Чирков Вадим Алексеевич

Сверкнув, не погасло

Все эти — очень разные — рассказы-рассказики, новеллки, портреты людей и собак, сценки, небольшие эссе, объединены одним — моим впечатлением при встрече с необычным. А для рассказа о впечатлении — как, к примеру, для написания иного хокку, — слов требуется не много.

Шийна-тасы

Лёнька Новосёлов и Колька Котомчин стали при мне говорить на тайном языке. Меня в него они не допускали. Я заметил только, что, чуть отойдя, они переходили на русский.

Но стоило мне приблизиться, как:

— Ишим-дёсы с Шилькой-Тосы, теши-мносы, а шим-тасы шима-ясы… И тошир-посы на ши-днесы. И шисти-косы. Шьи-то-чисы. Шилые-бесы…

Я, конечно, ничего не понимал и просил:

— Ребя, вы чего? Какие-то "дёсы", какие-то "шилые бесы". Говорили бы на человеческом.

А Лёнька:

— Шиль-косы, шин-осы ушит-йдёсы, ши-ясы шисскажу-расы.

— А ну вас! Я с вами вообще разговаривать не буду!

— Шисть-пусы ушидит-хосы. Обойшимся-дёсы.

Я, обиженный досмерти, уходил. И слышал еще более таинственные слова:

— И шиньги-десы в шиме-ясы, и ширеп-чесы…

Колька бросал мне вдогонку:

— Никогда он ни слова не поймёт. А мы с тобой обо всём теперь можем разговаривать.

Так продолжалось два дня. И жить мне стало просто невмоготу. И я начал думать и думать насчет тайного языка — в чём его секрет. Надо его во что бы то ни стало разгадать, потому что мои единственные друзья от меня вдруг отделились. Загородились от меня тайным языком, как стеной. Надо, надо его разгадать.

На третий день я снова подошёл к Лёньке и Кольке. И только приблизился, как услышал Колькино:

— Шилька-осы меши-нясы шибит-люсы. Шично-тосы! А Шимке-Дисы шиг-фисы с шиком-масы!

Тут я взвился. И ответил на их тайном, который враз стал мне понятен:

— Шиньё-врасы! Шилька-осы меши-нясы шибит-люсы. А ши-высы шиба-осы шираки-дусы нашитые-бисы!

Лёнька и Колька — оба — рты пораскрывали и стояли так целую минуту. Шилую-цесы мишиту-нусы.

Боксер

Это "необычное" из тех, что в свое время необычным не считалось. Только глянув на него гораздо позже, я удивился явлению.

Я видел бои на ринге… одноногого боксера.

Нет, это не были соревнования для инвалидов, которые возникнут позже и будут называться параолимпийскими, этого вида состязаний тогда еще не придумали. Тот боксер был членом сборной города по боксу и выступал на матчевых встречах. Слишком, скажете, круто? Нисколько. Рассказываю.

Это было в 50-х годах прошлого столетия, годах многим-многим особых. Мы с Борькой Инзлихиным, подростки, юнцы, занимались в секции классической (теперь греко-римской) борьбы. В этом же большом зале, где был раскинут квадратный борцовский ковер, стоял боксерский ринг и мы краем глаза видели, как тренируются боксеры — их разминку, отработку ударов на "лапах", грушах и мешке, обучение защите и сериям ударов, бои с тенью, спаринги на ринге… Один из боксеров, средневес, мускулистый смуглый парень, в разминочном беге вокруг зала никогда не участвовал. Он чаще всего находился в стороне от других и подолгу отрабатывал защиту — перчатками, уклоны, нырки, барабанил то в одну, то в другую грушу, молотил тяжелыми ударами мешок. Садясь отдохнуть, всегда вытягивал перед собой левую ногу…

Мы с Борькой знали, что у этого боксера вместо левой ноги, ампутированной под коленом, протез. Почему-то не удивлялись этому. Может потому, что до настоящего удивления не доросли. Но когда приходило время спарингов и Феликс Разин, так звали боксера, выходил на ринг, с любопытством на бой глазели. Левая нога Феликса была впереди, он только чуть переступал ею — раздавался скрип протеза, подвижна была правая, которой приходилось "работать за двоих". Противник, зная ущерб Разина, кружил вокруг него, посылая быстрые удары обеих рук, но Феликс принимал их либо в перчатки, либо уклоняясь, и готовил, готовил свой удар, который всегда был резким, неожиданным и сильным, как у нынешнего амриканского героя ринга, Роя Джонса.

Видели мы Феликса Разина и в матчевых встречах. Та же картина — кружащийся противник, надежная защита Феликса перчатками и потом сильный, чаще всего встречный удар, который, бывало, сбивал притивника с ног. Иногда он и атаковал, выбрасывая левое колено вперед — шаг, другой — и слышимый всеми в зале стук каблука протеза и его скрип.

Мы с ним жили в одном районе и иногда почтительно провожали его до дома. Приспосабливали свои шаги под его размеренную, прихрамывающую походку, спрашивали, как он "качает" мышцы, что для нас было важнее всего. О протезе, насколько я помню, и о том, каково ему боксировать, у нас хватало ума не спрашивать. Ну, может, не хватало ума сформулировать вопрос. Дойдя до дома, Феликс подводил нас к самодельному "турнику" (правильно: перекладина), стоящему во дворе, и показывал, как он "качается" — подтягивался то на правой, то на левой руке, подбородком достигая поперечины.

Я рассказал внешнюю картину феномена — да и не мог я, 16-летний тогда юнец, знать внутренней его стороны. Только одно важное я проведал — и то случайно. Мой тренер, Георгий Николавевич Фанченко, разговаривал как-то с тренером Феликса Разина, а я сидел неподалеку. Георгий Николаевич спрашивал, как тот согласился взять в секцию инвалида — это было после поражения (по очкам) боксера на протезе. Тренер Разина отвечал, насколько я помню, так. "Он пришел, говорит, хочу заняться боксом". Я: "Как же можно с протезом! У нас, знаешь ли, и двух ног иногда не хватает для скорости". Он: "А Маресьев?"

Понимаешь, Жора, — Маресьев!..

Я туда, сюда — а деваться некуда. Маресьев мне все выходы перекрывает. И отвечаю в конце концов: "Ладно, парень, давай будем пробовать…"

То время было всё еще временем Маресьева, летчика, воевашего без обеих ног, потерянных в результате неудачного боя, и сбившего потом, когда он был на протезах, 7 немецких самолетов. А за всю войну — 11.

Аполлон на день рождения

На день рождения этой женщины каждый из гостей старался сделать собственными руками что-то необычное. Таков был обычай, он родился лет 5–7 назад — с первого необычного подарка, — и всеми это было подхвачено. Городок стоял в Приуралье, выбрать было из чего, стоит лишь поискать в окружающих городок лесах — и Лизе вручали то камень с вкраплениями чуть ли не из золота, то кто-то находил в лесу причудливую корягу, обрабатывал ее, наващивал — и подарок целый год привлекал внимание всех, кто бывал в ее доме. Там были удивительные мозаики из шишечной чешуи, деревянная ящерица с глазами-рубинами, кольцо с необработанным куском изумруда (носить его было нельзя, но надеть на палец и показать восхищенным гостям — можно). Там были черные от жира и грязи шаманские бусы, фигурки божков, тоже черные, деревянная самодельная шкатулка с вделанным в крышку жуком-оленем…

И вот еще один день рождения. Тридцать седьмой. И пятый год, как Лиза потеряла мужа при обвале в шахте. Гостям, мужниным коллегам и их женам, она всегда была несказанно рада. Снова подарки, ахи, охи, шум, гвалт; поделки занимают места на телевизоре, комоде, подоконниках и квартира все больше походит на музей.

На этот раз самым оригинальным приношением была работа местного скульптора. Он принес — и долго разворачиал бумагу, и не торопился открыть коробку… Он достал наконец и вознес над собой — под аплодисменты — фигуру Аполлона Бельведерского (венец на голове, тога на левой руке), вырезанного — гости не сразу поняли, из чего, — вырезанного из огромного корня редьки! Древнегреческий бог, стоящий на деревянной подствке, был мраморно бел, изящен, горделив, от него исходил изумительный запах острого закусона.

Подарок поставлен во главу стола, его окружила пестрая толпа винных и и водочных бутылок. Венец возвышается над ней, а левая рука греческого бога, с которой свисает собранная в складки тога, указывает на празднично накрытый стол.

Был вечер, были тосты, Лизе желали вечной молодости и красоты, которой ей не занимать-стать; потом кто-то спьяну стал умолять дать ему кусочек греческой тоги на закуску, но бога отстояли…

История редечного Аполлона на этом только начинается.

После дня рождения подарок скульптора занял место рядом с телевизором. Острый запах редьки от него еще исходил, но все меньше, бог искусств был по-прежнему строен и горделив.

Но вот что заметила хозяйка на третий день. Аполлон начал… стареть. Он не просто сломался в поясе и бездарно повис, нет, он старел классически: у Аполлона сначала посерела и пошершавела кожа, что особенно было видно на плечах — мраморная белизна теряла свежеть и заменялась тусклостью. Чуть опустилась рука со складками тоги. Присогнулась спина…

Можно было бы не обращать внимания на овощного Аполлона, но начавшийся процесс его старения так походил на человеческий, только убыстренный, что Лиза всякий раз, приходя вечером из редакции домой, на минуту-другую останавливалась перед ним.

Вот повисла рука, отяжеленная тогой.

Поникла (как у Аникушинского Пушкина в Москве) гордая голова.

Венец стал съезжать на лоб.

На щеках прорезались морщины.

Разошлись и стали подгибаться стройные колени.

На животе появились складки…

Аполлон усыхал, он сгибался, как под тяжестью лет, он дряхлел на глазах, и хозяйка квартиры-музея была прямо-таки загипнотизирована ежедневными переменами, происходяшими с богом.

Двенадцатилетний сын Лизы, Темка, тоже остановился перед никнувшим греком.

— Глянь, мам, старый дед, да и только! Еще день, и дадим ему палку.

Лиза решила позвонить скульптору.

— Приходи, покажу картинку.

То, придя, ахнул.

— Так вот что такое старость! Смотри, что она делает, проклятая! — Скульптор, похожий на Врубелевского "Пана", качал головой. — Что ж ты его держишь, выкинула бы на другой же день на помойку. А мне, балде, надо было сделать его из глины, да, я, понимаешь, проходя по базару, увидел огромную редьку, вспомнил твою закуску, соригинальничал — и на тебе. Нет, ты погляди на это кино!..

— И что мне теперь с ним делать?

Скульптор чесал врубелевскую лысину.

— Отдай его мне, он такой уже старик, что хоть рисуй его, хоть лепи. Нет, лучше я его дома сфотографирую. Это ведь тоже скульптура. Боже, какой ужас!.. — Скульптор, не сводя глаз с Аполлона, ошеломленно растирал щеки и теребил бородку. — Я тебе пришлю тот снимок, где он еще молодой и стройный, в память о дне рождения. А этого заберу — с глаз долой, с глаз долой!

Причуда природы

В Володе Сафулине смешались две прекрасные поисковые стихии. Первая — он был довольно остроглазым газетным фотографом и, как многие фоторепортеры, искал снимок, который сделал бы его знаменитым. Вторая — он был выпивоха, а в пивных и забегаловках знакомства бывают самые разные, иные приводят к интересному сюжету, а, может, и к любопытному кадру. Сюжетами интересовался я, и Володя мне время от времени их показывал.

В каком-то "чипке" он познакомился с парнем, тот удивил его своей историей — таким-то образом мы с Володей и попали однажды на зимнюю, занесенную снегом танцплощадку на берегу большого городского озера. По площадке ходили двое: парень и… медведь, которого хозяин животины вывел на прогулку ради дрессировки. Я рискнул подойти к ним, медведь обнюхал меня, я протянул к нему руку — Володя щелкал затвором камеры.

Самое же интересное — сюжет — ожидало меня впереди. Парень был женат, у него был трехлетний сынишка, а жили они — он, жена, сын и медведь… в билетной кассе (помните эту небольшую будку?), танцплощадки, той самой, на которую он выводил медведя. Обогревалось помещение кассы электрическим камином, спали все четверо в этой берлоге чуть ли не обнимку, а может, и в обнимку. Окошечко кассы было их окном, туалетом служили подножия деревьев, окружавшего озеро парка…

Это было время, когда многие, многие молодые люди в Кишиневе (да и во всем Советском Союзе), получавшие, как правило, 105-120-рублевую зарплату, жили, без надежды получить собственную жилплощадь, вместе с родителями в небольших, чаще всего двухкомнатых, квартирках, а молодые семьи снимали комнатушки, времянки, хибары… (Я тогда, кстати, жил в общежитии, Володя — в "двушке" с матерью, а его подруга — на чердаке чужого дома, куда надо было влезать по приставной лестнице). Эти же двое новых наших знакомых догадались освоить под жилье билетную кассу летней танцплощадки. Глава семьи раздобыл где-то медведя и дрессировал его, надеясь, что будет выступать с ним в цирке, а уж цирк обеспечит его общежитием.

Это был, конечно, сюжет, но я не стал выспрашивать ни у парня, ни у его молчаливой жены подробности их жизни: знал — никакая газета того времени материала моего не напечатает. То время было без света в конце туннеля.

Мы распили с дрессировщиком, сидя кто на чем в билетной кассе, 750-граммовую бутылку "Вин де масе", кислого красного столового вина, которое прихватил в свой кофр Володя, и покинули танцплощадку, испятнанную медвежьими лапами.

Я уже сказал, что Сафулин мечтал о снимке, который сделал бы его знаменитым. С моей точки зрения у него было таких два, но фотограф об этом не подозревал.

Как-то весной в Кишиневе случилось наводнение — разлилась узёхонькая речка Бык, протекавшая через город, и затопила всю его нижнюю часть. Дома залило чуть не по окна, а говорить о подвалах, где хранились соления, даже страшно. Володя, житель такой улицы, увидел в соседнем доме картинку, что заставила его немедленно схватиться за камеру.

Как и полагалось, фоторепортер щелкнул затвором раз 15–20; а снимок, который он показал мне, был такой: полутемная комната, окно освещает кровать, на ней животом вниз лежит девчушка лет семи-восьми и… пускает бумажный кораблик по воде, достигшей уже угла простыни, свисающей с кровати, и пряди льняных девчушкиных волос.

Снимок назывался "Наводнение".

Конечно, газетами он был отвергнут. Отвергнут по той лишь причине, что власти того времени не признавали ни наводнений, ни пожаров, ни ураганов, ни больших снегов на подведомственной территории, а к снимкам фотографов на эти темы относились как к их фантазиям или даже как к попыткам контрреволюции.

Второй Володин снимок я считаю просто гениальным.

В центре Кишинева стоит кафедральный собор, в котором до Советской власти проводились самые торжественные литургии. Собор окружен парком, в нем проложены удобнейшие асфальтовые дорожки, разбиты цветочные клумбы… Но крестов на соборе нет, а его помещение городские службы использовали по самым разным надобностям, пока не разместили в нем Выставочный зал.

В одном из январей случился обильный снегопад. Он надел барашковые боярские шапки-кушмы на скульптурные головы молдавских писательских знаменитостей в соседнем парке, и грустный Пушкин, стоявший там же, тоже удостоился молдавской кушмы. В Соборном парке снег выбелил скамейки, обратил в цветущие ромашки высохшие цветы на клумбах, задержался на молодых соснах, росших по правую сторону и позади храма. Вовка Сафулин бродил утром, до работы, по парку в поисках снимка. И вдруг он увидел его!

Снег, пав на ветки молоденькой сосны, выпрямил две самые верхние, недлинные, так, что они стали горизонтально, а вершинную, стоявшую столбиком, лишь чуть припорошил. И получился из верхушки сосны заправский крест! Остроглазый наш фотограф увидел его и ахнул про себя. Потом отыскал такую точку съемки, что созданный снегопадом крест возглавил… вершину главного соборного купола, и, приседая, щелкнул затвором раз, другой и третий. И пятый, и десятый.

Снимок я увидел в фотолаборатории Вовки, на столе, среди множества других и сразу выделил его — будто сама Природа восстановила крест на куполе! Спросил, что он с ним будет делать.

— Я его редактору показал, — ответил Вовка, — вот, говорю, причуда природы… А он мне: "На хрена нам эта самодеятельность, Володя! Убери этот крест, чтоб я его не видел, и никому больше не показывай!"

Тут важно заметить, что слово "самодеятельность" было одним из самых часто употребляемых партийных слов, Им обозначалась всякая не запрашиваемая сверху инициатива.

Редактор только не уточнил тогда, чью самодеятельность он имеет в виду — самой ли природы или редакционного фотографа, Володи Сафулина.

Чудо того слова

Из города в город, от поэта к поэту путешестововал Гена Колесников, автор известной на всю страну песни "Тополя". Заходил в чужом городе в молодежную редакцию, представлялся, на него сбегались, начинался разговор. Потом Гена шел к кому-то из поэтов, — а такие непременно или работали, или захаживали в редакцию — шел к кому-то ночевать. В Кишиневе его принимал сначала Рудольф Ольшевский, поэт, но после Колесников перешел ко мне. Причина тут была простая: Гена под разговор любил выпить, а с Ольшевским этого не получалось: у того была гипертония, он ограничивался всего лишь глотком-другим вина. (Рудик и умер как поэт: на сцене, у микрофона, читая стихи. Вдруг повалился…)

Итак, Гена попал ко мне. Я жил в однокомнатной квартире, жена эту пару ночей согласилась поночевать у своей мамы и пришла забрать кое-какие вещички, пришла с нашей пятилетней дочерью. Гена протянул было руки к девочке — она отшатнулась… Гена был горбун: короткое туловище, короткая шея, раздутая грудная клетка, горб на спине — и длинные, как это бывает у горбунов, руки и ноги. Мой дочь отшатнулась от его рук — Гена не изменил лица. В нем ничто, внешне, не дрогнуло. Он привык… С этого момента началось мое не подвластное мне наблюдение над автором нежнейшей песни про тополя, которая исполнялась в то время по радио, в телевидении, на эстрадах, ее напевали в компаниях — где угодно и кем угодно. Она была из тех, что сама просилась на слух.

Вечер прошел за вином, в интереснейшей беседе — о городах, где Гена (житель то ли Пятигорска, то ли Астрахани) побывал, о людях, об удивительных поэтических строчках, до которых мы оба были охотники. Замечу здесь, что своих стихов, как это делают все до единого поэты, он не читал. Правда, оставил на память тоненькую книжицу, выпущенную каким-то издательством, и я, чуть открыв ее, еще раз поразился нежности его отношения к миру — природе, женщине. От этой книжки отдавало мгновенным теплом.

Через два дня он уехал, на прощание мы обменялись авторучками. Я уже начал забывать о встрече, но Гена напомнил о себе открыткой, кажется, из Курска, там было несколько строк:

Подражая большому поэту,

Всё брожу и брожу по Руси…

Я ему не ответил — писать было просто некуда.

В следующий раз, где-то через год, он позвонил мне с нашего уличного телефона:

— Приехал. Как ты? Встретимся?

Гена пришел ко мне в редакцию. На него, конечно, сбежались, кого-то он не узнал, кого-то назвал по имени, его зазвали в другие кабинеты, мы договорились, что ночевать он снова будет у меня.

— Нужно будет только сходить в гостиницу, — сказал Гена, — я там портфель оставил.

Перед вечером мы поехали на троллейбусе в гостиницу. В вестибюле было людно; перед табличкой "Мест нет" стояла очередь; я не знал, где Колесников оставил портфель, может, в камере хранения. Гена подошел к круглому фонтанчику в центре вестибюля, в чью воду приезжие бросают обычно монетки, там, к его стенке, был прислонен потрепанный портфельчик.

— Ты так его запросто оставляешь? — спросил я. Портфельчик, по моим подсчетам, простоял здесь не менее пяти часов (мин тогда в людных местах никто не подкладывал).

— Ни в одном городе никто к нему даже не притронулся.

Такое было время…

По дороге домой мы запаслись вином и закуской — свежим хлебом, колбасой, сыром, помидорами и огурцами. В холодильничке у меня были яйца и сливочное масто, все будет в порядке.

За разговором засиделись, и вино сыграло свою роль — Гена предложил прогуляться. Еще он сказал, что любимый им напиток — ликер, хорошо бы устроить сегодня пир. Мы поехали в центр. Пошли, разговаривая, по улице.

Я уже сказал, что так или иначе наблюдал за Колесниковым (да и кто бы не наблюдал за горбуном, пишущим удивительно нежные стихи и не носящим в себе ни капли обиды на судьбу и на человечество, чьи любопытные взгляды он постоянно ловил на себе), я не то что ждал, я, грешным делом. предполагал, что Гена где-нибудь да и сорвется.

Ничто не предвещало, как говорится, беды, мы шли, разговаривали… Вдруг Гена обогнал меня и рванулся к трем здоровенным парням, стоявшим у дверей магазина. Подскочил, набросился, стал размахивать руками, пытаясь достать лиц… И уже поднялись ответные кулаки и готовы были обрушиться на голову задиры-горбуна, как я кинулся к парням, крича:

— Ребята, не надо! Это он написал "Тополя"! — Ничего другого мне просто не пришло тогда на ум.

И вот где было чудо того слова — тяжелые кулаки мгновенно опустились, парни повернулись ко мне.

— Что ж он… Откуда ж нам знать… Правда, он написал? — И уже к Гене: — Ты, браток? "Тополя"? Те самые?

— Да я, я… — стыдясь уже вспышки темной своей ярости, отвечал Гена. — Те самые… Извините, ребята, так вышло…

— Бывает, — успокаивали его, — с кем не бывает…

Потом было пожимание рук, недоверчивые взгляды парнюг на взъерошенного горбуна, чьи длинные слабые пальцы сминались в их могучих лапах…

Мы зашли в магазин, купили бутылку зеленого ликера, повернули домой.

Гена заговорил только после нескольких минут молчаливой нашей ходьбы.

— Однажды меня все-таки убили… — Тут была пауза. — Я вот так же на кого-то набросился — в чужом городе, в темном переулке, выбрал, конечно, здоровил — меня стали бить. Потом поняли, что мертвый, взяли за руки, за ноги и перебросили через забор, в чей-то огород. К утру, по росе, я очнулся, дополз до дома, там вызвали "скорую"…

Гена Колесников умер (или погиб) в 1995 году, в 58 лет. А песню "Тополя" можно услышать и сейчас.

…Вы уроните пух,

Тополя, тополя,

На ресницы и плечи подруг…

Тополя, тополя,

Солнцем коронованы…

— Ну что ж, Гена, — выговорилось у меня само собой, когда я перечитал этот текст, — вот я и ответил тебе на твою давнюю открытку. Только адреса твоего, как и прежде, не знаю.

Уникум

Этот человек отличался тем, что за десяток лет нашего приятельства — я потом уже установил данный феномен — НИ РАЗУ НИ НА ЧТО НЕ ПОЖАЛОВАЛСЯ!

Он был поэт — и настолько, что даже жалобу (а кому время от времени не хочется просто сообщить о случившейся невзгоде), обращал в небольшое литературное произведение. В сценку. В образ…

Высокий, с хорошего рисунка семитским (чуток Мефистофель) лицом, харизматичный, но несколько странноватый, он преподавал в вечерней школе рабочей молодежи русский язык и литературу. Понятно, что так или иначе сталкивался с приятностями и не приятностями, разного значения взглядами, иногда замечаниями, может быть, колкостями, то одобрительной, то снисходительной улыбкой на ту или иную его неучительскую фразу… мало ли что можно заметить и пережить, находясь в коллективе!

Но только один раз он рассказал мне о школе — вернее, о женщине, с которой работал бок о бок и с которой приходилось коллегиально контактировать.

…Она, молодая, "не так уж чтобы очень красивая" (есть такая мягкая формула), но с хорошей фигурой, слыла неприступной и всячески это мнение о себе поддерживала. Любила напомнить, что… меня, мол, голыми руками не возьмешь! Бывают такие женщины.

И однажды, когда в очередной раз она объявила о своей неприступности, мой герой протянул руку к ее ушку, потом к шее (не дотрагиваясь, разумеется) и закончил неторопливое (и чем-то магическое) движение руки у выреза на платье. Спросил — великолепный баритон:

— А что, Лера, если вас поцеловать здесь, здесь и здесь?

Лера опешила.

Лера вспыхнула, гримаса смятения пробежала по ее лицу, она резко повернулась и убежала, часто стуча высокими каблуками…

Вот и всё, что он рассказал мне о своей многолетней работе в вечерней школе.

Насчет своего нездоровья тоже было рассказано им интересно.

Однажды мой герой, простудившись в сыром, гриппозном одесском декабре, долго кашлял. И вот увидел в мокроте кровь.

И пошел к врачу… И по дороге начал фантазировать. Как умел:

…Он заходит в кабинет врача… Тот берет мокроту на анализ… Потом пациент попадает под рентгеновский луч… И вот наступает время приговора врача:

— Кхм, кхм!.. У вас, молодой человек, к сожалению, болезнь писателей Х1Х века. Да-с… Та самая… Прискорбно… Я, конечно, буду вас лечить…

Больной отправляется домой — и путь его трагичен. И каждый шаг тяжел, как шаг Командора. Дальнейшее представляестся поэту так. Друзья узнают о страшном диагнозе и по одному, по два появляются в его доме, входя в комнату приговоренного, приближаясь к его постели уже на цыпочках.

А он, готовый к самому худшему, ПРИНИМАЕТ ИХ СОВСЕМ В ДРУГОМ РАНГЕ:

— Да… Да… Что ж…

Друзья кивают, а он читает в их взглядах тот же приговор, какой услышал от врача.

Слава богу, кровь в мокроте окзалась случайной, моему герою не пришлось принимать друзей В ДРУГОМ РАНГЕ — хотя как это было бы трагически-величественно:

— Да… Да… Что ж… — И поднятая рука с длинными, тонкими, бледными пальцами, слабо перебирающая сгущенный воздух комнаты.

Из города, где жил мой герой и я некоторое время, мне пришлось уехать. В другом городе я смог сесть за книжку и наппсать ее. В повести я и привел, и развил некоторые наши с ним прекрасные разговоры на ночных улицах. Книжка была опубликована, я привез и преподнес ее моему герою. Через несколько дней мы встретились и я спросил его мнение о повести. Он ответил коротко и гениально:

— Бумеранг…

Вспомнил еще: за десять лет нашего приятельства он НИ РАЗУ НИЧЕМ НЕ ПОХВАСТАЛСЯ! (Хотя мог и имел право).

Только однажды он рассказал о том, как воспринимаются учениками вечерней школы его уроки.

Расхаживая метровыми шагами Маяковского перед классом и мельком, но проницательно на него взглядывая, он рассказывал (великолепный баритон, повторю)… ну, предположим, о Пушкине. Читал:

— … "Для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…"

И вот решил спросить, интересно ли то, о чем он говорит?

Подняла руку девушка. Стесняясь, призналась:

— Нам интересно не то, о чем вы рассказываете, а то, как вы рассказываете. Как ходите…"

..Наверное, и для него написал Валерий Брюсов известные строки:

"Быть может, всё в жизни лишь средство

Для ярко-певучих стихов…"

СУДОРОГА

Жил в Кишиневе не совсем обычый человек, Гена Зингер. Зимой, в снег и мороз он ходил в драной майке и без какого-либо головного убора, хотя волос на голове было немного. "Хочу быть ближе к солнцу") Странная походка, вывернутые наружу cтупни и ладони… Часть времени года он проводил в психиатрической лечебнице. Была у него квартира — однокомнатная, в пятиэтажке, выданная ему как инвалиду благодаря многочисленным и неустанным просьбам-требованиям знакомых Гены. Квартира была берлогой, в которой никогда не бывала женщина: грязные окна без занавесок, пыль на подоконнике, никогда не мытые полы, старый-престарый провалившийся диван ("всё это не стоит внимания!"). В кухню лучше было не заходить. Гостю Гены предлагалось, как и хозяину, сидеть на полу. Раговаривать с Геной было сложно: он был философ, в какой-то мере Сократ, но больше Диоген (оттого и квартира — "бочка"). Он задавал собеседнику немыслимый вопрос, собеседник бекал и мекал, Гена брал разрешение вопроса на себя.

Гена Зингер еще и писал — повести, сказки. У него была аудитория, в основном литераторов, понимающая, что Зингер — личность любопытная, личность, к которой полезно прислушаться, личность, могущая расшевелить мозги необычными поворотами мысли, вообще необычным мышлением, четвертым или, скажем, пятым его измерением. Я сказал "писал". Нет, он их наговаривал, записывали и отпечатывали его тексты почитатели философа.

═Одна из повестей Зингера называлась "Лопоухий", она была о нем самом, пришельце, в самом деле лопоухим — еще одна отличительная черта Гены, пришельце, вынужденном жить в окружении простовато мыслящих землян…

Со мной Гена познакомился потому, что я писал сказки, кто-то меня ему порекомендовал, как, может быть, слушателя. Я несколько раз сидел в его "бочке" на полу, он бывал у меня. Мы выпивали по глотку красного сухого вина ("хочу быть ближе к солнцу"), он говорил. Гена Зингер рассказывал мне свои сказки…

Речь его отличалась грамотностью (жаль не было диктофона), в сказках царила последовательность событий (необычных), все они заканчивались тем, что герой сказки — он или она — во конце концов взлетали. Полет был целью всех усилий героя. "И он взлетел…" — сообщал Гена и испытующе смотрел на меня.

Но что я заметил, на что обратил внимание во время Гениного рассказа (на этот раз он сидел в кресле моей гостиной). В прозе, в стихотворении всегда есть строчки, которые, либо возникнув по ходу дела (счастливый плод вдохновения), либо ради их воплощения и писался текст — метафора, цельный образ, сильная мысль, выраженная в нескольких словах (они после становятся афоризмами). Так вот, когда Гена сообщал мне такую фразу, по всему его телу пробегала судорога, словно некая молния ударила в него, лицо искажалось, судорогой сводило тощие руки. ("Его пронизала мысль…" — известное выражение в литературе). Потом шла проходная фраза, вроде "Он пошел своей дорогой…", Гена успокаивался, вёл рассказ дальше, но вдруг новая судорога при сообщении сильного образа вызывала корчи во всем его теле… И лишь тогда мой гость облегченно вздыхал, когда говорил последнюю фразу: "Он взлетел…".

Наверняка это напряжение известно дирижеру, когда откестр сообщает некий ответственный момент концерта или симфонии известного композитора — уж как бережно он рисует палочкой музыкальный узор, — то ведь глубочайшее откровение гения! — как насторожён, как исполнен страха, что какой-нибудь инструмент собьется или сфальшивит… А если этот момент передан залу правильно, следуют облегченный взмах обеими руками и вздох, не видимый публике…

Описанную мной судорогу я замечал и гораздо раньше — у знакомого поэта. Я так описал ее в рассказе о нем.

Ночью мы идем с Ильей к морю. Это за городом — там, где собственные дома, дачи, сады. Над морем яркая круглая луна. Она освещает узкую улочку, по которой мы бредем, не разбирая дороги, кусты цветущей сирени над калитками. Сквозь черную листву серебряно светятся крыши. Все сказочно, все полно значения, все, что мы видим, неоднозначно. И — вторично. Сирень не назовешь просто сиренью, ибо это сирень Врубеля, это "глубокий обморок сирени" Мандельштама, это "соски сирени" Заболоцкого: в самом деле — гроздья ее тяжелы, округлы, душисты… Что же еще, что же еще нового можно сказать о сирени?

Молочно светящаяся табличка на калитке, полускрытая кустами цементная дорожка к дому, свет настольной лампы из-за шторы, крадущееся к луне хищного облика облако — все это только части того цельного и огромного, что называется майской ночью у моря, когда светит полная луна.

На море лежит лунная дорожка.

Дорожка, похоже, выложена живой трепещущей рыбой. Нет, это мост! Длинный — до самого ночного горизонта, где под луной лежит светлая площадка, — висячий мост, сверкающий златом и звенящий серебром, сказочный мост, выстроенный, как известно из русских сказок, за одну только ночь.

"— Вот тебе твой мост, — сказал Иван-дурак царю, показывая на лунную дорожку, — вот тебе заказанный тобою мост, — сказал Иван-дурак-поэт."

Мы стоим высоко над морем: берег внизу и вдали, к нему ведет тонущая в темноте деревянная лестница.

Здесь все сотворено из двух изначальных материалов — Тьмы и Света. Наверно, Бог-художник, сказав: "Да будет свет!", вызвал сначала из небытия луну, и, вдоволь налюбовавшись Первым Пейзажем, пригласил в дневные светила солнце.

Мы стоим очарованные, подавленные храмово величественным зрелищем, мы искоса поглядываем друг на друга и боимся произнести хоть слово — найди-ка его, соразмерное тому, что мы видим!

В горле моего поэта начинает клокотать, но он не выпускает рвущихся наружу слов. Он судорожно хватает ртом воздух, извиваясь даже, чтобы помочь вдоху, забрасывает голову, стонет…

Луна сияет как новая монета, она кажется звонкой, как щит, луна светит, как прожектор, луна висит над морем, как часы, под которыми принято назначать свидание…

Поэт бормочет, прикашливая:

— Луна… полночная луна… Когда… — И неожиданно, словно что-то или кого-то услыхав, замирает. Слушает, запрокинув голову… Потом поднимает руку, поворачивается ко мне. Гордый, вознесшийся надо мной как памятник — профиль его врезан в луну, — выждав паузу, чтобы аудитория настроилась, освобожденно произносит:

Когда над Черным морем полночь

Пробьет торжественно луна,

Я призову тебя на помощь,

Тебя, эвксинская волна.

Из бесконечности, оттуда, — он показывает рукой на темь моря, — Накатит первая строка, -

И вздрогнет жаждущая чуда

Поэта…… рука!

Там, где пушкинское многоточие, было некое та-та-та, некий, вернее, гул, угукание, заменявшее три слога еще ненайденного слова.

— Кто это? — взволнованно спрашиваю я. — Это…

— Это я! — гордо отвечает мой поэт. И, сойдя с пьедестала, делает торжественный приглашающий жест к лестнице, к берегу моря, к волне…

…А потом, в опубликованных в его книжке дневниковых записях, в разделе, названном "Параграфы", я найду строчку:

"В судорогах ищите смысл жизни. Прочее — гиль".

"Не каждый Коган — лев!"

Кавычки в заголовке потому, что не я автор этой замечательной фразы, а студенты Свердловского (тогда) университета. Было это во времена уже оны. Студенты шли по коридору своего учебного заведения и несли над собой плакат с утверждением насчет льва, чем отдавали препочтение одному из трех Коганов, преподававших в то время.

Это будет история в истории, один текст в другом, так нужно для пользы дела.

Итак… Куда бы ни приехал доктор филологических наук, профессор Лев Коган, везде он собирал немалые аудитории, скажем, определенного состава, и мгновенно в них воцарялся. Ибо все знали, что пришли "на Когана из Свердловска".

В то время в книгах, журналах и газетах печаталось далеко-далеко не все, цензоры просеивали сквозь свое сито всякую напечатанную на машинке строчку, но дыхать как-то было надо, и талантливый литератор Лев Коган придумал жанр "устных рассказов об истории Свердловского университета". С ними он был известен на Урале, когда мог, разъезжал по Союзу, снимая аплодисменты там и сям. Без них, без аплодисментов всякое творчество постепенно угасает.

Мне посчастливилось побывать на вечере профессора, который проводился, разумеется, не в концертном зале. Высокий, сутулый, мельком взглядывающий на аудиторию, он ходил по гостиной в квартире моей знакомой журналистки, и чудодействовал. Подобных вещей мы не слышали с времен Зощенко.

Я посмею изложить первый рассказ Льва Когана; тень запомнившегося мне человека — высокого, повторю, сутулого… да будет с нами. В этом случае я, может, меньше совру.

Итак, пересказ.

Славянскую филологию в Свердловском университете преподавал некий Сергей Петрович Ежеверов. Умница мужик, предмет знал преотлично, увлекался им на уровне хобби и, естественно, был коллегами науськан на написание кандидатской диссертации. Был он человек своего времени, и тему выбрал животрепещущую. Накануне вышла в свет работа И.В.Сталина "Марксизм и языкознание", где вождь, отложив на минуточку заботы о восстановлении страны после страшной войны, поправлял академика лингвиста Н.Я. Марра. Текст сталинской работы читал по радио Юрий Левитан, так что основные положения ее знали в Советском Союзе и сталевар, и доярка, и даже зек. Декан факультета объявил, что каждая строчка этого труда — тема для диссертации. Ежеверов выбрал строчку и взялся расшифровывать ее научным языком…

Закончил он писать диссертацию… когда вождя положили в мавзолей; страна замерла; защиту на всякий пожарный отложили. А вскоре Ежеверову посоветовали испытать себя на другой теме. Упрямый соискатель нашел ее: он написал труд о творчестве Александра Фадеева, озаглавив его: "Писательское слово — самое верное отображение дейстительности". Стопка листов легла на стол оппонентов в начале мая 1956 года. А в этом же месяце писатель… застрелился.

Да-а-а…

Сказать, что Ежеверов отчаялся, нельзя. Но выбор следующей темы кое-что говорит о его настроении. Он снова сел за стол и обложился старыми книгами из закрытого отдела университетской библиотеки. Страницы на этот раз писались легко и быстро. Время от времени филолог даже смеялся, что случется редко при работе над диссертацией. Теперешний его труд назывался "Этимология и семантика русского мата". Ну, этимология занимается происхождением слова, семантика — смыслами слов; что такое мат, знает без научного объяснения каждый нормальный человек.

Предмет для исследования был преинтересный, сплошное творчество, поэзия, удаль, изобретательность, отдохновение. Певцом этой удали был Иван Семенович Барков, а у Владимира Ивановича Даля, составителя уникального "Толкового словаря живого великорусского языка", был "заветный" раздел пословиц и поговорок, где язык фольклора был представлен без изъятий. Отдал дань народному творчеству (в нем ищется достойный эквивалент действительности) прекрасный, нашего почти времени писатель, автор "Москва — Петушки" Венедикт Ерофеев. Но в этой книжке он взял да и вырубил эти полторы страницы — отборнейшего, как он сам сказал, мата, когда узнал, что Ерофеева читают именно с этих страниц.

Диссертация (немалый и вдохновенный труд) была написана, обильно снабжена необходимыми цитатами и представлена ученому обществу университета.

"Кхм, кхм! — покашляли маститые филологи. — Работа, безусловно, интересная… но вы ведь знаете, Сергей Петрович, что большая часть аудитории при защите диссертации будут женщины? И не известно, как они станут реагировать, слушая ваши — кхм! — доказательства".

Короче говоря, на Урале диссертация С.П. Ежеверова не прошла. Он послал ее в Москву. Вернулась она нескоро и весьма-весьма затрепанная. К ней было приложено заключение, где писалось что-то вроде того, что "К сожалению, Ваша диссертация в настоящее время интереса не представляет…". Наш кандидат в кандидаты сунулся в местное издательство "Наука и культура", но там на него замахали руками: как, мол, можно?! Где тут у вас культура?!"

Получив отказы со всех сторон, соискатель на минуточку расслабился, напился и хорошо похулиганил в общественном месте. Заехал кому-то по морде, разбил витринное стекло и крыл окружение неслыханными словосочетаниями. И попал в кутузку. И дело дошло до суда…

Суд — тогда как раз вышло очередное постановление о непримиримой борьбе с хулиганством — суд был строг. Не помог даже адвокат, который доказывал, что его подзащитный не оскорблял, отнюдь, слух советской общественности нецензурными словами, а, из лучших побуждений, цитировал целые строчки и даже абзацы из своей диссертации "Этимология и семантика…".. Защитник демонстрировал разбирателям дела толстую стопку листов и предлагал тройке ознакомиться с материалом… Но судья-женщина была неумолима, С.П. Ежеверов получил два года.

Буквально на следующий день его пребывания в лагере в барак, куда определили Ежеверова, началось паломничество. Он доступным языком рассказывал новому окружению о диссертации. Ничего более прекрасного зэки за всю свою жизнь не слышали. Старые урки и авторитеты, собравшись вместе, пригласили Кандидата, так его мгновенно прозвали, к себе и предложили поделиться знаниями древнего искусства вольнословия. (Тов. Сталин, известно сейчас, вызывал порой на посиделки Леонида Утесова, чтобы послушать песенку "С Одесского кичмана…".) Урки, внимая дивной музыке родной речи, облагороженной высшим образованием, размякали, даже пускали слезу.

— Почаще бы сажали таких, — услышал как-то Кандидат доброе о себе слово, — не лагерь был бы, а концерт Райкина.

Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Вернувшись с отсидки, Ежеверов — времена чуть-чуть изменились — снова стал преподавать — на этот раз в педагогическом институте. Но тут начались трудности вот какого рода. Студенты как-то проведали о теме его несостоявшейся диссертации и все время пытались вывести учителя на нее. Как будто других тем не существовало! Сергею Петровичу приходилось увертываться, но иногда его припирали к стенке, и он тогда в общих словах сообщал концепцию ученого труда.

(Сколько, должно быть, небывалых метафор, сколько убойных, как пушечный выстрел, образов промелькивало в эти минуты в его зафлаженной, как волчий лес, голове!..).

Цензура над тем временем висела Дамокловым мечом, готовым свистнуть в любой момент, честолюбивый преподаватель педагогического института написал следующую, вполне приемлемую диссертацию. Называлась она "Преференциальное употребление мягкого знака в существительных женского рода в русском языке". Цитировались слова: слякоть, тень, дробь, дрянь, боязнь, гладь, кладь…Она "прошла", и Ежеверов стал к 40 годам настоящим кандидатом наук…

Еще один рассказ Льва Когана, был про трудное погребение издохшего в зоопарке слона, над которым держал шефство Свердловский университет. История была умопомрачительная, жаль, я ее не вспомню. Может, кто-то из читателей соприкасался со Свердловском в те времена, может, знавал и Льва Когана, человека безусловно яркого, — пусть ее расскажет. Ничто хорошее не должно пропадать.

Но и от плохого куда денешься.

Я сказал в начале, что это будет текст в тексте. Рассказ Льва Когана помещен в рассказ о нем. Вот и о нем, чтобы не возникло, не дай бог, впечатления, что он ангел во плоти. Таких в реальной жизни не бывает.

Проруха случается со всеми без исключения, от нее не спрячешься, разве что займешься каббалой и станешь абсолютно гладким человеком, пригодным — по твоему мнению — для общения с Творцом. Карьера профессора оборвалась в одночасье. Его обвинили в том, что он, "…пользуясь авторитетом советского преподавателя и профессора университета, занимается совра…" Лев, иначе говоря, по слухам, уложил в постель (может даже было наоборот) молоденькую, влюбленную в него по уши студентку. Подробностей этой катавасии я не знаю, да и не интересовался банальностью, здесь можно предположить что угодно, даже интриги его коллег, в честь которых студенты не носили плакатов.

Профессор был уволен, дальнейшей судьбы его я не знаю, может быть, он угас, как угасают люди после сокрушительного удара.

От плохого никуда не денешься, но и ничто хорошее не должно пропадать, — потому-то я и рассказал о Льве Когане, "авторе устных рассказов об истории Свердловского университета". Слушал я его самого всего лишь два раза. И о нем — несколько раз, да и то коротко, самое-самое…

Медицинский казус

Случай этот врачебный, для врачей, особенно для хирургов, он, может быть, не такой уж и необычный, и они могли бы прояснить интересную ситуацию… Но я-то не врач, и читатель, может быть, не врач. и если бы в этой истории не было чисто, на мой взгляд, человеческой загадки, ни за что бы я за нее не взялся. Только загадка подвигнула меня на дальнейшие строки деликатной темы.

Одной красивой женщине понадобилась помощь проктолога. Она к нему пришла, врач взялся за дело. Не нам с вами разбираться в его подробностях, я скажу о заключительном этапе лечения. Доктору нужно было кое-что подшить, сделать два-три стежка. Он вооружился специальными иглой и ниткой и…

Теперь наступает самый важный момент нашего рассказа. Нужно попытаться объяснить состояние врача, когда он совершил необъяснимое действие, — погадать, что им, так сказать, в этот момент руководило, или чья рука двигала его руками, или, может быть, о чем он думал…

Подшивая доверенное ему место, врач зашил и то, без которого красивой жещине никак нельзя. Ну, то… Женщина этого, будучи под наркозом, не могла знать.

Зашил… но почему? Вот где задача для коллеги-проктолога или даже для психолога!

Однако, попытаемся и мы высказать свои догадки.

То ли это произошло "по инерции".

То ли глаза ему в те минуты чем-то запорошило.

То ли он вступил в общество асексологов.

То ли врач находился в состоянии сильнейшей меланхолии.

Или принял дозу наркотика.

А может, он был гомосек.

То ли врач влюбился в эту замужнюю женщину и хотел насолить ее мужу.

То ли… То ли… То ли… (где ты, Фрейд?!).

Муж привез жену домой, какое-то время женщина подлечивалась. И вот она выздоровела. И муж, испросив разрешения, приблизился к ней. Но его встретило непривычное, скажем, "отсутствие". Он, между нами, мужчинами говоря, и так, и этак, но ничего не выходило. То есть, не входило.

Наутро женщина поехала к тому же врачу. Оказалось… Ну да, оказалось, что врач, мягко говоря, (приходится осторожно подбирать слова) "переусердствовал". Зашил слишком много.

И останется неизвестным почему, ибо когда женщина спросила его о "промашке", он начал извиняться, бормотал несусветное, отводил глаза, а то и отмалчивался, как подросток, что никогда и никому не назовет причину содеянного… Врач в конце концов предложил быстро исправить "ошибку", женщине ничего не оставалось делать, как согласиться.

"Ошибка" была исправлена, семья зажила нормальной жизнью, но загадка того дня так и будет загадкой — она, верно, из того рода, какие в кругах врачей принято называть медицинским казусом.

Точное слово

Так как вся эта сценка держится на одном только крепком слове, лучше всего представить ее перевернутой пирамидой, но убери это слово — перевернутая пирамида повалится и превратится в груду мусора.

Итак, перевернутая пирамида. Широкое ее основание — осень 50-х, октябрь, граничащий с холодными днями. Потом — Одесса. Ниже — дешевая столовка-забегаловка, входя в которую чувствуещь главный ее запах — капусту. Капуста всюду — в салатах, в борще, в щах, в "овощном рагу" (без кавычек этому "рагу" не обойтись). Вместо мяса в любом блюде этой столовки — кости, хрящи, сало, жилы, соединительная ткань, которая на Руси звалась болонью.

(Еще чуть о мясе советского времени. В столовке свиная или говяжья туша — без лучших уже кусков — разворовывалась самым безжалостным образом, "трудящиеся" же снабжались мясом, по анекдоту, шести сортов: ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост… Однако, ну ее к черту, эту тему: только начни — не остановишься! В скобки ее, в скобки!..)

Едоки этой столовки — всякая шушера: студенты, пэтэушники, рабочие близлежащих строек, небогатые проголодавшиеся отдыхающие, бомжи, насшибавшие копеек. Очередь едоков гремит алюминиевыми подносами у раздаточных столов.

Я, студент, потихоньку продвигаюсь в очереди. В кармане у меня "вошь на аркане", поэтому я беру "рагу" и аж три куска хлеба. Впереди меня живо разбирается с едой деваха в заляпанном малярными красками комбинезоне. Эдакая плотненькая деваха, мощно представленная сзади… Поневоле начинаю следить, чем она заполняет поднос.

Винегрет.

Две тарелочки колбасы.

Тарелочка сыра.

Полный стакан сметаны.

Подумала — взяла еще полстакана (!).

Борщ. Полный борщ, не половину.

Два "рагу" (побазарила насчет мяса, требуя заменить совсем уж позорный широкий кусок сухожилия).

Компот.

Гора хлеба.

Вернулась, потеснив меня, к закускам, взяла еще арелочку с селедкой.

Глаза у меня к той минуте округлели, а в голове начали крутиться некие смятенные мысли, никак пока не оформляющиеся.

Мне помогает толчок в спину. Я оглянулся — сзади меня стоял парень, многим похожий на меня — тоже впалощекий, в пиджаке, с одним рагу на подносе, наверняка студент. Чем еще похож — вытаращенными глазами.

— Слышь, — прошептал он, показывая этими круглыми глазами на полный поднос плотенькой девахи в комбинезоне, — слышь, друг… — И произнес то самое слово, на котором держится перевернутая пирамида — тот мужской, студенческий глагол неопределенного времени, что подводит горестный итог нашему общему ошеломленному наблюдению: — Слыщь, друг — а потом попробуй ее УЕБСТИ!

А теперь скажите мне, скажите — удержалась бы пирамида острой своей вершиной в земле, не будь это слово таким крепким? Сомневаюсь. Она, по-моему, повалилась бы и развалилась как не имеющая под собой достаточной прочности.

…В раю

Давид Г., 60-летний кишиневский шофер-таксист, благонамеренный, как все мы, гражданин, отхватил "пятерик" по статье 188 УК — за "попытку провоза контрабанды". Он собрался "за бугор", где уже обжился его сын, и загрузил множество ящиков нажитым за долгие годы добром. В один из ящиков, в 17-й, он заныкал с десяток золотых монет (часть их была наследством) и серебряный крест с бриллиантами, в покупку которого были вложены немалые деньги. Таможенник был оплачен, ящик он будет досматривать вполглаза, счастье виляло хвостиком в пределах видимости.

Что случилось на самом деле — чьи-то козни? вероломство таможенника? начальническая показуха? антисемитский выпад? растреклятый человеческий фактор? — Давид так и не узнал. 17-й ящик был вскрыт, раскурочен, золото обнаружено, закутанный в тряпки серебряный крест обнажен и воздвигнут, торжествующе потрясаемый, над головой таможенника.

В то время, когда евреи хлынули через границу, таможня была не только вместилищем грузов, но и тайн, витавших над ними. Тайны были как с одной стороны ("контрабанда"), так и с другой, в которой властвовала самая беспощадная, но не наказуемая ни одной статьей Уголовного Кодекса грабиловка.

Ну и вот… Ну и вот: судья произнес формулу наказания и 60-летний таксист, благонамеренный, как все мы, гражданин двинулся на восток страны под безрадостный на этот раз перестук железнодорожных колес.

О жизни Давида в лагере я писать не буду, потому что ее не знаю. Известно мне только то, что он протоптал дорожку в санчасть, ибо болел стойкой гипертонией, и по причине болезни Бехтерева (откляченный навсегда зад и согнутая спина из-за окостенения позвоночника) нигде и никем не работал. Всего остального — нар, баланды, жестоких законов зоны, соседей по шконке, строю и столовке, расправ со строптивыми, лагерного жаргона, которым нужно было владеть и т. д. — он хватил по горло. В лагере враз помудревший Давид Г. был тише воды и ниже травы, а отличился только тем, что умел ныкать пачки чая так, что когда освобождался, "кум" умолил его раскрыть — простое человеческое любопытство — секрет "курка". Имея на руках справку об освобождении, Давид тайну раскрыл: пачки с чаем он прятал в нишечке над плафоном в коридоре. Чай пересыхал, но для чифиря он все равно годился.

Давид Г. вышел на свободу и вернулся в прошаренную обысками квартиру в день, когда всему миру было не до него: мир не отрывался от телевизионных экранов, потому что в Лондоне пышно праздновали свадьбу принца Чарльза и принцессы Дианы, и конная брачная процессия молодоженов, неторопливо идущая по улице, была осыпаема цветами тысяч счастливых жителей столицы Великобритании и ее многочисленных гостей.

Реакция вчерашнего зека на мировое радостное событие была выражена сочным, с затейливыми заворотами языком лагеря — единственным, чем таксист обогатился за 5 лет отсидки.

Жизнь Давида после заключения была сильно осложнена. Во-первых, должен был пройти какой-то срок, прежде чем он получит разрешение (таков закон) подать новое заявление об отъезде за границу. После того, как заявление будет подано, начнется долгий путь бумажного листа по канцелярским столам и неизвестно, чем это путешествие кончится. Плюс к этому — уже 65, не отпускающая гипертония, болезнь Бехтерева, безработье и тот душевный ущерб, который естественен для каждого благонамеренного гражданина, пустившего 5 лет жизни коту под хвост…

Сын Давида, жалея отца и прямо-таки отчаиваясь в желании хоть как-то облегчить его участь, не придумал ничего лучшего, как упросить знакомых ему бизнесменов написать письмо безвинно пострадавшему и попавшему вдобавок в очередную советскую западню человеку. Посочувствовать ему, внушить надежду… Авось, мол, американское — заокенское! — участие в судьбе советского страдальца малость облегчит его душу…

Давиду в самом деле стали приходить письма. Небольшие тексты на украшенных виньетками, чуть ли не надушенных листах с затейливыми, на полстраницы подписями наверняка богатых и уверенных в себе людей. Тексты на английском.

Английского Давид не знал, знал его немного я, его сосед. И он пришел ко мне с пачкой конвертов из Америки. Я снял с полки англо-русский словарь и начал потихоньку переводить.

"How are you, dear David!" — писали кишиневцу доброхоты-американцы. — Oh, dear David, I was so happy to hear…

Вслед за этим началом шло самое интересное. Я переводил с трудом, листая словарь ради почти каждого слова. — Как я был рад… нет, счастлив… сейчас, Давид, сейчас… Да: сперва услышать, а потом увидеть… этих великолепных… black horses… черных лошадей с… это слово не могу перевести… впряженных в… сейчас, сосед, тут тоже незнакомое… да, в королевские кареты…

— Какие к х… лошади? — вскипал таксист. — У нас их там не было! И что, б… за кареты? Он про "воронки", что ли?

— "…поверьте, — продолжал я переводить, — свадьба таких прекрасных молодых людей, как…"

— …мммать! Это он о ком?

— "…как принц Чарльз и принцесса Диана… затмевает всё, что я…"

— А обо мне, обо мне он что-то пишет?

— Конкретно ничего, только в самом конце пожелание здоровья и успеха: "good lucк, dear David!"

— Читай следующее, может, там что-то…

Последнее письмо было верхом сочувствия.═

— "How are you, dear David! I was so sorry… я был так огорчен… — произнес я и поднял глаза на Давида. Тот, услышав наконец-то сочувственное слово, тоже насторожился. — Огорчен… when I learned… когда узнал… что Вы… не имели… opportunity… возможности… as well as I… как я…

— А он-то что?

— "…to attend", Давид, — присутствовать…

— Где? Где, мать его за ногу, я не мог присутствовать?!

— "…на… этой брачной церемонии…

Ответом была длинная автоматная очередь из слов шоферского и зековского сленга, из которой мне стало ясно, что отношения Давида с американскими доброжелателями в этот раз не заладились.

Но их дежурное "How are you" в его памяти засело крепко.

Темное время таксиста и его жены в конце концов кончилось — они пересекли, вместе со своими ящиками, океан. Казалось, все несчастья позади… Но и здесь их ожидала неожиданность — того же, скажем, коленкора, что и своеобразное американское сочувствие. Сын в свой двухэтажный дом родителей не взял: в Штатах не принято жить со "стариками". Он купил им вполне приличную квартиру в доме "гостиничного" типа, но далеко от собственого жилья. Языка "старики", естественно, не знали, то есть ни на улицу, в магазин, не выйти, ни с соседями пообщаться. А соседи, пожилые американцы один улыбчивее другого! Прямо выставка вставных челюстей! В коридоре и в лифте от них только и слышишь знакомое по письмам: "How are you! How are you!" А что им скажешь? Чем поддержишь их радость при виде соседа? И однажды, спускаясь в лифте с третьего на первый этаж, Давид не выдержал и ответил особенно улыбающемуся соседу:

— "Хау ар ю" говоришь? "Хау ар ю"? Да как х… в раю! — вот как!

Американец ответа не понял, но предположил, конечно, — вот счастливые люди! — только хорошее и одарил Давида одной из самых обворожительных своих пластмассовых улыбок.

Да и переведи ему дословно этот славный оксюморончик, эту метафору, это мелкое словесное хулиганство, что так подходит к американскому How are you, он и тут не заподозрит ничего плохого, может, лишь разведет руками: кому, мол, что, кто как устраивается…

Пузырь

В иные здешние истории трудно поверить, и кому-то может показаться, что они придумываются. Ничего подобного! Смехотворность этой, например, ситуации — в нашем происхождении, в нашей, советской закваске, закваске, которую сейчас называют менталитетом.

Один врач-уролог, говорящий на русском, но уже с акцентом, сказал пациенту, что в следующий раз он должен прийти с полным пузырем.

Хорошо. С полным. Понятно.

В следующий раз пациент по имени Сеня дождался своей очереди, вошел в кабинет врача, достал из сумки 750-граммовую бутылку коньяка "Хенесси" и протянул доктору.

— Что это? — спросил тот, глядя на желтую жидкость в пузатой бутылке.

Сеня удивился вопросу и ответил:

— Пузырь.

— Это? — врач ошарашенно показал пальцем на бутылку.

— Ну да. Вы же сказали: "Приходите с пузырем".

— С полным, — машинально поправил врач.

— Не мог же я принести половину! — упрекнул доктора Сеня.

— Но я имел в виду другой пузырь!!

— Какой? Вы же не сказали, какой любите! — тоже уже пылко возразил Сеня. — "Планет"? "Курвуазье"?

— Я — люблю — мочу, — раздельно и сердито сказал врач. — И чтобы она была в пузыре. Но не в стеклянном, а в мо-че-вом. А вы как-то странно меня поняли.

— Ничего не странно, — защищался Сеня. — У нас там любой пацан правильно слово "пузырь" понимает. Скажешь ему: "Тащи пузырь", он тебе через минуту ставит его на стол.

Врач вздохнул, приказал пациенту спрятать бутылку и разъяснил ему, что означает в Америке и других цивилизованных странах предписание врача-уролога прийти в кабинет с полным пузырем. И послал пациента наливать оный в регистратуру, где Сеню ожидала полная бутыль родниковой воды "Deer park" и целый выбор печенья на закуску.

Связующее слово

Сценка

Я зашел в медицинский офис, зарегистрировался и сел на один из мягких стульев в вестибюле, который в Америке в таких заведениях называется waiting room. Переведем на русский — в ожидальне. Кроме меня вызова к врачу ждал только один человек, старик-еврей, сидевший возле бачка с водой (перевернутой бутыли c этикеткой "Deer park").

Стоило мне сесть, как старик воззрился на меня. Усилю глагол: воззрился с немалым удивлением. Я понял это удивление так: офис в основном посещали пожилые евреи, жившие в этом районе, появление в нем русака с вятской физиономией сразу вызывало множество вопросов. Ну, примерно таких: каким образом? Откуда? Как? Что это вообще за притча?..

На лице старика возникло даже напряжение, — я видел это, — ему нужны были ответы, но ответы сами собой не придут, их нужно искать. Вырабатывать.

Вырабатывать: ко мне нужно было прилепить какое-то слово или два, или три, с которыми я, как с ярлыком, имел бы право на существование. Без ярлыка я был фантом, призрак, загадка — вот как я расшифровал напряжение на лице старика.

И тут я невольно помог ему. Я подошел к бачку, взял прозрачный, как стекло, пластмассовый стаканчик, налил воды и поднес ко рту.

Так вот чего не хватало облику незнакомца с вятской физией, полноте его имиджа, его самоидентификации — стаканчика с прозрачной жидкостью!

— Водка? — облегченно и радостно спросил меня старик. Ибо следующим за словом "русский" в Мировой Популярной Энциклопедии стояло, в нарушение порядка алфавита, слово "водка".

— Спирт! — сердито ответил я.

СЕВАСТОПОЛЬ

Страх

Того страха я не могу забыть.

Я был курсантом минно-торпедного факультета Севастопольского Высшего Военно-морского училища. Первый курс: вчерашних юнцов, уличных повес и задир переодели в флотскую форму, построили, начали на них рявкать, приучая к воинской дисциплине и безусловному подчинению к высшему по званию, будь то хоть старшина второй статьи. Офицеры же — золотые погоны — были в армии тех лет вообще на уровне богов.

— Аррясь! Хирра! Ра-ение — на средину! — Топ, топ, топ. — Та-арищ каптан первого ранга! Рррота по вашему приказанию…

Но впереди и у нас погоны, палуба корабля, синие морские просторы, штормы, ветер в лицо, отрывистые команды, стрельбы, возвращение на берег, где ждет-не дождется толпа встречающих, в которой тебе машет знакомый платок…

Мы, четверо курсантов, "сачканули" с какой-то пары. Забрались в пустую аудиторию, заперлись, удобнейше расселись и разлеглись на партах, закурили. И давай, внаглую стряхивая пепел на пол (на палубу!) калякать на чудесные темы недавних дней, когда мы были еще в родных городах и когда хотели, тогда ложились спать, и когда хотели, вставали.

И вдруг в тихом коридоре послышались шаги нескольких человек и их голоса — у самой нашей двери! И рык, заглушавший голоса сопровождения, в котором мы сразу узнали голос тогдашнего начальника училища, контр-адмирала. Он был небольшого роста, тучный, багроволицый… Воевавший, катерник — решительный и бесповоротный, как бригада катеров, идущих в атаку на немца. Рычание его в коридорах училища, от которого все прятались за углами, я, смотрящий теперь передачу Wild life, сравнил бы с рычанием льва.

И вот этот львиный рык мы услышали у двери аудитории, за которой сидели четыре сачка и из которой наверняка тянуло табачным дымом. Адмирал потребовал у кого-то открыть эту дверь. И мы услышали скрежет ключа в замочной скважине. И лица наши, наверно, стали белее стены. И мы окаменели — страх, как лед, сковал всех четверых.

Сейчас дверь откроется, в класс войдет адмирал — величина, отстоящая от нас, рядовых курсантов на сотни морских миль, он войдет, устремит на нас взгляд катеринка, увидит дым от сигарет, поднимающийся к потолку…

Что последует за этом, было ясно. Изгнание (отчисление) из училища — и прощай, карьера блестящего морского офицера, не видать нам кортика и "краба" на фуражке, а видать нам службу рядовым матросом в какой-нибудь в/ч — четыре года, а после — бесславное возвращение домой, где наши ровесники учатся уже на последнем курсе института или университета.

И вся жизнь, окрашенная мечтой о голубых просторах, прощай…

Скрежет ключа в замке (до сих пор он вызывает мурашки на моей спине).

— Не подходит, товарищ адмирал.

Рык:

— Ну так принесите другой!

Частый стук каблуков по коридору. Разговоры у двери, прерываемые львиным рычанием. Мы — без движения. Мы приговорены. До нашей гибели — мгновения.

В дверь вставлен и другой ключ. Снова скрежет. Скрежет, скрежет…

Дверь не открывается.

— Отставить! — рычит адмирал. — Вызовите слесаря, пусть до перемены починит замок.

Адмирал, верно, двинулся прочь от двери — шаги и голоса постепенно стихали. Мы посмотрели друг на друга. Неважно выглядели будущие покорители синих просторов — как нашкодившие школьники. Впрочем, мы ими пока что и были — нашкодившими школьниками, хотя на погончиках у нас сверкали золотые якоря курсантов высшего военно-морского училища.

Военная хитрость

══

═ Я был тогда призером первенства Черноморского флота по классической борьбе и не знать этой байки не мог.

══ В Севастополь 50-х с "дружественным" визитом прибыл американский крейсер. Пошел обмен делегациями. Американские моряки побывали на советских кораблях, после чего наши офицеры ступили на палубу заокеанского крейсера. Встречались и придирчиво оглядывали оружие соперники и, чуть что, враги, так что настроение флотских офицеров было вполне определенным. Хвастались наши, и американцам было чем похвастаться. Кроме главного калибра и торпедных аппаратов, они показывали новейшие дальномеры, радиотехнику, матросские кубрики, угощали кофе, о котором советские только читали, пластмассовую (небьющуюся) посуду, виски в офицерской тумбочке (демократия)…

══ Слава богу, у нас был в арсенале донской казак Платов из Лесковского "Левши", так что на все, что им показывали, наши смотрели с прищуром: дескать, этим нас, русских, не удивишь, у нас, мол, "свое не хуже".

══ На юте американского крейсера севастопольцы, однако, остановились — здесь был раскинут боксерский ринг и двое здоровенных черных парней ловко отрабатывали джебы, хуки и апперкоты.

══ — А у вас среди военных моряков есть боксеры? — спросили, естественно, хозяева корабля.

══ — А как же, — ответили им. — У нас спорт на флоте в почете.

══ — А что если вашим и нашим боксерам встретиться в матчевой встрече? — предложил один из американских офицеров.

══ — Почему бы и нет, — было отвечено. — Мы посоветуемся с тренерами и передадим вам, что они скажут.

══ Если бы тут не было сюрприза, я бы не затевал рассказа.

══ Вернувшись в штаб, офицеры прозвонили (флотское словечко)… нет, не тренерам, а в Москву, которая контролировала каждый шаг и каждое слово, произнесенное во время встречи военных моряков.

══ — Через два часа сообщим вам решение, — ответила Москва.

══ Через два часа был звонок:

══ — Принимайте команду боксеров в полном составе вместе с тренерами и массажистами. Самолет будет послезавтра к 14 часам. Приготовьте флотскую форму следующих размеров, перечисляем…

══ Назавтра с трапа военного транспортного самолета сошла в полном составе… сборная Советского Союза по боксу во главе с тяжеловесом, четырехкратным чемпионом страны Николаем Королевым, за которым числилось 200 боев, 180 побед и 50 нокаутов.

══ Гостей известили, что севастопольские моряки-боксеры готовы встретиться с заокеанскими на их ринге, на палубе крейсера.

══ Весь личный состав дружественного корабля, стоящего на бочках на севастопольском рейде, столпился на правом борту. Катер подошел к трапу крейсера, первым на него ступило командование, за ним стали подниматься боксеры — кто матрос, кто старшина второй статьи, кто главный старшина, кто лейтенант. На них, американцы, известные любители бокса, смотрели с особым любопытством. Богатырей среди советских моряков не было, так — худощавые, но жилистые парни с перебитыми носами то под бескозыркой, то под коротким козырьком фуражки. Цепочку замыкал короткошеий, с бритой головой мичман.

══ Потом обе команды, уже в боксерской форме, выстроились на ринге. Под приветственные речи и представления участников матчевой встречи, начался обмен вымпелами.

══ На ринг вышла первая пара…

══ Начало было куда как скромное: кружение по рингу, обмен легкими ударами, пробные тычки слева, справа. В общем, типичный любительский бокс. Американцы, привыкшие к жесткому бою боксеров-профессионалов, начали подбадривать своего дружными воплями. Тот послушался, пошел было в атаку, но вдруг — хлоп! — и сел на ринг от короткого встречного прямого удара. Потряс головой. Не поверил. Поднялся. Судья отсчитал положенные 8 секунд, дал знак продолжать…

══ Все бои заканчивались в первом или втором раунде, как правило, после коротких и точных прямых ударов в подбородок, на которые наши мореходы оказались мастаки.

══ Вышли на ринг и тяжеловесы: черный американец с круглыми, как шары, плечами и снявший мичманскую форму, с бритой головой Николай Королев. Он начал разминаться, легонько имитируя удары, раскачиваясь корпусом, переступая ногами, исподлобья вглядывая на противника… И тут негр, зная результаты всех предыдущих поединков, засомневался. Еще раз посмотрел на сурово настроенного моряка в противоположном углу, и… поднял руку, подзывая судью. И… отказался от боя, сославшись на неожиданную боль то ли в колене, то ли в запястье, то ли в животе.

══ Матчевая встреча боксеров-моряков двух не очень дружественных стран окончилась со счетом 10: 0 в пользу севастопольцев.

══ Потом уже тренеров из Москвы отчитали: нужно, мол, было, хоть пару боев проиграть, а то ведь искушенные в спорте гости могли и догадаться об уровне боксеров.

══ — Не получилось, — разводили руками тренеры. — Там были чемпионы страны, Олимпийских игр (1952 год. — В.Ч), а тут какие-то американцы.

══ Такая история ходила в то время в спортивных кругах, я, конечно, как и большинство военно-морских спортсменов, ее знал.

Как я чуть не взорвал крейсер

══

══ По утрам все военные корабли в севастопольской Северной бухте (древние греки называли ее Прекрасной, и она того стоит) делают физзарядку. Нет, нет, не матросы, матросы ее уже сделали, — корабли. Называется она — проворачивание механизмов.

══ Все движущиеся части механизмов — а их тысячи — приводятся в это время в действие. Движутся вверх-вниз-в стороны длинные серые хоботы главного калибра нашего крейсера (152 мм), ищут цель в небе, где летают сейчас одинокие чайки, спаренные стволы зенитных 37-миллиметровок, суетливо ворочаются зенитные крупнокалиберные пулеметы, шарят по сторонам "сотки" противоминной, стоящей по бортам, артиллерии, оживают тупорылые торпедные аппараты, крутятся локаторы, дальномеры, все штурвальчики, все до единого подшипники, включены все моторы и моторчики — все проверяется на готовность к возможным боевым действиям…

══ Только после этого начинается размеренный трудовой день стоящего "на бочках" крейсера.

══ Я был курсантом второго курса минно-торпедного факультета Высшего Военно-морского училища. В сентябре мы, курсанты, проходили месячную практику на крейсере "Дзержинский". Нас расписали по боевым постам всех БЧ, на верхних карманах наших роб были нашиты номера боевых постов. В проворачивании механизмов мы, дублеры, участвуем наравне с матросами, они нас учат и придирчиво следят за правильностью исполнения. На будущих офицеров они смотрят недружелюбно и в контакт стараются, помимо дела, не вступать.

══ Впереди у нас выход в море, ночные торпедные стрельбы, дежурство на фокмачте, где бывалые матросы кутаются в одеяла, а мы, гардемарины, стойко мерзнем, вечерние кинофильмы на юте, мертвая зыбь после шторма, увольнение на берег (на барказ нельзя опоздать, иначе останешься на пирсе до утра или плыви до крейсера, держа обмундирование в одной руке, как и было не однажды).

══ Курсантов знакомят с кораблем. Башни главного калибра, фокмачта, гротмачта, торпедные аппараты, рулевое управление от штурвала до пера руля, якорная цепь от якоря до жвакагаласа, машинное отделение: форсунки — котел — пар — устройство перегретого пара — сопла — лопасти турбин — турбины — вал — винт…

══ Крюйт-камера: зарядный и снарядный погреба. Чтобы войти в зарядное отделение, нужно надеть на обувь чуни на войлочных подошвах, какие даются в музеях, чтобы не поцарапать художественный паркет. В зарядном отделении, на полках, лежат аккуратные штабеля зарядов главного калибра — цилиндры из грубого шелка, набитые длинными, с метр, пороховыми макаронинами. Порох делается на эфирах, воздух зарядного погреба густо пропитан острым их запахом. Здесь достаточно искры, предупредил нас офицер-артиллерист, читавший лекцию о крюйт-камере, чтобы крейсер взлетел на воздух. Оттого и чуни.

══ Мы ходили по зарядному отделению на цыпочках.

══ На нижней полке зарядного отделения лежали толстые войлочные пластины со "стреляющими устройствами", которые нам продемонстрировали: они похожи на ружейные латунные патроны примерно 16 калибра, с капсюлем, с пыжом, набитые до отказа порохом. После того, как снаряд забит в ствол до нарезки, а за ним заряд, стреляющее устройство вставляется в замок, тот захлопывается и орудие готово к выстрелу. Стреляющее устройство выстреливает в заряд от искры, посылаемой к нему двумя наводчиками.

══ Класс ушел уже в соседнее, снарядное отделение, где расположен весь боевой запас крейсера, как я, чуточку дома охотник (и балбес, не забыть бы), решил проверить на ощупь схожесть стреляющего устройства с ружейным патроном и показать заодно его приятелю. И потащил "патрон" из тугого войлочного гнезда. И вытащил уже, но скользкий от смазки патрон вырвался из моей руки и начал падать на металлическую палубу. Я не зря сказал "начал падать". Потому что пошла замедленная съемка происшествия. Патрон медленно, как в воде, опускался к палубе, медленно кувыркался в воздухе, он приближался к толстой металлической плите, сейчас он ударится о броню…

══ Мы зачарованно смотрим на это падение, а оно длится и длится…

══ Сейчас раздастся удар металла о металл и все будет кончено.

══ Патрон стреляющего устройства медленно приближался к палубе.

══ Ударился — раздался звяк. Патрон покатился по броневой плите под штабеля зарядов. Остановился. Качнулся. Замер.

Я не сразу наклонился к нему, все еще ожидая вспышки. Потом все же поднял и услышал голос офицера-артиллериста из соседнего помещения:

══ — Снаряд 152 калибра весит 40 килограммов, он снабжен толовым зарядом весом…

══ По трапу из крюйт-камеры я поднимался на ватных ногах, и мне сделали замечание:

══ — По трапу нужно бегать, товарищ курсант, а вы подниметесь, как старая баба!

…На том самом месте, где стоял на бочках в сентябре 1954 года крейсер "Дзержинский", 7 октября 1916 года от взрыва в крюйт-камере, которому так и не нашли объяснения, завалился на правый борт и ушел носом под воду линкор "Императрица Мария".

А в 1955 году, тоже в октябре, на этом же месте получит подводную пробоину в районе порохового погреба и перевернется вверх килем линкор "Новороссийск", унеся жизни 700 моряков…

Рота шла в баню…

Рота матросов-батарейцев шла в баню. Форма одежды: синяя роба, ясно, бескозырки, тяжелые ботинки, гэдэ, с сыромятной кожи шнурками. У каждого подмышкой газетный сверток, там — банный набор: чистые трусы и тельняшка, полотенце, мочалка и кусок мыла. Строй, глубина его, пахнул так, как пахнет сотня мужиков, идущих в баню — пот, табак, немытые тела. До бани километра три, дорога пыльная, вокруг — жаркий севастополский июль.

— Левой! Левой!..

А навстречу роте шла девушка. В легком-легком светло-зеленом платьице. Без всяких там рюшечек, сборочек, воланчиков — просто в легчайшем светло-зеленом платьице.

Вся рота, естественно, вылупилась на девушку.

— Левой! Левой!..

А тут известный скульптор, ваятель женских тел, июльский ветерок взял да и облепил в одно из мгновений девушку ее тончайшим платьицем, облепил, не пропустив ни одной подробности ее тела и обнажив вдобавок бедра выше колен.

— Левой! Ле..

Не успела девушка понять, что произошло, не успела наклониться, чтобы приспустить подол, как из глубины строя раздался этакий отчаянный, истошный даже мужской вскрик:

— Ляжечки вы мои родные! — Ударение в "родные" было, насколько я помню, на "о".

Вот, собственно, и вся история, и ни за что бы я не стал ее записывать, если бы… Похожих мужских вскриков, восхищенных замечаний, про себя бормотаний, покачиваний головы, ахов, ухов, охов, эхов, ой-ёй-ёев и це-це-це я, как всякий другой, слышал множество, но мне запомнился этот — то был невольный вскрик, в сущности, всей роты матросов-батарейцев, идущих в баню и увидевших облепленную легчайшим платьем девушку. Вскрик, стон, долгое о-о-оххх… всей нашей роты, исключая дежурного и трех дневальных, оставшихся в казарме.

Служили тогда, в той части по 3 года…

"Дай хоть вдохнуть!"

══

══ Все гражданское население Севастополя обслуживало, в сущности, флот. Да и населения этого было, кажется, меньше, чем военного люда, служившего еще и в десятках в/ч, что были расположены в самом городе и разбросаны по его окрестностям.

══ Севастополь, переживший две войны (1855-56 гг и 1941–1945), две осады, перенесший артиллерийскую и какую угодно бомбардировки и уличные бои, пожары, дважды оставленный и дважды отвоеванный, до сего дня (август 2006 г.) сохранивший снарядные и пулевые отметины на стенах домов…

══ — Что такое Севастополь? — спросил меня коллега-журналист, который отправлялся в Крым "освещать" всесоюзную пионерскую военную игру "Зарница".

══ Я, чуть подумав, ответил:

══ — Когда будешь "воевать", сделай вот что. Возьми ножичек и ковырни землю ("Зарница" проводилась к югу от Севастополя, возле мыса Феолент, в степи, поросшей низенькими дубками, в степи, где сохранились остатки окопов и воронок), ковырни там землю на десяток сантиметров и посмотри, чем она тебя наградит.

══ Когда журналист вернулся, он сказал мне:

══ — Ты был прав. В горсти земли было четыре ржавых осколка и две пули…

══…ощетинился в 50-е годы "против возможного противника" всеми видами вооружения. Здесь были, кроме флота, военные аэродромы, береговая оборона (главные калибр "тридцатки" — 305 мм), бесчисленные зенитные батареи, боновое заграждение Северной (главной) бухты, а в Казачьей бухте специальная воинская часть даже дрессировала под руководством ученых в военных целях дельфинов. А база подводных лодок в Балаклаве, оборудованная по фантастике Жюля Верна в гротах!.

══ Иные арсеналы были спрятаны (военная тайна!!!) в холмах. Мне пришлось, по долгу службы, ездить за "стреляющими устройствами" (воспламеняют пороховой заряд в пушке, похожи на обыкновенные латунные патроны для ружья, вставляются в орудийный "замок"), и я увидел один из севастопольских арсеналов. Колючая проволока в три ряда, пропускной пункт, часовой с карабином, дежурный проверяет документы и отбирает сигареты и спички. Асфальт внутренней дороги, узкая рельсовая колея к воротам, ведет прямо… в холм. Сам холм высокий, метров 400, округлый, желто-зеленый, с выходами камня-ракушечника. Ничем не примечательная возвышенность на Северной стороне, каких там десятки… Однако в нее ведут ворота и дверь. Входишь — и внутренне ахаешь. Ибо холм внутри пустой! Каменное "тело" его вынуто, вырублено, холм пуст, как орех. Но до самой "крыши" стоят в нем стеллажи со снарядами и ездят между ними по рельсам тележки…

══ Сам Черноморсий флот — линкоры "Новороссийск" и "Севастополь", тяжелый, неповоротливый, как океанская черепаха, корабль, стоявший уже на "мертвом якоре", стройные, как лани, крейсера, серые, как тени, эскадренные миноносцы, трудяги-тральщики, быстроходы-сторожевые корабли с высоко поднятыми форштевнями, БО, МО, подкидываемые даже малой волной, подводные лодки, торпедные катера (во время атаки они раздувают перед собой белые боцманские усы, а ревом мощных моторов сотрясают дальний берег), всяческие вспомогательные суда — флот заполнял бесчисленные синие бухты (Артиллерийская, Минная, Стрелецкая, Казачья и т. д.) и нес вахту в море, на подступах к Севастополю. Время от времени он в полном составе выходил на учения — и весь город подчинялся этому событию, в обезлюдевшем городе только о нем и говорили; а иной ночью можно было услышать пальбу и увидеть огненные дуги снарядов, летящих в щиты.

══ Постоянная боевая готовность всех этих вооружений не помешала осенью 1955 года кому-то из диверсантов (кажется, итальянцам, бывшим владельцам "Новороссийска") потопить стоявший "на бочках" напротив военно-морского госпиталя советский флагман. Он за месяц до этого прошел капитальный ремонт (кораблю был заменен итальянский главный калибр 308 мм на наш, 305 мм, для которого были боеприпасы), и только-только вернулся из похода по Черному морю в качестве флагмана флота.

══ За 2 года до катастрофы я целый месяц провел на линкоре, занимал по тревоге место на боевом посту, драил металлическую верхнюю палубу проволочными щетками, спал на подвесных койках, крепившихся меж артиллерийских гнезд главного калибра, потому что кубриков у итальянского корабля не было.

══ По субботам и воскресеньям город заполняли синие воротнички (гюйсы), молодцеватые флотские офицеры с непременными кортиками на боку, "обходы" (морская форма), патрули ("пехота"), поминутное отдание чести и ожидание строгого оклика обхода: "Товарищ матрос!.."

══ Отдушиной были вальсы в огромном зале Матросского клуба и на танцплощадках Нахимовского бульвара, где ленточки бескозырок нужно было зажимать зубами, чтобы они не мешали видеть лицо девушки во время кружения.

══ Песни "Севастопольский вальс" еще не было…

══ Все, что я написал вплоть до этой строки, — предчувствие поцелуя, его, так сказать, жесткое обрамление, фон, довольно серый, но серый по-особому — как шаровая краска, которой покрыты все военные суда.

══ Тем прекраснее был сам поцелуй.

══ Слава богу, я был тогда влюблен, и меня, кажется, любили; и субботние вечера я проводил в доме моей возлюбленной, в доме, из которого мама никогда, на всякий пожарный случай, не уходила.

══ В тот осенний вечер (форма, объявленная с утра комендатурой, — номер 4: бушлат, бескозырка) я впрыгнул в троллейбус после свидания, в которое мы впервые начали целоваться. Я был счастлив… Могу пояснить мои чувства: поцелуй в те годы, да еще в военно-морском Севастополе, был таким же событием, как, скажем, в наши сообщение о беременности в 14 лет.

══ Было уже темно, мы вышли из дома, где оставалась бдительная мама, и долго стояли под деревом, что-то, невероятно значительное и в такой же степени бессмысленное, произнося, наконец приблизились друг к другу, на меня пахнуло теплом ее шеи, ее волосы коснулись моей щеки, я закрыл глаза, потом наши губы встретились…

══ Возвращаться мне нужно было в казарму, где храпело, захлебывалось слюной, всхлипывало, скрипело зубами, бормотало, било ногами в одеяло 120 гавриков; у задних ножек койки каждого гаврика стояла пара тяжелых башмаков, ГД, накрытых носками.

══ Простившись, я через десять минут скорой ходьбы — надо было не опоздать из увольнения — впрыгнул в троллейбус. Сидячие места были заняты, я прислонился к дверям, вынул из кармана бушлата носовой платок и прижал к губам. Мне хотелось подольше сохранить вкус только что случившихся поцелуев.

══ Этот жест скорее всего походил на тот, когда хотят скрыть разбитые в драке губы. Драки в Севастополе были, и жестокие. Дрались "гражданские" с моряками из-за отнятых девушек, моряки с солдатами — просто потому, что те в сапогах (пехота!), а эти в тельняшках и бескозырках. Дрались не только кулаками — бляхами на ремнях.

══ Тут меня окликнули. На заднем сидении разместилась пятерка наших батарейцев..

══ — Сильно попало? — спросил один из них.

══ — Сколько их было? — Вопрос был по существу: в то время я занимался спортом и так просто в обиду бы себя не дал.

══ — А ты задел кого-то? — Такие были вопросы, и я только кивал, не отнимая платка от губ.

══ И только Лешка Гулов понял, почему я держал платок у рта.

══ — Дай мне твой платок на минутку, — сказал он и протянул даже руку, — дай — я я хоть подышу этим…

══ Только благодаря этому эпизоду я и запомнил, как зовут батарейца, с которым мы служили много лет назад на высоком севастопольском берегу. Лешка Гулов его звали, Лешка Гулов…

══

Вот такой полонез

══

══ КУД, команда управления дивизиона, небоевой его состав — писаря, телефонисты, шоферы, кладовщики и прочая шушера, жила в помещении клуба: в зале были расставлены койки, а на сцену, где стояло невесть как попавшее в в/ч 34373 старое пианино, подниматься не рекомендовалось. Впрочем, там разместились со своими койками два сержанта. К пианино разрешалось подходить только Диме Скворцову, умевшему играть. Он играл многие вещи, но любимым у него был полонез Огиньского, который мы с удовольствием слушали, а я даже просил его сыграть еще и еще.

══ Дима был мягкого характера парень с десятилеткой за плечами, шофером он стал в Учебном отряде. Мягкость его и подвела. Как-то он поехал куда-то со своим командиром, сержантом (не шофером) и его приятелем, все трое были в кабине ГАЗ-49. Чуть они выехали за пределы части, как сержант попросил руль, Скворцов отказать ему не смог. Сержант разогнал машину, на скорости влетел в поворот, и грузовик опрокинулся в кювет. Дима и сержант отделались ушибами, а его приятель сломал шею и был отправлен в госпиталь.

══ Старшего матроса Скворцова судили и дали ему 2 года дисбата. Арестантские роты были тогда в Керчи, туда-то Диму и откомандировали. Он собрал свой вещмешок, закинул за плечи, попрощался с ребятами, которые все вышли ради прощания из клуба. Сопровождать его до комендатуры поручили мне, тоже жившему в клубе, по уставу для такого случая конвоиру полагалось оружие. Я навесил на плечо карабин (без патронов), мы отправились в город.

══ Пошли сперва по той дороге, где сержант опрокинул машину, потом сели на катер-трамвай, который перевозил пассажиров через Северную бухту.

══ Графская пристань, площадь Нахимова; старый моряк с опущенным на лоб коротким козырьком на памятнике не обратил внимания на двух никчемных матросов, пересекавших его площадь.

══ "На дорожку" мы решили чуток посидеть в сквере. И тут Дима сказал, что хочет попрощаться со своей девушкой и что на это ему понадобится часа два.

══ — Двигай, — сказал я и остался сидеть на скамейке в сквере с карабином меж колен и вещевым мешком рядом.

══ Дима ушел… Где-то через минут 15 безмятежного моего сидения в тени дерева я, такого же примерно склада вояка, как Скворцов, вдруг осознал, что натворил. Отпустил арестованного и осужденного, доверенного моему карабину матроса, неизвестно куда! А вдруг он ударился в бега?! Про арестантские роты в Керчи ходили страшные слухи… И ведь я даже адреса девушки не спросил! Где его искать, если он не придет? Да ведь меня самого завтра же пошлют за такой проступок в те же Керченкие каменоломни!..

══ Армейские отношения нам обоим не привились, мы остались верны юношеским, а в них было: беспредельное доверие к другу или приятелю, боязнь потерять из-за какого-то страха лицо и пренебрежение к какой-либо опасности.

══ Предыдущие мысли, мысли-опасения, меня, признаться, будоражили: армия уже вторглась в мои и только мои владения и наградила своими страхами, мысли те уже были, но внешне я оставался спокоен: держал лицо. Не дай бог, чтобы Димка, — если придет — увидел бы меня встревоженным!

══ И он пришел к моему КС, пришел, как и обещал, часа через два, плюхнулся радом на скамейку.

══ — Все в порядке? — спокойно и даже участливо спросил я, ничем не выдавая своих тревог, которые буквально трясли меня все это время..

══ — Всё, — вздохнул он. — Попрощались. На два года. Пошли?

══ Мы не поделились друг перед другом теми своими мыслями, они были, вероятно, у обоих: у него, может быть — сбежать, у меня — ну, те, трусливые… Но слишком уж позорными они считались, и оба их скрыли.

══ Мы встали, я закинул карабин на плечо. Площадь перед памятником старому моряку снова пересекали арестованный и его конвоир.

══ Дима Скворцов попал в Керчь; оттуда с оказией пришло как-то его письмо в потрепанном донельзя конверте. Листок передавали в КУД из рук в руки. Там, в каменоломнях, дисбатовцы не столько делали какую-то, хоть и тяжелую, но нужную работу, нет, старшины заставляли их перетаскивать неподъемные каменюки с места на место.

══ — Отседова — тудой! А теперь оттедова — на старое место!..

══ Еще Димка писал, что даже рукавиц им для этой "работы" не выдают, хотя в Керчи дует тот же норд-ост, какой леденил нас, полуголых, на утренней физзарядке.

══ Через два года по КУДу разнеслась от телефонистов весть, что Скворцов прибывает в часть. Из дверей клуба были видны ворота с часовым, мы время от времени выходили и смотрели туда. Подъехала машина, из нее вышли конвоир с карабином и Скворцов. Они прошли в штаб, скоро Дима, уже один, направился к нам. Мы — все, кто не был занят — встречали его у входа. Он подошел, мы загалдели, он пожал с десяток рук, его хлопали по плечам, по спине, спрашивали уже, как и что… Дима жал руки, отвечал, улыбался растерянно и растроганно, но все делал как-то спешно, словно кто-то ждал его в помещении клуба.

══ — Извините, ребята, — наконец сказал он и, раздвинув наши плечи, прошел внутрь.

══ Там он почти бегом пронесся через "зал" к сцене, впрыгнул на нее, открыл крышку старого черного пианино. Сел. Размял пальцы, растер, опустил на клавиши. Мы, зайдя вслед за ним в клуб, смотрели на него во все глаза. И вот послышался "Полонез Огиньского".

══ Но какой?

══…Похоже было, что впервые встал с койки после операции больной, он делает пробные шаги по палате, вот первый… еще один… вот нащупал ослабевшей ногой следующую половицу… качнулся, но обрел все же равновесие… постоял… вот шагнул еще раз… пошел… И снова чуть не упал… выпрямился… и уже шагает, шагает…

══ Все Димкины движения были скованными, плечи напряжены, словно он сидел за пианино впервые или выполнял незнакомую работу… но полонез через четыре-пять минут уже покатился, покатился по раз и навсегда проложенной ему дорожке. Мы сгрудились у входа, кто-то слушал музыку со двора, вытянув шею, но все слушали, понимая, что не зря Скворцов поспешил прежде всего к инструменту, наспех пожав несколько рук.

══ Вот прозвучал последний аккорд, Димка встал, начал растирать пальцы. Потом показал нам обе кисти: пальцы были красные, с разбухшими суставами, в белых шрамах, малоподвижные.

══ — Боялся, — смущаясь своего порыва, сказал он, — все время боялся, что не смогу больше сыграть полонез. Больше всего боялся…

Мистика

══

Ротный старшина Мосьпан все невероятные события, что случались в жизни, всё не поддающееся объяснению, объяснял словом "постигло". Это слово имело для него мистический смысл. Это был, в сущности, термин, ключ ко всему необъяснимому, необъяснимому, но, однако, имеющему страшную власть над человеком…

══ Один матрос-забулдыга рванул в самоволку, надрызгался там, вернулся в часть только к утру, вывалявшись в луже, в разодранной на колючке каких-то заборов форме. Старшина Мосьпан до утра ждал его в коридоре, у столика дневального, возвышаясь там некоей фигурой возмездия.

══ Когда самовольщик появился наконец в конце длинного коридора, измызганный, несчастный, виноватый, умирающий, старшина упер руки в бока, молча и грозно следя за тем, как тот, еле волоча ноги, мотаясь от стены к стене, побитой собакой приближался к нему.

══ — Н-ну?! — спросил старшина, вколотив в это "н-ну?!" все накопившееся за ночь.

══ Пьянчуга поднял на "сундука" горестные глаза. Наверно, все-таки, и у выпивох есть свой бог. Может быть, древний обитатель Олимпа, выпивоха, какой вполне мог находиться в это время в Таврическом Крыму, увидел эту сцену и посочувствовал матросу. Ибо в голове нашего бедняги в тяжкий для него момент, блеснуло то единственное, что могло его спасти. Он развел руки и молвил, собрав воедино остатки сил:

══ — Постигло, товарищ старшина. — Голову он опутил, а руки его так и остались разведенными.

══ Старшина, открывший было рот, чтобы начать громоподобный разнос, закрыть его оказался не в силах. Мистическое слово молнией осветило перегруженный "проступком" матроса мозг, в секунду сняло все ночное напряжение, сразу объяснило вид изгвазданного до ужаса пропойцы. Это слово полностью снимало с подчиненного его грех! Как можно в чем-то обвинить человека, когда того постигло?

Мосьпан долго не мог справиться с нижней челюстью. И вот справился.

══ — Ну идите, имярек… — почти домашним, почти отеческим голосом сказал он. — Только не забудьте, понимаете, раздеться…

══ И лишь после этого, впавший в глубокое раздумье, опустив голову, заложив руки за спину — ну чистый Сократ или Платон, — прошел по длииному коридору и покинул ротное помещение.

Пашин барометр

Раз уж "пошла такая пьянка", позволю себе заметить, что тема пития может быть многотомна, ведь человеческих прихотей, предпочтений, капризов, фокусов и причуд здесь — то есть способов налить и выпить тысячи и тысячи (как тысячи существует видов спиртного), один пьет то, другой — это, этот пьет так, другой — этак (залпом, отставив локоть, опрокидывая, осушая, хлопая, дербалызгивая, беря на грудь, задвигая, хряпая, засаживая (стопаря), засасывая, считая одним глазом "були", в один присест, отпивая по глоточку, отхлебывая, пригубливая (устар), разглядывая на свет, согревая в ладони, держа рюмку на тыльной стороне ладони, дергая себя за мочку уха, потирая предварительно лоб или скулу, напиток поднося сперва к носу, а уж потом ко рту, взбалтывая (вино), произнося какое-то одно и то же заветное слово или поговорку (вроде: "курица и та пьет"), желая здоровья друзьям или нездоровья — недругам, крякая, охая, ухая, эхая, стеная, вздымая глаза к небу…), но никто никогда никого в этом деле не упрекнет, а только кивнет, либо соглашаясь с обрядовым знаком, либо одобрительно, ибо занятие сие — питие — хоть и компанейское, но и сугубо личное, как лична может быть молитва, произносимая мысленно в той заповедной тишине, когда в мире только Бог и ты…

Распить бутылку водки на двоих или на троих у морских офицеров Севастополя называлось "освежиться".

Это делается и без какого-либо повода… ну да что я буду объяснять понятное! В само слово "освежиться" заложен моряками смысл безоговорочной посадки за один стол трех мужиков.

Вот и сидел я в компании трех офицеров-катериников, один из которых, Паша Рымарь, был моим еще школьным другом. Он же был и хозяином квартиры в новостройке недалеко от севастопольского Херсонеса.

Жена Паши, учуяв острым нюхом тот мальчишник, в котором женщина, как и на корабле, нежелательна, деликатно дом оставила, уйдя чесать языки к подруге.

Офицеры ко мне, штатскому, журналисту, интереса не проявляли, наоборот, демонстрировали свой неинтерес и даже отчужденность, сразу перейдя на свой, особый язык, где за каждым словом было понятие, эпизод, смех или смак, мне не ведомый. Я, понятно, помалкивал, участвуя в застолье только тем, что поднимал свою рюмку навстречу трем офицерским.

Быстро опустошив первую бутылку, старлей, кап-три и каплей Паша, мой школьный друг, открыли вторую. Ко мне они не подобрели, языка не поменяли, только чуть раскраснелись и голоса стали погромче.

Мне оставалось только продолжить наблюдение.

Флотская манера общаться не терпит рассусоливания. Офицеры, особенно катерники, чьи профессиональные действия построены на скорости и мгновенном маневре, и говорят отрывисто, и слух их настроен на быстрое понимание.

Я сам, будучи когда-то кандидатом в офицеры, владел этим отрывистым, упругим и четким, как клацанье затвора автомата Калашикова, языком, но потом язык мой испортился: словарь разбух, как книжка, долго пробывшая в воде, речь стала тягуча и неуверенна, из-за того, что приходилось выбирать из разбухшего словаря "наилучшие" слова (а слежение за дикцией! а придаточные предложения! а всякие там "впрочем", кстати", "к сожалению"! И совсем уж ужасное: "должен все-таки вам сказать, что, может быть…"!), в общем, никакая моя фраза не укладывалась в ту форму речи, которая царила за столом, и я, повторю, помалкивал. Только переводил глаза с одного говорящего (что-то рубнувшего) офицера на другого.

Я знал, что каплей Паша в каплеях позадержлся. Заметно было, что при взгляде на одну звезду на погоне (с одним просветом) сидящего рядом приятеля, капитана третьего ранга, он дергает щекой. И еще я заметил: к концу второй бутылки он начал как-то проверяюще потирать лоб. Потер, проверил, пробормотал:

— Сорок девять… или сорок семь?..

Что за странная температура?! Ведь выше 42-х у человека не бывает!

Наполнили рюмки из второй бутылки. Паша свою под какой-то тост опрокинул, но когда бутылка снова пошла кланяться, он прикрыл рюмку рукой и произнес известное военным морякам слово "дробь!"*. И опять потер лоб там и сям. Потер, что-то пробормотал и рюмку под бутылку все-таки подставил.

Что за дела? Я переключил внимание на Пашу: очень уж странными были его "градусы". К тому же никто из офицеров его манёвра не повторял.

Настала очередь третьей бутылки, за ней сходил домой старлей — его квартира, судя по звонку на площадке и стуку двери, была напротив. Вернулся — вид третьей в победно вытянутой к столу руке (жена, видать, отравляла бутылку всякими ядовитыми словами), вызвал у офицеров дружный рык, похожий на львиный.

Паша, видать, осилил некий барьер, потому что выпил еще и еще одну. Но после этого снова схватился за лоб, как человек, у которого стремительно поднимается температура.

— Двадцаьть один, — пробормотал он, — или уже точно двадцать!

— У Паши, видать, барометр падает, — заметил наконец кап-три. — По последней, моряки?

От последней хозяин квартиры отказался. Офицеры выпили, закусили тем, что осталось, кап-три поднялся первым.

Чуть закрылась за офицерами дверь, как вошла жена Паши. Пронзительный взгляд на стол, на пустые бутылки, — кому из мужиков он не знаком? — на мужа, потирающего лоб… Дальнейшее пропускаю — оно тоже слишком всем занкомо.

Мне застелили диван в гостиной. Я только погасил свет и лег, глядя на черноту севастопольской ночи за окном, как Паша, чувствующий, видимо, некоторую вину за холодок ко мне на протяжении всего вечера, который он должен был солидарно поддерживать, присел на диван. Рассказал, как шел в прошлом году на городской демонстрации во главе школьной колонны в белой парадной форме, с кортиком на боку, справа и слева шли директор и завуч, как восторженно на него смотрели все до единого ученики и учителя. Это было воплощение общей нашей мечты — возглавить школьную колонну в парадной форме морского офицера, и я ему позавидовал… но в голове моей все время вертелся вопрос, и я его задал:

— Паша, а что за градусы ты всё время считал?

— А-а… а-а-а… — И разоткровенничался вдруг — то ли как перед старым другом, то ли как человек, делящийся полезным открытием.

Пашин "барометр" был и прост и сложен: не каждому, отрывающему рюмку от стола, он дан. Вот какое ему будет объяснение. Кому не знаком жест человека, выпивающего в хорошей, никуда не спешащей компании — поднятая рука ко лбу и потирающая оный. Но если кто-то делает это машинально, в состоянии некоей задумчивости (ловя, например ускользающую мысль), то Паша, дал, кажется, самую верную оценку этому неизученному жесту. Он исследовал свой лоб, как это делают флотские офицеры при поступлении на корабль нового прибора, и установил, что кожа его при внедрении в организм солидных доз алкоголя, все больше и больше теряет чувствительность. А вместе с нею начинается бесшабашность, которую в наше время называют еще и безбашенностью (флотским офицерам это слово понятнее других)…

Какое-то время Паша, выпивая по старинке, проводил, однако, серьезный, почти научный анализ, стараясь делать это так, чтобы коллеги ничего не заподозрили и не подняли его на смех. Получилось — он установил самые чувствительные зоны своего лба и проградуировал их. И с некоторых пор стал их при каждом возлиянии проверять, зная, что на будто бы машинальное потирание лба при выпивке никто не обратит внимания. Ниже 20-градусной отметки — "красная" черта" — начиналась, определил он (должно быть, не без труда и не без усилия воли) та самая безбашенность. И тогда он стал прикрывать свою рюмку рукой…

За всем этим, лежала, конечно, серьезная причина, Паша о ней ничего не сказал, но я-то догадывался. Павлу Рымарю пора было, и по возрасту, и по выслуге лет, в старший офицерский состав, но сверху его придерживали в младшем, потому что знали (как знают наверху о подчиненных всё или почти всё): он, во-первых, никогда не отказывается от налитого, а во-вторых, не останавливается…

Я позвонил Паше Рымарю примерно через год — в первых же словах он сообщил мне, что уже капитан третьего ранга! Я его поздравил и вспомнил севастопольскую ночь в его квартире и Пашино почти научное открытие, которым он со мной поделился.

А теперь кто их сидящих со мной за столом подумает обо мне плохо, видя, что я потираю лоб? Известный жест человека, пребывающего в хорошей и никуда не спешащей компании. Правда, звания капитана третьего ранга мне уже маловато…

*Дробь! (флотское, артиллерийское) — "Стоп! Прекратить стрельбу!", эту команду в старину отбивали барабаны.

(Когда начинаешь о морском, трудно остановиться…)

Разговор с королевой

Я всё о том же, о необычном.

Мичман Дурнев (фамилия не придуманная), Иван Сергеевич, здоровенный, словоохотливый дядька-пенсионер с огромными ручищами, нос… не картошкой даже, а целой картофелиной, был моим соседом. С тех пор, как он узнал, что я тоже служил на флоте, мы с ним сблизились. Сблизились вот как. Завидев меня во дворе, он приглашал меня на свою скамейку, я усаживался и Иван Сергеевич начинал что-нибудь мне, салаге, по сравнению с ним, салапету и салабону рассказывать или доказывать. Как слушатель я его устраивал, потому что и слушал, и не возражал. Правда, слушать бывшего мичмана было интересно. Когда распался Советский Союз, он немедленно высказал свою точку зрения на событие.

— Всё будет в порядке, — успокаивал он меня. — Поиграются и вернутся. Или вернут их. Вернем, вернем, не сомневайся!" — И мичман подносил к моему носу такой могучий кулак, что сомневаться я сразу же переставал. Только думал, завидуя: "Мне бы его уверенноость!"

В день Победы я увидел Ивана Сергеевича на той же скамейке. Он только что вернулся с демонстрации, его пиджак был увешан двумя десятками медалей и других наград. Но поверх медалей был орден Красной Звезды. Опа!! Я знал, что это один из самых высоких орденов в стране, что его давали за настоящее, и спросил, присев на скамейку, за что именно он его получил.

Мичман Дурнев воевал в Финскую кампанию. Тот ее эпизод, где он отличился, выглядел так. Был флотский десант на финский берег. Зима, хвойный лес, глубокий снег, мороз. Маскхалаты. И финский снайпер-"кукушка", который оставляет неподвижными в снегу одну за другой фигуры краснофлотцев. Мичман, буровя снег, ползет вперед. В его руке только парабеллум, тяжелая "машинка" с длинным стволом и крупной мушкой. Остановился, прорыл в снегу яму поглубже, подождал, поднял осторожнейше голову над снегом. Стал оглядывать дес. Неподвижные зеленые высокие и густые сосны и ели. Где-то за гущей ветвей скрывается "кукушка". Нужно дождаться ее выстрела, тогда, может быть, он определит место финна. Тишина, снег, мороз — такой, что, чувствует он, рука в шерстяной перчатке, которая держит тяжелый пистолет, перестает его слушаться. Прежде всего пальцы, И первый из них — указательный, лежащий на ледяном спусковом крючке. И мизинец, конечно, самой природой отделенный от четырех. Его бы растереть, чтоб не отмёрз, но пошевелиться нельзя. Ведь финн так же, как он, следит за каждым движением на том пространстве, который выбрали для атаки русские.

Метрах в 30 от мичмана лежит полузанесенная снегом упавшая сосна. Снайпер может быть — скорее всего! — за ней: сосна длинная, место лёжки можно менять. Будь он на дереве, как и полагается "кукушке", наверняка бы увидел уже продвинушегося вперед русского. Туда всё внимание, на сосну!

Началось то, что называется на языке снайперов дуэлью. Иван Дурнев, подложив левую руку под правую, водит стволом парабеллума от вершины сосны до ее комля. И финн наверняка не спускает глаз со снежной площади за сосной. Ему, должно быть, лучше: он в шубе, и подстилка есть, от глаз закрыт густой хвоей, термос с горячим кофе у него, лежит, знай. постреливает… А Иван Дурнев головы не подними, рука уже задубела, онемели колени, в животе лёд и, главное указательный палец может уже не подчиниться. Наверно, и побелел уже. Мизинец — черт с ним, с мизинцем…

Мы сидим на скамейке, вокруг нас зеленый праздничный май, а моего рассказчика, да и меня частично, перенесло в зиму 1939 года, на чужую финскую сторону, в напряженную тишину снайперской дуэли…

Пересидел мичман финна, перележал, перемерз! Шевельнулась ветка в зеленой массе сосны, палец подчинился, пистолет ахнул, дернулся… За сосной послышался вскрик из тех, которые не обманывают… Но Иван Дурнев еще минут пять лежал, вслушиваясь в тишину на снежном поле и в лесу впереди. Потом пополз. Переметнулся через сосну, увидел ткнувшегося лицом в снег снайпера, брызги крови у его головы. Отбросил пистолет на умятый за сосной снег, стянул зубами шерстяные перчатки, бросился к финну… перевернул его… расстегнул шубу… куртку… задрал толстенный свитер и рубашку с ворсом и… сунул задубевщие руки ему подмышки, здесь было единственное в этой чужой местности, с 20-градусным морозом тепло…

Руки бойцу надо было срочно спасать, а где их еще спасешь, как не подмышками только что убитого им финна?..

За "проявленную в бою с белофиннами храбрость и самоотверженность, благодаря которым был уничтожен вражеский снайпер" мичман Иван Дурнев и был награжден орденом Красной Звезды.

И "Красная Звезда", и честное признание о том, чем кончилась дуэль на морозе (это не придумаешь), сказали мне, что всё остальное так и было: финская сторона, лес, глубокий снег, "кукушка" за упавшей старой сосной, долгое выжидание и наконец выстрел парабеллума…

Разговор с королевой Великобритании можно, конечно, и сочинить, но я бывшему мичману стал после первого рассказа доверять.

Было так. В 1953 году советский крейсер "Свердлов" прибыл в Великобританию для участия в параде королевского флота. "С дружеским визитом", как было принято тогда говорить. Пришвартовался на предназначенное место, отказавшись от лоцмана, за 12 минут — в отличие от американского корабля, который швартовался с лоцманом 2 часа, в отличие от французского, который швартовался 4 часа. Это был триумф.

Мичман Дурнев был среди личного состава корабля, он — участник флотского Ансамбля песни и пляски, которым тоже можно удивить англичан. Мичман танцует "Яблочко" в форме рядового матроса (суконка, гюйс, клёш, бескозырка) и лих в танце как никто!

Дальнейшее я передаю приблизительно: признаться, я не очень внимательно слушал Ивана Сергеевича, потому что не знал, использую ли когда-нибудь байки (но не травлю!) старого моряка.

Ансамбль выступал где-то — может быть, на палубе крейсера, может быть, на сцене какого-то театра, может даже во дворце — в присутствии, по словам рассказчика, королевы Великобритании (теперь я понимаю, "королевы-матери", Елизаветы Боуз-Лайон). Было "Яблочко" в исполнении моряков и Ивана Дурнева, центра композиции. И таким это "Яблочко" было зажигательным, таким англичанами не виданным, что королева, опять-таки по словам рассказчика, подозвала его к себе и сказала, что… хотела бы иметь такого сына, как он. Мичману слова королевы перевели, он классно, сорвав бескозырку и подметя ленточками не то палубу, не то пол, поклонился ей, в стиле "Яблочка", и героем вернулся в строй моряков…

В рассказ Ивана Сергеевича можно верить, и вот почему. У королевы-матери не было сыновей, а было две дочери: старшая — теперешняя королева Великобритании, Елизавета Вторая. Младшая же, Маргарет-Роуз, слыла "мятежной" принцессой, она "отличалась скандальным характером, была завсегдатаем лондонских ночных клубов, охотно появлялась в обществе рокеров, со стаканом спиртного и длинным мундштуком в руке". Понятно, что королева-мать жалела, что у нее нет сына, будущего короля Англии, и комплимент Ивану Дурневу, лихому моряку, ладному мужику, хотя и был придворным, но невынужденным.

Можно рассказу и не верить. Когда Иван Сергеевич докладывал мне эту занимательную ситуацию, я машинально глянул (каюсь) на его нос-картофелину и вскользь подумал, что королевскую семью охватили бы смятение и переполох, явись в ее компанию претендент на престол с таким украшением на лице.

Ну, не буду ни на чем настаивать, никого охаивать, за что, как говорится. купил, за то и продал. Да и кто теперь меня поправит? Нет в живых ни Елизаветы, королевы-матери, ни Ивана Дурнева, мичмана-орденоносца…

Прорыт окоп…

═

С войны вернуться не дано

Ни мертвому и ни живому,

Счастливая дорога к дому

Там оборвется все равно.

═

Как только первый сон уткнет

Хмельную голову в подушку,

Черт дернет злую дуру-пушку -

Она за стенкою пальнет.

═

— Серега! — схватит за плечо

Подругу сонную парнишка. -

Не прячь башку, иначе крышка!

Сегодня снова горячо!

═

С войны вернуться не дано,

С утра угрюм седой вояка,

Он танков отражал атаку

И криком горло сведено.

═

Навеки в памяти солдат

Прорыт окоп, дымит воронка,

Слова "война" и "похоронка"

В ней одинаково звучат.

Я опубликовал это стихотворение в литературном портале и получил на него письмо с такой строчкой: "Это нашим парнишкам с чеченской войны "не вернуться?"

Я отвечаю автору этой строчки.

И Вторая Мировая, и остров Доманский, и Афган, и Чечня, и любая война это, по сути, одно и то же: бой, кровь, жизнь-смерть.

Я знавал людей "хлебнувших" войны. Не знал бы их, не слушал бы их внимательно, не писал бы этого стихотворения. И не застрянь в памяти один эпизод, который будет ниже, не писал бы "С войны вернуться…"

Я расскажу, почему "не вернуться".

Давно хотел рассказать.

У меня был знакомый летчик, дважды Герой Советского Союза, истребитель, Игорь Емельянович Середа. На его счету 28 сбитых немцев. Мы с ним сталкивались на встречах с читателями, я говорил о своем, он — о войне, о том, как им приходилось в небе. Я знал его "репертуар", и однажды спросил:

— Игорь, а есть то, о чем ты не рассказываешь?

— Есть…

Его рассказ я передаю своими словами.

Однажды, лет уже через 20–25 после окончания войны, летчики — Герои Советского Союза были приглашены в Москву на Съезд-слет. Даты не знаю, известно лишь, что было это летом. Летчики — истребители, бомбардировщики, штурмовики, разведчики — съехались отовсюду, со всех концов страны. Встретились в какой-то гостинице, снятой правительством для них. Постепенно заполняли гостиничный вестибюль. Одетые по-раному, уже и мешковато, лица постаревшие, огрузшие, но, как правило, со шрамами (у Игоря не было левого уха и лицо чуть перекошено белым зигзагом).

Встретились — и не было встречи жарче…

Этим же вечером бывшие воздушные бойцы были приняты в одном из кремлевских залов. Там произносились хорошие речи, к трибуне подходил то один, то другой известный стране человек. Вручались запоздалые награды, подарки, грамоты, подтверждались чьи-то подвиги, назывались незаслуженно забытые имена…

И вот что произошло на торжестве. Поднялся к трибуне один из бывших летчиков и высказал общее пожелание участников слета, совсем неожиданное:

— Нас поселили в хорошей гостинице — спасибо. Но вот какая штука. Мы там разбредемся на ночь по номерам, а нам этого не хочется. Мы сегодня хотим быть вместе — все до единого, и на всю ночь. Пусть нам отыщут какое-то одно большое помещение, поставят койки…

Распорядители чесали в затылке… Но пожелание воздушных рубак решено было выполнить во что бы то ни стало. В одной из московских школ для летчиков был подготовлен спортивный зал, спешно завезены койки, тумбочки, стулья. Буфет был обеспечен едой, водой, соками. Была поставлена на ноги бригада врачей, она запаслась лекарствами, шприцами, кислородом на всякий пожарный — народ был им доверен пожилой…

А у ветеранов, понятно, почти у каждого была с собой бутылка.

И вот летчики, бойцы Второй Мировой, герои Великой Отечественной, снова вместе. Их разговоры можете себе представить:

— Я, понимаешь, иду вверх, а у него скоростешка почище моей…

— Второй Белорусский? Мы там были…

— А Харьков, Харьков помнишь?

— Дружка моего тогда…

— Ребята, кто летал над Моздоком?

Руки, ладони, повторявшие плоскость самолета, — помните, как летчики показывают воздушный бой? — рисовали те мгновения схватки, которые не забыть…

Спать улеглись чуть ли не под утро. Врачи уже в который раз забегали на чей-то вызов, кого-то даже увезли на "Скорой", но всё постепенно затихало.

Уснул и Игорь Середа, наговорившись с однополчанами, наговорившись до хрипоты, но все-таки чего-то недоговорив, недовспомнив…

Проснулся он от чьего-то крика, и испугался, что опять кому-то стало плохо. Сел на койке, услышал уже не один крик, а несколько. Что случилось?! Что происходит?! И когда чуть разобрался, когда до сознания стали доходить слова, что неслись с разных концов спортивного зала, мороз пошел по коже.

— Месс, Ваня, месс над тобой!

— Прикрой, Серый, атакую!

— Ушел Мишаня, ушел…

— Вовка, ну бей же, бей его, падлюку!

— Горю…

Летчики — весь почти школьный спортивный зал — снова воевали. Они спали, но вскидывались и кричали, срывая горло, во сне повторяя бои, навсегда засевшие в памяти — воздушные эти карусели, пулеметные и пушечные трассы, что протягивались от самолетов к самолету во время атак, дым то от вражеской машины, то от своего…

Они снова шли в атаку, снова бросали истребитель на помощь другу, надеясь — хоть во сне! хоть через 20 лет! — спасти его; снова чужие пули барабанили по обшивке и вдруг останавливался пропеллер…

Я уже твердо знаю: с войны вернуться не дано. И касается это и седого вояки из далекой Второй Мировой, и парнишки с чеченской войны, которого разбудит среди ночи "дура-пушка". Потому что, к сожалению, "навеки в памяти солдат прорыт окоп"…

Теория осаже

Может быть, такая теория и существует — в определенных кругах, но, может, я излагаю ее впервые, вдруг это оригинальная идея…

В своем архиве я нашел листок с машинописным текстом. Я его и раньше брал в руки, но все было недосуг вчитаться, меня занимало то одно, то другое дело. И вот наконец вчитался. И сквозь текст проступило лицо сидящего за столом напротив моего давнишнего приятеля, Юры Осипова, автора текста на пожелтевшей странице.

Юра Осипов — мастер спорта по фехтованию (шпага), преподаватель Политеха, бабник, выпивоха, умеет ценить мужскую дружбу — короче, человек, обладающий всеми положительными качествами. Ну, большинством. А еще он — изрядный теоретик винопития. Об этом-то я, верный своему замыслу рассказывать о необычном, и поведаю.

Юра придумал и разработал до тонкостей теорию Осаже. (Он сочинил ее до прочтения рецептов коктейлей Венедикта Ерофеева).

Раз в неделю, где-то после полудня, я приходил к нему. Как все мы в то время, он снимал комнату, хозяйка квартиры в эти часы работала, в доме было тихо, никто не мог нам помешать. Юра готовил стол: хлеб, колбаса, соленые огурцы, сыр, сливочное масло. Может быть, сосиски. Из морозилки доставалась бутылка польской "Чистой водки выборовой", которую мы в те поры пили. Водка крепкая, но в самом деле "чистая", от Юры я уходил на своих двоих, и тяжелых последствий после нее не наблюдалось.

Разговоры были хорошие — "о бабах", о способах, которые были применены (а это целая наука!), чтобы привлечь, заманить, победить: шел полезный мужской обмен опытом. В этом деле Юра тоже и слыл, и был мастером. Я думаю, что успех множества его побед был следствием глубокого понимания женской натуры и натиска. Я видел его "в деле": в нужный момент он включал некое шаманское "бу-бу-бу-бу-бу", которое приводило женщину в замешательство, снимало тормоза и принуждало "сдаваться". Или, скажем, уступать.

Понятно, что мы говорили и о другом. Оба пописывали, и темой бывали литературные кумиры тех лет, редкие смелые их строчки (запретный плод), которые нами под очередную рюмку "Чистой выборовой" смаковались.

Пьянеть мы себе не позволяли: были спортсмены и крепкие в отношении выпивки мужики, захмеляемость (она же "закосеваемость") оба прошедшие некую школу мужественности, держали в узде.

Но о "закосеваемости" — ну как же, ну как же! — мы заговаривали. И однажды Юра выложил, тоже делясь опытом, свою теорию Осаже. Я ее не без интереса выслушал, потом попросил повторить, и, уже тогда заведший архив (мало ли что может после пригодиться), отпечатал на отдельном листке и уложил в папку.

И вот раскопал в архиве пожелтевший листок. И вот вижу на кухонном столе бутылку "Выборовой", мужскую закуску и лицо Юры Осипова, выкладывающего мне свою теорию.

…Ежели ты выпил много водки, — неторопливо и со знанием дела рассказывал он, — и она перестала радовать, а принимается уже тупо (это слово он подчеркнул), вспомни золотое правило истинного ценителя застолья: следующая рюмка не спасет тебя, как тонущего спасает брошенный ему круг, она только усугубит мерзкое состояние оглушенности… Осади "белую" (родимую) глотком-другим (не больше!) сухого красного вина, которое следут пить неспешно, "отхлебывая".

Ежели ты пьешь сухое красное вино и почувствовал, что тебя уже затошнило от вида очередного бокала (или стакана), долитого гостеприимным хозяином, что ты уже полон, нужно выпитое осадить рюмкой-другой коньяка, но не опрокинутого в себя, а выцеженного по капле, каждая из которых не замутит и не возмутит "раствора" внутри тебя, а умиротворит его…

Даже коньяку нужно знать меру… и ежели ты заподозрил (знаешь по опыту), что дальнейшее грозит тебе импотенцией на всю ночь (излишек отрубает все надежды, как гильотиной), осади его (разбавь) для начала полустаканом холодной минеральной воды, к коньяку больше не притрагивайся, но можешь глотнуть минут черз 20 треть или четверть стакана сухого хереса. Он "умеет справляться" с коньяком.

Не пей белого вина, надеясь на ночные торжества! Два-три стакана красного (но лучше два) — вот твоя норма перед боем! Осади свою храбрость при виде бутылки белого, каким бы расхваленным оно ни было!

Есть прекрасное вино — херес. Это напиток и мужской, и творческий. Выпив всего лишь стакан, можно написать целое стихотворение или сочинить пьесу. И натянуть нос Гераклу, который только что похвастался своим 13-м подвигом. Но и здесь таится тонкость. Уже следующий стакан нужно осушить только наполовину. И запить херес глотком кофе. Можно добавить в получившуюся внутри смесь чуточку белого вина, но это уже опасно некоторым помутнением сознания. Лучше удержись. Заешь херес сыром, который считается знатоками "лучшим фоном к любому напитку". Но вот третий, (не полный!) стакан хереса возьми с собой на ночную тумбочку. Поверь — он сослужит тебе добрую службу!..

Если ты пьешь сухой херес, его можно "украсить" через некоторое время глотком сладкого вина, какого-нибудь хорошего кагора. Опьянение будет мягким, плавн, долгим, похожим на течение широкой реки… Но если крепленый — избави тебя Бог запивать его хоть чем-то! Оставь букет хереса (ореховый тон) во рту, на нёбе, в глотке.

А вот кагор как раз осаживают водкой! Получается прекрасное сочетание гладкого и сладкого напитка с резким, как удар шпагой, вхождением в него глотка водки. Эффект может быть неожиданным, но, чаще всего, приятным…

Самогонка, — сказал тогда Юра Осипов, — особый напиток. В том смысле, что закуски она требует тоже особой. Это: квашеная капуста, по-домашнему соленые огурцы и помидоры, сало (непременно!), черный хлеб, чеснок и кровяная колбаса. Потом можно съесть два-три голубца. И всё. Осаживают самогонку только стаканом домашнего рассола, в котором и соль, и укроп, и листья хрена и стрючковый перец, и чеснок и "ка зна що!" (укр), что делает его поистине напитком богов!.. Но лучше всего после того, как опустел казан с голубцами и ты выпил свой стакан рассола, лечь спать и не искать "продолжения банкета". Тут и до греха недалеко…

О пиве Юра Осипов ничего не сказал.

А о спирте высказался коротко…что его можно пить только в армии и осаживать (и поспешно) — ну, это известно всем — чистой водой. Но можно и не осаживать, а по полной прочувствовать удар 96-градусного спирта по рту, глотке, пищеводу и желудку, а ровно через две минуты — и "по мозгам". Это как первая любовь. Впечатление останется на всю жизнь.

P.S. Я в Теории Осаже ничего не исправлял и ничего не добавлял, за что, как говорится купил, за то и продаю.

Оловянные звезды

Гера Волконов был понятен мне с самого начала, но всё равно его феномен нужно было изучить. Рассмотреть получше его, феномена, грани. И я, выдерживая дистанцию (Волконов из лидеров, а у меня к ним особое отношение, флотский оборот не буду приводить), начал к нему присматриваться. Набирать наблюдения и складывать их в шкатулку, на которой я потом напишу название товара.

Скажу сразу, что точку в моем расследовании поставил он сам. Но до последней точки еще далеко…

Гера Волконов был рожден для подвигов, которые подстать Наполеону Бонапарту, — таков будет мой посыл. Но чего-то ему для завоевания мира все-таки не хватало, был в его немалой харизме какой-то изъян. Предположу в начале разбирательства, что он ошибся, выбрав профессию не военного, а журналиста. Журналистская братия свободолюбивая, самолюбивая, самонадеянная, достаточно проницатльная да еще и пьющая — как такую построить и повести за собой?

Да и куда?

В Наполеоны, впрочем, в то время выйти все-таки было возможно. Ну, ежели точнее — в Наполеончики. Нужно было, обсираясь от усердия, "гнуть партийную линию". Для журналиста это означало: врать напропалую, изворачиваться, пролезать в иголье ушко, на черное говорить — белое, ничего не видеть, ничего не слышать, не давать ничему справедливой оценки, писать что прикажут и закажут, повторять, как попка, сказанное наверху, держать язык за зубами — и, знай себе, лезть наверх. А там уж — как карта ляжет. Таких карьер было много, все они были на виду, их отличала обнаженность нечистоплотных помыслов.

К чести моего героя, он по этому пути не пошел. И допустил, таким образом, вторую провинность перед своим предназначением.

В журналистике Волконов никак себя не проявил, ни в одном жанре. Газетчиком он был, что называется, средней руки, хотя в любой редакции (харизма!) немедленно назначался заведующим отдела. Начал писать фантастику, кое-что сделал, но аплодисментов не получил, и это дело постепенно забросил.

Зато Гера любил и умел подавлять людей. Той властностью (плюс остроумие), перед которой иные сникают сами собой, не давая себе отчета, почему вдруг пришло подчинение. У него всегда был круг, вернее, кружок, который его обожал, который он обижал. Ему поддавались и те, в ком он видел пополнение своего отряда. Волконов был хитер: чтобы обольстить некоего авторитетного в обществе человека, он мог сделать ему сумасшедший подарок. Но тут-то иной раз ждала его неудача: неожиданность и неоправданность подарка настораживала авторитета и заставляла его держаться от Волконова в стороне.

Гера слыл оригинальным коллекционером. У него дома был, например, кусочек лунного камня. Каждому, кому он его показывал, должно было быть понятно: никто, кроме Волконова, не смог бы его достать, такой подарок никому, кроме Волкнова, не мог быть сделан. (Но, может, тот камень и не был лунным?).

Он собирал иконы и марки, и у него наверняка были интересные, но я старался не заходить в его комнату — Волконов ни за что, ни про что подарил мне сборник стихов Марины Цветаевой из "Библиотеки поэта", что было подарком, по тем временам, сверхценным.

Я складываю мозаику…

Каким-то образом в его комнате оказалась парадная, фельдмаршальская, никак не менее, шпага. Никогда я не видел ничего, более роскошного: искуснейшей работы эфес, гарда позолоченная, с узорами гравировки, тончайшая и затейливая гравировка и на основании клинка — такое оружие могло украсить Эрмитаж.

…Шпагу он подарил зашедшему ко мне известному в городе знатоку Чехова, человеку немногословному, роняющему веские слова; чеховед (чуть ошарашенный подарком), от нее не отказался, но больше я его у Волконова и даже рядом с ним не видел.

Однажды Волконов завел кота. Дрессировал он его, когда напивался. Кот был бит по башке и по заднице, его вздергивали за шкирку и трясли, как тряпку, швыряли в угол, поднимали за хвост и на хвост же наступали ногой. Он поначалу рычал, визжал, пытался царапаться, но после безжалостного битья потерял всякие представления о независимости и делал все, что приказывал ему хозяин. Волконов ездил с ним на мотоцикле в дальние поездки (кот сидел и на баке, и на плече, и на шлеме, не смея тронуться с места). Понятно, что все это было зафиксиовано камерой фотографа и опубликовано в нескольких газетах.

Я составляю мозаику, я заполняю шкатулку… Мне интересно это делать потому, что Волконов таил в себе загадку, загадку очень хотелось раскусить до конца, дать ей словесную оценку. Жаль, я старался держаться от Волконова на расстоянии, а то бы мог рассказать больше.

Оценки тому и сему — фильмам, новым книгам, увлечениям-хобби, только что открытым поэтическим образам, которыми кто-то делился с ним в коридоре редакции, он давал высокомерные, бесповоротные и тем самым… оплошные: кто-то мог с самонадеянной формулировкой не согласиться и растерянно от Волконова отойти.

А Волконову нужна была армия, армия… Наверняка, будучи под погонами, он добился бы большего, армия чувствует командирское начало в человеке и дает ему произрасти.

Теперь не совсем мне понятное в портрете Волконова. Перейдя в нашу редакцию, он сразу же стал заведующим отделом. В командировки не ездил, материалов не писал, прнходил на работу часам к 10 или к 11 и немедленно принимался за альбомы с марками. Редактора он уговаривал ввести невиданную в газетах должность — заместителя заведующего отделом — для меня. Таким образом, он мог бы беспрепятственно отдаваться филателии. Может быть, он надеялся прославиться в ней?

На редакционных сабантуях выпивохе-редактору Гера подливал и подливал и упрашивал меня, крепкого на выпивку, споить зачем-то нашего добрейшего Ивана Ивановича. Может, только для того, чтобы увидеть главного редактора газеты у своих ног? Или дискредитировать и… занять его место?

Постепенно у меня выплывало все же на поверхность прозвание моего героя и ярлык на шкатулку: Наполеон без армии. Но я еще не знал, насколько я прав.

Я уже сказал, что Волконов приходил на работу часам к 10, 11. Мы жили в одном общежитии, квартире-"рубашке", принадлежавшей ЦК комсомола республики. Занимали комнаты по краям центральной, которая была ничьей, общей. В ней к фронтальной стене было прикреплено большое зеркало, ему тоже отводится роль в обещанной мной сцене.

Я уходил в редакцию в 9-м часу, заведующий отделом оставался дома. В это время он был на кухне и плавил в старом ковше типографский металл и что-то отливал. Типографский металл это сплав олова, свинца и сурьмы, из него отливались газетные строки, укладывались в "полосу" и наборщики колдовали над ней с шилами, то выковыривая негодные, то вбивая деревянной ручкой исправленные. Только что расплавленный, типографский металл блестит, как ртуть. Потом тускнеет.

Итак, Волконов плавил на газовой плите пластины типографского металла, жидкий выливал в жестянки, где, наверно, были какие-то формочки — кто его знает, что он затеял на этот раз. Наши отношения не допускали досужего любопытства, и я в кухню во время его занятий не заходил. Да и сосед закрывал спиной свои жестянки.

Как-то я по дороге на работу дошел уже до троллейбусной остановки, как вспомнил, что забыл дома отпечатанный вчера на машинке материал. И вернулся. Открыл дверь, вошел. Видимо, достаточно тихо, потому что Волконов, стоявший уже у зеркала в большой комнате, не обернулся. И я увидел, сделав шаг из прихожей в комнату… Я увидел, что плавил и отливал по утрам Гера Волконов, — грудь моего соседа была увешана орденскими звездами самого высокого ранга, многоконечными, искусного рисунка, с какой-то инкрустацией, сверкающими… отлитыми из типографского металла, то есть сплава олова, свинца и сурьмы.

Наполеон без армии, без сражений и без побед, но с неистовым желанием оных — и, главное, славы, восторженного рева тысяч своих солдат, рукоплесканий толпы, двора, всего мира, бедняга Волконов награждал себя сам…

А уже гораздо позже я увидел на рабочем столе Волконова бюст Наполеона и нисколько ему не удивился: все сошлось.

Трус Чарли

Я был у спаниеля Чарли четвертым хозяином, и, понятно, что особой любви он ко мне не испытывал. Мышление его (выразимся так о собаке) сменой очень разных хозяев было раскрепощено, он смотрел на меня без подобострастия и без страха, встречал мои глаза спокойным взглядом, в котором я видел небольшую долю любопытства, большую — недоверия и спокойной уверенности в правильности любого своего поведения.

А я, в отличие от собаки, верил в то, что пес ко мне привяжется, что мы полюбим друг друга, что будем — не разлей вода…

Надо Чарли обрисовать. Черная, с благороднейшим серебром спина, умеренной длины шерсть, черные, лохмато-кудрявые, нет, просто кудрявые, как волосы красотки, длинные, чуть не до земли, уши, красивой лепки недлиные лапы, темно-коричневые умнющие глаза, небольшой чуткий нос, выразительнейшая морда — ну как не полюбить с первого взгляда такую псину!

Собаку мне подарила одна взбалмошная дева, она сперва в нее без памяти втрескалась, а потом не знала, как от Чарли, требующего заботы и ухода, избавиться. Вернее, не знала, как от собаки избавиться ее работающая мама, на которую пали в конце концов все заботы о животном в доме.

Я жил тогда возле лесопарка, ежедневно бегал (трусцой) по дорожке вдоль стены деревьев, ясно, что брал на пробежку Чарли. И вот что первое малоприятное я заметил. Чарли начинал бег со мной, бежал рядом (я из уважения к умному псу не надевал на него поводка), бежал, по моему мнению, радуясь, и движению, и тому, что шаг в шаг, с хозяином. Но чуть он замечал что-то интересное для себя в стороне — другую собаку, откатившийся от стайки ребятни мяч, еще что-то, привлекшее его рассеянное внимание, — он запросто бросал меня и давал волю своему любопытству. Обо мне, кажется, пес начисто забывал. Мне приходилось прерывать пробежку, идти за Чарли, звать его, принуждать, как сейчас говорят к порядку. Дальнейший бег был уже с изрядной горчинкой: экая у меня "сама-по-себе-шная" собака! Не ценит ни моей дружбы, ни моей к ней расположенности.

Я знал, что спаниели — охотничьи собаки, "специализирующиеся" по болотной и речной дичи. Будь я с ружьем, ходил бы вместе с Чарли на охоту — и та, может быть, связала бы нас узами единой страсти. Но я охотником не был, а те связи, что предлагались псу — совместные пробежки, хождение щаг в шаг по лесопарку, его устраивали лишь в малой степени. Собственные его интересы были для него, повидавшего троих разных хозяев, уже гораздо важнее моих, четвертого хозяина. Пес, по природе своей, призванный признавать в человеке вожака, повелителя, научился за пять лет своей сложной жизни уважать только себя…

Как-то мы с Чарли шли по травянистой низине с кустами свидины и снежноягодника, рядом с лесопарком. Поверх травы белели на одном уровне блюдечки морковника, оглядывая луг, я заметил на другом его краю женскую фигуру и собаку рядом с ней. Я пошел было по направлению к ним, но вдруг заметил, что Чарли опять рядом со мной нет. Я оглянулся: Чарли стоял не двигаясь и не сводил глаз с человека и собаки вдали.

— В чем дело, Чарли? — спросил я.

Выразительности этому псу было не занимать, да и я научился уже понимать живой его взгляд и весьма очеловеченную пластику — и вот что я прочитал в ответе, что он мне продемонстрировал:

— Разве ты не видишь, "хозяин" (это слово было явно в кавычках, даже кавычки читались), — там же ЛАЙКА!

Я кинул взгляд через луг — действительно лайка. В той, причем, боевой позе (она тоже видела нас), которая отличает эту породу собак: вздернутая голова, пышный хвост над спиной.

— Ну и что, Чарли, — сказал я. — она же на поводке.

Чарли снова ответил мне — и так, что я легко перевел в слова его пластику:

— Хозяин, ты просто не знаешь лаек. Удивляюсь твоей доверчивости.

— Чарли, да что ты?! Эта собака не крупнее тебя, она. повторяю, на поводке — пройдем мимо без всякого опасения.

Чарли мотнул головой и даже, по-моему, снисходительно усмехнулся. Слова, что он мне передал, были как произнесенные:

— Удивляюсь твоему легкомыслию, хозяин! Я знаю характер лаек. Если хочешь, иди, но учти, я за твою жизнь не отвечаю.

Не смогу объяснить, каким способом он изобразил"…я за твою жизнь не отвечаю", но я это легко — и с немалым огорчением — увидел. И не стал больше спорить с упрямым псом и, чтобы доказать свою правоту, пошел прямо на лайку и женщину, что держала ее на поводке. Оглянувшись, я увидел, что Чарли двинулся, поджав хвост и проверяюще посматривая в сторону луга, далеко в обход опасного места.

Мы встретились минут через десять за лугом, на дорожке, что вела домой.

— Как тебе не стыдно, Чарли! — выговаривал я псу. — Бросить хозяина! Сделать такой круг! И потом смотреть на меня как ни в чем ни бывало! Да ты просто трус, Чарли!

Чарли ответил мне так же ясно, как ясно я сейчас пишу на бумаге его "слова":

— Хозяин! Знай, что мне моя шкура дороже, чем твои дурацкие эксперименты. Я повторяю: это была лайка, молодая и сильная, ее намерения я видел: разорвать нас обоих в клочья. Тебе еще повезло, что ты остался жив. А я просто принял меры предосторожности. Мне, повторяю, моя шкура дороже…

Мы возвращались домой. Чарли вел себя как обычно: бросал меня, шастая по кустам по своим надобностям, останавливался возле каких-то запахов на сколько угодно времени — и ни капельки вины не было во всем его облике! Только, пожалуй, вот что я прочитывал, когда он на меня взглядывал:

— Мы с тобой поговорили, обменялись мнениями, к согласию не пришли — ну да это дело такое: ты свое доказывал, а я, извиии, конечно ("извини" он изображал чуть заметным движением хвоста), я имею и свое мнение по тому или другому поводу…

"Ну и сукин же ты сын, Чарли", — только и оставалось мне бормотать по дороге, — ну и сукин же сын…"

Наверное, после этого эпизода я немного охладел к собаке, наверное, пес это заметил…

Вскоре Чарли покинул меня — на прогулке он свернул в гущу деревьев, свернул — и исчез. Сколько я его ни искал, сколько ни бегал по лесу, сколько ни звал — все было напрасно. Домой я вернулся один.

Потом мне сказали, что, кажется, видели моего спаниеля на автобусной остановке. Он вскочил в открывшуюся дверь, она захлопнулась, автобус отошел… ищи-свищи теперь черно-серебряного красавца.

Не сомневаюсь, что и пятый хозяин собаки озадачится поведением пса; а если найдет с ним общий язык — тогда повезет и ему, и собаке. Своеволие ведь и для себя не всегда приятная штука.

Впрочем, это суждение только человеческое…

Психиатры

Рассказы моего знакомого

К нам в дом стали захаживать приятели-психиатры. Сперва попал один, случайно, как говорится, на огонек, но за ним пришли другие. Коллеги — им есть о чем поговорить!

И передо мной открылся театр… Они за столом, они для меня как на сцене, а я, на диване, я — зритель. Но они этого не знают. Знаю я, и чего мне иногда не хватает — маленького бинокля…

Вот вам самое первое впечатление. Психиатры — милые, интеллигентные, но такие озабоченные люди! Всем, кого они видят впервые, они должны тут же поставить диагноз. Когда я замечаю, как смотрит психиатр на открывшего рот не-психиатра, мне становится за него неловко. За врача. Нового человека он прямо-таки сверлит глазами!

Беда, если человек заметит этот взгляд — он тогда закроется от психиатра наглухо. Он либо закроется, либо начнет дурачиться, и врач останется при своем. Им, чтобы не выпасть из разговора, приходится скрывать свои интересы и притворяться такими же непросветленными товарищами, как их собеседники.

И другое наблюдение. Тот, кто узнает, что перед ним психиатр, иногда отчаянно трусит — себя-то, свою какую-то ненормальность он знает, и вот он начинает бояться, что психиатр эту ненормальность сразу же установит. И закрывается от него, как ежик иголками, и даже потеет, наверно, от страха. В общем, сложно и тем, и другим…

А я сижу, гляжу. Слушаю… Психиатры, думаю я вдобавок к первым впечатлениям, конечно, особые люди. Чем? Они счастливы, как сектанты. Те тоже считают, что им дан свет истины. Но я-то думаю, что свет истины далек, как от тех, так и от других…

И еще одну вещь я заметил. Психиатры очень не любят, когда кто-то вылезает из диагноза, которым он припечатан. Если психиатр видит, что знакомый внаглую рушит эти рамки, он сердится (всего лишь мгновение!), но потом начинает вглядываться в собеседника еще пристальнее. Он теперь не то, что слушает, он уточняет диагноз…

Кстати, по их мнению (брошено было вскользь), нормальных людей на свете нет, а если где-то такой сыщется, его нужно поскорей тащить в больницу и лечить.

Тут интересно, к какой категории они относят себя…

И еще раз я подумал, глядя на них, неожиданно для себя подумал: пророки ведь тоже видели людей насквозь, но в глазах у них при этом была грусть…

Бразильские сериалы

Что мне еще понравилось и что я запомнил.

Гости вдруг вспомнили одного психиатра, который тоже переехал сюда, там, за океаном, он для многих был учителем. Светлейшая голова, врач от Бога, здесь, по возрасту и по неудаче он оказался не при деле… Он, такой, не один, здесь, кто в силах, тот осваивает другую профессию. Например, шофера. Или уборщика. Бывший главный инженер завода стоит на улице и раздает флайерсы, рекламные листовки. А бывший кандидат наук сидит на раскладном стульчике и считает, за пять долларов в час, сколько машин проходит перед ним за 60 минут и за весь световой день. А иной — хоуматтендант, то есть присматривающий за больным или совсем уж старым. Такова жизнь. Такова… Наш врач раздавать листовки отказался и засел дома. Вернее, залег на диване. Диван — это когда погас свет в тоннеле. Тогда человеку светит только экран телевизора.

Его навещает коллега, когда-то ученик, и заводит беседу. То, се, то, се… Коллега между делом спрашивает у пожилого врача, чем тот заполняет безделье? Ответ был оглушительный — сказалась та самая светлая голова, которую так ценили в прошлой жизни:

"Смотрю бразильские сериалы и ставлю их героям диагнозы!"

Энцефалограмма

Жена с мужем ссорились — обычное дело. Ссорились и ссорились — дело всем женатым знакомое: стоит начать — не остановишься. Но вот муж пожаловался на голову: что-то, мол, со мной, кажется, не то… А жена, она как раз была врач-психиатр, говорит:

"Ничего удивительного". — И приглашает мужа прийти в пустующий кабинет коллеги, где стоит энцефалограф. Коллеге она не хочет признаваться в своих опасениях насчет мужа и хочет провести проверку его мозга сама.

Она усаживает мужа в кресло для пациентов и прикрепяет к его голове, заглядывая в инструкцию, дюжину электродов. Включает прибор… смотрит на кривые, что показывает экран.

И шепчет, не в силах сдержаться:

"Ужас! Ужас! Чтобы такое!.." — И хватается за свои виски.

Потом дрожащими руками снимает электроды, садится напротив мужа и смотрит на него тем холодным испытующим взглядом, какой присущ только врачам-психиатрам, когда они уставляются на пациента и мерекают диагноз. Взгляд, однако, меняется с холодного на испуганный (все-таки жена), потом снова становится испытующим. И скоро в глазах врача воцаряется Понимание. Жене все ясно. Она встает, ходит по кабинету. Диагноз почти готов. Остаются детали. В уме перебираются лечение, лекарства и их дозировка. Что-то, конечно, еще перебирается в уме, но этого мы, не-психиатры, не знаем.

А на следующий день открывается, что в соседней комнате — как раз во время сеанса энцефалографии… работала электросварка…

Голоса

На прием к психиатру время от времени попадал один известный на весь Союз изобретатель. Вернее, его приводила жена, когда замечала, что муж сворачивает от изобретений в сторону фантастики или начинает беспричинно смеяться. Так они с лечащим врачом договорились: жена приводит мужа к врачу, когда у него начинается "что-то не-то".

И вот врач, усадив больного напротив себя, начинает задавать ему разные вопросы, чтобы узнать, насколько круто изобретатель свернул от творческой дорожки, и уточнить дозы тех и других лекарств. А тот не отвечает, а знай посмеивается. Сидит напротив врача и будто его не слышит. А иногда просто хохочет. Врач насторожен — чьи голоса так смешат больного? Что он слышит голоса, сомнений нет.

Врач допытывается — а изобретатель только мотает головой: не мешай, мол! Отстань! И даже не смотрит на него. И продолжает смеяться… Но отстать психиатр не имеет права — голоса у больных бывают разные, иные ведут прямиком к преступлению. И он правдами и неправдами, юля и хитря — у психиатров методика не хуже следовательской, — добивается ответа. Признание его поражает Настолько поражает, что потом он долго удивляется изобретательности той болезни, которую психиатры, раговаривая друг с другом по служебному телефону, конспиративно именуют эс-це-ха*.

Тот изобрететель действительно в периоды обострения болезни начинал слышать голоса. Но это не были злобные голоса, что зовут к ножу, петле или пожару, и не сквернословы или ерники, — нет! Собеседники, что дудели ему то в одно, то в другое ухо — успевай только подставлять! — были… Ильф и Петров!

"А что, что именно они вам говорят?" — стал допытываться врач, когда услышал это признание.

Но на этот вопрос больной (больной? или счастливец?) только мотал головой. Наверно, он не хотел разбавлять хорошую компанию неподходящим человеком, тем более, что врач, кроме как дотошный психиатр, ничем себя не проявил.

Эс-це-ха (sch) — первые буквы латинского слова schizophrenia.

Поэт и дантесы

В каждом дурдоме (так психиатры называют меж собой заведение, где зарабатывают на хлеб) раз в месяц проводится собрание под названием "Общество". Наверно, подобное делается во всех психбольницах мира. Это не открытое партийное собрание и не профсоюзное отчетно-перевыборное, на "Обществе" требуются нормальные мозги. На нем разбираются сложные психиатрические случаи, в которых лечащий врач не разобрался или разобрался, но пока не решился лечить болезнь теми методами, что у него на вооружении. Там собираются медицинские светила со всего города.

И вот на очередном "Обществе" лечащий врач докладывает свою закрутку. У него-де есть молодой человек, по всем признакам… эпилепсия с сумеречными расстройствами…. Врач рассказывает о больном, о его болезнях в детстве и т. д., о родителях, перечисляет все признаки заболевания — у "Общества" сомнений нет, диагноз поставлен правильно.

"Но вот в чем загвоздка…"

Дело в том, что в период обострения болезни этот молодой человек пишет прекрасные (на взгляд врача) стихи… Когда же тот проводит курс лечения (перечисляются лекарства) — припадки снимаются, от сумеречного состояния не остается и следа — как и от вдохновения, в котором больной пишет стихи. Поэт превращается в обыкновенного, серого даже, ничем не приметного человека с пятком книг на книжной полке, да и то с дарственными надписями друзей на день рождения…

Светила после этих слов важно кивают.

"Если позволите, говорит дальше врач, доставая из кармана небольшую тетрадку, я покажу вам стихи, о которых идет речь".

Светила — а нет светил-психиатров, которые по долгу службы и не по долгу, не знали бы стихов — соглашаются послушать. И врач читает собранию стихи — такую картинку можно видеть только в психбольнице…

Летит золотая осень

На рыжем коне по свету,

Поскользнувшись на росах,

Упал под копыта ветер…

Читает и старается донести их пафос в меру своих сил. Итак: он читает стихи, и светила переглядываются и снова кивают, что означает, что врач и в оценке стихов не ошибся.

"Общество" запрашивает к себе больного. Появляется амбулаторный пациент. Серый, как тень. Его начинают спрашивать — ответы такие же унылые, как весь он: Да… Нет… Да… Нет… Даже светила психиатрии, сидяшие в первом ряду — а по ним видно, что это светила — его не взволновали. Он буквально не поднимает головы — так хорошо его вылечили. И собранию уже с трудом верится, что только что прочитанные стихи написаны им. Где, как говорится, Рим, а где Крым?

Молодого человека отпускают, серое пятно со сцены исчезает. И тут в "Обществе" начинается самое интересное, начинается спор: что за очереднй человеческий казус (или феномен) предстал перед ними? Что за загадку задал им на этот раз человеческий мозг? Кого больше в том, кто только что мямлил перед ними, — поэта (строчки стихов еще звучат, так сказать, в головах) или унылого эпилептика? И что делать с пациентом психиатрической лечебницы, имея современный набор лекарств, методик — и долгую и такую богатую на приключения историю "сумеречных человеческих состояний"?

"Общество" должно решить его судьбу. Лечить или не лечить? — вот что должно оно сказать в конечном счете.

Мнения тогда разделились. Одни приводили примеры страшных преступлений, совершенных в сумеречных состояниях, другие вытаскивали на свет божий судьбы великих писателей, художников, музыкантов, чьи "сумерки" оказывались после самыми светлыми моментами человеческого сознания. Ведь, по словам Гейне, "творчество это болезнь души, подобно тому, как жемчужина есть болезнь моллюска".

Но в пику Гейне — выдержки из милицейских протоколов и цифры больничной статистики. А там — не дай бог!..

А светила пока что спор только слушали и до поры в него не вмешивались. Им положено выступать последними.

И вот высказались, так и не договорившись ни до чего, все. И вот взгляды собрания обращены на светил. И вот встает один из них.

"Данная ситуация не так сложна, как показалось уважаемой конференции, — он начинает, — здесь важно вовремя сместить акцент… И продолжает: — Разумеется, мы имеем дело с неразвернутым эпилептическим припадком, с голосами, что диктуют, выразимся так, больному хорошие стихи… Здесь, — он говорит, — мы сталкиваемся с еще непознанным, ибо природа "голосов" эпилептиков и шизофреников, то зовущие к криминалу, а то награждающие их прекрасными строчками стихов, нам пока неизвестна… Неизвестна, он повторяет с сожалением, неизвестна…" — И тут же его собственный голос меняется: — "Зато нам хорошо известны последствия! Не мне вам, лечащим врачам, о них говорить. И сейчас я вернусь к моей первоначальной фразе — о смещении акцента. В конечном счете, коллеги, — тут голос из совещательного становится директивным, — государство держит нас здесь и содержит, — он это подчеркивает, — чтобы мы и лечили, и чтобы охраняли общество от опасных для него субъектов. Наш пациент, согласитесь, по-тен-ци-аль-но опасен — ведь никто из вас не может поручиться, что следующие его "сумерки" не обернутся преступлением. Кто знает, что надиктуют ему мистические голоса, звучащие неизвестно откуда? И если вопрос встал ребром — "лечить или не лечить?", я говорю: лечить!" — И оглядел собрание маяковым взглядом светила, и сел.

Собрание, обсуждая вердикт, загудело, как улей. То там, то тут кивали: да, мол, да — лечить. Кивнул и врач спорного пациента: его сомнения рассеяли.

Собрание расходилось, все, конечно, еще переговаривались, к одному врачу подошел его приятель. Молодой еще врач, он в больнице без году неделя и ко всем и ко всему присматривается. Что-то ему сегодня не даёт покоя.

"Слушай, он сказал, я, наверно, сейчас выскажусь непрофессионально, но ничего с собой не могу поделать. — "Говори". — "Я вот что обо всех нас подумал…" — "Не слишком ли высоко забрался?". — Он уперся: "Знаешь, кто мы были сегодня? Тот парень, пациент, был поэт, а мы…" — "Ну и кто такие мы?" — "А мы — дантесы!"

Врач, что постарше, с минуту молчал, потом успокоил молодого.

"Пройдет, — пройдет, — сказал он, — пройдет. Насчет дантесов ты, конечно, загнул. Хотя…

У психиатров обычно есть ответы на ВСЕ вопросы, но сейчас старший всё не находил и не находил нужного слова… Может быть, его смутило множественное число имени Дантес.

Чем запомнились

Школьные учителя редко бывают необычными: оригинальность в их среде не приветствуется. Но если это случается — если случается сама необычность: фраза, жест, даже потеря лица, — она запоминается учеником на всю жизнь. Особенно фраза.

Один из моих школьных физиков (имени-отчества не помню, хоть убейте) запомнился необычной "четверкой" за мой ответ у доски. Я отвечал, помню, так себе, закончил, многого, видимо, недосказав… Физик, помолчав с минуту и зачем-то глянув в окно, сказал мне вот что, запомнившееся:

— Вообще-то, ты ответил на "тройку". Но так как сегодня плохая погода, ставлю тебе "четыре"…

Благодаря этой "погодной четверке" я восстанавливаю его внешность, пожилой (но не старый), с небольшими ладными, седеющими усиками, лысеющий, сидящий на фоне пасмурного окна. Немного, видимо, философ, что учителям, насколько я теперь знаю, очень идет…

Зато уж Елену Матвеевну Долич я помню прекрасно! "Русачка", немолодая, высокая и статная женщина с лицом императрицы, чей муж был известный в городе хирург, профессор (заезжая за ней в школу и встречая у дверей учительской, он всегда целовал ей руку). Елена Матвеевна смотрела на нас, пятиклассников 1947 года — в основном безотцовщину, приходившую в школу в шинелях, гимнастерках, сапогах, кандидатов в беспризорщину — смотрела на нас соболезнующе и страдальчески. И изо всех сил старалась втемяшить в наши бедные головы хоть что-то из Пушкина, Лермонтова и Некрасова.

Она умела быть невозмутимой (какой же другой быть императрице!) но однажды не выдержала — и так повернула банальную нотацию, что я помню этот поворот и сейчас:

— Удивляюсь вашему пристрастию к этому трехбуквенному слову! Вы пишете его на заборах, на стенах, в туалете, на партах, даже на доске! У человека сколько угодно органов, которые пишутся тремя буквами: рот, нос, ухо… Ну напишите, наконец на стене или даже доске — разрешаю! — слово "шея" и гогочите, указывая на него пальцем!..

Высокая. статная женщина с разгневанным лицом императрицы. Елена Матвеевна Долич…

А вот и еще физик… Он был высокий, стоял в классе обычно очень прямо, фразы чеканил. Физические формулы, требовал заучивать (зазубривать) наизусть — как стихи. До сих пор помню: "За электростатическую единицу количества электричества принимается такое количество электричества, которое, действуя на равное ему количество…". Был, кажется, ироничен, насмешлив, но не в словах, а во взгляде, в выражении лица, в движении краешка губ (допускал только это). Старшеклассники прозвали его Генусом. Может потому, что своей мраморной стойкой и латинской чеканностью фраз напоминал древнеримское и скульптуру.

С его настоящей иронией я познакомился позже, будучи уже студентом.

В бане.

Я приехал в Черновцы, к матери, из Одессы, где поступил (после 4 лет флота) в Педагогический институт…

То, сё, то, сё… надо без околичностей перейти к делу. К бане.

Ванные после заселения этого западного города пришельцами из Союза в большинстве домов ликвидировали как буржуазный пережиток, сделали из них либо жилые комнаты либо обширную кладовку и ходили мыться в привычные для России бани. Как и положено, раз в неделю. Там-то мы с физиком увидели и узнали друг друга. Запаслись шайками, сели на одну скамью, он, естественно, спросил о моих делах. Мне не хотелось ударять в грязь лицом (должен же быть толк от человека, которого он учил!) и я, сообщив для начала, что студент Педагогического, сказал, что подумываю и о юридическом, мало того — тут меня вдруг понесло, — я начал уже писать и публикуюсь в газетах. Что я еще… В общем, забылся, распустил, как павлин, хвост, расхвастался, успев за 4 года забыть про некоторые особенности нашего физика…

Генус, машинально плеща пальцами воду в шайке, слушал меня, слушал, потом все-таки перебил:

— Это ничего, что я перед тобой голый сижу?

Как я мгновенно осекся, как осекся! И вспомнил тут еще одно, отличавшее физика: он, краткослов, очень любил Зощенко и всем нам советовал почаще в него заглядывать.

А о других школьных учителях, хоть я их и помню, ничего интересного рассказать не могу. И, наверно, не моя в этом вина.

Соль

Снимали документальный фильм по моему сценарию — о редких и исчезающих видах растений в Молдавии. Консультатнтом была Лидия Петровна Николаева, кандидат биологических наук…

Пружинка сюжета здесь небольшая, ее можно изложить и в трех строчках, но она достаточно упругая и щелкнет в конце. А пока суд да дело, расскажу о том, что мне кажется интересным. Сразу поправлюсь: Моррису Метерлинку и мне.

С особой любовью я расписал в сценарии ранневесенние цветы — в лесу я бывал уже в конце февраля, когда в проталинках появляются подснежники и когда сантиметра на 3–4 вылезают из земли зеленые острия черемши, медвежьего лука, дикого чеснока. Из черемши дома получается изумительный салат: черемша + мелко нарубленные вареные яйца + сметана.

Самой первой по весне расцветает, конечно, мать-и-мачеха. Яркие желтые ее цветы, земное подобие солнца (какое рисуют дети), я видел на склоне оврага, обращенном к востоку. И знал — в лесу я встречу и другие цветы.

Этот лес был целиком лиственный: старые грабы, буки, могучие дубы, лещина, кизил, бересклет. Пройдя широкий, еще низкотравый луг с ручьем, через ширину которого были проложены камни, я входил под деревья.

Кроны деревьев были голы, в верхних ветвях посвистывал холодный ветер, почки на кустах еще не проклюнулись, жизнь нужно было искать внизу, на земле, первой отозвавшейся на повышение температуры.

Вот она! Крохотная синяя звездочка пролески, которой выстрелила луковичка подснежника (подснежниками называют все ранневесенние цветы) и держит на длинном тонком стебельке посреди трех раскинувшихся в стороны, тоже длинных и тонких листьев. Первая звездочка из того разноцветного весеннего салюта, который засветится здесь через неделю, другую.

… А "звон" колокольчика — чуть ощущаемый (нами) призывный аромат первой капельки нектара…

Я знаю все весенние цветы (биологи иногда называют их — эфемероиды, мимолетные) — мать-и-мачеху, синенькую пролеску, желтый и мелкий гусиный лук, фиалку, белую и желтую ветреницу, сиреневую хохлатку, мускари, чья тугая лиловая кисть несет аромат дорогих французских духов, неожиданных в лесу, трехцветную медуницу, ярко-желтый чистяк с "лакированными", как у лютика, лепестками, и знал, как по-разному они пробивают дорогу к свету. Я наблюдал это каждую весну — редкая радость человека, пришедшего в лес в феврале-марте, видеть, как снова пробуждается жизнь…

Между луковицей (все подснежники, кроме медуницы, — луковичные) и Светом лежит слежавшийся за дождливую осень и зиму плотный слой палой листвы, плотность его не меньше, чем у грубой оберточной бумаги, а может, и больше. Этот настил предохранял всё живое от морозов, но весной он становится преградой для ростков травы. И вот: пролеска пробивает крышу упругим шильцем, в который сложились те самые тонкие листики, пробивает, над землей шильце расщепляется и выпускает таящийся внутри стебель с цветком. Синяя звездочка устремляется вверх… А вокруг нее там и сям видны другие острые зеленые шильца, проткнувшие зимний листвяной покров…

Широколистая хохлатка справляется с преградой над собой иначе. Она пробивает слой земли неким твердым кулаком, в котором зажато будущее соцветие. Наткнувшись на слежавшийся слой палой листвы, стебель изгибается так, что становится похожим на… спину, готовую принять груз. Этой "спиной" хохлатка упирается в настил, и, натужившись, поднимает, поднимает его… А наверху стебель распрямляется и вот хохлатка уже расправляет — чисто женское движение — свое душистое соцветие навстречу солнечному лучу, навстречу пчелам и шмелям, уже облетающим свои угодья…

Если оба этих процесса — шильце и согнутая "спина" — рассмотреть кинокамерой, зрелище получится удивительным! "Разум цветов" (о нем писал Метерлинк) поражает.

Потому-то я и расписал этот процесс, и настоял на съемке этих моментов (кто имел дело с киношникам, тот поймет, что дело настояния было трудным: киношники — люди чрезвычайно самонадеянные, на любой сценарий смотрят свысока, а то и вообще его не читают, полагая, что они и знают, и видят лучше сценариста и даже консультанта по фильму, кандидата наук).

В весеннем — время самых удивительных перемен — лесу много и других чудес. Стоит только увидеть, как выползает на божий свет бело-сиреневая гусеница Петрова креста; как прыгнет вдруг на тебя нежнейшего светлозеленого цвета листик чистяка (а это лягушка квакша того же оттенка решила переменить место); выполз на верхушку конуса десяток вялых муравьев и сокрушенно осматриивает осевшую за зиму крышу своего дома; красно-черные клопы-соладтики следуют за солнечным теплом на самом низу древесного ствола; вот самый первый гриб поднялся среди зелени, гриб сморчок — светло-коричневая, изборожденная морщинами конусовидная шляпка на ножке-трубке; вот высохший за зиму шмель, чуть не рассыпаясь от собственного жужжания, сел на трехцветную медуницу и деловито копается в глубине цветка…

Киногруппа, снаряженная всем необходимым, поехала в лес, где Лидия Петровна знала место произрастания редких уже в Молдавии подснежников галантусов, "поникнутых". Киногруппа: режиссер, оператор с тяжелой сумкой на плече, помощник оператора, тащивший камеру и штатив, все примерно 30-летние, и пожилой шофер. Консультант, и я, сценарист, мы постарше.

Если к лесу не присматриваться, он кажется неприветливым, ничем не интересеным, под ногами только ржавые консервные банки да редкие кусты вечнозеленой парвской осоки. Киношники шагали угрюмо, не очень-то веря в успех предприятия.

Мне, расписавшему процесс согнутой "спины" хохлатки, повезло — встретилась целая ее лужайка. Я нашел то, что подтверждало мой восторг, показал режиссеру. Полежав на холодной листве перед цветком, он согласился снять эпизод. Упругий зеленый стебель хохлатки, приподнявший темный мокрый низ плотного листвяного покрова, а чуть дальше — распрямившаяся, — потом этот план целиком вошел в фильм.

А через полчаса хождения по лесу нам открылась небольшая — сборщик цветов обобрал бы ее за 15 минут — поляна подснежников! Белые, в самом деле поникнутые цветки на слабом стебельке (поникнутые, чтобы не набрать в чашечку неожиданно выпавшего снега); первые пчелы забираются в цветок снизу, раскачивая своей "тяжестью" всё растение.

Режиссер и оператор начали подбирать точку съемки. И вдруг старший обратился к Лидии Петровне:

— Мне здесь для сюжета нужен снег. Вы не знаете другой такой поляны, где снег еще сохранился?

С режиссерами лучше не спорить, Лидия Петровна это уже поняла и ответила робко:

— Нет… Снег, знаете, уже почти везде сошел.

— Хорошо, что я обо всем подумал. — И распорядился: — Сделаем снег из соли.

Здесь мое пояснение. Соль действительно может заменить киношникам снег — и ее частенько используют, когда "натура" подводит. Иногда ее завозят на место съемки фильма целыми вагонами.

Оператор достал из своей сумки килограммовый мешочек с крупномолотой солью, с помощником они довольно искусно окружили кустик подснежника "снегом", начали пристраивать камеру. И этот эпизод целиком вошел в фильм: белый колокольчик цветка чуть покачивался на слабом ветерке, на наше счастье и пчела прилетела, издалека почуяв тончайший аромат. Снята и вся небольшая поляна подснежников, и голый неприветливый лес вокруг, и качание голой кроны…

Всё!

Киношники встали, отряхнулись, вот камера снова на плече помощника оператора, а штатив под мышкой. Пошагали прочь от полянки подснежников. И тут Лидия Петровна, все еще стоявшая возле цветов, спросила:

— А соль?

Режиссер остановился.

— Что — соль?

— Ведь ее нужно убрать.

Остановился, услышав эти слова, и оператор, его помощник опустил штатив и оперся на него. Все трое недоуменно смотрели на консультанта. "Зачем? — было в их взглядах. — За-чем?!". Нет, не трое с недоумением смотрели на женщину — четверо: я тоже пока что не понимал ситуации. Минута, другая уходит на обмысливание слов консультанта… Вот ветер вверху свистнул особенно резко.

— Холодно, Лидия Петровна, — сказал режиссер. — Мы пошли.

Группа повернулась было уйти, но все-таки обернулась. Женщина, не говоря больше ни слова, стянула с шеи красивый платок, встала на колени перед только что отснятым подснежником, платок расстелила и стала собирать в него соль, окружавшую цветок. Киношники наблюдали за этой сценой молча, как за непонятным явлением, явлением, граничившим, по их мнению, с ненормальностью.

Лидия Петровна собрала соль до крупинки, встала. Отряхнула руки от приставшей к пальцам земли. Группа, на некоторое время замолчавшая, двинулась по снова неинтересному и в самом деле холодному лесу к дороге.

На мокрой, с лужами грунтовой дороге женщина высыпала соль в одну из луж, платок сунула в карман пальто. Скоро завиднелась наша машина.

Вот и весь обещанный мной сюжет, он невелик, он весь в вопросе Лидии Петровны Николаевой, кандидата биологических наук, консультанта фильма о редких и исчезающих видах растений Молдавии:

— А соль?

Сколько лет прошло с этого эпизода, я много раз бывал в лесу и в лесах, но ни в одном из них я не оставил после себя НИ ОДНОГО СЛЕДА — ни окурка, ни угольков костра, ни надломленной ветки, ни пустой консервной банки, ни даже уроненной случайно бумажки.

Сам себе учитель

С разным настроением входишь в лес. То одно привезешь с собой, то другое.

Идешь по лесу, когда у тебя неважнецкое, и ничего вокруг не видишь. Не понимаешь и не чувствуешь. И сучки тогда под ногу попадаются, а от иного чуть носом в землю не летишь. Паутина к лицу липнет, ветки по глазам бьют. Мухота всякая возле головы кружит…

Подумаешь, что это лес тебя, такого, не принимает.

Может, и так.

Но в лес-то ты ради чего пришел? То-то. И тогда. вздохнув (выдохнув хорошенько), шаг замедляешь, ступаешь осторожно, смотришь по сторонам. И начинаешь видеть. Будто прозреваешь…

Как-то раз, леса не видя, споткнувшись раз и два (наверно, казалось, что все еще иду по асфальту), я со зла пнул небольшой пенечек, который глазу показался трухлявым, мягким. И действительно, пенечек под ударом ноги легко повалился и треснул, и развалился, и я прошел бы мимо, да все-таки оглянулся.

Древесина внутри пенька была уже мягкая, как губка, и всю ее населяли муравьи, которые понаделали в ней ходов и ниш, а в нишах лежали муравьиные яйца. И сейчас в повалившмся их многоэтажном и многоквартирном доме царила беда.

Да, пенек оказался домом со стенами и крышей, густо населенным. Полным муравьиного народу, а я, я стал для них стихийным, должно быть, бедствием.

Дальше-то я по лесу шел уже иначе — не торопясь, под ногами все замечая и под ветки подныривая, и уж, конечно, ничего не пиная, и на лес смотря другими глазами.

Потому что каждый пенек здесь — Теремок, а ты можешь оказаться для него тем Медведем, который ненароком сел на Теремок и раздавил его.

Медведем можешь оказаться или того хуже — тем Великаном, который. поддавшись минутной злости, взял да и развалил чей-то Дом.

Два спутника

Я был в командировке и гонялся за одним важным человеком по району. В этом селе его не застал, мне сказали, что он в соседнем, недалеко, до него 5 километров. Машины не нашлось, я решил эти 5 км пройти пешком, тем более, что пешая дорога тянулась по кромке леса рядом с шоссе. Если устану, можно голоснуть попутной машине.

Лес всегда для меня радость. Лес, лесная сень, ароматы листвы и трав, чье-то копошение в траве, жук-олень на пеньке грозит рогами, птичий посвист, а вон и красная шляпка сыроежки… На этот раз мне не повезло. Шел знойный август, лес иссох, в лесу было душно — и ничьего движения в нем, ничьего голоса. Да и какие сыроежки в сушь!

Ничем, ничем лес не отвечал моему благорасположению к нему, как я ни искал в нем хоть какого-то отклика.

С трудом я прошагал где-то около километра, и затоптался на месте. Идти и дальше в отсутствии всего живого было просто невмоготу. Лучше я выйду на шоссе и попробую поймать машину. Я раздвинул густые кусты на границе леса и вышел под солнце. И увидел, что как раз напротив уютнейше расположился лесной ресторанчик, в Молдавии это благо было распространено повсместно по знаку какого-то партийного босса, побывавшего за границей. Ресторанчик и построен был красиво, и к распахнутой резной двери с медной ручкой вело крыльцо с перилами. В проеме двери была висячая разноцветная ширма, а за ней, в полутьме, должно быть, ждет путника благословенная прохлада.

Я вошел; в самом деле прохлада, неяркий свет, все деревянное, яркие наклейки на бутылках коньяка, вермута, марочного сухого вина, чистота, негромкая музыка. Стоящая за стойкой миловидная молодая женщина с черными глазами приветливо улыбнулась мне. Пока я приближался к стойке, у меня сложились соответствующие моему настроению слова — в них было то, по чем тосковала душа во время похода по скучному высохшему лесу:

— Дайте мне, пожалуйста, — говорил я, делая передышку между словами и стягивая с плеча дорожную сумку, где были фотоаппарат и блокноты, — дайте мне, девушка, — попросил я, — двух спутников…

Моя загадка привела поначалу в движение ее ресницы: я увидел классическое клип-клип-клип, потом молодуха, по-женски талантливо разгадав и оценив мое иносказание и улыбаясь уже, как хорошему знакомому… налила из глиняного кувшина, поднятого из-под прилавка, два стакана, (два, а не "два в один", как было принято у продавщиц, чтобы не мыть лишний раз посуды) сухого красного вина и пододвинула мне.

— Вот вам два спутника, — повторила она за мной, — как просили. Вы без машины?

Горло мое к этому времни совсем пересохло и я выпил стаканы один за другим. Вино в кувшине здесь держали прохладное. Я чуть посидел за столиком, набираясь прохлады, оглядывая уютный зальчик и слушая негромкую музыку, потом расплатился, услышал традиционное молдавское "Друм бун!"* и вышел: время меня поджимало.

Я вернулся на лесную тропинку и пошел в прежнем направлении. Но что мне теперь была августовская сушь! Рядом со мной шли те, кого я хотел видеть, мы разговаривали, нам было интересно… а еще, признаюсь, была со мной прекрасная, по-женски талантливая улыбка, означавшая, что моя шутливая загадка и разгадана, и одобрена — и она то и дело скащивала с дороги сотню-другую метров.

*Доброго пути!

Светлячки

Вот что я сделал однажды. Вышел вечером на улицу, прихватив пустую пластмассовую бутылку из-под воды, и пошагал вдоль зеленых палисадников и прифасадных лужаек. А там в это время июля зажигались и гасли светлячки.

Я наловил взмахами руки с дюжину небыстрых в полете этих удивительных насекомых и заточил в бутылке, придерживая горлышко пальцами так, чтобы в сосуд проходил воздух.

И вернулся дмой. В гостиной я задернул шторы, закрываясь от света уличного фонаря, и поставил бутылку на средину ковра. Светлячки один за другим стали выбираться из заточения и разлетаться по комнате.

Они летали, перекликаясь огоньками, как перекликаются прожекторами по вечерам и ночам морские корабли. Они давали о себе знать сигнальными огоньками, как самолеты. Они засвечивались друг для дружки, как…

Это был, конечно, поразительной красоты фейерверк. Радость по-японски — безмолвное (а в груди восторг!) любование природой, в которую, как известно, входят и Луна, и сакура, и старый пруд, и цветок лотоса, и икебана, и кукушка, и цикада.

И вот теперь светлячки.

Но вот о чем я стал в конце концов думать, глядя, как зажигаются и гаснут в темноте моей гостиной светлячки. Я стал думать, что все же ученые и врачи плохо еще знают… человеческие глаза. Литераторы знают об их природе больше. Они говорили и говорят: "Глаза ее (Аси, Анны, Греты) сияли". "Лучистый взгляд ее глаз…". "В (опять-таки "ее") глазах зажглись огоньки". "В глазах девушки посверкивали искры радости встречи". "Он увидел, как засветились вдруг ее глаза — словно в них зажглись какие-то фонарики". "В глазах ее прыгали смешливые искорки"… "Вспыхнувшие вдруг глаза Веры сказали ему, что…". "Она рассиялась улыбкой и глазами…"

Таких образов в мировой литературе тысячи. И все они — о том феномене женских глаз, который пропустили мимо своего внимания ученые и врачи. О природе их свечения.

Тут надо уточнить одну вещь. "Глаза блестят" — это одно. Это внешнее, это блеск роговицы, омытой либо слезами, либо другим составом. А вот "светятся" — это уже другое. Это внутреннее, еще неисследованное. Что глаза ее "засветились" изнутри, женщина не подозревает. Это замечает кто-то другой.

…А ведь вполне может быть, что написанное про Lampyris nocticula, светлячков: "митохондрии вырабатывают энергию, необходимую для окисления люциферина при участии люциферазы, и дают в результате биолюминесценцию" относится и к женщинам. Тем более, что светятся в темноте, давая о себе знать, только самки светлячков.

К женщинам — и литераторы этот феномен давно заметили. Но никто из них, насколько мне известно, еще не написал на эту тему сколько-нибудь исследовательского труда… Да и как его одолеть, если изучение особого света глаз начинается словами: "Когда женщина…". Ясно, что дальше идут совсем не ученые слова и строки.

Надежда

Я ехал в командировку, автобус был на этот раз полупустой. Я смотрел в окно, радуясь возникшему за стеклом ровному движению (если под него попадет хорошая мысль, тоже, бывает, покатится, как на колесах). Потом заметил краем глаза чей-то пристальный взгляд на себе. На сидении впереди, лицом ко мне, сидел мальчуган лет 4–5 и не сводил с меня глаз. Чем я его заинтересовал?

Малыш встал, подошел ко мне и очень серьезно спросил:

— Хочешь быть моим папом?

Ответил я, понятно, не сразу, перед этим вгляделся в лицо мальчика. Хорошее было лицо, и вопрос был не с бухты-барахты, а, должно быть, следствием долгого разглядывания меня. Чем-то я мальчугана устраивал.

— Я-то, может, и хочу, — ответил я, — но что скажет твоя мама? Где она?

Малыш повернулся и показал пальцем на передние места. Там сидели две крашенные блондинки и оживленно разговаривали. Одна из них, с сильно наведенными губами, заметила — тоже, наверно, краем глаза, — что сын подошел к незнакомому мужчине, и распорядилась:

— А ну сядь на свое место и не приставай ни к кому! — И тут же повернулась к соседке, чтобы продолжить разговор.

— Мама, наверно, согласится, — сказал мальчуган. — У нас был папа, но он ушел, а второй мне не понравился. А ты мне подходишь.

Вот те на! Малыш, разглядывая меня, что-то обо мне для себя установил. И поставил, что называется, вопрос ребром.

— Знаешь что, — сказал я. — Я сейчас еду в командировку, у меня там срочное дело, а на обратном пути мы с тобой увидимся. Где тебя найти?

Малыш оглянулся на маму. Потом потянулся к моему уху.

— Ты запоминай. Тирасполь, улица Пирогова, 16. Я там буду возле дома, ты меня увидишь, я тебя — тоже, и мы обо всем договоримся. Хорошо?

— Хорошо, — ответил я, думая, что мальчуган уже через полчаса забудет и меня, и разговор со мной.

— Только не забудь про наш договор, — сказал он. — А я буду все время возле дома. А если меня нет на улице, ты подожди немного: я, когда дома, буду в окно смотреть. Как только тебя увижу, так и выйду. — На прощание малыш протянул мне свою ручонку. Я пожал мягкие пальчики.

Такой вот разговор получился у меня в полупустом автобусе, когда я ехал в командировку. Я о нем через полчаса забыл, потом были командировочные дела, дорога домой. Только дома я вспомнил о мальчугане.

Вспомнил и, жалея мальчишку, пожелал ему поскорей забыть нашу встречу и меня, выбранного им после долгого рассмотрения в папы. А то ведь в самом деле будет ждать, с надеждой вглядываясь в каждую мужскую фигуру в конце улицы Пирогова.

Старый дом═

Возле этого дома я всегда останавливаюсь — такой грустью веет от него! Старый, двухэтажный, с белеными, доски внахлест, стенами, с мезонином — он весь зарос плющом, который поднимается со двора-палисадника, где в путанице плюща уже не сделаешь и шага. Дом приткнут… нет, рядом с ним возвели высокий билдинг, и дом оказался приткнутым к его равнодушному кирпичному боку. Наверно, хозяева дома умерли, и давно, а их дети или родственники по каким-то соображениям не стали сносить старое жилище.

Плющ за долгое время полностью облепил стены дома и достиг даже мезонина, обрамив его, как венком, плющ обвил дымовую трубу камина, гибкие ветки нависли над ее жерлом. Во дворе стоят вставленные друг в дружку белые пластмассовые стулья возле белого же столика — и они по сидения и по столешницу в густой зелени плюща. Каменный фонтан, когда-то беленый, уже, конечно, без воды, еле виден. Старое дерево у забора высохло, теперь оно закутано в плющ, как в шубу, из коротких рукавов которой торчат высохшие ветки.

Дверь дома прочно заперта, медная табличка на ней покрылась патиной и фамилий хозяев дома уже не прочитать, ручки давно не касалась человеческие пальцы. На ступеньках крыльца многослойный настил палых листьев…

Я стою возле этого старого дома и вот… мысленно открываю пронзительно скрипящую дверь. Делаю внутрь шаг, другой, третий… В гостиной стоит покрытая когда-то белыми, а сейчас серыми от пыли чехлами мебель — кресла, диван, овальный стол, высокий, наверняка искусной резьбы дубовый буфет. Штукатурка на стенах отслаивается большими кусками, как кора с платана.

Такая тишина окружает меня! Она кажется мне живым, уплотнившимся за долгое время существом — так старое вино, говорят виноделы, если его не тревожить в лежащей бутылке, начинают пронизывать некие структурные нити, превращая вино в живой организм; я боюсь и вспугнуть эту тишину, и потревожить ее своим движением. Еще мне кажется, что, пропуская меня в себя, она отодвигается, поджимается и — сторожко окружает пришельца.

На стене слева от меня висит большое овальное зеркало в узорчатой деревянной раме. Оно покрыто, как всё в доме, толстым слоем пыли. Чуть наклоненное, зеркало отражает часть овала стола и толстую ножку тяжелого буфета.

Стоило мне подумать об этом, как я начинаю верить, что… Время от времени кто-то медленно и неслышно подходит к зеркалу, к стеклу протягивается худая, костлявая рука, стирает платочком пыль с небольшого его участка — и в зеркале с порыжевшей амальгамой появляется высохшее старушечье лицо с потухшими глазами, оно всматривается в него и кивает — не ему, а чему-то другому, кивает, с чем-то скорбно соглашаясь, кивает… Потом привидение отходит от зеркала и растворяется в воздухе и в тишине, которую, как старое вино, лучше подольше не тревожить…

Я стою перед этим домом, стою долго, пока какой-то прохожий не оглянется и не посмотрит на меня, пытаясь понять, чем может интересовать этого человека заросший плющом по самый конёк на крыше старый дом.

Козел═

Самолет приземлился в Челябинске рано утром, и я так и не увидел вершин Уральского хребта, над которым мы пролетали в темноте.

Время было осеннее, в аэропорту меня встретил сильный ветер, сила его, ровный напор, показалась мне особой, зауральской.

(Интересно, что первый человек, которого я увидел в городе, сойдя с автобуса, был фиолетовый, словно пил он не водку, а чернила, алкаш, который, трясясь от похмелья, подвывая даже, шастал по станции в надежде отыскать в каком-то углу спасительный глоток).

Челябинск — прямые широкие улицы, крепкие каменные дома без архитектурных затей, все тот же сильный ветер, про который на этот раз подумалось, что улицы здесь строились как раз в расчете на эту стихию: с нею лучше не спорить.

В центре же холодного города были сохранены бревенчатые старые дома, чьи окна украшали искусной резьбы наличники, эту теплую, на взгляд, группу окружали все те же безыскусные каменные здания.

Город произвел на меня впечатление могучего индустриального центра сталинской модели, где люди — всего лишь работники на заводах, винтики, да я их и не увидел почти в этот день, все были ввинчены в производства…

Челябинск был для меня, признаюсь, интересен тем, что где-то близ него находится городок Касли, известный всему миру чугунным художественным литьем. У себя дома, в художественном салоне, я купил как-то ажурную черную тарелку, и она особняком была у меня в комнате. Чтобы узнать о крае побольше и, может быть, увидеть чугунное литье, я первым делом отправился в Краеведческий музей.

Сопровождать по музею московского журналиста отрядили девушку экскурсовода: черный свитер тонкой шерсти, черная юбка, русоголовая, на мое удивление, немногословная… Настасья.

Девушка водила меня по залам, коротко представляя то один, то другой раздел: башкирцы — основное население края; здесь их старинный быт… Русские начали заселять Южный Урал в ХY111 веке, вот грамота, пожалованная царем… Горно-заводская промышленность была начата купцом Коробковым, а после — известными Демидовыми. Купец Расторгуев начал здесь художественное литье…

И тут я увидел то, что искал, — большущий шкаф, заселенный черными фигурками. Каслинский чугун!

Конечно, я возле него заторчал, пока не обшарил глазами все до единого предметы — статуэтки, тарелки, вазы, пепельницы. Девушка, заметив мой интерес к удивительному чугуну, сказала:

— Это только малая часть Каслей, остальное в наших запасниках, мы выносим оттуда всё только на выставки.

— А можно, — загорелся я, — и то посмотреть?

— Наверное… Я сейчас спрошу.

Она простучала каблучками по отзывчивому паркету, скрылась за высокой белой дверью.

Вот снова застучали тонкие каблучки: черный свитерок в обтяжку — еще одно литье — направлялся ко мне.

— Можно. Пойдемте вниз.

У меня был фотоаппарат, я проверил его. Все в порядке, пленка только-только начата.

В подвале, под низким потолком, мы подошли к стеллажам, издалека манившим изящными черными поделками. Вот где было чудо — труднейший для обработки, грубый и ломкий материал вылился здесь в такие формы, какие могла до него принимать только ковкая бронза…

— Наверно, вы знаете, что в 1900 году, — вставила очень нужные слова девушка, — в Каслях создали так называемый чугунный павильон, ажурную комнату — для Всемирной выставки в Париже. Полторы тысячи "кабинетных" вещей, и все из чугуна…

— Знаю, — ответил я, — но не грех и напомнить. Такого дива мир, должно быть, не видывал.

— Да, — подтвердила деушка, — Золотая медаль. Гран-при…

Я оглянулся. Неподалеку стоял большой стол.

— Знаете что, Настя, я хочу кое-что из этих вещей сфотографировать. Вы мне поможете?

Девушка кивнула.

— Подавать я буду сама. Так у нас полагается.

— Они тяжелые. Ну ладно. Вот эту первую. — Я показал на коня, схваченного чугуном в прекрасном движении: он резко, до взрыва земли под передними копытами, остановил свой бег.

Настя не без труда сняла с полки черного скакуна, я все же перехватил его и поставил на стол. Нацелился на него объктивом своей "зеркалки".

— Подождите, я добавлю света.

Она подошла к стене рядом со стеллажем, над столом засветилась яркая лампа.

Началась работа фотографа. Я искал точку съемки, смотрел на очередную фигурку слева и справа, крутил ее так и этак, отходил, подходил, приседал, раскорячивался…

Над круторогим козлом на утесе я корпел особенно долго. Настя — черный, напоминаю, свитер и черная юбка — прислонилась спиной к стеллажу, сложила руки на груди….

Я замер в трудной позе, найдя единственную точку съемки (фехтовальщик в выпаде), готовился уже нажать на спуск… и неожиданно поднял глаза на девушку.

И поймал ее взгляд, направленный на меня, и мгновенно прочитал его — так неприкрыто было в нем минутное, может быть, чувство:

"Что ты нашел, парень, в этом холодном и твердом чугуне? — прочитал я. — Он тяжелый, пыльный, хотя, может быть, и красивый… посмотри лучше на меня, — я в четырех метрах от тебя, теплая, живая, и уж не хуже этих фигурок — да глянь же на меня! И отбрось к черту свой аппарат.."

Ошеломленный этим взглядом, этим прочитанным в одно мгновение призывом, я начал подниматься, так и не нажав на спуск фотоаппарата. Начал… ну да, начал опоминаться от наваждения, исходившего от черного, как смоль, искусства, от бесовского этого литья… Послушно положил на стол камеру…

— Стася! — раздался вдруг голос издалека, сверху. — Стася, ты здесь нужна! Пришла экскурсия!

Мы вдвоем поставили тяжелого козла на полку стеллажа, Стася подняла на меня глаза.

— Вот и все, — сказала она то ли нашему с ней походу в запасники, то ли чему-то другому. — Идемте?

Может, мне показалось, но, может, так было, — во взгляде девушки я снова прочитал кое-что. "Эх ты!" было коротко написано в нем.

═

…Интересно о взгляде сказано у Владимира Даля: "Немая, но высшая речь человека".

Сказать вам честно,═

какую сладкую горечь я испытал в той поездке?

Ехал я, вятский, по рождению, человек, журналист, ехал летом из Москвы в Киров — по командировке "Пионерской правды". Сидел в пустом купе, — пассажиров в поезде было мало, — смотрел, не отрываясь, в окошко на сосново-еловые леса, стеной встающие вдоль дороги. Вагон уже пронизывало смолистым духом, духом хвои, знакомым с детства. Глубь леса, чем дальше проникал в него взгляд, становилась темнее, таинственнее, там, верстах, может быть, десяти отсюда наверняка притаилась избушка Бабы Яги, а сама старуха бродит где-то неподалеку, выискивая на заветных лужайках, покрытых нежнозеленым курчавым мхом, коричневые шляпки белых грибов, ищет, ворча про себя о том, что теперь уже (таперича) в печь никого не затолкаешь, опасно, придут, разыскивая пропажу, с ревизией. А белые грибы — хоть какие-то — тьфу, тьфу! — белки. В бабкиной избушке с недавнего дня тренькал потерянный грибником маленький транзистор, от него-то бабка и набиралась новых и неприятных на вкус словечек, вроде "ревизия" и "белки", ударение на "и", (а не белки, ударение на "е")…

Вот в какие мысли я уходил, видя сумеречные глубины в хвойном лесу, и для меня, вятского, повторяю, человека, было это естественно…

На стук в дверь я оглянулся: в купе вошла миловидная девушка проводница. Она еще раз проверила билет, предложила чаю. Девушка улыбалась, разулыбался и я и завел с ней пустяшный с виду разговор, имеющий вполне, между нами говоря, охотничий интерес: миловидную девушку в пустом почти вагоне, бегущему через ночь, следовало закадрить. Я, болтая, распустил павлиний хвост, который есть у каждого мужчины, — был остроумным, поигрывал словцом… всем известное дело, и в конце концов пригласил девушку зайти поближе к вечеру, "чтобы не скучать одной", "да и мало ли кто может к ней пристать", ну и т. д…

Девушка одобрила мое приглашение улыбкой и согласилась "заглянуть". Она вышла, вернулась через полчаса с двумя стаканами (в подстаканниках, помните?) чая, рафинадом и печеньем. Еще раз — на мой вопрос: зайдет ли? — покивала и дверь за ней захлопнулась. Я вернулся к смотрению в окно. Лес там обрывался то болотом, украшеным островками желтых касатиков, яркими пятнами калужницы, розовым дербенником, то серой, как груды пепла, деревней, то лугом с одинокой старой березой посредине.

Наступил вечер, за окном стемнело, лес стал чёрен; бабка Яга затеплила, должно быть, что-то несусветное бормоча про себя, свечу в медном подсвечнике, в углах ее избушки все слышнее зашуршали мыши; под таганом в устье большой печи загорелся маленький костерок, огонь начал облизывать закопченные бока чугунка с каким-то хитрым (мяса-то нетути) варевом…

А мне стал слышнее ровный перестук колес — поезд катился по русской равнине, и подумалось вдруг: часы мои идут сейчас в обратную сторону.

В дверь моего купе в этот вечер так никто и не постучался.

Утром, когда за окнами вагона снова восстал сосново-еловый лес, наполнив вагон отдохнувшей за ночь хвоей, я увидел проводницу в коридоре, она снова разносила чай.

— Что ж ты не пришла ко мне? — спросил я, изо всех сил скрывая обиду (мол, невелика потеря).

Девушка остановилась перед закрытой дверью купе, стала освобождать от подстаканников руку.

И ответила — беззаботно, одним легким словом объясняя то, на что добросовестному литератору понадобилось бы полстраницы:

— А не поманило! — Ударение в этом слове было на "а".

Я хотел было что-то по инерции сказать, но только открыл рот. Постоял чуть — девушка скрылась в следующем купе, — и пошел к себе.

Сказать вам честно о моем состоянии в те минуты? Два чувства боролись во мне. Ну, понятно, мужская обида. Но чем дальше, тем больше, ее превозмогала магия слова, кинутого весело и беззаботно, так кратко, так великолепно все объяснившего. В самом деле, есть такая штука на свете, и с ней надо считаться — поманило или не поманило (ударение все на том же "а"). Я ведь и сам бывал бесповоротен, проверив по душевному (сердечному) отклику взгляд на незнакомую жещину, на первые услышанные от нее слова. Не поманило…

Сладкая горечь разлилась во мне, когда я сел в пустом моем купе, но скоро зелень сосновых и еловых лап, освеженных утренним солнцем, сменила эту горечь на мягкую грусть, да и ту через десяток-другой километров совсем сняла с души собственная моя улыбка. Ну что за чудо было это слово, слово моей родины, к которой я приближаюсь с каждым новым стуком колес!

Карусель

Я приехал на родину, где не был лет тридцать; ступил на эту землю, как, может быть, ступают куда-то, перелетев через Время; ступил в ожидании чуда — с замершим в груди восторгом, который всплеснется, как только увидишь нечто из прошлой жизни, нечто, не раз снившееся.

Низенький поселок судоремонтного завода на левом берегу Вятки. Западный высокий и лесистый берег, который еще до наступления вечера накрывает огромной тенью и селение, и затон, и луга за ним… Серые беревенчатые стены домов, наличники… Ветерок треплет березу у невысокого обелиска павшим в Отечественную войну…

Я сказал тетке, у которой гостил, что пойду "на ту сторону" — так всеми и особенно детворой назывались заливные луга за затоном. Перешел сузившийся затон по мостику и оказался среди колючих кустов ежевики. Потом, с горстью кислых, чернильно пачкающих ладонь ягод, пошагал по лугу, уставленному там и сям стожками сена.

Солнце уже нависло над острыми верхушками елей на западном берегу, согревая последним теплом луг и стога сена. Неизвестно, что заставило меня подойти к стожку и обнять его, припасть к нему, уткнувшись лицом в теплое и душистое сено, но я сделал это и несколько минут стоял так, вдыхая неповторимый аромат высохших трав. Были в нем, кроме всего, и запахи парного молока, и самой коровы, и сеновалов детства, где кувыркались, делали ходы, просто лежали, раскинув руки…

Луга здесь неровные, часто попадаются низинки, по весне, когда вода на реке спадает, они превращаются в озерца, полные мальков; озерца постепенно высыхают, подросшую рыбу можно тогда ловить даже корзинами.

Луга перемежаются дубравками, где детвора военной поры собирала желуди для свиней, а то и для пекарен (желудевую муку добавляли к хлебу), и искала птичьи гнезда, среди них попадались и утиные — вот был подарок к бедному столу военных лет!

А еще на этих лугах объедались черемухой, собирали дикий лук для домашних пирогов, полевую клубнику и землянику. Ягоды, естественно, съедались еще до дома, если только там не ждали младшие брат или сестра.

Здесь играли, зорили осиные гнезда, набирали пышные букеты луговых цветов — ромашек, ирисов, гвоздик, жгли костры, пекли картошку, рассказывали, когда темнота за спинами сгущалась все больше, обращясь в тени, страшные истории…

Все это я и вспоминал, оглядывая луга и перелески, силясь отыскать хоть одно знакомое с дальних времен место. Я спускался в давно уже высохшие низинки, шарил в траве в поисках клубники, находил жесткий, отцветший уже лук — и все больше погружался в зеленое царство своего детства, щедро и навсегда наградившее меня любовью к деревьям, травам, цветам.

Чувство восторга, поначалу только гнездившееся в груди, ширилось, нарастало, охватывало меня всего — и уже сами собой выговаривались какие-то слова, хотелось кричать, бегать…

И вдруг я услышал из ближайшего перелеска впереди странные звуки. Звонки, детские голоса, смех. Там, в дубравке, на какой-то полнянке, либо стояла карусель (откуда она здесь?), либо дети катались на велосипедах, изо всех сил звоня друг дружке, чтобы не столкнуться.

Я остановился, прислушался. Так оно и есть — карусель или велосипеды. Какие-то веселые колокольчики. И детские голоса.

Я сначала пошел к перелеску, потом побежал, потому что стало казаться, что звонки удаляются, велосипеды уезжают по мере того, как я приближался к ним.

Дубрава оказалась безлюдной, и ничто не говорило в ней о том, что только что здесь были дети. Я пробежал ее всю и снова очутился на лугу — а звонки и голоса стали раздаваться уже из перелеска, что был метрах в пятидесяти.

Мне во что бы то ни стало хотелось увидеть этих детей, и я быстро пересек не кошенный еще луг. Но и там, среди деревьев, не было ни одного человека. А детские голоса, чудесно переместившись, звенели из дубравы, маячившей впереди.

Что это?! Кто заманивает меня в глубь лугов, не подпуская к себе ни на шаг? То ли просто не хотят, чтобы я увидел их, то ли так играют. То ли…

Последнее предположение ошеломило меня. Я хотел было двинуться к очередной дубовой рощице, откуда снова доносились детские голоса и смех, но догадка остановила мои шаги. Я понял, что никогда, никогда не догоню этой веселой карусели, никогда не увижу ее. Она всегда будет от меня на расстоянии пятидесяти метров и… множащихся лет, лет, лет.

═ Синий платочек

Никто уже, наверно, не знает, что у песни "Синий платочек", которой особенно прославилась Клавдия Шульженко, было и другое прочтение — его запели эстрадные сатирики в 1944 году:

Синенький грязный платочек

Ганс посылает домой

И посылает несколько строчек

Дескать, дела ой-ёй-ёй:

"Бежим,

бежим,

мы по просторам чужим…"

Дальше не помню. Но это колышком засело в памяти. А "колышком" было слово "бежим". Его и сейчас не выдернуть.

Content

Чирков Вадим Алексеевич
Сверкнув, не погасло