только сядешь, так уже муравьи, — Кристина стряхнула муравья с колена. Огляделась. — Никогда не захаживала в лес дальше десяти ярдов. И правильно делала. Там прямо-таки звериное прибежище!

Подняла ко мне глаза.

— Дай-ка мне руку, медведь — я у твоего ручья совсем размякла.

По тропинке Кристина пошла впереди, я за ней, таща тяжелый бидон.

Дома она села на диван.

— Я к тебе на минуту. Свари, пожалуйста, кофе, я выпью и поеду дальше. По дороге дико захотелось поболтать, и я вспомнила про чудика твоего типа. Рассказать?

— Ты говори, а я буду варить кофе. — Я отправился на кухню.

— Ты думаешь, ты такой один? — длносился голос Кристины из комнаты. — Таких, как ты, ошельников, сейчас тысячи и тысячи. Ну так вот. Я гостила у моих друзей в Нэшвилле, а там на озере есть яхтовая база. Суда стоят у причала чуть не впритирочку. А на одной из яхт безвылазно живет миллионер. Живет! Он переселился отчего-то из своего дома на яхту, устроился в ней: каюта, где спальня и библиотека, кухня, туалет… Может, ему нравится, как волна качает его суденышко, может, ему нравится всегда свежий озерный воздух, ветер в снастях… не знаю, что именно. Продкты ему привозят по телефонному звонку, друзья приходят в гости, на палубе накрывается стол, время от времени приезжает любовница… Врачей он принимает на борту. И почти не выходит на сушу. Ну, то есть, совсем, как ты — такой же ненормальный… Как тебе эта картинка?

— Если б мы с ним встретились, наверно, посидели бы влвоем за бутылкой. — Я вернулся в комнату с туркой и чашкой.

— А как ты поживаешь? Звери к тебе еще не захаживают?

— Может быть, смотрят на меня пока что издали. — Я вспомнил свой поход в лес и свой страх, когда предположил, что чьи-то глаза следят за мной. — Хотелось бы с кем-то из них подружиться.

— А знаешь, о чем я тебе еще хотела рассказать?

— Слушаю.

— Нет, об этом потом.

— Когда?

— Как-нибудь потом.

— Ладно. Кофе готов. Немного виски?

— Сегодня не хочу. Я сюда в самом деле на минуту. Слушай! У меня, оказывается, к тебе столько вопросов и о стольком я хочу рассказать! Как подружке. Только у тебя эта чертова борода. И у меня нет времени. Давай болтать по телефону, когда я в дороге, а ты дома.

— Я не люблю телефона. Странно, но я от него устаю через две минуты разговора.

— Скоро все будут общаться только по телефону. Даже секс уже переведен на телефон.

— Так о чем ты хотела меня спросить? — Я перелил кофе в чашку, поставил на блюдце и протянул Кристине.

— Э-э-э… Да, вот что я еще хотела тебе сказать: когда я познакомилась с тобой, то стала вспоминать всех других ненормальных. Ну, похожих на тебя. В следующий раз я тебе расскажу об одной моей приятельнице. О ее капризе. А может быть, и не капризе. Может быть, о норме. Ну, о прихоти. О прихоти, но мне понятной.

— Расскажи сейчас.

— Всему свое время. Этому рассказу еще не пора.

— Ты сегодня не та, что в прошлый раз.

— Да. Что-то во мне бунтует, но я пока не знаю что. Ну ладно. Хватит на тебя сегодня? Я, наверно, для тебя, как камень, брошенный в спокойную воду.

— Знаешь, я ведь не очень спокойная вода.

— Но ты держишься. Ты, как говорят актеры, в образе. Ну и держись! А мне пора домой. Кофе твой снова был хорош. Кто бы подумал, что по дороге домой через лес можно остановиться и выпить чашечку настоящего кофе!

Кристина встала.

— Слушай, а к тебе никто, кроме меня, не заглядывает?

— Когда ты шла по тропинке, я думал, коп или от кто-то хозяина.

— Копы наверняка могут к тебе завернуть. Ты похож на человека, скрывающегося от правосудия. Документы у тебя в порядке?

— Да. Разве б я стал строить здесь дом?

— Дом? Ну ладно… Я уехала. Пока.

— Пока… Когда тебя ждать?

— Жди. Это главное.

Ну вот, снова ощущение потери. Раз — и внутри пустота. Я знаю, это временно, я заполню пустоту через время чем-то, но сейчас, когда машина Кристины включилась в поток других, я почувствовал внутри себя мгновеннно образовавшийся вакуум. Словно что-то оборвалось во мне — есть такое русское выражение.

"Актер в образе"… Сейчас я из него вышел. Я потерянно хожу по "двору", борода, наверно, съехала набок, луг мне не мил, лес меня ничем не привлекает, тропинка, ручей — ну что в них!

Лучше бы она не приходила!

Э-э, браток! Что это с тобой? На старуху проруха? Забрался в тартарары — и тут тебя нашли? Разве так отшельничают? Скит в лесной глуши тебе нужен — и чтобы не было к нему тропинок! И медведь в соседях. И белки над головой. И ручная змея у ручья.

Где все твои дела, твои заботы? Вон грядки — ступай полоть. Трава уже вылезла выше лука. Хорошо, хоть воды принес. Заботу мне, заботу!

А ведь она, кажется, хотела, чтобы и я наконец что-то сказал ей. Ну, конечно! А я только: "рад тебе"…

"Актер в образе" — эк, она меня уделала! На кой дьявол мне этот "образ"! Личина!

У меня было желание вкочить в свою машину и кинуться догонять Кристину, а догнав, отчаянно крикнуть в окошко: "Приезжай! Мне без тебя одиноко! Приезжай не на пять минут, а на час, на два! Ждать и ждать — это такие муки!..".

И ведь все это мне знакомо; я думал, что эти сумасшествия в прошлом, и вот опять они. И тут я честно вспомнил, как, сидя перед лугом, обратился к нему и ко всему крылатому, жужжащему над ним, лакомящемуся нектаром, какими словами оьратился! Вспомнил и, тоже честно, сказал себе так: "Что ж… ты построил домик возле леса — свил, по сути дела, гнездо по весне, а, свив, сел на ветку и запел, подзывая подругу. Ты скворец, парень, ты просто птица, воробей, жаворонок, "чижик ты и дрозд", и нет в тебе никаких секретов, кроме тех, что заложила во все живое природа".

Странно, но эти слова стали возвращать мне мое окружение. Сначала вернулся луг — со всем жужжащим на нем. Я прекратил наконец мое бесцельное шатание возле дома, остановился и вдохнул запах нагретых солнцем трав. Почуял и мед, и душную пыльцу, и смешанный, густой аромат цветов. Услышал ровное гудение, гул, который производили тысячи и тысячи работающих над цветами насекомых.

Двинулся к лесу, пересек границу солнца и сени — и окунулся в такую прохладу, что захотелось даже протереть ею лицо, как водой. И тропинка стала возвращаться ко мне — зря я ее обидел.

Уф-ф!..

Кристина увидела на столике перед компьютером раскрытый дневник.

— Ты ведь писатель, да? Если да, это многое в тебе объясняет. Ты пишешь на русском? Ну и буквы! Никогда бы их не осилила. Вот этот текст у тебя подчеркнут, это случайно не о нас с тобой?. Нет? Не хочу никаких букв! Извини, ужасно хочется, узнать, как ты мыслишь, когда меня нет рядом. Можно это перевести?

Я усадил Крисьтину на диван, сам пересел за столик. взял дневник, нашел указанный текст.

— Как всякий отшельник, я иногда здесь думаю о Боге. О Нем и о себе

— Интересно! Особенно для меня, религиозной.

— Одно из моих признаний. "Бог дал мне жизнь и сказал: "Пользуйся ею, человече, в ее узких пределах, она сама по себе прекрасна, и все есть для нее на Земле, только ты этого никак не поймешь. Направь свои усилия на то, чтобы понять, что данное Мной прекрасно. Но не посягай на Мои пределы! Впрочем, ты и не успеешь, и не постигнешь Меня".

— То есть, человек, знай свое место — так? Печально… А извечное стремление человека в высь? Храмы, тянущиеся к небу, Ave, Maria, тысячи картин? Всё. всё тянется в высь, к Богу!

Я помолчал с минуту.

— Да, к Богу. Это заданная самим человеком высота. ВЫСОТА, — я подчеркнул это слово. Без нее не было бы человека. Ее, правда, называют, сейчас по-разному и весьма изощренно. "Верховный разум". "Божественное откровение". И даже "Божественное безумие". "Головокружительный взлет". Это и про храмы, и про музыку. Ну, и еще: "Чистая интуиция", "Поля свехсознания"… Есть вариант и для писателей: "Небесный диктант". Как видишь, везде ВЫСОТА..

— Ну и компания у тебя! Скопище зануд! Хорошо еще, что все признают высоту. Скажи-ка последнее: а Мессия, у которого будет окончательный ответ?

— Я в Него не верю. Ответов никогда не будет.

— О-ох!.. "Ответов не будет!"… Вот где открывается настоящий простор для писателя! Простор и пустота! Значит, что бы вы ни писали, что бы ни сказали — всё правда?

— Иногда. Местами, если честно. Одна-две-три строчки из ста. Когда вдохновение, Ну, скажем, диктант.

УУф-ф! Ты меня, конечно, ни в чем не убедил, странный отшельник. И слава Богу. Но я уже устала. Последний вопрос. Что ты думаешь о чашечке кофе?

— Другой разговор! У меня тоже впечатление, что я волок из леса тяжелое бревно.

К кофе я принес толстенькие ломтики сыра, которые я нарезаю от целого куска сам.

— Мне понравился сыр такими кусочками. Ты всегда его так нарезаешь?

— Да, тогда он сыр.

Я видел, что какая-то мысль не давала Кристине покоя. Она передала мне пустую чашку, подложила под голову подушку-думку, вздохнула и начала говорить.

— Я знаю, что ты постигаешь и наши отношения. Отвечу тебе тем же и так же мудрено — ты меня заразил. Но это чисто женское, ты ничего не поймешь, хоть и писатель.

Кристина заправила волосы за уши, скорее, погладила голову.

— Иногда по дороге я думаю о том, что с нами приключилось.

— И что получается?

— Получается вот что: ты звал (я не ошибаюсь?), я — искала. Не то, чтобы в самом деле активно искала, было, видимо, глубоко внутри… Какая-то щемяще звучащая по временам нотка… ощущение либо пустоты, либо… ну да — недостатка чего-то…

И Кто-то, невидимый и неведомый, и мудрый, как Змий, взял да и столкнул нас на твоей лужайке.

— И ты спросила: "Вы не буддист?"

— Да. И постепенно — прими это как комплимент, я и себе это скажу — с тобой нотка превратилась в музыку. А пустоты не стало. Теперь я — с тобой — полная. Ну, полноценная. Может быть, я даже люблю. И это важно чувствовать…. Видишь, как пышно я научилась от тебя говорить…

ИСПОВЕДЬ

Кристина уехала, я вернулся в комнату, где на меня повеяло теплом только что звучавшего разговора, и сразу вспомнил давний эпизод, как раз ложащийся в его тему. Но был он из тех, этот эпизод, что случаются лишь раз, и я записал его тогда же в дневник, никак и никому текста не показывая. Он был слишком мой.

Я полистал дневник, попутно пробежав глазами по трем, отмеченным желиым маркером записям-цитатам:

"В нашем уме есть идея Бога, у этой идеи должна быть причина, но причиной может быть только Бог". Рене Декарт.

"У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет ее как может". Жань-Поль Сартр.

Антон Чехов."…человек или должен быть верующим, или ищущим веры, иначе он пустой человек". Записная книжка.

Перечитал их и вышел на свой текст:

МИНУТА БОГА

И все же, все же, все же… это должно было случиться — и случилось: мне довелось познать настоящее религиозное чувство.

Это было на экскурсии в Филадельфию, к Дюпону, богатею на весь мир, в его поместье, где музей старины, где знаменитые Дюпоновы сады.

В экскурсионное меню входило еще и посещение университеского городка, по дороге к Дюпону, его музея с уникальным холстом Гюстава Доре, как известно, графика, с картиной, писанной маслом. Почти в каждом американском музейчике есть один уникальный экспонат, о нем всегда пишется в путеводителях, и возле него-то и толпятся экскурсанты.

Вот и тот городок. Завидное для бывшего советского гражданина место: великолепные каменные постройки в европейском, разумеется, стиле начала Х1Х века, старые высокие деревья, зеленые подстриженные лужайки, то с фонтаном посредине, то со скульптурной мраморной группой (уж, конечно, не девушка с веслом!). Пара студентов под плакучей ивой, занимающаяся медитацией…

Музей, тихие залы, весьма средняя живопись, мрамор небольших форм, бронза…

Доре (особого впечатления масло Доре-графика не производит, но все равно интересно).

Я, посмотрев на картину, потихоньку оторвался от послушной нашей группы, слушающей великолепно обо всем осведомленного гида (русские гиды в Америке — предел совершенства. Это их работа, их бизнес, обеспеченность, это их собственные дома и завтрашние поездки по парижам, мадридам и токио), я оторвался от группы и вышел из музея. Мне хотелось еще раз полюбоваться идиллическим видом университетского городка, красивыми строениями, простором, чистотой, ровной зеленью лужаек.

И тут я увидел университетскую же церковь с крестом над куполом. Храмы мне всегда интересны — любые. В Казани я зашел даже в мечеть во время богослужения. В вестибюле понял, что нужно снять обувь, уложил туфли в ячейку большого стеллажа, и в носках переступил порог главного зала.

Огромное помещение, но стены для христианина непривычно пустые, кое-где только на мраморных, кажется, досках изречения из Корана. Молящиеся были как раз в глубоком наклоне, я постоял, оглядывая их спины и почти пустые стены, и вышел в залитую солнцем татарскую столицу.

А здесь, в университетском городке, я вошел в христианский храм. Не знаю, католический, протестанский, лютеранский — это для меня не имеет никакого значения. Бог, как говорят, один, а как ему молиться, это мое глубоко личное дело.

Я открыл тяжелую дверь и сделал один только шаг. Только один — потому что храм — вот неожиданность! — был пуст. Все в нем было, как я уже привык видеть здесь: скамьи, алтарь с раскрытой Библией на аналое, небольшой орган на задней стене… Высокий сводчатый потолок, под которым орган особенно звучен… И — ни одного человека.

В храме — прибегну к нужному слову — царила тишина.

Царила.

И, чуть сделав шаг от двери, я остановился. Мне и нельзя было идти дальше — потому что звук шагов нарушил бы тишину. Тишину, которая показалась мне Богом. Предчувствием Его, самым первым Его признаком.

Я стоял замерев. Застыв. Не шелохнувшись. Затаив дыхание. Застигнутый врасплох. Я стоял так, словно ощущал на себе чей-то взгляд…

…Незабываемые несколько минут в абсолютной тишине христианского храма. В пустоте его, которая на самом деле НЕ БЫЛА ПУСТОТОЙ..

Никакие слова — Бога или мои собственные — не прозвучали в голове, но, кажется, я в них не нуждался, мне было достаточно ЭТОГО безмолвия.

Минута Бога…

Она была; я перекрестился, по-православному, зная, что это нужно сделать, зная, что движения моей руки в эти мгновения чистосердечны, истовы и необходимы, и, потихоньку отворив дверь с медной ручкой, буквально на цыпочках вышел — к зеленым лужайкам, высоким деревьям, к университетским зданиям, к голосу нашего экскурсовода, повествующего послушной группе об эклектике американской архитектуры.

Позади, в пустом будто бы храме с высоким темным сводчатым потолком остался мой Бог — тишина, сокровенное мое общение, хоть и короткое, с Богом, незримое Его присутствие, моя вера осталась — в Того, Кого нельзя осознать, но можно однажды — хотя бы однажды, — хотя бы на несколько мгновений, сперва задохнувшись, услышав лишний стук сердца, а после дыша как никогда глубоко, почувствовать.

А потом был Дюпон, хранящий милое его сердцу время в большом доме, специально для него построенном, сады Дюпона — зеленые холмы с редкими купами деревьев, подстриженная трава, по которой бродило стадо серых диких гусей, и пасущиеся вдалеке косули…

Я писатель, а не ученый и поэтому не могу претендовать на "последнюю инстанцию" в своих текстах. Писатель чаще всего не утверждает, а только делится догадкой. Но через год примерно после записи своего впечатления, полученного в пустом храме, я читаю строчки философа Мераба Мамардашвили.

"Именно вера требуется, потому что Его-то (Бога) нет. Он есть только на одно промелькнувшее мгновение… В точке, в которой мы находимся, мы не можем ничего перенести на будущее. Если есть смысл, то только в ней".

Но здесь же, в дневнике, у меня есть еще одна запись. О другой моей религии.

"Признаюсь, что Пришвинское "Я прислонился к дереву, слился с ним и мало-помалу стал совершенно спокоен" моей сегодняшней природе подходит больше всего. Я уже не "подвешен", я "прислонен". Не прикован, не привязан, не прилип — при-сло-нен. Точнее, "прислонился" — искусник слова Пришвин и тут прав. Ибо в слове "прислонен" — принуждение.

Вот, пожалуй, ради чего я поместил себя в избушку рядом с лесом — ради того, чтобы прислониться к дереву.

Тем более, что я из тугодумов. Лес тоже, кажется, тугодум. Мне это подходит.

Ведь я (еще и изрядный, должно быть, язычник, друид…) верю, что у лесных деревьев есть сокровенная, бесценная аура — в отличие от городских, уличных и парковых деревьев и кустов, чья аура разворована, растаскана, расколота, сбита с толку… Лес, я думаю, — сообщество со своей ни с чем не сравнимой религией, своими ценностями, о которых мы ничтожно мало знаем и которыми он может поделиться с человеком, если тот придет к нему с поклоном, с вниманием, на цыпочках…

…с тем, чтобы "прислониться к дереву"…

РАДОСТЬ

— Тебе приходилось когда-нибудь держать руку на звенящем колоколе? Не на звонящем, а еще звенящем после удара?

— Да. — Я вспомнил давний случай, когда из любопытства приложил руку к колоколу и он обдал ладонь своей дрожью.

— Тогда ты поймешь. Я сейчас всё еще звеню. Вся. Все тело. Как колокол после удара. Это звенит радость. Как принято говорить — каждая клеточка. Но колокол вернее. Ты доволен, отшельник? Ну, приложи ко мне руку…

Решение задачи взяла на себя Кристина. То, что задача возникла, было ясно нам обоим. И когда она оформилась, женщина разрешила ее. Как это чаще всего и бывает.

Я на этот раз читал свой дневник (и одновременно рукопись, большая тетрадь, которая заменила мне со временем стопку листов бумаги и я переселился с нею ради работы на диван). В дневнике я писал уже длинные тексты), ну так вот, я читал дневник и услышал вдруг шум въезжающей на "мою" территорию машины. Я снова подумал о копах и вышел

Кристина!

— Привет, — кинула она, вылезая из машины. — Не ждал так рано? Я взяла небольшой отпуск. Угостишь чем-нибудь?

— Входи, — ответил я, — я загрузил позавчера холодильник.

— Сначала глоток твоей воды. — Кристина прошла в комнату и села на диван. — Положи кусочек льда. Засел за работу? — показала рукой на дневник

— Время собирать камни… Тебе только воды?

— На этот раз я не спешу. Мне надоело залетать к тебе на минуту. Я подумала по дороге: приду, сяду и постараюсь дышать так же ровно, как дышит этот пустынник. И вообще понять в нем хоть что-то. Не люблю загадок, всегда стараюсь поскорее их разгадать.

— Никаких загадок. Обыкновенный мужик, которому давно хотелось пожить рядом с лесом. Который начал сходить с ума от воплей машин за окном и от тысяч лиц на улицах. А спешка начала растаскивать его на части, спешка не по нем. Разве это не естественно? Разве тот твой миллионер на яхте так уж ненормальный?

— Черт его знает. Психиатр нашел бы в нем что-то для себя интересное. А Фрейд долго и задумчиво смотрел бы на мачту.

— А мне он понравился.

— Я в этом не сомневалась. — Кристина оглядывала комнату. — У тебя, слава богу, порядок. Но не как у педантов — я и таких видала. Может быть, ты в самом деле нормальный мужик?

— Что тебя беспокоит сегодня?

— Порядок и в комнате и на кухне… — продолжала что-то свое Кристина. — И душ у тебя теплый?

— Конечно.

— Тогда включи обогреватель. — В голосе Кристины я услышал командные нотки. — И пока я в душе, развали диван. И постели свежую простыню. И запри дверь.

— У меня никто, кроме тебя, не….

— Я сказала, запри.

…Глаза Кристины были закрыты, но я видел, как нарастает в ней радость, как она прислушивается к ней, помогает ей расти, вот она уже вся отдается накатывающей волне, теперь она вся в плену радости, которая рождается… которая происходит… да, да, да!.. накатывает, сотрясает… сводит судорогой всё тело… Накатывает словно бы без моего участия, сама по себе — Кристине, кажется, снится эта радость и она не хочет с нею делиться, глаза ее по-прежнему закрыты, радость ей только снится, и это меня обижает, но я, конечно, тут же забываю об этом…

— Ты сделал ЭТО, ты сделал ЭТО! — вдруг начала вскрикивать Кристина. Теперь глаза ее были широко открыты, взглядом она впивалась в мои глаза. — Ты сделал! — Она неожиданно обмякла и… заплакала. — Ты сделал!.. — И продолжала плакать.

— Что с тобой? — Я забеспокоился. — Почему ты плачешь?

— Ты сделал ЭТО! Я женщина, мне тридцать пять, я жена, мать, но ЭТО было со мной впервые! Как ЭТО прекрасно! Ура! Теперь я настоящая женщина! Благодаря тебе, медведь! Ты что-то понял? У тебя такой вид, будто ты в чем-то провинился.

— Уже понял, — сказал я. — Теперь понял. А успел подумать черт-те о чем. Даже испугался.

— Боже мой! — сказала Кристина минуты через три. — До чего этот проклятый мир сложен!

— Это ты к чему?

— У меня было трое мужчин и, пожалуй что, я их любила. Но почему-то только ты это сделал. То есть, только с тобой у меня это п олучилось.

— Дай мне твоей воды из ручья. Пересохло во рту.

— Может, виски? Кофе?

— Нет, ТОЙ воды. — Так она произнесла это слово. — Из ручья.

Она взяла чашку из моих рук, глянула на нее и сказала:

— Хорошо бы еще муравей на поверхности воды. Я бы его сдунула и только потом выпила.

— Знаешь, — сказала она еще через три минуты, — я, кажется, перехожу в твою религию. Ты, конечно, не буддист, у тебя что-то другое. Наверно, далеко в лесу у тебя есть старое дерево, ты в его стволе вырезал лицо идола и ходишь к нему молиться. Но это мне начинает нравиться. Может, научишь и меня кланяться деревяшкам?

— Я кланяюсь только живому.

— В прошлый раз ты хотела мне рассказать о какой-то своей знакомой.

— Прошлый раз уже так далеко… Ты не помнишь, о чем тогда шел разговор?

— Ты говорила об этом чудаке-миллионере.

— А-а… А вслед за ним я должна была рассказать о своей подруге. Но тогда тому рассказу не пришло еще время. В самом деле интереснейший вариант. Слушай же.

Кристина лежала на спине и говорила негромко:

— У моей подруги, Синтии, есть богатый любовник. Ну, объяснения тут не нужны. Есть, и слава богу. Она не замужем, то есть была, но разошлась. Этот любовник, еще, кстати говоря, не старый, ежемесячно дает ей "на шпильки" и время от времени преподносит дорогие подарки: серьги, шубку (не шубу), кольцо… На работе она старается их не показывать, но все всё равно знают, что кто-то богатый у нее есть. А делится секретами она со мной. Главный: ей понадобилась в ее, в общем-то налаженной жизни, отдушина (the air-hole). Подавай ей отдушину, и всё! А знаешь, когда человеку нужна отдушина, это написано на лице, хотя человек и пытается скрыть сложный иероглиф, в который тайное складывается на женском лице. И этот иероглиф легко прочитал, лишь глянув на нее, на выставке модной живописи лохматый художник. И подошел к ней. И сказал какие-то чепуховые слова. Чепуховые, но она мгновенно поняла, что он — именно та отдушина, какую она ищет. Может, он вообще что-то хрюкнул… Художник оставил ей свой телефон и адрес (мол, там у меня самые интересные холсты), и она вскорости пришла к нему. И холсты были интересны, и все остальное — тоже. И она стала к нему приходить. Лохматый, бородатый, всегда пахнет выпивкой, руки в краске, спаленка крохотная, все углы завалены исписанными холстами, мужичьим барахлом — а она от своего художника просто млеет! Он уткнется в ее грудь жесткой бородой, что-то мычит, а ей кажется, что она в раю. Вот так. Тебе еще интересно?

— Рассказывай.

— А больше и нечего. То ли ей нравится ворованное, то ли нора, в которой она прячется вместе с ним ото всего на свете. Не хочешь предложить еще один вариант, писатель?

— Ты сама сказала: борода и мычание.

— Я еще сказала: ворованное. — Кристина слово выделила. — Может, она тайная клептоманка.

— Не очень-то она любит своего миллионера.

— Да. А насчет мычания я вот что скажу. Ты не думай, что ты меня чем-то привлек. Вот уж нет! Это всё твой лес. Лес, луг, цветыт… Пчелы, шмели. Вся эта дремучесть, она-то и будит первобытные инстинкты! И вообще, ты паук, который сплел здесь паутину, а я, бедная женщина-муха, летела-летела и вдруг попала в твою сеть. Ты все понял, хитрый отшельник? Ты ведь ради охоты даже модно постригся!

Я помалкивал, как помалкивал бы любой мужик на моем месте. Кристина спешно латала брешь в своих кружевах.

Женщина рядом со мной вздохнула, завела руки за голову.

Вокруг была редчайшая тишина. Даже холодильника не было слышно.

— Другое измерение… А если признаться, ты — выход. Отдушина. Ты сам придумал себя таким?

— Я-то думал, что придумал себя для себя.

— А оказалось — еще для кого-то. Мне, оказывается, был нужен бирюк, мимо которого я могу проехать, и могу остановиться. Зависит от настроения, каприза, мимолетного желания. От погоды наконец…

— Ты начинаешь обижать.

— Прости… Я ведь сказала тебе несколько дней назад, что ты становишься потребостью. Вот и держись за эти слова. А на остальные не обращай внимания. Может быть, ты встанешь и нальешь нам по капельке виски?

Кристина уезжала, когда небо над лугом, прилежащее к горизонту, начало зеленеть. Садясь в машину, она заметила:

— Дома скажу, что попала в трафик. Так ты теперь догадываешься, кто ты такой?

— Паук. Трафик. Затор на дороге. Когда тебя ждать?

— Не знаю. Там, — она показала рукой в сторону шоссе, — столько всего… Будешь ждать?

— Буду.

— Это немного похоже на признание. Пока.

Машина, переваливаясь на неровностях, завернула за мою "хонду", повернула влево, долго ждала просвета среди потока на хайвее, и вот влилась в него, чтобы сразу стать незаметной. Задние красные огни у всех были уже включены.

Я сел на крылечко и подумал о том, что не догадался купить в городке сигарет. Или даже коробку душистых сигар. Сегодня я бы непременно закурил. Хоть запрягай машину и гони в городок

Не зря я тогда обратился к лугу, шмелям и пчелам.

ДОЖДЬ

Я уже научился замечать здесь медленную и душную волну влажности, которая накатывает перед дождем с Атлантического океана. Ей сопутствует увеличение до беспредела жары, всё обмякает в этой парилке, всё расслабляется, замирает. Никнут верхушки высоких трав на лугу, пчелы становятся ленивее и засыпают порой на лепестках цветов ириса и коровяка, ветерки прекратились, ароматы луга сгустились чуть ли не до кондитерских; вокруг воцаряется тишина — и это самое томительное время дня, и ему есть название — Ожидание. Еще одно слово — морок.

(По городским офисам я замечал, что в такое время служащие всё чаще подходят к чайнику с кофе и курят сигарету за сигаретой, чтобы удержаться в рабочем режиме).

Я ("климатическая канарейка", по местному определению, "метеозависимый"), прекращаю всякую деятельность — нет смысла бороться с природой, ее не переможешь, только потратишь силы на саму борьбу, а себя не поднимешь. У меня есть, слава богу, такая возможность.

Могу, впрочем, в ожидании первой дождевой капли, неспешно пройтись вдоль двух моих грядок, выдергивая там и сям внаглую попершие травины. Могу выйти на свою тропинку — она всё больше протаптывается — и посидеть возле ручья, дыша его прохладой и наблюдая, как обвисают листья на деревцах и деревьях (только хвойные не реагируют на приближение дождя), принести заодно воды домой. Могу, завалившись на час на диван, полистать какую-то книгу. Вникать в смысл страницы не очень хочется, но бег взгляда по строчкам — привычное занятие.

Я сейчас весь обращен в слушание; летний дождь для меня — немалое и интересное событие. За окном темнеет, нарастает некое напряжение… как, скажем, в концертном зале, когда дирижер постучав палочкой по пюпитру, прекратил последние пробы инструментов и вот уже поднял ее, чтобы дать сигнал первому звуку.

В напрягшейся тишине я вдруг слышу далекое ворчание…

Бас-геликон?

Нет. Это, чуть поднимая вздрагивающие черные губы, морща нос и топорща усы, ворчит, лежа в будке, крупный пес, видя, что к его кости, обглоданной и чистой, бочком-бочком подкрадывается соседский щенок.

И так же, должно быть, начинает свою партию бас-геликон в каком-то концерте.

Ворчание, ленивое и приглушенное — этакий предупреждающий рокот — полно, однако, мощи.

А щенок смелеет. Он, будто играя, то припадая на передние лапы, то прыгая, все-таки подбежал и схватил кость.

Пес рявкнул. В одно мгновение выскочил он из будки. Пушечно громок его рык. Щенок выронил кость и удрал, а громовый рык прокатился по всему небу, руша снеговые горы облаков, вызывая на них обвалы.

И вот, почудилось, проснулся и вышел во двор хозяин, разбуженный псом. Сверкнул вверху кнут, щелкнул резко — и оглушительно загрохотал огромина-пес, мечась возле будки, скаля белые зубы, звеня цепью, бросаясь, непокоренный, вышедший из повиновения, на хозяина, который раз за разом взметывал сверкающий кнут и опоясывал им бушующего пса.

Сшибленная одним из его могучих бросков, упала бочка с водой, твердь не выдержала, треснула — и на землю хлынул дождь…

Над головой уже грохочет беспрестанно, и перед глазами возникает еще одна сцена, другая — в темной, почти черной туче, нависшей над моим домиком, как в старинном замке, дерутся сверкающими мечами два великана. Падают на каменные плиты пола сшибленные ими старинные доспехи, гремя и звеня, распадаясь на части, раскатываются по полу; переворачиваются столы и дубовые стулья, валятся со стен и разламываются, стукнушись о камень пола, рамы темных картин…

Тяжелые сапожища великанов сотрясают замок; вот они, схватившись в рукопашную, упали и покатились по залу — гром, звон и треск!

Дождь то обрушивается на луг сплошной водой, то — великаны, подняв уроненные в драке мечи, снова медленно сходятся, готовя смертельный удар, — и дождь замирает, сыпля редкими крупными каплями…

Я улыбнулся моим фантазиям; знаю уже, что если они появляются, значит, я прихожу в себя.

Дождь пригнул травы на лугу, даль его затянуло серой непрозрачной пеленой, листья кустарника заблестели, засверкали; надо мной, — я стою на крыльце под его козырьком, — капли барабанят по листьям дуба, грядки потемнели, потемнел и вход в лес, ставший похожим на вход в пещеру, на шоссе зажглись красные тормозные огни, видные даже сквозь кустарник; вода по шиферным желобам исправно и щедро льется в ведра и бочку — дождь шумит, как машина, пространство между низким небом и землей мощно прошивается нитями дождя…

…А великаны, смертельно устав от жестокой сечи, снова очутились на полу, на полу — сидя спиной друг к другу и ошеломленно разглядывая разгромленный ими зал.

Зал тот находился в замке, а замок — в туче, которая уходит, уходит от меня, освобождая небо, а небо открывается синее, голубое, прозрачное и веселое, а великаны — нестрашными, смешными, мультяшными.

Я люблю дождь — может быть, это чувство перешло ко мне от моих предков, среди которых были и земледельцы. Когда идет дождь, даже тот долгий осенний, которому, кажется, нет ни конца, ни края, появляется ощущение, что он делает за тебя ежедневную твою работу, — ту, что обеспечивает урожай на твоем поле, урожай хлеба.

Дождь всё еще льет, деревья празднично и весело мокры, и каждый освеженный водой лист душист по-весеннему, и повсюду запах свежести и цветов… а небо уже сереет, в его крыше появляются ярко-голубые щели, облака бегут быстрее, и вот ветер уже достиг земли и тряхнул дерево, осыпав с него град капель…

Кристина

Кристина ни разу не сказала, когда заедет в следующий раз. Она, кажется, и сама этого не знала. Выкраивала, прибегну к этому слову, час-другой и залетала в мой домик. Причем, в разное время дня. Это держало меня в напряжении — я не был волен распоряжаться собой; пропускать же очередной ее визит не хотелось. А мне нужно было смотаться в городок — продукты, что-то по хозяйству. Хлеб, в доме не было муки; вдруг захотелось ухи, значит, поезжай купи рыбу да не забудь про лавровый лист. После дождя на потолке разъехалось рыжее пятно, а на крыше я увидел треснувший кусок шифера, нужно заменить, как заменить и потолочную плиту. А стремянка?.. Я хватался то одного, то другого, в конце концов начал составлять список недостающего, чтобы за один раз купить все.

И все-таки в городок не поехал, хотя пятно на протолке мозолило глаза.

От леса я не отказался, несмотря на змею и полное поражение во второй раз. По отношению к нему родилось уже упрямство: неужели сдамся? Неужели так и не увижу в нем ничего, кроме непролазной чащобы? Должен же и лес где-то вздохнуть, позволив, например, раскинуться в себе сосновому бору с подстилкой из хвои и редкими кустами. (Интересно, а есть в городке карта местности, где будет и лес? Вдруг совсем недалеко от моего дома течет речка? Или есть озеро?). В лес нужно пойти еще раз, строго следя за маршрутом (вот чего еще не хватает- компаса!), прихватив бинт и йод на всякий пожарный.

Но пока суд да дело, я холил грядки, поливая помидорные кустики дождевой водой (они крепли на глазах), поощрительно поглядывал на огуречные ростки, пустившие листья, безжалостно выдергивал лезущие там и сям сорняки. Колол ради физических упражнений дрова. Готовил обед и ужин. Делал постирушки. Читал. Просматривал дневники. Моя дорожка к ручью начала уже "давать плоды" — я полюбил ступать на нее, и глаз уже искал знакомых по сторонам: небольшую полянку голубоглазого барвинка, отвоевавшего целый участочек у леса, отцветший кустик чистяка прямо на тропинке (лакированные листья, жаль не успел увидеть его цветов, "лаком" похожих на лютик), хвойный подрост слева и справа, названия которого я не знаю, но в магазинах его называют christmas tree, глыбу камня с малахитовой ящерицей на верхушке, потом заросли папоротника (и особый его запах), а вот уже слышны звоночки ручья.

Если я как-то уже освоился с появлением женщины в моей лесной жизни, то сознание Кристины с трудом, кажется, мирилось с посещением домика на краю леса. Это ее тревожило и она всё искала объяснение крепнущей связи с мужчиной, случайно увиденным сквозь кусты на краю дороги к дому. Мне иногда казалось даже, что она приезжает не ради меня, а чтобы пооткровенничать, как, может быть, с подругой, и вдруг услышать (либо самой выговорить) толковый ответ-объяснение происходящему.

Что она и подтвердила однажды, сказав, чуть увидев меня:

— Привет, подружка! Так хотелось поболтать, что едва не превысила скорость.

— Я исповедник, — сказал я. — Приди ко мне и покайся.

— Ох! Мой исповедник должен быть старым и мудрым. А ты не тот и не другой… Слушай, я не настроена сегодня, наверно, слишком устала. Но если ты очень уж настроен, могу тебя потерпеть. Может, и разохочусь.

— Не нужно. Не терплю, когда меня только терпят.

— Тогда свари кофе и налей по капельке виски. Я хочу полежать и расслабиться.

Кристина ложилась на диван (я подкладывал под голову подушку, а сам садился на стул у компьютера). Отпив глоточек виски, она начинала — всякий раз говоря другое:

— Сколько в женщине невостребованного! Прямо неисчерпаемый колодец!

— О чем ты?

— Вот о чем. Уже давно не девочка, которая сплошные надежды и ожидание, у меня муж, дочь, работа, дом — всё есть, — но, оказывается, мне еще что-то нужно. Я имею в виду тебя.

— Я "Еще что-то".

— Ну, не сердись. Я просто рассуждаю… Человек, по сути, настолько одинок… Нет, не то. Настолько… Вот, пожалуй, как я объяснюсь. В любви, в этой распроклятой штуке, даже в том, что у нас с тобой, — а ведь это еще не любовь, правда? — человек должен быть свободен. Тут он подсуден только… хотела сказать, Богу, но передумала. Фарисеи сделали Бога слишком уж праведным, а Он, наверно, другой. Природе? Да, конечно. Наверно, наверно… Но прежде всего — себе самому! Только глубоко внутреннему. Тому, куда нет доступа ни мужу, ни дочери, ни подруге, которая может тебя понять, если она близка по духу, но может отнести твою связь к обыкновенному блядству (the whoredom). Впрочем, это мужская формулировка. Женщина всегда оправдает женщину…

— Понимаешь, — Кристина тут поднималась на полушке чуть выше, — чем человек старше, тем он автономнее. Все больше уходит в свои глубины. Даже прячется ото всех. Суди по себе, анахорет. И столько в ином набирается этой автономии, что он — ну прямо другая планета!

Взглядывала на меня и говорила неожиданное:

— Ты не задумывался, сколько всяких глупо-умных слов и сколько всяких птичьих движений должны сделать мужчина и женщина, прежде чем они улягутся в постель? Какой протанцевать сложный балет?

Я думал, что она перешла на другую тему, но нет.

— Хорошо, что у нас это произошло естественно, а не заняло много времени, несмотря на инопланетность…

(Слушая Кристину, я вспоминал о своем Поводыре, но не говорил ей о нем. Получалось, что мы с Кристиной подчиняемся — подчинились однажды — одной и той же воле, существующей в человеке. Открыли ей ворота..)

Этот вопрос Кристина должна была задать, и она его задала:

— Послушай, а как поживает твоя страна? Я знаю о ней только то, что там все время что-то происходит. Не мелкое, как у нас, как в любой старой стране — вроде убийств, ограблений, мошенничеств, пожаров, а крупное — какие-то вещи, что сотрясают ее всю.

Я долго не отвечал. Потом начал сообщать осторожные слова. Вытаскивать одно за другим из глубин сознания:

— Мою страну очень долго били. Даже не били — избивали… — Я говорил, а мне увиделась вдруг огромная, худая, с страшно выпиращими костями скелета лошадь на мглистом и сыром лугу; она стояла, понурив тяжелую голову, и неизвестно было, начнет наконец щипать траву или, подогнув передние ноги, ляжет. Раскинется на весь луг, расчертив его ребрами-меридианами. — Избивали… — Я и не заметил, что говорю уже не про страну, а про лошадь, на чьей подергивающейся шкуре отчетливо видны множество белых шрамов от былых побоев: — Приучили к шорам. Водили на работе по кругу, исхлестывая кнутом. Кормили еле-еле… Она выжила, но очень больна. Очень… И теперь часто не понимает, чего от нее хотят новые хозяева. Ей, кажется, просто хочется лечь и не вставать…

Я не должен был этого говорить о своей стране — выговаривалось само. Скоре даже, себе; я надеялся, что сказанное пройдет мимо внимания Кристины. Нет, не прошло.

— И ты сбежал от нее?

— Я сбежал из маленькой национальной республики, которая ей принадлежала. Когда развалился Советский Союз, в республике начались сложности, которые тебе, американке, трудно будет понять. Все-таки объясню: изгнание "некоренного" населения.

— А почему ты не вернулся на родину?

— Ей было не до меня.

На этот раз долго молчала Кристна. И вот сказала:

— Скажи спасибо Америке: ей до всех.

— Спасибо.

В другой раз Кристина не могла сдержаться от напора слов и уже на крыльце выпалила:

— Ты мне как-то говорил, что сильно зависишь от погоды. Ох, что твоя погода по сравнению с непредсказуемостью моего шефа! У него все погоды внутри! Сегодня солнце, завтра дождь. Ливень!.. А физиономия мужа! А дочерины чуть ли не ежедневные фокусы! То она хочет разукраситься тату, то у нее засос на шее (ну, это, мол, просто так, играли…), то она не хочет больше учиться, то она приходит в четыре утра, то она хочет другую машину, то она на грани самоубийства, и я знаю, что это не только слова… Погоди, я сейчас успокоюсь. Огляжусь, увижу твой мирок вокруг себя и успокоюсь. — Кристина избавилась от сумочки, поправила блузку, волосы, оглядела комнату. — Боже, как тихо! Ну вот, первый за последние четыре часа свободный вздох.

Наконец-то она посмотела на меня внимательнее.

— А вот ты — как дерево: к тебе можно прийти в любую погоду, ты внешне неизменен, хотя, может быть, под твоей корой что-то и происходит. Происходит? Да неужели? Где ты так научился держаться? Или всегда был таким? Ой, слушай, погладь меня. Сначала волосы. Вот так. А сейчас спину. Обеими руками… Прижми меня к себе…Ты был на лугу? От тебя пахнет медом…

— Скажу тебе комплимент, — услышал я в следующий ее приезд. — Меня из-за тебя скоро уволят!

— Что случилось?

— Была беседа с шефом. Он сказал, что я теряю кураж. Ну, драйв. И это чувствует и он, и сотрудники. Что-то, сказал он, вас тормозит. Что-то вам мешает. Что-то отвлекает. Видел бы ты его пронизывающий взгляд! "Не заболел ли кто дома? Как здоровье вашей матушки? Мужа? Дочери?" Об одном только он не спросил — не завела ли я любовника? Но этот вопрос, что называется, светился в его глазах, тем более, что он слегка в меня влюблен…

Кристина передохнула.

— Ты плохо на меня действуешь. Ты плохой пример. Ты меня растлеваешь — вот какой получается комплимент. Ты типичный downshifter, то есть соскользнувший, то есть спрыгнувший с карусели, это уже появилось в нашей жизни.

— Совсем не новое, — защищался я. — Это было всегда. Я как-то прочитал про римского императора Диоклетиана. Он вдруг сошел с трона, отправился в деревню и стал выращивать капусту. Когда к нему пришли придворные с вопросами, что случилось и не пора ли вернуться к власти, он повел их в огород и сказал: посмотрите, что за капусту я вырастил!.. И еще. В Японии, самой, по-моему, занятой стране, появились хикикомори, "выпавшие из общества". Это тоже самое, что твои downshifterы. И их всё больше. Так что будущее принадлежит огородникам. Кстати, ты хоть раз глянула на мои грядки?

— В каких же мы с тобой в разных измерениях…

А через пять дней, снова лежа на диване, Кристина произносила, глядя не на меня, а в потолок:

— Вот о чем я подумала по дороге, вот о чем хотела тебя спросить: ты останешься здесь на зиму?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Слишком будет тоскливо. Ты ведь приезжаешь редко. Я в последнее время не знаю, куда себя деть без тебя. Такой вот комплмент.

— Приятно слышать… Но что же будет со мной? Проезжать мимо пустого домика!..

Я не знал, что ответить. И все же отвечал:

— Хочешь, я признаюсь тебе? Я боюсь, что твой каприз (решусь на это слово) пройдет. Пройдет — и я останусь с моими пчелами на цветах и шмелями. А потом цветы отцветут, шмели спрячутся в норки, и подуют холодные ветры. Что ты об этом думаешь?

Кристина ответила не сразу.

— Ну, ты ведь поселился здесь не ради того, чтобы, как лесной паук, ухватить любопытную муху, Поселился ради одиночества. Отшельничества. Ради, наверно, работы, которая, наверно постучалась к тебе как к писателю.

— Но потом пришла ты. А работать я начинаю всегда осенью. Даже не ранней, а поздней.

— Выходит, я для тебя хоть что-то значу? Но я-то все равно попала в сеть паутины!

— Хочешь из нее вырваться?

— Сказать честно? И да, и нет. Но ты добавил мне хлопот. Правда, хлопоты хлопотам рознь…

Кристина меняла пустую рюмку на чашку кофе.

— Ты сказал: каприз… Надо подумать…

Кристина уходила, отъезжала — а сказанное ею долго оставалось со мной.

Честное слово, я не знал, остановится ли здесь ее машина еще и еще раз. Вполне возможно, что Кристина решит однажды свою головоломку (заморочку — может, так точнее?) не в мою пользу — и проедет мимо моего домика не снижая скорости, а через пяток миль только освобожденно вздохнет, с улыбкой вспоминая забавный и такой ни к чему не обязывающий эпизод по дороге домой.

Что делать — я думал и так. А над моими размышлениями висело повторенное за мной Кристиной слово "каприз".

Джинн. Русские минуты

Наутро после визита Кристины я отправился в городок — за продуктами, за выпивкой, которая, между нами говоря, знаменовала в какой-то мере возврат к прежней жизни. После отъезда Кристины я выпивал рюмку-другую, встречая наступление вечера — на природе, в одиночестве, приход вечера всегда был событием, а виски его усиливало. Еще мне нужно было купить пару потолочных плит и кусок шифера.

Стричься мне было рано, мимо биллиардной я прошел спокойно (не было настромления), повидал людей — голубоволосых американок, аккуратнейших в мире старушек, долгожительниц, чаще вдовиц, чем замужних, ходящих в магазины с подружками; старичков в самоходных колясках, водителей траков, тяжелой походкой идущих в кафешки, молодых мам, нагружающих нижнюю сетку детской коляски пакетами из магазина, девушку-парикмахершу, сидящую у дверей заведения с глянцевым журналом в руках…

Порцию виски я все-таки выпил, оно стоило здесь не 8 долларов, а всего 4. Продавец встретил меня улыбкой, какой привечают старого знакомого.

В супермаркете, неожиданно большом для маленького городка, после солнца улицы было даже холодно, особенно у самого входа, такие работали в июне американские вентиляторы.

Ветчина, сыр, хлеб, картошка, тушенка, томатный сок, апельсиновый (для Кристины), десяток пакетиков куриного бульона, помидоры, огурцы (зеленый лук у меня уже появился), снова замороженная курица, соус Teriyaki к ней, сделамю в духовке, пяток отбивных, две головки чеснока, коробка конфет, виски — все это уложено в багажник и на заднее сидение машины.

Потом "хозмаг", потолочные плиты. Их, ломких (аккуратнейше завернутых и острожнейше переданных из рук в руки), я поставил на заднее сидение машины. И кусок шифера мне принесли с заднего двора.

Ну, куда мы двинем еще? Что посмотрим?

В каждом маленьком американском городке есть магазин, Antique, — той старины, что осталась от дедушек и бабушек, валялась на чердаке, много раз осматривалась и не выбрасывалась, а снова клалась на место: жалко, старина, хранящая отпечатки пальцев умерших родных, приметы ушедшего времени, мумии некогда модных вещей… Потом со всего этого стирается пыль, может быть, кое-как ремонтируется и сдается в магазин; особого дохода этот "антик" не принесет, но он может кому-то понадобиться и, значит, сохранится, еще поживет — как сохраняется и живет память о покойниках.

Я увидел такой магазин (их оказалось даже два на одной улице) и зашел. Известная всему миру лавка древностей… Тяжелые, из цельного дерева, с широченными сидениями (ну и зады были у американских предков!) стулья, рассохшийся секретер на подгибающихся ножках. Медные подсвечники, канделябры. Часы с кукушкой и маятниками. Художественная резьба на деревянной доске — некие голландского типа деревенские домики под высокими мелколистыми деревьями. Патефон. Винчестер без патронов, из которого палили в позапрошлом веке по бизонам, индейцам и друг другу (судя по вестернам). "Рядовая" шпага, сабля, с десяток самых разных (даже ятаганы) кинжалов. Целая коллекция курительных трубок — глиняных, фаянсовых, деревянных, даже из кукурузного початка (негритянских, очевидно). Россыпь суповых ложек со съеденными краями и ложечек из бывших дюжин, двузубых и трезубых вилок, поварешки со стершимся серебром, супница с треснувшей крышкой, бронзовые и фаянсовые (для лекарств) ступки. Старая-престарая, кокетливого фасона женская соломенная шляпа (где та юная головка, которую она когда-то венчала?), шкатулки всех видов, связки бус на старой вешалке. Керосиновый фонарь… Запах старого дерева, старого платья, ладана и, наверно, столетней давности духов от шкатулок и бус. Хозяйка магазина — пожилая, худая дама с морщинистым лицом, серым, в пудре (которая лежала, как пыль на столе), в легкой яркой блузке навыпуск, с вязкой крупного коричневого янтаря на шее, повитой двумя яремными венами, как ствол дерева лианами, сидела за старым, как всё в магазине, столом и писала что-то в конторской книге. Длинные костлявые пальцы, пачка сигарет и зажигалка рядом с книгой…

Покупателей было мало, сюда заходили как в музей, поглазеть на старину, потрогать старое дерево или бронзу, погадать над тайнами бесчисленных, мал мала меньше, ящичков секретера, а выйдя, с наслаждением вдохнуть свежего воздуха, увидеть машины, джинсы, мобильник у чьего-то уха и ощутить, что ты, слава богу, живешь в другом времени.

Я с удовольствием пошатался по чистейшему в мире городку, где не увидишь окурка на тротуаре, а дома и палисадники похожи либо на иллюстрации к старым европейским сказкам, либо на голливудские декорации.

Где-то здесь стоит дом Кристины, наверняка в это время дня пустой.

День был жаркий, я увидел кинотеатр, афишу с "Чикаго" и решил получить удовольствие как от фильма, который уже видел, так и посидеть в прохладе, зал наверняка хорошо проветривается.

Экран был большой, я дождался затейливого "танца адвоката" в исполнении Гира (взято из "Бала" Этторе Сколы) и начал растирать плечи — в зале было не то что прохладно, было холодно. Впереди была еще одна прекрасная сцена — когда две героини ладно и лихо выплясывают перед светящейся стеной с автоматами в руках, я ее не дождался и вышел из кинотеатра: озяб до озноба. Вышел — и попал как в парилку, такая жара и духота воцарилась к полудню.

В городке был парк, разбитый на невысоких холмах, обеспеченный асфальтовыми дорожками с бордюрами из специально выпеченных кирпичиков, дорожки удобно огибали холмы, постепенно на них взбираясь, лужайки были ровнехонько подстрижены, словно "парикмахер" являлся к ним каждое утро, даже опавший раньше времени лист казался на них нарушением порядка. Парк был пуст; но на одной из скамеек, в узорчатой тени развестисого клена, я увидел молодую маму с коляской, она приветливо, как хорошему знакомому, улыбнулась мне, произнеся дружеское Hi! и обязательное How are you?

Я помахал ей рукой и постарался расплыться в ответ, все еще учась прикладывать американскую улыбку на не очень-то улыбчивые свои уста.

Прошел дальше, сел на скамейку под следующим густым кленом, снял бейсболку, положил ее рядом с собой. Привалился к спинке скамьи, вытянул ноги. Холмы продувал несильный ветерок.

И…

Наверно, слишком уж благодушно доверился я этой идиллии и стал почти безупречной деталью июньского полдня в парке американского маленького городка, этаким прикинулся благополучным американцем, законно вкушающим плоды процветающего общества, забылся на минуточку, забылся… ибо ясно прозвучал вдруг остерегающий, чисто русский охотничий окрик:

— Ату его!..

Направленный на меня, он, однако, был во мне самом — как застрявший в сознании страх перед глубокой водой, полученный в детстве, когда тонул, как страх перед высотой, с которой однажды сверзился.

Остерегающий этот окрик, сволочной этот противовес, оказывается, сидит в нас, и знакомые американцы чувствуют в нас присутствие какого-то страха, но не знают, что это и откуда, принимая деланное наше американство, либо постоянное осторожничание, либо же просто пугливое поведение за обычное стеснение иммигранта.

Как бы там ни было, затикали пяток русских минут на американской скамейке, и никуда от них некуда было деться.

…После увольнения из газеты я работал какое-то время в строительном тресте "Колхозстрой" в надежде получить хоть малое жилье. Трест выпускал журнальчик-бюллетень, в котором печатались всякие новости о своей технике и технологиях, даже заметки о лучших строителях республики. Я его редактировал.

Взяв в руки журнальчик, я, битый уже (прямо и переносно) газетчик, сразу понял, что создается он методом блочного строительства. Словоблоки же я успел возненавидеть в газете. Из них, удостоверенных партией, целиком составлялись (а не писались) иные статьи…

Итак, журнальчик "Колхозстроя" создавался методом блочного строительства. И я решил его для общего дела чуть-чуть раскрепостить. Оживить в меру сил. Сделать "читабельнее". Чтобы тот, кто возьмет его в руки и раскроет рот для зевка, рот захлопнул, увидя необычный заголовок, и статейку прочитал. А в конце журнала, подумал я, можно и юмор дать…

Так я и поступил. Блоки разъял, форму их нарушил. Ввел свежие слова. Памятуя закон подачи информации, самое главное в ней вынес наверх. Поломав голову, сделал броские заголовки. Сам написал заметки о передовиках. Даже юмор подготовил. И представил номер будущего журнала на суд редколлегии.

Редколлегию составляи заведующие отделами треста, солидные коньячные дяди, знающие почем фунт лиха и вообще, по-моему, все на свете.

И вот, получив номер журнала, прочитав мои материалы, дяди сперва пошушукались, а потом дружно разворчались. Один за другим они поднимались над столами и критиковали мои заметки за то, что стали они непривычны — ни языком, ни стилем — чужие, легкомысленные: что это за заголовки? Что за вольности? что за безобразие? Как посмел новый редактор поднять руку на святая святых — блоки?!

И чем больше они выступали, тем больше лилось на мою голову непонятной злобы и такой непримиримости, какую можно было встретить много лет назад.

Надо было защищаться. Я встал и произнес такую примерно речь:

— Товарищи! Что случилось? Что произошло? Я опытный газетчик, проработал в отделе промышленности и строительства республиканской газеты четыре года, со строителями встречался десятки раз, нужды их и язык знаю. Я сделал наш журнал чуть живее, читабельнее, чуть отошел от застарелых канонов — всему ведь надо обновляться, время на месте не стоит (вот где была моя ошибка!) — откуда ваша непримиримость? Да и мы ведь — редакционная коллегия, коллеги, давайте обсуждать журнал мирно (еще одна), не хуля огульно, а предла…

Пока я говорил, один из заведующих начал подниматься над своим столом. Был он в отличие от других высокий, худой, сутулый — и поднимался и распрямлялся не то что медленно, а — значительно, сравнить это движение можно было только с тем, как вырастал из волшебного кувшина старый джинн. Он поднимался и поднимался — и все уже заметили его медленное продвижение наверх и, умолкнув, зачарованно смотрели на него. И вот, когда он, колыхаясь, как дым, уперся макушкой в потолок, обвел всех выразительнейшим взглядом человека, которому — одному! — неожиданно открылась истина, и замогильным каким-то голосом оповестил сверху собрание:

— ТОВАРИЩИ! ЭТО — КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ!

Коньячные дяди, услыхав это слово, разом повернули ко мне головы и уставились на меня.

Меня от общего их взгляда из-под сумрачных кустистых бровей окатило вдруг жутью, той жутью, которая совсем недавно висела над страной черной тучей. Потом уже я подумал, что это был взгляд, над которым советские идеологи трудились десятки лет. И вспомнил попутно строчку из поэмы Владимира Луговского, поразившую меня и откровенностью, и смелостью, редкой для этого поэта: "Кто мы? Пугливый огонек коптилки. Сверхчеловеческая вера в правду"…

Я до сих пор не знаю, был ли тот джинн навсегда ушибленный временем чиновник, либо же просто старый стукач… не знаю.

Я сел тогда, оборвав свою защитную и, видимо, чем-то крамольную ("время на месте не стоит") речь на полуслове, а на следующий день подал заявление об уходе. Получение мною квартиры отложилось еще на 12 лет…

…Оказывается, не так уж далеко я от этих "русских" минут, хотя сижу на американской скамейке, окруженный идиллическим парком на невысоких холмах, и молодая американская мама, катя мимо меня коляску с младенцем, только что снова улыбнулась мне как своему. Я поспешил улыбнуться в ответ; не уверен, правда, что у меня получилось.

Домой!

Так или иначе, но я вдруг затревожился: не засиделся ли я здесь? Эка, расслабился! Оставил дом без присмотра, в мою дверь дунуть, она и откроется. Мало ли кто захочет остановиться возле кустарника. Лихая компания молодняка затормозит по нужде — и прощай моя келья. Приеду — а там все разгромлено, либо пожар. Домой, домой!

Машина на солнце сильно нагрелась, я ехал с открытым окошком.

Сколько еще джиннов сидит во мне? О-о-о… только дай им волю! Что я им — старый кувшин?..

Дом был нетронут. Ветерок мягко поглаживал луг — так мы гладим домашнюю кошку. Крыльцо сказало мне "здрасьте" на своем языке. Я вошел в прихожую-кухню — услышав мои шаги, замурлыкал холодильник.

Я заглянул в комнату — на диване сидел серый пушистый плюшевый, милейшего вида котенок. На компьютерном столе лежала записка. "Когда загрустишь, буркни мне что-то по селфону. Живого котенка тебе не доверю — сбежит в лес, а там его съедят дикие звери". И приписка: "Была. Есть. Буду. Кристина".

Надо ли говорить о теплой волне, которая прошлась по мне, начиная с затылка и кончая ногами?

Забытые боги, вспомнилось мне мое присловье, забытые боги…

И подумал: как нам, в сущности, мало надо для счастья — иногда плюшевого котенка на диване…

Потом поправился ради объективности: как мне мало надо для счастья.

Всё, наверно, было слишком хорошо, а так не бывает. За плюсом следует минус, потом опять минус, и вот наконец долгожданный плюс. Недаром Господь придумал зебру. Кто там еще полосат? Кто пятнист? В полосатости и пятнистости суть этого мира.

Следующий день проходил в мелких заботах. Сперва порядок в доме. Посуда, Надо отдраить донце в кастрюле и в ковше, а вон и пятна на плите… кухонное полотенчико пора постирать. Перебрать продукты в холодильнике на предмет несвежести… Книгу — туда, карандаш на полу, что за листок под этажеркой? Экраны запылились, клеенка со стола съехала, стекла в окне надо протереть… Черт его подери, этот порядок! Сколько нужно сделать лишних, суетливых (и бесконечных!) движений! Зря я себя к нему приучил.

Потом я полол грядки; заметил, что на помидорных кустах появились бутоны, на верхних были уже желтые полоски скрытых пока что цветов.

Что-то, однако, со мной было сегодня не то. Мало сил. Устал от уборки, что ли? Или у этого дня какая-то, не определимая приборами подляна за пазухой? Чуть поработав, я уселся прямо у грядки, отдыхать. Долго сидел, свесив с колен руки и опустив голову. Что за глупая, необъяснимая слабость! Не хочется подниматься. Ну и вот — начала вдобавок болеть голова, стало ломить поясницу. А солнце, жесткое американское солнце, греет затылок, обжигает шею… Я решил спрятаться от него в доме, но встал еле-еле. Даже закряхтел.

Заварил в кухне крепкий чай, но при одном его виде меня затошнило. Решил полежать с полчаса, а потом уж выпить. А что если перебить слабость глотком виски? Проверенный русский способ избавления от любой напасти. Я налил рюмку, но отпил только половину. Не пошло. Подождал чуть — никакого результата, будто выпил воды. Только начала болеть кожа на плечах, а после и заломило всю спину. Что-то со мной сегодня не то, не то. Не дай бог заболеть.

Я завалился на диван. Голова была тяжелая, не поднять. Кажется, я все-таки заболеваю.

Заболеваю.

Позвонить? Кому?! Дочь далеко. Да и не буду я ее беспокоить, может, обойдется. Да и сам ведь я во всем виноват, упрятав себя в глухомань. Жена? Я знаю, что она скажет, что будет говорить, я не хочу этого слышать. 911? Не паникуй, старина! Только этого тебе не хватало. Все обойдется, все обойдется, крепкий мужик. Дыши ровно, мать твою!.

Отлежусь.

А голова уже разламывается и ни на чем не могу сосредоточиться. Лекарство? Какое? Я не знаю, что со мной. Может, клещ укусил. Или просто перегрелся на солнце? Никак не могу вспомнить, что у меня припасено в аптечке. Забылись все американские названия — как вымело. Плечи и спину ломит уже до стона. И начало до дрожи морозить. Это простуда. Это вчерашний мощный вентилятор в кинотеатре после жары. Или вирус, подхваченный в том же зале. Так что у меня в аптечке? Нет, не вспомню. Какая карусель в голове!.. Кристина была вчера, неизвестно, когда она заглянет ко мне снова. Может и через неделю. Только этого ей не хватало — заболевшего любовника, живущего в лесу! Ну и дела. Вот где опасность для всех отшельников — неожиданная хворь! Укусила змея, сломал ногу, простуда… Что им помогало — Бог, молитва, травы?..

Лежи, мужик, дыши ровно, перетерпи хворь, отлежись — есть на Руси такой способ лечения.

Что это наваливается на меня? Слава богу, сон. Конечно, сон, что же еще. Доктор Сон, доктор Сон, все болезни лечит он… Я посплю с полчаса, потом выпью чаю… или, может, виски?.. лучше виски, пополощу в нем стручок злого перца, шарахну стопаря, и все пройдет. Главное — шарахнуть по болезни посильнее. Какого она черта, ни с того, ни с сего… Только голова очень уж странная, будто наполнена пузырьками, как минералка в только что откупоренной бутылке…

Я уснул, забылся, провалился в сон, отключился, исчез…

Но кто это мешает мне спать? Или я сам ворочаюсь? Ну да, болят бока, потому и ворочаюсь. А сейчас куда-то снова уношусь, уношусь… Верняк, что заболел. Даже к телефону не подняться.

Я попытался открыть глаза. И тут же бросил попытку: поднять веки было еще одной работой в эти полдня. Да и свет резок до боли. Я рассердился на себя и заставил глаза открыться. Надо мной склонилось круглое и широкое незнакомое женское лицо. Белая шапочка, черные с сединой волосы, белый халат. Женщина возилась руками у моего лица. Носу что-то мешало, я повел глазами, увидел светлую резиновую трубочку, идущую к носу с подставки. Кислород? Ну да, кислород. И к руке ведет трубочка, а рука забинтована. Я опять повел глазами вверх. Капельница! Я буквально опутан трубками. Что со мной случилось?

Послышались шаги, в двери появился молодой мужчина в халате. На его шее висел фонендоскоп. Наверно, врач. А женщина с широким круглым лицом — медсестра.

— Hi! How are you?

Я начал вспоминать английский язык.

— What happing with me?

— PneumOnia, — сказал он c ударением на "о". Снял фонендоскоп и приложил к моей груди. Я увидел на себе больничную пижаму.

— Where are me?

Врач назвал городок, где я — как давно назад? — зашел в кинотеатр и попал под мощный вентилятор. Вопрос "кто привез меня сюда?" застрял в горле. Я даже поперхнулся и замолчал, притворившись, что успел устать от разговора. И закрыл глаза. И стал гадать — кто же нашел меня, подыхающего от воспаления легких, в моем домике?

Копы? Случайные люди? "Случайные люди" исключены в Америке. Никто не рискнет пересечь границу чужого владения или без спроса заглянуть в чужой дом. Кристина? Кристина?! Но она не должна была заезжать ко мне в эти дни. Разве что, в лучшем случае, через неделю. А сколько я пролежал без сознания (вполне мог отдать концы)? Если все же заезжала Кристина, она должна была как-то объяснить здесь, что это за человек и как и где она его нашла… но эта задача была не для сегодняшних моих мозгов я закрыл глаза и отказался ее решать.

Переждал сколько-то минут.

…Она должна была как-то объяснить здесь, что я за человек и где она меня, такого, нашла.

А что если это была не Кристина?

Тогда кто?..

— Как давно я здесь? — отважился я на расспросы.

— Вторые сутки.

— Как мои дела?

— Не так уж плохи.

— Эти штуки, — я показал на трубочки в носу, — сильно мне мешают, можно их убрать хоть на время?

Врач отрицательно покачал головой.

— Мы должны обеспечивать ваше сердце кислородом, пока легкие не справляются с этим делом.

Тут я решился на важный для меня вопрос:

— Как я попал к вам?

— Вас привезла женщина. Она сказала, что ваша машина стояла на обочине и сигналила. Вы, очевидно, теряли сознание, но сумели съехать на обочину, остановиться и подать сигнал бедствия.

Вот как… Но ведь я помню, что засыпал в своем домике. Нет, я, наверно, терял сознание. Меня дико морозило, потом в башке стали биться пузырьки, как в бутылке минералки, от которых меня тошнило. А следом я наверняка вырубился… А что если я был в бреду и действительно — на автомате — смог сесть в машину и выехать на дорогу? Тогда женщиной, спасшей меня, может быть и не Кристина. Случайная, сердобольная. Впрочем, американцы очень чувствительны на чужую беду…

— Вы не должны кому-то позвонить?

— Я плохо себя чувствую. — Я в самом деле снова поплыл.

Врач присел на мою кровать.

— Хотите, позвоним мы?

— Нет, пока не нужно. Эта женщина не справлялась, что с ее подопечным?

— Она звонила. Я сказал, что ваше состояние уже не опасно. Она обещала позвонить еще.

— Передайте ей мою благодарностьь если она позвонит снова. Когда я смогу вернуться домой?

— Может быть, послезавтра… Все-таки нам нужно знать телефоны вашей родни. — Голос врача стал настойчивым. — Кто это? Жена? Дети?

— Дочь, — согласился я с неизбежностью. — Я позвоню ей сам.

— При вас, когда вас привезли, был селфон. — Врач вынул из кармана мой переговорник. — Старайтесь не утомляться.

Дочь была на работе, я сказал, что "простудился, была высокая температура, залетел на денек в больницу, но сейчас почти здоров". — "К тебе не нужно приехать? Или, может, забрать тебя? Маме сказать? Ты в самом деле выздоравливаешь?" — "Американцы налетели на меня, как пожарные на горящий дом. Послезавтра вернусь к себе. Беспокоиться уже не о чем. С кем не бывает" — "Ну смотри, Робинзон. Я позвоню тебе завтра, ближе к вечеру. Пока…". Раговаривать ей, как всегда, было некогда. Я сунул селфон под подушку.

Врач ушел, медсестра принесла набор таблеток и пластмассовый стаканчик с водой. Она была в возрасте, но со свежим, как румяное яблоко, лицом. Кажется, филлипинка. Я сказал ей о яблоке, она дежурно улыбнулась.

— Можно, я выпью таблетки чуть позже?

— Нужно выпить сейчас.

Я подчинился.

Медсестра ушла, вопросы снова навалились на меня.

Кто?

И где на самом деле меня нашли? Как, бесчувственного, грузили? (Облажался, мужик, облажался…).

В Америке за лечение платят, и много, — как я выпутаюсь из этого капкана? Моей деньгИ не хватит. Но, может, существует и бесплатное лечение для таких субъектов, как я? У меня же есть медикэйд*. Кто я в конце концов для американцев? Официальный беженец, владелец избушки на краю леса, конуры, kennel, кудлатый и бородатый русский чудак, ищущий неизвестно что или ждущий неизвестно Кого… Сектант, буддист, отшельник, лесная коряга, хоть бы улей завел, был бы тогда попонятнее…

А если меня спасла Кристина, она попала в сложное положение. Добро, коли я в самом деле на автомате влез в машину, выехал на обочину и начал сигналить. Тогда я незнакомец в критической ситуации, мне может помочь любой…

Черт меня послал тогда в кино!

Пришла медсестра, сунула мне в рот градусник.

— У вас поднялась температура. Нужно поспать. Принести вам что-нибудь?

— Какого-нибудь сока.

Сестра принесла не больше глотка апельсинового сока в пластмассе, я выпил его и повернулся на левый бок.

Как все разрешится? Как все разрешится? И что я сам могу для этого сделать? Быстрее выздороветь и смотаться отсюда — тогда меньше будет счет. А как доберусь домой? Меня ведь, слабого после пневмонии, должны кому-то вручить? Кому, чертов отшельник?!! И что там с моей машиной, которую "увидели сигналящей на обочине"?

Вот главный вопрос — кто в конце концов та женщина, что привезла меня сюда? На Кристину, если это "та женщина", я не имею права сваливать себя и дальше. Наверно, придется все же звонить дочери. Тогда все будет в пределах нормы, той "нормы", которой на словах придерживается любое общество. Все остальное — личное дело. Да, придется просить Нельку. Она приедет со Стасом, мужем (Стас не скажет мне ни слова, я его знаю), от дочери я выслушаю то, что заслужил (она считает меня странноватым, за временем не поспевающим, вот уже и сошел с дистанции). Выволочку я перетерплю, отмотаюсь стандартной фразой "с кем не бывает"; они уедут, я немного отлежусь и вернусь к своей "странноватости" — к тропинке, к ручью. К камину. И к дневнику. Я успел по ним соскучиться. Здесь, на больничной койке я сразу лишился всего. Потом приедет Кристина и мы все выясним.

Да, скорее всего, меня подобрала незнакомая женщина, а я действительно был в своей машине на обочине и сигналил. Помню, что в армии, в состоянии полной отключки, я все же доходил из увольнения до части, врубался у ворот и даже докладывал дежурному офицеру, что"…прибыл, замечаний не имел. Кристина же просто не могла быть у меня в тот день, она заезжала ко мне незадолго до события. Она бывает раз в полторы недели, в неделю.

Да и…

А та незнакомка или позвонит врачу еще раз, или, может, заедет в госпиталь взглянуть на меня, ею спасенного. Американцы такие. И мне будет интересно увидеть ее. Увижу и успокоюсь окончательно. Вот так. Теперь всё на своих местах. Расположив должным образом фигуры на доске, я даже вздохнул. Наверно, и температура спала.

В палате было две койки, соседняя пустовала. Хорошо. У меня не было нужды в собеседнике. Я разыгрывал шахматную партию, с моими фигурами, кажется, порядок. Ход был за противником. Ну, за партнером.

Я засыпал, когда услышал вызов мобильника из-под подушки. Ко мне или кто-то ошибся номером?

— Да?

— Это я.

Кристина!!!

— Ну как ты? Жив?

ОНА ВСЕ ЗНАЕТ! ОТКУДА?

— Почти в порядке, спасибо. Послезавтра домой. Крис…

— Слушай внимательно, — перебила она меня. — За тобой заедет та женщина, что нашла тебя на обочине, когда ты был без сознания в своей машине. Ее зовут Синтия, я тебе о ней рассказывала.

— Это на самом деле было так? Откуда же ты…

— Обо всем потом. Я спешу, у меня всего минута. Синтия отвезет тебя домой. Ты действительно пришел уже в себя? Не забывай благодарить ее…

— А как?.. — повторял я мой вопрос. — Как ты уз…

— Меня зовут, извини. У нас, как всегда, пожар. Шеф стоит в десяти шагах от меня и ждет, когда я кончу разговор. И постукивает пальцами по своему сэлфону. Я позвоню тебе. Может, еще сегодня. Выздоравливай. Пока.

Сколько можно проклинать суматоху!! Я на своей загадке трепыхаюсь, как рыба на крючке, а там ее чертов шеф стоит и ждет!

Из мужика, каким я чувствовал себя еще позавчера, из самостоятельной личности, обросшей в тишине, покое и неторопливости всякой всячиной, как подводный камень водорослями, я превратился в куклу, в марионетку, которую дергают как хотят. Даже эта филиппинка, медсестра, имеет на меня права. И мои фигуры на шахматной доске, оказывается, не в лучшей позиции. Все смешалось, все смешалось…

Снова появилась медсестра, на этот раз с папкой и листами бумаги в ней. Я стал отвечать на ее вопросы: First name? Last name? Age? Married? Adress? Number of уour medicaid*?..

В этот день Кристина больше не звонила, и это добавило мне беспокойства.

На следующий день пришла еще одна медсестра, на этот раз с высветленными волосами, тоже немолодая, с бесстрастным лицом человека, исполняющего привычный обряд. Она перекрыла вентиль кислорода, остановила капельницу и предложила мне пройтись. Мы сделали круг в соседнем большом помещении, где на столах стояли самые разные приборы и возле них сидели люди, — сестра изредка поддерживала меня за спину. За все время нашей "прогулки" она не сказала ни слова. Так же молча сестра восстановила подачу кислорода и капельницу и ушла.

*medicaid — бесплатная медицинская помощь.

Прогулка показала мне, что всего лишь двое суток в американской больнице многого стоят. Я думал, что меня будет шатать, но нет. Но, может, я держался.

Врач снова послушал мои легкие и сердце, и сказал, что завтра, в субботу, я могу вернуться домой. Сообщил, что моя благодетельница (он назвал ее "женщиной, которая вас опекает"), прибудет на машине к назначенному часу, к 12-ти и отвезет меня домой. Уверен ли я, что обойдусь без дочери? ОК. Он надеется, что осложнений не будет, небольшие затемнения в легких уже неопасны, но нужно будет принимать некоторое время такие-то и такие-то лекарства (подал мне листочки-рецепты) и избегать сквозняков. Он желает мне всего хорошего.

В наших больницах всегда можно было переброситься с врачом или медсестрой парой-другой недежурных слов, здесь это не принято. Ты объект лечения, не больше, ничто человеческое, (humani nihil) не приветствуется. На это, наверно, просто нет времени.

Назавтра, к двенадцати, я был освобожден от проводов, мне принесли мою одежду. Одеваясь, я понял, что еще слаб, — воспаление легких штука серьезная. Оно у меня второй раз, но в тот я вылеживал хворь полторы недели.

Оделся, глянул на часы — без четверти 12. Сейчас за мной заедет "женщина, которая меня опекает". Я совсем ее не помню. За окном был хороший, начала июля, солнечный день. Во дворе госпиталя полно зелени, дальше шли коробки и кубы невысоких зданий, офисов, фабричек. Больница далеко от центра.

Без десяти, без пяти… Вошла уже знакомая, "невозмутимая" медсестра.

— За вами пришли. — Это были первые ее слова ко мне.

Я встал, проверил, не шатнет ли меня. Нет, держусь. И пошагал за ней.

В вестибюле с кресла поднялась незнакомая женщина — в легчайших, кофе с молоком, брюках, в яркой рубашке навыпуск. Светлые волосы гладко, как у балерин, причесаны, сзади собраны в "хвост". Красиво вырезанные ноздри, небольшая тонкая горбинка, полные губы. Огромные полутемные очки. Длинная стройная шея; я вспомнил о художнике. Улыбнулась (очень красивые зубы), взгляд был прищуренным только доля секунды, потом стал приветливым, словно я старый знакомый. Американская улыбка обозначила набор морщинок-скобочек по краям губ.

— Привет, Макс! Я Синтия. Как дела?

— Привет. Я в порядке. — Я обернулся. Сестра наблюдала за встречей, стоя метрах в пяти от нас, готовая уйти. Ее миссия была закончена.

— Спасибо, — сказал я ей. — Вы поставили меня на ноги. Вся работа со мной была — высший класс.

— Thank yoи. — Повернулась и ушла.

Крайслер Синтии стоял перед входом в госпиталь.

Разговор начала женщина. Как мне было в госпитале? Хорошо ли я чувствую себя сейчас? Заболеть летом — это нонсенс, но нынешняя жара может нести с собой все что угодно. Особенно опасны при ней сквозняки. Я рассказал про вентилятор в кинотеатре, предположил и вирус. Спросил, в каком состоянии я был в своей машине на обочине? Синтия повернула ко мне голову и просканировала мое лицо. Вынула было сигарету, но тут же спрятала ее в пачку. Со стороны ее окна до меня долетал очень теплый и такой приятный ветерок. Она спросила, не опасен ли мне свежий воздух, а на мой вопрос почему-то не ответила. Я не стал его повторять. Наверно, было так: Синтия ехала в гости к Кристине и подобрала незнакомого бородатого мужика, сигналившего о беде, узнала в нем любовника подруги… нет, что я несу! Она могла рассказать о дорожном эпизоде Кристине просто так, болтая обо всем, а уж Кристина узнала в незнакомце меня! Этот вариант самый реальный…

Мы подъезжали к моему домику. Синтии нужно было проехать еще пару миль, чтобы развернуться и оказаться на "моей" стороне хайвея. Я сказал, что, может, я выйду, что под руку меня вести домой не нужно, я в порядке, но женщина мотнула головой.

Когда Синтия разворачивала машину, я обратил внимание на ее руку, поднявшуюся по баранке вверх. Худое запястье, длинные пальцы с выделяющимися суставами — рука вкалывающей американки. И, видно, дорогое кольцо: небольшой квадратик бриллианта (наверняка "субботнего"), схваченный четырьмя лапками белого золота, колет глаза лучиками.

Синтия въехала в мой "двор" так ловко, словно уже бывала в нем. Должно быть, Кристина подробно объяснила ей, что нужно обогнуть кусты, а потом повернуть к дому. Машина остановилась напротив крыльца. Класс! Я вылез и словно нырнул в воду — оказался плотно объятым воздухом луга и леса. Как я вздохнул! Даже поднял руки и потряс ими, помогая заново открываюшемуся дыханию. Надо ж было мне после этой целебной благодати заболеть воспалением легких. Но я вернулся к ней, вернулся!

Покинула машину и Синтия, я увидел, как расширились при первом вдохе здесь ее красивые ноздри.

Я машинально пошарил в заднем кармане брюк, где у меня всегда были ключи от дома, но дверь вдруг открылась и на крыльцо ступила Кристина!

— Привет, ребята! А я уснула, дожидаясь. Ну, как ты? — спросила она у меня.

— Как я? — замешкался я с ответом. — Слишком много хорошего в один день. Ты мне не снишься? А потом у нас, у русских, принято опасаться сплошной удачи: как бы, мол, черт ее не подпортил. Тьфу-тьфу-тьфу!

— У вас, у русских, все должно быть наоборот. Добро пожаловать!

Стол был накрыт: креветки (Кристина знала, что я их люблю), два диковинных, хоть и из магазина, салата, мясо под соусом тариаки, который я учуял еще на крыльце, белоснежное картофельное пюре, украшенное зеленью. Белое сухое вино (я понял, что для Синтии). Стояла и "моя" выпивка, но я не имел права прикладываться к ней из-за антибиотиков, которыми был напичкан.

Я думал, что буду дома один, и приготовился к этому, а тут такое. Женщины ухаживали за мной, обе понемногу пили: Синтия — вино, Кристина — крепкое, по капельке. Обе тараторили, смеялись, подтрутнивали над оплошавшим мужиком — и ни слова о том, что меня раздирало: КАК ПРОИЗОШЛО МОЕ СПАСЕНИЕ? Вероятно, думалось, как я и предположил. Дело было настолько ясное, что о нем и говорить нечего. Теперь гораздо важнее застольный треп. Но я в нем только поддакивал, разглядывая обеих женщин, таких — очень — разных, таких — по-своему — интересных.

Я никак не расчитывал, что в моем домике когда-нибудь будут сидеть сразу трое. Синтия оказалась тактичной: ни разу не поморщилась, оглядывая убогую мою обстановку, наоборот, похвалила окно с видом на луг, а про воздух сказала, что им можно торговать на ньюйоркских перекрестках как напитками, набирая здесь в бутылки. У него еще есть ручей, заметила Кристина. "Ручей может позволить себе только миллионер, да и то, когда отойдет от дел, ответила ее подруга, ручей в наше время непозволительная роскошь".

Скоро женщины собрались уезжать: Синтия должна была завезти Кристину в N, а после ехать в Нью Йорк. Она уже села в машину, мы с Кристиной стояли пока что на крыльце.

— Ты помнишь, я тебя спросила, собираешься ли ты здесь жить и зимой? — Это, верно, было то, что она не могла сказать за столом.

— Я все помню.

— Я скажу тебе важное: за эти дни я поняла, что не хочу тебя терять. Поняла с ужасом: ну зачем, зачем мне эта обуза? И что нам теперь делать?

"Нам" было произнесено впервые.

Синтия в машине вынула зеркальце и стала красить губы.

— Вся осень будет наша. Ты к зиме не передумаешь?

Синтия в салоне наклонилась, чтобы взглянуть на нас.

— Я бы передумала. — Взгляд на Синтию, кивок. — Но, боюсь, что не получится.

— Слушай! — взмолился я. — Как я оказался в госпитале? Меня на самом деле подобрала Синтия?

Кристина улыбнулась.

— Балда! (You, turkey!) Нет, конечно. Я приехала к тебе и увидела на диване без сознания. Стащила с дивана, выволокла на крыльцо, погрузила в свою машину. В госпитале — он же в моем городке, слава богу, что на отшибе — назвалась именем Синтии…

— Грузила одна? — задал я глупый вопрос.

— Впервые я таскала такую тяжесть. А забирать тебя приехала Синтия, твоя сердобольная опекунша…

— Но почему ты заехала?! Ты ведь не должна была… ну, по моим расчетам…

— Даже мои расчеты — а ведь я посерьезнее тебя — полетели к черту. Машина сама затормозила и повернула к тебе. Честное слово, она знает больше меня. Мне придется к ней прислушиваться.

— Когда ты заедешь?

— Не знаю. У меня куча всяких дел. Впрочем, нет, тебя ведь надо проведать. Приеду. Выздоравливай. Привет твоему ручью.

Я проводил машину до хайвея, вернулся. В доме снова царила тишина. Как-то я к ней отнесусь после пережитого? Не будет ли ее слишком много? Или мало?

С полчаса я передохнул на диване, оглядывая прибранную по-женски комнату (ни соринки, ни пылинки), все-таки поднялся и направился по своей тропинке к ручью. Сил было маловато, но мне не было нужды торопиться; я шел по тропинке, как после долгого отсутствия, то трогая рукой знакомую ветку, то переступая через знакомый цветок; изумрудное вкрапление на рыжем от лишайников камне вдруг шевельнулось: ящерица повернула ко мне голову, но не убежала. Может быть, узнала.

— Привет, красотка! — сказал я ей. Прошел мимо камня и оглянулся: да, изумрудное вкрапление.

А потом был ручей и неприступная зеленая стена леса за ним; я сел под дуб, прислонился спиной и затылком к стволу, закрыл глаза. Ручей названивал во все свои звоночки, и я подумал для начала, что ради ощущения счастья снова оказаться дома стоит съездить далеко-далеко. Или даже заболеть.

Скворец научился шутить

Моя тропинка становилась все утоптанней, все знакомей. Вот поперек ее, на уровне моей головы, чуть покачивается ветка куста, которую я не стал обламывать; проходя по тропинке, я всегда поднимал ее, а сейчас вдобавок стал здороваться. Обходя камень, я не забываю тронуть рукой золотую розетку лишайника. Трава примирилась с моими подошвами, они ее приминают, но она выпрямляется и, кажется, не обижается. Ручей же вообще стал родным: чуть завидев, он приветствует меня плеском, я приветствую его словом..

Приветствую, сажусь у дуба (прислоняюсь к дереву), оглядываю лес слева и справа (стена), поднимаю голову. Там, вверху, трепетание листвы в потоках ветра, качание верхних веток, синева неба.

Знакомый скворец, изучив мой несложный маршрут, стал прилетать к ручью и дубу. Здесь он сперва пил воду, потом рыскал по траве, разыскивая червячков, садился в конце концов на ветку и, глядя на меня, замирал в раздумьи, наклоняя голову то влево, то вправо: что означает эта долгая неподвижность человека? Вероятно, поел и переваривает пищу, вот что. Это ведь тоже надо — прикорнуть на минуту, другую в укромном месте, разве птицы не делают то же самое?

Скворец, кажется, уже научился шутить. Он освоил скрип доски моего крыльца и, понаблюдав за мной, неподвижным, минуты три, заскучав, издает вдруг этот звук. Я сразу же поворачиваю голову в направлении дома, потом гляжу на скворца, Тот притворяется невинным, крутит головой, словно осматриваясь, словно ему не до меня, словно и он обеспокоен этим звуком. Я встаю и иду было к дому, но мой пересмешник уже ухает мне вслед совой, думая, наверно, что это хохот. Я возвращаюсь к дереву, сажусь и грожу птице пальцем. И улыбаюсь, конечно. Мы оба довольны розыгрышем, что видно по скворцу, который переступает от возбуждения лапками и теперь уже повторяет и повторяет горлом крыльцовый скрип.

Под стеной леса раздалось шуршание, но я уже знаю, что это не змея. Это ежик, тоже мой старый знакомый, пришел к воде. Вот он показался из-под нижней хвойной ветки, огляделся, шажок-другой и уже стоит на глинистом бережке ручья. Озирается, навесив пока что иголки надо лбом. Увидел под дубом меня, проверил взглядом, тот ли, что знаком, да, это он, сидит, как всегда вытянув ноги. Ёж уложил назад иголки, подошел к воде, вытянул острый носик, стал пить. Попил, еще раз посмотрел на меня — не сдвинулся ли с места, нет, сидит как прежде, не шелохнувшись; еж разворачивается и, покачивая тяжелой колючей кольчугой, топает под нижние ветки ели. Раз, два, три — и снова только шуршание.

Эти мои минуты растворенности в несуете, в неторопливой деловитости, в естествености и рациональности каждого движения моих знакомых, эти минуты таковы, что я понимаю: правильно я сделал, что позволил их себе

Я не найду их больше нигде, они редки, драгоценны, как найденные вдруг золотые монетки, монетки-минутки.

Лес растет по своим законам; вода ручья выдерживает свою скорость, данную ей природой и местностью; трепещет над ручьем желтокрылая бабочка-однодневка, вот она, потрепетав, исчезла; муравей то бежит, то останавливается на моей штанине; гусеница-землемер измеряет расстояние от блеклого дубового листа до высохшего желудя… я вижу все эти скорости роста и передвижения и устанавливаю свою — движения моего небыстрого слова.

Я решил снять свой первый урожай — сорвал огурец выросший уже с мой указательный палец, кривой, в пупырышках, с желтым лепестком на корешке, но необыкновенно вкусный, сорвал и первый пооранжевевший помидор, величиной с теннисный шарик. Вот я и огородник, вот я и плантатор. Другие огурцы и помидоры тоже подходили, а перья зеленого лука я давно уже срывал для обеда.

Силы после легочной (сильно ослабляющей, как я понял) болезни и лекарственной атаки приходят медленно, но приходят, и это чувствуется по тому, как я снова начинаю радоваться моему окружению. Это походит на наведение резкости в фотоаппарате или бинокле. Я начинаю видеть подробности, оттенки цвета, острее ощущать запахи, папоротника, например, воды ручья и ароматы утренней листвы и цветов. И еще одно: с каждым днем усиливается та приязнь (мгновенное теплое чувство, прилив теплоты, нежности к знакомому дереву, кусту, цветку…), ко всему, что я вижу вокруг себя, та приязнь, что притупилась было из-за слабости. С каждым днем я все больше возвращаюсь в этот уголок, который стал большим моим домом.

Приехала (залетела) Кристина, принесла с собой запахи бензина, салона машины, чуть уловимый аромат духов, чужого табака. Приехала шумная, вся в в движениях, быстрые глаза, быстрые руки. Ухнулась на сложенный диван, вытянула ноги. Уф-ф-ф! Ну как ты? Я вижу, в порядке. Почти выздоровел? Больницей уже не пахнешь — опять деревом, бирюк. У себя, здесь, ты быстро поправишься. А я, как всегда, из сумасшедшего дома. Нет, это он отсюда кажется сумасшедшим. А твое убежище оттуда — отдельной палатой. Синтия передает тебе привет. Ты ей понравился. Такой же, говорит, как мой художник, такой же чокнутый. Мода на чокнутых не проходит. Я к тебе на минутку. Каплю виски и чашечку кофе…

Я отправился в кухню и слышал оттуда:

— Да, вот тебе витамины, сказали, для восстановления здоровья после болезни. Ты не заскучаешь здесь после той встряски? После больницы?

Продолжала:

— У меня ничего интересного. То есть, интересно все, пока им занимаешься. А после, когда отъедешь от города, понимаешь — чертова дребедень (noncense, bullshit)! На нее уходит моя жизнь. Иногда ловишь себя на мысли: там, где-то-где-то, возле леса-леса, есть уголок и в нем живет странное бородатое существо, скорее, снежный человек (big foot), чем homo sapiens. Оно умеет говорить…

Я появлялся с чашкой кофе в одной руке и рюмкой виски в другой.

— …ты скажешь мне хоть слово?!

— Где уж мне его вставить.

— А ты и вправду примитивный, впрочем, как все мужики; зато женщины умеют говорить и одновременно слышать собеседника.

— Собеседницу.

— You, turky! Индюк! Что у тебя новенького?

— Даже не знаю, чем тебя заинтриговать. Ко мне заходил один человек…

— Да ну? Как это — заходил? Заезжал?

— Нет, именно заходил.

— Странно…

— Старик. Я как-то видел его… давно, он был далеко от меня и походил на тень… И вот вдруг постучался, зашел, я ригласил его присесть, он сел на то то место, где сидишь ты…

— И что?

— Все осмотрел, очень внимательно — умные, спокойные глаза… Поднял их на меня, я увидел в них вопрос: ну, что же ты? Забыл про меня?…

— Писательские фантазии! Или ты уже "поехал"?

— Потом он исчез.

— Ушел?

— Нет, исчез. Я оглянулся — а его уже нет.

— Кажется, случилось то, о чем я иногда думала — этот парень начал постепенно того…

— Ну я же чокнутый! Так сказала Синтия, а она знает художников!

— Скажи: ты возвращаешься к своему делу?

— Пожалуй, да. Наверно, я отдохнул. Передохнул. И что-то случилось.

— Я знаю, что. Ты испугался внезапной смерти.

— Может быть. Да. Наверно, без тебя я бы подох… А этот старик… онн жил в… в… стороне от людей. И был очень одинок. Он был только со своим прошлым. И однажды я к нему зашел.

— Зачем он тебе был нужен?

— Это я ему был нужен.

Кристина уже пила кофе. Еще маленький глоток. Еще. Взгляд прищуренных глаз на меня.

— Как и мне… И, вероятно, как я тебе. Ты поджидал меня на дороге и однажды остановил. — Кристина протянула мне пустую чашку и встала.

— Мне пора. Как-то я сказала тебе, что ты паук. Сегодня я поняла это окончательно. Паук, — а я бедная муха.

— Пчела, — поправил я.

— Почему пчела? — спросила Кристна, но тут же забыла свой вопрос. — И Синтия уже в этом круге паутины, а сейчас и какой-то старик… Ну, все, улетаю.

— Когда…?

— Скоро. Я соскучилась по тебе. Выздоравливай.

Мистер Спайдер

Конец сентября обозначил себя тем, что на листьях кленов начали появляться то бурые, то черные пятна: листья обессилели и на них стали приживаться болячки. Разноцветье луга сменялось на желтые и голубые цвета. И все чаще я замечал, идя по тропинке, то слева, то справа падание листа. Иной слетал по спирали, стукаясь кончиком стебелька, как клювом, в ствол дерева, другой — стремительно кружа в падении, словно попав в водоворот. В осенний всевластный водоворот, который скоро закружит всю осеннюю листву.

Ночи стали прохладнее; если в июле я едва терпел на себе простыню, то теперь пришлось достать одеяло.

Давно поспели и съедены помидоры, но пяток крупных я оставил дозревать на ветках, опустившихся от их тяжести до земли. Огурцы кончились, недавно я обнаружил под листьями последний, пропущенный мной — большой, перезрелый, такие обычно оставляют на семена. Но я не знал процедуры освобождения семян от огуречной плоти и зашвырнул овощ на луг, может быть, там разберутся с ним по-свойски.

Еще в природе появились уже знакомые мне минуты сторожкой тишины — когда весь лес вдруг притихает, замирает, будто настораживая уши-листья, чтобы дать оценку чьим-то приближающимся шагам.

Визит Кристины стал еще одним предзимним знаком. Шел пятый час субботы, когда зашуршал гравий на обочине дороги. Войдя ко мне, она села не на диван, а в компьютереное кресло, а меня жестом усадила на свое место на диване.

— Кое-что нужно было провернуть на работе, пришлось проехаться туда-сюда, — объяснила она свое появление у меня. И сразу сменила тон: — Мистер Спайдер, помнишь, я спросила у тебя, останешься ли ты здесь на зиму?

— Помню, — ответил я, почувствовав, что нам предстоит серьезный разговор.

— Сейчас этот вопрос отпадает. Кажется…. да нет, уже точно — мы, — с расстановкой произнесла она, — переезжаем — в Нью Йорк.

— Кто мы?

— Моя семья. Все вместе. Муж получил работу в Нью Йорке, мы присмотрели домик в Лонг Айленде, цена подходит, дочь спит и видит себя на 42-й улице…

Кристина помолчала, рука ее бродила по подлокотнику. Вот снова заговорила:

— А ты? Остаешься здесь или вернешься в Нью Йорк? Моя проблема, признаюсь, вот еще в чем, — и снова расстановка слов, — я — себя — без тебя — уже — не — мыслю. — Пауза, вздох. — Принимай это даже как объяснение в любви, а может, лепет глупой бабы, которая элементарно влипла.

Если остаешься — не представляю тебя одного здесь, среди зимы! — приезжать к тебе я уже не смогу. Ты будешь один, как медведь в берлоге. Если я скажу дома, что хочу повидать подруг, здесь у меня их три, мне могут позвонить на мобильный, или им — а меня нет. Начнется вранье с их стороны и с моей, изворачивание, которое я ненавижу. До сих пор, между прочим, я почти не врала. Так, по мелочам: мол, задержалась на работе, мол, трафик, мол, мотор зачихал…

А если переедешь… то и тут тоже есть проблема. Понимаешь… это, наверно, дурь, прихоть, каприз… но я уже не хочу ничего наспех. Эта твоя избушка меня вполне устраивает. Устраивала, — поправилась она. — Я постараюсь объясниться. Потерпи эту мою сентиментальную прозу.

— Ох, какую глупость я сейчас понесу! — Кристина помотала головой. — Все равно слушай. Я поняла, что не хочу терять ни тебя. ни того, что тебя окружает. Того, вернее, чем ты себя окружил. Только не обижайся, но сегодня я скажу тебе, что ты — не только ты сам cо своей бородой и запахом улья, но ты — еще и твой луг, тропинка, ручей, толстый дуб, ты под ним и твоя рука, протянутая мне через ручей… Твой дурацкий камин, бумага и ручка на столе — в общем, вся эта паутина, в центре которой ты находишься.

Только если собрать всё это вместе — получишься тот ты, какой мне нужен. А без луга, ручья и дуба кто ты? На улице я бы приняла тебя за обыкновенного бомжа!

Кристина сегодня не могла остановиться:

— Я тебе не говорила, что к лесу меня приучал дед — он показывал мне самые красивые и самые укромные его уголки? И когда я снова очутилась в лесу, у тебя, мне вспомнились те прогулки — удивительные, насколько я теперь понимаю, минуты встреч с… да, со сказкой, с страхом, с ожиданием чуда…

— Продолжай.

— Да нет, я ведь не об этом хотела говорить. О другом, важном: я не знаю, что делать. Я в растерянности. Может, ты что-то скажешь?

И тут же снова заговорила:

— Ты ведь — теперь-то — не останешься здесь на зиму? Зимой тебя просто-напросто заест тоска. Или слопают медведи. А там, в Нью Йорке… вот это самое важное: там все будет или обыкновенно (это ужасно), или похоже на элементарное воровство, а то и на молодое шкодничество. А мне это уже не подходит.

Мне хотелось возражать, но возражать было нечем.

— Да и ты там превратишья в обыкновенного, измордованнго гудками под окнами и суетливого любовника, и дверной или телефонный звонок может сдернуть тебя с меня в любую минуту…

— А как же бородатый художник Синтии? — все же нашел я довод.

— Не знаю. Мы с ней не вдавались, понятно, в подробности их связи. Она только раз обмолвилась насчет мычания и бороды, а после уже помалкивала. Может быть, и у них есть свои заморочки, ну, как и полагается.

Вот в каком я сегодня идиотском состоянии. Наверно, я не права. Наверно, есть выход. Наверно, это только сегодняшнее, вчерашнее, позавчерашнее мое смятение, может быть, завтра или послезавтра я буду думать иначе.

Да, вот еще что я хотела тебе сказать, чуть не забыла. Я с тобой разговаривала, — может быть, только здесь, — как ни с кем другим, и я ценю это. Я здесь другая, даже, знаешь, мало мне знакомая, я это чувствую, но такой мне быть нравится… Ну, это так, к какому-то слову, а слово я забыла…

— Ты в самом деле не в себе.

— Понимаешь, — все еще торопилась высказаться Кристина, — наша связь никого-никого не ущемляла, ну, надеюсь, что так, это была только моя личная жизнь, она не умаляла меня ни для кого (и опять я надеюсь, что это так), ни муж, ни дочь, кажется, не замечали ничего, мы все как-то со временем обособились… понимаешь, это была моя личная, личная, личная жизнь — и в нее никакому исповеднику не было доступа. А там… там будет совсем другое, там наверняка появится чувство вины, не знаю… а оно потребует от меня раскаяния, ну, я тебе об этом уже сказала…

Пока Кристина выговаривалсь, у меня рождались слова ответа, но тут же истаивали, как ничего не стоящие. Новость Кристины меня ошеломила, в мыслях был круговорот.

— Когда вы переезжаете? — Это был один из крутящихся в моей голове вопросов.

— Вещи уже пакуются. Громоздкая мебель остается, так что сборы облегчены. Именно это тебе важно знать?

— Снег на голову…

— Хоть какая-то эмоция у этого буддиста!

— Я перееду на зиму в Нью Йорк. Но еще вчера хотел вернуться сюда на следующую весну, если домик останет

ся в целости.

— Слушай, скажи наконец, что и ты не хочешь меня терять. Мне нужно это знать!

— Бог ты мой! Ты сказала, что не мыслишь меня без моего окружения. Ну так вот: я уже не представляю своего здешнего окружения без тебя!

— Паук. Лесной паук… Что будет с нами в Нью Йорке?! Ты ведь живешь в Бруклине? А я в другом конце…

— Я пока тоже ничего не знаю. Твоя новость слишком неожиданна. И ты ни разу мне не говорила об отъезде, хотя он уже намечался.

— Он мог затянуться, надолго, а тут вдруг этот дом в Лонг Айленде.

— Как у нас все шатко…

— Как всё на свете. А сейчас вообще всё рухнуло. Будем встречаться в кафе за чашкой кофе: "Привет! Как дела? Ну, пока!" Как в кино: только что сидел за столиком человек, раз — и там пустое место. Черт побери!.. Ой, свари мне, пожалуйста, чашку кофе. Нет, просто завари растворимый.

Я поднялся, перешел в кухню, а вдогонку мне неслись слова Кристны:

— Послушай, все время хотела спросить вот о чем. Я упрямо называла себя мухой, а ты как-то сказал, что я пчела. И я это не пропустила. Почему пчела? Я ведь знаю, что у тебя за каждым словом свой смысл.

— Была у меня одна фантазия. Здешняя. Связанная с пчелами.

— Хочешь сказать, что я на нее откликнулась?

— Это была ворожба. Чисто русская, языческая… — Я говорил, стараясь сдобрить свои слова усмешкой. — Но прошло чуть-чуть времени — и ты остановила машину возле моего дома Помнишь этот эпизод? — Я появился в комнате с чашкой кофе.

Кристина усмешку уловила.

— Ну да, я тогда из-за твоего шаманства чуть не уписалась. И увидела сквозь кусты не то старика, не буддиста. И не удержалась и заговорила с ним. Оказалось, не старик. И вот чем это кончилось.

— Кончилось? — переспросил я

Кристина выпила кофе, поставила чашку на компьютерный стол.

— Ну, во что вылилось. Знаешь, о чем я вдруг подумала?

— ?

— Как о многом мы не поговорили! И как нам было бы интересно!

— Ты чаще всего спешила.

— Я и сегодня спешу. Ну вот… — Мне показалось, что Кристина что-то про себя решила. Что она все время нашего разговора решала какой-то свой вопрос, хотя попутно делались и другие, на мой взгляд, очень женские… скажу здесь: заполнения пустот. — Ну вот, мне опять пора. — И встала.

— Когда…

— Теперь уже не знаю. Ничего не знаю. У нас начинается переезд. Я тебе позвоню. Подзаряди сэл. — Она коснулась рукой моей бороды, провела ладонью по щеке, кивнула и направилась к выходу.

А я немного погодя вышел на крыльцо. От луга дохнуло уже не ароматами цветов и медом, а сеном: травы подсыхали, желтели, семенники их тяжелели, травы клонили головы все ниже, осыпали плодами свои подножия; ветер нес надо всем десантные парашютики козлобородника… От луга дохнуло сеном, как от стога, нагретого за день солнцем, по-особому душистого…

Я пошагал к лесу, ступил в тень, на мою тропинку, где уже нагнеталась прохлада и от земли чуть отдавало сыростью и грибными запахами.

Шаг за шагом, шаг за шагом… знакомая ветка поперек дорожки, камень (ящерица уже, наверное, в норе), заросли папоротника… шаг за шагом, шаг за шагом… вот и звоночки ручья… и мне подумалось, что суета, ширя свои круги, ширя неостановимую свою карусель, достигла и моего уголка и вот уносит уже от меня Кристину. А после прихватит и меня.

Оставаться здесь на зиму нельзя; остаться здесь на зиму может только глубоко верующий человек, настоящий отшельник, он будет здесь не один — с Богом, молитвами и надеждой на отклик. А мой Бог, природа, уснет на долгие месяцы… и рука не допишет строки, если у меня не будет надежды услышать вдруг скрип доски на крыльце и знакомый голос, который попросит меня сварить кофе покрепче.

Я не отшельник…

Кристина позвонила только через полторы недели:

— Как ты там? Еще в лесу? Ну да, октябрь. В лесу, наверно, осеннее столпотворение. Картинки как раз для тебя. Как я? Я там, откуда ты сбежал. То есть: дом — светофоры, трафик, гудки — работа. Работа, работа, работа — светофоры, трафик, гудки — дом. Веришь — еще не успели его осмотреть. Во дворе, кажется, есть бассейн. Или его только можно сделать. И какое-то дерево. Но нам пока не до двора. Муж из кожи вон лезет, чтобы понравиться начальству. У дочери вместо уха сэлфон. А у меня, как всегда, завал. Прихожу с работы, что-то ем и валюсь спать. Раньше хоть была 42-мильная монотонная дорога без светофоров и лес по сторонам. И ты… Ладно… Ты вернешься или все-таки останешься там на зиму? Приезжай. Ой, приезжай! Что-нибудь придумаем. Живут же как-то другие люди. Не уверена но, может быть, как-то умудряются… У меня в тебе нужда. Ты моя отдушина. Я буду послушной буддисткой. Ну вот, меня уже зовут. Пока. Целую. Да, на Бродвее идет модный мюзикл "Дорога в ад" — мельком увидела афишу. Это я зову тебя сюда. Но ты не горюй: я думаю, что в аду людей все-таки больше, чем чертей. Как-нибудь проживем. А? А?

— Как-нибудь, — согласился я. — Как-нибудь…

Последнее

Случай навестить свою хижину представился в декабре. Во-первых, выпал снег, редкий и недолгий гость в Нью Йорке. А во-вторых, в нашем районе появился старенький "ниссан" без глушителя и с юнцом за рулем. Юнец гонял по улочкам района днем, катал своих приятелей, по ночам, кажется, развозил заказанных шлюшек, и рев его мотора сотрясал стены домов и капоты машин, стоявших по краям мостовой, сотрясал до такой степени, что включалась их сигнализация. На улочках начинался бедлам, и никто из выбегавших кто в чем хозяев сигналящих машин не мог положить ему конец. Нужно было собирать воедино соседей, писать совместную петицию, нанимать адвоката… а это дело не для индивидуалов-американцев. Наверно, иной в простоте сердечной думал, что неплохо было бы разрешить вдобавок к пистолетам и гранатометы против танково ревущей машины…

Итак, когда выпал снег, я вышел в магазин, купил флягу "Белой лошади", дома соорудил бутерброды с колбасой, сыром и соленым лососем, не забыл про бутылку воды и спустился к своей "хонде". Набережная, Гудзон, силуэты грузовых судов, мост, вид через Гудзон на Манхэттен, плата за проезд, вот и пригород, еще одна плата за проезд, смена трасс, наконец моя дорога. Вот и начались безлистые (кроме рыжеющих дубов) леса. Неинтересное зрелище — безлистые леса, тут поневоле повышаешь скорость.

У места, где стоял (или еще стоит) мой домик, сердце забилось учащенно. Я могу увидеть на его месте что угодно. Притормозил у знакомого кустарника, увидел над ним целую крышу и трубу с навершием. Цел!

Я съехал на гравий, остановил машину, взял сумку с едой и выпивкой и пошел по нетронутому снегу к дому. И дверь ведь может быть взломана… Нет, дверь цела, на стуаеньках крыльца лежит снег. На снегу следы двух передних лапок: наверно, приходила в гости лисица. Встала на задние лапы, оперлась передними в крыльцо и обнюхала дверь. Я отодрал от окна два листа шифера, которыми прикрыл его от возможного любопытного медведя. Доска на крыльце под моей ногой не скрипнула, как прежде, приветствуя хозяина. Значит, отсырела, разбухла. Я вставил ключ в замок, потянул на себя ручку. Холодильник на месте, закрыт. Закрыта и дверь в комнату, как я оставил. Я вошел… как пусто! И как холодно! И окно, конечно, грязно от пыли и дождей. Только на обеденном столе мерзнет Кристинин плюшевый котенок.

Низенькая скамеечка стоит у камина. Я сел, подтянул к себе обеденный стул, положил на него сумку. В камине все так, как было сделано в последний мой день здесь: дрова, набор лучинок, бумага. Горка дров на случай моего приезда сюда рядом с камином. Экий я умница. Я вынул спички, чиркнул одной, поднес малый огонек к бумаге. Огонек нехотя (бумага отсырела) схватился за нее. Загорелись кончики лучины. Огонь стал лизать поленья. Авось, проймет плотную древесину. Полешки стали заниматься. Ну, ну, дрова!..

Горят. Но до тепла еще далеко, дрожь, которая сразу же пробрала меня в домике, я все еще не могу унять.

И еще что-то не давало мне покоя. Да, грязное окно! Я встал, взял на этажерке остаток рулона баунти, оторвал четыре квадрата, скомкал их, плеснул водой из бутылки, открыл окно (температура в комнате и во дворе одинаковая) и протер стекла. Не забыл глянуть на луг: снег пал небольшой, но сухие корзинки морковника забелели, и было похоже, что цветут ромашки. От чистых стекол в комнате сразу посветлело, и еще — от разгоревшегося огня в камине.

Я снова сел, достал из сумки флягу "Лошади" и бутерброд с лососем. Отвернул пробку, глотнул. Подождал, пока обжигающий глоток не докатился до желудка. Ну вот, уже лучше, хотя дрожь еще не проходит. Теперь пора бутерброда. И смотрения на огонь.

Такая тишина вокруг! Только чуть потрескивают дрова в камине. Тепло стало доходить до меня. Согрело колени, я протянул к камину руки. Расстегнул куртку. Глотнул из фляги еще. Там осталась половина. Совсем хорошо. "Слушай, мой друг, тишину…"…

Наверно, я мог бы пожить здесь какое-то время и зимой. Пока кто-нибудь не разбомбит того идиота на "ниссане". Да, мог бы пожить здесь и зимой. Ради человеческого голоса у меня есть сэлфон. Если припрет, поговорю с дочерью. Есть двое-трое приятелей, с которыми можно переброситься словцом. Камин, диван, обеденный стол, бумага… Правда, трудно будет без компьютера, я к нему привык. Но ведь и компьютер можно прихватить с собой. Впрочем, вечера, наверно, здесь ужасно тоскливы. Да и сам я, "жаворонок", по вечерам не самое интересное существо…

Боже, какая тишина!

Нет, ночью здесь, наверняка просто страшно. Вдруг медведь-шатун заглянет в окно. Или какой-то бродяга, присмотрев домик днем, решит приспособить его под ночлег…

Породнившийся с тишиной слух легко уловил скрип снега под чьими-то ногами. Накаркал! Кто?!

В дверь постучали. Я встал. Не прятаться же под диван. Вышел в коридор-кухню.

— Да!

Дверь открылась, на крыльце стояли те два копа, которых я уже знал. Оба были в зимних куртках.

— Хэлло! — сказал негр. — Мы увидели дым над трубой и решили зайти.

— Как дела? — поздоровался белый крепыш. — Надумали проверить свое хозяйство?

— Заходите, ребята, — предложил я. — Я разжег камин.

Полицейские вошли в комнату, быстро оглядели всё — и скамеечку перед камином, и White horse, и бутерброды на стуле, и плюшевого котенка на столе перед окном. Больше смотреть было не на что.

— Там у вас нет камина? — спросил крепыш.

— Я снимаю квартиру.

— Здесь, наверно, тише, чем у вас там? — начал разведывать ситуацию негр.

— И еще свежий воздух. — Я заметил, что дрова прогорают, сел на скамеечку и добавил в камин три полешка. — Присаживайтесь. Если хотите, глотните виски.

— Спасибо, — ответили копы почти одновременно. — Мы на службе. — Они топтались на месте, не зная, видимо, продолжить разговор или уйти. Наверняка они не понимали цели моего зимнего визита в лесной домик и хотели понять. Выяснить заодно, не скрывается ли за этим визитом какой-то криминал. Мало ли — оружие, наркотики. Черт его знает, странный мужик, может, он скрывается здесь.

Я решил им помочь.

— Здесь очень тихо, ребята. И я привык за лето к этому месту. — Я не стал говорить, что здесь у меня есть еще луг, сейчас занесенный снегом, тропинка, камень, под которым спит изумрудная ящерка, ручей, дуб, лес за ручьем, так и оставшийся неисследованным, непознанным… Я не сказал, конечно, что всё это — для сердца уголок, который я нашел в Америке и приспособил для себя. Не сказал, понятно, что здесь мне впервые пришли в голову слова "забытые боги". Всего последнего я не стал сообщать, но, наверно, разгоревшийся камин, горка дров рядом с ним, всего-навсего 200-граммовая фляга White horse, два бутерброда и сам я, уже знакомый им человек, ищущий уединения, решили их проблему. Копы едва заметно переглянулись, негр откашлялся.

— Ладно, парень, — сказал он, — мы краем глаза поглядывали на твой дом, когда проезжали мимо. Здесь никто никогда не останавливается. Все спешат. Счастливо оставаться.

— Спасибо, — ответил я. — Жаль, что вы не выпили со мной по глотку.

— Как-нибудь в следующий раз, — пообещал высокий (крепыш был молчалив, все еще решал, видать, свою задачу). — Ты еще заедешь сюда?

— Не знаю. Для этого нужно настроение. Не всякое подходит к этому месту.

— Ты прав. Настроение такая штука, которую в магазине не купишь. Оно то есть, то его нет. Пошли? — сказал он напарнику. И повернулся было, но вдруг сделал шаг ко мне и протянул руку. — Будь здоров, парень.

— Будьте здоровы, — повторил крепыш и, чуть помедлив, тоже протянул мне руку. Копы вышли, я закрыл за ними входную дверь, вернулся на свою скамеечку.

Проскрипели их шаги по снегу, дальше, дальше… и вот вокруг домика и вокруг меня снова воцарилась тишина. Только чуть потрескивали поленья в камине.

Content

Чирков Вадим Алексеевич
Забытые боги