Астраханцев Александр Иванович

Ты, тобою, о тебе

…Еще признак любви: человек щедро отдает

все, что может, из того, в чем раньше отказы-

вал, словно это его одарили и об его счастье

стараются, и все это для того, чтобы проявить

свои хорошие качества и вызвать к себе внима-

ние. Сколько скупых от того расщедрилось и

угрюмых развеселилось, и трусов расхрабри-

лось, сколько равнодушных и неряшливых при-

бралось, и бедняков украсилось! Сколько лю-

дей в летах омолодилось, сколько безупречных

опозорилось!..

Ибн-Хазм. Ожерелье голубки (ХI в.)

Любовь, любовь — гласит преданье -

Союз души с душой родной -

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И… поединок роковой.

Федор Тютчев

Любовь — это временное сумасшествие

Артур Шопенгауэр

Часть первая

1

Что есть человеческая жизнь? Не есть ли она — цепочка нелепых случайностей? Бывают люди, что живут по задуманному плану; но не они, не они мои герои; мои герои — люди простые, живущие случайными поступками, иногда нелепыми, — а потом сожалеющие о них…

* * *

Жил-был на свете простой человек с простой фамилией: Иванов. И были у него жена и сын.

Иванов — это, в принципе, я сам. Или кто-то иной? Нет, все-таки и я тоже… Впрочем, к персонажу, которого играю в жизни, т. е. к себе внутри себя, к главному в себе, отношусь вполне серьезно. Хотя и не без юмора. Правда, не могу сказать, что люблю его безмерно.

Были у моей жены в юности фиалковые глаза и русая коса с черным бантом; я любил тогда носить ее на руках, а друзья были, точно так же, как и я, в нее влюблены и прозвали ее — за то, что она из всех выделила меня — Ивановочкой. С тех пор многое на свете изменилось: и страна, и жизнь, а сама Ирина после рождения сына стала крупней статью и ростом: включился, видно, фактор позднего созревания. Сын стал студентом. Один я не менялся. И она стала часто мне выговаривать:

— Ну почему ты такой простой, Иванов? У нас маленькая квартира, у нас нет машины, у нас вечно нет денег! Можешь ты хоть заработать достаточно, чтобы я не считала эти проклятые рубли?

— Как я заработаю? Я же филолог, — отвечал я, потому что я и в самом деле филолог, а они, как известно, зарабатывать не умеют.

— Ну почему ты не начальник, не директор? — хныкала она. — Организуй что-нибудь, стань начальником — посмотри, что кругом делается: все, кто хочет заработать, теперь с деньгами!

— Я не умею, — отвечал я.

— Ну, почему ты такой? — презирала она меня и отказывалась готовить ужин: — Вчерашнее доедай в холодильнике!

Сама она, боясь полноты, ужинала лишь яблоком и пустым чаем.

* * *

Лежать плашмя на грязно-сером илистом дне — скользко и противно; глаза, съехавши на одну сторону, смотрят вверх; сквозь толщу воды видно желтое размытое пятно солнца, через которое бежит рябь, и сверкание там, на поверхности, солнечных зайчиков. Между дном и поверхностью воды в зеленоватой толще снуют юркие тени — рыбешки. Трудно дышать — рот перекошен, в нем полно воды; чтобы экономить силы, надо лежать неподвижно, нежась в слабых солнечных бликах... Там, наверху, вдруг надвинулась большая черная тень, а по бокам две тени поменьше равномерно опускаются с плеском и опять исчезают; глухо — голоса. Отсюда, из глубины, та жизнь, что наверху, кажется всего лишь рябью на поверхности глубоких вод… Но плеск, голоса и тень, что заслонила солнце, беспокоят — хочется уплыть из-под нее; приходится ворочаться неподатливым телом, грести слабыми плавниками, и усилия вознаграждаются: тело отрывается от дна, тихонько разгоняется и парит в воде; странно видеть себя со стороны: нелепым, беспомощным и одиноким в холодном мраке, над жидким текучим илом, в котором до скончания века надо искать себе пропитание; немой рот забит водой, а взгляд снизу вверх, на солнце, на серебристые блики сквозь толщу воды удручающ и безнадежен…

Просыпаюсь и сквозь морок сна с усилием продираюсь в реальность. Рядом — мягкий бок, горячий под одеялом, и сонное дыхание. Кто это? Фу ты, да это же Ирина! И сразу — ужас: почему я здесь, в этой постели, в этих стенах; кто я, зачем?.. Чтобы определиться в пространстве, судорожно хватаюсь за ее плечо.

— М-м, — бормочет она сквозь сон: — Что, храплю?

— Да нет, так.

Повернулась спиной и снова сонно задышала.

Наскоро, чтоб не забыть, собрал воедино куски сна: с чего он начался? Вереница видений ускользает, не хочет вплывать в сознание; ясно — только конец… Вспомнил холодную воду и текучий ил — и зябко вздрогнул.

За окном уныло гудит в балконных решетках ветер. Снова рукой — к спасительному, горячему плечу. Ладонь скользит по изгибу мягкого бока, по бедру под тонкой ночной рубашкой. Мгновенный импульс желания. В нем тонет все, с чем я проснулся.

— Ивано-ов! — хриплым со сна голосом кричит она недовольно. — Не приставай, спать хочу!

Убрал руку, прикусил губу. Когда-то такие прикосновения вызывали у нее трепет кожи. Обида, набухнув в горле, медленно растворяется горечью в крови и растекается по телу.

Странный сон. Но почему — камбала?..

Резко — звон будильника. Ирина — ближе к нему; не глядя, протягивает в темноте руку, выключает трезвон и затихает… Я снова сжал ее плечо. Недовольно стряхнула руку: "Отстань!"

Поднялся, накинул халат, прошел на кухню, налил в электрочайник воды из-под крана, включил и встал у окна. Утром, пока в квартире тишина, а на улице темно, хорошо постоять вот так, приходя в себя и глядя на город — из кухонного окна далеко видно. Этот каждодневный утренний переход от сна к яви требует времени и усилий… В доме напротив по одному, по два вспыхивает в окнах свет, будто кто-то нажимает кнопки иллюминации, и за каждым — своя жизнь и своя маленькая драма. Сколько их!..

Но почему все-таки — камбала?.. Где-то читал: цветные сны — сны неврастеников. Но у меня они с детства цветные!..

Однажды в детстве видел во сне летящий самолет с сотней жужжащих пропеллеров вдоль крыльев, занявший собой все небо, от края до края, а по серебристому фюзеляжу — окошечки с золотыми ободками, и в них — как в окнах домов — красные герани в горшках, а из-за цветов смотрят люди, как я стою внизу, на зеленом лугу, почесываю одну босую ногу о другую и машу рукой, и они машут мне в ответ, и я ликую оттого, что хоть я и стою один — а совершенно незнакомые люди радуются тому, что я есть...

Почему всплыл в памяти самолет?.. Ах да, камбала!.. Тоже полет, только — в холодной зеленой воде… Такая вот петля длиной в полжизни.

Чайник тихо запел. Голова прояснилась. Вспомнилось, как в январе, в ужасном состоянии: простуда, голова трещит, в сердце боли, — поплелся в поликлинику. Особенно эти боли напрягли: казалось, заболел чем-то неизлечимо, нервничал и грубил врачам. И участковая врачиха, не найдя ничего серьезного, сердитая оттого, что нервничаю и грублю, произнесла мерзкую фразу: "По-моему, у вас кризис сорокалетия — вам к невропатологу надо".

Не пошел я ни к какому невропатологу, а лишь возненавидел ее… Только формула застряла в мозгу и требовала разрешения. По некотором размышлении понял: со мной и в самом деле что-то странное; впрочем, решил я, это, скорее, от погоды, от усталости и раздражения перед чужой непобедимой глупостью. А еще, — мысленно добавил я теперь, глядя на город, — такое бывает еще╦ когда два взрослых существа, запертые в одной квартире, съедают запасы собственных душ и принимаются друг за друга…

Осмыслив, кажется, себя на сегодня, пошел в ванную; так уж получается, что я всегда там первый. И хорошо: тихо и пусто.

Вышел из ванной — еще ни сына, ни жены. Пошел будить. Постучал в комнату сына; он:

— Да-да, я уже не сплю! Пап, это ты? Зайди, а?

Просунул голову к нему в дверь:

— Ну, ты и здоров спать!.. Чего тебе?

— Папа, будь другом, дай бабок?

— Сколько?

Он сказал.

— А зачем — столько? — спросил я.

— Да в группе день рождения; подарок там, ну, и на общак.

— А не жирно — столько? В подарок просто купи книгу.

— Да кто, пап, нынче книги дарит?

— Нет у меня денег. Ты же знаешь, я все матери отдаю.

— Заначки, что ли, нет?

— Не занимаюсь. И тебе необязательно делать, как все.

— Мы нынче поздно зреем, где нам до вас! — гибкий, выше меня ростом, он, пока препирались, встал, включил свет и вяло махал теперь руками. И при этом столько в гримасе снисходительного ко мне презрения! Я сделал усилие удержаться от отповеди: у парня сегодня зачет.

— Дам, но только на книгу, — сказал я, прежде чем оставить его в покое. — А ты давай зрей быстрее, а то так, переростком, и состаришься…

* * *

У Ирины уже включен боковой свет, но она еще в постели.

— Встаешь? — спросил мимоходом, проходя к шкафу.

— Да, — ответила она резко, скинула с себя одеяло, сбросила ночную сорочку, обнажив сытое белое тело, и села к трельяжу с батареей флаконов на столешнице. — Господи, как все надоело! — прохныкала она, состроив гримасу, и начала куском ваты стирать с лица ночной крем. А я, накинув рубашку и застегивая пуговицы, смотрю на ее алебастрово-белую спину, на усталое, неподвижное, как маска, отраженное в зеркале лицо, на ее еще густые, тяжелые темнорусые волосы и, аналитически оценивая ее: какая она еще красивая! — думаю о том, что во мне совершенно не вызывает волнения ее сытая цветущая плоть. Мало того: эта плоть мне неприятна! Меня объял ужас: неужели это и есть кризис? Что со мной? Болен я, что ли — или это старость?..

— Что тебе не нравится? — меж тем спрашиваю безучастно. — Жизнь как жизнь, — а сам думаю: какую несу чушь! Неужели я настолько пуст — как сухая тыква — что меня уже ничем не всколыхнуть?

Она взрывается в ответ:

— Как ты мне надоел со своим философствованием — ты им свою мягкотелость оправдываешь! Ты даже вытрахать меня как следует не можешь! Вот найду себе молодого!

По некоторым признакам, она опять в кого-то влюблена — я уж ее знаю — а я даже рассердиться не в состоянии.

— Не с той ноги встала, что ли? — говорю спокойно. — А я, между прочим, тебя хотел и не мог растолкать, — хотя на самом деле сейчас даже не знал точно: хотел я ее или нет, и гладил лишь по привычке?

— Так ты мужик — или не мужик? Какой ты, Вовка, стал вялый, расслабленный — как мерин! Из тебя песок скоро сыпаться будет!

— Что делать! Против природы не попрешь.

— О, господи, да не занудствуй ты!.. Неужели ты не можешь заработать столько, чтоб мне хотя бы не вставать чуть свет?

— Я не виноват, что мне мало платят.

— Но ты же Вла-ди-мир! — ноюще пропела она. — Ты должен миром владеть, завоевывать его для меня, а ты!..

— Я не завоеватель.

— Ну почему ты такой размазня? Почему я должна тащиться на работу по этому холоду, зарабатывать эти паскудные деньги, видеть эти рожи?

— Между прочим, Фауст у Гете, в конце концов, пришел к простой мысли: главное — наполнить свою жизнь работой.

— Тьфу, соцреализм какой-то!

— Да, неоригинально — но гениально просто.

— Но Фауст — немец! — опять заныла она. — А меня работа уже высосала — у меня ничего не осталось: ни души, ни сил, ни энергии, — ленивая, тупая скотина! Я такой стала рядом с тобой, потому что ты — неудачник, жалкий кандидатишка! Таких, как ты, миллиарды, и от их кишения жизнь ни на йоту не меняется!.. — после этого взрыва она опустила в изнеможении руки и поникла плечами. Впрочем, бушевала и ругалась она не совсем всерьез; у нее для этого не хватало страсти — одно раздражение, и за неимением никого под рукой оно вылилось на меня. Полагалось бы обидеться на нее — или пожалеть, но у меня для этого нет уже ни обиды, ни жалости.

— Даже если ты не будешь ходить на работу, — сказал я нудным, противным себе самому тоном, — все равно тебе придется вставать и что-то делать.

— Но могу я иногда позволить себе лечь и полежать?

— А ты и так, когда хочешь, ложишься и лежишь.

— У тебя на всё — одни издевки! — и, будто зарядившись злой энергией, что выплеснула на меня, она поднялась, накинула халат и ушла в ванную.

* * *

За завтраком я продолжил этот разговор с ней:

— Знаешь, что я подумал? Чтобы нам отдохнуть друг от друга, поеду-ка поживу в деревне. Люблю это время, конец зимы. Весна света.

— Да езжай в свою весну света, не заплАчу! — фыркнула она.

— И прекрасно. Днем соберусь и поеду. По-английски, не прощаясь.

Сын, войдя и усаживаясь на свое место за тарелку с омлетом, услышав обрывки диалога, не преминул откомментировать:

— Всё первенство, кто главнее, делите?

— Знаешь что? Учись не совать нос в чужие дела! — обрезала его мать. — Больше вникай в свои, а то опять сессию завалишь!

— Ни фига себе — "чужие"! — возмутился Игорь.

— Да, сын, мы всё делим свои королевства, — сказал я ему, чтобы смягчить ее раздражение, — хотя короли — голые, а королевства не стоят ни гроша.

Сын глянул на меня искоса, великодушно прощая мне родительскую нотацию. Я встал, вежливо чмокнул жену в щеку, потрепал сына по лохмам и пошел одеваться. Ирина сидела, опустив глаза, сын проводил меня тоскливым взглядом — ему хуже всех: надолго остаться с мамочкой одному, — теперь она его будет клевать вместо меня…

Да, уехать, — ситуация требует пусть маленького, но обновления. Хорошо, когда есть куда — хотя бы на недельку: уползти в нору, зализать раны, собрать себя в кучу. Насовсем?.. Да куда ж мне со своей картотекой, с папками, с архивом! Однако жить так: никому не нужным, каждый день слышать одно и то же… Где-то тут черта, за которой лишь быт и физиология, и одиночество вдвоем, самый тягостный вид одиночества. Не довод, что так живут миллионы… Но что делать? Что же все-таки делать?.. Не суицид же с запиской: "Прошу никого не винить!"?.. Будем отстреливаться, как солдат в бою: до последнего патрона, — а там…

Так вот оно и бывает: всем все понятно, а изменить — нет сил… Да, решено: вернуться в обед, собрать самое нужное, оставить записку, и — на вокзал!.. Что делать? Не герой.

2

Вместо недели там — уже месяц. Мотаюсь на работу и обратно. Ужасно много времени уходит на езду, но упорствую — когда-то же это должно кончиться: или сам устану мотаться — или приедет Ирина, истерзает упреками, попросит прощения, и с облегчением, покорившись, уже вместе — домой… Хорошо, хоть теперь не донимает сексуальный голод — как он терзал меня раньше, когда делал попытки жить в одиночестве!

Это приходило во сне, когда ты беззащитней всего: то преследует уродливая тетка в короткой рубашонке, с желеобразными целлюлитными бедрами в лиловых пятнах: облизывается и, растопырив руки, загоняет меня в угол; мне уже некуда деться, я в ужасе — и тут замечаю: да у нее же бельма на глазах — она меня не видит!.. То краду в магазине гвозди: тороплюсь, набиваю пакет, а они протыкают его насквозь, грозя выдать с головой; сую его в карман, а они торчат наружу, колют сквозь одежду тело… А ведь и этот сон, если подумать — тоже эротический… После них невозможно уснуть; встаю, накидываю старый полушубок, и — на улицу: справить нужду, остыть и успокоиться… Остывал, успокаивался, возвращался и засыпал снова. И снова — эти проклятые сны…

Измотанный ими, я пялился в замерзшее окно в морозных узорах, расцвеченных синими, желтыми, малиновыми искрами от луны за окном, и с тоской думал о свободе; она издевательски звучала в сознании стихотворной строкой: "Свобода приходит нагая…" Так вот, значит, она какая, эта свобода — жестокая, жадная, уродливая соблазнительница?..

Я поражался этой природной силе в своем организме и настойчиво продолжал проверять: могу я владеть собой — или я лишь обезьяна с мозгом в кило шестьсот?.. Давно ведь известно: воздержание дарит человеку необыкновенную энергию действия, силу мышления, сверхчуткость, ощущение красоты… — а у меня вся энергия уходит на сопротивление своей природе!.. И сдавался, возвращаясь под бок к жене, презирая себя… Ох, эта унизительная зависимость, в то время как от остальных зависимостей, кажется, уже освободился!.. Ее не замечаешь, пока удовлетворен — и тотчас она дает себя знать, стоит остаться одному… Издерганный ею, я ломал голову: как бы отправить этот заповедник природы в себе на покой? — с каким удовольствием я тогда скажу себе: свободен! Наконец-то свободен!.. А теперь, если и просыпаюсь с неясным томлением — заглушить его проще простого: полчаса чтения — и спишь потом, как праведник.

Временами думаю об Ирине и о том, что нас связывает… Можно ли назвать то, что нас связывает, хотя бы с натяжкой, "любовью"?… Слабеет сексуальная связь, и всё на свете вместе с ней кончается; не хватает в душе какого-то эликсира, который дает энергию отношениям… Ну что ж, значит, не дано; теперь надо просто тянуть с достоинством до конца, и всё… Перебрать друзей — так кто из них счастлив по-настоящему-то?.. А ведь у нас было! Значит, поблагодарим судьбу хотя бы за это… А то ишь чего захотел: счастья, да еще — вечного!

* * *

А когда приезжал из деревни в институт — она звонила мне на кафедру:

— Ты что, совсем бросил нас?

— Нет. Отдохну, наберусь сил и вернусь, — спокойно отвечал я.

— От нас отдыхаешь?.. У тебя что, появилась женщина?

— Да нет никакой женщины; просто в городе обрыдло.

— Обрыдло ему, видите ли! А о сыне ты подумал?

— Ему пора самому о себе думать.

— А обо мне? Обо мне ты подумал?

— Я долго думал о вас. Почему бы теперь не подумать о себе?

— Эгоист! Ты испортил мне жизнь — у меня были такие возможности!

— А ты уверена, что те возможности были лучше этих?.. Впрочем, можешь наверстать упущенное!

— Дурак, я всё отдала тебе!..

— Неправда, не всё, — продолжаю вяло отбиваться, слыша ее голос где-то не периферии сознания, а сам думаю: потерплю еще; переступить через скуку никогда не поздно. Странно только, что время идет, а домой не тянет. Так что подождем еще… Неужели я и в самом деле — настолько черствый эгоист?..

* * *

И весна в том марте была подстать мыслям — холодной. Правда, в городе днем уже развозило, а в деревне сугробы лишь подернулись белой, словно сахарная, глазурью и днем сияли на солнце до рези в глазах, а ночами глазурь превращалась в каменный наст… Но чистый, сияющий снег уже не радовал: сколько может тянуться проклятая зима?

В то утро я встал раным-рано — надо было подготовиться к внеочередной лекции; вечером вернулся поздно, устал, уснул нечаянно и не успел… Вышел в темноте на крыльцо; дул теплый южный ветер: прорвало, наконец-то — весна торопилась, летела на широких крыльях, заняв все пространство от земли до неба в тучах. Ветер пах оттаявшим навозом, полынью, хвоей и, как мне показалось, цветочной пыльцой; я еще удивился: неужели она может перелетать за тысячи верст — оттуда, где уже цветут сады? И так хорошо было стоять едва одетым, чувствовать телом ветер, нюхать его, видеть блеск наста — он светился сам, без единого огонька вокруг — и ощущать нарастающее возбуждение от предстоящего дня.

Запах пыльцы вернул к одной старой мысли: скорей бы уж на пенсию — надоела эта тягомотина; бросить всё тогда к черту, остаться здесь навсегда: настроить оранжерей и выращивать цветы, разговаривать с ними, за неимением рядом близких людей, возить их в город, продавать — и в самом деле быть свободным… Только когда еще эта проклятая пенсия!.. Вернулся в дом, затопил печь, поставил чайник и сел за стол; писалось легко и быстро… А в восьмом часу уже мчался электричкой в город.

* * *

На полустанках в вагон входили и рассаживались попутчики, внося запахи свежего воздуха, дыма и сельского быта. Мужик внес охапку метел из березовых веток; от них пахнуло весенним лесом. А потом уже и мест не осталось — набивались в проходе. И — водовороты лиц. Только странно: почему сегодня так много красивых женщин?.. Ах да, они сбросили шубы, надели легкие пальто и куртки!

Сколько их было в юности! Пока не явилась Ирина… Как неожиданно она тогда явилась и как стремительно менялась: партнерша в танце, подруга, невеста, жена!.. Мы сами дивились такой быстроте: сплошной праздник, карнавал, всё впервые… Где он, этот праздник?.. Значит, не дано; так что неси свой крест и не ной. Пусть лукавый чего-то там шепчет — не надуешь: нич-чего не повторяется; да и размениваться нет охоты — жалко времени. Пусть уж остается все, как есть. Судьба… Или все-таки кризис? Но не смертельно ведь — переживем…

Однако именно в то утро в электричке я, будто после летаргии, с интересом разглядывал молодых женщин, а они перехватывали мои взгляды, хватались за сумки, доставали зеркальца, тайно поглядывали в них и поправляли прически. Смешно: эти игры уже не для меня, — я просто разглядывал личики: это забавно — на них ведь все написано! Раньше я на каждом читал обещание, а теперь мой усохший эмоциональный аппарат способен лишь на спокойное любопытство… Но в то утро к нему примешивалась усмешка над самим собой: а куда это ты так летишь спозаранку — не ты ли убеждал себя в пользе свободы и одиночества?..

А потому летелось, что всю жизнь ждешь праздников и радуешься каждой новой встрече, и никак не привыкнуть к тому, что ожидания обманывают… Да еще и весна на дворе, а весной, как у перелетной птицы, приходит смутное желание махать крыльями и куда-то лететь.

* * *

В то утро я торопился в Дом Молодежи.

От вокзала к нему — сначала автобусом, а от остановки — пешком; по одну сторону там жилые дома, по другую — парковый лес со старыми березами; туда уже тянулись люди. Я шел бодро, помахивая сумкой и обгоняя всех, радуясь весне и еще черт знает чему.

Впереди замаячила одинокая женская фигура: женщина, явно молодая, одетая еще по-зимнему: черная мутоновая шуба, белый пушистый платок, сапоги на тонких высоких каблуках, сумка в руке, — идет легко, так что невольно засмотрелся на нее, правда, не преминув усмехнуться: что, и ты туда же? Да нет, тебе, небось, не туда — тебе же на какую-нибудь весеннюю распродажу! — и уже собрался обогнать ее, но она, явно слыша сзади мои шаги, пошла быстрее. Я поравнялся с ней… Женщина, взмахнув рукой, вдруг поскользнулась на остатках льда на дороге; я успел поддержать ее за руку; она резко обернулась. Нет, не красавица — молодое лицо блекло и простовато: светлая челка, скулы, вздернутый носишко, бледные губы… Чахлый цветок на асфальте. И чем-то неуловимо знакома; училась у меня когда-то, что ли? Напрягся, считывая с матриц памяти бессчетные лица и фамилии; нет, не помню!.. Подмигнул ей: всё, мол, в порядке!.. — и споткнулся о сердитый напряженный взгляд. Я даже цвета глаз ее различить не успел — так мгновенно они блеснули, будто ощетинились, отвергая всякое легкомысленное общение. "Ого!" — сказал я себе, а вслух пробормотал: "Извините", — и прошел вперед. И, уже выйдя из электрического поля ее глаз, подумал: "Ишь какая серьезная! Хоть бы спасибо сказала". А пройдя с сотню шагов, оглянулся — дама шла все так же легко, с устремленным вперед взглядом, меня не замечая. Ну, так и мне до тебя — никакого дела!..

3

А дело в том, что в Доме Молодежи начинался обычный во время весенних каникул семинар учителей-филологов… Школьная филология нынче не в чести у чиновников, и под семинары они отдают Дом Молодежи на краю города. Хотя край и почетный: рядом — несколько вузов.

Ну, да мне-то что до этого? Мое дело — лекции; я готов читать их хоть в сарае… Что же до моего участия в семинаре, да еще в первый день, да с утра — так это не моя забота: предложили от кафедры, поскольку то утро было у меня свободно. Чье-нибудь честолюбие, возможно, и взыграет от этакой чести, но я-то знаю, как трудно такие семинары начинать: учителя (учительницы по преимуществу), на несколько дней оказавшись опять в студентах, в первый день возбуждены, рассеяны; к тому же, как всегда, первые полчаса отнимут торжественные речи, напутствия и объявления; затем начальственные дамы, запустив семинарский конвейер, передадут мне аудиторию, и только тогда аудитория — в моих руках.

* * *

Знавал я преподавателей, которые, не умея увлечь студентов материалом, требуют, чтобы они заучивали лекции чуть ли не дословно. Меня такая пастырская участь, слава судьбе, миновала. Правда, при этом ни даром импровизации, ни гениальной памятью не обладаю. Но чтобы лекции походили на вдохновенные рассказы, насыщенные, к тому же, мыслями, и не только чужими — надо основательно готовиться, и подготовка моя не умещается в одно лишь писание и книжные изыскания: приходится дополнять их уличными прогулками с записной книжкой в кармане — так процесс утряски подготовленного идет успешней. И хорошо, если Ирина не даст поручений на дорогу: зайди-ка заодно в магазин, купи то-то и то-то! — и мне, чем препираться: я занят! — легче, в самом деле, зайти и купить.

Рассказывая нашим будущим педагогиням (ибо три четверти их — девочки) про свой предмет, стараюсь внушить им, что жить, ничего не зная, так же стыдно, как быть больным, если можешь быть здоровым, и стыдно быть пассивным наблюдателем, если можешь быть деятельным. Не верьте, говорю им, что культура кончилась: она не может кончиться, потому что она — выгодна! (говорю я на понятном им языке) — и, чтобы облегчить себе жизнь, выгоднее для вас — внушить это своим питомцам! И если каждый из вас сумеет убедить в этом за всю свою жизнь хотя бы пятерых — есть надежда, что дети ваши станут счастливее вас!.. — и если мои лекции высекают, пусть даже не огонь — а хотя бы интерес в глазах, я воображаю себя тогда паладином культуры, а аудиторию — моим полем сражения с косной природой, что держит это юное воинство в плену, в то время как мое оружие — всего лишь знание…

При этом надо еще соответствовать образу, иначе это смешливое воинство тебя просто осмеет… Терпеть не могу вялых преподов, кое-как одетых, нечесаных и небритых; даже живя в деревне, сам я являюсь на поле битвы выглаженным и праздничным и стараюсь внести туда заряд энергии, создающей напряжение в этих юных глазах и душах.

* * *

Но в то утро передо мной сидело не юное воинство; эту аудиторию турусами не проймешь… Я должен был повторить для этих солидных дам навязшую в зубах лекцию о школьном курсе русской литературы: о том, как наша литература сильна образами крепостников, "лишних людей" и Демонов, родных братцев Матери-революции; но я-то пришел не для этого — я взялся рассказать им о том, что есть в русской литературе начало, которого школьные программы в упор не видят: любовь и ее пробуждение. "Давайте, — предложил я моим дамам, — вместе с детьми учиться у нашей литературы не пресловутой борьбе — а любви; некому больше научить их этому…" — и ведь заинтересовывал: видел, видел в глазах смятение — даже желание думать!..

Грешен: люблю состояния, когда слова начинают истекать из тебя сами, облекая мысли в гибкие летучие фразы, и то, о чем ты говоришь, находит немедленный отклик — чувствуешь тогда свою власть над аудиторией: одни лихорадочно пишут, другие следят за каждым твоим жестом; глаза блестят… Правда, эти состояния редки — но когда они бывают!.. Много на свете сильных ощущений, но ничто не сравнится с наслаждением от власти над аудиторией, когда ты, вытаскивая на свет хрупкую, сияющую истину, способен удержать ею внимание целого собрания людей, и собрание с трепетом душевным, затаив дыхание, начинает за нею следить. Тогда я понимаю удовольствие, которое испытывают вожди, президенты и генералы от власти над миллионами. Хотя, конечно же, масштабы моего удовольствия — скромней: я-то своей властью всего лишь пытаюсь внушить моим подданным их право на маленькие ежедневные подвиги, чтобы не дать угаснуть однажды разожженному человечеством огоньку культуры…

Управляясь в то утро с аудиторией и входя в азарт, я при этом, по обычаю своему, следил за ней, начиная различать отдельные лица.

Вечно сокрушаюсь: как мало среди них мужчин! В то утро их набралось всего-то четверо… И тут — по красной физиономии и буйной шевелюре — узнаю одно мужское лицо в дальнем ряду… Оно мне явно мешает: то поглядывает на меня, то склоняется к соседке в очках, которая, в отличие от него, пишет много и торопливо, и нашептывает ей что-то явно несерьезное… Да это же Арнольд, мой былой сокурсник! — узнаю я его, наконец. А соседка… И ее теперь узнал: та самая, что я догнал давеча на дороге! А ведь, признаюсь, искал ее глазами в фойе и не мог найти — теперь понятно, почему: без шубы она — еще бледнее; и эти очки… Что она там так старательно пишет?.. Ладно, пиши-пиши, напрягай извилины! — и почувствовал, как во мне включился добавочный стимул…

В перерыве ко мне подошло сразу несколько человек: кто-то благодарил за лекцию; какой-то молодой человек, заикаясь, жаждал меня оспорить; подошла, растолкав всех, журналистка из газеты, заставляя меня выдавить дежурные фразы о том, что я думаю по поводу семинара; подошел Арнольд. Я протянул ему руку, но, отвергнув мой скромный знак приветствия, он крепко меня облапил.

— Молодец, на высоте! — начал он с неумеренной похвалы.

— Ты-то как? — перебиваю его.

— Поздравь: с Нового года я снова здесь: переезжаю в город! — с удовольствием переключается он на самого себя. — Надо бы потолковать, а?

— Я не против, — говорю ему, — только после этой лекции мне еще в институт надо. Но последнее занятие здесь — снова мое; вот и поговорим…

И тут откуда-то сбоку шагнула и встала рядом с Арнольдом моя незнакомка — уже без очков.

— Извините, что вторгаюсь… — лепечет, явно преодолевая смущение. — Это ведь мы с вами… столкнулись на дороге?

— Да! — энергично киваю я.

— Это наша Надя! — представил мне ее Арнольд. — Работаем вместе.

— Я всё записываю, но у меня — вопросы! — опять — она.

— Вопросы, — говорю, — в конце дня. Кстати, вы не учились у меня?

— Училась, — и — отчего-то покраснела.

— А почему я вас плохо помню?

— Я… я всегда стеснялась…

Тут прозвенел звонок, и мы разошлись по своим местам.

А по окончании лекции я и в самом деле помчался в институт.

* * *

День был просто сумасшедшим: всё — бегом; к четырем — опять в Дом Молодежи; причем у "семинаристов" накопилось столько вопросов, что я предложил приберечь их на завтрашнее занятие — и на этом в шесть закруглились.

Я помнил про свое обещание Арнольду, но разговор с ним тоже хотелось отложить до завтра, и, как только занятие кончилось, сказал ему об этом, тем более что у "семинаристов", в компенсацию за трудный первый день, намечалось развлечение: встреча с местными поэтами, и поэты уже ждали. Однако Арнольд жаждал разговора, и мы рядились, стоя в многолюдном фойе: он зазывал меня в кафе — я уклонялся… Между тем Дом Молодежи уже вступал в свой обычный вечерний режим: в фойе толклась молодежь, бродили и приставали к женщинам какие-то полупьяные личности; и тут к нам стремительно подошла Арнольдова сослуживица Надежда — к ней пристали сразу двое молодых людей: что-то, видно, в ней их возбуждало?

— Вы почему меня бросили? — возмущенно посверкивая глазами, бросила она Арнольду.

— Я думал, ты на поэтов осталась! — оправдывался он. — Я вот предлагаю Владимиру Ивановичу в кафе посидеть. Может, уговоришь?

Она глянула мне в глаза тем самым — как утром на улице — обжигающим взглядом и произнесла проникновенно:

— Пойдемте, а?

Этот взгляд не вызвал во мне ничего, кроме скромного тщеславия: в мою душу еще пытаются заглядывать молодые женщины? — да ведь я стреляный: студентки и не то вытворяют, — но как-то сразу согласился: "Сдаюсь!" — и мы втроем отправились вниз, в кафе.

* * *

А там галдеж, все столики заняты, — настоящий шалман; я уж пожалел, что согласился, и ломал голову, как бы слинять под шумок.

Кое-как нашли угол стола со свободным стулом, усадили Надежду и отдали ей сумки; Арнольд направился к стойке взять чего-нибудь; я предложил вступить в долю — он запротестовал; я пошел искать стулья, а когда вернулся с ними, Надежда уже носила на нашу часть стола бутылки, стаканы и тарелки с бутербродами (ничего другого там, кажется, уже и не было).

Наконец, сели за трапезу. Надежда оказалась зажатой меж нами; я чувствовал ее локтем, а когда опускал голову — взгляд натыкался на вылезающие из-под юбки овалы ее колен; ерзая под моим взглядом, она натягивала на них подол и держалась так, чтоб не мешать нам с Арнольдом. Но беседы в этом шалмане не получалось; так, пережевывали сегодняшнее; однако я, выпив стакан сухого вина, уже чувствовал, как тепло и спокойно мне стало, а Надеждины колени напоминали, что рядом — не лишенное непонятной прелести существо.

Тут в кафе ввалилась новая орава — закончился вечер поэзии; привели сюда и поэтов. Их было двое; невзрачные неопрятные люди неопределенных возрастов, они вели себя хозяевами положения и капризничали; один из них был с гитарой — его тотчас усадили и упросили петь. За столиками, рассчитанными на четверых, теперь умудрялись сидеть по семь-восемь человек; началось нечто свальное; слушать этот гвалт не хотелось, и я попробовал объяснить собеседникам, что мне пора на электричку.

— Старик, да зачем тебе ехать, а утром возвращаться? — стал с жаром уговаривать меня Арнольд. — Я пока один в квартире; поехали ко мне — останешься на ночь, и поговорим нормально!

Я начал категорически отказываться, однако отделаться от него было непросто: он опять прибег к помощи Надежды — теперь и она просила:

— Оставайтесь, а? Ну, пожалуйста!

Меня, между прочим, занимало: в каких они отношениях?.. Хотя какое мне дело? Но тут начало действовать выпитое вино; я размякал, и я доставлял кому-то своим присутствием удовольствие?.. Мы поднялись. Надежда — поразив меня своей бережливостью — собрала все, что осталось у нас на столе, и рассовала в свою и Арнольдову сумки.

4

Поймали такси, и когда, едучи через центр, проскочили мимо поворота на вокзал — заныло ретивое: что я делаю, куда несусь? — и остановиться невозможно: позывные чужой молодости стучат в виски и зовут на приключения; меня уже несло; было страшновато и интересно: что там, дальше?

Похоже, и у Надежды то же самое, потому что, когда миновали центральный проспект, затем мост через реку, потом длинную улицу, и свернули куда-то — Арнольд вгляделся в окошко, попросил водителя остановиться, и когда тот притормозил — спросил у Надежды: "Не узнаешь перекресток? Тебе домой пора". Однако она, вжав голову в плечи, не пошевелилась.

— Я с вами хочу! — наконец, сказала она.

— А муж? — напомнил Арнольд.

— Это мои проблемы.

— Ну-у, мать, — покачал он головой. — Я и не знал, что тебе нельзя вина!

— Арнольд Петрович, не будьте занудой, а? — взмолилась она. — Можно, я еще часик побуду с вами? Сегодня такой день!

— Ладно, шеф, поехали! — скомандовал он водителю, и, когда тот тронулся, добавил внушительно: — Только на меня свои проблемы не вешай, ладно?

Надежда тихо хмыкнула, но от ответа уклонилась.

* * *

В единственной жилой комнате запущенной Арнольдовой квартиренки — как в дешевом гостиничном номере: лишь диван-кровать, стол, кресло да два стула. Арнольд принялся объяснять, что привез пока одни "дрова" — остальное перевезет вместе с семьей в мае.

На кухне — полно пустых банок и бутылок, меж которыми нет-нет да мелькнет резвый таракан. Зато есть столик с пластиковым верхом и три табуретки. Здесь и решили обосноваться с ужином.

Оказалось, у Арнольда есть картошка, и Надежда взялась поджарить ее. И, действительно, пока он доставал из холодильника водку, колбасу, маринованные огурцы, резал хлеб и расставлял посуду, — она как-то быстро успела почистить и наскоро поджарить на электроплите сковороду картошки.

Мало того, вместе с прихваченными из буфета бутылками и мятыми бутербродами она извлекла из своей битком набитой объемистой сумки еще несколько мятых алых гвоздик.

— А это у тебя откуда? — удивился Арнольд.

— Да-а… - замялась она. — Еще когда уходили из конференц-зала, я прихватила несколько: все равно ведь завянут.

— Ну-у, Наде-ежда! — крутил головой Арнольд. — Экая ты сноровистая! Завидую твоему мужу!..

Однако хлопоты неугомонной Надежды на этом не кончились.

— А свечи у вас, Арнольд Петрович, есть? — спросила она.

Тот достал из навесного шкафа пачку свечей. Не было подсвечника; Надежда нашла среди посуды глиняную плошку, закрепила в ней и зажгла свечу и погасила верхний свет… И вот мы за столом: Арнольд — напротив, Надежда между нами. Маленький живой огонь в центре стола как-то сразу сплотил нас в тесный круг; наши лица приобрели графическую резкость, глаза потемнели и заискрились, на стенах заколебались наши тени, и простецкий ужин сразу преобразился в торжественную трапезу… Кому-то из нас выходило произнести нечто, подобающее моменту. Взялся я.

— Мне было необыкновенно приятно встретить тебя, — кивнул я хозяину, — и познакомиться с вами, — сказал я Надежде…

Потом мы говорили с ним обо всем сразу, а из нас двоих больше говорил я — меня подначивали на это, и меня несло — я был в ударе, замечая боковым зрением, как Надежда таращится на меня.

В десять вечера хозяин спохватился:

— А ты что, мать, расселась? Давай-ка домой; я тебя провожу. А ты посиди, — попросил он меня, — я скоро.

Я сказал, что тоже с удовольствием пройдусь, и мы втроем прошли в прихожую, оделись и вывалили на улицу.

* * *

Ветер, дувший весь день, ослабел; зато хлопьями валил снег; его несло и кружило; под фонарями вились снежные струи; газоны, тротуары, крыши домов, — все залеплено снегом; темнели только стены и узкие полосы мостовых, где мчались машины. Вот тебе и весна!.. Снег приглушил звуки; пахло, как в свежевыбеленной комнате, и легко дышалось.

Обрадовавшись снегу, Надежда бросила нас и побежала вперед, подняв лицо навстречу снежному вихрю и декламируя:

Падай, снег, с небесной высоты!

Поскорее все собой укрой!

Чистоты! — молю я. — Чистоты!..

Повернулась к нам и крикнула:

— Угадайте, чьи стихи?

Естественно, угадать мы не могли.

— Я их в шестнадцать лет писала! — засмеялась она, кружась в неком подобии танца, и вокруг нее кружился снежный вихрь; из нее просто фонтанировала энергия; я вспомнил ее быстрый легкий шаг, когда догонял утром. Всего лишь утром! Казалось, я ее знаю уже давным-давно.

Она жила в двух кварталах от Арнольда.

Чем ближе к дому, тем озабоченней она становилась.

— Ох, и будет мне сейчас! — не выдержала она: тяжко вздохнула.

— Тебе сегодня стоит задать взбучку, — проворчал Арнольд. — Но если будет руки распускать, возвращайся — мы тебя в обиду не дадим!

Было это сказано, скорей, из вежливости и никого ни к чему не обязывало; да и каким образом мы бы стали ее защищать?.. У ее дома мы с ней попрощались, но она все стояла в дверях подъезда и уходить не желала.

— Давай, давай, иди! До завтра! — махал ей рукой Арнольд.

Наконец, она ушла, а мы повернули обратно.

Ветер совсем стих; снегопад стал теплым. Мы с Арнольдом шли и, не спеша, разговаривали, теперь — о Надежде:

— Чую, задаст он ей сегодня трепку! — посмеивался он. — По моим наблюдениям, он ей спуску не дает; наверняка, уже звонил в Дом Молодежи, — и добавил доверительно: — Не узнаю ее сегодня: то домой бегом бежит, а тут — как сорвалась. Влюбилась явно.

— В кого? — не понял я.

— В тебя — в кого же еще!

— А я понял, что у вас роман — ты с ней накоротке.

— Да ты что — я не могу дождаться своей жены! — возмутился он. — А что с Надеждой накоротке — так я со всеми так… Нет, не узнаю ее сегодня: то сереньким воробышком прыгала, а тут… — и добавил с удивлением: — Смотри-ка, а ведь заметная женщина!

— Скорее, странная, — поправил я. — Ничего особенного — а внимание обращает… — и тут же себя одернул: чего это я губу раскатал — она же к мужу ушла! — и, чтобы отвлечься, стал расспрашивать Арнольда о нем самом.

А ему и в самом деле хотелось поговорить о себе, и как только я спросил — его прорвало и понесло… Он толковал мне о своих планах, и главным в этих планах, оказывается, была газета, которую он мечтал создать здесь: газета для учителей и школьников, этакий главный советчик и главный штаб образования в городе, со всеми их проблемами затем, мол, и вернулся, застрявши, казалось, в районе навсегда, и именно теперь, когда открылись такие возможности. Я еще усомнился: не слишком ли многого он хочет? — и он мне ответил, что для детей ничего не может быть слишком много… Оказывается, он уже и деньги нашел на газету, и заручился чьей-то поддержкой, и желал непременно, чтобы и я тоже сотрудничал в ней непременно — "ведь это же, как, старина, ни суди — а благородная миссия!.."- а я шел, слушал его в пол-уха, думал про себя: "Какой, однако, молодец — сколько в нем энергии!" — а воображение мое все еще занимала эта женщина в снежном вихре…

* * *

Вернувшись, мы снова сели на кухне, налили еще, и он продолжил долбить меня своими планами, а я опять слушал кое-как, думая, скорее, о том, что вот все они: он, Надежда, да, наверное, все, кто слушал меня сегодня, — живут своей жизнью, своими заботами, и — никакого им дела до того, что говорил я… Зачем я сюда приехал?.. Было нестерпимо грустно; забытые гвоздики рдели теперь тоскливо, как на кладбище; пуста была табуретка, на которой сидела давеча Надежда, и тоскливо торчал погашенный свечной огарок…

Неожиданно в прихожей раздался звонок; мы переглянулись.

— Это пьяный сосед, — прошептал Арнольд. — С ним бывает: недоберет и приходит добавку клянчить… Ну его!

Подождали. Звонок повторился, а затем стал звенеть непрерывно. Хозяин вздохнул, проворчал: "Знает, гад, что я дома!" — и пошел в прихожую. Хлопнула входная дверь и послышался женский голос; тембр его был неуловимо знаком… Я встал и прошел вслед за Арнольдом.

— Посмотри, кто пришел! — посторонившись, обернулся он ко мне; перед нами стояла, виновато улыбаясь, Надежда — но в каком виде! Белый пушистый платок все так же кутал ее голову, но вместо шубы на ней теперь было куцее клетчатое пальтишко, а вместо щегольских сапог — какая-то стоптанная обувка.

— А полюбуйся, как ее разделали! — рассмеялся Арнольд.

— Не надо! — запротестовала Надежда, уворачиваясь.

— Нет, покажись! — он силой повернул Надежду лицом ко мне. Да я и так заметил, как у нее припух один глаз, хотя платок ее был повязан низко, до бровей.

— Кто это вас так? — удивился я.

— Муж разделал! — ответил за нее Арнольд. — Раздевайся! — скомандовал он ей и помог снять пальто; мы прошли на кухню и сели на свои места. И странно: гвоздики на столе снова зардели празднично.

Надеждин глаз заметно набрякал; вокруг него поползла синева; смущаясь, она прикрывала ее носовым платком; Арнольд принес чистое полотенце, намочил под краном и посоветовал ей прикладывать его как примочку.

— Не смотрите на меня, — попросила она. — Общайтесь, как будто меня нет, а я буду просто сидеть и слушать.

— А где ваша шуба? — спросил я, чтобы отвлечь ее от беспокоящего глаза.

— Шубе — конец, — вздохнула она.

— Как "конец"? — спросили мы с Арнольдом одновременно.

— Когда он меня ударил и стал обзывать, я решила уйти, — принялась рассказывать Надежда, возмущено фыркая, — а он выхватил у меня шубу и давай топтать; мне ее жалко стало, я отбирать кинулась — так он назло мне рукава оторвал и стал меня ими хлестать; я выскочила и — к соседке; это она мне дала старье… — рассказав все это, она заплакала.

— Ну вот, — мрачно вздохнул Арнольд. — А я ведь предупрежда-ал!

— Арнольд Петрович, не надо, и так тошно! — взмолилась она.

— На-ка, успокойся, — он налил ей вина. — Но знаешь что? Ты тоже виновата, так что иди и мирись! Не хватало еще, чтоб он заявился сюда с топором.

— Он что, вас постоянно обижает? — спросил я.

— Нет; но я знала, знала, что он такой! — дрожал ее голос.

— А ты его накажи, — предложил ей Альберт. — Уйди к подруге, или к матери, и никуда не денется — придет и извинится!

— Не придет, — покачала головой Надежда. — И я не вернусь.

— Да ты что! А дочка? — напомнил Арнольд. — Не дури, Надежда!

— Ладно, что мы все обо мне да обо мне? — кисло рассмеялась она. — Давайте о чем-нибудь поинтересней!.. — от нервного шока и оттого, наверное, что она пришла с холода, щеки и уши у нее пылали; сидя в пол-оборота ко мне, она отворачивала от меня свой набрякавший глаз. — И давайте снова зажжем свечу — этот свет просто ужасен!

Арнольд зажег новую свечу, и при ее слабом свете она почувствовала себя увереннее.

— У меня такое настроение, будто я лечу в тартарары! — вдруг заявила она. — Была бы гитара, так я бы для вас даже спела.

— Так за чем дело? Сейчас возьму у соседа! — вскочил Арнольд.

— Подожди! Твои соседи давно спят, — запротестовал я — что-то меня все это необъяснимо тревожило… Но возбужденного Арнольда уже было не отговорить — он ушел и через пять минут в самом деле вернулся с гитарой. Сел, сам попробовал звучание струн, настроил ее и передал Надежде.

Она долго примеривалась к ней, беря аккорды, вслушиваясь в них и подтягивая струны, а затем начала петь и уже не останавливалась, явно намереваясь изо всех сил очаровать нас пением… Исполняла она всё подряд: туристские, эстрадные, народные песенки, старинные романсы, — тихим, едва шелестящим голоском, бережно при этом воспроизводя мелодии и тексты, — и выходило это у нее довольно мило; она умела петь.

Единственное, что меня смущало — она, сама того не замечая, развернулась лицом ко мне, при этом уносясь взглядом своих зеленых глаз куда-то, куда нам с Арнольдом нет доступа: она была в озарении — она действительно летела! Но получалось, что пела она мне одному. Очень приятно, конечно, когда женщина окутывает тебя туманом своей влюбленности и ты слегка одурманен ею; только перед хозяином неловко: сидит и ерзает, словно при чужом объяснении в любви.

— Нравится? — прерываясь, спрашивала она меня.

— Да, — сдержанно отвечал я.

Она поднимала глаза к потолку, напрягая память, и говорила:

— Еще такая есть, — и пела дальше — будто отдавая все-все, что имела. Потом отложила гитару и стала массировать пальцы.

— Ну, Надежда, ты сегодня в ударе! — с восхищением, но не без усмешки сказал Арнольд. — Я тебя такой не знал!

— О, я еще и не такой умею быть! — простодушно рассмеялась она.

Мы помолчали.

— А давайте знаете что? — загорелась она снова, только чтобы не было молчания. — Читать стихи по кругу, и — кто выиграет!

— Чьи стихи? — спросил Арнольд.

— Какие хотите: свои, чужие!

— Нет, — сказал Арнольд, — я пас. Пойду лучше расстелю постели.

Мы с Надеждой недоуменно переглянулись: как он собирается нас укладывать?.. Но он ответил на наше недоумение:

— У меня, конечно, не люкс, но места хватит всем: Надю — на диван, тебя, — кивнул он мне, — в кресло-кровать, я — на полу… Только вот что, — он теперь стоял в дверях, как бы демонстративно отделяя себя от нас. — Схожу к сестре — она тут недалеко живет — попрошу еще одеяло…

Кажется, то была хитрость: сбежать от нас, — он, наверное, решил, что мы с Надеждой не будем возражать? Однако я возмутился:

— Извини, — сказал я, поднимаясь, — но я не затем сюда ехал, чтобы выживать тебя из квартиры! Иди к сестре, а я возьму такси и поеду к товарищу. А Надежда пусть остается.

— Я не хочу, я боюсь! — тотчас возразила она, глядя на нас обоих с недоумением, подозревая какой-то заговор; затем посмотрела на меня умоляюще. — У меня подруга есть; увезите меня к ней! Пожалуйста!

— Хорошо, — согласился я. — Одевайтесь, поехали.

5

Снегопад на улице кончился, ветер совсем стих. Стояла глухая, но светлая от снега ночь: ни прохожих, ни автобусов; редкие машины проносились мимо, разбрызгивая кашу из сырого снега и не обращая внимания на наши поднятые руки. Я предложил идти вперед и пробовать останавливать машины по пути. Мы пошли, и всё шли и шли, настолько увлекшись разговором, что забыли и про сумки, которые оттягивали нам руки, и про машины; я рассказывал ей, как живу в деревне, какой там снег и какие звезды.

Она спрашивала, почему я там живу, — и я, увлеченный минутным чувством душевной близости с ней, стал объяснять ей свою маленькую тайну: у таких как я, родившихся в деревне, на всю жизнь остается необыкновенное чувство родного очага: дом, где мы родились, для нас — центр вселенной; мы тоскуем по нему, нас туда тянет, будто мы потеряли там душу, и возвращаемся — а найти этого центра уже не можем, и блуждаем всю жизнь между городом и деревней вечными скитальцами, с чувством утерянного навсегда рая…

— И что, вы там один? — спрашивала как бы между прочим она.

— Да. Я люблю одиночество, — отвечал я спокойно. — Может, оно и не столь комфортно, зато продуктивно… По-моему, вся плодотворная часть человеческой истории состоит из суммы таких вот одиночеств.

— Да-а? — удивилась она, и добавила убежденно: — А я его терпеть не могу! В детстве я жила вдвоем с мамой, и когда болела — она меня запирала и уходила на работу, а я весь день сидела одна, читала книжки и смотрела в окно. Я рано научилась читать… Да, понимаю: одиночество полезно — но я его не-на-ви-жу!

Мне стало весело от ее порывистого признания; хотелось расцеловать ее. Я зачем-то оглянулся вокруг, увидел сзади наши с ней следы: на девственно-белом тротуаре они тянулись за нами двумя пьяными строчками, — и рассмеялся.

— Посмотри! — сказал я, нечаянно перейдя на "ты". — Мы с тобой — как Адам и Ева, изгнанные из рая: делаем первые шаги по земле.

— Но за что же нас — на снег-то? — тотчас подхватила она игру в Адама и Еву. — Разве то, что мы делаем, большой грех?

— Грех не в том, про что ты думаешь, — хмыкнул я, — а в том, что у них открылись глаза и они увидели друг в друге мужчину и женщину…

* * *

Лишь под самый конец нашего исхода нас подобрал какой-то сердобольный водитель и вмиг домчал до обычной пятиэтажки в жилом микрорайоне, где жила ее подруга. Уже начиналось утро: вспыхивали в темных домах окна, усилился поток машин, появились прохожие…

Она стала звать меня с собой:

— Пойдемте, вы же устали! К ним всегда можно; отдохнете там…

Но я категорически отказался. Да, я не спал уже больше суток, — но не хотелось представать перед чужими людьми усталым. Стали прощаться.

Прогулка утомила и ее тоже; да еще этот синяк, расплывшийся к утру на пол-лица; идти на семинар она не собиралась, но ей явно не хотелось расставаться, и она тянула время… Вдруг она распахнула свою сумку, вытащила оттуда тонкую папку с тесемками и подала мне:

— Я тут захватила… чтоб вы прочли мое… сочинение.

— Какое сочинение?

— Рукопись… Я пишу… Мне нужно ваше мнение!

— Но ведь есть же какие-то журналы, редакторы?

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Я никогда еще… Хочу, чтобы Вы…

— Почему я?

— Не знаю… Никому не давала; от мужа прятала.

Это что же, она отдает мне самое дорогое?

— Ладно, давай, — взял я папку и сунул в свою сумку.

Наконец, простились; я высказал ей неопределенную надежду на встречу и пошел к товарищу — до него оставалось уже недалеко — отдохнуть у него хотя бы часа два перед тем, как идти в институт. А образ Надежды в мозгу, как только мы попрощались и разошлись, стал легким и смутным.

* * *

В течение дня воспоминание о ней легонько щекотало самолюбие: как же, в тебя, теряя голову, втюрилось молодое существо; я был благодарен ей — однако чувствовал и досаду: не так это должно быть — слишком уж все пошло и убого: чужая замызганная квартира, чья-то жена, синяк под глазом, обдерганное пальтишко — сидит меж двумя мужчинами, поет песенки под гитару и строит одному из них глазки… Да и сам хорош: будто в грязце вывалялся. Впрочем, если подумать, не во всякой ли влюбленности есть элементы и грязцы, и безвкусицы?.. А, с другой-то стороны, если б человек имел безупречный вкус — влюблялся бы он когда-нибудь?.. Так пусть это маленькое приключение останется навсегда наваждением буйной весенней ночи. Пройдет. Главное — держать интеллект на страже…

Так думал я, возвращаясь памятью к прошлой ночи, и весь день чувствовал себя усталым: после обеда навалилась сонливость, слабый буфетный кофе не помогал; мечталось об одном: скорей закруглиться с лекциями — да на электричку, и дома — на бочок… Но надо было еще тащиться в Дом Молодежи.

И все-таки я нашел в себе силы приехать туда и провести занятие.

Надежда, конечно же, не пришла; на вчерашнем ее месте сидел один Арнольд, посылая мне глазами отчаянные сигналы. Отсыпается моя подружка и залечивает душевные травмы, — усмехался я. — Да оно и к лучшему: еще на одну такую ночь сил у меня уже не хватит, тем более что завтра с утра — опять лекции… И все же меня не покидал некий элегический туман: так приятно, черт возьми, когда тобой восхищаются, любят тебя!..

Наконец, занятие — слава Богу, последнее здесь — кончилось. Наших семинаристов ждало новое развлечение: встречи в Доме Актера, — а я попрощался, вышел из аудитории и иду себе по фойе, думая об одном: скорей, скорей на электричку… И тут — она! Идет прямо на меня, цокая каблуками и улыбаясь, вся новая, свежая, и — в совершенно другой одежде: легкое светлое пальто нараспашку, белый шарф до колен, на ногах — те, прежние, щегольские сапоги на тонких каблуках; светлые волосы — в крупных локонах. И никакого синяка на лице — глаза сияют чисто и ярко; и — ни следа от вчерашней неуверенности в себе. Нарядная одежда тому причиной — или что?

— Привет! — я ей — удивленно. — А где же твой синяк?

— Есть прекрасное средство от синяков — бодяга! — смеется.

Да не бодяга тому, верно, причиной — а здоровье и молодость! Хотя, если всмотреться, остатки синяка тщательно припудрены и замаскированы голубыми тенями на веках, тушью на ресницах…

— Ты, я смотрю, дома была?

— Да, забрала вещи.

— С мужем помирилась?

— И не подумала!.. Вы — в Дом актера?

— Нет, — качаю головой. — В деревню, отсыпаться.

Глаза ее озорно блеснули:

— А я вот возьму и поеду с вами! Можно?

Ну, шальная!.. И по-прежнему — почтительное "вы"… Я отрицательно мотаю головой: нет, милая, мой скит не готов к таким виражам — хотелось бы оставить его оплотом отшельничества… Да и — вдруг жена с проверкой? — еще не хватало там бабьих дрязг!

— А ты давай в Дом Актера! — говорю. — Там такое сегодня будет!

— Неужели вы не поняли? Я не хочу без вас! — она с вызовом глянула мне в глаза. — Можно, я хоть провожу вас на вокзал?

— На вокзал — можно.

* * *

До отправления электрички оставалось двадцать минут. Проездной билет у меня был, и мы пошли прогуляться. Стояли сумерки с высоким светлым небом и лимонным закатом. На привокзальной площади зажгли фонари, было людно; после ночного снегопада в городе днем текли ручьи и чавкал мокрый снег, а теперь подмораживало — под ногами звенели льдинки. Мы шли по обледенелому асфальту, смотрели на закат, в ту сторону, куда мне предстояло ехать, и я рассказывал ей про сегодняшнее занятие.

С краю площади, прямо на асфальте торговали всякой мелочью: семечками, орехами, цветами. Когда мы проходили мимо, она сказала: "Подождите немного", — и пошла вдоль ряда. Куда она — за семечками мне в дорогу, что ли? Я смотрел, как она идет — быстро и легко, будто танцуя, неся гибкое тело, помахивая в такт рукой на отлете с зажатой в ней перчаткой.

Она подошла к смуглой пожилой узбечке в ярком платке, торговавшей цветами, и стала выбирать тюльпаны. Я кинулся туда — расплатиться.

— Это — вам, — подала она мне букет из пяти жалких, бледных тюльпанчиков с остроклювыми, перевязанными ниткой бутонами.

— Да ты что! — онемел я от удивления: я много дарил в жизни цветов, но самому мне вот так, от души, никто, кажется, их не дарил. — Я возьму еще, и ты заберешь их все! — сказал я.

— Нет-нет-нет! — категорически возразила она. — Возьмите, и пусть они вам напоминают о… нашей встрече!

В конце концов, торговка предложила мне оптом, по дешевке, весь остаток, штук тридцать; я их забрал, и мы их поделили пополам.

— Спасибо! — сказал я Надежде. — Разбитый надвое букет пусть будет символом нашего прощания. Я поставлю их, буду ждать, когда распустятся, и вспоминать тебя (хотя, честно говоря, не верил, что эти чахлые тюльпаны способны распуститься). И давай-ка вот что, — продолжил я, уже строго. — Езжай домой и мирись с мужем! А эти сутки я оставлю себе на память как путешествие в молодость. Обещай вернуться домой; подурили — и хватит!

Она промолчала.

— Ну, пока! Прочитаю рукопись — позвоню, — сказал я ей так же строго, не давая повода для пустых надежд (даже и звонить не буду, — решил про себя, — верну рукопись через Арнольда), и пошел себе, но на высоком крыльце не выдержал — оглянулся. Она стояла все там же и смотрела мне вслед широко открытыми глазами, полными недоумения — будто ее настигло несчастье, и она никак не может понять: за что? А я повернулся и вошел в вокзальные двери.

6

Вечером в деревне, сидя за рабочим столом, я поглядывал на эти недоразвитые тюльпаны в стеклянной банке и думал: жалко выбрасывать; завянут — так выброшу, и Надежда уйдет вместе с ними; а пока пусть побудут…

А когда на следующий день вернулся из города снова — распустились! Распахнули алые лепестки, открыли золотое с бархатно-черным нутро; листья, напитавшись водой и светом, зазеленели. Солнце добралось до стола, и всё вместе: цветы, зеленые листья, прозрачная вода в банке, преломивши лучи и рассыпавши по столу с бумагами радужные круги, — наполнило меня ликованием, и всплыло имя: "Надежда"! Я сказал его вслух — оно состояло из шорохов и шелестов и обозначало надежду — на что?.. Я осаживал свое ликование: подожди, не суетись, не поддавайся…

А вечером сел, наконец, за ее рукопись. И сразу понял: взялся за безнадегу; это был черновик, написанный, к тому же, неряшливо: плохим почерком, с зачеркнутыми, исправленными и дописанными между строк и на полях словами, фразами, абзацами. Я возмутился: неужели она так самонадеянна, что вообразила, будто кто-то возьмется разбирать эти каракули за красивые глаза?.. Да на кой мне это — меня никто не обязывал! Пролистаю — чтоб только понять, о чем речь — и дам отписку!

Рукопись представляла собой автобиографическое повествование о ее детстве, обидах, обманах и вражде к ребенку нищего жестокого окружения… Точнее — об отношениях девочки-подростка, имеющей развитое воображение, способной думать и мечтать, пробующей писать стихи и дневники, и — ее матери, девчонкой сбежавшей из голодного, обобранного села в город искать свою долю, ставшей крановщицей на заводе, а затем — обманутой, оказавшейся с ребенком на руках женщиной в промерзшей комнате барака, срывающей свои обиды на ребенке… Одним словом, бедность на грани нищеты, безысходность и изматывающая обеих, мать и дочь, череда приступов взаимной любви, вражды, жалости…

Однако в этом сумбурном повествовании был яркий эпизод, ради которого, кажется, и затеяно все остальное: получившая паспорт шестнадцатилетняя девчонка одержима мечтой найти родного отца. Она бродит по городу, всматривается в мужские лица и гадает: он — не он? — и когда ей кажется: он! — долго идет за ним и наблюдает…

Подруга ее, которая знакома с ее проблемой и у которой есть дома телефон, находит в телефонной книге фамилию и инициалы ее отца; после мучительных сомнений героиня насмеливается позвонить туда. Откликается мужской голос, но она не решается ответить. "Кто-то балуется", — говорят на том конце провода и кладут трубку. Разумеется, за этим следует описание смятения в душе девочки-подростка только оттого, что она слышит голос отца… Она узнаёт домашний адрес владельца телефона и отправляется туда в ближайший выходной… Дальше идет описание встречи и переживание ее девочкой: как у нее стучит сердце, когда она нажимает кнопку звонка, как дверь открывает мужчина (описание его опускаем) и грубо спрашивает ее: "Чего тебе надо?" — и как она отвечает: "Я ищу отца", — и показывает свой паспорт. Мужчина заглядывает туда мельком, затем лицо его делается злым, и он кричит: "Иди отсюда, психопатка — сейчас милицию вызову!.. И не смей больше звонить!.." — понял, значит, что звонила по телефону она…

Да, тема трудная. О подростках-мальчиках и в русской, и в мировой литературе написаны горы книг, а вот о девочках — почти ничего, а что есть, не стало фактом большой литературы, так что образца, так сказать, не существует. Хотя, впрочем — а Достоевский, а Пастернак?.. Но, во-первых, это мужчины, а, во-вторых, повести их о девочках — всего лишь фрагменты большого и целого; так что тема еще ждет открытий…

Если б взяться, да помочь ей превратить черновик в повесть… И вместо того, чтобы пролистать его, я потратил чуть не целую ночь и распутал там каждую фразу… Сложное впечатление оставил он у меня — смесь удивления и раздражения: явно талантливым человеком написано; но между этой пробой пера и окончательным воплощением — бесконечность; сколько же талантливых людей рождается, совершенно не умея ни развить себя, ни напрячься до сверхусилий, кого-то в своих неудачах потом виня и на кого-то уповая…

Но сквозь эти размышления на меня взирали Надеждины неподвижно-серьезные глаза, и до меня дошло: это же ее неразвитая душа сквозь эти глаза взывает о помощи! — так почему не помочь ей, хотя бы в благодарность за ту ночь, которой она пыталась одарить меня просто так, из доброты и щедрости?.. Выбившись из сил, я лег спать с тяжелой головой, но видел легкие сны, и все — о ней…

Снилось снежное поле и тропинка в снегу, и впереди на тропе — женщина: она стоит с открытыми светлыми волосами, подняв лицо к солнцу и жмурясь, будто ловит загар, а в ушах у нее — сережки, сияющие под солнцем радужными лучами так, что больно глазам; я медленно приближаюсь, смотрю на нее, силюсь узнать — но слишком слепят и снег, и сережки; вдруг она оборачивается ко мне испуганно, и я, наконец, догадываюсь: это же она! — хочу крикнуть: "Не бойся!" — и не хватает сил разжать рот…

Или — еду верхом по сельской улице; сумерки, лошадь бежит тряской рысью, а я — как в детстве — сижу на ней без седла и поглядываю по сторонам; по одну сторону — деревенские дома, по другую — уходит ввысь крутой склон с тропинками, и наверху — тоже дома… И вдруг один из домов там, наверху, будто охватило пламя — так отразилось в его окнах багровое закатное солнце. Знаю, сзади скачет товарищ; останавливаюсь и жду, чтобы показать ему тот дом, и когда он подъезжает — всматриваюсь: на лошади — Надежда! Но пока я ее ждал, наверху все погасло; я кричу, чтоб догоняла, стегаю лошадь, и она несет меня вверх: там, выше, еще дома — я застану этот свет!.. Я уже высоко; оглядываюсь, но внизу — уже мрак: ничего не видать…

Знаю, что сны — наша вторая жизнь: без них она — как цветы без запаха, как звук без эха; они придают жизни глубину, объем и чувство тоски по тому, чему нет имени… После тех снов я копался в сонном сознании: вестники чего они? — и пытался сложить из их осколков Надеждин образ. О-ох, ловушки! — подсказывал разум. А подсознание готовилось к встрече.

* * *

Через два дня утром — снова электричкой в город. Уже не глазею по сторонам, не читается: все мысли — о ней и о ней: эта дурочка, конечно, вернулась домой — ведь так куда удобней, чем мотаться по чужим углам; а неприятности, вроде фингала под глазом, который муженек засветит ей еще раз — лишь залог прощения и будущего мира; бьет — значит, любит…

Но хочется чуда… Желая продлить ожидание, заставил себя сначала провести две двухчасовых ленты, пока, наконец, не добрался до телефона и не набрал номер; на том конце провода пошли ее звать, а сердце стучит, и стыдно за него: да что же это такое, что за слабость?.. И вот — ее далекий, как эхо, сдержанный голос в трубке: "Алло?".

— Привет! — легкомысленно кричу я и добавляю, уже весьма сухо: — Хочу поговорить о рукописи, если вам интересно.

— До пяти я не смогу уйти, — прошелестело в трубке.

— А потом?

— Потом я в вашем распоряжении.

— Хорошо! — голос мой взмыл; до пяти — еще ужас сколько времени, но уж я не отступлюсь, подожду; поработаю пока в библиотеке: — У входа в городскую библиотеку в шесть — согласны? — кричу ей.

— Да, — опять — далеким шелестящим эхом…

Ровно в шесть я вышел из библиотеки; она уже ждала.

Странно, как она все время меняется: то же лицо, те же волосы, то же светлое пальто с длинным белым шарфом — но тогда вся она была праздничной и светилась, а теперь — будто под налетом пепла. Зрение отмечает малейшие изъяны в ее внешности, и изъяны кричат о себе… Ну да ведь работала целый день — чего же я хочу? Только одни глаза пробиваются из-под пепла, тайно радуясь встрече.

— Где будем говорить? — спрашиваю. — Может, погуляем?

— Нет, — робко просит она, — пойдемте ужинать к моей подруге?

— А не слишком ли это — заявиться на ужин посреди недели?

— Нисколько. Нас ждут.

Ну что ж; праздник продолжается?.. Только неудобно с пустыми руками; предлагаю зайти в магазин, покупаю торт, бутылку вина.

— А к мужу, как я велел, вы вернулись? — спрашиваю дорогой.

Она смущенно улыбается и отрицательно мотает головой.

— Где же ты живешь? — мгновенно чувствую горячую волну соучастия в ней, решительно переходя на ты.

— Вот у подруги и живу.

* * *

В квартире нас первым делом облаивает великолепный легавый пес коричневой масти с россыпью по шкуре мраморно-серых пятен. А уж потом, оттерев его, нас встречают хозяева, и ты знакомишь их со мною.

Станислава Донатовна и Борис Андреевич — некая середина меж нами и тобой: оба моложе меня, но старше тебя; оба почти одинакового роста и в то же время такие разные: она — в больших очках с золоченой оправой, с тонкими чертами лица, гладко причесанными волосами, в строгом платье со стоячим воротником. Образ монашки? Курсистки из прошлого века? Где я ее видел?.. А у него — румяное лицо, темная кудрявая шевелюра, легкая куртка нараспашку и неторопливость радушного хозяина…

— Ну, наконец-то, а то Надя нам про вас уши прожужжала! — смеется хозяйка. Оба разглядывают меня, маскируя внимательные взгляды улыбками и возгласами приветствий.

Нас раздели в прихожей; на этот раз ты в черном платье из китайского шелка с россыпью по черному полю золотых листьев и — в черном деловом пиджачке, — новая, улыбающаяся, уже стряхнувшая с себя пепельный налет. Как быстро ты меняешься! И держишь меня за руку, боясь потерять.

Хозяйка кое-как отцепила тебя от меня и утащила на кухню — помочь с ужином, а Борис Андреевич повел меня показывать гостиную со стандартными креслами, диваном, телевизором и музыкальным центром, со стандартным журнальным столиком, с обеденным столом и стайкой стульев вокруг; нестандартен здесь только стеллаж от пола до потолка вдоль одной из стен, набитый книгами, да полочки с диковинами на остальных стенах: куски минералов, раковины, засушенные рыбьи головы с огромными пастями, вырезанные из древесных корней зверушки, — а меж полочками — фотографии горных вершин, скал, водопадов и быстрых рек с плывущими по ним резиновыми лодками, плотами и байдарками.

Мы с хозяином неловко топчемся, словно обнюхивающие друг друга самцы; я рассматриваю коллекцию диковин и задаю вежливые вопросы — он сдержанно отвечает. Оказывается, собрал их он сам, поскольку любитель природы, рыбалки и путешествий, и все эти виды Кавказа, Памира, Саян и Алтая снимал тоже он; на плотах и лодках — он же; и все это — с достоинством и самоуважением. Однако меня больше тянет к книгам; рассматривать чужие библиотеки — моя слабость: покажи мне ее, и я скажу, кто ты!.. Пробежал взглядом по корешкам: разброс вкусов — обширный; большой раздел поэзии; есть редкие, только для спецов — но уж у спецов они вызовут трепет… Не ожидал, что меня приведут в такой дом.

— Хорошая библиотека, — похвалил я.

— Это — по Станиславиной части, — отозвался хозяин. — Мои тут — только приключения и география.

— Ну что ж, и они представлены достойно…

Тут хозяйка, войдя, попросила Бориса — мы с ним уже на "ты" и без отчеств — раздвинуть и поставить на середину комнаты стол; я предложил свою помощь, и мы, пыхтя, это проделываем. Затем стол тотчас оказывается застеленным белой скатертью; Станислава Донатовна расставляет посуду, а ты принимаешься носить блюда. Мы с Борисом, не мешая, разговариваем в сторонке, но я слышу и вижу боковым зрением только тебя, и ты, чувствуя на себе мой взгляд, носишься из кухни в гостиную, сняв свой строгий пиджак и вея черным шелковым платьем в золотых листьях, как пиратским флагом, гоняя, словно крыльями, вокруг себя волны воздуха, и уже само твое хлопотливое порхание создает атмосферу праздника, а во мне рождается стойкое чувство тревоги перед неизбежностью…

И, наконец, мы все, слегка уставшие от ожидания — за столом. Тут и наша магазинная бутылка, и самодельное розовое винцо в пузатой бутыли, и хрустальные звонкие бокалы, и сияющий белизной и сочными красками фарфор, и блистающие мельхиором ножи и вилки, и салфетки, и великолепные домашние закуски: грибочки, огурцы, помидоры, малосольная рыбка, густо посыпанный алой брусникой капустный салат, тушеный папоротник, — все это даже по виду необыкновенно; а тут еще — отварной, пышущий горячим паром картофель в кастрюле, потрескивающее в горячей сковороде жареное мясо… Видно, что гостей здесь любят и принимать, и потчевать… И мы начинаем наше импровизированное застолье; аппетит у всех отменный, а вино еще подогревает его.

— Откуда столько деликатесов? — спрашиваю, хоть и догадываюсь, откуда — но как не польстить хозяевам! — и они наперебой объясняют, что все заготовлено ими самими, что у них автомашина и отличный погреб, а сами они, большие любители собирать дары природы, приглашают желающих присоединяться к ним летом.

О, да я сам обожаю собирать грибы и ягоды! И я говорю хозяевам, глядя при этом на тебя, что мы обязательно поедем летом все вместе, и будем собирать, собирать, собирать!.. — и чувствую, что меня несет, словно поток — былинку, но уже ничего не могу с собой поделать…

Разговор закружился вокруг книг. Не удосужившись расспросить тебя о хозяевах заранее, полюбопытствовал: чем занимается Станислава?

Вот оно что: она филолог, редактор издательства, да еще время от времени публикует в местных газетах рецензии на книжные новинки!.. Простите, а как ваша фамилия?.. Ах, Павловская! Конечно же, обращал внимание — но мне казалось почему-то, что это почтенная дама… Странно только, почему мы до сих пор не знакомы? — в нашем миллионнике едва ли наскребешь полсотни живых душ, — мы просто обязаны знать друг друга в лицо! Выходит, все тут — свои?.. От осознания этого пространство за столом стало тесней, и я, пришелец из другого, холодного от одиночества мира, начал заметно оттаивать.

— С вами мы не знакомы только потому, — укоряет меня Станислава Донатовна, — что вы витаете в небесах и не видите вокруг себя женщин.

— Неправда! — возражаю я. — Надю же вот высмотрел!

— О, это еще кто — кого! — смеется Станислава.

И так получилось, что мы со Станиславой Донатовной слишком увлеклись разговором; вы с Борисом постепенно умолкли, а мы, забравшись в дебри филологии, заспорили по какому-то поводу…

— Знаете что? — заявила ты, прерывая нас. — А я хочу танцевать!

— Так это легко устроить! — поддержал тебя Борис, встал, включил музыкальный центр и ринулся, было, пригласить тебя на танец, но ты резво вскочила и успела протянуть руку мне. А Борис пригласил жену.

Кончился один танец, начался второй, потом третий; Станиславе с Борисом надоело, и они сели, а мы с тобой продолжали. Танцевала ты легко и неутомимо и предпочитала быстрые, энергичные ритмы: в экстазе ты закрывала глаза и мотала головой, а тело твое: бедра, торс, руки, — будто струилось, и струилось твое, в листьях цвета огня, черное платье… Я любил когда-то танцы, да обленился — но твоя податливость музыкальным ритмам и гибкие движения меня зажигали…

Но тебе не хватало этого — тебе хотелось, чтобы все вокруг танцевало и кружилось: остановившись, ты заставила нас с Борисом сдвинуть стол, освобождая середину комнаты, а затем организовала из нас танцующий круг, сама танцуя неистовей всех и отбивая такт ладошами, и мы, стряхивая с себя скованность, взявшись за руки, по-детски прыгали вокруг тебя и выделывали ногами черт знает что… Набесившись, снова танцевали попарно.

— Я останусь сегодня с тобой! — шепнул я тебе; ты, глядя мне в глаза и прикусив губу, энергично кивнула мне.

— Где ты у них располагаешься? — спросил я.

— В этой самой комнате, на этом диване, — скосила ты глаза.

Танцуя, я продолжал нашептывать тебе, как ты хороша, как милы хозяева и как здорово, что ты с ними дружишь. Но тут Станислава остановила музыку и объявила:

— Нет, так — нечестно! Объявляю белый танец! — затем снова включила музыку, решительно подошла ко мне и взяла за руку, а тебе ничего не осталось, как пригласить Бориса… Вроде бы, всё то же — и не то: наши со Станиславой тела не хотят двигаться в лад, музыка звучит какофонией; мы топчемся, сцепившись руками, и, чтобы что-то делать, разговариваем.

— Надя хороша, не правда ли? — говорит она.

— Да-а! — охотно соглашаюсь я.

— Чем вы ее так приворожили? Она же как свеча горит и, кроме как о вас, ни о чем говорить не может.

— Что же мне делать?

— Женитесь!

— Помилуйте, но я женат! И она замужем.

— Да разве это когда-нибудь держало мужчин? Я ее мужа знаю: ему нужно, чтобы для него варили, стирали, и чтобы ночью что-то лежало рядом. Надежда слишком хороша для него — ей, как бриллианту, нужна оправа.

— Вы в курсе всех ее дел?

— Да, она привязана ко мне.

— А чем приворожили ее вы?

— Сначала она искала во мне наставницу; потом сдружились, — Станислава сделала паузу и продолжала: — Она непосредственна, как ребенок — мужчинам такая непосредственность нравится; мой Боря от нее без ума. Правда, такая непосредственность приедается — мужчины начинают искать ровню себе: тех, кто бы их понял и оценил. Тем более такой мужчина, как вы, с вашими-то запросами.

— Зато она божественно танцует, — сказал я. — Вы же знаете, Станислава Донатовна: плоть обычно торжествует над разумом.

— Что, в конце концов, торжествует — это еще вопрос, — парировала она. — Не боитесь, что эта плоть высосет вас? Мне кажется, вам больше подошла бы та, что вас лучше поймет и будет вашим незримым помощником.

— Но где взять такую? — рассмеялся я.

— А вы оглянитесь вокруг.

— Не-ет, Станислава Донатовна, — убежденно покачал я головой. — Знаете, у меня давным-давно не было праздников, и вдруг — праздник! Так уж позвольте хотя бы побыть на нем подольше.

— Тогда поздравляю — праздник плоти вам обеспечен.

— Спасибо! — улыбнулся я. — Можно, я останусь с ней сегодня у вас?

— А почему бы нет? И чувствуйте себя как дома…

* * *

Наш с тобой поцелуй длится вечность. Во мраке комнаты на широко разложенном диване белеет постель.

— Как я тебя ждала! Я схожу с ума от ожидания! — шепчешь ты.

— М-м? — тихо спрашиваю я, вжимая твое податливое тело в себя; мы — как заговорщики: за двумя дверьми и коридорчиком между дверьми едва доносятся добродушное ворчание и возня укладывающихся хозяев.

— М-м, — отрицательно качаешь ты головой. — Там!.. — сверкают в темноте, словно две звезды, белки твоих глаз, показывающих на дверь.

— Они не слышат! — шепчу возбужденно, делая попытку раздеть тебя.

— Я боюсь, — шепчешь ты. — Утром нам будет стыдно.

— Почему?

— Не знаю… Потому что воруем друг друга.

— Махнем на все рукой — чего уж теперь!

Ты медлишь и колеблешься. Снова делаю попытку раздеть тебя.

— А вдруг не получится? Не это же у нас главное?

— Получится! Не бойся!

Наконец, ты принимаешься раздеваться… Я, путаясь в собственной одежде, сбросил ее и выпрямился; ты, как-то вдруг раздевшись, стояла передо мной в темноте белее статуи. Задохнувшись от нетерпения, я сгреб в объятия твое теплое гибкое тело, и мы рухнули на жалко пискнувший диван.

Как я тебя желал! Как гнался за тобой, ловил, всю в зеленых глазах, как в листьях, запутывался в этих листьях, в белых простынях, в солнечных бликах; ты ускользала… Но причем здесь ты? Ты та — или не та, которую я догонял, и которая трепещет теперь от смятения?.. Как трудно — находить друг друга: все не так, невпопад; не зря ты боялась: где-то рядом хныкала, прощаясь с нами, наша прошлая жизнь, которую уже не вырвать из нас, как бы мы ни хотели ее забыть; она мешала, и тебе тоже — я чувствовал это!.. А ты старалась изо всех сил, и твое старание мешало; я кричал: "Лежи тихо!.." Ты замирала, а потом: "Я правильно делаю? Тебе хорошо?" — "Молчи!.."

И наконец-то: моя! моя!.. О-ох, как жарок твой огонь — в нем так хорошо сгорать! Хватит ли только меня — поддержать твое пламя? Как ты резва, как безоглядна! Как здорово, что я не успел пресытиться жизнью и снова, как в юности, иду на ее зов с волнением и восторгом! Скачи, моя лошадка, неси меня сквозь время и пространство!.. Но как страшно от такой безоглядности!.. Ночь длилась; над нами открывались небеса, вспыхивали сияния, кругом горели костры, звенели гитары, цвели сады, гудели пчелы, свистели птицы, а мы мчались мимо и мимо, без удил, без седел и стремян, легко перемахивая через бездны, и снова, не зная удержу — вперед и вперед. Загоняя лошадей, торопясь в неизвестность…

7

Утром нам с тобой — на работу, а после работы мне — снова в деревню… Ночью, перед тем, как уснуть часа на два, ты наказала мне: если проснусь первым, разбудить тебя, чего бы это ни стоило, — так что я поднял тебя почти силком и стал одевать, а ты стояла, качаясь с закрытыми глазами, и бормотала, как ты меня любишь и не хочешь никуда идти.

Хозяева уходили позже. Станислава накормила нас завтраком, и мы вместе вышли на улицу; несколько остановок нам было по пути.

Был час пик. Мы стояли в автобусе прижатыми друг к другу; ты смотрела на меня неотрывно; с твоего лица не сходила улыбка, смешанная с досадой и мольбой. Я понимал, о чем мольба: не оставлять тебя… Мне надо было выходить, а тебе — ехать дальше. Перед тем как проститься и выйти, я сжал твою руку, бодро подмигнул и сказал, что через два дня встретимся…

* * *

Но, честно-то говоря, я не знал, что делать… Следующий день у меня был свободным, "библиотечным" — мне надо было поработать дома, в деревне. Но надо ведь, черт возьми, сначала решить: что делать дальше?..

Выдрать тебя из памяти я уже был не в силах. Проснулся утром, вспомнил о тебе — и уже ничего не лезло в голову: в глазах — твое лицо, летящий шаг, движения в танце, в ушах — твой голос…

Когда в ладонях бьется бабочка — на пальцах остается налет пыльцы; я держал тебя в руках и теперь весь осыпан твоей радужной пыльцой! Выхожу на улицу, ношу воду, колю дрова — не помогает забыться. Надо остановить это — но как?.. Наверное, именно в таких вот состояниях убивают любовниц?..

Не зная, чем еще себя занять, беру топор с пилой, иду в лес: апрель — пора заготовки дров, — и по колено в сыром снегу валю осины, пилю на чурки и складываю в поленницу. Хочу устать — и не могу: тело отказывается уставать! Я, уже весь мокрый от пота, разгребаю снег, развожу костер — обсушиться, нюхаю благовонный дым, слушаю писк пичуг и слабое бульканье ручьев под снегом, гляжу в небо — а думаю о тебе.

Хочу настроить себя критически… Странно как: сексуальный голод снят, а избавиться от тебя не могу! Что это? Неужели, в самом деле это — та самая "любовь"?.. Но как нелепо, как сумбурно она навалилась, и как легко досталась! Неужели случайная встреча может настолько перевернуть, и ты, ты, бледная, невзрачная, выпрыгнувшая из мужниной постели — моя избранница? Откуда эта прыть, эта жажда совокуплений? В какое болото маргинальной связи ты меня тащишь? Я дорого себя ценю! Пристало ли мне, взрослому, распускать слюни? Оставим их тем, для кого они — смысл жизни… Смотри, как впилась в душу: без конца в ушах твой смех, болтовня, шепот… Мало ли что может нашептать влюбленная дурочка? Ты — фантазия моего сексуального голода: я тебя выдумал!.. И что, интересно, думаешь обо мне ты? И, вообще, способна ты думать, или ты вся — лишь импульс взбалмошной бабенки? Я тебя не знаю! Кроме того, что ты пела песенки и лепетала свои вирши — ты не произнесла и дюжины фраз!.. Что делать? "Крутить любовь" через два дня на третий, а надоест — остаться при своих?.. Миллионы пребывают в подобных адюльтерах, и хоть бы что… Но ведь тебе не нужен адюльтер: твоя заявка — серьезней: тебе нужен я весь!.. А насколько нас хватит? Будет ли что сказать друг другу через месяц? Через год?..

Однако, вопреки всем сомнениям, мое естество изнывало от тоски по тебе и желало, жаждало тебя видеть и слышать… "Чего ты от нее хочешь? — спрашивал я себя теперь. — Она же ничего от тебя не требует — просто дарит себя и кричит безмолвно: "На, возьми мою жизнь, и что хочешь, то с ней и делай! Хочешь — растопчи…" Но чем, чем ты меня так заарканила? Что меня к тебе влечет? Красота? Так ее нет! Женственность? Да, но — угловатая, робкая… Странная внутренняя свобода твоя, несмотря на скованность?.. Откуда она в тебе?.. Не знал, не видел ничего подобного… Вот она, значит, какая, эта "любовь"? Вламывается, не спросясь, и мучает сомнениями, тревогой, беспокойством… Что же делать-то? Что же делать?.. Может, и в самом деле попробуем, пострадаем на этой ниве и мы?.."

И к концу второго дня терзаний и сомнений я сказал себе: сдаюсь; рискнем — а там будь что будет!.. — и помчался в город с решимостью, пусть и не отчаянной. Так ведь мне — не двадцать… И моя решимость грела меня и радовала: я уже торопил вагонные колеса: быстрей, быстрей, скоро, скоро услышу твой голос, руки мои коснутся тебя, а потом!.. — я задыхался, стоило представить себе, что — потом… А вдруг ты вернулась к мужу?.. Только бы успеть — уж я приложу силы, чтоб тебя вернуть; я обрушу на тебя все доказательства неизбежности нашего с тобой союза — у меня хватит на это и наглости, и слов! Но не хочу, не хочу больше с тобой расставаться!..

Приехал в институт, и сразу — как белка в колесе: лекции, консультации, заседание кафедры, телефонные звонки, нужные, ненужные… Но непрерывно помнил о тебе, и как только выкроил минуту остаться наедине с телефоном — позвонил.

— Здравствуй, милый! — тотчас откликнулась ты. — Я скучала по тебе!

— У тебя — без перемен? — первым делом спросил я.

— Да.

— Прекрасно! Хочу тебя видеть и кое-что сказать.

— Хорошее?

— Да.

— Может, прямо сейчас?

— Нет, не по телефону.

— Тогда у Станиславы в семь, ладно, милый?..

* * *

Ночь. Опять — комната, городской рассеянный свет сквозь окно, угомонившиеся хозяева за двумя дверьми, постель на разложенном диване…

— Милый, как мне с тобой хорошо!

— И мне тоже. Знаешь, что я хочу тебе сказать?

— Что? Скажи! Скажи!

— Не хочу больше с тобой расставаться.

— Правда? И завтра не уедешь?

— Уеду. А вечером вернусь, чтоб больше не уезжать.

— Милый, какой ты молодец! Я уже не могу, я умираю без тебя! Делай со мной что хочешь — я твоя! Я принадлежу тебе, слышишь?

— Слышу.

— Люби меня всегда, всю жизнь, ладно? Как я Тебя буду любить, когда будем вместе! Я все-все буду делать, чтобы дать тебе как можно больше сил!

— Да, милая. Ты мне их уже даешь!.. Только где мы будем жить?

— Не знаю. Неважно!.. Прости, милый, что обрекаю тебя на бесквартирье — но ведь у нас есть головы, руки!

— Умница!

— Пока не устроимся — будем здесь. Я намекала Станиславе — она согласна, а Боря — как Станислава. Они добрые, я их люблю!

— Но мы не можем пользоваться их добротой!

— Вот увидишь, они обидятся, если будем искать жилье на стороне!

— А как твоя дочь — ты же должна взять ее с собой?

— Милый, я боюсь с тобой об этом говорить!

— Я буду любить ее без всяких оговорок.

— Спасибо, милый!

— А отец отдаст?

— Не знаю. Там — как решит свекровь. Может сделать назло… Милый, может, я схожу с ума? Но если бы мне предложили выбор: ты — или дочь? — я бы без колебаний выбрала тебя!

— Не надо — выбирать не придется!

— Знаешь, милый… Мне стыдно сказать…

— Говори — мы ведь теперь муж и жена! Это пока наша с тобой тайна.

— Да, милый, да! Но у меня нет никакого приданого в наш будущий дом! Так получилось, что мы… наши с мужем вещи…

— Не забивай себе этим голову! Мы заработаем, у нас будет все!.. Ты знаешь, я тоже не хочу ничего забирать — каждая вещь будет кричать о прошлом. Не хочу сравнений с прошлым!… Я ведь подозревал, что ты где-то есть, всматривался, гадал: она — не она?.. А увидел тебя там, на дороге, и сразу, по первому взгляду понял: ты!

— И я, милый, и я тоже! Я о тебе со времен института помнила, во сне видела, и вдруг — вот он! У меня ноги задрожали — помнишь: я оступилась, а ты поддержал?

— Помню, конечно!

— Я ведь видела, как ты сошел с автобуса; я убегала от тебя. Не знаю, как дошла потом, как по фойе бродила; спряталась и следила за тобой — боялась потерять… И еще, знаешь, чего боялась?

— Чего?

— Вдруг окажешься пустым, надутым вблизи?.. Решила: подойду — не укусит же, и будь что будет! А когда заговорил — так сразу стало легко!

— Ну, вот и нашлись… У меня ощущение, что я всю жизнь сражался в одиночку, и удары мне наносили именно в спину — а теперь за спиной ты. Давай держать круговую оборону, и никакие беды нам будут не страшны!

— Да, милый, да — я твой тыл, твой щит!.. Мне так легко теперь: с тобой я могу позволить себе быть самой собой; и в то же время так страшно: на какую высоту мы забрались!

— Так это прекрасно! Чего ты боишься?

— Высоко падать.

— А зачем падать? Давай держать высоту.

— Давай, милый!.. Но знаешь, чего бы я еще хотела?

— Чего? Скажи! Сегодня — ночь нашей мечты.

— Знаешь, милый… Когда у нас будет свой угол, я бы хотела родить сына, и чтобы он был похож на тебя. Ты не сердишься?

— Конечно же, родишь, но — только когда все устроится, ладно?

— Как скажешь, милый, так и будет…

* * *

Утром за завтраком мое решение остаться здесь с тобой было согласовано с хозяевами легко и быстро, и я поехал в деревню.

Надо было в тот день еще поработать за письменным столом — но как было работать? Я перебирал и укладывал бумаги, рвал и бросал в печку ненужные. Потом вышел на улицу, в огород, где солнце стремительно оголяло от снега черную землю, жирно блестевшую от напитавшей ее воды; спустился к вздувавшейся речке, думал о прожитой жизни и подводил кое-какие итоги — будто уезжал далеко-далеко. Меня ждала новая жизнь; я прощался с прошлым и вглядывался в смутное будущее.

А вечером, вернувшись в город, попал за пиршественный стол — ты расстаралась, блеснула кулинарными способностями: сама приготовила праздничный ужин с большим пирогом. Снова мы сидели за столом вчетвером, ужинали и пили вино. Было нечто вроде нашей странной помолвки — чужих мужа и жены. Я восхищался твоими кулинарными талантами.

— Милый, это только начало!.. — заверяла ты меня.

* * *

А через день — чтобы уж сжечь мосты: не в моих правилах ждать, когда все само собой уладится, — позвонил Ирине и признался, что у меня, кажется, решилась судьба, и я уже не вернусь.

— Она что, молодая, твоя судьба? — ехидно осведомилась Ирина.

— Да! — ответил я.

— Ну что ж, — с наигранной небрежностью заявила она, — погуляй, повлюбляйся. Подумаешь, новость!.. Я знала: рано или поздно это случится, и к этому готова. Ты даже заставил меня ждать. Кстати, я тоже постараюсь использовать свой шанс. Позволишь?

— Буду даже рад за тебя!

— Вот и прекрасно! Но мы — взрослые люди и, думаю, переживем такой пустяк, как твое увлечение.

— Для меня это не пустяк.

— Не ты первый! Это же старо, как мир: седина в голову, бес в ребро. Только давай договоримся: все пока — между нами. Будто бы мы поссорились и не хотим друг друга видеть. И сыну ничего не скажу. Зато кто тебе помешает, когда перебесишься, вернуться, правда?

— Дело твое, — сказал я. — Только ты меня не поняла: я не вернусь.

— Но имей в виду, — не выдержав небрежно-снисходительного тона, раздраженно бросила она, — эти, нынешние, ненадежны: прежде чем тебе с ней надоест, она сама тебя бросит!

— Спасибо за совет! — сказал я и положил трубку.

8

Но уже через неделю стало ясно: жить у Павловских не получится; не только негде было вечерами уединиться — порой мы с тобой просто не знали, куда себя деть, чтоб никому не мешать. Они жили открыто, имели полгорода друзей и знакомых, и дом их походил, скорей, на туристский лагерь, отчего сами они нисколько не страдали — наоборот, только такую жизнь и считали настоящей: в дом приносили, а затем уносили тюки с палатками, складные лодки и прочее походное снаряжение, отчего по коридору, чем ближе к лету, тем трудней было пройти; заезжал иногородний гость — ему ставили раскладушку на кухне или в коридоре; к Станиславе приходили авторы монографий и рефератов и вели переговоры об их издании; вечерами заявлялись Борисовы друзья и обсуждали манифесты своих туристских товариществ, планы летних путешествий и рукописи с описаниями путешествий уже свершенных. Рукописи эти они сочиняли сообща и с помощью Станиславы умудрялись издавать; да просто забегали "на огонек" друзья и подружки… Эти бдения происходили в гостиной, где обитали мы с тобой, сопровождались чае- и винопитием, и нам приходилось в них участвовать.

Кто сказал, что весна — самое прекрасное время года? Не знаю, как для кого, а для меня — самое мерзкое, и самый нелюбимый мой месяц — апрель: именно в апреле в наших местах завершается схватка зимы с летом, а находиться посреди любой схватки не дай Бог — не знаешь, откуда прилетит: утро начинается солнцем, а через час небо — в облаках; откуда ни возьмись, врывается ветер и ну швырять в глаза песком и пылью, а вслед за облаками уже ползут тучи; одна охлестнет дождем, другая — снежной крупой, а там, глядишь, и завьюжило; и так — по три раза на дню… Именно такой она и была в том году, будто дав слово изо всех сил мешать нашим встречам, потому что мы стали встречаться после работы в городе. И если погода не загоняла нас на выставку или в книжный магазин, то шатались по улицам, глазели на церкви, на старинные здания с вычурными деталями, на дряхлые особнячки, чудом оставшиеся на задворках или зажатые унылой кубической застройкой, и отыскивали уголки, где можно, не спеша никуда, посидеть и поболтать.

Той весной мы поняли, как мало знаем город. Мы открывали его заново и фантазировали: хорошо бы сделать и издать фотоальбом, где бы одну главу мы посвятили флюгерам, вторую — башенкам, третью — старым козырькам и наличникам, четвертую — узорчатым решеткам, — и сочиняли вместе воображаемые тексты к главам, и каждая глава в том альбоме была поэмой!.. А когда попадался на глаза особенно красивый особнячок, мы представляли себе, как там поют двери, скрипят половицы и вздыхают стены, а ночами в окна скребутся ветки старых яблонь, и я не выдерживал:

— Как бы хорошо пожить с тобой в таком!.. — а ты насмешничала: "Хорошо бы, душенька, еще каменный мост через пруд построить"… — и любой сказанный тобой пустячок меня восхищал; мне хотелось тебя целовать, но люди кругом мешали излить нежность открыто; я брал и целовал твою руку, а ты откликалась особенным блеском глаз. И когда я говорил тебе "ты", это звучало так, будто это "ты" — с большой-пребольшой буквы. И если кто-то бросит мне: "Не кощунствуй — с большой буквы знаешь к кому обращаются?" — я отвечу: знаю! Потому-то, когда говорю ей "Ты" — то имею в виду мое божество.

Обычно мы встречались с Тобой во дворе детсада, где днем обитала Твоя Алена — у Тебя осталась договоренность с мужем: он отводил ее туда по утрам, а Ты забирала ее после работы. Так я познакомился с Аленой.

Мы с Тобой не договаривались, как мне себя с ней вести при знакомстве; конечно же, я был ужасно виноват перед ребенком, но не хотелось ни заискивать, ни подкупать ее шоколадками или чем-то еще — дети это прекрасно секут, воспринимают только как слабость взрослых и лишь презирают за них; всё должно быть просто и естественно, решил я, и когда Ты представила меня ей впервые — сказал спокойно и доброжелательно:

— Здравствуй, Алена.

Перед мной стояла обыкновенная шестилетняя девочка с русыми волосами, с челкой на лбу, с серьезными — как у Тебя! — глазами, и меня хлестнуло горячей волной нежности к этому ребенку — я уже любил его: хотелось взять его на руки, прижать к груди и вымаливать прощение: что я делаю — ведь я отнимаю у нее маму!.. Но надо было как-то выходить из положения. Когда она робко, но внимательно глянула на меня исподлобья, проверяя мою искренность, и важно произнесла: "Здравствуйте", — я продолжал:

— Мы с твоей мамой большие друзья. Я хотел бы, чтобы и мы с тобой стали друзьями. Согласна?

— Да, — тихо, но отчетливо ответила она.

— Тогда пойдемте гулять! — сказал я и решительно протянул ей руку.

Она доверчиво вложила свою руку в мою; Ты взяла ее за вторую, и мы пошли. Она, чувствуя, что ее крепко держат, быстро освоилась: подпрыгивая и зависая на руках, явно проверяя надежность наших рук, принялась взахлеб выкладывать детсадовские новости. Мое поведение было Тобой одобрено: улучив минуту, когда Алена вырвалась и побежала вперед, Ты, сжав мою ладонь, шепнула:

— Как я боялась, что у вас не получится контакта!..

Так, втроем, держась за руки, мы с тех пор и гуляли после Алениной "рабочей смены"; она, захлебываясь, рассказывала свои новости; заодно вы с ней договаривались, что надо сделать или принести к следующей встрече (в детсаду постоянно требовали от родителей что-то принести или сделать), — или о встрече в выходной: Ты забирала ее на воскресенье, и вы или мы втроем ходили в цирк, в кукольный театр, в кафе-мороженое, или вы сидели и шили карнавальные костюмы, клеили маски, игрушки… Меня трогало, как просто и задушевно вы с ней общались, понимая друг друга без слов: "М-м?" — "Мгм"… — и я восхищался Алениным терпением по отношению к судьбе; она не хныкала, когда приходило время расстаться — только смотрела на Тебя глазами, полными укора, и с простодушной назойливостью напоминала:

— Мама, а вы потом заберете меня к себе?

— Да, конечно, доченька! — отвечала Ты. — Как только у нас будет возможность, мы тебя обязательно заберем…

Да и в самом деле пора было думать о более надежном жилье.

Но, чтобы снять квартиру, нужны деньги: плату везде требуют за год вперед, — где их взять?.. Ответ простой: заработать — бери дополнительную нагрузку, ищи приработок в школах, техникумах, на разных курсах… Но это — с начала учебного года, а сейчас, весной?..

Ты, видя, как меня гнетет эта забота, успокаивала меня:

— Ты ничего не должен — не хочу, чтобы из-за меня рушились твои планы. Давай оставим все течь своим чередом — работай, как работал, а там увидим.

— И сколько мы так сможем?

— Сколько сможем. Не теряй терпения…

Но обстоятельства вносили свои коррективы. Одним из них, как ни странно, стала Пасха, выпавшая в том году на середину апреля.

У Павловских любой праздник отмечался застольем; да и как не отметишь — все равно явятся гости, нанесут вина, тортов, фруктов!

Понятно, что больше всего хлопот падало на хозяйку; да она и не отказывалась от хлопот. Вот и тут Станислава начала готовиться накануне вечером и вовлекла в приготовления Тебя; их кухня превратилась в преисподнюю: что-то варилось, жарилось, пеклось, исходя чадом, и на плите, и в духовке; работала мясорубка, выла кофемолка… И Бориса, и меня снарядили с длинными списками по магазинам.

Это вечером. А с утра мы с Тобой договорились навестить каждый свою родню: ты — маму с отчимом, я — сестрину семью и свою матушку; матушку мы с сестрой после Пасхи обычно перевозили в деревню — пора было заодно договориться и об этом тоже.

* * *

А погода — не пасхальная: мелкий холодный дождь, промозгло, туманно… Татьяна, в затрапезном халате, непричесанная, встречает меня в прихожей; глаза ее едва улыбаются — не поймешь: рада или нет?

— Привет! — говорю, целуя ее в щеку. — Почему — не праздничная?

— Прости, не успела…

Ах ты, милая моя Танька… Как я благодарен матушке за то, что у меня есть ты — насколько мир вокруг был бы одномерен, холоден, сух, не будь у меня сестры!.. Хотя сказать, что мы с ней духовно близки, было бы натяжкой; для меня отношения с ней — лишь шаткий мосток в детство с заросшей тропинкой к нему, и когда встречаюсь с ней — то снова иду по той тропе и тому мостку… Где-то за пределами своей квартиры она инженер-конструктор в какой-то конторе, но не могу представить ее там: для меня она — задрюканная бытом, рано поблекшая сестренка. Больно видеть ее такой — душа не хочет мириться: гляжу на нее и вижу обратный ряд превращений: светлокосая девушка с румянцем на щеках, смешливая девчонка-подросток, и, наконец, младенец, ковыляющий от стула к стулу: по воле случая я — первый свидетель ее первых шагов по земле; от этого, наверное, она мне и дороже всех на свете… Скидываю, отдаю ей куртку и спрашиваю:

— Ну, как вы?

— Да всё так же: ни в гору, ни под гору.

— Мама как?

— Топчется на кухне.

— Дети?

— Старший сидит, занимается; младший — на улице.

— Благоверный в гараже?

— Где же еще? С машиной в обнимку Пасху отметит и пьяный явится.

— У мужчины должны быть свои забавы.

— Вместо забавы позанимался бы лучше с детьми — младший выпрягся совсем, а ему хоть бы хны.

Знаю, зря задел эту ее боль, мужа; и, главное, ничем не помочь.

— Ну, что мы тут? Проходи, чай пить будем, — и пока она уходит переодеться, а потом готовит стол в гостиной, я прямиком — на кухню: там мамуля в халате с передником; с каждым разом она все меньше ростом и все суше; все белее ее голова, слабее голос.

— Совсем ты у меня маленькая стала, — целую ее в дряблую щеку.

Затем устраиваемся в гостиной. На столе — вездесущие крашеные яйца в расписной миске, румяный кулич, блюдо с горой свежих пирожков; остывает на разделочной доске большой пирог с запеченными резаными яблоками поверху. От печеного теста — запах детства. Таня тоже садится. Мама топчется, разливает чай… Что это она у них — за прислугу, что ли?

— Мама, ты тоже садись! — говорю строго, больше — для Татьяны.

Мама в сомнении.

— Митю бы позвать, — говорит она, отвлекая меня.

Татьяна поднимается, идет к двери и кричит в глубину квартиры:

— Митя, а ну-ка иди сюда!

— Чего? — недовольно слышится оттуда.

— Поди, с дядей поздоровайся!

В двери появляется племянник, тонкий, нескладный юнец с детским еще личиком и кислым выражением на нем.

— Здрасьте, — говорит он мне без всякого выражения.

— Привет, Митяй, — приветствую его. — С праздником! Грызешь науки?

— Не грызу, а только облизываю, — снисходительно отвечает он.

— Вмажем по чаю в честь Христовой Пасхи?

— Садись с нами, — поддерживает меня Татьяна.

Митя оглядывает нас оценивающе, и на лице — легкая досада: явно мы все для него — безнадежное старичье.

— Не хочу, — капризно заявляет он, шагает к столу, бесцеремонно выбирает в горке пирогов самый румяный и удаляется.

Пьем чай. Мама расспрашивает меня про Игоря и Ирину: как они, почему не пришли? Я передаю несуществующие приветы от них, рассказываю о них сведения двухмесячной давности и думаю о том, что Ирина молодец: держит слово, и мне не надо сейчас объясняться откровенно. Только замечаю: Таня кривит губы, опускает глаза. Значит, знает… Хотя никогда они с Ириной не дружили — были отношения двух суверенных держав на уровне дипломатических посланий: несовпадение характеров, гордыня и амбиции…

Обсудили с Таней, когда и как отвезти матушку в деревню.

В общем, навестил; на душе отлегло. И пирогов заодно наелся… Таня вышла со мной на улицу — проводить до остановки, но пробродили больше часа, не замечая погоды. Впрочем, я сразу понял, отчего она увязалась: выведать о моих проблемах. И точно: только вышли — накинулась:

— Ну, чего ты там натворил?

— Уже доложено? — спросил я.

— Не доложено, а сама догадалась, когда по телефону с ней говорила. Что, седина — в бороду?..

— Да не то, Таня. Что-то же должно у человека меняться? Это вот и есть ощущение жизни, а иначе — болото; начинаешь или звереть, или болеть.

— Извини, Вовка, но эта болезнь называется "кобелизм", а красиво объяснять ее вы умеете!

— Не сердись, но не знаю, как объяснить иначе… Накапливается что-то такое, что требует развязки. Не убивать же друг друга — вот и приходится тихо исчезать, на время или навсегда. Понимаю, что банально, но жизнь, Таня, такая короткая!

— Ну, хорошо, — сказала она раздраженно, — вам нужны изменения, вы звереете, а нам-то куда деться? Какой шанс при этом ты оставляешь, скажем, женщине с детьми, с матерью на руках? Тебя это не колышет?

— Не знаю, Тань. Просто отвечаю на твой вопрос про седину в бороду.

— И что, разводиться намерен?

— Ничего пока не знаю.

— Кто ж твоя избранница?

— Просто женщина. Молодая.

— Да уж понятно, что не старая!

— Замужняя, с шестилетней дочкой… Скажи — ты ведь знаешь меня лучше всех: я что, черствый, злобный?.. Всё у нас с Ириной много лет было нормально, но я устал от нормальности!.. Все ведь в сравнении познается; теперь, когда я с Надеждой — впервые понял, что значит быть добрым, нежным, искренним. Я и не подозревал, что это такое, а теперь ношу это в себе как праздник и с ужасом думаю, что прожил бы жизнь и не узнал!

— И кто виноват, что не знал?

— Я сам, хочешь сказать? Но, Таня, значит, это во мне было, только не разбуженное — я ж не мог преобразиться мгновенно? Да если даже у нас с Надей ничего не получится — я буду до конца жизни благодарен ей уже за это. Теперь смотрю на людей и жалею их — девяносто девять из ста знать не знают про этот секрет! Боюсь, Таня, что и у вас с мужем то же самое, что и у этих девяносто девяти; поэтому он и прячется в гараже, и у детей наших будет то же самое, и мама наша прожила жизнь, не подозревая об этом. Какие мы все заскорузлые!

— И где же вы встречаетесь?

— Да мы уже не встречаемся — живем.

— Ой, дура-ак!

— Возможно… Может, и не выдержим, но пока что нам хорошо.

— Берегись, — сказала она. — Ирина может вам какую-нибудь гадость сделать: по-моему, наводит справки о ней.

— Да пусть наводит — мы ж не можем в лесу прятаться…

* * *

Вернулся к Павловским, а у них полным ходом — застолье. Народу! Кажется, уже выпили по второй; шум-гам, говорят все сразу. И Ты здесь: сидишь в самой середке, зажатая между мужчин. Увидела меня — машешь рукой: "Давай сюда!" Однако стульев свободных нет; Борис побежал, принес, и я кое-как втиснулся рядом с Тобой.

Люблю окунуться в такое вот чисто русское застолье: многолюдное, шумно-пьяное, — за то, наверное, что оно своим жаром компенсирует холод погоды — или некую бесформенность характера и неотчетливость темперамента?.. И я, с удовольствием вливаясь в застолье, наваливаю себе в тарелку — после вкуснющих-то пирогов! — непритязательный винегрет, вареную картошку, котлету, соленый огурец и наполняю рюмку водкой.

— Как съездил, милый? — спрашиваешь Ты, склоняясь ко мне.

— Нормально. А Ты?

— Мои в своем репертуаре: пьют, — скорбно качаешь Ты головой. — Заставляли с ними выпить — еле отвязалась. Приезжаю — тут дым коромыслом, а тебя нет… Я своим сказала про тебя.

— Как восприняли?

— А-а, — махнула рукой. — Им — до лампочки!

В конце стола кто-то встает и провозглашает:

— Третий тост — за любовь! — и все энергично поддерживают его и дружно чокаются; мы с Тобой перемигиваемся и под сурдинку чокаемся вдвоем: мы-то знаем, что этот тост — наш с Тобой.

Странно: пьянею от одной рюмки — оттого, видно, что кругом пьяно-расслабленно галдят, хохочут: у меня тоже уже заплетается язык, мне беспричинно-весело. Оглядываю сотрапезников: о, да здесь полно знакомых!

Но вот наметился перерыв в застолье; кое-кто ушел курить, стало просторнее; остальные начали пересаживаться, и порядок за столом сломался.

Начались танцы. Тебя тотчас пригласили, а я разговорился со знакомым. Потом снова все сидели за столом, ели и пили, и снова танцевали, и снова сидели, и все, в том числе и я, пьянели и теряли счет времени, и всё окончательно перепуталось: то я сидел с Тобой, то с кем-то разговаривал и видел Тебя танцующей, и замечал, как сатанеют глаза мужчин, глядящих на Тебя, танцующую; то сам танцевал со Станиславой, уже немного пьяненькой, и отпускал ей невинные комплименты, восхищаясь ее умением собрать эту разношерстную компанию.

И вот, когда все до одного танцевали, Станислава взяла меня за руку, шепнула: "Пойдем, что-то скажу!" — увлекла за собой в ванную и закрыла дверь на защелку, а я улыбался и ждал: когда она, наконец, скажет? Она приложила палец к губам, чтоб я вел себя тихо, и я кивнул, все же подозревая какой-то подвох. Она деловито сняла и положила на полку свои очки, закинула руки мне за шею, привлекла к себе и впилась в мои губы. Я стоял, растерянный, стараясь прийти в себя, не зная, что делать — мне все казалось, что это шутка, розыгрыш, что сейчас начнется главное. Однако она, стесненно дыша в поцелуе и не прерывая его, видя мою растерянность, взяла мою висящую руку и положила себе на бедро; тут только до меня дошло, что это уже всерьез, и отдернул руку.

Теперь она ничего не поняла: прервав поцелуй и не выпуская меня из объятий, зашептала, дыша на меня вином и запахом сигарет:

— Чего ты боишься? Не бойся!

"Да вы что? — хотелось мне выпалить, оттолкнув ее. — Вы ошиблись — я не удовлетворяю капризов пьяных дам!" — но это было бы, наверное, все-таки ударом ниже пояса; вместо этого я, стоя с повисшими руками, пробормотал:

— Знаете, я как-то не готов.

Она, наконец, разомкнула свои объятия и, близоруко глядя на меня вблизи, весьма ядовито усмехнулась. Затем взяла снова свои очки и, протирая их висящим тут полотенцем, сказала:

— Я ведь пошутила, а вы приняли всерьез? Проверила на стойкость: так ли уж вы ее любите?.. Знаете что? Вы с ней заражаете нас своими флюидами эроса: это такая зараза! — посмотрите, как у всех глаза горят, как все хотят целоваться и делать глупости… Вокруг вас с ней какие-то огненные ореолы. Хочется, знаете, погреться возле этого огня, — она надела очки и продолжила, уже жестковато: — Вы сейчас выйдете, а я — попозже, чтоб никто не заметил…

Я вышел и побрел искать Тебя.

Танцы кончились; везде толклись люди: в спальне кто-то кого-то жадно целовал, в кухне пели под гитару, на лестнице курили, ссорились и выясняли отношения. Я нашел Тебя в гостиной в окружении нескольких мужчин и кинулся к Тебе, как тонущий — к спасательному кругу.

— Милый, а я тебя совсем потеряла! — сказала Ты, увидев меня.

— Я в ванной был — смочил лицо водой, а то опьянел, — соврал я.

— Представляешь?.. — хотела Ты что-то сказать, взволнованная, взяв меня за руку и уводя из этой толкучки. Наконец, мы забрались в спальню, спугнув целующихся, и, оставшись одни, встали у окна.

— Представляешь, какой Борис нахал? — наконец, сказала Ты шепотом. — Пристает и предлагает нам с тобой поменяться партнерами!

— Как "поменяться"? — не понял я.

— Милый, ты что, совсем? — покрутила Ты пальцем у виска. — Чтобы я с ним спала, а ты со Станиславой! Представляешь? Кстати, — сказала Ты, притронувшись пальцем к моей нижней губе, — у тебя тут кровь, что ли?

— Да? Это я за столом нечаянно прикусил, — соврал я, зализывая губу. Про Станиславин поцелуй, который горел на губах, как змеиный укус, говорить не хотелось. Однако Ты не заметила моего вранья — Ты не желала ничего замечать, трогательно и свято веря каждому моему слову. — Да-а, мы тут — как в мышеловке, — сказал я, обняв Тебя и, наконец, успокаиваясь. — Просто нам надо держаться вместе, и никто нам будет не страшен. И надо искать жилье — теперь Ты поняла?

— Да, милый, ты, как всегда, прав! — ответила Ты.

И мы, напуганные хрупкостью нашего единства, весь вечер, до самого конца, уже держались вместе.

А застолье длилось и длилось… Кто-то спился с круга и лежал в лежку на диване; какая-то женщина начала визжать и бить по лицу мужчину, а ее держали и уговаривали…

Знатным удалось той весной у Павловских пасхальное пиршество!..

А вопрос о том, куда от них уходить, вскоре решился сам собой — нам с Тобой тогда на удивление часто везло.

9

Несколько дней спустя я забрел в мастерскую к Артему… Люблю его за бесконечное трудолюбие, из которого его ничто не может выбить; даже после редких похмелий, чертыхаясь и глотая таблетки цитрамона, он возится до ночи — правда, лишь натягивая и грунтуя холсты или затевая уборку.

Я злоупотребляю дружбой с ним: на меня хорошо действует сама атмосфера его мастерской, когда нет настроения или что-то не клеится. Он встречает меня ворохами новых работ, а я вглядываюсь в него, невысокого, сутулого, стриженого, и гадаю: где, в какой части его тела таится та сила, что подвигает его на такую неистовую работу?.. Вот и сейчас: едва открыл мне — и: "Извини, — кричит, — я кладу последние мазки!" — и опять бегом к мольберту, и уже оттуда командует мне раздеться, включить электросамовар, подсказывает, какие манипуляции проделать с чайником, а пока чай настаивается — еще заставляет просмотреть его новые работы.

Надо сказать, он тоже извлекает пользу из отношений: позволяет, даже поощряет его критиковать, что большая редкость среди художников; правда, я не замечал, чтобы он хоть раз исправил что-то после моей критики, однако слушает внимательно — моя критика, кажется, просто позволяет ему посмотреть на свои работы чуть-чуть со стороны…

В детстве и юности я сам рисовал и мазал красками, так что чутье, которое придает мне наглости критиковать его работы, у меня, видимо, все же есть, и я стараюсь быть честным. И знаю, что я у него гость не из последних: когда сижу с ним, а кто-то в это время набивается по телефону в гости — он неизменно отвечает: "Извини, но я сейчас занят!"…

Он оставляет, наконец, мольберт, подсаживается, и мы пьем густой терпкий чай с медом и брусникой. Он, уже зная о моих сердечных проблемах, спрашивает, что у меня нового, и я отвечаю, без всякого, впрочем, нытья, что живу пока с дамой сердца у знакомых и ищу жилье.

— Слушай! — приходит ему в голову. — А ты бы мог пожить в такой же вот мастерской, вроде моей? Там и электроплита, и ванная есть!

— Спрашиваешь! — усмехаюсь я. — Без колебаний… — я уж не объясняю, что для меня нет ничего благовонней запаха хорошей олифы и сосновых реек. — Только — в чьей мастерской?

— Художника Коляду знаешь?

Я расхохотался — кто ж в городе не знает Коляду! У него и имя есть, но зовут его только по фамилии, весьма, видно, точно данной его предкам и означающей озорное святочно-полуязыческое действо. Кто ж не знает Коляду, это дикое лохматое вместилище если не всех, то доброй дюжины пороков: пьянства, сквернословия, склонности к скандалам и проч.! И каков он в жизни — таков и в своем художестве: противник всяких правил, скандалист и насмешник. Но, насколько мне известно, Коляда своим хамством и насмешками нажил в городе столько врагов, что сбежал от них в другой город, а там, не убоявшись его нрава, его прибрала к рукам какая-то особа женского пола, и он, будто бы, этой особой был отмыт, подстрижен, остепенился и, что совсем уж невероятно, пустил там корни в виде родного дитяти.

— Да как же мне не знать Коляду, если ты же меня с ним и знакомил когда-то? — отвечаю я Артему. — А причем здесь он?

— А при том, — ответил мне Артем, — что он оставил здесь мастерскую и не хочет ее терять. И, по своей наглости, пользуясь тем, что мы вместе учились, оставил мне ключи и навязал роль смотрителя при ней. А так как я всё привык делать как следует, то мне приходится каждую неделю ездить туда и проверять, не залезли ли воры и не текут ли краны. Вот я и подумал…

— А если я буду жить там не один?

— Места хватит. Мы ему позвоним, и ты дашь ему слово, что ничего не пропадет. Он будет брыкаться, но я его уломаю.

— А чего брыкаться? Украду его работы? — рассмеялся я, припоминая его холсты на выставках, такие же непричесанные, как он сам.

— Э-э, не скажи! — покачал головой Артем. — Там есть за что бояться. Он только с виду шут гороховый, а на самом-то деле у него там такая коллекция икон, которой позавидует любой музей. Когда народ в своем озверении пропивал Христа, наш музей всё ждал: авось и им принесут, — а он ходил по деревням с мешком и собирал. Причем, заметь, ни одной не пропил, хотя моментов имел достаточно… Я это к тому, чтоб ты знал, с чем будешь иметь дело…

Деваться некуда — я согласился, и Артем тотчас принялся звонить.

Мы нашли Коляду по телефону лишь часа через три, и за десять минут все было утрясено; мне он только дал подробные инструкции, как устроиться, чтоб не тревожить его картин и сундуков, и Артем тут же повез меня показать мастерскую.

Она была далеко, на окраине, и представляла собой просторное полуподвальное помещение в пятиэтажном доме.

Она состояла из двух больших помещений; одно служило прихожей, кухней и складом одновременно; один угол его занимали поставленные один на другой старинные сундуки с навесными замками; в другом углу стоймя стояли доски, рейки, металлические уголки, в третьем — электроплита, стол, кухонный шкаф и полки с кое-какой посудой, а вдоль одной из стен громоздился стеллаж, забитый картинами, рамами, подрамниками, коробками, кипами картона и свертками холста… Второе, более просторное помещение и было собственно мастерской; все стены в ней занимали прислоненные лицом к стенам картины разных размеров, посреди комнаты стоял пустой мольберт, а в углу — низкая, покрытая цветной узорчатой кошмой продавленная лежанка.

Действительно, были в мастерской и ванная, и уборная, и горячая с холодной вода: заходи и живи, — если б только… Дело в том, что весь свободный от картин и стеллажей пол был почти сплошь загроможден ящиками, набитыми чем-то мешками и корзинами, а меж ними какой только хлам ни валялся: битые цветные стекла, сорванные с изб старые резные наличники; в одном углу лежала груда бараньих, козлиных и оленьих рогов с черепами, в собрании которых угадывалась неряшливая, но — коллекция; окна задрапированы рваной кисеей, больше похожей на обрывки паутины, с пыльными портьерами по бокам; и везде — пустые банки из-под красок и консервов, пивные и винные бутылки, а свободные ото всего этого участки пола покрыты таким слоем пыли, что на ней отчетливо виднелись тропинки, протоптанные к наиболее посещаемым здесь местам: мольберту, лежанке, электроплите и в уборную. Берендеево царство пауков и тараканов…

Артем поглядывал на меня с сомнением: соглашусь ли я жить в этаком бедламе? Сам он относился к Колядиному разгильдяйству спокойно, но сейчас смотрел на мастерскую моими глазами — ему хотелось и помочь мне, и сбыть, наконец, навязанную ему обязанность смотрителя. А мне выбирать было не из чего, и грязь меня не пугала. Главное, здесь просторно, и сквозь вонь затхлости пробиваются стойкие запахи олифы и сосновых реек. А Тебя я надеялся уговорить. Мы с Артемом посовещались, что и как подвинуть и рассовать, чтоб не наносить ущерба Колядиным богатствам, ударили по рукам, и он отдал мне ключи.

А на следующий день я привез туда Тебя.

* * *

Честно говоря, я вез Тебя с тайным страхом и не стал заранее ни в чем убеждать — сказал только, что там грязно и придется поработать.

Ты осторожно, чтоб не запачкаться, молча бродила по мастерской, все внимательно рассматривала, а я рассказывал, что и как тут можно убрать и подвинуть, и все поглядывал на Тебя, не в силах ничего угадать по Твоему лицу: оно было непроницаемо. А у меня сердце падало от Твоего молчания.

Когда же закончили осмотр, включая и безбожно залитые красками и грязью ванну, раковину и унитаз, и кухонный угол с грязными до черноты электроплитой и мойкой, — Ты, наконец, остановилась перевести дух.

— И что? — нарушила Ты, наконец, молчание. — Когда мы все это уберем, мы можем здесь жить?

— Д-д-а-а, разум-меется, — неуверенно ответил я.

— Прекрасно! — вдруг воскликнула Ты и неожиданно улыбнулась. — Конечно, мы будем здесь жить!

Я облегченно вздохнул и, не удержавшись, обнял Тебя и расцеловал, и мы, держась за руки, пустились в пляс, крича наперебой:

— Ура-а! Мы будем здесь жить! У нас будет свое жильё-ё!

— Я сейчас же хочу начать хозяйничать. Можно? — заявила Ты.

— Отныне все здесь к Твоим услугам! — простер я руки.

Ты прошла в кухонный угол, осмотрела шкафчик и полки, нашла, наполнила водой и поставила на электроплиту закопченный, не раз, видно, бывавший в таежных походах чайник, отмыла две щербатых фарфоровых чашки и даже нашла в жестяной банке чайную заварку. Мы заварили чай, сели за шаткий столик, налили по чашке и, чокнувшись ими, провозгласили тост:

— За наш новый приют!

Мы пили чай, советовались и спорили, как организовать уборку; то я, то Ты вскакивали, бегали по комнатам и, размахивая руками, показывали, куда что подвинуть, поставить и как разместить…

* * *

Следующий день была суббота. Все наши вещи уместились в Твоем чемодане и взятой в магазине большой картонной коробке — у меня даже своего чемодана не было. Мы погрузились в Борисов "жигуль" и вчетвером отправились в мастерскую — Боря со Станиславой взялись нам помочь устроиться.

Два дня с утра до вечера мы в восемь рук приводили в порядок помещение, и, наконец, к вечеру в воскресенье оно приобрело достойный вид: штабели ящиков, узлов и мешков компактно сложены и задрапированы холстом; стены, оттертые от пыли, приобрели близкий к белому цвет; окна, в которые теперь щедро било вечернее солнце, сияли чистыми стеклами; выстиранные и выглаженные шторы имели вид вполне пристойный, а пол, как оказалось после тщательного мытья, оказался выкрашенным светло-серой краской, что делало помещение еще светлей и просторней.

Перебирая картины, мы все их, разумеется, рассмотрели; писал Коляда грубо и размашисто; были там и портреты, и городские пейзажи, и букеты, и женская обнаженка, но более всего он тяготел к таежной тематике: к лесным и горным пейзажам, обильным натюрмортам с битой дичью, ягодами и грибами, к портретам охотников и рыбаков в окружении снастей и трофеев. Несколько работ, одобренных нами, мы развернули лицом к себе; получилась яркая экспозиция, и мастерская стала выглядеть празднично.

Ты решила забрать Алену сюда; договорились, что обитать она будет в мастерской: там светлее, — а сами разместились в проходной комнате.

Один угол "нашей" комнаты мы оборудовали под "альков"; среди Колядиных холстов я нашел крепкий фанерный планшет с плакатом, на котором намалеван дюжий молотобоец с молотом на плече, протянувший руку в светлое будущее; я отпилил четыре бруса для ножек и укрепил на них планшет — получилась метровой высоты лежанка, под которую мы затолкали все, чему уже не могли найти места, в том числе и большую корзину с рогами и черепами, а чтобы залезать на лежанку, вместо ступенек поставили ящики; в результате все разместилось как нельзя лучше; стало просторно.

Затем мы с Борисом проехали на "жигуленке" по магазинам, и я купил самое необходимое для начала: матрац, подушки, одеяло и постельное белье. Сам Борис подарил нам на новоселье большую керамическую вазу вместе с букетом свежих гвоздик. И, наконец, воскресным вечером, закончив труды и накрыв посреди мастерской шаткий столик и сев вокруг него кто на чем, уставшие, мы устроили маленькое пиршество — обмывку вселения. Все было просто: вино, миски с нарезанными колбасой и хлебом, пучки петрушки и зеленого лука, две фарфоровых чашки, граненый стакан и эмалированная кружка — все, что смогли найти здесь из посуды.

Мастерская сияла чистотой; в центре ее, рядом с нашим импровизированным застольем, стояла ваза с алыми гвоздиками, а вдоль стен играли красками одобренные нами картины. Весенний солнечный день за окнами гас, но зажигать света и пугать ауры, которую мы сюда внесли, не хотелось.

Правда, мы не успели отчистить ванну, раковину, кухонную мойку и унитаз (потом, уже вдвоем, мы отчищали их около месяца, пока и они не засияли у нас первозданной белизной). А в тот вечер мы с Тобой радовались своему новому жилищу и благодарили Станиславу с Борисом за помочь; Станислава, держа в руках фарфоровую чашку с вином, держала тост:

— Если есть на свете настоящее счастье, то для меня его живое воплощение — это вы! Желаю вам сберечь его навсегда… — в ее речи сквозь доброжелательность сочилась легкая зависть.

Было так хорошо сидеть тесным кругом после трудов праведных в этой, уже темной, тишине, где вокруг поблескивают молчаливые картины, чувствовать усталость и размякать от вина. Но мне, честно-то говоря, хотелось поскорее остаться с Тобой наедине, завалиться на нашу новую, широкую и просторную лежанку и — ни от кого уже не таиться; мы с Тобой незаметно переглядывались и обменивались улыбками, понятными только нам. И как только остались вдвоем — обнялись и кинулись к нашей лежанке. Посрывав с себя одежды и вдоволь затем накувыркавшись в амурных играх, мы, наконец, угомонились и выключили свет…

* * *

Но когда я, вконец усталый, задремал, Ты толкнула меня в плечо и шепнула: "Послушай!" Мы замерли: в углах что-то скреблось, шуршало, пищало и тихонько топало… Крысы! Сколько же их тут? Выключатель был недалеко; я нащупал его и включил свет; по полу метнулось сразу несколько серых тварей, исчезая под стеллажом и за ящиками, а в дальнем углу, прямо на кухонном столике, замерев, сидела преогромная крыса и сердито на нас пялилась, будто не они, а мы здесь, в их владении — незваные гости.

Я тихо сполз, взял с пола туфлю, запустил в наглую тварь и, конечно же, не попал; крыса, недовольно фыркнув, мягко шлепнулась на пол и юркнула в дыру за электроплитой. Стало тихо. Но стоило потушить свет, писк и возня возобновились. Тебя уже трясло от страха. Мы решили не выключать света, но крысы окончательно обнаглели: как только мы затихали, они начинали носиться при свете, не обращая на нас внимания.

Утром, проводив Тебя на работу, я тотчас отправился в магазин, купил несколько мышеловок и перед тем, как лечь спать, все их насторожил; в предвкушении мести мы даже пораньше улеглись и потушили свет… Первая крыса попалась через минуту, вторая — через пять, третья — через пятнадцать, а потом — через каждые полчаса. Это была ночь кровавого избиения крыс — за ночь я выловил их больше десятка. На следующую ночь — еще три; на третью попалась всего одна и, кажется, последняя: они были до того непугаными, что шли на любую приманку.

Наконец, настала благоговейная тишина; мы с Тобой были одни, и больше нам ничто уже не мешало: ни шорохи, ни шумы, ни посторонние глаза и уши; исчезло прошлое и будущее — с нами было только настоящее; мы купались в нем и пили его, как бьющее в нос шампанское. И с таким азартом предались радостям любви, что однажды планшет с молотобойцем не выдержал: проломился под нами, и мы рухнули прямо в корзину с рогами и черепами, а когда выбрались — хохоту нашему не было удержу; мы бегали нагишом по комнатам, потом вместе шли в ванную — отмываться, потом ужинали — и всё не могли унять хохота.

Ужин наш был беден: лишь хлеб, вареная колбаса и чай, — но мы не замечали бедности: мы наслаждались едой, взапой пили радость общения и не могли наговориться — будто намолчались и теперь наверстывали упущенное. Какую только ахинею мы ни несли! Мы размахивали руками и кричали, в нетерпении перебивая друг друга: "Подожди, подожди, сначала я!", "Нет, нет, я, я, я сначала!"… Мне казалось, что до сих пор я был в плену у взрослых людей, причем так долго, что сам стал слишком взрослым и серьезным, а теперь с облегчением стряхивал с себя эту ужасную привычку; я вдруг понял: ни ребенок, ни подросток, ни юноша не умерли во мне — лишь уснули, а Ты пришла и разбудила, и я снова могу быть пылким, открытым, искренним, ничего не тая — могу говорить все, что хочу, нести любую чушь, зная, что меня выслушают и поймут… Боже мой, какую скучную, тусклую, уродливую жизнь прожил бы я без Тебя!..

10

В следующий выходной Ты поехала утрясать с мужем вопрос: как быть с Аленой? — и уже часа через три привезла ее: отец, видно, устал возиться с ней и за одно лишь Твое обещание не брать с него алиментов отдал ее Тебе вместе с Алениными вещами; приехали вы на такси и привезли тюк с постелью и одеждой и два чемодана — с бельем и игрушками.

Алена шаг за шагом обследовала наше необыкновенное жилье, устроив тщательный опрос: "А это что?", "А это зачем?"… Потом, чтобы сдобрить ей впечатления, Ты затеяла маленькое пиршество, а перед этим, достав заветную папку с записями, выудила оттуда какой-то особенный рецепт и взялась стряпать торт, вовлекши в стряпню Алену…

И наше новорожденное маленькое семейство, пока никем еще, кроме нас самих, не признанное, пустилось в плавание по зыбям житейского моря в столь необычайном ковчеге — в Колядиной мастерской… Уже знакомый с законами этого моря, я знал, как оно коварно и как в нем тонут и лодчонки, и дредноуты: разбиваются о подводные камни эгоизма, их засасывают песчаные мели попреков, шквалы ссор рвут в клочья паруса, волны захлестывают двигатели мечтаний, за годы плаванья гниют и расшатываются крепи отношений, и однажды команда вместе с накопленным добром ухается в ледяную воду…

* * *

Еще когда мы делали уборку, на одной из полок стеллажа я нашел заваленное хламом собрание альбомов по искусству — так Коляда, видно, замаскировал его от грабителей. Альбомов было не меньше сотни, толстых, тяжелых, и охватывало это собрание всю историю искусств, начиная с древних Египта, Средиземноморья, Востока и Руси и кончая современными мастерами. Кое-какие альбомы были мне хорошо знакомы — сам собирал их когда-то и прекрасно знал, сколько времени, сил и денег это увлечение отнимает. Коляда начинал восхищать меня все больше…

Я решил, не торопясь, просмотреть все эти альбомы, и когда начал — ко мне присоединилась Ты, а за Тобой и Алена; мы с Тобой листали их вместе и комментировали каждый на свой лад. А Алена рассматривала их сама, задерживая взгляд на иллюстрациях с обнаженными телами мужчин и женщин. Тебе, я видел, очень хотелось тогда вырвать у дочери книгу, а я незаметно Тебя удерживал.

Алена отрывала взгляд от книги и с серьезнейшим выражением лица задавала мне каверзный вопрос — к примеру: "А почему у голого дяденьки вот тут — листик?"… Вопрос явно задавался с намерением меня испытать — или смутить? — и я спокойно объяснял ей, что там, где листик, у всех мужчин все одинаково, так что художнику это неинтересно; затем мы с ней отыскивали обнаженную мужскую фигуру, у которой не было пресловутого листика, и ее тоже рассматривали, и я объяснял, что все, оказывается, просто, и стыдиться обнаженного тела незачем… Точно так же мы разбирались с вопросом: "Почему эти голые тетеньки и дяденьки — вместе?"… Алена кивала, удовлетворенная моим объяснением, а Ты между тем незаметно, но крепко пожимала мне руку — я выдерживал и Твой экзамен тоже…

* * *

Как-то вечером Алене не хотелось идти спать; Ты настаивала; назревала ссора. Я вмешался: пообещал Алене, если она ляжет, рассказать сказку; она тотчас же легла, и сказка была мною рассказана… С тех пор, ложась спать, она непременно просила меня рассказать сказку. Однако запас их я быстро исчерпал; пришлось пересказывать когда-то читанного Жюля Верна и Александра Беляева, а когда и этот запас исчерпался — стал придумывать сказки на ходу и тут наткнулся на сюжет, которого мне хватило надолго: о приключениях трех дружных приятелей, Медведя, Лисы и Зайца, — причем в прототипах их угадывались мы сами. И где только ни побывала и что только ни вытворяла эта троица: ездила в машинах и поездах, летала в самолете и прыгала с парашютом, плавала на корабле и попадала в кораблекрушения, забиралась в сибирскую тайгу и в амазонские джунгли, поднималась в Гималаи и спускалась в жерла вулканов, а в Африке встречалась со львами, слонами и крокодилами. Причем сам я только намечал сюжетную линию, а уж детали придумывали вместе; а когда и наша, общая с Аленой, фантазия истощалась, Ты, занятая своими делами — оказывается, Ты слушала нас в пол-уха! — подсказывала нам новый поворот…

* * *

Матушку, наконец, мы с Таней перевезли в деревню, и я стал мотаться туда в свободное время. Целые дни маьушка теперь проводила на воздухе и заметно после зимы крепла. Пора было начинать копать гряды — работы с землей там всегда непочатый край, и как-то так у нас с Татьяной распределилось, что зимует матушка у нее, а уж в деревне летом помогать ей должен, главным образом, я: у меня лето свободное.

Я всегда был легок на подъем — хоть в деревню, хоть в лес — и любил ездить в одиночку: считалось, что у нас с Ириной разные интересы. Однако теперь без Тебя ездить мне не хотелось, но с матушкой заговорить об этом не решался: она у нас — суровых патриархальных взглядов; тем более что там — ее вотчина, и без ее ведома ничего делать было нельзя, поэтому вся женская половина нашего клана ездила туда без охоты; даже Таня не могла там справляться с матушкиным упрямством. Это — во-первых. А, во-вторых, матушка была строптива в отношении морали — в ней слишком крепко сидел ген ее предков-староверов.

И вот в один из приездов я решился, наконец, заговорить с ней о том, что давно живу не с Ириной, а с женщиной по имени Надежда. И что же? Оказывается, она об этом знает: ждала, наверное, когда доложусь сам?.. Я рассказал ей, кто Ты, почему мы вместе, да как устроились — пусть уж узнает подробности от меня, а не из вторых и третьих рук… Но как я ни старался объяснить ей серьезность наших с Тобой отношений — поколебать ее убеждения в том, что я — человек легкомысленный, не смог: она тут же принялась меня развенчивать:

— Да что же это за жизнь, сынок? Скольких человек ты сразу сделал несчастными: жену, сына, свою новую пассию, ее мужа, ее дочь! Двух детей оставить сиротами!.. — и по ее щеке поползла слезка; то была явная слеза обиды: не смогла воспитать меня серьезным человеком.

— Мама, да какой же сын сирота — он взрослый человек! — возражал я.

— Значит, взрослый сирота.

— Но не хочу я над ним всю жизнь квохтать!.. И не собираюсь я Надиного ребенка отнимать у отца! Да сам буду ей неплохим отцом!..

— И что это за женщина: разрушить две семьи!..

— Не она — так другая появилась бы; у нас с Ириной давно шло к этому!

— Вот и осчастливил бы другую — вон их сколько, одиноких-то!

— Сердцу, мама, не прикажешь.

— Бросьте вы со своим сердцем! Над сердцем, между прочим, голова есть! Столько лет, а ума не нажил! И эта дрянь тоже…

— Мама, нельзя так — она моя жена!

— Да какая она жена!

— Но мы бы с Ириной только отравляли жизнь друг другу! Ты этого хочешь?

— Терпеть надо — это вот и есть жизнь, сынок! Тебе и новая жена надоест — или ты ей надоешь… Какой ты пример сыну подаешь! И зачем только я дожила до этого!.. — хныкала и причитала она, разрывая мне сердце.

В этой нашей с ней дискуссии я вспомнил, как она, исправная книгочейка, была когда-то неравнодушна к роману "Анна Каренина". Не знаю: сколько раз она его прочла? — но я кольнул ее этим:

— А помнишь, как ты "Анну Каренину" читала? Аристократке ты, значит, позволяешь уйти к любимому человеку, а мы манерами не вышли?

— А ты помнишь, чем там кончилось? — ни на сантиметр не уступала мне она. — Всех ведь ее любовь погубила! А эпиграф помнишь? "Мне отмщение, и аз воздам"! Потому что с этим не шутят; Толстой это понимал!

Приговор ее был неумолим.

— Придет лето, Игорешка приедет… — вздыхала она. — Да и Ирине захочется. Что мне их теперь, выгонять?

— Ирина не приедет. А сын пускай привыкает к моему новому положению. Я не собираюсь от него прятаться…

В конце концов, ей надоело со мной спорить, и она заявила мне:

— Не вози ты ее сюда, не хочу ее видеть…

А я думал с горечью: "Ладно, мамочка, пусть пока будет твоя воля. Но я буду, буду с ней, и никуда ты не денешься — я приучу тебя уважать ее, и постараюсь, чего бы это ни стоило, вас помирить!.."

* * *

А помнишь тот субботний майский день? Теплынь была; уже цвели, белой буйной пеной исходили в скверах черемуха и яблони. На улицах стало полно гуляющих. Ты отвезла Алену в гости к свекрови; мы встретились с Тобой после этого в центре города и куда-то шли, оживленно болтая, и вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза: Ирина навстречу! — и вид у нее отнюдь не удрученный; одевалась она всегда хорошо, а тут и вовсе нарядной идет: яркое платье, туфли на высоченных каблуках, щегольская сумочка… Я, споткнувшись о ее взгляд, осекся и, поравнявшись, церемонно с ней раскланялся. Ты, заметив мой кивок, бегло глянула на нее и, когда мы разминулись, спросила:

— Кто это?

— Моя бывшая жена, — коротко бросил я.

Ты сдержала свое любопытство — даже не оглянулась, и ни одна черточка на Твоем лице не дрогнула. Мы шли дальше, продолжая разговаривать, когда дорогу нам загородила запыхавшаяся Ирина.

— Что, у вас хорошее настроение? Сейчас я вам его испорчу! — выпалила она, размахнулась и влепила Тебе пощечину. Ты машинально закрыла лицо руками, а я шагнул вперед, загородив Тебя, и схватил Ирину за руки.

— Пусти меня, пусти! — нарочито истерически, чтоб привлечь внимание прохожих, закричала она, вырывая свои руки из моих, в то же время яростно выкрикивая в Твою сторону: — Ах ты, сучка! Вцепилась в чужого мужа и радуешься?.. А ты, — это она уже мне, — еще не нагулялся? Может, хватит — вернешься домой? Пора и честь знать!

Вокруг тотчас собралась, пялясь на нас, толпа, а Ты, опустив голову и закрыв лицо ладонями, выбралась из толпы и побрела прочь.

— Чего орешь? — гневно сказал я Ирине, по-прежнему крепко ее держа. — Думаешь, вернусь, если будешь истерики закатывать? В профком еще пойди, жалобу напиши!

— И пойду, и напишу! Ты — гад, мерзавец и негодяй! — выпалила она.

— Ох, и злая же ты! Желаю, чтоб ты тоже поскорей нашла свою любовь.

— Дурак! До седых волос дожил, а не знаешь, что не бывает много любовей! Постелей — да, бывает, а любовь бывает только одна!

— Как же, одна! — усмехнулся я. — Скажешь, с Гариным не изменяла? — я сказал это наугад: когда-то подозревал ее, — да и не был я уверен, изменяла она мне или нет — а она взяла и выпалила:

— Да, изменила разочек! Получи!

— Вот-вот! — восторжествовал я. — Так что грош цена твоей любви!

— Да я тебя еще больше после этого любить стала! — она смотрела на меня с такой яростной энергией, что могла сейчас вытворить все что угодно: ударить тоже — или упасть на асфальт, вцепиться мне в колени и взвыть истерически: "Пусть, пусть мне будет хуже, но я тебя люблю и никуда не пущу!" — с нее станет!.. Но взгляд ее, вспыхнув, сразу же погас.

— Ладно, отпусти, — уже спокойно сказала она. — Веди свою кралю дальше. Я рада, что испортила вам вечер!

Я отпустил ее руки. Она произнесла насмешливо:

— Прощай, дружок! Но нагуляешься — возвращайся: нам есть что вспомнить! — она помахала мне рукой, повернулась и пошла себе дальше сквозь почтительно расступившуюся толпу, и вид у нее был торжествующий.

Я проводил ее долгим взглядом, никакого раздражения к ней уже не испытывая… Она, конечно, поняла, что я не вернусь. И я понял, что она поняла. Да и как нам было не понять друг друга, когда залогом этого были столько наших с ней лет! Просто увидела своими глазами сияние на наших с Тобой лицах, убедилась, что возвращать меня бесполезно, покуражилась вволю и отпустила: "Катись!" И все-таки она уносила с собой, пряча за торжеством и гордыней, скрытую досаду: обманул, бросил!.. Мне стало вдруг так стыдно, что я предательски счастлив за ее счет! Я глядел ей вслед, а душа моя ныла от нестерпимой жалости к ней… Окликни я ее сейчас, — думал я, — обернется, бросится тотчас навстречу и все простит, и снова будем вместе… И, может, даже крепче, чем прежде, будем любить друг друга… И быстрее, чем прежде, всё повторится: скука, раздражение… Лгать, обманывать, как другие?.. Не смогу!

Долго я стоял, провожая глазами Ирину, которая уходила с высоко поднятой головой. А потом бегом бросился за Тобой…

Ты стояла, пройдя метров сто, прислонившись спиной к толстому стволу тополя и зажав платком нос. Одна щека у Тебя побагровела, в глазах стояли слезы, а сама Ты — так раздосадована, что не желала со мной говорить.

— Извини, но я же не виноват! — оправдывался я.

Ты отняла платок от носа; и платок, и нос, и губы Твои — всё было в крови: тяжелая у Ирины рука… Я взял Тебя под руку, отвел в сквер, усадил на скамью и кинулся найти где-то воды — смочить свой платок… Вода нашлась только в кафе за углом; я вернулся и стал оттирать Твое лицо, уговаривая при этом:

— Если Ты решила на меня сердиться, так Ирина своей цели достигла: она так и думает, что мы теперь ссоримся. Но зачем нам плясать под ее дудку?.. — и невольно рассмеялся: — Первая кровавая жертва на алтарь нашей любви!

— Неправда, не первая! — с досадой возразила Ты. — Помнишь мой синяк в первый же наш вечер? Только жертвы почему-то приношу одна я!

— Жалко, у меня нет с собой ножа, — сказал я.

— Зачем? — вздрогнула Ты.

— Пустить себе слегка кровь, чтоб Тебе не было так обидно.

— Не надо! — глянула Ты на меня сквозь слезы, как взглядывает после грозы солнце в просвете меж туч… Еще некоторое время Ты сидела, приложив мокрый платок к носу, и вдруг сама нервно расхохоталась: — Ну, Иванов, и сюрпризы у меня с тобой!

— Знаешь что? — сказал я тогда, бережно взяв Твою руку в свои. — Давай-ка начнем бракоразводные процессы — да распишемся, а? Чтобы уж никто не смог упрекнуть Тебя чужим мужем, а меня — чужой женой.

— Наконец-то! — с явным облегчением вздохнула Ты. — Как медленно, Иванов, до тебя все доходит! — и с такой благодарностью глянула на меня, что я лишь укрепился в желании поскорее сделать этот последний шаг навстречу; у Тебя даже настроение поднялось — Ты готова была простить мне за это Иринину оплеуху.

11

Настало наше с Тобой первое лето.

Жаркое, душное, грозовое выдалось оно в том году.

В начале июля я ушел в отпуск, а чуть позже — и Ты. Но из-за безденежья нам некуда было деться из города. И в деревню вместе ездить не могли. Я, обиженный на матушку, теперь мотался туда без прилежания, оставляя Тебя в городе одну, и предупредил сестру, чтобы на меня там слишком не рассчитывали, да чтоб влияла потихоньку на матушку — авось снимет запрет на Тебя?..

А Ты в этой ситуации оказалась молодцом: не только не обижалась на нее — а еще и винилась передо мной:

— Прости, что я всему причиной. Я ее понимаю — я выгляжу в ее глазах злодейкой, но не взваливай на меня еще большей вины — езди, как ездил!..

* * *

А помнишь, как мы составили список первостепенных покупок в сотню пунктов? — и позволили себе из отпускных лишь несколько покупок: стулья вместо чурбаков и шатких табуреток, диван-кровать вместо рухнувшей лежанки, кое-что из посуды, белья, одежды; но главной покупкой стал большой раздвижной стол, за которым можно было теперь и обедать, и принимать гостей, а, главное — работать, а то мне приходилось заниматься на прибитой к подоконнику створке старого шкафа.

И мои отпускные быстро испарились… А Ты из своих отпускных сделала мне роскошный подарок: толстый, коричневого цвета и рельефной вязки пуловер. Никогда еще у меня не было такой прекрасной вещи; я одел его не без удовольствия и все допытывался: где Ты его взяла и сколько он стоит?…

Ты долго уклонялась от ответов, и все же призналась: вяжет их женщина с вашей работы, а отдала Ты за него едва ли не треть своих отпускных.

— Знаешь что? — рассердился я тогда. — Когда нет денег, незачем брать такую вещь! Унеси обратно!

— Ты не представляешь, как он тебе идет! — взмолилась ты. — Ну, пожалуйста, позволь оставить! Ни одной вещи больше не куплю без твоего разрешения, клянусь тебе — я научусь вязать сама! А деньги заработаю…

Я уступил Тебе и не придал значения последней фразе, а через день смотрю: Ты ломаешь голову над какой-то книжонкой на английском, полной таблиц и формул.

— Чем это Ты занята? — заинтересовался я. А, оказывается, это Станислава дала Тебе сделать платный перевод монографии.

— Еще чего! — возмутился я. — Лето и так короткое — лучше отдыхай и радуйся жизни, а в отпуске и без денег проживем!

— Не ругайся, милый, я только и делаю, что радуюсь! — обезоруживала Ты меня. — А английским — поверь! — я сама давно мечтала заняться!.. — и все продолжала копаться над этим чертовым переводом…

* * *

А помнишь походы за грибами?

Чтобы нам достались хоть какие-то грибы, приходилось вставать в шесть утра, причем Алену это не пугало — так ей хотелось с нами. Одевались по- походному, брали корзину и завтрак и выходили на автобусную остановку. Ехать было недалеко, всего три остановки…

Скромная пригородная природа встречала нас сначала вытоптанной коровами луговиной, несмелым стрекотом обсыхающих от росы кузнечиков, затем — березами с никлыми ветвями, полянами, сплошь синими от цветущего мышиного горошка, зарослями папоротника, таволги и крушины, беспокойной трескотней дроздов. А дальше — редкие сосны на увалах, треск сухих шишек под ногами, сизая даль в просветах меж стволов, чистое небо между зелеными шапками сосновых крон, и — тишина.

Лес был изрядно вытоптан, но припасал и для нас десятка три липких молодых маслят, темных подберезовиков и рыжих подосиновиков.

Под самой большой сосной садились завтракать; Ты доставала термос, пироги и бутерброды. Уминала их, главным образом, Алена, а я ложился на мягкую сухую хвою, смотрел сквозь крону в синюю стынь неба с медленно плывущим там белым облаком и слушал, как Ты деловито кормишь дочь и как при этом вы успеваете спокойно и немногословно любоваться трофеями; ничего больше мне не хотелось — лишь слушать ваши голоса, смотреть в небо и как можно дольше не нарушать этой простоты счастья…

Когда часов в одиннадцать возвращались, день уже успевал накалиться, и мы делали крюк к пруду, который нашли за дачным поселком. Пруд был большой и круглый, с обсаженной тополями дамбой, на которой томился одинокий рыболов. Один берег пруда круто обрывался в воду, по верху обрыва росли огромные березы, а по другому, пологому, берегу сбегала к самой воде зеленая мурава.

Мы поторапливались туда: к середине дня там собиралась ребятня со всей округи и взбивала воду у берега до молочно-белесого цвета; но если успевали раньше их — пруд с отражением в воде обрыва и зеленых берез наверху был абсолютно зеркальным; на дамбе шумела вода, а над водой кружились синие стрекозы и, попискивая, летал куличок…

Накупавшись до звона в ушах, мы возвращались домой — жарить картошку с грибами и затем обедать. Во всем этом было ощущение усталости от непомерной полноты дня. А вечером ездили в центр — в кино или в парк, или на гастрольный спектакль — или просто гуляли по району.

Гуляя, мы однажды обнаружили недалеко от дома пригородный вокзал, а рядом с ним — длинный пешеходный мост через железнодорожные пути, а на той стороне дороги — пригородный поселок с чисто деревенским укладом: деревянные избы, палисадники с пышными цветами, запах мяты и укропа из огородов…

Больше всего нам нравился сам пешеходный мост: с его высоты были видны уходящие вдаль блестящие рельсы, паутина проводов над ними, желтые, зеленые, красные огни светофоров, старинные, красного кирпича, станционные постройки, и все это — в обрамлении монолитной зелени вековых тополей и светлого в сумерках неба; от неброской красоты всего этого было так хорошо, что захватывало дух… В конце концов, все эти березы, сосны, тополя, небо, цветочные поляны, городские перекрестки с уходящей вдаль перспективой улиц, ритм движения поездов на железной дороге, — всё в то лето было продолжением нас самих. Переполненный чувством этой будничной красоты, я молча сжимал Твою ладонь, и Ты отвечала мне пожатием; мы постепенно учились понимать друг друга без слов.

* * *

Павловские с их машиной лето проводили активно и вовлекли в свой отдых нас: почти каждый выходной мы мотались за грибами, ягодами, травами, на охоту, на рыбалку. Цель поездки обозначалась загодя, и в течение недели мы к ней готовились: закупали, готовили и упаковывали провизию, составлялся список необходимых вещей, и в самой подготовке были свои предвкушения и переживания.

Изюминкой всякой тематической поездки был ужин у костра и ночь под звездами… Павловские любили жить вкусно и добротно и радоваться жизни вместе с друзьями, причем в самые близкие друзья в то лето они выбрали нас с Тобой. Походное снаряжение у них имелось для любых нужд, а поскольку у нас с Тобой ничего не было — они оделяли им и нас.

Если собирались на один-два дня, то брали и Алену, так что в Борисову машину садились (как мы шутили) семьей из шести человек, включая мраморного курцхаара Топа… Станиславу с Борисом страшно возмущал англичанин Д. К. Джером, который не считал собаку человеком — Топ Павловский (так мы его величали) был настолько членом семьи, что за ужином Борис иногда сажал его на стул за обеденным столом, ставил перед ним тарелку, и они клали Топу то же, что ели сами. Топ ел аккуратно, не роняя ни крошки, а, дожидаясь следующего блюда, с достоинством смотрел только перед собой, не заглядывая в чужие тарелки…

Возвращались в город усталыми, с красными от июльского жара лицами и с охапками сомлевших от жары полевых цветов; Ты тотчас ставила их в воду, и они оживали… Букеты эти потом все равно быстро увядали, но, даже увядшие, сладчайше пахли сухим луговым сеном…

Но что так спаяло нас тогда с Павловскими в одно дружное семейство? Эрос ли — или иной какой античный бог, витавший над нами незримо и опутавший нас тончайшей серебряной канителью, нисколько нас не тяготившей? Или, быть может, мы, не отдавая себе в том отчета, сообщали какую-то энергию их отношениям между собой? — но больше поползновений у Павловских соблазнить ни меня, ни Тебя не было; их место заняла дружеская привязанность к нам, всем троим, включая Алену — они уже, кажется, не могли себя без нас помыслить.

* * *

Однажды, в воскресенье, когда мы, утомленные такой поездкой, вернулись вечером домой, вымылись и сели ужинать, идиллия нашего отпускного бытия была нарушена: явился Коляда. Причем заявился он не один, а в сопровождении двух приятелей, все — в подпитии, принеся с собой еще несколько долгоиграющих бутылей портвейна. Как быть? Ехать к Павловским? — но они и так два дня были с нами… Надо было уходить, а мы, с нашей щепетильностью: это невежливо перед хозяином! — медлили и не знали, что делать.

После краткой церемонии знакомства (я представил Тебя Коляде, а Коляда нам — своих приятелей) он, пройдясь по мастерской, иронично поглядывая на диван-кровать, стол, чистые постели, стал куражиться:

— О, да вы превратили мою мастерскую в будуар!

— Нет, просто вымыли и привели в порядок, — оправдывался я.

— Но это не моя мастерская! — продолжал он куражиться. — Здесь не осталось моего духа!

— Да ты, Коляда, должен им спасибо сказать — сколько они у тебя тут грязи выволокли! — взялся нас защищать один из его приятелей.

— Какая грязь? Это моя атмосфера! — ворчал Коляда…

Затем он сел за стол и бесцеремонно обратился к Тебе:

— Хозяйка, корми нас — мы голодны!

— Сейчас приготовлю, — спокойно отозвалась Ты и, держа слегка испуганную Алену возле себя, принялась на скорую руку готовить ужин: салат из свежей зелени, жареную картошку. Я, открывая и ставя на стол остававшиеся у нас в запасе консервы и нарезая хлеб, сказал Коляде:

— Мы не будем вам мешать — сейчас уйдем.

— Обижаешь! — заявил Коляда. — Куда ж вы пойдете, на ночь глядя? Вы нам не мешаете. Садись — поговорим. А дама украсит наше застолье…

И я дал тут слабину: сел с ними, чувствуя при этом нелепость ситуации: общего языка мы, конечно же, не найдем; да просто сидеть с ними в душный июльский вечер, пить дешевый портвейн и слушать их пьяную болтовню не было никакого желания… А когда Ты приготовила и подала ужин, прилипчивый, желавший быть галантным Коляда и Тебя тоже затащил за стол, и мы с Тобой чувствовали себя за столом препакостно: говорить было не о чем; Коляда с приятелями пили портвейн полными стаканами и еще больше дурели; крича и перебивая друг друга, они завели спор о том, кто из них троих лучший художник; но так как Коляда орал громче всех — приятели были вынуждены признать его лучшим художником всех времен и народов, а сам он великодушно распределил второе и третье места между ними.

Я начал о чем-то говорить, но он перебил меня:

— Скажи мне, профессор, такую вещь…

— Я не профессор, — возразил я.

— Но ты же читаешь лекции?

— Да, но…

— Значит, профессор! Слушай сюда… — и он стал рассказывать о своем знакомстве с каким-то почтенным питерским профессором, дядей своей нынешней супруги, которая возила Коляду в Питер — знакомить с родственниками, уговаривая дорогой, чтобы он там не пил и не матерился… — И вот приходим мы, значит, с моей Веркой к профессору, — куражливо продолжал Коляда, — и начал он мне рака за камень запускать: такую, знаешь, умную беседу про искусство навяливает, что я только потею и крякаю. Потом обедать повели. Сидим в столовой; всё путем: хрусталь, фарфор, серебро, — а профессор все говорит и говорит, а я смотрю: у него там бар встроенный, а в баре — бутылок!.. Он достает по одной и угощает глоточками: это вот французский коньяк, это английский джин, это виски, — и всё рассказывает, какие это знаменитые марки да как там умеют пить. А рюмочки — с наперсток, и такие всё напитки вкусные! Я киваю, а сам на бар пялюсь, как приклеенный. И так мне этот бар в мозгу засел… Я тогда начинаю старика вопросами изводить и чокаюсь с ним почаще. Смотрю, набрался мой свояк!.. А дело — к вечеру. Сам тоже притворился: будто бы не могу идти, падаю, и только! Супруга профессорская оставляет нас с Веркой ночевать; в гостиной диван разложили, легли мы, а я лежу и слушаю… Наконец, утихло все, Верка заснула. Встаю я тогда и босиком, крадучись — в столовую, открываю бар, сажусь перед ним и начинаю пить эти напитки по порядку — как профессор учил. Прикончу бутылку — другую начинаю: они же — чего там — початые!.. В общем, утром нашли меня на полу; штуки три не успел допить; зато, мужики, это — зашибись, как обалденно! — закатывал Коляда глаза. — Верка моя обругала меня по-страшному: "Вася, как тебе не стыдно!" — и в тот же день мы из Питера свалили… А чего тут стыдного? Каждый по-своему с ума сходит, верно?..

Коляда начал вторую историю… И тут закончился портвейн.

— Завари нам, пожалуйста, чаю, — сказал я Тебе.

— Нет, чаем мы не обойдемся — я не чай сюда пить приехал! — объявил Коляда. — Кто пойдет за пойлом?

Наступила пауза. Я понял: идти — мне.

— Сколько вам нужно? — встаю из-за стола.

— Да, считай, сколько мужиков — столько и надо, чтоб потом не бегать, — отвечает Коляда. — Деньги есть, или добавить? — глянул он на меня испытующе, и я поразился, насколько его взгляд поверх очков, приспущенных на нос, трезв, как стеклышко. Но ведь я своими ушами слышал, как его язык заплетался! Что за дьявольский театр? Я перевел глаза на его товарищей: сидят с осоловелыми лицами, бормочут что-то невнятное.

— У меня хватит, — ответил я и посмотрел ему в глаза, проверяя устойчивость его взгляда. Он ясно понял то, что понял я, и усмехнулся. "Да, я не пьян! — ответил его взгляд. — Я всего лишь развлекаюсь, как могу…"

Ты встала следом за мной. Мы прошли в собственно мастерскую: там, не раздеваясь, уснула на лежанке утомленная донельзя Алена; там же, в ящике письменного стола, лежали наши деньги… Если бы здесь не было Алены, я бы, конечно, взял Тебя с собой, но я лишь спокойно сказал Тебе:

— Ничего не бойся — я скоро…

Было около полуночи. Тогда можно было достать водку в полночь только в ресторане или у таксистов, и — вдвое дороже, чем днем в магазине. Но какой, к черту, здесь, на окраине, ресторан? Я пошел на ближайший перекресток и уже через десять минут торговался с таксистом. Помявшись из осторожности, он вылез из машины, достал из багажника надорванную автокамеру и, глубоко запуская туда руку, извлек из нее одну за другой три бутылки водки, тускло мерцающих при слабом свете уличных фонарей. Я взял одну, сорвал пробку и попробовал на вкус: слава Богу, настоящая. Расплатился, забрал товар и пошел обратно.

* * *

За полчаса, что я отсутствовал, обстановка в мастерской изменилась: в ней было теперь полно молодых людей экзотической внешности — будто на карнавале: парни — со всклокоченными длинными волосами и юными бородками, в джинсовой рвани с заплатами, в вытянутых до колен свитерах, в сандалиях на босых нечистых ногах, девушки — в самодельных, грубой вязки или сшитых из цветных лоскутов, платьях и сарафанах, с крупными керамическими бусами и колокольцами на шеях. Однако все они вели себя сдержанно; лишь одна, некрасивая, но с яркими черными глазами, что сидела за столом рядом с Колядой, была развязна.

Я осмотрелся, ища Тебя; Ты, стоя над кухонной раковиной, чистила новую порцию картошки. На столе стояло несколько бутылок дешевенького плодово-ягодного вина. Один из Колядиных приятелей, уронив голову на руки, спал за столом, другой лежал навзничь поперек нашей кровати.

— О, сколько гостей! — воскликнул я, выставляя на стол водку.

— Браво! — потер руки Коляда, оставив свою черноглазую соседку. — Это мои гости, студенты-художники. Видишь, как они меня любят?

На правах хозяина, велев остальным девицам искать на полках и тащить на стол всю имеющуюся посуду, он взялся откупоривать одну из бутылок водки, а я, ретировавшись, подошел к Тебе и шепнул:

— Давай тихонько убираться отсюда.

— А Алену?

— Унесу. Брось картошку, иди и собирай вещи.

Через три минуты мы были готовы: Ты с большой сумкой, я со спящей Аленой на руках — мы позорно бежали, бросив все… Хотели выскользнуть незаметно, но зоркий Коляда зацепил нас взглядом:

— Куда ж на ночь-то?.. Ну, да ладно. Извините, если что не так.

— Да нет, все — так, — ответил я примирительно…

Павловские спали, когда мы к ним заявились. Безропотно, даже сердечно, насколько можно быть сердечными со сна после утомительного дня, встретили они нас, выслушали наш сбивчивый рассказ. Станислава, видя, как мы возбуждены, заварила успокаивающий травяной чай и, пока мы с Тобой и Борисом сидели на кухне, постелила нам постели.

* * *

Утром я поехал в мастерскую — разведать: что там делается, и — на сколько дней приехал Коляда? — да прихватить кое-что из забытых вчера вещей.

Дверь с лестничной площадки в мастерскую была не только не закрыта — а распахнута настежь. В мастерской стоял кавардак не хуже того, какой мы с Тобой нашли вначале; но было тихо. Компания молодых людей исчезла, Колядины приятели, храпя, спали одетыми, в самых причудливых позах: один — на Алениной кровати, другой на нашей. Сам Коляда, лохматый и — с почерневшим лицом, сидел за столом и что-то писал в тетради.

— Доброе утро, — полушепотом, чтоб не будить спящих, сказал я.

— Привет! — ответил Коляда, захлопывая тетрадь. — Проверить пришел?

— Да нет, чего ж проверять? Ты приехал к себе домой.

Похоже, он не ложился — во всяком случае, места, где бы он мог прикорнуть, я не обнаружил. При этом голос его был совершенно трезв, будто он и не куролесил ночь напролет. Передо мной сидел, сбивая меня с толку, совершенно иной человек: собранный и жесткий. Я глядел ему в глаза, пытаясь угадать, где он настоящий: вчера или сегодня? — и ничего там не видел: они были непроницаемы.

— Я только пришел узнать, сколько ты пробудешь, — ответил я. — Нам надо устроиться на это время.

— У меня много дел, но, думаю, в три дня закруглюсь. Не ругайте с Надеждой меня — уж такой я есть: трудный, — сказал он не без кокетства. — Потом еще через полгода появлюсь. Сейчас растолкаю их, — кивнул он на спящего, — да надо идти… Эй! Опохмелку принесли! — крикнул он и заговорщически мне подмигнул.

Приятель не шевельнулся, но храп прекратил.

— Не спи, не спи, художник, не предавайся сну! — презрительно хмыкнул он. — Ну, да угомонились только под утро. Сейчас разбужу, и пойдем дальше.

— Чай там, кофе есть. Картошку берите, — показал я в кухонный угол.

Коляда отмахнулся:

— Мы или едим, или пьем — всё вместе как-то не получается…

Я извинился и ушел, оставляя его с приятелями и проблемами. Потом пришел через три дня — он еще был здесь, но не один, а с какой-то невзрачной бледной женщиной; они сидели возле одного из распахнутых сундуков, наполненного грудой тряпья, и вежливо спорили. Кругом на полу стояли еще сундуки, а возле сундуков — штабели икон.

— А, это ты? — без энтузиазма сказал Коляда, увидев меня.

— Не заперто; я и вошел, — сказал я.

— А я еще не уехал — дела. Посиди, я скоро. Ты мне поможешь.

Я прошел в мастерскую. На полу намусорено, на подоконниках — окурки, пустые бутылки, чашки с недопитым чаем… На мольберте — наполовину записанный холст; вокруг на полу — пустые тюбики из-под краски; некоторые раздавлены ногами, и краски растеклись по полу. Чтобы не видеть этого свинства, я прошел к окну и стал смотреть на улицу. Слышалось, как Коляда о чем-то упорно спорит с женщиной… Потом женщина ушла; Коляда позвал меня и стал объясняться:

— Это искусствоведша, Аннушка — учились вместе. Хочу, что поценнее, сдать в музей. Поможешь увезти? Она меня ждать там будет.

— Да, конечно, — согласился я.

Он уже приготовил чемодан, большую картонную коробку и две хозяйственных сумки и стал наполнять их иконами и тряпьем, которое оказалось не чем иным, как старинной вышитой одеждой и полотенцами. Я помогал ему укладывать их в сумки.

— Ты хочешь сдать все это в музей? — спросил я его.

— Еще чего! — раздраженно ответил он, показывая кукиш в пространство. — Не сдать — а отдать на хранение. Грабить стали мастерские: иконы тащат и всякую старину. Боюсь, — посмотрел он на меня строго.

— А почему — не сдать, если всему этому место в музее?

— Чего их баловать, если они не хотят задницами шевелить? А я исходил всю область пешком, принес все это на своем горбу и знаю историю каждого полотенца, каждой иконы!

— Но разве плохо, если все это увидят люди?

— Х-хэ, "л-лю-юди"! — презрительно фыркнул он. — Да пусть смотрят, если им интересно… Но меня, знаешь, греет, когда я знаю, что в музее — куча сотрудников с дипломами, сторожа, хранилища — но вот этого у них нет, а у меня — есть!.. Потому что я слишком уважаю свой труд собирателя! И я, которого они считают придурком, буду им, этим курицам, вечным укором: чтоб знали, что не они владеют этим, а я, грешный!.. — и уже когда с набитыми сумками, коробкой и чемоданом ехали с ним на такси в музей, добавил: — В общем, завтра можете возвращаться — утром уеду. Возьму лишь несколько картин — выставка у меня там скоро…

Мы с Тобой вернулись не следующим вечером, а, чтобы уж наверняка — еще через день. Ох, и разгром же мы там застали — будто через мастерскую прошла армия Чингисхана! Зато на мольберте стояла свежая картина, а на столе — записка: "Холст на мольберте с неделю не трогайте — пусть высохнет"… Но разгром нас уже не пугал; засучили рукава и в течение суток опять привели мастерскую в жилой вид.

12

До сих пор наши с Тобой отношения были спонтанными и свободными, и эта свобода мне нравилась. Почему мы не можем быть свободными всегда — ведь мы хотели ими быть?.. Но теперь мне нужно было оправдание брака, я его искал — и нашел: да, я Тебя настолько люблю, что жертвую собственной свободой ради Твоего чувства защищенности; наша женитьба нужна окружающим — а раз так, получите ее, только не троньте мою милую!..

И все же от нашего решения до его исполнения прошло еще много времени. Во всяком случае, сам я потратил на развод целое лето.

Сначала Ирина заявила, что не может найти брачного свидетельства.

— Хорошо, — сказал я, — приду и найду сам.

— Приходи, поищем вместе! — рассмеялась она; ее смех обещал какой-то подвох. Нет, я ее не боялся: приходил иногда, забирал кое-какие вещи, книги, приносил деньги для сына, — но после того, как она оскорбила Тебя, приходить перестал. И сейчас понял: свидетельства она не отдаст, — а потому отправился в бюро ЗАГС, в котором когда-то регистрировались, взял копию и позвонил Ирине:

— Копия у меня уже есть; пойдем подавать заявления на развод.

— Подай один, — был ответ.

— У одного не принимают.

— У меня нет времени.

— Тогда подаю в суд.

— Хорошо, приду, — согласилась она.

И еще дважды обещала и не приходила… Но, наконец, пришла, и мы подали заявления. Теперь надо было ждать решения.

У Тебя, знаю, были те же проблемы. А тут сентябрь начался, мы с Тобой вышли на работу, а Алена пошла в школу, и Ты со всей серьезностью стала вживаться в ее школьную жизнь. А когда, наконец, Алена благополучно вписалась в школьные будни, а сама Ты получила развод — еще какое-то время мы с Тобой не решались на ЗАГС… Чего, казалось бы, колебаться — не впервой ведь?.. А потому и не решались, что не впервой — вдруг появилось сомнение: а не нужно ли еще какое-нибудь испытание нашим отношениям?.. Впрочем, колебался, кажется, теперь лишь я — Ты все решила окончательно и только посматривала на меня и ждала: когда же я, наконец, решусь?.. Но однажды не выдержала — спросила, будто невзначай:

— Так мы идем или не идем?

И я понял: пора, — и мы пошли. Робко, как новички, (в первый раз, помнится, я шел куда бесшабашней), вступили мы в бюро ЗАГС. В просторном вестибюле прочли развешанные по стенам правила и выписки из законов. Потом сели, написали заявления, и нам назначили срок регистрации.

Ты так радовалась, когда мы отнесли заявления, что не просто ходила — а летала, взмахивая руками, как крыльями, или ни с того ни с сего начинала петь, или порывисто меня обнимала.

— Чем заслужил? — спрашивал я.

— Просто так — за то, что ты есть! — смеясь, отвечала Ты, и фраза звучала музыкально — будто строка из песни.

* * *

А помнишь, как Ты готовилась к замужеству?

Объявила, что уже купила ткань на платье, а показать отказалась: "Хочу, чтоб был сюрприз для тебя", — и ездила вечерами к Станиславе: у той была швейная машина, а сама Станислава имела склонность конструировать на досуге наряды, и вы что-то там фантазировали.

А однажды, проснувшись среди ночи, гляжу: Ты лежишь с открытыми глазами, и глаза Твои в темноте странно мерцают.

— Что с Тобой? — тревожно спросил я: показалось, Ты плачешь.

— Знаешь что? — отозвалась Ты, очнувшись от своих мыслей. — Купишь на регистрацию большой букет роз? Мне никто никогда не дарил много роз.

— Да, конечно, — ответил я, переворачиваясь на другой бок.

— А каких ты купишь? — не унималась Ты.

— Алых, — сказал я, не задумываясь.

— Нет, — возразила Ты, — купи разных: алых, белых, розовых!

— Хорошо, куплю разных, — и уже сквозь сон слышу:

— А на свадьбу мы знаешь кого пригласим?

От слова "свадьба" я очнулся — всколыхнуло само слово: пахнуло из детства запахом мороза, заржали кони, взвизгнул под полозьями снег, зазвенели под дугами колокольцы, запестрели в глазах бумажные цветы, заструились на сбруях яркие ленты, расплылись в улыбках красные от мороза лица; ранние сумерки, на светлом небе — месяц, такой острый и золотой, каким был только там; с разных краев села доносятся хрустальные россыпи гармошек вперемешку с собачьим лаем, а в ушах звенит от далекого мальчишечьего крика: "Пацаны-ы-ы! У Петровых на свадьбе драка — айда смотре-еть!" — и мы не успевали, переведя дух от бега, наглазеться, как пьяно машутся мужики, разбивая друг другу в кровь лица — как звенел новый вопль: "Пацаны-ы-ы! У Киреевых дра-ака-а!"… Спать я уже не мог — а надо было выспаться: с утра лекции — тогда я навалился на Тебя и впился в губы, чтобы преградить поток Твоих мечтаний; мы боролись и всхахатывали, но Твоих губ я не выпускал; наконец, Ты высвободила их и крикнула:

— Мы пригласим всех-всех, кто принял участие в нашей судьбе!

— Мгм! — согласился я. — Кстати, где мы ее проведем?

— Как "где"? Здесь, конечно! — без тени сомнения ответила Ты.

— Может, лучше в кафе? — усомнился я. — Хлопот меньше.

— Хлопоты меня не пугают! — категорически ответила Ты. — Зато — представляешь? — это будет незабываемо! Я уже все продумала: картины, свечи, — продолжала Ты мечтательно, с горящими глазами. — Не хочу делать из свадьбы гулянку — хочу, чтобы минимум гостей, и чтобы всё — стильно! Я договорилась со Станиславой: они дадут посуду…

— А негра прислуживать не дадут?

— Смеешься? — собралась обидеться Ты.

— Нет-нет, все правильно, умница Ты моя! — тотчас загладил я усмешку, снова Тебя целуя. — Только можно, я приглашу еще двоих?

— Кого?

— У меня старый товарищ есть, Илья, и жена его, Эля.

— Почему же я их не знаю?

— Когда мне хорошо, я о них забываю.

— Ты считаешь, тебе сейчас плохо? — тотчас сработала Твоя логика.

— Ну что Ты, милая! — кинулся я снова закрыть Твой рот поцелуем. — Слишком хорошо!.. И Ты пригласи ближайших подруг.

— У меня — только одна, и та очень-очень далеко…

* * *

Я тогда не стал рассказывать Тебе об Илье — пусть, думал, останется сюрпризом. Тем более не стал объяснять, что он не только не любит шумных компаний, а просто не умеет быть веселым, пребывая в одном из двух состояний: задумчивости — или иронии над собою, мной и надо всем на свете; но теперь-то я могу рассказать о нем подробнее?

В студенчестве он искал ответов на свои вопросы на истфаке, и судьба свела нас на два года в одной камере общежития. Дружбы мы не водили — напротив, мы вечно вели словесные поединки, друг друга подкалывая (в этом был свой смысл: в поисках адекватных ответов на колючие шутки мы учились держать словесные удары). Однако — странное дело! — уйдя во взрослую жизнь, мы продолжали чувствовать потребность друг в друге и время от времени общались — правда, уже не так интенсивно: нас разводили работа, жены с малышами, теснота семейного жилья… Не пойму: что нас связывало? И Илья то был — или всего лишь мое альтер эго, не только от меня отличное, но, даже, наверное, мне противоположное, загнанное в личину этого смуглого, толстого, флегматичного, страшно рассудительного обитателя библиотек и читальных залов, "булки" и "человека в тапочках", как зло подтрунивали над ним сокурсники, кабинетной мыши, питающейся старыми книгами, потомственного горожанина, мало знакомого с земными радостями, в отличие от меня, явившегося из деревни в город этаким Лихачом Кудрявичем с культом физической силы и внешней привлекательности, совершенно не подозревавшим, что ничего из этого для успешной городской жизни не нужно?.. Правда, со временем общение наше стало фрагментарным: на каких-нибудь семинарах или конференциях, — и больше походило на продолжение одного и того же диалога. Будучи чуть старше и развитее, он мне немного покровительствовал, а теперь еще и зудил: ленюсь, мол, не работаю над докторской… Я оправдывался ситуацией на кафедре, чем-то еще…

— Какие вы все-таки ленивые, ребята! — выговаривал он мне. — Вечно ищете себе оправданий… — в контексте наших пикировок упрек в мою сторону был собирательным и слегка уязвлял.

— Но что-то же делаем и мы, судя по тому, как наша культура еще скрипит, — отвечал я, в пику ему. — Даже вам, ребята, хватает кормиться ею.

— Извини, — отвечал он на это, — но это культура дворянская; вы-то умудряетесь ее только профукивать.

— Ну, за это ты не с меня, а со своего Маркса спрашивай, — отвечал я.

— А чего с него спрашивать? Он не Бог. Нет, ребята, не будете работать, как негры на плантациях — заглотит вас, к черту, Азия: будете лишь оплодотворять собой чужие народы.

— Так, может, в этом и есть наша кондовая идея?

— А ты думаешь, они вам за это спасибо скажут? Мы-то это уже делаем две тысячи лет, и что?..

Но отчего-то мне хотелось в этот раз потревожить тень нашего старого приятельства и вытащить их с Элей на свадьбу — позвонил ему и сказал, что приглашаю их на маленькое торжество по поводу регистрации брака, которое "имеет быть"… Он посопел в трубку и произнес ленивым басом:

— Слушай, старик, я не понял. А Ирина?.. Может, посетишь нас да посвятишь в свои перемены?

— Раз зовешь, приду, — ответил я. — Только предупреди Элю: никаких торжественных ужинов.

— Да уж как получится…

* * *

И вот я в их прихожей; они стоят напротив меня тесной парочкой. Пожимаю мягкую ладонь Ильи, теплую, по контрасту с моей, ледяной с мороза, и целую Элю в щеку.

— Володя, мы не ужинали, ждем тебя, — предупреждает она.

— Зря — я же предупреждал, — говорю, раздеваясь.

— Я тебя сто лет не видала: нет-нет, сразу — за стол!..

И, наконец, раздевшись, предстаю перед ними… Илья — все тот же: тюленевидный, в очочках с тончайшей оправой на одутловатом, без морщин, лице; однако в смоляной его шевелюре прибавилось седины. И, как всегда, светел от добродушия: ему так уютно в его громоздком теле — как в подушках… Но Эля! Давненько я ее не видел и удивился: жилистая, резкая Эля, жгучие глаза и пламенные остроты которой и мне когда-то кружили голову — тоже, подстать супругу, начала полнеть? Это что же, терпеливый Илья подмял порывистую Элю, и они теперь — как брат с сестрой? — так что я умилился, увидев их в обнимку, таких дружных и домашних.

— Нет, от ужина не отвертишься, — смеется Илья и тут же нас с Элей мирно разводит: — Давайте так: сначала мы с Володей уединяемся и беседуем, а потом… Часа нам хватит?

— Думаю, да, — соглашаюсь я.

— А потом мы в твоем, Эличка, распоряжении, и делай с нами что хочешь. Согласны?.. Тогда не будем терять время, — и он, взяв меня под руку, ведет в свой кабинет, успев обернуться к Эле: — Только, Эличка, принеси нам по чашке чая и по рюмочке коньяка — Володе согреться…

И вот мы в его тесном от громоздких вещей кабинете: обширный письменный стол, туго набитые книгами и папками шкафы вдоль стен; на полу — кипы не поместившихся там папок; потертый диванчик с думкой; рядом — торшер с тумбочкой; все старенькое, однако ко всему этому хозяин так привык и так вросся в это, что его отсюда не вырвать никакой силой… Мы садимся на диванчик; вместо столика Илья придвинул тумбочку.

Вошла Эля с подносом, привычно, без лишних слов поставила на тумбочку початую бутылку коньяка, две рюмки, две чашки, полные свежего чая, сахарницу и тихо удалилась, прикрыв за собой дверь.

Конечно же, я отдал должное этой отточенной годами Элиной вышколенности, которую Илья принимал как должное, благодушно кивнув ей: "Спасибо, Эличка". А я посмотрел ей вслед и чуть-чуть позавидовал Илье, тут же отметив для себя, что уют и благоденствие, в конечном счете, создаются не вещами — отношениями… А он плеснул в рюмки коньяку, поднял свою, коснулся моей, решительно предложил: "Давай — за встречу!" — пригубил, поставил, глотнул чаю, чашку тоже поставил и сказал:

— Ну, рассказывай, что ты там натворил, сексуальный гигант.

— Да банальная история, — начал я. — С Ириной разладилось совсем. Пару месяцев жил в деревне, мотался на работу. Встретил женщину…

— Молодую, естественно? — подсказал не без ехидства Илья.

— Не в этом дело.

— Почему ж не в этом? В этом.

— Во всяком случае, не девочка: была замужем, с ребенком. Началось шутя, переросло в такое, что… Решили, в общем…

Илья опять взялся за рюмку. Отхлебнул еще, поставил и изрек:

— Ох, и дурак же ты, Вовка.

— Ну, вот и удостоился, — вздохнул я; со студенчества наши обращения друг к другу "дурак", "балбес" и почище этих — норма; но сейчас я обиделся: — Как ты можешь говорить, ничего не зная, не видя?

— Почему ж не видя-то? Это ты ничего не видишь, таскаясь по городу с подругой, а я на вас уже насмотрелся.

— Извини, зрение ослабело, тоже пора очки выписывать… Ну и как?

— Можно не отвечать? Ты такой обидчивый стал.

— Да говори, чего уж там.

— По-моему, вы очень разные.

— Так ведь все разные. Какие разные были вы с Элей!

— Но, наверное, все-таки было больше общего. Зачем Ирину-то бросать?

— Устал.

— Поэтому надо скорей сменить партнершу? Ты что, на танцах? Или на рынке: мне вон то, посвежее и подешевле?..

— Но ведь жизнь, Илья — такая уникальная вещь…

— Да кой черт уникальная! — скривился он. — Уникальной ее еще сделать надо. Вот придет пора предстать перед Богом — или перед кем там еще? Да хотя бы и перед собой — и отчитаться; что ты предъявишь? Со сколькими бабами переспал? Представляешь бессмысленность ситуации?

— Но самореализоваться-то я имею право?

— Самореализацию ты понимаешь как самореализацию пениса?

— Ну что ты все упрощаешь? Разумеется, под ней я понимаю не девиц, не вагон водки, не километры разговоров, а то, что предстоит сделать и пережить мне и только мне — но не могу я больше с Ириной: всё кончилось!

— Что "всё"? Постель, что ли? "Всё" не может кончиться никогда. А если кончилось — поблагодари судьбу, садись и работай.

— Нет, ты меня не понимаешь…

— Да чего тут не понять? Это так же просто, как два пальца обоссать, как говорят мужики… Смотрел я на твою подругу и, может, даже завидовал. Но… это, Вовка, не твоя половина. Она тебя топить станет, а потом бросит. Ты извини, но ее же удовлетворять надо!

— Я ее удовлетворяю. У нас полная гармония.

— А когда не сможешь?

— Хотя бы останусь благодарным за то, что было.

— Как вы хоть общаетесь-то? По-моему, она не очень образована.

— Да разве в таких вещах вербальный язык существен?

— Но ты же знаешь закон выравнивания интеллектов! Не боишься, что твой индекс вниз пойдет?

— Не боюсь. Я чувствую себя Пигмалионом. Пусть это будет мой главный экзамен на профпригодность — но это такая подзарядка!

— Х-ха, Пигмалион!.. Ну, смотри, я сказал. Да ведь тебе кабинет нужен, библиотека, стол, стул. В вечной интеллигентской дилемме: свобода — или комфорт? — увы, интеллигент вынужден выбирать второе.

— Но не могу я больше с Ириной!

— Ты думаешь, у нас с Элькой все было гладко? Это теперь мы сладкая парочка. Семья, брат — это труд и терпение.

— Да на кой черт мне это терпение, когда — без радости!..

— Тебе нужна радость, а терпение и труд ты оставляешь женщине?.. Извини, но семейные драмы — это драмы пустых людей: живешь с одной, а хочешь другую; всё кажется, что с другой — упущенные возможности, счастье, рай. Чушь это! Ты думаешь, если я толстый, ко мне не липнут? По мне вздыхают студентки, лезут с объяснениями. Конечно, это — как кислородный коктейль, и я благодарен им за их очаровательную глупость, но сам-то я не настолько туп, чтоб принимать это всерьез… Что у тебя с докторской?

— Делаю.

— А идеи?

— Есть.

— И то хорошо. А то у иных задора через край, а идей — пустой нуль.

— Кстати, а у тебя как?

— Ты же знаешь: мне с моей пятой графой покрутиться пришлось; сделал господам начальникам парочку кандидатских, но карт-бланш заработал. А тебе-то что мешает? Я бы вообще запретил любящим людям жениться: всё в секс уйдет — как в прорву.

— Ну, ты и Савонарола!

— Так на то нам и разум; тело способно лишь слизь выделять: слезы, слюни, сперму… Выдави ты из себя эту влюбленность, как классик предлагал выдавливать раба — это же, Володя, унижает.

— Меня — нисколько.

— Ну невтерпеж, так возьми проститутку на час — дешевле станет.

— Мне — легче уйти, чем обманывать.

— В этих делах, Вовик, мужик имеет право на обман. Помнится, кто-то даже сказал, что на войне и в любви все средства хороши.

— Это, Илюха, циник сказал. Даже на войне есть правила, а в любви и подавно. Я тебе не говорил… Ирина мне изменяла.

— А, думаешь, Эльвира мне не изменяла?

— Эля? — удивился я.

— Да. Как видишь, пережил. По-моему, женщина изменяет мужу — любимому, хочу заметить, мужу — чтобы проверить: выдержит или нет? Выдержит — значит, стоит быть с ним, а нет — так бежать, пока годы в запасе, да приискать мужичка понадежнее.

— И что, у тебя — ни ревности, ни обиды?

— Обиды? А что тут обидного, если мою жену обслужили, пока я занят? Пусть ей будет в нашей бесцветной жизни хоть какое-то разнообразие. Положим, я бы даже поблагодарил человека за услугу, если б только он был достоин благодарности, а то ведь у этих недоумков соблазнить женщину — цель жизни, иначе у него жизнь, видите ли, не удалась… Конечно, секс — милое скотство, но мы-то с тобой знаем, что удовольствие от работы нейронов — посильнее будет. Слава Богу, недоумкам это незнакомо… Надо быть аристократичнее, Володя — прощать женщинам их слабости.

— Да какие мы, к черту, аристократы!

— А почему такая низкая самооценка? Это ведь как себя поставить: и богач может себя сявкой чувствовать, и босяк — аристократом. Счет обидам — это, брат, черта плебейская.

— Да просто у нас с тобой темпераменты разные.

— А суть? Кто ж в наше время да в нашем возрасте живет по любви?

— Стало быть, я — последний влюбленный.

— Извини, но ты не последний — ты просто глупый влюбленный. А глупцам, как и влюбленным, никогда не было переводу. Но в двадцать лет это простительно, а в сорок, извини, уже смешно.

— Как ты всё умеешь разъять на части! — ядовито заметил я. — Но кое-что, Илья, раскладке не поддается. Может быть, тебе этого не понять?

— Не обижайся. Может, я тебя всего лишь на стойкость проверяю? Не чужие ведь — столько водки вместе выпито!

— Да нет, Илья — какие обиды!.. Так что, не придете?

— Ну почему же? Я приду, а за Элю не отвечаю: может, у нее чувство солидарности с Ириной? Приглашай сам, — Илья встал, распахнул дверь и громко крикнул: — Эля, мы тут кончили разборки! Ужин готов?.. Ну, идем, бедный влюбленный, ужинать…

13

Перед регистрацией чуть не сорвалось с букетом…

Вот чему я никогда не мог научиться — так это предусмотрительности; да ведь розы — не сено, загодя не заготовишь. Я занялся ими в четверг, за сутки до заветной пятницы (учитывая усугубляющее обстоятельство: декабрьские морозы), причем — только к вечеру: отправился сначала на рынок, потом обошел несколько цветочных магазинчиков: нигде! Не обещали и на утро. Я помнил, насколько они для Тебя важны — ведь ничего больше Ты не просила: ни драгоценностей, ни особенных нарядов, — только их…

Но где их взять? Не может быть, чтобы во всем городе не было роз для моей невесты! Но как до них добраться?.. И я помчался не куда-нибудь, а к нашим вечным спасителям, Павловским, хотя бы за советом: у них полгорода знакомых — может, что-то придумают?

Я заявился к ним в семь вечера; они уже были дома; Борис только что выгулял Топа, Станислава готовила ужин и собиралась к нам — помочь Тебе с завтрашним свадебным обедом. Я выложил перед ними свою проблему, и был, видно, настолько расстроен, что они тут же включились — стали напрягаться: как помочь?

— Станя, — сказал, наконец, Борис, — а вот та женщина, которой ты помогала какой-то научный труд издать?

— Какая? — спросила Станислава. — Я знаешь скольким помогала!

— Из сельхозинститута. Она еще шикарный букет тебе потом привезла, а ты сказала: "Зачем такой дорогой?" — а она сказала…

— Стоп, вспомнила! — воскликнула Станислава. — Анна Ивановна. Ой, как давно это было!.. Точно: она сказала, что он ей ничего не стоил — они выращивают их у себя в хозяйстве. Может, ничего этого давно уже и нет?.. — между тем она вытащила из тумбы стола груду старых записных книжек и стала в них рыться. Нашла нужную запись и тут же принялась названивать. Дозвонилась. Причем врала по телефону напропалую: будто бы ей самой сию минуту понадобился букет роз. Потом положила трубку на аппарат и полушепотом, боясь спугнуть удачу, заговорщически объяснила:

— Минут через двадцать просила перезвонить.

Подождали, поглядывая на часы. И когда Станислава перезвонила, то уже почти ничего сама не говорила, а только слушала и что-то записывала. А когда положила трубку — сказала:

— Это надо прямо сейчас. Боря, как у тебя с машиной?

— А утром нельзя? — спросил он на всякий случай.

— Нельзя: кто-то утром должен приехать и все забрать. Сейчас поедете к Анне Ивановне домой — вот ее адрес, — Станислава подала листок. — Потом с ней — в оранжерею. Это за городом, в подсобном хозяйстве. Она сама должна посмотреть и отобрать. Потом привезете ее домой.

— А ты как? — спросил Борис. — Ты же к Надежде собиралась?

— На такси уеду. Не теряйте время…

* * *

Удивительно, но этот хитроумный план удался: нашли мы и Анну Ивановну, грузную, предпенсионного возраста добрейшую женщину, умеющую войти в чужое положение и выручить совершенно незнакомых людей, и возили ее в так называемое подсобное хозяйство на окраине.

Когда мы туда приехали, никакой оранжереи, сколько я ни вглядывался в темноту вокруг, не видел; был большой двор, засыпанный снегом и заставленный сельхозмашинами и кирпичными не то сараями, не то гаражами; а за двором — лишь едва видные в темноте заснеженные сады и поля.

В сопровождении сторожа мы открыли тяжелую дверь большого кирпичного сарая, прошли через темный тамбур, попали в какое-то хорошо освещенное помещение, расступились и замерли.

Да, зрелище стоило того, чтоб остановиться и замереть: в призрачно-белом после морозной темноты ярчайшем свете под мощными лампами с рефлекторами, нежась под этим светом, цвели розы. Они росли в ящиках, стоявших рядами на бетонном полу; кусты не были пышными, но цвели обильно: на каждом — по два-три цветка да по несколько остроклювых тугих бутонов. При искусственном свете зелень была пронзительной, а сами цветы, алые, белые, розовые, кремовые, сияли чистотой и яркостью расцветок. В неподвижном воздухе стоял сильный цветочный аромат. Наверное, там росли и другие растения, но, кроме роз, я уже ничего не видел.

— Вот наша оранжерея, — буднично произнесла Анна Ивановна.

— Какое чудо! — сказал я.

— Да, — кивнула она. — Как побываю здесь, так молодею.

— Чье же это богатство?

— Наше, институтское, — ответила она, сняв при этом висевшие на стене ножницы, и пошла к кустам. — И сами производим опыты, — продолжала она, проходя меж кустов и выбирая цветы, — и студентов учим. Они охотнее занимаются, когда под руками цветы, а не морковка с капустой… Станислава Донатовна просила штук пятнадцать — так?

— Да, да! — с радостью согласился я.

— Больше не смогу. Просили оставить назавтра.

— Только можно — разного цвета?

— Да, конечно, — ответила она, выбирая цветы.

Она сама завернула букет в газеты, кипа которых лежала в углу.

— Сколько это стоит? — осведомился я у нее.

— Нисколько. Это же для Станиславы Донатовны!..

Когда отвозили Анну Ивановну домой, я сидел на заднем сиденье, держа в руках драгоценный сверток, дышал на него — в машине, несмотря на печку, было прохладно — и чувствовал их аромат даже сквозь газеты; при этом мы наперебой с Борисом не уставали от имени Станиславы благодарить Анну Ивановну за роскошную услугу… А отвезши ее, помчались в мастерскую. Вечер был морозный, город опустел, словно ночью, так что ничто не мешало Борису гнать машину.

Когда мы появились на пороге, вы со Станиславой хлопотали у плиты; в комнате витали густые запахи жареного и печеного. Алена спала. Я развернул газеты и придирчиво осмотрел букет: не прихватило ли морозом? Ты подошла, и я протянул его Тебе, добавив, что хотел бы вручить его не сегодня, в этих будничных хлопотах — а только завтра. Ты взяла его, понюхала, шумно вдохнув носом, и подняла глаза; они сияли.

— Ах, какое спасибо вам! — сказала Ты нам, всем троим, но взглядом — я видел — Ты благодарила меня. И поставила затем букет в напольную вазу.

— Может, лучше подержать в холодильнике? — спросил я, боясь, что завтра букет будет несвежим — но Ты запротестовала:

— Нет-нет, пусть стоят — завтра, милый, наступит уже через час!

* * *

Итак, с розами определились. Что дальше?

Станислава, человек твердый в своей последовательности, вся в пылу кухонной готовки, напомнила Тебе, что у вас по плану кое-что еще не сделано. Я стал возражать: "Сам помогу Наде. Вам надо ехать домой, отдыхать", — я видел, что Борис утомлен. И Ты, поняв меня, энергично меня поддержала. Попили вместе чаю, я помог Станиславе одеться, Ты насовала им целый пакет чего-то съестного. Борис спросил, надо ли везти нас завтра в ЗАГС? Я решительно ответил, что закажу такси: завтра они со Станиславой для нас — лишь свидетели и дорогие гости. Горячо поблагодарили их за все и проводили. А только дверь захлопнулась — Ты кинулась мне на шею:

— Милый, как я тебе благодарна за розы! Пусть они завтра вянут — ты же достал их не для всех, а для меня, правда? Ведь "завтра" уже наступило?.. Давай устроим праздник прямо сейчас?

И, восхищенный Твоим неутомимым желанием делать праздники изо всего, я, конечно же, согласился.

Ты тотчас все убрала со стола, принесла и постелила скатерть и поставила рядом со столом напольную вазу с розами.

— Я сейчас переоденусь, — сказала Ты. — И ты тоже… А, впрочем, не надо, сиди, ты устал, а я переоденусь — для тебя! Только открой вино.

— Может, шампанское?

— Нет, — благоразумно ответила Ты, — шампанское будем пить со всеми — самое простое открой, какое есть. По бокалу, чуть-чуть! — Ты метнулась в соседнюю комнату, успела, пока я возился с бутылкой и доставал бокалы, переодеться и вышла ко мне уже причесанной, с тронутыми помадой губами, в туфлях на высоких каблуках, и — в новом платье.

Платье было светло-желтое, приталенное, без единой складочки облегавшее Тебя. А из украшений — только нитка медового цвета янтарных бус, подаренных мной Тебе в день рождения.

— Вот! — развела Ты руками, смущенно отдавая себя на мой суд.

Очень простой наряд. Это его Ты с такой секретностью готовила к свадьбе? Я ожидал вычурности, экстравагантности… Но почему — желтое? — с секунду думал я, и вдруг дошло: да, конечно же, это и есть Твой истинный образ — образ тепла и света, исходящего от Тебя! Умница моя! Я протянул руки, взял Твои руки в свои и сказал:

— Здравствуй, моя невеста!

И последнее, что Ты сделала, прежде чем сесть — коротко срезала две алых, наиболее распустившихся розы: "Милый, эти все равно завтра отцветут. Ты позволишь?" — и одну прикрепила себе на грудь, а вторую воткнула в волосы. И Твой наряд сразу преобразился в истинно праздничный: как удивительно вспыхнула на желтом и засветилась фонариком алая роза и какой яркой зеленью заблистал рядом с цветком лист на коротком стебельке!.. Мы сидели друг против друга, чокались, пили вино и несли вздор.

— Представляешь? — лепетала Ты. — Уже сегодня я буду твоей женой!

— Милая, за что Ты меня так любишь? — спрашивал я.

— Потому что ты умный и добрый, — вполне серьезно отвечала Ты.

— Таких, как я, знаешь сколько?

— Нет! — качала Ты головой. — Таких больше нет!

— А помнишь наш уговор?

— Какой?

— О том, что мы свободны друг перед другом.

— Конечно, свободны! — Ты взяла мою руку и крепко сжала: свободны-то, дескать, свободны, но я тебя теперь никуда не отпущу!..

— Если любовь кончится и Ты захочешь уйти — знай: Ты свободна, — продолжал между тем я. — Есть плохой афоризм: супружество — смерть любви. Но не хочу смерти; пусть бумажка, которую нам завтра дадут, ничего для нас не изменит… — однако Ты, кажется, уже ничего не слышала; главным была не эта болтовня — а наши устремленные друг на друга глаза и наши руки; я уже нетерпеливо тянулся к Тебе, а Ты меня успокаивала:

— Не торопись, милый — мне так уютно под твоим взглядом! Посидим еще — у нас много лет впереди; мы все успеем…

А потом — ночь бдения с Тобой и Твоя нежность во всем: в касаниях, в голосе, в желании всю себя распахнуть и впустить меня внутрь. Одно было мне грустно: почему я не знал такого раньше? Столько лет прошло пустоцветом!.. А затем — сон, и Твой — наяву или во сне? — шепот:

— Милый, я и не знала, как это здорово — ты сделал меня женщиной!

— После семи-то лет замужества? — смеялся я, уже полусонный.

— Это было, как… как обязательная работа.

— А зачем выходила? — бормотал я.

— Надо было за кого-то — я ж не знала! Прости, милый!

— Я боюсь, что немолодой уже…

— Милый, ты сильный, ты могучий — как дуб!

— Хочешь сказать, отдаю чем-то дубовым?

— Да, мой дубово-ясеневый, мой сосново-солнечный… Милый, люби меня! Когда ты меня любишь, я изнемогаю от счастья!

— Я люблю Тебя, милая, но я же не могу показывать это ежечасно!

— А ты показывай! Тогда я кажусь себе красивой, сильной, достойной любви! Когда ты не показываешь, я перестаю в себя верить, я кажусь себе несчастной уродиной — как в детстве!..

14

Однако ж после "предновобрачной" бурной ночи (все у нас получалось по весьма прихотливой экспоненте) встали мы на удивление бодрыми. Пока Ты готовила завтрак, я оделся и пошел к таксофону на углу — заказать такси, совсем забыв в этой кутерьме, что заказы на такси из автомата не принимают, и вернулся расстроенный, жалуясь Тебе на наудачу.

— Не хотят принимать заказ? — успокоила Ты меня. — Так пусть им будет хуже — сядем в первую попавшуюся и поедем!

— Но из таксопарка посылают для свадеб новые!

— Милый, неужели мы с тобой не выше этого? Пусть новые останутся тем, для кого счастье — в этом! Не забивай себе голову — давай завтракать!..

А после завтрака уже надо было поторапливаться: мы еще обещали заехать за Павловскими. Ты начала собираться, а я оделся и пошел искать машину. И тут же нашел. То были демократические "жигули", и — почти новые. Водитель, приветливый человек моего возраста, готов был за умеренную плату ехать хоть на край света. Ты уже ждала; укутали с Тобой наши терпеливые розы в бумагу, вышли и помчались к Павловским.

А там застали одну Станиславу: Бориса срочно вызвали на работу; однако к шести, на свадебный обед, он обещал быть. Ну да ладно; решили, что с таким делом, как регистрация, управимся и втроем.

А про сам обряд что рассказывать? Тем более что наш с Тобой случай ничем не выбивался из стандарта — все прошло своим чередом: распахнулись двери; марш Мендельсона, ковровая дорожка, напутственные фразы… И надо ли рассказывать, как сияли Твои глаза и как Ты нетерпеливо сжимала мой локоть, пока мы стояли перед серьезной дамой, служительницей ритуала, так что мне пришлось крепче прижать Твою руку: казалось, Ты не выдержишь серьезности момента и примешься прямо тут, на ковровой дорожке, так прыгать, что взовьешься в воздух, и нам придется Тебя ловить… Но все окончилось благополучно; нас поздравила Станислава, и мы поехали обратно, уже дорогой решив еще покататься по городу.

Водитель болтал со Станиславой, сидевшей на переднем сиденье. От нечего делать и, наверное, чтоб подбодрить его и не мешать нам, она вовсю кокетничала с ним, и он, человек простой, принимавший все буквально, тут же начал наглеть: делать ей сальные намеки и набиваться на наш обед, — так что ей пришлось выбираться из положения самой, тактично ставя его на место, потому что мы с Тобой, сидя сзади, совершенно не вмешивались в то, что делалось впереди — мы слишком были заняты друг другом: я держал Твою свободную руку в своих, мы безотчетно улыбались, и я явственно чувствовал, что мы теперь не только единая плоть, но и единая душа… Неужели, чтобы почувствовать это, нужна чуточка официоза?

* * *

Ровно в шесть все было готово к приему гостей: посреди мастерской, в окружении лучших Колядиных картин, стоял широко раздвинутый стол, накрытый белоснежной скатертью и сияющий хрусталем и фарфором; среди роз и не зажженных пока свечей стояли бутылки с шампанским, винами и водкой, водой и напитками и громоздились блюда с закусками; жаркое и еще что-то там дозревало на плите и в духовке.

Мы с Тобой сами разрисовали и разослали затейливые приглашения, причем наметили пригласить всего четыре пары: Павловских, Артема, Арнольда и Илью — всех с женами. Не то что мы зажиливали масштабное застолье — просто я полностью с Тобой согласился отступить от традиционного свадебного многолюдья; хотелось, в самом деле, чего-то торжественного, с достоинством и без галдежа: ужин должен стать прообразом нашего с Тобой будущего, организованного и спокойного. И, потом, с нами ведь была Алена, не потому, что ее некуда было сбагрить — просто мы не собирались таить от нее нашу жизнь, и не хотелось, чтоб нам было перед ней стыдно; да и пора, в самом деле, давать ей уроки приема гостей.

Но все пошло своим чередом, выбиваясь из нашего плана. Ровно в шесть — ни единого гостя, не считая Станиславы. Ты даже начала паниковать: а вдруг никто не придет? — так что я стал Тебя успокаивать: мы свое дело сделали; подождем немного, сядем втроем и начнем — счастье ведь не с гостями приходит!.. Ты кивала и улыбалась, но я-то видел, что внутренне Ты не соглашалась — Тебе не терпелось разделить его с остальными.

В начале седьмого заявился Борис: в одной руке — бумажный сверток, в другой — большая тяжелая коробка.

— Всем привет и поздравления! — бодро сказал он.

— Наконец-то, а то я уже волноваться начала! — кинулась к нему Станислава. — Всё купил?

— Обижаешь, мать! — ответил он ей, раздеваясь. — А где гости?

— Вы — наши первые гости, — ответил я, пожимая ему руку.

Ты расцеловала его; он развернул сверток: то был тщательно завернутый букет алых гвоздик; он протянул его Тебе с краткой речью:

— Свершилось? Тогда совет вам да любовь — и вперед! Главное, больше любви — чтоб грела вас, как атомный реактор, и чтобы всем вокруг от нее было жарко! А это, — он поднял коробку, — чтоб аккомпанементом вашему счастью была музыка.

Мы с ним отнесли коробку в зал и распаковали; то был музыкальный центр с колонками. Поставили его прямо на полу, а колонки разнесли по углам, тут же включили его, и мастерская наполнилась музыкой.

Следующим явился Артем, причем — один; жена его сказалась нездоровой. В подарок он принес свой старый натюрморт "Вино и фрукты". Когда-то я выпрашивал его у него: мне он нравился, — так не отдал: "слишком, — сказал тогда, — мне дорог"… А теперь я оценил его жертву по достоинству.

— Где же ваши гости? — тоже удивился он.

— Гостей будет немного. Ждем еще две пары, — ответил я, а Станислава добавила с легким раздражением:

— Типично русское разгильдяйство. Будь я большим начальником, я бы велела раз в неделю сечь наших мужчин, чтобы выполняли хотя бы три вещи: держали слово, не ныли и не опаздывали!

— Больше всех досталось бы мне, — улыбнулся Артем. — Вечно ною и опаздываю… Вы знаете, я захватил с собой альбом — можно, я где-нибудь пока посижу и порисую? И не обращайте на меня внимания.

— Конечно! — согласились мы; он ушел в зал, обнаружил там Алену, познакомился с ней и тут же принялся ее рисовать, а чтобы удержать возле себя — стал развлекать беседой, и Алена, чуя в нем доброго, общительного человека, тотчас с ним подружилась.

Следующим явился Илья — и тоже без своей драгоценной Эли: недомогает, не может прийти, однако шлет нам с Тобой самые наилучшие пожелания. Последовала сцена Твоего с ним знакомства.

У Тебя, склонной видеть дурную примету в том, что уже двое мужчин пришли на свадебный обед без жен, начало портиться настроение. Однако Илья держался молодцом: одетый в безупречную черную пару с белоснежной сорочкой и ярким галстуком, безупречно выбритый, причесанный и благоухающий одеколоном, улыбающийся и галантный, вручивший Тебе роскошный букет снежно-белых хризантем, а нам обоим — оказавшийся весьма кстати набор хрустальных рюмок, бокалов и фужеров, — он-таки сумел Тебя очаровать, так что Ты — бедное женское тщеславие! — уже не представляла себе нашего обеда без его рокочущего баса и солидной комплекции, а главное — без его остроумных реплик. Молодец Илья — он был в ударе в тот вечер. Или уж так тщательно подготовился к нему?

А вскоре явился и Арнольд со своим семейством: женой и десятилетним сыном; помнишь, как мы обрадовались ему? — для нас он был живым напоминанием о первой встрече; я тряс ему руку, Ты расцеловала его в обе щеки. Он был все тот же: сутуло-широкоплеч, добродушен, мешковат, с черной густой шевелюрой.

Жена его оказалась крепенькой невысокой блондинкой с копной светлых волос, с родинками на щеках, с темными живыми глазами, острым подбородком и остренькими скулами, придававшими ее личику выражение сказочной лукавой лисички. Помня его рассказы о жене, я ожидал увидеть робкую провинциалку; да он и сам принялся демонстрировать нам, как он покровительствует ей, любит ее и бережет: говорил ей "Светик мой" и просил не обижать ее. Однако робкой она отнюдь не выглядела: каждого откровенно рассмотрела, а нас с Тобой поздравила, произнеся ловко составленный спич.

Арнольд тоже вручил Тебе гвоздики и еще, с напутствием — гитару:

— Это — чтобы в трудную минуту Ты брала ее в руки и веселила мужа. Ибо, — изрек он, многозначительно подняв палец, — женщина создана на радость человеку! — на что Станислава не преминула едко заметить, что мужчина, кстати, тоже создан на радость человеку…

Мимоходом я еще успел спросить: как у него дела с газетой? — и он ответил, удовлетворенно потирая руки:

— Раскручиваю — готовься: работы будет невпроворот!.. — но договорить не успел — помешали в этой кутерьме, и я подумал: расспрошу потом поподробней.

А сын их Алеша оказался очень похож на папу. Ты его приветила, повела знакомить с Аленой и велела ей его развлекать.

* * *

За неделю до свадьбы Ты рассказала мне, как к Тебе на работу заявилась некая "Томка", школьная подруга, с которой Ты давно не виделась; причем "Томка" эта явилась совсем не потому, что соскучилась — а пришла обсудить ваши бабские дела: верные ли до нее дошли слухи, будто Ты развелась с мужем и снова выходишь замуж, а если это так — то как Ты посмотришь на то, что она, женщина одинокая, займется Твоим прежним мужем на предмет прибрать его к рукам, потому как мужик остался бесхозным.

— И что же Ты ответила? — спросил я тогда.

— Милый, я ей сказала: " Делай, что хочешь — меня это уже не касается"… Но — представляешь? — я проболталась, что в пятницу у нас с тобой регистрация!.. И где мы с тобой живем, она у меня тоже выпытала!

— А что в этом страшного?

— Она сказала, что придет поздравить.

— Вот и прекрасно!

— А я не хочу ее видеть, не хочу ничего брать из прошлой жизни! Она ждала, что я ее приглашу, а я соврала — сказала, у нас никого не будет. Но ведь притащится — из любопытства!

— Ну и пусть! — пожал я плечами. — Вина хватит на всех.

— Ах, милый, ты не знаешь!.. Она, как бы это сказать… не обременена правилами: возьмет и сделает что-нибудь нехорошее!

— Ты у меня суеверная?

— Да, милый, я всего боюсь! Там, где я росла, так много злых и так мало добрых! Тебе это трудно понять…

— Не бойся, Ты же — со мной! — привел я последний довод.

Во всяком случае, возможный визит "Томки" меня нисколько не обескуражил — меня больше беспокоило, как бы не нагрянул Коляда: вот бедствие-то будет! — а ведь он обещал в конце года нагрянуть снова.

* * *

Но после прихода Арнольдовой семьи никто пока не появлялся.

В семь, в конце концов, уселись за стол. Хлопнули пробки; наполнили бокалы шампанским, Станислава на правах дружки провозгласила в честь нашей свадьбы тост, в котором были и "идеальная пара", и "чистая, большая любовь, на какую способны только взрослые, серьезные люди", и "ваш союз, этот роскошный цветок, который вырос на наших глазах"; тост поддержали возгласами "ура" и "горько"; мы с Тобой расцеловались, и все выпили и принялись закусывать, потому что все уже проголодались. И снова выпили, и заговорили разом…

Слегка захмелевший Арнольд подошел к нам с Тобой со своим бокалом — чокнуться "персонально" на правах "зачинщика" нашего с Тобой союза, наговорил много любезностей и сочно чмокнул Тебя в щеку, а меня приятельски обнял и, дыша в ухо, горячечно зашептал:

— Слушай, Владимир, я не узнаю нашей Надежды: смотри, как расцвела! В хорошие руки попала — поздравляю…

Между тем ужин тек своим чередом, когда раздался громкий стук в дверь; явно барабанили ногой.

"Коляда!" — ёкнуло мое сердце. Но во мне уже шумел легкий беспечный хмель — никакие гости были не страшны. Я, дав Тебе знак остаться с гостями, пошел открыть; однако Ты не удержалась: ринулась следом.

Я отворил дверь; вошли две женщины. В одной из них я почему-то сразу узнал "Томку" — то была рослая дама, громоздкая из-за теплой шубы и пышной шапки из чернобурки; в руках она держала большую коробку.

— Вы — Тамара? — спросил я, улыбаясь.

— Я самая, — небрежно бросила она низким грудным контральто.

Вторую гостью, стоявшую позади, я рассмотреть пока не мог, но Ты, обменявшись с Тамарой коротким: "Привет!" — кинулась к той, второй, порывисто обняла ее и стала тискать:

— Зойка! Откуда, каким ветром? Как я рада! — затем обернулась ко мне: — Это же Зоя, подруга детства, сто лет не виделись! — и снова — к ней: — Молодчина, что пришла! Раздевайтесь!

— Это вам от нас! — протянула Тамара Тебе коробку. — Осторожней — там чайный сервиз. Ну, Надька, ёксель-моксель, искать вас, да еще в темноте — чистое наказание: весь квартал обшарили, чуть не в каждую квартиру ломились — не знает никто ни фига вашего художника!

— Прекрасно, что нашли! Спасибо, девочки! Самые лучшие подарки мне — вы сами! — Ты взялась помочь раздеться Зое, я — Тамаре; при этом, когда я приблизился к ней вплотную, то учуял крепкий винный запах, исходящий от нее: дамы явно успели поддать. Между тем возбужденная встречей Зоя непрерывно тараторила, торопясь "доложиться" Тебе:

— Я ж, когда юрфак закончила — ни приличного, с красной коркой, диплома, ни блата, чтоб в городе зацепиться. Куда? В район! И поехала, как дура последняя. Приезжаю: глухомань, ни одного приличного мужика на предмет замужества. Пришлось брать судьбу в свои руки. Один там милицейский чин, смотрю, вроде ничего: деловой и из себя подходящий — но женатый! Жена — мокрая курица, дом, ребенок, хозяйство, и сам от такой жизни попивает. Пришлось разводить да женить на себе. Скандал, конечно: у них у обоих — родственников там, как грибов в грибной год; начали под меня копать. Пришлось перебраться в другой район — нам это быстро устроили. Начали все сначала. Родила двух пацанов, уже три и четыре года, сидела дома, теперь работаю: поздравь — я старший следователь; муж — замначальника милиции. Милиция в районе — царь и Бог, жить можно: свой дом, машина. В командировках бываю — надо же встряхнуться, пока молодая, верно? Приезжала в апреле, тебя не нашла. Дам телефон, адрес — может, в гости нагрянете? Места прекрасные, рыбалка и все прочие удовольствия!..

Теперь, когда женщины сняли шубы и шапки, можно было рассмотреть их внимательней; обе одинаково рослые и такие в то же время разные: Тамара — вальяжная, грудастая, яркая: темные пышные волосы, темные брови на широком лице, губы в темно-красной помаде и глаза в густых черных ресницах, которые как-то странно жмурились — как у сытой кошки; Зоя же, наоборот, тонка и жилиста; на длинном лице, обрамленном рыжими кудряшками — бледный лоб, тонкие, в ниточку, брови, зеленые холодные глаза, рот с тонкими губами, в котором — крупные белые зубы, и — впалые щеки, придающие ей вид голодной хищницы.

И одеты по-разному: Тамара — в отливающем, как фольга, платье из зеленой тафты, нисколько не скрадывающем полноты ее тела, а Зоя — в вязаном сером платье, подчеркивающем ее змеиную гибкость… Ты повела подруг в ванную — привести себя в порядок, а я пошел собирать гостей — никем не руководимые, они успели разбрестись по мастерской.

* * *

Наконец, все снова за столом, теперь уже вместе с новыми гостьями, и наше скромное пиршество пошло своим чередом; "старые" гости успели заморить червячка, и новые тосты только горячили и развязывали языки.

Арнольд, важно поднявшись, восхищался тем, какие мы с Тобой молодцы, и как здорово, что живем нестандартно: в мастерской; Станислава, подхвативши, принялась рассказывать, какой мы эту мастерскую нашли и какую сделали уборку; когда ей не хватало живописных деталей в рассказе — Борис подсказывал…

Ты с юмором рассказала о первой нашей ночи здесь: о битве с крысами; потом взялась, было, продолжить о Колядином визите, но, взглянув на меня, осеклась, сообразив, что это будет неблагодарно по отношению к хозяину мастерской… А Илья умно затем говорил о любви созидательной, двигающей горы, и остерегал от любви разрушающей.

Артем, сидевший на дальнем краю стола, почти не пил и внимания к себе старался не привлекать, лишь изредка бросая шутливые реплики, и все рисовал и рисовал в своем альбоме; сначала гостей смущало, когда он пристально вглядывался в того или иного, но к нему быстро привыкли; только когда разговор зашел о Коляде, он встрепенулся и рассказал один из ходячих анекдотов о нем, чем весьма всех насмешил. Я предложил тост за Коляду, которому бы тоже полагалось тут быть, и тост мой поддержали.

Тамара с Зоей были явно смущены непривычной для них обстановкой: оживление, с которым они явились, пропало; сидя рядышком, они озирались то на гостей, то на картины вдоль стен, перешептывались и не забывали прикладываться к винцу, которое им кто-то щедро подливал.

Тем временем Арнольд — от выпивки у него уже прилила к лицу кровь — стал рассказывать о нашем с Тобой знакомстве, которое произошло у него на глазах, и попросил Тебя спеть. Его поддержали; он взял подаренную им гитару: "С умыслом подарил — послушать тебя, Надежда, еще!" — сам настроил ее и подал Тебе. Ты не стала ломаться — взяла ее и спела романс; потом — на бис. Затем снова был тост — теперь за Тебя. Тост поддержали и Твои осмелевшие подружки; выпитое, наконец, подействовало на них: высоко подняв бокалы, они закричали наперебой:

— За твое, Надька, счастье! Мы тебя любим по-прежнему! — и осушили по бокалу, а я начал беспокоиться: слишком громко они кричали и слишком лихо пили… К тому же, Тамара добавила с визгливым надрывом: — Давай, Надька, споем вместе, как когда-то! Иди сюда!

Ты пошла вместе с гитарой и села рядом с ними; вы о чем-то пошептались; Ты взяла несколько аккордов, и под Твой аккомпанемент вы взялись петь какую-то старинную протяжную песню:

Ой, покатилася да ясна зоренька

И упала до долу…

Начали в унисон, но подруги Твои решили перейти на два голоса и сбились на разнобой. Ты, не выказывая досады, перестала играть и взмахами руки попыталась сдержать ритм, так что следующий куплет: как "запечалилась девчоночка", — пропели слаженно, а на третьем, там, где "казаченька девчоночку провожал до дома", Твои подруги запели с дурашливыми ужимками, а потом и вовсе захохотали: песня напомнила им о чем-то; Ты же недовольно пробормотала: "А ну вас!" — вернулась на место и шепнула мне:

— Они пьяные — совсем распряглись.

Между тем Тамара заявила:

— А чего это мы все сидим да разговариваем? Мы хотим танцевать!

В распорядке нашего ужина танцы не значились, но уже все катилось само собой, помимо планов — свадебный ужин плавно переходил в заурядную пирушку с танцульками. Мы с Тобой переглянулись; Ты пожала плечами; я предложил Борису с Арнольдом сдвинуть с середины зала стол, а сам пошел и включил танцевальную музыку.

На первый танец я, естественно, пригласил Тебя; Борис с Арнольдом — из принципа, что ли, игнорируя наших веселых гостий? — пригласили своих жен. Илья разговорился с Артемом, продолжавшим рисовать. А обе Твои подружки продолжали сидеть на месте. Вот-те раз! — звали всех танцевать и остались на бобах!.. И когда танец кончился, Ты шепнула мне:

— Давай приглашай гостий, а мы со Станиславой пока приберем стол и сменим блюда.

На следующий танец я пригласил Тамару, Арнольд — Зою, Борис — Арнольдову жену Светлану. Илья продолжал болтать с уткнувшимся в свой альбом Артемом, и оба уже ни на кого не обращали внимания.

Честно говоря, мне пришлось попотеть с Тамарой: тяжелая и неподатливая, она никак не поспевала за ритмом танца; я замедлил темп, и мы просто топтались, еле двигая ногами; Тамару это устраивало; по-кошачьи щурясь, она жарко мне шептала:

— Вы, смотрю, хват: взяли и умыкнули нашу Надежду!

— Я тут ни причем: так нами распорядилась судьба, — отшутился я.

— Да уж, ни причем! — хмыкнула она. — Но имейте в виду: наша Надежда тоже не лыком шита — в классе она выделялась.

— Чем?

— Непонятно чем: ничего нет — а выделялась.

— Тех, кто выделяется, обычно не любят. Вы — тоже?

— Нет, мы ее любили. Хотя она и отбила когда-то у меня жениха. Но я ей простила, — сыто щурясь, мурлыкала Тамара мне в ухо. — Наверное, и вас у вашей жены отбила? Она такая!

— Не угадали, — холодно ответил я ей. — Может, и у вас не так было?

— Может, может, — насмешливо мурлыкала Тамара…

Танец кончился, и я отделался от своей тяжеловесной партнерши.

— Белый танец! — громко объявила Зоя, когда музыка заиграла снова, и продолжила танцевать с Арнольдом. Меня же, шустро подбежав, пригласила Арнольдова жена Светлана.

Она, по контрасту с Тамарой, была верткой и неутомимой, и танцевать с ней было бы удовольствием, если б только она молчала — но она тотчас завела разговор, а поскольку говорила скороговоркой, на меня обрушился ливень слов. Сначала она рассказала, в каком ее муж восторге от нас с Тобой и как много он ей про нас рассказывал. Я пытался умерить ее похвалы — но она не слушала… Ее внимание было занято еще тем, что она зорко поглядывала на мужа, танцующего второй танец подряд с Зоей. При этом она продолжала без умолку тараторить, а поскольку была мала ростом — наклоняла мою голову к себе рукой; в этой нарочитости было желание обратить на себя внимание Арнольда, но тот, увлекшись партнершей и о чем-то без конца с ней болтая, ничего вокруг уже не видел.

А между тем Ты, сновавшая вместе со Станиславой между столом и кухней, чувствуя, что танец кончается, и, не желая, чтобы гости вам мешали, объявила: "Еще потанцуйте, а потом — за стол!" — подошла к музыкальному центру и вернула музыку танца на начало, так что танцоры продолжили его, не сбиваясь.

Светлана, поглядывая на танцующих мужа с Зоей все беспокойнее, ядовито зашептала мне в ухо:

— Ох, и стервозная баба — все прижимается к нему! А этот дурачок и поплыл! Почему, интересно, у мужчин такой плохой вкус: чем женщина страшней — тем лучше?..

Честно говоря, я уже устал ее слушать и, чтобы отвлечь, начал о чем-то говорить сам, да, видно, настолько преуспел, что на некоторое время она забыла о муже, а потом спохватилась, встала посреди танца и начала озираться. Я тоже оглянулся: Арнольда с Зоей среди танцующих не было.

— Ну, уж это слишком! — зло фыркнула Светлана и бросилась искать мужа. Я на всякий случай пошел следом за ней.

Светлана прошла в переднюю комнату, заглянула в ванную, в уборную и вышла на лестницу. И тут, почти сразу, раздался душераздирающий вопль. Я метнулся туда; следом выскочила Ты вместе со Станиславой, а уж потом все остальные. А увидели мы там вот что: Светлана держала Зою за волосы, наклонив ее в три погибели, и изрыгала ругань:

— Ах ты, паскуда, я тебе покажу вешаться на чужого мужа — все твои волосенки выдеру! А ты, потаскун, — обратилась она к мужу, — и рад, что эта дешевка на тебе повисла?

Зоя в ужасно неловкой позе: с низко опущенной головой, — стонала и беспорядочно махала вслепую руками, тоже стараясь достать до Светланиных волос. Арнольд, чтобы высвободить Зою, пытался разжать Светланины пальцы, уговаривая ее:

— Светик, ну перестань, тебе померещилось — мы просто вышли вместе покурить. Подумаешь, чмокнула в щеку!

— Рассказывай! Будто у меня глаз нету, как вы тут!.. — рычала Светлана, не разжимая пальцев, так что от их с Арнольдом борьбы за Зоины волосы Зоя взвизгивала. Ты подошла и гневно обратилась к Светлане:

— Как вам не стыдно! Взрослые люди…

— А что вы мне-то — пусть ей будет стыдно! — огрызнулась Светлана, но Зоины волосы отпустила. Та распрямилась, вся в слезах от боли и обиды, и тут же попыталась хлестнуть Светлану по лицу, но та ловко увернулась. Я кинулся к Зое и поймал ее за руки, а Арнольд быстренько увел жену в помещение. Тогда я отпустил Зоины руки, а Ты с гневом обратилась к ней:

— Знаешь что, Зойка? Мне такие гостьи не нужны! Уходи, и чтоб я тебя больше не видела!

Та презрительно фыркнула и повернулась к Тамаре:

— Ну их, Томка, в задницу, интеллигентов вшивых — пошли, в самом деле, отсюда! Поедем к Николаю — у него там попроще!

— Прости, Наденька, что все так получилось, — по-кошачьи щурясь, развела Тамара руками, но Зоя перебила ее:

— Не унижайся, дура!

Они вошли в мастерскую, оделись, но, прежде чем уйти, развязно взревели на пороге дуэтом: "Парней так много холостых, а я люблю женатого…"

Следом ушли и Арнольд со Светланой и сыном, причем, пока Арнольд, прощаясь с нами, расшаркивался и заверял, как нас любит — жена его стояла у двери букой, не проронив ни слова. Потом засобирался Артем:

— Поеду, пока автобусы ходят.

Тихо улыбающийся, подарив "на добрую память" всем, в том числе и Арнольду со Светланой, по рисунку, изображавшему наше застолье, он был, несмотря на наши уговоры побыть еще, мягко настойчив, попросил на него не сердиться, распрощался и ушел. Следом откланялся и Илья, все такой же галантный и рассыпающий феерию невинных острот. Было впечатление, что все спешно нас покидают.

Не бросили нас только Станислава с Борисом.

Алена, оставшись без Алеши, с которым провела весь вечер, явно уставшая, раскапризничалась; на нее подействовала наша нервозность после сцены на лестнице. Ты увела ее и уложила спать на нашей диван-кровати, немного побыла с ней, пока она не уснула, и вернулась к нам.

— А не хлопнуть ли нам еще по рюмашке, чтоб всем чертям тошно стало? — предложил Борис, преувеличенно-бодро потирая руки. — А то, я смотрю, мы протрезвели от такого виража!

И мы, действительно, снова сели за стол, уже вчетвером, и выпили, а потом повторили, стараясь быть веселыми и не поминая об инциденте. Но веселье было надтреснутым — чувствовалась фальшь… Чтобы как-то перебить настроение, Павловские попросили Тебя спеть что-нибудь еще.

Не то чтобы они никогда не слышали Твоего пения — летом, когда ездили на пикники и была большая компания, кто-нибудь обязательно брал гитару, и пели у костра и хором, и соло, и Ты иногда пела; но там, под открытым небом, среди летней ночи, полной звуков, после пьяного ора туристских песен Твое задушевное пение заметного успеха не имело.

Ты, с большим желанием самой забыть неприятную заминку, взяла гитару и стала петь. Но я чувствовал, как Ты стараешься — и не можешь поймать свою, тонкую, как паутинка, интонацию. А Ты продолжала: спела один романс, начала второй, — и неожиданно, прямо посреди романса, рванув струны, уронила голову и заплакала навзрыд; на гитару ручьем хлынули слезы. Я забрал у Тебя гитару, сел рядом, обнял и подал Тебе носовой платок; Ты, сморкаясь и всхлипывая, запричитала сквозь рыдания:

— Ну почему я такая невезучая? Это же мой, мой праздник — чего они приперлись? Это мое прошлое тянется за мной, не отпускает меня!..

Я гладил Тебя по волосам, успокаивая; Борис вздыхал; Станислава выговаривала Тебе:

— Да мы все обвешаны прошлым, как новогодние елки — игрушками! Просто надо уметь носить его в себе с достоинством!..

Ты немного успокоилась, но общего минорного настроения преодолеть мы уже не могли. Пили чай, чтоб взбодриться, но не помогал и чай. Павловские засобирались домой… Мы пошли их проводить.

На улице стояла глухая ночь: ни души, ни машины кругом. Реденько в окнах домов мерцали огни… Еле-еле минут через двадцать поймали машину и усадили их, и когда они умчались — остались вдвоем, оглушенные тишиной. Обратно возвращаться не торопились — пошли прогуляться по ночной улице..

— Как обидно, — опять вспомнила Ты про подруг. — Взяли и испортили нам вечер! Милый, не сердись на меня! Я же ничего плохого не делала?

— Что Ты, милая — как я могу на Тебя сердиться? За что?

— Знаешь, мне даже представить сейчас трудно: как я могла с ними дружить? Или сама была, как они?.. Ведь они назло мне сегодня… Еще когда заявились, чувствовала. Просто не хотела говорить — думала, обойдется.

— Почему — "назло"? — не понял я.

— Потому что увидели меня счастливой и позавидовали. Как это грустно: прятать от других свое счастье!

— Давай-ка забудем о них! — предложил я и, чтобы прекратить этот разговор, обнял Тебя и расцеловал.

Как хорошо было на морозе чувствовать губами Твои ледяные щеки и горячие губы и вдыхать Твое чуть пахнущее вином дыхание!

— Может, пойдем домой, да — в постельку? — предложил я.

— Нет! — покачала Ты головой и, оглядевшись, вдруг озорно показала на детскую ледяную горку внутри двора. — Пойдем, прокатимся, а? Сто лет не каталась, и как иду мимо — так хочется!

Мы побежали, взобрались на нее, встали на ледяной, отполированный детскими попками склон и покатились на ногах, но устоять не могли — повалились, съехали уже на спинах и как только остановились, я навалился на Тебя и вновь впился в Твои губы. А Ты в это время глянула в небо, вскрикнула: "Звезда!" — и показала рукой вверх; я повернулся и тоже увидел среди звезд в черном небе тонкий, тотчас потухший огненный росчерк.

— Давай смотреть, и как увидим падающую — загадывать желания, а? — предложила Ты. — И — кто первый увидит!

— Давай! — согласился я и тоже перевернулся на спину, держа Твою руку в своей. Глянуть со стороны — так было, наверное, еще то зрелище: двое взрослых людей лежат посреди города в морозную ночь на спинах и пялятся в небо. Но как я любил Тебя в такие мгновения — Твою непосредственность, Твои стремительные и непредсказуемые милые прихоти, Твое умение забыть все на свете за миг радости и счастья, умение превратиться в ребенка и заразить этим превращением меня!.. Падающей звезды долго не было, и вдруг — будто кто невидимый провел светящимся карандашом в черном небе тонкую, тотчас гаснущую черту — и мы заорали, вскочивши на ноги и принявшись плясать и прыгать:

— Звезда! Я первый! Я первая, я успела загадать! И я успел!..

Нет, стоило жить и переносить бытовые невзгоды — хотя бы ради этих кратких, как блеск падающей звезды, мгновений счастья и необыкновенной радости от жизни…

Ч а с т ь в т о р а я

1

Всю нашу с Тобой первую весну Ты, не желая бросать своих школьных питомцев, героически моталась через весь город в прежнюю школу. Но к сентябрю у Тебя — не без моего влияния — все же хватило духу перевестись в наш район; теперь Тебе было до работы всего десять минут ходьбы.

Новая школа Тебе понравилась, и не только потому, что близко — она и в самом деле была новой, светлой и просторной. Только если раньше Ты занималась с пяти- и шестиклассниками, то теперь у Тебя были старшеклассники — Ты их побаивалась, много готовилась к урокам, волновалась… И кто, интересно, Тебя выслушивал, когда Ты возвращалась оттуда с ворохами впечатлений?.. Во всяком случае, у меня терпения на это хватало, и всё, что Ты рассказывала, у меня теперь смешалось в один такой вот рассказ:

* * *

— Они все такие большие! — рассказывала Ты мне, густо смешивая воедино в этом рассказе юмор, удивление и отчаяние. — Вхожу, здороваюсь, говорю: "Давайте знакомиться". Ноль реакции — на меня смотрят, как на новый экспонат. А у меня для ускорения знакомства своя метода: не по журналу, а — как сидят: слева направо, и — от первой парты к последней. Первым сидит юноша, крупный такой, важный. "Как вас зовут?" — спрашиваю, а он ухмыляется и изрекает важно: "Нас зовут Николай Иванович!" Класс прыскает от смеха. А мне что делать? Тут главное — не сорваться; даю понять, что мне их смех до лампочки: "А фамилия у Вас, Николай Иванович, есть?" — спрашиваю. "Да-а, Петров!" — лопается он от важности. Записываю и повторяю вслух: "Петров Николай Иванович". Класс затихает: что за цирк будет дальше?

Следующая — девчушка с челкой на лбу, крепенькая такая; убрать челку — таким бы милым личико получилось! "А вас как зовут?" — спрашиваю. "Меня, — говорит, — зовут Малышка". "Так и зовут?". — "Да, так и зовут". — "А фамилия у вас, Малышка, есть?" Вокруг — уже хохот: ребятня учуяла, что я игру с ними затеяла. "Есть", — говорит, и уже понимает, что прокололась: это над ней хохочут, — называет фамилию. И вот так — весь класс… А Петров, между прочим, когда я несколько раз назвала его "Николай Иванович", подошел и взмолился: "Пожалуйста, называйте меня просто Коля!" — "Хорошо, — говорю, — Коля. Я начинаю уважать вас за мужество"…

Причем мое неизменное "вы" с ними просто, чувствую, изводит их, не дает им покоя. Терпели-терпели — не выдержали: "Почему вы с нами на "Вы", когда все учителя нам "тыкают"?" А я не могу сказать прямо: "Потому что уважаю", — это был бы, наверное, вызов всей школе — отвечаю уклончиво: "Вы помните эпизод, где Гамлет держит в руке череп шута и объясняет Горацио: "В нем целый мир погиб"? — хотя они, конечно же, ничего не помнят. "Так вот, — говорю им, — я хочу, чтобы в ваших головах был этот самый "целый мир", хочу его уважать и чтоб вы сами его в себе уважали". Кстати, чувствуешь, под чьим влиянием я это? Не под твоим ли?..

Там у нас один мальчик есть, Глеб, умненький такой, но зазнайка; так он взялся пропускать мои уроки. "Почему пропускаете?" — спрашиваю, а он мне — с таким вызовом, будто я для него пустое место: "Я на физмат готовлюсь, так что ваша литература мне ни к чему: на четверку я и так знаю!" У класса, естественно, ушки на макушке: что, интересно, я предприму? — пример уж больно заразительный. Мне, конечно, проще отправить этого Глебушку к завучу — пусть она разбирается, но ведь я распишусь в бессилии: эти детки меня потом заклюют… Ломаю голову: как бы его ущучить? И придумала: устроить диспут после первой же большой темы и по результатам диспута выставить оценки… Ребята меня поняли, в наших отношениях с Глебушкой стали на мою сторону, и такой диспут отгрохали — неделю потом класс на ушах стоял: кто, да что, да как сказал?.. Глеб, естественно, прогулял, а когда услышал про диспут — подходит, тусклый такой, и спрашивает тихонько: когда следующий будет?..

Им этот диспут так понравился, что мы решили ввести их в обычай. И поехали. А головы горячие: черт-те что в запале нести готовы! Снова ломаю голову: как привить им дисциплину речи? Опять придумала: попросила принести магнитофоны; записали мы следующий диспут на кассеты, а потом слушать стали. Смеху было!..

И — представь себе: пошел по школе слух, будто у нас сиди, где хочешь, делай, что хочешь, неси любую чушь — всё можно, — и начали к нам на диспуты валить из других классов… Скандал!

Вызывает меня завуч: "Почему у вас на уроках шум, смех, ходьба? Так нельзя вести уроки!" — "Но, по-моему, — отвечаю, — задача уроков — давать знания? Я их даю: успеваемость повышается"… Она берет тогда сочинения моих учеников и проверяет — а придраться не к чему.

Приходит на урок комиссия. А я, как ни в чем не бывало, веду себе урок и нарочно вызываю не самых лучших: иначе ребятня тут же просечет, что я пыль в глаза пускаю, — самые середнячки у меня отвечали — и знал бы ты, как они старались, чтобы меня не подвести!..

Но, видно, меня все же решили поставить на место — новая комиссия приходит. А ученики видят, что я честно играю, и за меня горой: отправляют депутацию в молодежную газету. Приходит в школу журналистка: разобралась, написала; напечатали. Опять скандал — хоть из школы беги!.. Но — представь себе: в результате меня не только не выгнали, а еще и объявили автором новой методики! Теперь завуч водит ко мне на уроки учителей и показывает всем как достижение школы!..

* * *

Но Ты рано радовалась своим успехам… Именно той зимой, после нашей свадьбы, Твоя свекровь по первому мужу решила отомстить Тебе за своего сыночка (а, может, даже надеялась вернуть Тебя?) и мщение придумала проверенное: накатала жалобу, а в ней описала все подробности Твоего нового замужества и — свой вывод: будто бы Ты со своим моральным обликом недостойна быть учительницей — таких надо гнать из школы метлой! — а жалобу размножила и разослала куда только можно. В том числе и в вашу школу…

— Странно, — сказала Ты тогда, — а ведь мы с ней когда-то ладили…

Помню, какой убитой Ты вернулась из школы после разговора с директрисой: она посоветовала Тебе, пока не уляжется волна от кляузы, взять месяца на три отпуск и посидеть дома. Похоже, Тебя собирались тихонько оттуда выжить.

— Видишь: опять из-за наших с тобой отношений страдаю я одна! — чуть не со слезами укорила Ты меня тогда.

Конечно, у Твоей обиды была подоплека: сколько за время наших отношений на Тебя свалилось мытарств! И по злой иронии судьбы они валились именно на Тебя…

— Милая, но я готов защищать Тебя на любом уровне! — оправдывался я. — Давай, завтра же поговорю с директрисой, а не поможет — так и в городское, и в областное управление образования пойду. А на свекровь надо подать в суд — за клевету!..

Однако Ты судиться со свекровью отказалась:

— Имею я право хоть раз поступить по-христиански? Пусть уж это останется на ее совести. А что до школы — я там новый человек; кому там нужны неприятности из-за меня? И тебя не хочу впутывать в дрязги. Может, и в самом деле лучше поберечь нервы — тихо уйти?

— Нет, милая, нет! — возражал я Тебе. — Как можно спускать подобные вещи? Мы их этим только развращаем!..

И на следующий же день в самом деле отправился к директрисе.

Директриса, крупная женщина с суровым голосом и диктаторскими замашками, когда я представился ей доцентом пединститута и проч. и изложил причину визита и свои недоумения по поводу ее советов, любезно объяснила мне, что ее советы — куда разумней и для Тебя самой, и для школы, чем все предстоящие разборки, комиссии начальства и Бог знает что еще. Особенно ее пугали комиссии… Тем не менее я любезно возразил ей, что на всякое незаконное увольнение существует суд, для которого пресловутый "моральный облик" — не довод. И, как мне показалось, с моими доводами она согласилась.

Но на следующий день после того разговора Ты опять вернулась из школы удрученной: директриса успела сделать свой ход: предъявила Тебе письменный приказ с "предупреждением" — из-за, якобы, низкой дисциплины на Твоих уроках. Понятно, что следующим ходом должен был стать приказ о Твоем увольнении — директриса нас упреждала. Тогда я предложил Тебе новую программу борьбы. А что ответила мне Ты?

— Знаешь, милый, — сказала Ты мне, — прости меня, но я не готова к борьбе. Еще год назад — о, как бы я боролась! А теперь даже не знаю, что со мной; совсем размякла: слишком много, видно, отдаю тебе сил. Так что ну их к черту, я сдаюсь — давай лучше сохраним себя друг для друга. Подам заявление, посижу дома, позанимаюсь с Аленой, а потом пойду искать работу…

Ты меня обезоруживала.

2

Но нам и тут повезло.

С того Колядиного визита, который остался в памяти нашествием Чингис-хана, мы искали квартиру. Но не торопились; в Колядиной мастерской было светло и просторно; здесь, в экзотической, можно сказать, обстановке, нас любили навещать друзья; разве только над нами висел страх нового вторжения Коляды. И когда он однажды нагрянул снова, мы тотчас сбежали к Павловским, а уж убрать за ним ворох хлама было делом пустяшным.

И все же наша жизнь там больше походила на поэтическую феерию, на временный бивуак или цыганский табор, чем на семейное пристанище. Причем мы-то с Тобой — ладно, но как терпела эту феерию Алена? — а она терпела стоически: дети, как известно, быстро ко всему привыкают.

Однако ее терпение, да и наше тоже, нельзя было испытывать бесконечно. И я, наконец, нашел подходящую квартиру: один знакомый моего знакомого уезжал вместе с семьей по контракту за границу на целых пять лет, хотел оставить квартиру в надежных руках за умеренную плату и искал "приличных людей" с обязательством содержать ее в порядке. Хозяев квартиры мы с Тобой в качестве "приличных людей" вполне устроили, и квартира осталась в нашем распоряжении… Нет, нам просто фантастически тогда везло — или, может, нам покровительствовали какие-то силы в надзвездных сферах, покоренные нашей с Тобой грешной, святой любовью?

А помнишь, с какой неутомимостью мы взялись приводить наше новое жилище: белить потолки, переклеивать обои, мыть окна, двери, двигать и переставлять оставшуюся мебель! Нанять кого-то? — об этом и мысли не было: быстрей — сделать самим! Мы даже наших добрых ангелов, Станиславу с Борисом, пощадили: работы не так уж много, а наши с Тобой руки — мы в этом давно убедились — работали слаженно. Ты сама вдохновляла меня и подталкивала: "Давай еще это сделаем!", "А теперь вот это", — и я соглашался делать и то, и это, лишь недоумевая: зачем упираться сию минуту, поздно вечером или посреди ночи, когда можно сделать завтра? — и поглядывал на Тебя с тайным страхом: не сломаешься?.. Нет, Ты все-все стойко выдержала!

Когда мы с Тобой въезжали в Колядину мастерскую, все наше имущество, помнится, уместилось тогда в Борисовом "жигуленке". Теперь же, когда съезжали из мастерской, пришлось брать грузовик. Зато с каким энтузиазмом мы наше имущество расставляли!.. И вот расставили и разложили всё и, наконец-то, почувствовали: мы — дома!..

Вот тут-то Твой "школьный вопрос" и решился автоматически: Ты тихо перебралась в другую школу, поближе к новому дому… Но от школьных экспериментов охоту у Тебя с той поры отбили — Ты стала куда как осторожней.

* * *

Теперь мы на целых пять лет были обеспечены пристанищем. А потом? — всерьез задумались мы на этот раз, и поклялись: во что бы то ни стало за это время купить собственную квартиру.

Я нашел несколько неплохих способов зарабатывать на нее и как-то не страдал оттого, что докторская — в ступоре: время еще есть… Да и кому она нужна? Разве нам не известен маленький секрет, состоящий в том, что занятие наукой — всего лишь средство удовлетворить нереализованные амбиции? Миллионы книг написаны амбициями обездоленных любовью и счастьем людей. Будь на свете больше любящих и любимых — книг и знаний было бы куда меньше, зато насколько бы при этом стало меньше жестокости, распрей, несчастий, войн… Так что моим творческим актом на некоторое время стала наша с Тобой жизнь. Правда, я испытывал некоторое беспокойство от творческого безделья: сколько, интересно, оно может длиться? А если всю жизнь?.. И холодел от этого каверзного вопроса, пробуя подобрать к нему самый главный ответ: зато, может быть, от нашей с Тобой любви мир хоть чуточку, но потеплеет?..

Однако оттого, что я мало занимаюсь, появлялись угрызения у Тебя. Они сгущались иногда до такой степени, что Ты едва не силком усаживала меня вечером или в воскресенье с утра за стол, велела Алене не шуметь, а сама активней занималась домашними делами. И я действительно работал; а потом кто-нибудь из нас не выдерживал: или Ты подходила спросить шепотом какую-нибудь мелочь (будто шепотом нельзя помешать человеку!), или сам я шел к Тебе, унюхав соблазнительный запах из духовки, и мы с избытком компенсировали время, что провели врозь… Это было какое-то наваждение; верь я в колдовство — я бы решил, наверное, что меня "испортили"; но я не верил ни во что, кроме своего горячего чувства и своей неизрасходованной потребности в Тебе.

* * *

А когда привели квартиру в порядок, я забрал у Ирины главное свое богатство: свою часть библиотеки вместе со стеллажами.

Когда-то я собирал эти книги, как пчела мед: каждую надо было высмотреть в магазине, не без волнения взять в руки, над каждой помучиться сомнениями: купить? не покупать?.. И когда я привез их все в нашу новую квартиру — удивился тому, какая их уйма: пока они стоят одна к одной, сомкнутые, на стеллажах или в шкафу, это незаметно, но стоит их снять и упаковать в связки — набираются тонны! И эти тонны надо снести, погрузить в машину, затем сгрузить, поднять по лестнице, сложить в двухметровый штабель на полу, затем снова расставить.

Целая неделя ушла на это, и когда, наконец, каждая моя книга заняла свое место, я сел перед ними в кресло, оглядел их, как полководец — свои войска, перебрал взглядом корешок за корешком — и вдруг ощутил: какая добрая, успокаивающая энергия исходит от них! Они теперь придавали моему быту уют, душевную устойчивость и опору… Причем мне даже незачем их доставать: я мысленно беру каждую и мысленно же листаю страницу за страницей, безошибочно находя места, где у меня закладки, отчеркнутые абзацы, записи на полях…

Меня только беспокоило, как отнесешься к библиотеке Ты: впишется ли она в нашу с Тобой жизнь, станет ли и Твоим товарищем — или разожжет ревность и станет барьером меж нами?.. Затем привез с работы огромный, списанный в утиль письменный стол, разложил в его тумбах свои папки и только тогда почувствовал: странствия мои в бурном житейском море закончились — я причалил!

* * *

В каждой семье есть свои маленькие ритуалы; в будни нашим главным ритуалом стало встречаться за ужином.

Ты быстро готовила простой и дешевый ужин; в приготовление его Ты неукоснительно вовлекала Алену, однако мои услуги отвергала: "Уходи, не мешай! Не твое это дело — торчать на кухне!" — а после ужина, отпустив Алену в ее комнату (которую она, кстати, очень полюбила и торопилась в нее), мы с Тобой оставались за столом, не спеша пили чай и рассказывали друг другу о том, что с нами за день произошло. При этом все наши дневные перипетии и все герои наших рассказов непременно оказывались почему-то уморительно смешными.

Странно как: мы могли перенести разговор из кухни в комнату, — но, казалось, прервись мы и сделай эти несколько шагов — и атмосфера душевного контакта исчезнет. Мы не просто рассказывали — мы распахивались друг перед другом до крайней степени доверия, и эти распахивания бывали такими интенсивными, что, рассказав всё и вволю отсмеявшись, мы продолжали сидеть, подперев подбородки, глядя друг на друга и улыбаясь, и никакие словесные нежности были нам не нужны — слишком простыми и грубыми были бы они, чтобы выразить ими наши состояния.

Они даже не каждый день выпадали, эти минуты — но бывали часто: время забывалось; мы сидели, удивленные тем, что с нами происходит, и затихали — что-то продолжало в нас звучать, пока мы молчали. Да такие состояния и не могли быть ежедневными, иначе бы потеряли осязаемость, и мы не загоняли себя в них силком — Ты бы сама посмеялась над малейшей фальшью, которую чутко ловила: "Ой, хватит, а то сейчас разревусь от избытка чувств!" — именно так Ты говаривала, когда мгновения эти затягивались, и решительно их прерывала.

* * *

Другим ритуалом было прийти ночью на кухню едва не голышом, проголодавшись после очередного акта, и жевать что-нибудь, сидя друг против друга, медленно остывая и взглядами изливая друг на друга остатки любовного жара.

Однажды сидели так вот, глаза в глаза; Ты заботливо пододвигала мне что-то необыкновенно съедобное, и было настолько тепло от Твоей льющейся на меня любви, что хотелось длить и длить эти минуты до бесконечности; тут Ты бережно взяла мою руку в обе свои и, будто стыдясь порыва, сказала:

— Знаешь, милый, я чувствую в себе столько сил, что, кажется, нарожала бы ораву мальчишек.

— Почему именно мальчишек? — улыбнулся я.

— Чтобы все как один на тебя походили… Впрочем, не бойся, шучу. Но одного бы родила. Занялась бы им — и тебе бы не мешала.

— Ну что Ты — разве Ты мешаешь? — горячо возразил я. — Конечно же, родишь — но давай еще подождем. Как-то все пока неопределенно: ни квартиры своей, сидим на чужих стульях, ужинаем за чужим столом… Давай хотя бы определимся с перспективой на собственную квартиру?

— Да, милый. Как ты скажешь, — отозвалась Ты, все так же открыто глядя на меня и кивая. Но улыбки на Твоем лице уже не было, и голос Твой при этом слегка потускнел; кажется, даже что-то затвердело в нем… С тех пор, знаю, все было то же — и не то: не стало Твоей безоглядной распахнутости навстречу мне. И полное совпадение наших настроений бывало реже; в Тебе появилась после того вечера некая озадаченность: не сразу, не безоглядно Ты теперь отзывалась на мои обращения к Тебе — а только подумав.

* * *

Интересно, что когда я вернул Тебе рукопись со своими советами, как довести ее "до ума" — Ты забросила ее и тотчас о ней забыла.

Я недоумевал: почему надо бросать хорошо начатое дело? Можно подумать, что Ты писала ее с одной целью: свести со мной знакомство… И однажды я Тебе о ней напомнил:

— Давай-ка, радость моя, купим для Тебя письменный стол да подумаем, куда поставить — чтобы Ты, наконец, одолела свою повесть.

— Милый, не беспокойся, — как-то равнодушно ответила Ты, — я себе место найду. В конце концов, у меня есть кухня…

А когда еще раз напомнил о ней — ответила:

— Знаешь, я, наверное, не смогу ее больше писать.

— Почему?

— Не знаю… Все, что было до тебя, теперь такое мелкое, скучное! Меня будто вихрь подхватил и все кружит, кружит и никак не опустит на землю. Но ты за меня не бойся; мне просто надо прийти в себя.

— Что же у Тебя тогда будет для души?

— Я работаю — разве этого мало? Нам ведь нужны деньги…

* * *

Интересно было смотреть на вашу с Аленой реакцию на появление библиотеки, этого скопища книг рядом с вами: в первые дни вы лишь почтительно на нее поглядывали и обходили стороной: она вас пугала. При этом знаю, как Ты скучала по телевизору, к которому привыкла в прежней жизни. В Колядиной мастерской я Тебя убедил, что телевизор там неуместен, но теперь Ты стала намекать, что пора его купить. Однако я этому, сколько мог, сопротивлялся, и Ты мучилась, не зная, чем вечерами заняться.

Ты стала шить и вязать, купила швейную машину; в доме появились журналы мод, мотки цветных ниток, вязальные спицы…

Ты склеивала большие листы бумаги, раскладывала их на полу и, ползая по ним на коленках или на животе, что-то без конца высчитывала и чертила, а потом из этого получались выкройки. От умственного напряжения лоб Твой прорезала резкая складка, а взгляд настолько уходил в себя, что, глядя на меня в упор, Ты меня не видела. Потом кромсала по этим выкройкам ткани, сметывала куски и шила из них себе и Анюте платья, без конца их переделывая. В конце концов, по несколько платьев себе и Анюте Ты сшила — да не простых, а особенных: каких ни у кого больше нет!.. Или, забравшись с ногами на диван, принималась вязать, сплетая из шерстяных ниток какие-то особенные узоры, без конца считая петли, распуская потом нитки и начиная все сначала… В результате у всех у нас появилось по роскошному джемперу.

Эти Твои усилия найти себя меня просто умиляли: Ты, со своими выкройками, нитками и спицами, со слезами досады при неудачах и радостью, когда у Тебя получалось, становилась необыкновенно домашней, родной, близкой. Меня огорчало лишь, что у Тебя — никакого интереса к книгам, хотя Твои пробелы в чтении просто ужасали: помимо вузовской программы, прочла Ты мало; притом Ты говорила порой такое, что я приходил в отчаяние: могла произнести: лаболатория, — и когда я Тебя осторожно поправлял — возмущалась: "А я и говорю: лаболатория!" — и только после второй поправки улавливала ошибку. А их было много, неправильно произнесенных слов, ударений, исковерканных известных фамилий, нелепых утверждений, примет, суеверий… Я приходил в отчаяние: боже мой, ведь у Тебя — высшее гуманитарное образование!.. Как же Ты училась!

Между прочим, во время вечерних бдений между болтовней и смехом я рассказывал Тебе, какие читал днем лекции, и иногда их Тебе пересказывал; Ты слушала, спрашивала… Я понимал, что краткими пересказами Тебя не обтесать; не стать Тебе моей Галатеей — но что-то же я должен был делать!.. Странно: почему это меня так занимало?.. Думаю, то был подспудный страх: что же я буду делать с Тобой всю оставшуюся жизнь, когда нам надоедят болтовня и смех?..

Однажды, во время такого "бдения", Ты меня спросила:

— Милый, а что такое "конформист"?

— Откуда ты взяла это слово? — удивился я.

— Что, нехорошее? — испугалась Ты. — Один учитель обозвал нас так.

Я объяснил Тебе значение слова; Ты спохватилась:

— Это что же, я в самом деле "конформист"?

— Выходит, так, — рассмеялся я.

— Тебе хорошо смеяться! — обиделась Ты. — Но откуда ты все знаешь?

— Читать надо.

— Ага, много будешь читать — быстро состаришься! — фыркнула Ты, а потом обреченно вздохнула: — Поздно, доктор: больной неизлечимо болен…

* * *

Первой ринулась пользоваться библиотекой Алена: она с удивлением обнаружила там, не без моей, правда, помощи, собрание мирового фольклора в добрую сотню книг, и среди них — сказки, причем в хорошо иллюстрированных изданиях. Первую книжку мы с ней прочли вместе, вторую я ей подсунул, а третью она уже взяла сама. И дело пошло.

Не помню, сколько времени ходила мимо стеллажей Ты, присматриваясь и привыкая к книгам. Брала, листала, ставила на место… Но вот заинтересовалась одной, прочла, взяла вторую, потом третью…

Я хотел угадать Твои пристрастия — и не мог: Ты стала с жадностью читать все подряд: то рассказы современного писателя, то русский, то французский классический роман, то перехваченные у Алены сказки, то том эссеистики, насквозь пронизанный философскими построениями…

Ты по-прежнему скучала по телевизору, а я продолжал сопротивляться: "Потом-потом, когда будет свободней с деньгами", — так что единственным развлечением для нас было чтение, особенно если на дворе дождь или вьюга.

Я не оставлял надежды понять: что же Тебя все-таки интересует? — авось бы подсказал, чтоб не теряла время на мякину, которая, мимикрируя под литературу, чаще всего лезет в руки неискушенных.

— Меня интересует, милый, — неизменно отвечала Ты мне, — все, что читал ты сам, — и в Твоем простодушном ответе я различал два подсознательных желания: одно — понять меня до конца (о, Господи, — умилялся я, — каким же непонятным я Тебе кажусь!); а второе — невольное соперничество; да-да, милая, соперничество, желание сравняться со мной и что-то мне доказать; Ты бросала мне вызов!..

Чем же я вызывал это соперничество? Неосторожной фразой? Снисходительностью? Самим фактом своего существования таким, какой есть? Но меня Твой вызов устраивал: значит, Ты не распустеха, не тряпичная кукла — что-то же в Тебе ворочается, заставляет делать усилия? Давай, милая, дерзай, напрягайся, догоняй! Только ведь я не топчусь на месте — моя профессия заставляет меня шевелить мозгами; у меня отлаженные каналы подпитки, привычка работать. Однако я протягиваю Тебе руку — я помогу Тебе, и вместе — вперед!

* * *

Время шло, и по мере того, как Ты читала — Твоя жажда чтения не убывала: у Тебя вдруг прорезался волчий аппетит на него — Ты стала глотать книгу за книгой, Ты объедалась ими. Твоя натура и здесь пробивалась: за что бы Ты ни бралась — бралась безоглядно.

А между тем как Ты втягивалась в чтение, Тебе стало не хватать нашей библиотеки, как не хватало ее мне самому. Я приносил из библиотек книги, журналы, специальные и литературные, и просматривал их вечерами — так что Ты пристрастилась и к журналам тоже, сначала литературным, а потом и специальным, вычитывала в них что-то свое, ждала, когда принесу свежие. Сначала Ты таскала их у меня, а потом я стал давать их Тебе сам, чтоб Ты их просматривала и пересказывала мне всё, что там есть интересного — чтоб не терять время на поиски мне самому. И эта Твоя новая страсть мне понравилась: меньше стало пустой болтовни, больше оставалось времени для занятий.

* * *

Читали мы и "модных" авторов, наших и зарубежных, о которых в то время много говорили — причем читали по очереди, а самые интересные места в книгах зачитывали друг другу вслух.

Почему-то запомнились от той поры среди литературной текучки два романа, американский и французский, оба "про любовь"; романы были нагружены элементами постмодернизма и — заметно фрейдистскими, однако — серьезные, даже драматические. Но нас с Тобой они почему-то никак не могли настроить на серьезный лад, без конца вызывая смех над любовными похождениями героев — скорей всего, потому, что мы с Тобой сами жили в атмосфере, близкой этим похождениям… Молодой герой-американец, например, жил там с какой-то клячей, мечтал о круглой девичьей попке, без конца чертыхался, чувствовал себя живущим в дерьме, клял этот дерьмовый мир и при этом ужасно боялся казаться своему дерьмовому миру полным дебилом, и чем серьезней он страдал от дерьма и казался себе дебилом — тем больше мы смеялись над ним: "И все равно ты — дебил, и не выбраться тебе из дерьма! И круглая попка тебе не поможет!"…

Автор-француз же без конца описывал слизь, пот и прочие "прелести" любовных актов; а когда его несчастный герой-любовник совсем захлебывался в этой слизи, Ты жалела "бедного француза" и предлагала мне, путая при этом героя с автором: "Давай напишем ему — посоветуем, чтоб хоть научился выбирать себе подруг почистоплотнее"…

И — в самом деле: несчастные люди!.. У нас с Тобой тоже случался избыток пресловутой слизи — но мы-то как-то умели справляться с ней легко и просто, даже с юмором, не делая из забавных мелочей драмы. И дерьма, серости и безлюбья вокруг было хоть отбавляй — но нас оно не задевало!..

Я специально вспомнил об этом — с намерением оправдаться за то, что взялся описать наше с Тобой великое, длиной во много лет, любовное приключение. Причем — оправдаться именно тем, что мы, кажется, все-таки овладели маленьким секретом: как своими руками построить собственный остров, недоступный для всеобщих дерьма и грязи, и суметь жить на нем счастливыми Робинзонами.

* * *

Помню, как поначалу меня смешило Твое постоянное желание проникнуть в мою душу и объять меня даже там: когда я задумывался над чем-нибудь — спрашивала, пытливо глядя мне в глаза: "Милый, о чем ты сейчас думаешь?"

На такой вопрос бывает трудно ответить: мысли бегут слишком быстро, плодятся, как матрешки, одна из другой, трансформируются, словно цветные фигуры в калейдоскопе, разбиваются на потоки, ни на секунду не прерываясь, — как рассказать про все это? Сначала надо вдуматься, в каком месте была мысль в момент вопроса, затем облечь ее в понятный текст… Иногда, не в состоянии проворно ворочать языком, я отвечал: "Так, ни о чем", — а Ты понимала это по-своему: что мне лень с Тобой говорить, — и обиженно замолкала. Чтобы замять свою оплошность, я торопился объяснить, что всего лишь устал сегодня и мне трудно напрячься. Или, не в состоянии рассказать всего, лукавил: рассказывал про одну из текучих мыслей, — и ту редактировал; однако Ты улавливала лукавство, и если великодушно прощала его — я был Тебе благодарен за это. Зато как легко и свободно мне становилось, когда я выкладывал Тебе всё! Ты радовалась моей искренности и сама в ответ старалась быть предельно искренней… Эта чуткость Твоего чувственного аппарата к движениям моей психики и желание, и умение настроиться на нее просто удивляли меня!.. И вот это состояние предельной искренности стало исчезать, когда Ты начала читать и задумываться о прочитанном: у Тебя появилась отдельная от меня внутренняя жизнь — а мне, в отличие от Тебя, было лень допытываться до нее. Может, именно с этого все и началось?..

* * *

Ты по-прежнему много занималась домашними делами, освобождая от них меня, и, как всегда, делала их легко и быстро; впрочем, понемногу Ты стала перекладывать их на Алену, уча и ее тоже делать все легко и быстро.

А меня начало одолевать некое беспокойство относительно Тебя. Отчего? Оттого ли, что Ты теперь не знала, как распорядиться избытком своего времени иначе, чем завалиться после домашних дел с книжкой на диван — или оттого что Ты больше не приставала ко мне всякую минуту с вопросами и изъявлениями нежности, что стала сдержанней и немногословней?.. Что пора, наконец, просыпаться от бездумного счастья и начинать жить обыденной жизнью — а просыпаться и окунаться в обыденную жизнь не хочется?.. Ни словом, ни жестом я не выдавал своего беспокойства, но Ты улавливала его:

— Милый, ты сердишься, что я опять с книжкой?

— С чего Ты взяла? Читай-читай, набирайся ума, — успокаивал я Тебя. А заодно и себя.

— Нет, сердишься, — упрекала Ты меня. — Вот увидишь, я чем-нибудь займусь, только потом. Сейчас я в каком-то тупике — голова идет кругом.

Я подсаживался к Тебе и начинал гладить Твою голову, которая "идет кругом". Это было началом игры; затем следовали поцелуи, и снова, как прежде, мы падали в ослепительную бездну близости… То была цепь цветущих, пряных островов цельного подводного материка большой и долгой, длиной в годы, нашей с Тобой непроходящей страсти.

3

Той весной матушку в деревню снова отвозил я.

Ей эти переезды давались все трудней; жизнь в городской квартире ослабляла ее за зиму настолько, что к весне она еле волочила ноги; а приехала в деревню, дохнула полной грудью воздуха, подставила солнышку бледное лицо, расправила плечики, почувствовала себя хозяйкой — и, глядь, поступь ее стала уверенней, голова выше, голосок — смелей и тверже.

Я был обижен и на нее, и на Татьяну оттого, что они не хотели с Тобой знакомиться. Даже о нашей с Тобой женитьбе поставил их в известность не сразу. Татьяна произнесла в ответ на известие, иронически кривя губы: "Поздравляю!"; матушка отнеслась к сообщению внимательнее: выронила слезку, поцеловала в щеку и пожелала счастья, но — даже не расспросив о Тебе… А тут, в деревне, при неспешном течении времени, когда мы с ней как-то сумерничали за обеденным столом, не зажигая огня — тихо, будто прощения просила, разрешила:

— Приезжай с Надей.

— Спасибо, мама, — сказал я.

— Думала, Ира с Игорем будут ездить, — начала она оправдываться.

— Не приедут, — покачал я головой.

— Почему вы все такие — со злостью?.. Ты, раз уж женился снова, относись к жене добрее; от мужчины многое зависит.

— Хорошо, мама, — пообещал я.

И в следующий же выходной мы приехали втроем. Татьяну я попросил в тот выходной не приезжать, чтоб не мешала сближению двух самых близких мне существ.

Тебе я никаких инструкций на этот счет не давал, хотя Ты, кажется, их ждала; но ведь тут никакие инструкции не помогут — это был Твой экзамен на такт и чутье, и я тайком поглядывал на Тебя: как-то вы сойдетесь, сумеешь ли?.. И Ты экзамен выдержала: Ты была сама учтивость и предупредительность, и Алену проинструктировала так, что та боялась лишний раз шелохнуться: рот — сердечком, глаза — ангельские, ручонки — чуть не по швам, и лепетала каждый раз единственное слово, и то почти шепотом: "Спасибо!"

Матушка осталась удовлетворена встречей. Она потчевала нас воздушными пирогами со свежим щавелем, а потом самолично — в знак доверия — повела Тебя в огород показать свое хозяйство: где у нее цветы, где смородина и клубника, петрушка и сельдерей, и все остальное. Я остался в доме и сквозь окно следил за развитием ваших отношений.

Вот вы, обойдя огород, остановились посреди грядок и о чем-то долго-долго говорили. Знаю ведь: ни Ты, ни матушка — не говоруньи. Что за тема заставила вас так долго и серьезно беседовать? Возможно, этой темой, в которой обе стороны осведомлены и заинтересованы, была моя персона. Делили сферы влияния на меня и владения сторон?.. Во всяком случае, сама Ты мне о содержании вашего разговора так и не рассказала; да я и не настаивал: могут же у вас быть свои тайны и своя солидарность? Но, как говорят дипломаты, лед недоверия был сломан, и мы потом ездили в нашу деревню с некоторой регулярностью — работали там и отдыхали.

* * *

— Теперь Твоя очередь знакомить меня с родителями, — сказал я Тебе как-то, но Ты будто не расслышала или не поняла — заговорила о чем-то другом, отвлекая меня. Однако, отвлекаясь, я все же подумал с недоумением: что за упорное нежелание говорить о своих родителях?..

Через неделю снова напомнил: когда поедем знакомиться? — и Ты опять попыталась отговориться, причем со смехом:

— Ты знаешь, мой первый муж так и не удосужился с ними познакомиться. Он считал, ха-ха-ха, что знакомиться с ними — отживший обычай: женимся, мол, не на предках, а друг на друге.

Но я не принял Твоей отговорки; даже обиделся:

— Я не хочу походить на Твоего первого мужа.

— Милый, — Ты кинулась обнять меня, — я не хотела тебя огорчать, но зачем они тебе — у тебя же есть я? Они у меня плохие родители, пьющие.

— Эка! — рассмеялся я. — Ты что, думаешь, я вырос в оранжерее и не пил с пьющими? Можешь с ними не пить, а я выпью: они Твои родители — для меня это уже довод для знакомства.

— Ладно, милый, мы обязательно поедем.

И все не ехали… Но однажды Ты сказала:

— В этот выходной — едем.

Прекрасно! Больше меня радовалась этому Алена… Мы с Тобой заранее купили коробку конфет, торт, бутылку водки и бутылку вина: пьют так пьют — значит, угостим вином и водкой, — сели и поехали, все втроем. И в десять утра уже выходили из автобуса на их остановке.

* * *

Мне было очень интересно: откуда Ты взялась, где выросла? — и когда сошли с автобуса и двинулись по улице, я рассматривал все, что Ты показывала. Вокруг было бедновато и ничем не примечательно — и в то же время празднично и необыкновенно только потому, что все было одушевлено Тобой и несло на себе незримую печать Твоего давнего присутствия здесь — весь этот скромный квартал с рядами стандартных двухэтажных домиков. Они были почти игрушечными, эти беленые домики, если б только не зловещий фон позади них из упертых в небо громадных труб среди заводских кубических громад, размытых в мареве сизого нечистого воздуха.

Вот за решетчатой оградой — двухэтажная школа, где училась Ты; вот тротуары, по которым Твои ноги прошли тысячи раз, заборы, через которые Ты лазала девчонкой, обдирая колени, вот — деревья, кусты, трава, на которые Ты смотрела ребенком, подростком, девушкой…

Ты вдруг увидела на тротуаре расчерченные мелом детские "классики", остановилась перед ними — и начала прыгать на одной ноге по неровным клеточкам.

— Мама, да ты что? — с ужасом пролепетала Алена. — Люди увидят!

— Ха-ха-ха! — заливисто расхохоталась Ты. — Это же я, я их рисовала — на этом самом месте, двадцать лет назад!

— Мама, пойдем! — схватила она Тебя за руку и потащила прочь.

А вот и Твой дом под огромным тополем с тяжелой темной кроной; вот три ваших окна на первом этаже, под которыми мы проходим — в них пышно цветут алые герани и фуксии.

Дверь нам отворяет Твой отчим, "папка" Геннадий Михайлович:

— О-о, кого я вижу! И внученька приехала! — искренне радуется дед, подхватывает Алену на руки, и мы входим в дом.

Геннадий Михайлович худ и темноволос, с глухим прокуренным голосом, с бледным сухим лицом и щегольскими, в ниточку, усами; одет он в полосатую тельняшку и черные, хорошо отутюженные флотские брюки-клешь. Мы крепко пожимаем друг другу руки.

А вот, наконец, и Твоя матушка, Евдокия Егоровна: она выходит из кухни в затрапезном ситцевом платье и клетчатом фартуке, первым делом впивается острым взглядом в меня и говорит:

— А я как раз оладьи пеку — будто чувствую: кто-то придет!

Вот она какая, значит, Твоя мама! Я смотрю на нее во все глаза. Сухопарая пятидесятилетняя русоволосая женщина с суровым и серым каким-то лицом, с блеклыми усталыми глазами, с зычным голосом работающего на открытом воздухе человека… Ее лицо — почти копия Твоего. Только грубая копия. Неужели и Ты будешь когда-нибудь такой же — сухой и жесткой, с острым холодным взглядом и грубым голосом?.. Нет, никогда! — Твой голос останется чистым, глаза сияющими, а лицо светлым — Твой лик и Твою душу огранивает и шлифует свет любви!..

Тем временем вы, все трое: Ты, Алена, матушка, — заговорили разом, а я стал незаметно осматриваться… В комнате — опрятно, но голо: дерматиновый диван, стол, несколько стульев. Только на окнах еще пышнее, чем видно с улицы, цветут цветы — целый сад полыхает, загораживая свет, оставляя в комнате полумрак, в то время как на улице буйствует солнце.

— Какие пышные у вас цветы! — говорю я Евдокии Егоровне.

— У мамы рука на цветы легкая — она заговор на них знает! — с готовностью отвечаешь Ты мне и, заметив мою недоверчивую улыбку, зажигаешься: — Да, мама знает заговор, и у нее в самом деле легкая рука!.. — и матушка Твоя поддерживает Тебя: да, знаю, да, легкая, — и Ты довольна, что всё так дружно, так хорошо у нас складывается… Но тут Ты заметила, как Геннадий Михайлович накинул пиджак, и встревожилась:

— Папа, ты куда?

С самого нашего прихода Ты, надо сказать, разговаривала с ними строго-покровительственно; я Тебя такой еще не видел, — а они с Тобой — скованно, даже робко… Глаза у Геннадия Михайловича заюлили:

— Сейчас приду — тут, недалеко.

— Водку брать не смей — мы принесли! — строго сказала Ты.

— Да зять ведь, угостить полагается! — слабо запротестовал тот.

— Пусть сходит, — разрешила Евдокия Егоровна.

— Знаешь, мы не для того сюда ехали, чтоб смотреть, как вы напиваетесь! — сурово выговорила Ты ей.

— А с чего ты взяла, что напиваемся? — тут же обиделась Евдокия Егоровна. — Пьем — это правда, но не напиваемся!..

Геннадий Михайлович, воспользовавшись вашей перепалкой, исчез, а Ты стала заметно нервничать, умолкла и нахмурилась.

Матушка Твоя меж тем собирала на стол.

Тесть вернулся быстро и выставил на стол целых три бутылки водки. Меня при виде их передернуло, а Ты нахмурилась еще суровее.

— Куда такую прорву набрал? — накинулась Ты на него. — Убери сейчас же!.. А шоколадку Алене купить не догадался?

— Да я, Надя, не в магазине брал, — пробормотал он.

— У азербайджанца опять? В долг? — спросила Евдокия Егоровна.

— Ага. Сейчас сбегаю, куплю шоколадку, — сказал он, убирая две бутылки со стола. — Дай, мать, денег.

— Где я тебе возьму? — раздраженно отозвалась Евдокия Егоровна.

— Ладно, не бегай. Есть торт и конфеты, — хмуро махнула Ты рукой.

* * *

Как-то почти сразу сели за стол. На столе — незамысловатый обед: жареная картошка, селедка, салат из редиски и свежих огурцов, оладьи. И граненые стопки. Тебе тесть налил вина, остальным — водки.

— Ну, со знакомством! Поехали! — кратко провозгласил он, поднял стопку, торопливо чокнулся со всеми и поднес стопку ко рту.

— Погоди, успеешь! — одернула Ты его. — Я привела сюда мужа, которого люблю и уважаю; вы его впервые видите — и вам нечего сказать нам обоим?

— А что еще говорить? — добавила за мужа Евдокия Егоровна. — Непривычные мы… Счастья вам.

— Правильно, мать! Лучше не скажешь! — крякнул Геннадий Михайлович и, наконец, опрокинул в себя стопку, которую явно устал держать.

Выпили и мы с Тобой. Этот ужасный обычай: пить по любому поводу… Когда-то я робел перед обычаями; теперь научился пренебрегать — или симулировать, если не хватает смелости обидеть отказом. Но там, в Твоем родительском доме, я не пренебрегал и не симулировал — я приготовился выпить все, что мне полагалось на правах гостя. Хотя бы при первой встрече.

Но не я, а сам хозяин и пал жертвой обычая… По две стопки одолели быстро; Геннадий Михайлович, переругиваясь с Евдокией Егоровной, успевал при этом подливать. Когда Ты пыталась протестовать, я молча дотрагивался до Твоей руки, и Ты замолкала.

После третьей лицо у Геннадия Михайловича стало наливаться свекольной багровостью, волосы его взмокли и прилипли прядками ко лбу, а сам он вспотел и стал бестолково разговорчив.

— Значит, литература, да? — повернулся он ко мне. — Знаю, тоже любил. Стихи вот ей читал, — ткнул он пальцем в Евдокию Егоровну и произнес несколько разрозненных есенинских стихотворных строк: — "Уйду бродягою и вором… Пойду по белым кудрям дня!.. На рукаве своем повешусь"!.. — причем произнес он их так прочувствованно, что в глазах у него блеснули слезы.

Ничего больше не вспомнив, он перескочил на воспоминания о детстве — и тоже разрозненные: про вот такие яблоки в саду у деда, про крик пастуха на заре: "А ну-у коров выгоня-ать!.." — но опять расчувствовался до всхлипа, и тут же перескочил на флотскую службу — самое яркое, кажется, что пережил в молодости. Говорил он невнятно, проглатывая концы фраз и повторяясь, так что Евдокия Егоровна одернула его:

— Ну, завелся опять, моряк-с-печки-бряк!

— Иди в задницу! — взревел на нее Геннадий Михайлович.

— Папка, что это такое — как ты с мамой разговариваешь! — возмутилась Ты. — И хватит, мы сто раз это слышали!

Однако он не унялся — а важно и с достоинством изрек:

— Молчите, женщины — не с вами говорю!

— Хватит, тебе сказали! — рявкнула на него Евдокия Егоровна.

— Че ты, курва старая, с человеком поговорить не даешь? — возмутился Геннадий Михайлович и, апеллируя ко мне, снова ткнул в жену пальцем: — Меня никто столько не оскорблял, сколько эта стерва!

— Папка! — крикнула Ты на него, а Евдокия Егоровна взорвалась:

— Ах ты, рожа ты неумытая! Кто тебя отмыл?

— Ты, что ли? Да я бы лучше нашел!

— Хватит! — треснула Ты ладонью по столу.

— Баба, деда, не ругайтесь! — попросила Алена спокойно — она, видно, подобные свары уже слышала — но ее уже никто не слушал.

— Пьяница несчастный! Алкоголик! — кричала Евдокия Егоровна.

— Да, пьяница! Но не алкоголик! Я работаю! — кричал отец, подняв палец.

Я вопросительно посмотрел на Тебя; надо было что-то делать.

— Пойдемте отсюда! — скомандовала Ты нам с Аленой, швырнув вилку на стол так, что та подпрыгнула и упала на пол, и решительно встала.

— Ну и катись! Подумаешь, осчастливила! — заорала на Тебя мать. — Еще и мужика привела! А прежний муж твой, Ленька, между прочим, на счету у начальства, повышение получил! Шалашовка ты — мало я тебя в детстве драла!

— Вот зарекалась к вам больше не ходить, и не приду больше — живите, как хотите! — ругливо, в тон ей ответила Ты; и когда мы уже были в прихожей, через незапертую наружную дверь бесшумно вползли два каких-то пришибленных существа — мужского и женского пола.

— А-а, Наденька! — осклабившись, прошелестело существо женского пола. — Мамочку проведать пришли?

— Чего вам тут надо? А ну вон отсюда! — рявкнула Ты на них, и те безропотно исчезли за дверью.

* * *

Теперь мы шли по улице быстро и молча; я молчал, потому что понимал: любое слово сейчас вызовет у Тебя раздражение, и думал лишь о том, как нелепо живут люди: Твои родители, моя сестра, Павловские, мы с Ириной когда-то… Нет, милая, у нас все будет по-другому: мы оплодотворим своей любовью эту жизнь, мы будем примером им всем!.. И только когда ушли далеко, Ты, еще не остывшая, колючая, накинулась на меня:

— Ну, насмотрелся, удовлетворил любопытство?

— Я не из любопытства, а из простого долга, — смиренно возразил я.

— Извини, — помолчав, сказала Ты. — Вот они, во всей красе! И соседка их Люба — такая же: уже учуяла, уже ползет на запах со своим хахалем!

Я сказал, что сожалею, что Ты поругалась с родителями — а Ты лишь махнула рукой:

— Ничего с ними не сделается!.. Все тут такие: от получки до получки, от пьянки до пьянки… Думаешь, почему я с тобой не шла? Выжидала: раньше они перед получкой тихие были, радовались, когда я приходила, — теперь даже этого нет! Как они мне противны, ты бы знал! Вся моя жизнь прошла под их застолья: день и ночь — галдеж! Потому и замуж не глядя выскочила. Сколько я водки в унитаз вылила, сколько с ними ругалась! А ведь, вроде бы, нормальные люди: мать — хорошая крановщица, отец — электрик с высшим разрядом… Куда всё? Чтобы стать перегонными аппаратами, относить зарплату азербайджанцу за вонючую отраву? Ничего хорошего не помню: платья — самые дешевые, туфли — рваные, никуда не ездила, нигде не была… — я чувствовал, Ты сейчас расплачешься, нагнетая в себе горечь и обиду — а день такой яркий, солнечный, зеленый!

— А куда это мы так разогнались? — удивился я.

— И в самом деле! — очнулась Ты. — А ведь я есть хочу — ничего в рот не лезло! Сейчас набегут соседи, и начнется… Скажи им всем в глаза, что лечиться надо — оскорбятся, а ведь всех, весь поселок лечить надо… Что вы на это скажете, господин ученый?..

А мне только одного хотелось: чтобы Ты вылила свое раздражение на меня и никуда больше его не несла.

— Слушайте: у меня предложение, — наконец, немного успокоилась Ты. — Тут недалеко парк есть. Там, правда, одни тополя и дорожки, но это было мое любимое место в детстве: там есть качели, карусель и кафетерий. Папка водил меня туда, катал на карусели, и мы ели мороженое. Он был тогда молодой, щеголеватый и вправду читал стихи…

Для Алены мороженое стало главным доводом в пользу парка, и мы свернули туда… Там всё было так, как помнила Ты: качели, карусель и кафетерий, и мороженое продавали, и публики для середины воскресного дня было немного, так что мы перекусили в кафетерии, а потом, пока Алена каталась с мороженым в руках на карусели — мы с Тобой, тоже с мороженым, сидели на скамье, и Ты никак не могла унять горечи — бередила рану:

— А ведь они молодые были, учились, книги читали — куда всё? Мать жалко. Пока я с ними жила, они меня боялись.

— Теперь я понимаю, откуда Ты пришла, — кивал я.

— А знаешь, как мама старалась меня отсюда вытолкать! — горячо продолжала Ты. — Как она меня шпыняла за тройку в дневнике, за малейший проступок!.. У меня подруга была, Варя, единственный человек, о ком я тоскую — она потом уехала, в МГУ поступила. Не знаю: почему она меня выбрала? Папа у нее — главный инженер на заводе. Я страшно любила у них бывать — как в сказке: тихо, просторно, красивые вещи, книги, музыка! И мама у нее — такая добрая: бывало, накормит меня; даже ночевать оставляли. Это был верх блаженства! Они знали, что у меня дома творится… А я мечтала: стану взрослой и тоже буду жить, как они! Глупость, конечно, детские мечты…

— Ты действительно будешь так жить! — заверил я Тебя.

— Да ну, что теперь… Ты мне столько дал, что тот Варин уют не таким уж и великим кажется! Но тогда он был чем-то недосягаемым… Прости, милый, я тебя огорчила сегодня. Не хотела вести — знала, что так и будет!

— Ничего. Просто у них своя жизнь, а у нас своя.

— Не хочу больше к ним ездить; не хочу, чтобы их видела Алена!

Эта решимость отгородить нас от их гибельной жизни была трогательна — но Твой жест был слишком суров; я возразил:

— Нет, будем ездить. Иногда. И будем ставить свои условия.

— Да, милый, ты прав: иногда, и только — свои условия! — согласилась Ты, сжимая мне руку. — Раз в год, не чаще! Чаще — это выше моих сил!..

4

Помню день, даже час, когда Ты спросила: что такое социология? Не потому помню, что вопрос неожиданный — просто спросила в неподходящий момент… Накидываясь на чтение, Ты зачитывалась до того, что мне приходилось отнимать у Тебя ночью книгу или журнал, а Ты отдавать не хотела, ворча, что Ты — свободный человек и вольна делать, что хочешь, так что мы затевали возню под девизом: "Кто тут главнее?" — и возня заканчивалась понятно чем: объятиями и прочими атрибутами любовных игр; а утром Ты не могла встать, и я тормошил Тебя, щекотал или делал Тебе массаж — его Ты обожала… И в одно такое утро, когда я, выпростав Твое тело из-под одеяла, оседлал его и занялся массажем Твоей спины, заряжая Тебя, а заодно и себя бодростью — Ты, еще разнеженная и расслабленная, не в состоянии разлепить глаз и поднять головы, неожиданно спросила:

— Милый, что такое социология?

Я едва не свалился с Тебя, ошарашенный: "Ну, начиталась, моя радость!" — однако от смеха удержался и, продолжая свое приятное занятие, коротко объяснил Тебе в объеме энциклопедического словаря, лукаво утрируя в духе прямолинейного марксизма, что такое социология.

— Спасибо, милый, — сказала Ты, не заметив моего лукавства. — Ты всегда так просто всё объясняешь!.. А знаешь: я бы хотела заняться ею.

— Почему? — снова впал я в состояние полного недоумения.

— Всегда хотела копаться в людских проблемах. Только не знала, как подступиться.

— Да как же Ты хочешь заниматься, не имея об этом понятия? — взялся я Тебя вразумлять. — Чтобы заниматься, надо снова учиться!

— А мне нравится учиться, — простодушно ответила Ты.

— А если учеба затянется на годы, а потом надоест?

— Милый, ты в меня не веришь?

— Верю, — легко бросил я, только чтобы отделаться — пора было вставать и заниматься делами; так что решить проблему Твоих гипотетических отношений с социологией утром мы так и не успели. Продолжили разговор за ужином:

— Ты не забыла, как утром хотела быть социологом? — улыбнулся я.

— Нет, — ответила Ты серьезно. — Я думала над этим целый день.

— И что надумала?

— Милый, я не раздумала.

Теперь задумался я: что это с Тобой? Каприз? Кризис души? Желание что-то кому-то доказать?.. Между тем Ты встала, чтобы убрать со стола.

— Посиди, — попросил я. Ты села; я взял Твою руку в свою и сказал:

— Раз хочешь, иди. Только зачем? Я буду считать виноватым себя: что-то такое сделал, что сбил Тебя с толку.

— Нет, милый, ты тут нипричем, — ответила Ты кротко.

— С Тобой что-то происходит. Что именно?

— Видишь ли, милый… Ты, я знаю, принимаешь меня за дурочку — так удобней нам обоим.

— Хорошего же Ты мнения обо мне!

— Да я о тебе самого лучшего мнения, но твоя голова всегда занята, тебе трудно переключаться на мои проблемы. И зачем? Ты и так много мне дал. У меня всегда были свои мысли, но в них такой кавардак! Мне ужасно хочется многое понять — а чего-то главного ухватить не могу. Вроде бы, и читаю много, а оно все равно ускользает.

— Ты знаешь: многие бьются над этим главным всю жизнь — и не находят.

— Что мне многие!

— Но разве главное для нас с Тобой — не семья и работа? — попробовал я Тебя переубедить. — Отсчитывай отсюда, и все у Тебя встанет на свои места.

— Да, милый, ты, как всегда, прав. Но понимаешь… Что-то все-таки есть еще, — продолжала Ты, не очень, впрочем, уверенно. — И повесть моя была желанием найти это, и учительство… И в тебя влюбилась поэтому: вот, — думаю, — человек, который поможет мне справиться с моими проблемами… Милый, ты не обижайся, я ведь откровенна с тобой; но я так влюбилась в тебя — даже не в тебя, а в этот твой образ мира — мне хотелось видеть, как ты, думать, как ты! Но странно: я потеряла голову, потеряла почву под ногами — все потеряла! Поверь, милый, я не дурочка, нет — просто я переросла себя, ту, прежнюю, и теперь, когда мы уже столько лет вместе, начинаю понимать это… Но я хочу большего: вровень с тобой быть — чтоб ты мог на меня опереться, доверить мне самые глубокие свои мысли… Помнишь, как мечтали: спина к спине, и — круговая оборона? Но я вижу, чувствую: ты по-прежнему — в одиночку; я у тебя — только для тепла и уюта…

— А Ты помнишь, как собиралась нарожать ораву мальчишек?

— Но ведь ты же не хочешь!

— А если захочу?

— Так нарожаю! Ты же мне поможешь немного, правда?

— Даже не "немного", и, думаю, это будет уже скоро.

— Прекрасно! Так, милый, ты позволишь мне сменить работу?

— По-моему, Ты в ситуации пойди туда, не знаю куда, — мягко возразил я.- У Тебя же прекрасная работа!

— Милый, а что мне помешает вернуться, если не получится?..

Я не сказал тогда "да" — решил больше Тебе не потакать: слишком избаловал я Тебя своей мягкостью. И продолжал ломать голову: что с Тобой?..

Разгадывание этой загадки помогло мне кое в чем разобраться. Да, там такой клубок мотиваций был, что распутать его требовалось время… Я ведь знаком со школьной жизнью не понаслышке; с Твоим характером работать там трудно: школа требует характеров ровных и твердых, без эмоциональных зигзагов и рискованных экспериментов, но Тебе это скучно — Ты тратишь там слишком много усилий и, сама того не осознавая, ищешь смены занятий… И еще одно обстоятельство, в котором уже повинен я: я приохотил Тебя к знанию, к книгам — а это, оказывается, небезопасно: Тобой овладела жажда, похоть знания. Как мне это знакомо!.. И, потом… — вон сколько навалилось на Тебя разом! — Ты становишься совсем-совсем взрослой, и это превращение Тебя пугает: Тебе по-прежнему охота лететь куда-то, мчаться, ощущать жизнь праздником. Это Твое превращение совершалось на моих глазах… Но что было делать мне? Наверное, хотя бы придержать немного? И я, сколько мог, придерживал…

Когда Ты напомнила о своем желании снова, я спросил:

— Ну, хорошо, а где бы Ты хотела работать?

— Милый, я уже навела справки: на заводе, где работают мои родители, создается социологический отдел…

Вот оно что: Тебя снова потянуло туда, в юность?

— Да, это интересно, — сказал я, — но это несерьезно! Знаешь, как это делается там? Пристроят завотделом дочку какого-нибудь начальника, а Тебя возьмут девочкой на побегушках, и придется Тебе на эту дочку пахать!

— Милый, я не боюсь быть на побегушках. Я своего умею добиваться — ты меня еще не знаешь!..

— А зарплата Твоя будет раза в два меньше, чем сейчас.

— Милый, с каких пор нам стали важны деньги?..

"Да-а! — сказал я себе. — Если женщина хочет — что, интересно, может ее остановить? Не мое же "нет"?" — и пошел на последнюю хитрость:

— Да зачем Тебе завод? В университете есть лаборатория, и я знаком с руководителем: может, возьмет? Так ведь это же другой уровень!

— Конечно, милый — я тебе так благодарна! — Твои глаза засияли возбужденно, едва Ты услышала о моем предложении.

— Погоди благодарить; может, там и мест-то нет?

— А сколько ждать? Боюсь, на заводе место пропадет…

— Хорошо, я постараюсь побыстрей.

* * *

Я действительно был знаком с университетским завлабом Марковым: когда-то, в молодости, участвовали с ним в семинарах по проблемам молодежи, — и как только Ты завела речь о социологии, сразу вспомнил о нем. Но, Ты думаешь, я бросился ему звонить? Дудки-с! И совсем не потому, что не люблю блатных дел — просто ждал, когда иссякнет Твой социологический пыл.

Через день Ты спросила меня: звонил ли я товарищу? Я соврал: звонил, но он в командировке, будет через две недели.

Ровно через две недели Ты мне напомнила:

— Милый! Твой товарищ, наверное, уже вернулся?..

Выкручиваться я больше не стал: на следующий же день позвонил Маркову и, зная, что отказать по телефону — проще простого, сказал ему, что хотел бы встретиться и потолковать по одному приватному делу. Он согласился и назначил встречу в тот же день, на шесть вечера. И ровно в шесть я был у него.

В так называемой "лаборатории", заставленной столами комнате, три разновозрастных дамы, сидящих там, дружно прощупали меня взглядами, когда я протиснулся в боковой закуток, кабинет начальника. Все виделось мне мельком, но цепко: может, и в самом деле Твоя судьба — именно тут?.. А в закутке — письменный стол, сейф, книжный шкаф и единственный стул для посетителя…

Юра — да уж и не Юра вовсе, а солидный Юрий Семенович — Марков встал из-за стола, протянул руку и пригласил меня сесть.

А изменился он, однако! Глаза за стеклами очков — еще водянистее; под глазами — нездоровый серый цвет, румяные когда-то щечки обвисли, темные волосики на висках засеребрились; на темени — проплешинка… Да ведь и он, поди, нашел следы разрушения на моем лице? И чем-то озабочен: своими ли проблемами, усталостью — или моим приходом с неизвестно какой просьбой?.. Вежливо улыбнулся и замер, ожидая: с чего я начну?

— Давно не виделись, — сказал я.

— Время идет, — стандартно отозвался он. — Чем обязан вашим визитом?

Мы уже на "вы"? А ведь когда-то едва ли не ходили в обнимку…

— Хочу просить устроить жену в вашу лабораторию.

— А почему именно ко мне? — и при этом — колкий тон и ледяной взгляд.

— Хочет работать именно у вас, — улыбнувшись, соврал я.

— Хм-м, — скривился он. — Прошу прощения за непраздное любопытство: сколько ей лет?

Я ответил. Лицо его посерьезнело; он, видно, ожидал возраста посолидней. Оставив колкий тон, спросил, где Ты училась, где работала… Твоя учительская профессия его отнюдь не смутила.

— Ну что ж, — ответил он. — Могу принять. Лаборантом.

— Всего лишь?

— Но ведь она не специалист. Пока — только техническая работа.

— А перспектива?

— Простите, Владимир Иванович, но вопрос — провокационный, — уже мягче ответил он. — Вы же знаете: перспектива зависит от способности к научной работе. В ее возрасте поздновато начинать. Пусть придет — посмотрим: какой уровень знаний, насколько серьезное желание?..

Ну что ж, молодец — я его даже одобрил: прижимистым на обещания оказался мой старый приятель… Вечером я доложил Тебе о результатах визита. На следующий день Ты съездила к нему на собеседование, а уже через две недели работала в его лаборатории.

5

О, с каким рвением Ты взялась за новую работу!

Тебе как лаборанту доставалось, разумеется, все самое незамысловатое: беготня, езда в транспорте с сумкой, полной опросных листов, — но с каким старанием Ты все это исполняла! А я понял так, что Тебе, с Твоим-то моторным темпераментом, до сих пор не хватало именно этого самого движения — и, наконец, дорвалась… Только, — подумал я, — через сколько дней Тебе это надоест?

Самой простой работой у вас были опросы людей, и чаще всего Тебе доставалось исполнять их или прямо посреди улицы, останавливая прохожих, или в магазинах, или среди рабочего класса в цехах и молодежных общежитиях, — а поскольку рабочий народ не слишком отзывчив на всякое общественное дело и неохотно напрягает извилины, чтобы ответить на бесчисленные анкетные вопросы, которые изобретают в кабинетной тиши ваши научные сотрудницы во главе с Марковым, то Тебе приходилось еще стоять над душой у каждого и уговаривать заполнить анкету, а то и самой заполнять, клещами вытягивая ответы на каждый вопрос; и хорошо, если у человека еще хватало добродушия выслушать Тебя и даже ответить на вопросы — а если попадался раздраженный или обиженный и вместо ответа отмахивался от Тебя, как от мухи? Или — того пуще: невзирая на Твой пол и Твою обходительность, посылал Тебя подальше в самых недвусмысленных выражениях?

А когда опросы проводились в общежитиях — вам приходилось ехать туда вечерами, тащиться по плохо освещенным улицам… Да если еще день оказывался днем получки или неведомым вам празднеством, так что общежитие от пьянства стояло на рогах и в каждой комнате к вам приставали с сальными любезностями, видя в вас всего лишь сиюминутный сексуальный объект, или вас норовили усадить за стол и всучить стакан вина, так что ехать туда вы не соглашались даже вдвоем или втроем — вы производили туда "десанты" всем коллективом во главе с самим Марковым и входили в комнаты не менее чем по-двое, в то время как Марков стоял в коридоре на стреме, подстраховывая вас и сжимая бледные кулачонки…

Но зато сколько новых впечатлений Ты нашла на свою голову! Причем Ты и не думала жаловаться на трудности, которых у Тебя теперь было по завязку. А на кого жаловаться-то? — сама выбирала; так что я был лишь громоотводом для Твоих новых впечатлений… При этом я замечал, как быстро Ты училась работать, приспосабливаясь к психологии своих респондентов, с какой смекалкой лепила образы, в которые входила: к рабочим Ты ездила этаким серым воробышком, который зарабатывает на хлеб чушью, которую неизвестно кто и зачем требует; перед студентами Ты являлась во всем женственном блеске, излучая сияние; перед интеллигентной публикой представала усталой и озабоченной деловой женщиной в очках, всё понимающей, — и эти образы давались Тебе удивительно легко.

Единственное, на что Ты жаловалась — когда изнывала от безделья, если не было работы: вот к этому Ты совершенно не привыкла. А без работы вы оставались частенько — в ваших исследованиях мало кто нуждался, а на работу ходить Марков все равно требовал: вдруг подвернется что-то сию минуту?.. А придя домой, Ты в ядовитейших красках расписывала мне вашу лабораторию, которую узнавала все ближе. Особенно доставалось от Тебя моему "другу" Маркову.

Я подсказывал Тебе: "Веди дневник! — Ты не представляешь, какие богатства можешь накопить!.." — но Ты так уставала, что после ужина валилась на диван с книжкой и тотчас задремывала, успев лишь пробормотать: — Милый, я ничего не могу — я засыпаю!.. — а когда наступало время ложиться спать по-настоящему, мне приходилось Тебя, сонную, поднимать, раздевать и укладывать. Правда, в этом была и игра: Ты начинала мешать мне и хихикать от щекотки, а когда укладывались — сонно обнимала меня и бормотала: — Милый, я тебя люблю, но я так устала! А ты не забывай: люби меня! — и, наскучавшись по Тебе за день, распаленный возней с раздеванием, я набрасывался на Твое расслабленное тело и брал Тебя, полусонную, а Ты продолжала бормотать, блаженно улыбаясь: — Бери меня, делай, что хочешь — я вся твоя; только сама уже ничего не могу, нету сил!.. — причем усталость Твоя была чисто физической; выспавшись, утром Ты вставала бодрой и готовой к новым трудовым подвигам.

А через год такой жизни Ты уже бегло изъяснялась с помощью социологических и прочих терминов, совсем необязательных для лаборанта; причем Тебе даже нравилось щеголять ими. Некоторые термины были мне незнакомы, и когда я спрашивал у Тебя их значение, Ты объясняла их мне, надуваясь от гордости: ведь Ты уже знала нечто такое, чего не знал я!

Правда, к этому же времени стал снижаться накал Твоей восторженной деятельности и страстного желания везде успеть и всё узнать. И хотя по-прежнему Ты веселила меня ситуациями, которые у вас без конца случались — но за смешной стороной их Ты уже умела различать изнанку: человеческую необязательность, лень, эгоизм, зависть, — и училась делать выводы, сама начиная понимать древнюю истину: в знании всегда есть семя ядовитой горечи…

У Тебя уже и походка стала не столь бегучей, и глаза смотрели не с такой распахнутостью — в них появился свет знания и легкая усталость. Замечая все это, я сожалел о Тебе, прежней, легкомысленно-стремительной, без конца теряющей деньги, перчатки, зонтики, которыми Ты небрежно сорила на своем пути, — и в то же время приветствовал Тебя, новую — серьезную, неожиданно повзрослевшую…

Однажды, пораженный какой-то Твоей ученой фразой, зная, как легко Ты их заимствуешь, спросил:

— Признайся: у кого стибрила?

— У тебя, милый — у кого же еще! — пожала Ты плечами.

— Как — у меня? Ведь мы с Тобой, кроме болтовни, ничем не занимаемся!

— О, нет, милый, твоя болтовня многого стоит!..

Ты лукавила, конечно. Но Твоя цепкая натура и в самом деле ничего не упускала — всё брала с собой и у всех училась: у меня, у Маркова, у сотрудниц…

* * *

А через два года такой жизни у Тебя там случились целых три события, круто изменивших Твою жизнь.

Первым был семинар, который организовал ваш Марков; впрочем, из такого скромного события, как семинар (экая важность: собрать два десятка заводских социологов и назвать это семинаром!), ваш ловкий Марков сумел извлечь все возможные выгоды: влить в тему практического семинара чуточку философского смысла, а посему — привлечь к участию доцентов философских кафедр, да еще залучить парочку ученых светил из Москвы и Питера, и — венец всего — организовать "круглый стол" в одной из телестудий с участием этих светил, где речь шла совсем не о местной социологии: приезжие светила, имея слабость блистать при любом удобном случае, покоряли телезрителей блеском красноречия, да еще (вероятно, по обоюдному согласию, подкрепленному, должно быть, приличным гонораром) возглашали осанну "дальновидному" руководству области и воздавали должное талантам местного восходящего светила Маркова…

Но, казалось бы, причем здесь Ты? А при том… Твоя роль на семинаре, разумеется, была самой скромной и ужасно, однако, хлопотливой — Марков умел выжать из вас всё: Ты вместе с вашими дамами, составив "группу по организационному обслуживанию семинара", хлопотала там так, что, придя домой, совершенно валилась с ног — зато возвращалась с ворохом впечатлений, среди которых было еще больше, чем всегда, забавного и о гостях, и о самом Маркове.

Но не это было главным среди Твоих впечатлений — а то, что, несмотря на беготню, Ты успевала бывать на заседаниях семинара и даже записывала кое-что из выступлений, так что возвращалась заряженной уймой новых идей и мыслей, которые тут же, за ужином, передо мной вываливала; при этом мы еще обменивались мнениями, так что наши разговоры — даже споры! — поднимались на новый уровень: Ты теперь легко опрокидывала мое общее знание о вашем предмете и торжествовала: извини, мол, но истина — дороже…

Однако все это — во-первых. А во-вторых, на одном из заседаний Ты взяла слово и, возражая против какой-то научной выкладки, сделала краткое, но дельное сообщение, и оно было замечено: о нем потом упомянуло в своем резюме одно из приезжих светил, назвав Тебя при этом "научным сотрудником"; это светило, кроме того, отыскало Тебя в толпе и с Тобой побеседовало, и не снисходительно, как это умеют делать приезжие снобы, обращаясь к женщине: "девушка", — а обращаясь к Тебе по имени-отчеству, и Ты этим была несказанно польщена.

Третьим же событием, прямо вытекающим из второго, оказалось, что из-за Твоего выступления Марков на Тебя разбрюзжался: зачем вылезла без его дозволения? Покрасоваться, блин, решила: смотрите, какая я умная? — ибо научная субординация — куда строже военной: там хоть, если проявил инициативу без позволения начальства, всего лишь схлопочешь головомойку, а здесь обиженный начальник может навек испортить тебе карьеру; Ты этого, похоже, еще не знала… Однако сказалась, сказалась у Маркова природная смекалка: сумел, видно, обуздать свои амбиции, просчитал все "за" и "против", и "за" перетянуло: раз уж Ты засветилась в ученом мире — то отступать некуда; и, потом, как не воспользоваться толковой лаборанткой? При этом человечек, великодушно прощенный, бывает ведь вдвое преданней… Короче, вволю набрюзжавшись, Марков предложил Тебе аспирантуру, о чем Ты, влетев домой едва не на крыльях, тотчас же мне выболтала, правда, присовокупив при этом:

— Хочу, милый, посоветоваться с тобой: стоит или нет идти в аспирантуру? — хотя всё в Тебе так и кричало: стоит! стоит!

И что мне было ответить?.. Честно говоря, я женился не на научном работнике, а на той, что взяла меня в плен любящим взглядом и умела отдавать себя всю, не требуя залогов… Но почему я, в таком случае, два года назад не воспротивился Твоему желанию пойти в лаборантки — ведь то уже была заявка?..

А что я мог, если Ты изо всех сил рвалась навстречу судьбе?.. Именно так я и подумал, а потому и не возразил: хватит, мол, с нас и одного кандидата; насмотрелся я на научных работников женского пола — Тебе-то это зачем?..

— Ну что ж, — сказал я вместо этого, — дерзай, раз труба зовет, — однако не забыл при этом и напомнить Тебе то, о чем Ты еще не имела понятия: Ты была лишь на празднике — а ведь подобным крохам радостей предстоит долгий черный труд; а начать придется с экзаменов… И не поздно ли — в тридцать-то — начинать?.. Однако Ты выслушала мои предостережения в пол-уха — Ты жаждала дела, и трудности лишь разжигали жажду.

— В конце концов, у нас будет куча денег, когда я защищусь — мы сможем тогда много себе позволить! — возбужденно лепетала Ты.

Что, интересно, Тебе представлялось под этим "много"? Куча платьев, сапог, туфель, в которых Ты пока что себе отказывала?.. Я тогда, помнится, чуть-чуть посмеялся над этим "много", а Ты обиженно произнесла — будто пригрозила: "Ладно, смейся, смейся!.."

А если бы я тогда воспротивился — смог бы я Тебя остановить?..

Впрочем, я не верил серьезно в Твою решимость: блажь, вызванная восхищением говорунами; перегоришь и остынешь. Мне ли не знать, сколько аспиранток не доходит до финиша? И подумал: до защиты дело едва ли дойдет, а вот позаниматься как следует своим интеллектом никому не мешает…

6

Твое поступление в аспирантуру тянулось всю зиму: оформляла документы, бегала на курсы английского, готовилась к экзаменам… Впрочем, шло это как-то незаметно, — мои предупреждения заставили Тебя осторожничать. Ты ждала трудностей и жаждала их преодолевать, а их пока не было, и Ты между делом втягивалась в работу… Но однажды Ты пришла и сказала:

— Можешь поздравить: сдала английский!

— Как? Уже? — удивился я. — И какой балл?

— Пятерка! — Твой голос звенел от ликования.

— Поздравляю. Хоть бы предупредила — я бы торт купил.

— Да боялась, не сдам. А тортик сама испеку, — и через час мы уже и в самом деле пили чай с простеньким манником, и Ты рассказывала про свои страхи на экзамене — да как гладко все получилось… Тут же обсудили подготовку к следующему экзамену — по философии.

Я представлял себе, какая нагрузка предстоит Твоей бедной головушке: всё, что для меня просто — для Тебя полно непостижимой тайны; то, что я произношу походя как избитую истину, Ты принимаешь за откровение, тайком от меня, знаю, записываешь в тетрадку и терпеливо потом осмысливаешь. Ну что ж, я и сам когда-то проходил этот путь, причем — один; а у Тебя есть я…

Учебниками по философии Ты уже вооружилась; я Тебе только предложил: всё, что непонятно — спрашивай; насколько смогу — отвечу.

Принимать экзамен должны были на кафедре, которой подчинялась ваша лаборатория; Тебя там уже знали — можно было надеяться на поблажки. Но жизнь научила Тебя не ждать поблажек: каждую мелочь Ты привыкла добывать сама, поэтому все делала всерьез; всерьез приступила и к философии. Только однажды попросила меня рассказать об идеализме.

Я начал с Платона — с кого же, как не с него, если вся европейская философия им предопределена, а диалоги его я почитывал на сон грядущий как детективные повести?.. И, видно, настолько увлекся, рассказывая Тебе про его Космос и Мировую Душу, что Ты спросила:

— Милый, а ты сам, случайно, не идеалист?

— О, я бы много дал, чтобы им быть! — рассмеялся я; мы впервые говорили на такую серьезную тему — как-то не до того нам было до сих пор; поэтому разговор наш меня тогда слегка смешил. — Материализму ужасно не хватает крыльев, — продолжал я, уже серьезнее. — Когда человек уверен, что им движет божество — насколько сильней он становится!

— Милый, а Бог есть на самом деле? — спросила Ты.

— У каждого он — свой, — пожал я плечами. — Для кого-то — абсолют, для кого-то — судья, для кого-то — мастеровой, а для кого-то Бог — это Безбожие.

— А у тебя какой? — допытывалась Ты.

— Никакого. Я — человек, испорченный образованием.

— Ты — марксист?

— Да почему обязательно марксист? Существует около десятка материалистических воззрений.

— Но ведь марксизм — единственная теория, основанная на научном материализме! — неуверенно возразила Ты мне.

— Ну, во-первых, — ответил я, — марксизм — это еще не теория. Чтоб быть теорией, в нем слишком много уязвимых мест.

— О-ох, милый, научишь ты меня на мою голову! — ужаснулась Ты.

— А ты не слушай.

— Да как же не слушать, если интересно? А я, милый, и в марксизм верю, и в Бога: мне ничего без Бога непонятно: как жизнь зародилась, кто Вселенную запустил? Если взрыв — так отчего?

— Но, по-моему, гораздо легче представить себе все это без Бога.

— Да как же — без него?

— Так и пусть он будет, раз Тебе с ним спокойней.

— А-а, ты опять смеешься!.. Нет, а в самом деле?

— А я и говорю: раз для Тебя есть — значит, есть. Только не пойму: откуда в Тебе это чувство? Оно не бывает случайным. Твои родичи от этого далеки…

— Это — от бабушки, — вздохнула Ты. — Кстати, давай, съездим к ней летом в деревню? Я бывала у нее в детстве. Вот увидишь: это такая бабушка!

— Давай.

— Она трактористкой и комсомолкой в молодости была, и в Бога верила, а иконы прятала в подполье, чтобы дети не видели. Полезет за картошкой и помолится заодно. И меня учила…. Но, милый, ты мне не ответил: есть он — или нет?

— Милая, да зачем Тебе это? Мы же решили: для Тебя Он есть.

— А, может, мне хочется думать, как ты?..

И я попался на Твою провокацию! Я забыл правило: разрушая чужое знание, разрушаешь человека, — и начал терпеливо Тебе объяснять:

— Конечно, это здорово, что Тебя такие вопросы тревожат. Только у меня свой — может, даже испорченный — ответ на Твой вопрос. Опустим предысторию: как человек встал на ноги и начал махать дубиной. Но вот представь себе: природа вдруг обнаружила, что у нее завелся гадкий утенок на двух ногах, с головой, в которой мозгу больше, чем надо, и — с передними лапами, которыми он может вытворять вещи, которым она его не учила. Она отказалась от этого урода: иди, мол, отсюда и живи, как знаешь! Вот он и живет сиротой, и мучается поэтому; ему страшно, ему одиноко, ему тоскливо с самим собой, и чтобы не сойти с ума, он придумал себе двойника, сильного, грозного двойника, и стал с ними беседовать, жаловаться ему, просить помощи… Обрати внимание: все боги похожи на человека: ничего он не смог придумать, кроме своего отражения! Но — странное дело — этот двойник стал ему помогать! Человек покорился ему и назвал его Богом… Объективно говоря, Бог был гениальным изобретением человека — важнее железа, колеса и гончарного круга. Зато можешь себе представить, насколько человеку стало легче, когда он снял с себя столько обузы и переложил на Бога!..

— А почему ж тогда, раз всё так просто, гадалки, например, угадывают судьбу человека? — с подозрением спрашивала Ты.

— Потому что судьба и в самом деле есть: ее заложили в нас родители, предки, наши характеры. Просто гадалка умеет прочесть ее. А Бог… Если принять за Бога всю Вселенную со всеми ее законами — такого Бога я, пожалуй, приму… Но не хочу подчиняться его диктату — хочу пройти свой, собственный путь… А многие не хотят: им уютнее под властью Сильного и Доброго, — так спокойней, и спится крепче; можно поплакаться, попросить добра, участия, и уж совсем приятно знать, что ты его частица, а потому бессмертен… Да, я бы хотел верить в него — но не могу! Знаю: за гробом ничего нет; трудно это принять — но не дает мне мой разум идти там, где легче, и нет у меня отчаяния оттого, что жизнь — такая каверзная штука: вручила мне шикарный подарок: тело, сознание, — а я обязан подарок вернуть, и это будет уже так скоро — не успеешь оглянуться. И в то же время настолько удивительно — знать, что все управляется только законами природы — и так слаженно, я бы сказал, управляется; вот что потрясает! И не удивительно ли, что человек, этот мурашик, затерянный на небольшой планете, живет себе, преодолевая свое бессилие и страхи — и не просто живет, а еще и обустраивает, и украшает свою жизнь, поднимается над бытом, создает города, науки, технику, философию, искусство, — это ли не мужество, не вызов природе? Я горжусь тем, что принадлежу к человеческому роду!..

Произнеся все это, я даже вспотел и взволновался.

— Как здорово ты это говоришь! — тоже волнуясь, сказала Ты. — Как, в самом деле, странно всё, как удивительно! Ты настоящий, ты сильный, ты умный!.. Но почему мне тебя все равно жалко, милый? У тебя даже слезы выступили!

— Спасибо, — отозвался я, уже спокойней. — Да ведь и Ты — настоящая.

— Ты — как лебедь среди гусей! Как здорово, что мы с тобой можем говорить обо всем!.. Волшебник мой, мой милый волшебник!

— Плохо, что я кажусь Тебе волшебником, — рассмеялся я. — Что будет, когда волшебство кончится?

— Ну что ты, как оно может кончиться? Оно — на всю жизнь!..

Правда, подобные разговоры у нас случались редко — в слишком немыслимые выси они нас уводили… После них, одумавшись, я ругал себя: зачем я так бесшабашно вытаптываю эти смутные, едва различимые контуры Твоего мира, водружая на их месте свои? Чтоб заслужить Твое восхищение? Но это же опасно: мой мир хорошо защищен, а Твой — такой хрупкий, такой уязвимый!..

Однако эти угрызения действовали на меня недолго — быстро забывались.

7

Настала летняя жара. Тебя приняли, наконец, в аспирантуру. Теперь Тебе полагался летний отпуск, а я уже отдыхал. Мы сговорились с Павловскими закатиться на дальние озера и готовились к поездке.

И вот все готово; Ты дорабатывала последние дни — как вдруг являешься посреди дня домой растерянная и показываешь телеграмму: умерла бабушка в деревне; похороны — через сутки. Ее вручил Тебе отчим, разыскав на работе.

— Что же делать? — спросила Ты в отчаянии, решив, что я рассержусь на Тебя, оттого что срывается отпуск.

— Где она была больше суток? — спросил я, рассматривая телеграмму.

— Вчера они были нетрезвыми, — пожала Ты плечами.

— Давай-ка тогда вот что, — предложил я, сам еще не зная, что делать. — Заварим хотя бы чай, сядем и соберемся с мыслями.

Заварили чай, сели…

— Как я перед ней виновата, перед моей бабушкой! Так и не съездили, — Твои глаза набухали от слез.

— Что теперь сожалеть!.. — постарался я перевести разговор в деловое русло. — Во-первых, надо дать ответную телеграмму. А во-вторых, Тебе надо ехать.

— Надо… Но я не хочу одна — я хочу с тобой!

— А мне что там делать? Съедутся родственники, и я там, всем чужой…

— Милый, почему чужой-то? Ты будешь со мной!

— А родители? Они поедут?

— У них, как всегда, нет денег.

— Так надо дать.

— Не хочу! — тотчас взъерошилась Ты. — Пусть занимают у соседей, которых поят! Они зарабатывают куда больше нас с тобой!

— Хорошо, поедем, — согласился тогда я. — Странное название у деревни: Весёлка… Как туда добраться?

— Отсюда до райцентра — автобусом, а дальше — уж и не помню как.

— Так что же мы тогда сидим? — поднялся я…

Решили так: я сейчас же мчусь на автовокзал, беру билеты на автобус и жду Тебя там, а Ты собираешь сумку, берешь такси, покупаешь по дороге венок, что-нибудь из продуктов, и — встречаемся там.

* * *

Мы сумели втиснуться в последний, шестичасовой автобус. В руках у нас — две большие сумки и шуршащий искусственными розами и ядовито-зелеными листьями венок, который приходилось нести мне, еле сдерживая себя перед насмешками какого-то пьяного эстета по поводу художественных достоинств венка. Ну да черт с ним!..

Через три часа автобус должен был быть в райцентре. И, конечно же, не был — на середине пути сломался и простоял еще два часа, пока водитель шаманил с двигателем. От духоты, от качки и оттого, что успела устать, Ты дремала. Мне бы тоже надо было вздремнуть: что еще за ночь ожидает нас впереди? — но дремота не приходила.

А помнишь гостиничку в райцентре, в которую мы заявились чуть не посреди ночи (пока нашли ее в словно вымершем городишке!), в которой, как и следовало ожидать, не оказалось мест?.. Но мир не без добрых людей и там: кажется, пожалев нас благодаря злополучному венку, дежурная поставила нам в холле на втором этаже скрипучую раскладушку, и мы, без матраца, одеяла и простынь, крепко обнявшись, чтоб не свалиться, сладчайше спали на ней до шести утра, а утром, даже не позавтракав, пошли на окраину, туда, где уходила в Веселку дорога — поймать попутную машину, потому что единственный автобус туда из райцентра шел лишь после обеда.

Нам с Тобой и тут повезло — мы словно плыли на облаке удачи; мы готовы были ехать хоть на тракторе, несмотря на то, что одежда наша соответствовала событию: на Тебе — черный деловой костюм и черная газовая косынка на голове; на мне, несмотря на мое сопротивление, которое Ты преодолела, черный костюм с галстуком — так настояла Ты… И тут перед нами останавливается белая "волга". Правда, чтобы остановить ее, мы отчаянно перед ней прыгали и махали руками.

Дверцу распахнул опрятно одетый, упитанный, с красным лицом и рыжим, коротко стриженым ежиком водитель и с достоинством, безо всякого, впрочем, выражения — может, даже надеясь, что нам с ним не по пути? — спросил:

— Вам куда?

— В Весёлку, — ответил я.

— А к кому? — он впился глазами в наш венок.

— Хоронить Федосью Захаровну Мерзликину! — твердо отчеканила Ты.

— Садитесь, — коротко бросил он, открывая заднюю дверцу.

Мы тотчас забрались, и "волга", оставляя за собой шлейф пыли на гравийной дороге, помчалась.

— Я и не знал, что она умерла. Неделю не был, и уже — новость, — сказал водитель после паузы; сами мы, еще не до конца веря в везение, помалкивали; мы даже еще не знали: довезут ли нас до Весёлки?

— А вы что, знали ее? — осторожно спросила Ты.

— Да, — ответил он. — Я там всех знаю: я директор Веселковского совхоза. Вы что, родственники?

— Она — внучка Федосьи Захаровны, — ответил я за Тебя.

— Внучка? — директор поправил зеркало заднего обзора и внимательно через него в Тебя вгляделся. — Это чья же вы дочь? Не Евдокии?

— Да, — ответила Ты. — Вы что, знаете ее?

— Вместе в школе учились. Даже, помнится, провожал… раза два, — усмехнулся он. — Как вас зовут?

— Надежда Васильевна.

Директор умолк, что-то соображая; это чувствовалось по нервным переключениям рычага скоростей и подергиваниям его широкой спины.

— А что же она сама не приехала? — наконец, спросил он.

— Не может, — сухо ответила Ты.

— Чем же она занимается?

— Крановщица на заводе, — так же сухо ответила Ты.

— Мгм… — неопределенно покачал головой водитель и перевел разговор: — Посмотрите, какие хлеба! Это уже — наши, — машина как раз шла через обширное поле густой спеющей пшеницы.

В благодарность за то, что он везет нас, я поддержал разговор, и любознательный директор, явно хороший психолог (вот Тебе, милая, блестящий пример практической психологии, не имеющей ни малейшего представления о теории!), быстро раскрутил меня и через четверть часа уже знал, что я Твой муж (разумеется, приметив разницу в возрасте) и доцент в пединституте… Впрочем, потрошил он меня не без пользы для себя: оказывается, дочь его — старшеклассница, и он закидывал удочку на предмет возможности ее поступления к нам на филфак. Причем интересовали его чисто практические стороны поступления: конкурс, стипендия, общежитие, возможность аспирантуры после института, и — стоит ли ей идти в филологию?.. Я постарался ответить на все его вопросы исчерпывающе, не удержавшись, впрочем, от того, чтобы не прочесть нашему перевозчику небольшую лекцию о пользе гуманитарного знания безотносительно к сиюминутной корысти…

Директор, уязвленный, видимо, моей маленькой нотацией, оставил свои расспросы и, широким жестом показав на поля, заметил, что без этого вот "хлебушка" никакая культура и никакие гуманитарные знания не пойдут на ум. Однако я возразил ему, что, строго говоря, не хлеб поддерживает культуру, а, скорее, наоборот, эти поля с растущей на них пшеницей, даже машина, на которой мы едем — есть частное выражение общей культуры и один из ее маленьких результатов, потому что только огонек культуры, зажженный человеком в себе с превеликим трудом, эта селекция человека, им самим над собой совершаемая, заставляет его поддерживать в себе огонь творчества и терпение в труде, чтоб не скатиться в звериное прозябание…

На этом наша маленькая дискуссия и закончилась, хотя директору явно не терпелось возразить на мой невольный экспромт о культуре, почему-то задевший его. Однако машина уже стояла посреди деревенской улицы перед бревенчатым домом с голубенькими ставнями и пристроенной к нему дощатой верандой. Мы выгрузились и поблагодарили директора; я спросил о плате, но он лишь махнул рукой: "Не надо"… Машина умчалась, и мы остались посреди улицы одни.

* * *

Шел девятый час утра; солнце уже палило. Надо было брать сумки и идти; однако дом, что стоял перед нами за серым штакетником, ничем не выдавал, что за его стенами смерть: ни души вокруг.

— Этот? — усомнился я.

— Да, — сдавленно выдохнула Ты, и я понял, как страшно Тебе туда идти — никогда еще Ты не хоронила близких. Я взглянул на Тебя и невольно засмотрелся, как оттеняет Твое побледневшее от недосыпа лицо черная газовая косынка и как тревожно блестят Твои глаза.

— Ну, держись, милая. Идем, — сказал я и крепко сжал Твою ладонь в своей; она была холодной — в нещадно-то палимое солнцем утро.

Однако, прежде чем мы взялись за сумки, Ты, будто заранее прося у меня прощения за своих родичей, пробормотала:

— Только ты… не осуждай их ни в чем, ладно?

— Не беспокойся, — сказал я, еще крепче сжав Твою ладонь, давая понять, что мы с Тобой — одно целое. Мы подхватили сумки и пошли. И уже когда входили в калитку, на крыльцо дома вывалили сразу трое мужчин с папиросами в руках, все чем-то между собой схожие: коренастые, неопределенного возраста, с коричневыми, продубленными солнцем лицами и светло-рыжими шевелюрами. Один из них узнал Тебя и, растопырив руки, шагнул с крыльца.

— О, Надька приехала! Молодец! А мать-то где?

— Дядя Петя! — обрадовалась Ты, дав ему себя обнять, и представила затем меня ему. Тот, в свою очередь, пригласил остальных двоих сойти с крыльца и познакомил с нами; то были его племянники, Твои двоюродные братья; все трое, несмотря на то, что еще утро, были уже навеселе, и больше всех — Петр.

— Клаша-а! — заорал он изо всех сил, взбежал на крыльцо и толкнул ногой дверь. — Кла-ашь!

Из дома вышла плотная, коренастая женщина одних с Петром лет, в фартуке поверх платья, и грубо одернула его:

— Чего орешь-то? На свадьбе, что ли? — затем с достоинством поздоровалась с нами и повела на веранду.

На веранде стоял длинный стол, уставленный пустыми бутылками и грязной, облепленной черными гроздьями мух посудой.

— Мы привезли продуктов на поминки, — сказала Ты, ставя свою сумку на пол перед Клавдией.

— Хорошо, — ответила та. — Вы небось есть хотите? Давайте, садитесь, — сказала она, берясь расчистить часть стола.

— Нет, я сначала — к бабушке, — сказала Ты.

Клавдия провела нас в дом. Из прихожей, миновав двери и распахнув старомодные плюшевые рыжие портьеры, мы попали в просторную комнату; здесь, в полумраке, при нескольких зажженных свечах, стоял на табуретках обитый голубой тканью гроб, а в нем — тело сухонькой старушки со сложенными на животе ручками и маленьким восковым личиком, утонувшим в повязанной вокруг головы цветной косынке. Перед гробом, скрестив руки на животах, сидели две грузные молчаливые старухи.

Ты подошла к покойнице, положила руку на ее темные костлявые руки, затем села на одну из пустых табуреток у изголовья гроба, по другую сторону от старух, и жестом пригласила меня сесть рядом. Я присоединил наш венок к уже стоящим вдоль стены, за изголовьем, и сел.

Старухи продолжали молчать, а Ты, посидев некоторое время молча, стала рассказывать мне шепотом — да так тихо, что я едва слышал — как вы с бабушкой ходили однажды "по клубнику", как палило солнце и кусали пауты, а клубники на лугах было столько, что, когда пасшаяся там серая лошадь валялась в траве, бока у нее становились красными, как кровь, и как вы прятались от объездчика, который отбирал корзины, и бабушка рассказывала Тебе, как собирала здесь ягоду, когда еще сама была девчонкой… Ты так запомнила все, что пересказывала бабушкины рассказы с ее интонациями, а я, слушая Тебя, думал о том, что, наверное, именно так, через детскую память, и передаются тысячи лет из уст в уста сказки, песни и поверья.

Никто больше не приходил. Старухи напротив были неподвижны и немы, словно вырезанные из темного дерева. Однако за портьерами шла своя жизнь: шаркали подошвы и тихо переговаривались. Я вслушался: говорила, главным образом, Клавдия, причем — тоном сварливым и беспокойным; мужской голос — Петра, наверное, — бубнил что-то в оправдание. Ты тоже слышала и хмурилась. Я шепнул Тебе: "Пойду, узнаю — может, требуется какая помощь?" — и, сделав Тебе знак остаться, вышел.

Клавдия сердилась недаром — у них было полно проблем: кто-то обещал привезти мясо для поминок и не везет; обещали привезти надгробие — тоже не везут; обещали выкопать могилу — никто не копает… Клавдия грызла Петра, чтобы шел и занимался всем сразу, а тот, кажется, еще пьяней, чем давеча, бормотал, что раз обещали — значит, сделают, отчего Клавдия сердилась еще сильней.

— Знаете что? Дайте лопату, я пойду копать могилу, — предложил я.

— Да вы что — вы же родственник! Вы же только что приехали! — в один голос запротестовали Петр вместе с Клавдией.

— Ничего страшного, — заверил я их, тут же, при них, снял пиджак и галстук и потребовал лопату.

— Нам потом стыдно будет людям в глаза смотреть! — пытались они меня отговорить, но я продолжал требовать лопату.

На шум явилась Ты, быстро разобралась в их проблемах, и мы с Тобой решительно предложили им свои услуги: я, в самом деле, взяв в помощь парней, что слоняются и курят на крыльце, пойду копать могилу, а Ты, захватив Петра, отправишься к директору, который нас привез — чтобы помог. На том и порешили; Ты вместе с Петром пошла в контору, а мы, взяв лопаты, отправились на кладбище; к нам был прикомандирован еще последыш Петра и Клавдии, подросток Паша, и выдан на всякий случай лист бумаги с нарисованной схемой кладбища и — крестиком на месте будущей могилы.

Однако на кладбище все оказалось не так, как на рисунке; мы долго искали место, обозначенное крестиком, бродя меж могил и споря.

И вот уже воткнута в дерн первая лопата… Но и тут все оказалось непросто; кладбище располагалось на южном склоне холма; глина с примесью щебня, что началась сразу под слоем чернозема, была сухой и твердой; копать такую — не подарок; на моих интеллигентских ладонях тотчас вздулись позорные водянки, а Твои двоюродные братцы, поскольку в неизбывной печали по бабушке пили, видно, уже два дня подряд — через четверть часа выдохлись: истекали потом и еле двигали руками, хотя, скинув рубахи, и предъявили добротную мускулатуру. Снарядили Павлика домой, чтобы принес верхонки и питьевую воду.

Паши не было долго, но — принес, наконец, и верхонки, и воду, а заодно и сумку съестного, в которой что-то подозрительно звякало.

Кроме огурцов, помидор и вороха пирогов, мы обнаружили там еще бутылку водки. Это был уже перебор. Я приказал Паше нести ее обратно, однако братья смотрели на меня так укоризненно, что проняли до глубины души, и: будь что будет! — я махнул на все рукой:

— Ладно, давайте примем по чуть-чуть для бодрости.

Братья одобрительно закивали.

— Как там дела? — между тем спросил я у Павлика. — Памятник готов?

— Папа говорит, что тетя Надя поставила всех в конторе на уши; директор уже дал команду, делают, — ответил Паша.

Хорошо… При этом — странно! — как только мы перекусили и выпили, глина и в самом деле показалась легче, так что могила, хоть и неспешно, но уходила вглубь, и братья уже не выглядели столь сурово-печальными — даже начали шутить, насколько позволяло шутить место, и работа подавалась споро… А когда осталось углубиться всего на два штыка, пришла, наконец, подмога — те самые мужики с лопатами, которых ждали с утра. Долго же они шли! Но пришли. Так что мы сразу послали Пашу с вестью: "Готово!"

* * *

И только выкопали и сели отдохнуть — а тут еще солнце, перевалив за полдень, стало печь совсем нещадно — едут.

Между последними домами и кладбищем — большой, выщипанный коровами зеленый выгон, и — никакой дороги. И на этот выгон медленно выкатился грузовик с опущенными бортами. В кузове его, покрытом ковром, стоял гроб и сидели несколько женщин, и среди них — Ты; а вслед за машиной валила пешая процессия, тут же рассыпавшись по выгону беспорядочной толпой — словно на гулянье. Толпа была большая. "Ничего себе! — еще подумал я. — Неужели все село собралось?"

Как только машина подошла и толпа окружила могилу, я помог Тебе спрыгнуть и хотел помочь мужчинам снять гроб, но Ты удержала меня шепотом: "Не суетись, сами справятся!"

Мы отошли немного. Мужчины, толкаясь и мешая один другому, сняли и поставили гроб на табуретки, и его сразу окружили. А Ты, держа меня под руку, рассказывала мне шепотом:

— Представляешь? Я оставила дядю Петю в приемной и зашла к директору одна: думаю, раз я в трауре, он наедине со мной будет добрей. Так он — нет, ты представляешь? — стал со мной торговаться: предлагать мне встретиться с ним в городе! Скажи, как назвать это, а?

— И что же Ты? — спросил я.

— А ты как думаешь? — глянула Ты на меня резко, и я понял: Твои нервы на переделе — можешь взорваться.

— Прости, — я незаметно сжал Твою руку.

— Мне полагалось хлопнуть дверью, — продолжала Ты шептать, — но без директора здесь никто пальцем не шевельнет! Я просто сказала: "Нет". Господи, ну почему они все такие?..

Молча стояли у гроба мужчины; молча стояли старухи в платках; всхлипывала Клавдия. "Ты поплачь, поплачь, Клавочка, легче будет", — уговаривали ее старухи… Женщины наклонялись и прикладывались губами к бумажному венчику со славянской вязью на темном лбу покойницы. Подошла и Ты, приложилась и снова вернулась, взяв меня под руку — моя рука придавала Тебе надежности. Над могилой стояла спокойная, несуетная тишина. Может, именно такими: в скорбном молчании перед приобщением уходящих от нас к вечному покою, — и должны быть похороны?

— Ну что, будем опускать? — сказал кто-то. И уже кто-то взялся за крышку, а еще кто-то стал примащивать бруски поперек могилы. И тут Ты шагнула вперед и крикнула:

— Постойте! Как же так? И это — всё?

Все замерли и удивленно вскинули на тебя глаза.

— А чего еще? — недоуменно спросил Петр.

— Но ведь… человек же уходит, бабушка! — воскликнула Ты, решительно идя к гробу, так что все невольно расступились. — Она же родилась здесь и всю жизнь прожила вместе с вами, у вас на виду! Неужели некому сказать о ней доброго слова? Чего молчите? Сколько она снопов в войну связала, земли перепахала, сколько мешков с зерном, с картошкой на своих худых плечах перенесла, сколько людей накормила, коров передоила, телят вырастила! У нее же руки всегда черные были! И ее за это вот так, молчком, в яму — и ни слова благодарности за то, что жила среди вас? Не сказать ей вслед "прости"? — Твой голос сорвался, и Ты замолчала, не в силах больше говорить: еще фраза — и, я чувствовал, разревешься. Я подошел к Тебе и взял под руку; Ты ткнулась лицом мне в плечо и в самом деле всхлипнула.

— Успокойся, — шепнул я Тебе. — Всё — как и должно быть.

Кто-то из мужчин пояснил по поводу Тебя: "Расстроилась — не в себе", — а другой добавил: "Водки ей надо дать маленько". Кто-то уже услужливо протянул Тебе налитую стопку: "Выпей, легче станет!"

— Не хочу, чтобы — легче! — отвела Ты от себя стопку, снова подошла к гробу, поклонилась и сказала: — Прости, бабушка, нас всех. И маму мою прости, и меня тоже — что давно не была, не навестила, пока Ты была жива. Но я все-все помню, и буду помнить о тебе всегда! — сказала это и снова отошла и взяла меня под руку.

— Вот ты за нас и сказала, — грубовато похлопал Тебя по спине Петр и развел руками. — Такие вот мы, ничо не умеем сказать…

А уже слышно было, как заколачивают гроб, как потом, командуя друг другом, опускают его в могилу, и как ударили по нему куски твердой глины…

* * *

А уже дома, на поминках, когда усадили и отпотчевали поочередно две партии людей (родственницы хозяйки, и Ты в том числе, сбились с ног, разнося блюда и бутылки с водкой, а потом делая уборку за каждой партией и снова накрывая столы) — "свои" сели только под вечер. Набралось человек двадцать. Проголодались ужасно, так что дважды никого приглашать не было нужды — уселись вмиг, как только стол оказался готов. На минуту гомон утих; слышался лишь звон посуды: накладывали в тарелки еду и наливали в стопки водку. Тут Ты поднялась и сказала, приложив руку к груди:

— На кладбище я сорвалась — простите, ради Бога! — и поклонилась всем.

— Да ладно, — сказал кто-то миролюбиво, — всё нормально! Сказала, и хорошо. Давайте помянем бабушку, а то уж водка прокисла. Чтоб земля ей, значит, пухом! — и все выпили и дружно застучали ложками. А когда выпили по второй и снова закусили — пошел по траурному застолью гулять говорок, сначала робкий: "Могла бы и еще пожить", "А сколь ни живи — всё мало"…

Мы с Тобой сидели в самом центре стола. Ты выпила водки, порозовела, оживилась и заговаривала теперь то с Петром, то с двоюродными братьями, то с женщинами, с которыми накрывала столы и с которыми уже перезнакомилась, и общалась с ними на их корявом языке, в котором, однако, есть свои условности, свои табу и свои словечки… Я уж забыл этот язык: понимать — понимал, а изъясняться не умел, поэтому сидел молчком, лишь тайком наблюдая за Тобой — как легко и свободно теперь Ты со всеми держишься, и радовался тому, что у Тебя столько родственников, что Ты — среди своих, и чувствуешь с ними живую тесную связь.

Нас окружали кряжистые, крепкокостные мужчины и женщины; лица — разные, но на всех — некая общая печать: красно-коричневый загар, скуластость, вздернутые носы и светлые, выгоревшие волосы, брови и ресницы. Твое лицо тоже несло на себе общие фамильные черты, и все же Ты казалась среди них, в самом центре этого траурного застолья, залетной из другого мира: тонкой, гибкой, с живым блеском в глазах, — и я подумал, что, может, и в самом деле в Тебе бьется и требует выхода всё накопленное поколениями родичей, и Тебе на роду написано распечатать груз их векового молчания? Не от этого ли Твои неосознанные желания писать, заниматься наукой?..

В это время кто-то сказал Тебе:

— А ведь ты, Надежда, на бабушку похожа!..

Все вгляделись в Тебя внимательнее и — согласились. Ты даже смутилась от такого внимания к Твоей персоне — но оно было Тебе приятно; Ты едва заметно мне подмигнула: дескать, ты уж прости, милый, и потерпи, — и я тайком кивнул Тебе: всё, мол, в порядке; держись…

Был какой-то миг в том застолье, когда тяжелые на раскачку языки развязались, и все заговорили, вспоминая бабушку, ясно слыша и дополняя друг друга, так что возникло состояние удивительного единения сидящих — но быстро погасло: оно было таким мучительно прекрасным, что им было невмоготу удерживать его долго — они заторопились не то усилить, не то заглушить его новой полновесной стопкой… После нее голоса зазвучали громче — однако пьющие перестали друг друга слышать, и образ бабушки померк и стал медленно отодвигаться. Заговорили о покосах, огородах, автомашинах и мотоциклах; уже кто-то затянул дребезжащим тенором записного запевалы песню, но его одернули; кто-то уже дерзко ударил кулаком по столу, но, дружно вцепившись в него, звеня посудой и гремя отодвигаемыми стульями, его поволокли на улицу — утихомиривать…

В это время Ты, прервав разговор с кем-то, сжала мою ладонь под столом и шепнула: "Устал?" — "Немного", — шепотом ответил я. "Я тоже, — кивнула Ты. — И соскучилась по тебе. Давай выйдем?" И, стараясь никого не тревожить, мы тихонько выбрались из-за стола и вышли на крыльцо.

* * *

Солнце уже село, но небо было еще светлым; и задорно, весело, будто в насмешку над нашими печалями, серебрился в небе тончайший, как лезвие бритвы, лунный серп. С огорода тянуло теплыми пряными запахами укропа, мяты, чеснока. Нам хотелось побыть вдвоем, но и на крыльце, и во дворе, и на улице — всюду стояли, курили и бубнили пьяные мужчины.

— Подожди меня, — шепнула Ты, — я поговорю с Клавдией, где нам устроиться на ночь — я просто валюсь с ног!

Через некоторое время Ты вышла с ворохом тяжелых шуб, передала их мне, снова ушла и вернулась с одеялом и подушкой.

— Вот все, что нам досталось, — улыбнулась Ты. — Ничего, что будем ночевать в бане? Зато никто мешать не будет.

— О, это даже здорово! — улыбнулся я.

— Тогда пошли, — сказала Ты, и мы двинулись в огород.

Баня стояла среди капустных и морковных гряд. Внутри нее, когда Ты включила там свет, было просторно, чисто и сухо. На лавках в предбаннике расположиться было трудно, и мы решили спать в прохладной парилке, на широком полке. Ты постелила постель и выключила лампочки. Сквозь оконце пробивался слабый вечерний свет, достаточный, чтобы ходить, не спотыкаясь.

— Ложимся? — спросила Ты.

— Конечно! — согласился я, тоже теперь чувствуя усталость; от выпитой водки слегка кружилась голова.

— А ведь я хотела с тобой еще прогуляться, показать тебе мои любимые места, сходить на реку.

— Завтра, завтра!

Мы разделись в предбаннике, прошли босиком, забрались на полок, на застеленные простыней шубы, и Ты тут же меня обняла и впилась в мои губы. Твой поцелуй мгновенно снял с меня усталость… Однако тут кто-то стал стучать в дверь и дергать ручку. Мы притаились. Стук продолжался.

— Чего надо? — не вытерпев, спросил я нарочито грубо.

— Д-да я с-с бут-тылкой, выпить с вами хотел! — раздался в ответ нетрезвый мужской голос — кажется, Петра.

— Мы уже спим! — так же грубо рявкнул я.

Ты хихикнула; я зажал Твой рот ладонью, но у Тебя был такой неудержимый позыв хохота, что Ты больно впилась зубами в мою ладонь. Дерганье прекратилось; некто за дверьми побрел неверной походкой прочь. Остановился, шумно помочился и двинулся дальше, пока, наконец, шорох его шагов не смолк. И тут на нас напал смех, а вслед за ним — такое неистовое желание, что мы кинулись друг другу в объятия и безумствовали потом добрую часть ночи.

Что мы с Тобой тогда вытворяли! Это было какое-то бешенство плоти, сумасшествие, затмение разума. Мы были оглушены им, даже подавлены, а наши тела, будто вырвавшись на свободу, жили сами по себе; причем Ты была активнее и ненасытней, возбуждая меня снова и снова… Что за сила в нас буйствовала?.. Конечно же, это — и от выпитого, и от обильной еды на ночь после длинного голодного дня, и — ото всех наших волнений во время сборов и самой поездки… Но главное, видно, всё же — от впечатления самих похорон, от смерти, виденной нами, от тайного страха перед нею, вползающего в нас в обход сознания, и вот — ответ на нее нашего подсознания и нашей плоти, бешено протестующей против смерти, изо всех сил бьющейся, чтобы выплыть от нее к жизни, ибо что может быть яростнее протеста против смерти, чем сумасшедший половой акт?

Да, именно от страха Ты, дрожа, впивалась в мои губы и горячо вжималась в меня, чтобы слиться в одно — то было единственное лекарство от страха и главный природный инстинкт, отрицающий смерть. Ты билась в меня, мучительно стеная и крича, сжимая меня в объятиях так, что было трудно дышать: "Люблю тебя! Люблю! Милый, как мне хорошо! Еще, еще, еще, еще!.." — и - какие-то совсем уж нечленораздельные звуки и звериный рев, так что мне становилось страшно за Твое безумие — это была уже не Ты, а сама неистовая, слепая, глухая ко всему природа, в то время как я — лишь Твой придаток, недостающий Тебе орган, инструмент в руках природы и судьбы… Я подозревал, что каждое сконцентрированное в нескольких минутах безумие, сотрясающее Твой организм — маленькое подобие родов, их имитация; это Твое загнанное в темную глубину неизбытое материнство тоскует в Тебе, воя и стеная; мне было даже жаль Тебя, бьющуюся в пароксизме акта.

Потом Ты лежала в совершенном изнеможении, тихая, будто оглушенная — Тебе самой было страшно от того, что с Тобой было; Ты протягивала руку, чтобы погладить мои волосы, и рука бессильно падала, а Твои глаза в темноте блестели тихим безадресным светом.

— Боже, что мы с тобой делаем? В такой день! — с ужасом шептала Ты. — Это же кощунство!

— А, может, наоборот, в этом большой смысл? — успокаивал я Тебя.

А когда, уже в совершенном изнеможении, скользкие от пота, мы лежали, отстранившись — я вспомнил, как Ты предлагала когда-то нарожать кучу детей. Теперь мне вдруг захотелось этого, и я сказал:

— Знаешь что, сумасшедшая моя супруга? А давай-ка зачнем нашего общего первенца! Помнишь, читали с Тобой, как Шива землю в океане пахтал? Так и мы спахтаем наше с Тобой дитя, и если будет девочка — назовем в честь бабушки Феодосией, а если сын — Феодосием.

— Давай! — эхом откликнулась Ты, а потом чуть-чуть подумала и возразила: — Нет, мы с тобой пьяные — нельзя.

— Да мы уже протрезвели! В конце концов, можно завтра или послезавтра — не откладывая, а?

— Послезавтра, милый, — задремывая, пролепетала Ты.

— Ловлю на слове! — шутливо погрозил я Тебе пальцем, а Ты поймала его, расцеловала и, уже засыпая, продолжала лепетать:

— Лови меня, милый, лови… Делай со мной все что хо-о… — и на этом Тебя сморил сон. А я не мог уснуть… Бывает, что ощущение счастья захватывает до той сладчайшей боли, когда сами собой начинают литься слезы. Как если попадают в резонанс с состоянием души прекрасные стихи, спектакль, картина, ландшафт. Что-то подобное творилось со мной в ту ночь.

8

Ну и сумасшедшие денечки в то лето выдались!

Через день мы вернулись домой. Была пятница, Твой последний рабочий день перед отпуском. На следующее утро мы намечали отправиться в путешествие, а по пути навестить Алену в пионерлагере, но Ты даже не знала: отпустят Тебя или нет? Поэтому, как только приехали, Ты, едва успев вымыться и переодеться, помчалась на работу. И как в воду канула. Позвонил в обед — Ты, растерянная, ответила, что ничего пока неизвестно: приказ не подписан, и начальника Твоего поймать невозможно.

Позвонил в четыре — ответили, что Ты сидишь у начальника и у вас там какие-то дебаты. Я попросил передать, чтобы позвонила, когда освободишься.

В шестом часу ваш телефон вообще не отвечал…

Время к семи вечера, а Тебя все нет… Уже несколько раз звонили Павловские: так едем завтра или нет? — а я ничего не мог ответить…

Наконец в начале восьмого являешься.

— Поздравь: я в отпуске! — заявила Ты с порога и, видя, что я раздражен, обняла меня и расцеловала. — Прости, милый, но — представляешь? — в шесть я еще получала отпускные, а наши женщины уже накрывали стол: обмывать отпускницу! А телефон, чтоб не мешал, отключили! — оправдывалась Ты.

Ты сама позвонила Павловским: едем, как намечено! — и мы с Тобой начали спешно собираться: Ты что-то пекла и жарила, набивала в банки и пакеты, готовила запасы белья, носок, свитеров и курток, я укомплектовывал рюкзаки… Утром, спросонья — новый перезвон с Павловскими, торопливый завтрак, и — звонок в дверь. Я открыл; на пороге — Борис:

— Готовы?

— Конечно!..

И, закрыв двери на замки, понесли вещи вниз.

* * *

В пионерлагере Алена была впервые, многое ей там пока что нравилось, и ехать с нами она наотрез отказалась: назавтра к ней обещала приехать бабушка с папиной стороны и забрать ее на дачу — так что на ближайшие две недели Ты насчет нее была спокойна. Побыв с нею, пока не надоели ей, мы помчались дальше… И только к вечеру добрались до желанного озера.

Оказывается, не зря Павловские столько о нем рассказывали; мы подъехали к нему с северной, степной стороны совсем неожиданно: перевалили через увал, и оно распахнулось перед нами во все стороны. Борис свернул с дороги и поехал прямиком к воде. Голый, без единого куста, полого уходящий в воду берег был истоптан скотом. Поверхность воды — настолько неподвижна, что противоположный берег километрах в пяти, холмы за полосой леса на том берегу и висящие высоко над холмами розовые на закате облака и выцветшее от жары небо отражались в воде без малейшего искажения; на воде расходились слабые круги от всплесков. Рыба!.. После долгого сидения в душной машине тянуло скорей в воду; но Борис расслабиться не позволил:

— Да вы что! Нам еще ехать и ехать — во-он туда! — показал он рукой в противоположный берег. Успели только разуться, зайти в воду, чтобы остудить ноги, влезли затем в машину и помчались дальше.

В восточном углу озера притаилась рыбачья деревушка. Миновав ее, въехали в березовый лес. Дорога превратилась в сплошные колдобины, и только благодаря Борисову мастерству мы умудрялись ехать вперед. Сквозь березовые стволы виднелась вода, а на ее фоне — палатки и дымы костров.

— И не жалко тебе рвать машину? — решилась, наконец, Ты спросить Бориса. — По-моему, места хватит всем — зачем так далеко?

— Здесь у каждого свое место. Могут и по шее…

Оставалось ждать, пока он, наконец, не довез нас до "своего" места. Зато дальше нас уже никого не было.

Выбравшись из машины, мы с Тобой радовались всему: вечеру, тишине, цветочным полянам среди берез, голубизне воды, — а Павловские посмеивались над нашими восторгами. Место и в самом деле было прекрасным: небольшой залив с реденьким камышом по колено в воде; обрывистый бережок, а между обрывом и водой — узкая полоса песчаного пляжа; недалеко от нас с обрыва клонилась к воде толстая береза с висячими ветвями.

Наскоро искупавшись, запалили костер и начали обустраивать бивуак; и пока мы с Борисом ставили палатки, натягивали тент над раскладным столом, расчищали старую яму-погреб и таскали сушняк — вы со Станиславой взялись готовить ужин. Да не просто ужин — решено было отметить начало отпускного сезона добротным застольем.

И, в конце концов, это застолье было нами осуществлено, уже в сумерках, необычайно теплых, при интенсивном розово-лиловом свете, оставшемся после заката солнца и окрасившем и степь на том берегу, и воду, которая теперь будто кипела от рыбьих всплесков. Мы хмелели от обильного возлияния и радовались благодати лета, этому лиловому свету, рыбьим всплескам, огню костра. Казалось, лучше уже и не бывает: дальше — переизбыток.

А меж тем вечер, перетекая в душную ночь, все темнел и темнел, из лилового превращаясь в чернильно-фиолетовый. Мы с Тобой еще удивились: какие здесь темные ночи! — а Борис сказал:

— Дождь будет. Слышите — где-то гром гремит?

— Да это реактивный самолет! — сказал кто-то из нас.

— Нет, это гром, — возразил он. — И рыба играет, как очумелая.

Мы все посмотрели на небо; там были только лиловые облака, такие неподвижные, что мы засомневались в его предсказании — тем более что меж них поблескивали, отражаясь в зеркальной воде, звезды.

Я устал от бесконечного дня, хотелось в палатку, а Ты никак не желала уходить из этого великолепия, и мы с Тобой все сидели и сидели у костра, пока, наконец, не сморило и Тебя.

В палатке было так душно, что, лежа на расстеленном спальнике, пришлось снимать с себя все. Распахивать палатку не давали комары; теперь мы завидовали тем, кто ночевал на степном берегу — там тоже рдели огоньки костров… Мы лежали, свободно растянувшись после любовных игр, и я, посмеиваясь, напомнил Тебе, что уже и послезавтра прошло, а у нас — опять никакой возможности зачать ребенка…

* * *

Разбудил нас среди ночи страшный раскат грома прямо над головой. Палатку сотрясало ветром. Один из порывов, видно, оборвал растяжку — палатка мешковато провисла и хлопала. И все это — в кромешной тьме, прерываемой блеском молний. Я оделся наощупь, благо одежду положил под голову, а Ты беспомощно шарила по палатке и хныкала:

— Где моя майка? Куда она делась?

— Подожди, сейчас возьму фонарь у Павловских, — сказал я и вылез наружу — вечером мы спохватились, что забыли захватить свой фонарь…

Снаружи едва виднелось; налетал порывами ураганный ветер, гоня по земле искры из полупотухшего костра; хлюпала под берегом волна и угрожающе мотались вверху вершины берез. Павловские были уже на ногах.

— Давайте всё из палатки под тент: гроза идет! — скомандовал мне Борис; он был в одних шортах.

— Сейчас, — ответил я. — Дай фонарик!

Он протянул его мне; я взял его и обернулся, и в это мгновение увидел в свете молнии, разом все осветившей, как наша палатка совсем рухнула и ее остервенело треплет, а Ты стоишь над ней в одних плавках, стыдливо прикрыв рукой грудь, словно мраморная Афродита в голубой молнийной вспышке, с белоснежной, еще незагорелой кожей — живая Афродита, рожденная из грозового дождя и блеска молний, растерянно хныча: "Иванов, ну помоги же мне!" И в это время обрушился на нас ледяной ливень. Я рванулся к Тебе, содрал с себя рубашку, отдал Тебе, и пока Ты, путаясь в рукавах, натягивала ее на себя, стал срывать с кольев палаточные растяжки и сворачивать в бесформенный ком рухнувшую палатку вместе со всем, что внутри.

— Давай под тент! — крикнул я, когда Ты, наконец, натянула на себя рубашку. Однако Ты, к Твоей чести, не побежала тотчас, а, мешая мне, стала суетиться возле. Я сунул Тебе фонарь: "Свети!" — сумел все-таки справиться с палаткой, и уже вместе мы отволокли этот мокрый ворох под тент.

Ливень уже хлестал вовсю.

Удивительно, сколько в нас было тогда неистраченной энергии; когда мы, мокрые, полуголые и босые, стаскали всё под тент и Ты, стуча зубами, произнесла: "Бр-р, как холодно!" — Борис предложил: "А давайте, чтобы согреться, попляшем под дождем!" — и мы мгновенно согласились: выскочили под дождь, взялись вчетвером за руки и под всплески молний и раскаты грома, хохоча, стали дико выплясывать под выкрикиваемую нами же дурашливую, в ритме буги-вуги песенку студенческих времен:

Мы идем по Уругваю-у,

Ночь — хоть выколи глаза-а.

Только слышно: попугаев-аев-аев

Раздаются голоса-а!..

Гроза и эта пляска ввергли Тебя в дикое возбуждение: Ты стала звать меня купаться. Я пытался отговорить Тебя, но Ты лишь дразнила меня:

— Боишься, ха-ха-ха? Трусишь? Слабо, да?

— Я за Тебя боюсь! — кричал я Тебе.

Однако Ты заразила своим возбуждением Станиславу; я воззвал к Борису, нашему негласному лидеру, но тот лишь махнул рукой: "Да пусть остынут! В заливе мелко", — и вы со Станиславой поперлись в воду. Ссориться с Тобой в первые же сутки отпуска не хотелось, но я отказался идти с вами — вслед за Борисом влез в машину и, сам не свой от беспокойства, стал наблюдать за его реакцией на ваше буйство. Однако Борис, уже переодевшийся, спокойно подремывал.

Утонуть в заливе вы и в самом деле не могли — но ведь в горячке попретесь дальше, в глубину!.. — и я не выдержал: взял фонарь, вышел на берег, встал под березой и стал высвечивать вас — чтобы вы хотя бы не потеряли из виду берега, а вы там, в темноте, что-то орали про теплую воду, ржали, как кобылицы, и звали к себе… В конце концов, Борис не выдержал: подошел ко мне, уже в плаще с капюшоном, и крикнул изо всех сил, что если вы сейчас же не вылезете — утром возвращаемся домой!..

И вот, переодетые во все сухое, сидим в машине — в ней еще осталось дневное тепло: Павловские на переднем сиденьи, мы на заднем. Согревались глотками спиртного и неспешно болтали, пока вы со Станиславой, наконец, не уснули. Чтоб не мешать вам, мы с Борисом тихо проговорили до рассвета, пока не закончился дождь; потом мы с ним тихонько выбрались из машины и принялись приводить в порядок лагерь, разжигать костер, сушить вещи и налаживать жизнь.

* * *

Через несколько дней, когда мы с Тобой, горячие от дневного зноя, лежали ночью в палатке — я опять напомнил Тебе:

— Может, все же закрепим этот апофеоз хорошим жестом — зачнем?..

Между прочим, я постоянно дивился Твоей осторожности: Тебя нельзя было застать врасплох — предохранялась Ты всегда сама, и ничто не могло поколебать Твоей непреклонности… А Ты — кажется, впервые — надолго задумалась над моим предложением и рассудительно затем ответила:

— Знаешь что, милый? Давай подождем еще, а?

— Но Ты же хотела!

— Да; но раз уж начала — надо аспиру закончить и защититься.

— Да зачем Тебе это? — взорвался я — меня уже злила Твоя серьезность.

— А ты знаешь, я бы всем женщинам советовала позаниматься наукой — хорошо помогает выбрасывать из головы бабьи глупости.

— Да не наукой вам надо заниматься — а детей рожать!

— Старо, милый, — насмешливо отозвалась Ты.

— Неужели? — с издевкой произнес я. — А мне сдается, что хорошие истины не стареют.

— Не сердись, милый, — стала ластиться Ты, видя, что я раздражен… Однако решения своего так и не изменила.

Место, куда мы приехали, и в самом деле было прекрасным: если и есть рай на земле — он именно на том озере во второй половине июля. Погода больше не портилась, так что по утрам, пока вы со Станиславой досматривали сны, мы с Борисом рыбачили; днем купались в прогретой воде и загорали под ненавязчивым, катящимся в август солнцем, а вечерами бодрствовали у костра под набирающим бархатную черноту небом, пока вечер не растворялся без остатка в прохладной ночи с обильной росой и чистейшим воздухом, напитанным лесными и озерными запахами. Каждый день был таким долгим, что устаешь от его медленного течения, а каждая ночь, когда мы уходили в палатку, была ночью маленьких любовных приключений… Но больше к теме ребенка мы не возвращались.

9

Вернулись из отпуска, и лето сразу не то что кончилось — просто конец его ознаменовался дождями, которые зарядили недели на две. Однако если вначале они были теплыми, то к концу августа стало по-осеннему холодно и неуютно, так что негде было от этого неуюта спрятаться, даже в квартире: приходилось постоянно держать включенным электрообогреватель, но и он не согревал — настолько остыл дом.

И мы с Тобой снова включились в работу. Правда, о том, что еще лето, старались не забывать: по выходным ездили с Павловскими за грибами; но в лесу было сыро и холодно — не помогали ни костер, ни спиртное; хотелось одного: скорее — домой. В лесу неисправимые оптимисты Павловские изо всех сил старались вселить в нас бодрость: "Грибной дождь — это же сказка! Послушайте, как он шуршит!.. Посмотрите, какие роскошные капли кругом висят!.. А какая великолепная форма у этого гриба!.. А понюхайте, понюхайте, как он пахнет!.." И все равно тянуло домой, к письменному столу.

А потом пришла настоящая осень — с холодом и дождями. Но когда втягиваешься в работу и в городскую повседневность, погода становится уже не активным фактором жизни, а всего лишь нейтральным фоном…

* * *

Ты, будто изголодавшись по работе, теперь набрасывалась на нее с жадностью, честно исполняя любую белиберду, которую заставляли тебя делать: переписывать тексты, заполнять карточки, бланки, анкеты, сочинять отчеты, писать черновики статей для журналов и бюллетеней… При этом Ты успевала работать над диссертацией, сдавала кандидатские экзамены, участвовала в конференциях, моталась с сослуживицами в командировки в районные городишки и возвращалась оттуда грязной, простывшей — в районных гостиницах вечно не было ни тепла, ни горячей воды… Кроме того, Тебе приходилось теперь просматривать кучи журналов, книг, рефератов. Ты научилась читать быстро, хватко, причем часто — за счет сна и общения со мной и Аленой.

И за ту зиму далеко продвинулась — я замечал это по вопросам, которые Ты мне задавала: если еще осенью они едва удерживали меня от улыбок, то уже весной, если Ты и спрашивала о чем-то — отвечая, мне приходилось напрягаться. Да самих вопросов становилось меньше — Ты научилась, наконец, пользоваться справочниками и словарями.

И как быстро менялась Ты сама! Торопясь после ужина поработать еще, ты уже не смешила меня своими историями, а если мы и задерживались за чаем, то задерживал нас только спор: мы стали часто спорить. Причем затевала споры Ты сама: вспомнив какое-нибудь мое утверждение, мимоходом сказанное два-три года назад, касалось ли оно христианства, материализма, свободы личности, возможностей разума, науки, интуиции (о чем мы только ни говорили — и, оказывается, Ты все это держала в памяти!), — теперь по поводу этих тем Ты могла, наконец, позволить себе собственное мнение.

Большие расхождения бывали редко; зато у нас были разные сторонники: меня защищали классики — Ты больше опиралась на современных психологов, социологов, философов; цитаты из них Ты теперь лихо шпарила наизусть; частенько они колебали моих классиков, но уронить их с пьедесталов им было не под силу, и Ты досадовала, что слабовато моих сторонников знаешь.

Часто поединки заканчивались вничью; это значит, мы мирили старых классиков с новыми… Но если я ленился спорить и нарочно поддавался — Ты сердилась: "Это нечестно — Ты обязан отстаивать свои взгляды до конца!"…

От постоянного чтения и писания у Тебя ухудшилось зрение, и Ты стала носить очки постоянно — красивые очки с большими стеклами в тонкой золоченой оправе. И если раньше Ты их стеснялась, то теперь Тебе понравилось их носить: стекла очков создавали некую твердо ощутимую границу между Тобой и видимым миром вокруг, и, по-моему, Ты находила в этом некий шик.

К тому времени я уже изучил Тебя и видел, как Твоя эйфория новичка в науке иссякала: как Ты теперь просто везешь свой воз, словно хорошая рабочая лошадь — по инерции и привычке, и не очень-то уже Тебя влекут ученое звание и будущая зарплата: придут в свой черед, никуда не денутся!.. Но — странно! — Тебя теперь волновало и влекло само знание; Ты словно пришла на берег океана, окинула его взглядом и увидела, насколько он огромен — но Тебя он не испугал; Тебе хотелось знать, знать, знать как можно больше, удовлетворять свое любопытство и свою жадность — Ты готова была переплыть этот океан, и единственная корысть, которая владела Тобой — лишь желание сравняться со мной в знании и не уступать ни в чем, ни на шаг… Откуда у Тебя взялась эта гордыня? Что Ты ею восполняла в себе?.. Я долго ломал над этим голову. И, кажется, все-таки понял, в чем дело. А понять это мне помог Твой начальник, Марков: столкнувшись однажды с ним на ученом заседании, я спросил его про Тебя:

— Как там моя протеже? Не жалеешь, что взял?

— Нет, — кажется, честно признался он. — Хватает все на лету и изрядно начитана. Это ты ее так натаскал?

— Может быть, может быть, — ответил я, не очень, впрочем, уверенно.

— Чувствуется влияние…

Мне бы спросить его: в чем же, интересно, он видит это влияние, и как отличить его от ее собственных усилий? — но я смолчал тогда: не было времени на разговор, да и трудно возражать на льстивый комплимент, — а возразить было нужно, потому что, как я потом понял, вся ваша лаборатория, конечно, думала так же, как Марков, сводя Твои собственные интеллектуальные усилия лишь к моему влиянию. Тебя это, видно, уязвляло, не давая Тебе при этом возможности опровергнуть их…

Порой Ты думала, что уже сравнялась со мной, и в Тебе сразу начинало расти чувство превосходства — а потом какая-нибудь моя случайная фраза ставила Тебя в тупик, и опять Ты мучилась от своего несовершенства и с такой страстью снова накидывалась на занятия, что мне хотелось облегчить Твои усилия, сэкономить Тебе время на них, помочь — но чем, как? Где-то тут находился предел, за которым никто не в силах был Тебе помочь — только сама себе.

* * *

Причем дома у нас, кроме меня, был еще один Твой союзник: Алена. Подрастая, она все больше понимала, как много Ты работаешь и как стараешься, и сама самоотверженно старалась Тебе помочь в домашних делах — даже в ущерб своим школьным занятиям… Единственное, чего вам с ней не хватало — времени для общения. Причем Алена видела, сколько сил я отдаю Тебе, и, кажется, все больше уважала меня за это, так что мы с ней становились сообщниками, объединенными, чтобы помочь Тебе.

Надо сказать, Алена становилась настоящей хозяйкой в доме. Давно прошло время, когда Ты устраивала ей головомойки за плохо простиранные маечки и трусики, и никакие слезы не спасали ее от Твоей суровости, так что я не выдерживал: тихонько, чтобы Алена не слышала, пытался ее защищать, — но Ты и мне не давала за это спуску. Однако Алена знала, что я ее защищаю, и потому нам с ней было легко сговориться, так что мы уже и ужины вместе готовили, и затевали генеральные уборки. Как трогательно она при этом старалась, как суетилась!..

Чтобы помочь Тебе, я тогда совсем забросил свою кабинетную работу. Но я плевал на нее — зато какое удовольствие было видеть, как крепнет Твой интеллект, и как я радовался тому, что все мы, втроем, сидим, уткнувшись в свои занятия! Как я тогда торжествовал про себя: я вас обеих обратил в свою веру!

10

Старая-престарая истина: за счастье надо платить. Причем в табели о рангах оно стоит высоко и стоит дорого. Но какова цена, и чем приходится платить?.. Конечно, я думал и над этим тоже, но как-то неконкретно: расплачиваемся же чем-то! — совершенно не понимая еще, что со счастливчиков бывает нечего взять: бесстыдно в простодушной слепоте своей глядим счастливыми глазами в глаза ближним, а расплачиваются за нас они.

* * *

С Ириной после той памятной встречи на улице я не сталкивался. Но с сыном встречался: подкидывал деньжат в подарок ко дню рождения или просто на прокорм, и немного с ним болтали. На вопрос: "Как дела?" — он неизменно отвечал: "Нормально, отец!" — и я радовался: какой самостоятельный парень!.. Единственное, что огорчало — мало читает: не сумел я привить ему этой страсти, не хватило у меня для этого времени. Но виноват ли я, если они не хотят знать нашей культуры? Может, их невысокие стандарты и есть та новая культура, для которой мы с Ильей Слоущем — сплошной палеозой? Да и нужно ли технарю то чтиво, что питает нас? Может, им и в самом деле достаточно всего лишь умения пользоваться справочниками?..

Но однажды — кажется, курсе на третьем — его вдруг прорвало. Началось с того, что я спросил: "Как там мама?" — и он скривился: "Да-а, сдурела".

— Почему — сдурела-то? — не понял я, и он с досадой — оттого, наверное, что проболтался — ответил:

— Да-а, дома ничего делать не хочет. Вообще дома не ночует.

— А где она ночует? — удивился я.

— "Где"-"где"!.. — передразнил он, недовольный моей недогадливостью. — У любовника, наверное.

— Н-ну, что ж… — пробормотал я, и, не зная, чем утешить, взял и напустился на него: — Но ты-то уже взрослый — чего ей возле тебя торчать?

Однако он не принял моего упрека — вывернулся:

— Но имею я право получить хоть немного родительского тепла?.. — и я не понял: был ли это злой упрек мне — или просто крик одинокой души?

— Тебе что, так плохо? — спросил я сочувственно.

— А что хорошего? Ты ушел… Нам ведь было так хорошо втроем!

Вон оно что: да, упрек!

— Понимаешь, сын… — замялся я. — Каждому, даже очень взрослому человеку, хочется добрать хотя бы частицу где-то когда-то недополученного счастья. Вот и мы с мамой тоже…

— А мне что делать? — спросил он в отчаянии. — Меня просто тошнит от вашего счастья!

— Так, чтобы не тошнило, заведи себе хотя бы подружку, что ли? — сказал я.

— Да есть у меня подружки! — раздраженно ответил он. — Разве в этом дело? Но им-то бы только брать — а что я им дам? Кроме секса, конечно!

— Знаешь что? — ответил я ему тогда, раздражаясь сам. — Это эгоизм с твоей стороны: мы с мамой честно старались, чтоб у тебя было нормальное детство — но не может же оно длиться без конца! Тебе уже двадцать, пора становиться взрослым и учиться решать свои проблемы самому, а нам с мамой оставь наши, пока наши сроки еще не кончились!..

Он обиделся на меня тогда, хотя как будто и понял что-то, и снова при встречах заверял: "Всё у меня в порядке, отец!"… Я, конечно, замечал, как он маскирует этой бодростью свою неуверенность в себе и ощущение своей ненужности никому. Я, конечно же, корил себя, что недодал ему своего отцовства, а то, что даю — это, на их жаргоне, отмазки… Поэтому, когда он закончил свой техан и пошел работать, я вздохнул с облегчением: наконец-то подзатянувшаяся его юность для него благополучно завершилась, и в этом, как ни отрицай, есть всё же и мои маленькие усилия… И вот, когда я так про себя решил — звонит Ирина:

— Ты можешь поговорить с сыном?

— А что случилось?

— Беспокоит меня. Пива много пьет и, по-моему, бездельничает.

— Но он же работает?.. Перебесится и возьмется за ум!

— Тебе что, это трудно?

— Нет, конечно — раз надо, встречусь и поговорю…

И мы встретились, теперь уже — за столиком кафе.

Он как-то быстро изменился: стал большим, громоздким, животик наметился, говорит басом, — как с ним, с таким, объясняться?

Я, между прочим, взял себе тогда кофе, а он — пиво.

— Ты что, без этого пойла не можешь? — спросил я.

— Могу. Но — зачем? — пожал он плечами. — Что, мама заставила тебя провести воспитательную беседу?

— Хотя бы и так. Что ж тут плохого, если она беспокоится о тебе?

— Нет, ничего. Просто она теперь учение живой этики изучает: мужик знакомый ее вовлек, — и такая правильная стала: мочи нет.

— И в этом тоже нет ничего плохого, — заметил я.

— Ну, вы меня и достаете… Может, я и стану правильным, когда с ваше проживу — но сейчас-то я имею право жить, как хочу?

— Конечно, имеешь. Но какие-то цели, хотя бы далекие, у тебя есть?

— Ты извини, но далекие цели ставят себе не очень далекие люди.

— Где ты эту глупость вычитал? Выходит, я, ставящий себе какие-то цели — человек недалекий?

— Выходит, так. Ведь ты своих целей не очень-то и добиваешься, как я смотрю. А по мне, так жить без всяких целей — тоже неплохо: просто сидеть вот так и разговаривать, с тобой или с кем еще. Почему надо презирать за это человека?

— Да я не презираю, — ответил я ему. — Но ведь надо же, чтобы не отупеть совсем, как-то нагружать себя, свой интеллект!

— Хорошо, отец, считай, что ты меня надоумил, — сказал он с таким издевательским смешком, будто говорил: какого черта вы все меня учите? И чему можете научить меня вы, сами себе не умеющие устроить жизнь?..

В общем, не получался разговор; я сидел и об одном думал: какими же мы: я, он, Ирина, — стали немыслимо чужими друг другу!..

— Кстати, как у тебя с женским полом отношения? — поинтересовался я: может, именно оттуда, от сексуальной неудовлетворенности — эта бравада и этот поверхностный скепсис? Так, может, хоть я посоветую ему нечто, заслуживающее его доверия?..

— Да-а, — скривился он, — они все сдурели: всем замуж приспичило.

— Но это для них вполне естественно.

— А мне это зачем? Ты что, дедушкой торопишься стать? Так это можно устроить и без женитьбы.

— Нет, не тороплюсь. Но тебе все же не мешает повзрослеть. Понимаешь? Уровень взросления мужчины как-то соответствует отношению к женщине. Не остаться бы тебе вечным повесой!

— Ну и останусь, так что?..

Такой вот, ни чему не обязывающий, разговор получился — из сына так и перла юношеская заносчивость: когда мало чего знают, но хотят казаться… А я клял себя: как мало я ему все-таки дал! И что теперь трясти запоздалыми сентенциями? Он ведь явно не простил мне, что я однажды переступил через его доверие, и теперь мы совершенно не понимали друг друга; за его заносчивостью сквозило отчуждение: чего, дескать, тебе надо? — ты, старый, чужой, нудный мужик, отвяжись от меня!..

А я по-прежнему видел в нем того беспомощного, пахнущего молоком ребенка, что когда-то болел и плакал, а я носил его на руках и укачивал, и всякий раз потом, когда вижу его, вспоминается именно это, и к горлу подступает нечто мучительное… Но не будешь же рассказывать об этом взрослому мужику, с которым нет точек соприкосновения… Единственная надежда — на то, что, когда у него самого будут взрослые дети — он, может быть, поймет мои усилия протолкаться к его неустроенной душе?..

* * *

А что же Алена?..

Меня всегда подкупало в Тебе благоразумие: не чинить ни малейших препятствий для встреч Алены с ее родным отцом. Мало того, Ты сама с непреложной регулярностью отправляла ее по выходным на встречи с ним.

Правда, когда Алена возвращалась, Ты выведывала у нее: чем она там занималась, о чем говорили? — а потом передавала мне ее рассказы со своими комментариями, иногда язвительными… Твое ревнивое внимание к отношениям Алены с отцом было понятно: ведь она — Твоя дочь! Однако жизнь Алениного отца с той поры, как Ты с ним разошлась, складывалась не безоблачно, и чем сложней она у него складывалась, тем язвительней становился Твой комментарий — вот что мне было неприятно. Потому что, когда Аленин папа женился снова, в его в отношениях с Аленой начались проблемы…

У Тамары, так лихо гульнувшей тогда на нашей свадьбе, завладеть первым Твоим мужем Леонидом сорвалось, и она — в отместку ему, что ли? — стала у Тебя главным информатором о нем. Вы часто болтали по телефону, и темой болтовни был Твой бывший муж. А потом Ты пересказывала мне эту вашу болтовню, и запретить Тебе пересказывать ее у меня не хватало духу — с кем Тебе еще было поделиться, кроме меня, когда Тебе не было мочи держать всю эту информацию в себе? Я терпел эти пересказы и прощал их Тебе — только уговаривал Тебя быть как можно осторожней с Тамарой:

— Подумай сама: не есть ли в том, что она Тебе подсовывает столько информации, какая-то каверза? Забыла, что она вытворяла на нашей свадьбе?

— Да она тут нипричем — это Зинка всё! — оправдывала Ты Тамару…

* * *

Честно-то говоря, с некоторого времени Твоего бывшего мужа мне стало просто жаль. Может быть, его было жаль и Тебе тоже? — хотя Ты об этом ни разу не проговорилась.

Я не собираюсь пересказывать всех подробностей ваших с Тамарой пересудов о том, как Леонид женился второй раз: как, заявивши, будто бы: "Ну их к черту, этих городских кривляк!" — привез себе в жены девицу из глухой деревни (этакая-то простота крепче любить будет!), да как баловал свою юную жену и какими осыпал подарками, да как привязался к младенцу, когда она ему его родила — настолько привязался, что не доверял ей даже купать его и пеленать — только сам! — и не позволял ей идти работать, чтобы ребенок получил побольше материнской заботы. Да как от бесконечного сидения дома та разленилась и научилась куражиться над мужем, а чтобы разнообразить себе жизнь — стала ездить на курорты, лечить мнимые болячки, оставляя дитя на заботливого папу, а на курортах — заводить романы, которые приносили ему страдания, потому что он знал про них…

Невеселая, конечно, то была история; только, казалось бы, что нам до нее за дело — если бы я, я лично не был виноват в страданиях этого мужика и уж вовсе неведомого мне младенца, и если бы эта история не касалась Алены! Дело-то в том, что молодая Леонидова жена невзлюбила падчерицу и, как только убедилась, что имеет над мужем власть — запретила Алене бывать у них, так что отец встречался с Аленой крадучись, у своей матери, Алениной бабушки.

Боже мой! — думал я, выслушивая эту печальную и одновременно банальнейшую историю: насколько же они бессмертны, эти образы злой мачехи и слабохарактерного отца из старых сказок!..

Поначалу Алена после встреч с отцом делилась с Тобой обидами на мачеху и на отца, но когда подросла — поняла, что наносит этим урон папиному престижу в Твоих, моих и ее собственных глазах, и делиться перестала; она приезжала хмурая, и сколько Ты ни билась: "Расскажи, милая, что там опять случилось?" — упорно молчала. Ты обижалась на нее за это — но я-то чувствовал, насколько уязвлено Аленино самолюбие и как ей стыдно за папино предательство…

Да, она старалась не давать Тебе повода торжествовать над отцом, а я принимал Аленины страдания на свой счет — потому что я, я был первоначальным виновником ее страданий! Для нее самой цепочка истинных причинных связей была пока слишком сложна, чтобы распутать ее и понять — но я-то свою вину знал и ни на кого не перекладывал!..

К Твоей чести, Ты понимала мое состояние и как могла меня утешала:

— Не надо, не бери на себя! Он, — показывала Ты глазами куда-то вверх, — всё видит и всем воздаст по заслугам!..

Но Тебе было легче: у Тебя был Он. А у меня был лишь я сам.

11

В Твоей тогдашней работе меня раздражало одно обстоятельство: чем глубже Ты вживалась в лабораторную среду — тем прочнее срасталась с ней, тем сильнее она превращала Тебя в ее часть, и влияние ее на Тебя начинало со временем довлеть над моим влиянием: я чувствовал, что теряю его над Тобой.

Кто составлял эту вашу среду? Ваш завлаб Марков, аспиранты, лаборантки; какая-то Юлия Борисовна, стареющая ученая дама, с мнением которой вы все почему-то считались; заезжие научные сотрудники.

Казалось, они все сговорились отучить Тебя от "предрассудков". Они потешались над Твоей старомодной женственностью и Твоей простодушной любовью ко мне, и над тем, что Ты беззаветно мне веришь: "Таких, как Ты, — убеждали они Тебя, — мужья дурят, сами имея при этом любовниц!.."

Они регулярно вбивали Тебе в голову, что институт семьи давно обветшал и трещит по всем швам, что сексуальная свобода женщины задавлена дурными традициями, патриархальным бытом, конфликтами между "разумным верхом" и "телесным низом"… Эту начитавшуюся плохих книжек и лживых теорий, охочую до чужих "мужиков" и "баб" и до скабрезных анекдотов компанию просто раздражала Твоя цельность и Твоя искренность, и они делали все, чтобы их в Тебе разрушить.

"Ну почему, почему, — мучительно думал я, — людям так досадно видеть рядом с собой людей чище, добрей, правдивей, чем они сами? Почему это не дает им покоя? Что за прихоть такая — непременно растлевать людей, втаптывать в грязь, опускать до себя?"… — и чем больше я над этим думал, тем неизбежней начинал понимать, что сам смыкаюсь с ними: сам когда-то выпалывал в Твоей душе цельность и простоту, — и вспоминал, с каким удовольствием разжигал сомнения в Тебе и жажду познания, поощрял честолюбие, учил материализму, атеизму… Зачем, ради чего я это делал?..

Не знаю: всё ли, о чем вы говорили в лаборатории, Ты рассказывала мне? — но над тем, что рассказывала, мы смеялись вместе; однако черви сомнений в Тебе уже поселились: отсмеявшись, Ты бралась меня допрашивать:

— А скажи мне: ведь у вас в институте полно молодых филологинь — неужели у тебя никогда нет желания закрутить с ними роман? Они ведь умнее меня, образованнее!.. А, может, ты уже и крутишь?

— Милая, да зачем мне это, если я люблю Тебя, если Ты заменяешь мне их всех! — горячо протестовал я.

— О-ох, Иванов, знаю я твои способности пудрить мозги! — шутливо грозила Ты мне пальцем. — А Марков говорит, что мужчина не может обходиться одной женщиной и что у любого мужчины есть сто способов обмануть жену!

— Что же он еще говорит, этот сукин сын Марков?

— Что женщина по природе своей — хищница и проститутка.

— Да неужели Ты не понимаешь, что он Тебя растлевает! — возмущался я. — Еще и переспать с ним будет от Тебя требовать! Дай-ка я поговорю с ним!

— Ради Бога, не надо! — просила Ты. — Ведь я же с тобой откровенна! Они тогда меня совсем запрезирают!..

Но я как в воду смотрел: как-то Ты призналась, что Марков и в самом деле предложил Тебе переспать с ним за то, что консультирует как аспирантку.

— Ну, это уж слишком — давай, я с ним разберусь! — возмутился я.

— Не надо, милый! — опять просила Ты. — Ведь он легко откажется от своих слов, да еще расскажет всем, и — представляешь, какой болтливой дурой меня выставит!

— В таком случае, Тебе надо уходить оттуда.

— Но я не хочу уходить — я люблю свою работу!

— Значит, надо менять руководителя темы.

— Но другого у нас нет! Это значит — искать в другом городе, а где гарантия, что другой — порядочней? В другом городе он еще мерзостней окажется!

— Да ведь обходятся же люди без диссертаций?

— Милый, но у меня почти готовый материал!..

Несмотря на Твои протесты, я все же при очередной встрече потрудился объясниться с Марковым… Да с ним и говорить всерьез не пришлось: он сразу все понял и, чего-то испугавшись, заверил меня, что то была лишь шутка, которую Ты, будто бы, со своей чисто женской логикой совершенно не так истолковала, что он приносит глубочайшие извинения нам обоим, и, если на то будет наше согласие, инцидент можно считать исчерпанным… И в самом деле помогло: после того разговора он прекратил источать на Тебя свои сальности. И не только он — каким-то чудесным образом подобные разговоры в лаборатории вообще прекратились… Или, может, Ты сама — из осторожности — перестала делиться со мной всем, что у вас говорилось?

Но я не каюсь, что поговорил с Марковым, и не считаю, что поставил Тебя в неловкое положение. Во всяком случае, Тебе это нисколько не повредило, и через три года Твою защиту мы шумно обмывали и у вас в лаборатории, и в ресторане, и у нас дома. Ты ходила счастливая и торжествующая — такой счастливой я Тебя видел разве что на нашей свадьбе: Ты чувствовала себя победительницей и упивалась своей победой.

* * *

С той поры наша жизнь стала быстро меняться… Нас будто подхватила волна возможности неплохо зарабатывать, и — после стольких-то лет неустройства! — мы, наконец, взялись энергично восполнять это неустройство…

К моему удивлению, Ты оказалась практичной в смысле умения зарабатывать и, в отличие от меня, быстро научилась пользоваться своим ученым званием: кроме обычной надбавки к зарплате в лаборатории, Ты стала вести на курсе у Маркова практические семинары и вести дипломников; Ты подготовила собственный курс лекций и читала его сразу в нескольких технических вузах; Ты уже сама вела договорные темы на больших предприятиях и консультировала мелкие предприятия; особенно Тебе нравилось работать с торговыми фирмами — они были гораздо щедрей и платежеспособнее… И отовсюду Тебе капали денежки.

— Слушай, Иванов! Что нам с ними делать? — смеялась Ты, принеся домой и выкладывая на стол толстые пачки денег, немного бравируя ими передо мной, еще не привыкнув к их обилию и слегка ностальгируя по былому нашему безденежью и бездомью. — У нас теперь этих денег столько, что даже скучно!

— Терпи! — улыбался я. — Это нам испытание на вшивость…

Но терпеть Ты не желала. В первую очередь Ты ринулась покупать себе одежду и обувь и скоро завалила ими квартиру. Меня эти вороха одежды поначалу умиляли: Ты имела на них право — после многих-то лет воздержания…

По оставшейся аспирантской привычке заниматься с утра до ночи Ты продолжала много работать вечерами, а то и ночами. Однако меня отчего-то беспокоил этот Твой бесконечный труд и вкрадывались сомнения: а не стоит ли за Твоей нескончаемой работой элементарная жадность?..

Когда я заговаривал с Тобой об этом, Ты, прекрасно понимая, о чем я, и чувствуя себя теперь в наших спорах уверенней — кандидатский диплом и заработки Твои с некоторых пор стали в наших спорах существенным аргументом — обрушивала на меня лавину возражений:

— Ты, милый, старомоден, ты безнадежно отстал от жизни… Оглянись вокруг! Время энтузиастов и простодушных романтиков ушло — теперь время прагматиков, делающих карьеры, деньги, состояния. Да, они работают за деньги — но они еще и работают на общество!.. Я ведь не просто зарабатываю деньги — я еще зарабатываю себе имя, авторитет, общественный вес, меня знают все больше и больше людей, и чем больше меня знают — тем больше я могу, в том числе и зарабатывать тоже!.. Ты хочешь, чтобы я, как прежде, сидела в уголке и вязала на спицах? Это мило, конечно — но я хочу быть личностью, причем личностью полноценной и свободной, а свободу, если говорить откровенно, дают только деньги!..

Мои возражения относительно свободы, денег, прагматизма и моих "старомодных" взглядов, отставших от "современной" жизни — я сам чувствовал это — казались против Твоих доводов наивным лепетом: ведь со мной по-прежнему были мои "пыльные" классики, а с Тобой — все современные естественные и экономические науки с их безжалостной формальной логикой, бесчисленные печатные издания и университетские кафедры с миллионоголовой армией современных экономистов, социологов, футурологов, объединенных в одну дружную корпорацию, с известными всему миру именами авторитетов, так что гуманитарию просто даже невозможно противостоять их стальной логике, в которой нет места таким понятиям, как влечения души, сердца, любовь, привязанности, доброта, порядочность, чувство долга, чувства такта, вкуса, гармонии…

Причем Ты теперь, хорошо усвоив социологические уроки и современные методики, в спорах со мной становилась жестко-аналитичной, какой бывала, наверное, на семинарах и в аудиториях, смотрела на меня сквозь прозрачные стекла своих очков очень твердо и серьезно и, наверное, видела во мне лишь оппонента, которого надо переубедить — или уничтожить. После таких споров некоторое время между нами оставался холодок отчуждения…

* * *

Я, конечно, тоже что-то зарабатывал, но Твои заработки не шли ни в какое сравнение с моими. Я даже не знал, сколько Ты теперь получаешь: деньги шли к Тебе из трех-четырех источников одновременно, — а когда я допытывался у Тебя о Твоих истинных доходах, Ты отвечала с громким смехом:

— Милый, да разве в деньгах дело? Пусть эти глупости тебя не волнуют! — и я понимал подоплеку Твоего смеха: когда-то сам говаривал Тебе эти самые фразы; а теперь Ты давала мне понять, что прекрасно помнишь их и возвращаешь их мне. Так что получалось, будто мы менялись в семье местами…

Ты полностью взяла в руки наш семейный бюджет — правда, привлекая себе в помощницы взрослеющую Алену, натаскивая ее и в денежных расчетах тоже, в то же самое время меня от денежных хлопот постепенно освобождая. Ты облегчала мне жизнь; только должен ли я был позволять Тебе делать это?

Зато через несколько лет мы уже жили в собственной квартире, полностью нами обставленной, а летом на пикники и в отпуск на озера с Павловскими ездили уже на собственной машине. И все же нам постоянно было нужно что-то еще, и чего-то все не хватало и не хватало…

Теперь-то я понимаю, что, стремясь к добротному уровню жизни, мы начинали работать на этот пресловутый уровень, пестовали и откармливали его, и со временем из него вырос монстр, который нагло вмешивался в наши дела, заслонял нас друг от друга, высасывал из нас силы и диктовал, как нам жить и что делать… После многочасовой работы и длительного общения с людьми Ты приходила домой выжатой, так что прежнего контакта вечерами не получалось, и Ты сама же от этого страдала и нервничала.

Сейчас даже трудно вспомнить причины всех стычек и мелких ссор, и периодов взаимного непонимания, которые начались у нас с некоторых пор. Правда, пока что нам хватало ума не давать им разрастаться — мы быстро мирились. Но многие из этих ссор и стычек застревали в памяти…

Помню, деньги, отложенные на ежедневные расходы, мы хранили в толстом томе Маркса, и каждый из нас троих брал оттуда, сколько нужно, делая при этом запись в отдельной тетрадке; а клали мы их в тот том по двум соображениям: раз ты, Маркс, великий экономист — вот и храни наши деньги; а если заберется воришка, то вряд ли сообразит искать их в толстом скучном томе…

Но, сунувшись туда однажды за деньгами, Ты обнаружила большую недостачу. Виновницей оказалась Алена — заносить свои траты в тетрадь она часто забывала; а именно в тот день у нее случилась какая-то трата… Наверное, можно было бы заставить ее вписать трату в тетрадь и этим решить конфликт; но Ты, раздраженная чем-то посторонним, принялась пилить Алену, причем раздражение Твое было несоразмерно ее деянию, и я за нее вступился. Твое раздражение перекинулось на меня; я неуклюже отшутился:

— Давай, давай, милая, спускай на меня Полкана — я потерплю.

Но Ты истолковала мою реплику по-своему:

— Ах, ты меня только терпишь? Я для тебя — сторожевой пес, Полкан?.. — и пошло-поехало, и сколько я ни оправдывался, что Ты по-прежнему — мое самое дорогое сокровище, — всё истолковывалось Тобой превратно: будто бы я лгу, фальшивлю, это пустые, дежурные фразы, которыми я привык отгораживаться от Тебя, — так что мне осталось одно: ждать, когда Ты выговоришься.

Кстати, к тому времени Ты стала вдруг очень ревнива и готова была ревновать меня ко всем, кто моложе Тебя, даже к дочери — особенно когда мы с ней начинали шутливо подначивать друг друга; дело в том, что Алена — бок о бок-то с такими родителями, как мы — стала весьма бойкой на язык и за словом в карман не лезла, а Тебе наши с ней пикировки казались Бог знает чем — чуть ли не скрытым эротизмом.

— Чего ты к ней пристаешь? — ворчала Ты. — На детей потянуло?

— Ну что за глупости — Ты, матушка, явно начиталась лишнего! — иронически качал я головой.

— Какая я тебе матушка! — взвивалась Ты…

Но бывали размолвки и вовсе нелепые… Однажды вы отмечали на работе какое-то событие, да так разгулялись, что решили продолжить кутеж, и Ты привела всю заряженную разгульным настроем компанию сотрудниц к нам. Встретил я вас приветливо, но участвовать в разгуле отказался: у меня была срочная работа, и я вернулся за письменный стол, слыша при этом, как вы сначала галдели на кухне, потом накрыли стол в гостиной и переместились туда. Галдеж на время затих; но тишина длилась недолго: подогретый алкоголем, он снова вырвался у вас наружу; потом грянула музыка, и ко мне явилась делегация из двух дам, приглашая к танцам: без мужчины, хотя бы единственного, у вас там, видите ли, ничего не получается.

Ссориться с ними не хотелось, да и толку от занятий уже не предвиделось; жаждущие веселья дамы чуть ли не силком подхватили меня, увели в гостиную и закружили. И когда какая-то из них, выказывая большой интерес к моим занятиям, завела со мной на эту тему разговор во время танца, а я, не имея понятия о том, что дама эта — Твоя тайная недоброжелательница, так увлекся, что станцевал с ней два раза подряд; тогда Ты подошла и бесцеремонно нас остановила:

— Ты чего в нее вцепился? Нас тут много!

Я не подал вида, что обиделся, и, извинившись перед партнершей, станцевал еще с несколькими дамами — однако и Твое, и мое настроение было уже подпорчено. Дамы, спохватившись, что уже поздно, засобирались домой, помогли Тебе отнести на кухню остатки пиршества и ушли. Ты принесла в гостиную ведро с водой, швабру и принялась протирать пол, а я стоял в дверях и выговаривал Тебе за бесцеремонность со мной при гостьях. Ты хмуро молчала, и чем дольше молчала, тем больше раздражался я. Затем, вытерев пол и прополоскав в ведре тряпку, Ты, ни слова не говоря, взяла ведро и вылила его на меня.

Ты была пьяна, конечно — но такой наглости я не ожидал; по моему лицу текли потоки грязной воды, и я стоял, отфыркиваясь, мокрый с головы до пят. У меня хватило выдержки не влепить Тебе сгоряча затрещины — но не хватило выдержки увидеть в этом хоть и злую, но шутку:

— Дура Ты взбалмошная! — рявкнул я, хлопнул дверью и пошел в ванную отмываться, а потом молча постелил себе в гостиной.

Ты, быстро уснув в спальне и хватившись меня ночью, пришла ко мне, разбудила и стала звать к себе. Однако я упорно не желал с Тобой разговаривать.

— Милый, ну прости меня — я у тебя в самом деле дурочка! — ластилась Ты. — Сама не пойму: зачем я это сделала?.. — но я был настолько обижен и этими помоями, и Твоим небрежением ко мне при дамах, что остался непреклонным. У меня было желание поговорить с Тобой о наших отношениях всерьез, но Тебе в тот момент совершенно не хотелось ни о чем говорить. Растерянная, не зная, что делать, Ты решительно принесла несколько тюбиков губной помады и принялась исписывать ею стены, отбрасывая прочь пустые тюбики: "Милый, прости меня! Я тебя очень, очень люблю! Я не могу без тебя!.."

— Губы-то чем будешь красить? — невольно улыбнувшись, фыркнул я.

— А я не буду красить, пока ты меня не простишь! — ответила Ты, и я не выдержал: рассмеялся, встал и подошел обнять Тебя — чтобы Ты не успела окончательно испачкать все стены.

12

Так вот мы и жили с Тобой, пока Тебе не стукнуло сорок…

Сорокалетие навалилось на Тебя как-то неожиданно — или Ты просто отгоняла мысль о нем, как противную муху? — и только когда оно подступило вплотную, ужаснулась:

— Боже мой: мне уже будет сорок!..

Стало заметно, как Ты всё тревожней вглядываешься в свое отражение в зеркале и — яростней втираешь в кожу косметические средства; на Твоем туалетном столике начала фантастически расти и множиться батарея флаконов и тюбиков — десять лет назад Тебе хватало и десятой их доли. Потом, устав от снадобий, обреченно вздыхала:

— Нет, ничего не помогает — сорок есть сорок!

— Запомни: Тебе никогда не будет сорок! — переубеждал я Тебя.

— И все-таки мне сорок, — сокрушалась Ты, разглаживая пальцами пока что тончайшую, едва видимую паутинку морщинок возле губ, вокруг глаз, на шее…

Конечно же, я замечал эти едва приметные и все же нагло лезущие в глаза признаки Твоего увядания. Замечал, как опадают Твои, прежде такие упругие, формы, видел Твои постоянно тревожные теперь, даже когда Ты улыбалась, глаза. Странно: Ты никогда не блистала красотой; однако теперь, когда на Твое лицо словно упал блеклый отсвет осени, оно стало прелестней: я глядел на Тебя, трогательно беспомощную под напором разрушительных сил природы, и сердце мое щемило от нежности к Тебе.

— Знаешь что? — успокаивал я Тебя, целуя в эти самые едва заметные морщинки — будто хотел выпить или слизнуть их. — Странное свойство у Твоей внешности: с каждым годом Ты становишься все красивей и нравишься мне все больше и больше!..

Видно, это звучало настолько убедительно, что успокаивало Тебя на время. Но я не мог постоянно быть рядом, чтобы убеждать Тебя ежечасно; Ты снова начинала беспокоиться, худеть, печалиться, и беспокойство это готово было довести Тебя до невроза; казалось, Тебя гложет какая-то болезнь.

— Ты плохо себя чувствуешь? У Тебя что-то болит? — беспокоился я.

— Нет-нет, все нормально; не обращай внимания на мои страхи, — отвечала Ты и старалась выглядеть беззаботной…

* * *

И вот он нагрянул, Твой сороковниик…

Ох, эти сорок! У меня у самого в мои сорок развился такой сумасшедший невроз, что увел меня далеко-далеко. Как-то переживешь его Ты?.. Ты запретила мне называть этот день рождения "юбилеем" — Ты о нем и слышать не хотела, и когда я предложил Тебе на выбор: в ресторан вечером — или пригласим друзей домой? — Ты из нелепого суеверия: будто бы сорокалетие вообще отмечать нельзя, — и от того, и от другого наотрез отказалась. Странно… Неужели это и в самом деле рубеж опасный, чреватый непредсказуемыми зигзагами судьбы?..

— Но хоть чаю-то попьем ради такого события? — спросил я.

— Чай — можно, — великодушно согласилась Ты.

Кстати, лето было, и мы остались с Тобой вдвоем: Алена в том году закончила первый курс и укатила в студенческий лагерь… И утром того дня — а день начинался жаркий, солнечный — мы с Тобой, уже в предвкушении скорого отпуска, подчеркнуто буднично поехали каждый на свою работу… Но я схитрил: я взял в тот день отпуск и поехал не на работу, а по магазинам и на рынок, к середине дня приволок домой охапку роз и сумку с продуктами и принялся готовить праздничный ужин.

Я не специалист в кулинарии — но старался, и, кажется, стол получился отменным. А охапки роз хватило на целых два букета — чтобы они напомнили нам всю историю нашей с Тобой жизни: один букет я поставил в напольной вазе, той самой, что подарил нам когда-то Борис Павловский на новоселье в Колядиной мастерской, а второй букет, поменьше — на столе, и розы были разного цвета — как когда-то на свадьбе. И свечи приготовил, зная, как Ты любишь свечи. И подарок приготовил, и музыку выбрал, которая будет звучать, хотя и знал, что Ты не любишь, когда всё до мелочи предусмотрено — Тебе нравилась спонтанность и неожиданность поворотов. Однако и мое внимание к Твоим маленьким прихотям Тебя всегда подкупало. Как было проскочить между этими крайностями?.. Но я старался.

И вот семь вечера, все готово — а Тебя нет. Ну, да без междусобойчика сегодня на работе Тебя вряд ли отпустят… Я и звонить Тебе не стал, чтоб не дергать попусту — взял книжку, читаю и жду.

Ты явилась часов в десять вечера, встала на пороге и глупо хихикнула:

— Что, Иванов, потерял меня? А я пьяненькая пришла!

— Ну, раз Твое явление состоялось, — говорю, — проходи: почетной гостьей будешь.

Ты прошла в гостиную, увидела накрытый стол, всплеснула руками:

— И все-таки ты!.. И — розы, те самые!.. — подошла, опустила лицо в цветы, вдохнула их запах, замерла надолго и вдруг… разразилась рыданиями!

— Что с Тобой? — кинулся я к Тебе, растерянный: неужели я настолько пронял Тебя этими знаками внимания?.. Ты, отворачиваясь и все же опахивая меня винными парами от своего дыхания, продолжала рыдать.

— Успокойся, — обнял я Тебя и стал оглаживать. — Кто Тебя обидел?

Ты резко оттолкнула меня и выпалила с отчаянием:

— Не трогай меня — я грязная! Я влюбилась! Я была с ним!

Я онемел; еще не веря Тебе вполне, сказал как можно спокойнее:

— Эка невидаль… От этого еще никто не умирал.

— Как ты можешь спокойно это говорить? — истерически крикнула Ты.

— А что мне делать? Убить Тебя, что ли? — мрачно усмехнулся я.

— Ну, отругай! Побей! Сделай что-нибудь! — кричала Ты.

— Не буду я с Тобой ничего делать! Сядь! Ты просто пьяна, — я усадил Тебя, подал бокал минеральной воды, который Ты мгновенно осушила, и спросил: — Ты что, это всерьез? Или — как Тебя понять?

— Не знаю я ничего! Ничего не понимаю!

— Как не понимаешь? Когда Ты успела отдаться?

— Ничего я тебе больше не скажу!

Тут только до меня стал доходить весь смысл сказанного — слишком неправдоподобным оно показалось сначала: шуткой, розыгрышем, — чтобы ярче оттенить наш праздник! И в то же время Твои слезы и истерика давали понять, что в самом деле случилось что-то серьезное.

— А Ты помнишь, — сказал я, — как мы с Тобой договаривались, когда женились? Мы свободны — ничто нас не держит вместе, кроме чувства. Но если его нет — что ж…

— Это ты договаривался — я не договаривалась! Да, я — тварь, и вообще черт знает что со мной! Но ты готов так быстро от меня отказаться?

— Я не знаю, что мне делать… — я действительно не знал; на меня вдруг навалилось чувство тупика и пустоты; я сел, налил себе вина и стал пить мелкими глотками. — Тебе не предлагаю, Ты и так наквасилась… И кто же он?

— Просто… хороший человек, — ответила Ты коротко, боясь, наверное, вызвать во мне бурную реакцию и опустив глаза с размазанной от слез тушью на веках.

— Я спрашиваю: кто он? Чем занят? — уже резче спросил я.

— Он… — нерешительно начала Ты, подчиняясь моему резкому тону, — он аспирант, приехал из… — Ты назвала город, забыл уж, какой.

— И сколько лет Твоему аспиранту?

— Тридцать.

— Теперь понятно, чем он хорош! — возмущенно усмехнулся я.

— Да, он молодой и красивый! — с вызовом ответила Ты, огненно блеснув глазами. И почему-то я сразу представил себе этого человека — на своем веку уже повидал их: красавчика, что присасывается к способной энергичной женщине намного старше себя, в надежде, что она, теряя голову, поможет ему одолеть очередную ступеньку на поприще успеха: напишет ему кандидатскую, поможет защититься, должностишку выхлопочет, — больше ему и не надо. Только ведь он, по недалекости своей, просчитался: ему попалась нестандартная…

— И что же, он не женат, этот молодой красивый аспирант? — спросил я.

— Женат. Но бросил семью и ушел в общежитие.

— Из-за Тебя, конечно?

Ты пожала плечами.

— И дети у него есть?

— Есть. Двое.

Меня просто подмывало швырнуть Тебе в лицо: "И у Тебя хватило совести соблазнить мужчину намного моложе себя, развалить семью, осиротить детей?" — и осекся: я не имел права на упрек — сам-то!.. Однако мне не терпелось сказать Тебе что-нибудь едкое, злое — чтобы лопнул Твой воздушный замок, Твой мыльный пузырь, и я сказал:

— Тебя я, по крайней мере, понимаю; но ему-то что от Тебя надо — сама подумай? Может, ему хочется вместо меня на пригретое местечко в постели улечься?.. Он Тебя использует, а потом перешагнет! Ты же социолог — должна такие задачки влёт щелкать!

— Может, и перешагнет… Но у меня такое чувство, будто я лечу!.. Да ведь у нас с тобой то же самое было — только наоборот! — хихикнула Ты.

— Не-ет, не то же самое! — убежденно покачал я головой. — Неужели не видишь разницы? У нас было будущее!

Ты посмотрела на меня с тоскливым укором, поняв, что я и в самом деле разрушаю Твой воздушный замок, и пролепетала:

— Прости меня — я не знаю, что со мной!

— Ну, прощу… А дальше что?

— Не знаю… Не знаю я ничего!

— Тебе что, было так плохо со мной?

Ты склонила голову, не желая отвечать.

— Ты мне врала, что любишь меня? — настойчиво продолжал я.

Ты подняла глаза и горячечно заговорила:

— Не врала, неправда! Мне с тобой в самом деле было хорошо!.. Но я и вправду не знаю, что со мной: увидала его, и в меня будто бес вселился!.. Он веселый — он поет, сочиняет песни, играет на гитаре, рядом с ним самой хочется петь, танцевать, быть веселой, делать глупости!.. — Твои глаза наполнились слезами. — Ну что мне делать, если мне тошно жить, когда не могу любить безумно, забывая себя?.. Помоги мне, милый, помоги выбраться! Я сильная, я выберусь, только помоги!

— Но как, чем я Тебе помогу? — отчужденно спросил я, в самом деле не зная, чем можно помочь жене, влюбленной в чужого молодца. Бить его по мордасам? — так ведь только придашь любовнику ореол страдальца, претерпевшего от нелепого в ревности мужа!..

— Знаешь что? — осенило Тебя. — Давай уедем отсюда?

— Да куда ж мы уедем?

— Куда-нибудь! В другой город… В деревню, в конце концов — будем там работать… в школе! Разве это несбыточно? Огород заведем… Я, ты знаешь, давно мечтала жить в деревне! Вырви меня отсюда: мы живем какой-то чужой, ненастоящей жизнью — пустой, суетливой! Хочу, чтобы каждый наш день был новым, ярким, полным смысла! Родим, наконец, ребенка — мы же еще в состоянии сделать это? Давай, милый!..

Я не знал, что ответить; но то, что не кинусь сию минуту исполнять Твою прихоть, я знал точно.

— Но, дорогая, мы же не птицы, чтоб порхать с ветки на ветку! Менять свою жизнь из прихоти я не могу, — сурово ответил я. — Да, я вышел из деревни и люблю ее, но я готовил себя к другому — поэтому я здесь. А Тебе она быстро надоест. Что тогда скажешь?.. После налаженного быта да в деревню — не слишком ли это рискованно? Там много работать надо, и мало благ, к которым Ты привыкла.

— Меня работой не испугать, ты знаешь! — запальчиво бросила Ты.

— Ну, знаю, — продолжал я в том же — суровом — тоне. — Конечно, идеальной нашу жизнь не назовешь… Но есть же у нас какие-то планы, обязательства, связи, которые нас держат, так что пустой я ее не считаю: все зависит от того, как Ты сама себя в ней позиционируешь. Ты много порхаешь и суетишься, а потому устала и впала в кризис. Остановись, подумай; Ты ж не девочка уже — Ты взрослая женщина на пятом десятке: пора разумом жить!..

Еще долго я убеждал Тебя в том же духе… Конечно, Ты была уже не столь чувствительна к Слову, как когда-то, когда Ты была молода и мы только что встретились, и все же молчала и внимательно слушала. Я старался не задевать Твоей смятенной души упреками: только — разумное и спокойное Слово, только оно должно было стать моей помощью Тебе — чтобы Ты смогла победить свою слабость.

* * *

Я постелил себе в гостиной, давая Тебе время побыть одной, остыть и протрезветь, чтобы утром исчерпать инцидент и, возможно, помириться.

— Ты не хочешь быть со мной? — робко спросила Ты, глядя, как я стелю.

— А Ты что, хочешь быть сразу и со мной, и с ним?..

Погасил свет и лежал, думая о Тебе. Было тяжело, мерзко, муторно… Да, — думал я в отчаянии, — я упустил из виду, что женщину надо каждый день завоевывать; вчера ты ее завоевал, а сегодня она уже забыла, что завоевана… И, потом, может быть, я выдумал Тебя, я сотворил из Тебя легенду и решил с этой легендой жить — а Ты взяла и все разрушила?.. Я знал, конечно, что супружество — это труд души, и труд непрерывный… "Где ж Тебе его выдержать! — возмущенно думал я, сдирая с Тебя, как праздничное платье, мною созданный ореол: красота — и серость, интеллект — и глупость, доброта — и коварство, любопытство — и апатия, активность — и лень, — всё это Ты, Ты одна, и все это, несовместимое, взрывается в Тебе, искрит, как шутиха…" — я всё распалял и распалял себя этими мыслями и не мог уснуть… Кроме того, мешала уснуть Твоя бесконечная возня то на кухне, то в спальне… "Чего она там возится, почему никак не угомонится? — раздраженно вслушивался я в Твою в возню. — Напилась, натворила черт-те чего!.. Давай, помучайся, помучайся теперь!"…

И все-таки я уснул. А проснулся среди ночи от странных звуков; они походили на громкую икоту. Я вскочил, встревоженный, быстро прошел в спальню — звуки шли оттуда — включил там свет, и то, что я увидел, повергло меня в ужас: Ты, одетая в легкую ночную сорочку, лежала на краю постели на животе, беспомощно свесив вниз голову и обнаженную руку, а на коврике перед постелью растеклась лужа зеленой рвоты, пахнущей алкоголем, и в ней плавало множество таблеток, и уже полурастворенных желудочным соком, и — еще целых.

— Что с Тобой? — кинулся я к Тебе и начал трясти за плечо. Ты была без чувств, совершенно на меня не реагируя, однако при этом содрогаясь всем телом в спазмах и громко икая, а из Тебя продолжала течь рвота вместе с таблетками. Сколько их было! Мне стало жутко: казалось, Ты умираешь.

На трельяже рядом с постелью стояла большая железная коробка из-под чая, в которой мы хранили лекарства, совершенно теперь пустая; рядом — кружка с водой, а пол вокруг усеян пустыми упаковками… Кружкой придавлен исписанный лист бумаги. Я схватил его и впился в него глазами; в глазах плыли торопливо нацарапанные карандашом строчки: "Прости меня! Я причинила тебе много зла и хочу умереть. Не суди меня строго! Я тебя очень, очень люблю!"

Я кинулся к телефону и вызвал "скорую помощь", наскоро объяснив ситуацию и умоляя приехать быстрей, а до ее приезда, преодолевая собственный рвотный спазм, унес и швырнул в ванну испачканный рвотой коврик, принес и поставил на месте коврика таз и вытер тряпкой остатки рвоты на полу.

И только я успел это сделать, примчалась скорая; врач, молодой здоровяк, быстро расспросил меня об обстоятельствах, рассмотрел пустые лекарственные упаковки, велел принести большой чайник воды из-под крана, затем заставил меня усадить Тебя и крепко держать, так как тело Твое беспомощно валилось, будто тряпичное, в то время как сам он, разжимая своими сильными пальцами Твой рот, начал вливать в него из чайника воду. А потом эта вода хлестала из Твоего рта фонтаном, и — не только в таз, но и на пол, и на постель, и на меня: все кругом было мокро, и вместе с водой Ты продолжала изрыгать из себя полурастворенные таблетки… Сколько же их было!

Наконец, когда из Тебя пошла чистая вода, врач сказал:

— Кажется, хватит. Кладите.

Я уложил Тебя на спину; теперь Ты лежала совершенно неподвижно, с белым помертвевшим лицом, и, как мне казалось, не дышала. Врач сел рядом, измерил пульс и давление. Затем сделал в предплечье укол и встал.

— А теперь пускай отоспится, — сказал он.

— Она не умрет? — спросил я, тревожно вглядываясь в Твое лицо.

— Нет! — уверенно ответил тот. — Она здоровей нас с вами: давление — в норме, дыхание — ровное; пульс, правда, немного частит — явно перебрала винца. А таблетки, что наглоталась, не смертельны. Да и не успели раствориться. А у нас, простите, вызовов сегодня полно.

Я поблагодарил его и проводил до двери. Потом втащил в спальню кресло, поставил возле кровати и продремал в нем всю ночь при свете ночника, время от времени приходя в себя, чтобы проверить Твой пульс и потрогать лоб. Но под утро сон меня сморил.

Очнулся я оттого, что Ты смотрела на меня, продолжая недвижно лежать в постели, уже при дневном свете, сером сквозь светлые шторы, и, казалось, мучительно силилась вспомнить, что тут произошло.

— Доброе утро! — сказал я Тебе, по возможности приветливо улыбаясь. — Как себя чувствуешь?

— Ужасно! — едва слышно простонала Ты. — Кажется, я натворила вчера много глупостей? Прости меня!

— Да уж, свой юбилей Ты отметила с размахом, — усмехнулся я. — Помнишь, как врач с Тобой возился?

— Врач? — удивилась Ты и сосредоточенно наморщила лицо; потом вдруг закрыла лицо ладонями и захныкала: — Да, помню, помню сквозь сон! Стыдно — не могу! Что я творю! Это невыносимо!

— Успокойся, — как можно терпеливее сказал я, пересел на кровать и стал гладить Твои волосы. — Конечно, Тебя бы следовало выпороть. Но как-нибудь, думаю, перетопчемся?

— Милый! — Ты схватила мою руку, прижала к лицу и стала целовать, поливая слезами. — Прости меня! Какая я глупая, какая тряпка! Прости, только не бросай! Вот увидишь, я могу быть сильной, я буду сильной, и никогда больше не доставлю тебе огорчений!

— Вот и договорились, — сказал я, покорно отдав свою руку поцелуям, а другой продолжая гладить Твои волосы. — Только знаешь, что я подумал, горькая моя радость? По-моему, мы с Тобой просто устали. Давай-ка возьмем как можно скорее отпуск да махнем с Павловскими на озера?

13

Ты была права в одном: надо срочно сменить обстановку, хотя бы ненадолго — сбить напряжение, выросшее между нами и не снимаемое ничем, кроме времени и новых впечатлений. А что лучше, чем поехать туда, где нам всегда было хорошо — на дальние озера?

И мы решили немедленно туда уехать.

Почему именно на озера, а не на какое-нибудь Черное море? Да потому что мы, вместе с друзьями, презирали комфортный отдых с бесконечными едой, питьем и лежанием: только — жизнь среди природы, где надо ежедневно вставать спозаранку, разжигать костер, готовить пищу, добывать дрова и даже пропитание: свежие грибы и рыбу; где постоянно зависишь от капризов природы: от солнца, дождя, тумана, холода, — и бываешь вознагражден за это тишиной, природными запахами, восходами, закатами, звездами, и, чтобы выжить там, надо быть дружней и внимательней друг к другу…

Мы, видно, так рвались туда, что оформили свои отпуска за два дня, тем более что договоренности на работе у нас уже были: просто мы собирались ехать позже, большой компанией и на нескольких машинах, и сговаривались взять отпуска все одновременно. Но ждать остальных уже не было сил, и мы, как только оформили отпуск, тотчас же и помчались, и приехали на нашу старую стоянку первыми. Так что хлопот — обустроить ее — было полно, и с неделю жили там вдвоем. А уж остальные подтягивались на готовенькое…

И эта неделя там как-то всё между нами определила.

Я давно уже усвоил первое правило всяких отношений: один-единственный обман разрушает их навсегда, потому что душа, этот самый чуткий сейсмограф на свете, ловит малейшие отклонения, так что, если даже ты не понял, что именно случилось — все равно будешь ломать над этим голову, анализировать и терзаться, и пока ты этим занят, подозрительность твоя нарисует тебе картину во сто крат страшнее реальной, и процесс этих терзаний навечно оставит в памяти рубец. Тогда нужно, чтобы рубец этот хотя бы поскорее зажил. Именно за этим мы сюда и ехали.

Примечательно, что все время нашей уединенной робинзонады погода стояла дождливая; однако желания сбежать оттуда у нас не было. Приходилось много сушиться у костра, без конца заготавливать дрова и поддерживать огонь в примитивном очаге. Этим удобней всего заниматься вдвоем, причем Ты, когда нужно, всегда оказывалась рядом.

Мы заново всматривались друг в друга, осторожно, наощупь учась искренности и доверию… Это ведь ужас как трудно — быть искренним: все время сбиваешься на привычные фразы; но если раньше мы бездумно оперировали ими, то теперь от них несло несусветной фальшью; надо было уходить от фальши и искать новые, искренние слова. А ведь, кроме слов, есть еще сфера молчаливых знаков — без них нет доверительного общения; надо было найти и их тоже, условиться о них, нагрузить смыслом… Удивительно! — но за неделю мы сумели вернуть и обрести все это. И не знаю, кто из нас больше над этим трудился? Мне кажется, Ты.

А что же я?.. Я не был так скор на руку и уже не мог быть весь с Тобой: одна половина меня искренне стремилась навстречу Тебе и активно поддерживала Твои усилия вернуть доверие, а вторая… — вторая наблюдала за происходящим и всё-всё подмечала, на всякий случай ожидая подвохов и готовясь к ним… Ты, конечно, чувствовала, что вторая моя половина пока что Тебе недоступна, и терпеливо с этим мирилась, надеясь со временем приручить и ее тоже.

Ты не хотела меня отпускать от себя, даже когда мне надо было съездить за шесть километров в деревню: купить свежего хлеба и овощей, — и или уверяла меня, что обойдемся без них, или просила взять Тебя с собой. Побеждал разумный довод: нельзя бросать лагерь! — и когда я возвращался через час или два, Ты встречала меня, как после долгой-долгой разлуки.

А через неделю нагрянула остальная часть нашей компании и привезла с собой прекрасную погоду с жарким солнцем, и наша с Тобой частная жизнь естественно влилась в общее русло, закрутилась и растворилась во всеобщем отпускном гвалте с волейболом, бадминтоном, рыбалкой, подводной охотой, дневными и ночными купаниями, вечерними бдениями у костра с бесконечными разговорами, гитарой, песнями и винцом.

И тень человека, вставшего между нами с Тобой, рассеялась, наконец; где же было этому человеку, так нелепо ворвавшемуся в нашу жизнь, выдержать конкуренцию с нашими тесно сцепленными отношениями, нашими общими вкусами и привычками? Мы радовались нашей победе над ним и открыто смотрели в глаза друг другу… А когда вернулись в город, хмель отпускной жизни еще целую неделю бродил в наших телах и наших головах.

Однако всякий отпуск имеет свойство однажды кончаться. Закончился он и у нас, и мы вышли на работу…

* * *

Но с той поры я стал внимательней следить за нашей общей жизнью, анализировать ее и осмысливать в ней себя самого (раньше я этого сознательно избегал, считая эгоизмом и началом всякого разъединения), и размышления эти приводили меня к неутешительным выводам…

Да, мы с Тобой долго жили, ни о чем не думая и ничего вокруг не замечая. А вокруг тем временем происходило многое: шаталось и трансформировалось государство, менялся социум, ожесточались люди… Но нам-то что было до этого за дело? — мы с Тобой, уединившись от всех, плыли по реке времени в своей семейной лодочке; на ней у нас было свое маленькое государство: республика, устроенная по законам любви и счастья… Правда, иногда мы спохватывались и пытались войти в реальность:

— Милый (или "милая"), — говорили мы друг другу, — ты витаешь в облаках — посмотри, что кругом делается!.. — но тут же об этом и забывали — что нам было до пресловутой "реальности"? Плевали мы на нее!..

Конечно, необходимость заставляла нас выходить за границы нашего маленького государства: ездить на работу, в командировки, в отпуск, — но с какой радостью мы возвращались в свой плавучий дом, в свою лодочку!..

Чтобы государство процветало, нужны граждане, неутомимо работающие на его благо; чем больше в нем равнодушных обывателей — тем неутомимей приходится быть активным гражданам, и чем меньше государство — тем неутомимей… Анализируя шаг за шагом нашу с Тобой жизнь в последние годы, я вдруг понял, что становлюсь этим самым обывателем: все меньше исполняю гражданских и мужских своих обязанностей в нашем с Тобой маленьком государстве и слишком привыкаю к комфорту и покою… Да, я знал, что Тебе нравится жить по восходящей, что Ты зовешь меня куда-то смутными порывами и ждешь от меня чего-то неожиданного — а мне стало хватать того, что есть: я обленился!.. Ты ни в чем меня не упрекала; мы просто избегали говорить об этом… Но именно теперь, анализируя все наши стычки, ссоры и недоразумения, я, кажется, начинал понимать, что Тебя раздражает разница наших ожиданий…

А Ты заметила, как изменились наши акты?.. Куда делись эти лучистые взгляды, эти переливы любовной энергии из глаз в глаза, эта чуткость нервов, возгласы, улыбки, дрожь, обжигающие прикосновения? Вместо этого — заученный, механический какой-то, торопливый, словно ужин нищих, секс — с единственным желанием: взять и поскорее вычерпать из него все, что можно… И Ты же потом начинала злиться — будто мстила в своей гордыне за свою зависимость от меня, за то, что получаешь в этой зависимости удовлетворение…

Не всегда это происходило — но пробивалось, хоть и робко, но все же заметно. Усталость ли от жизни сказывалась — или привычка друг к другу? Изменения ли это в характерах — или тривиальная разница в возрасте?..

Надо было что-то делать… А что я мог? Я, видно, исчерпал свои творческие лимиты в отношениях — и предложил Тебе банальнейший выход, каким пользуются в таких ситуациях миллионы:

— Знаешь что? Всю местную географию и географию Черного моря мы с Тобой уже изучили, — сказал я. — Давай-ка подкопим деньжат — да махнем на следующий год в отпуск в Европу? По-моему, пришла пора основательно освоить и ее тоже?.. — и, кажется, Ты мой проект приняла благосклонно: мы несколько раз доставали наш географический атлас, раскрывали его на страницах с картами Греции, Италии, Испании, делились невеликими познаниями об этих странах и пытались определиться поконкретнее с будущими нашими маршрутами.

* * *

И еще я внимательно следил за Твоим душевным состоянием, когда Ты приходила с работы: справляешься ли со словом, которое дала мне после залета? — сомнения мучили меня, и я никак не мог от них избавиться.

Мы ни разу об этом не обмолвились, однако Ты понимала мое состояние и делала все, чтобы развеять сомнения — спокойным тоном голоса, доверчивым взглядом Ты давала мне понять: перестань терзаться, всё хорошо, всё нормально, я — Твоя! — и если я не кидался, как прежде, обнять Тебя и расцеловать после работы — сама норовила взять меня за руку или хотя бы коснуться ее, старалась рассмешить припасенным маленьким рассказом или напрашивалась на похвалу, хвастаясь тем, что Тебе удалось сделать за день. И добивалась своего: я снова начинал Тебе доверять.

* * *

Месяца два спустя, поздней осенью, Ты вместе с лабораторной группой поехала в командировку в один из городишек нашей обширной области. Обычная трехдневная командировка… Как мне не хотелось Тебя отпускать!

— Неужели, кроме Тебя, некому ехать? — ворчал я. — Будь моя воля, я бы запретил замужним женщинам командировки — не женское это дело!

— Не расстраивайся, я буду вести себя примерно, — успокаивала Ты меня. — Давай буду каждый вечер звонить тебе и докладывать, что делаю — договорились?.. — и я, хоть и с тяжелым чувством, но отпустил Тебя, рассуждая так: что ж я буду вечно караулить Тебя, как скупец — золото? — надо, наверное, когда-то и испытать наши отношения на прочность расстоянием?..

И Ты мне в самом деле звонила каждый вечер, а через три дня я встретил Тебя, тревожно вглядываясь в Твои глаза: моя Ты — или нет? — и Ты, чтобы развеять мои сомнения, подробно рассказала мне еще раз, чем вы занимались — даже находя забавные стороны вашей жизни там.

И все же совсем меня успокоить Тебе не удалось: не было того бескомпромиссного напора преодолеть мои сомнения, и глаза Твои смотрели не с исчерпывающей прямотой… Что ж, — успокаивал я себя, — за три дня мы опять отдалились… Или я слишком наседаю со своим недоверием? Ничего, пройдет время — и опять притремся…

Но время шло, а притертость не наступала. Мало того, дня через три Ты вернулась домой в девять вечера и на мой вопрос, где была, скороговоркой объяснила: работала на предприятии, а потом обсуждали с главным инженером результаты работы… Скрепя сердце, я поверил.

Дня через четыре опять припозднилась; от Тебя при этом попахивало винцом. На этот раз Ты объяснила, что вы в лаборатории отмечали очередной день рождения; если не верю — могу хоть сейчас позвонить кому-нибудь из ваших сотрудниц домой и спросить… Объяснение тоже было правдоподобным, и если бы я позвонил, то оно бы, наверное, подтвердилось; неубедительным был только сам тон Твоих объяснений: в нем теперь сквозило явное раздражение моим недоверием и Твоей необходимостью передо мной отчитываться. И глаза у Тебя при этом — холодно-усталые… Ты будто проверяла мои нервы на прочность — или провоцировала на ссору?

И я вдруг понял: то, чего я боялся — случилось; просто я изо всех сил оттягивал это открытие; но когда-то же его надо было принимать?.. Неправы те, кто уверяет, что мужья узнают об изменах жен последними; они узнают об этом вовремя — просто у них, пока открытие еще не стало всеобщим достоянием, есть время подумать: как быть, и что делать?..

Я вдруг растерялся — это был тупик; все рушилось и становилось ненужным: друзья, работа, квартира с набитым в ней добром, машина… Зачем все это? Кому это теперь нужно? Потрачено столько любовной энергии, объятий, слов — зачем? Какая бессмыслица!.. Вспомнилась Ирина: теперь, спустя уйму лет, я вдруг понял все ее недоумение, когда поставил ее перед таким же выводом… А пока надо было судорожно соображать: что делать? — казалось, наступает конец света: сейчас разверзнется земля, потухнет солнце, и мы все погибнем…

По крайней мере, я понял, что ругаться с Тобой бесполезно… Я замкнулся, надеясь, что пройдет какое-то время: месяц, два, — Ты устыдишься своей слабости, своего ослепления, и Твое благоразумие возьмет верх. Так что все пока зависело от Тебя, и я, уязвленный и растерянный, стал ждать.

А Ты продолжала регулярно, через каждые три-четыре дня, приходить поздно. Формально мы общались, обходясь минимумом слов; но в основном — молчали: молча ужинали, затем расходились по комнатам; молча утром завтракали, уходили на работу. Мне было тяжко это выносить. Но Тебя, похоже, такая ситуация вполне устраивала.

Однако хуже всех приходилось Алене — она чувствовала, что приближается катастрофа, и металась меж нами, пытаясь ее предотвратить. Вечерами за общим ужином, когда мы с Тобой молчали, она, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не взорваться в этой атмосфере молчания, пыталась втянуть нас с Тобой в общий разговор… А когда Ты задерживалась вечером "на работе", она, не находя себе места, упрекала меня:

— Почему ты позволяешь маме так поздно приходить?

— А что мне делать? Я не могу ей приказывать, — отвечал я.

— Ты должен ее отругать! — решительно советовала она.

— Ругал, не помогает.

Тогда она брала дело в свои руки: накидывалась на Тебя, когда Ты приходила, с упреками:

— Мама, ты почему опять так поздно?

— Доченька, у меня много работы, — спокойно отвечала ей Ты.

— И долго у тебя будет много работы? Может, уже пора всю ее сделать?

— Знаешь что, дорогая? — раздражалась Ты тогда, повышая голос и, наверное, подозревая, что я подучиваю ее сердиться на Тебя. — Это мое дело, когда мне приходить, так что не суй нос не в свой вопрос!.. Ты, между прочим, уже почти взрослая — можешь и без меня побыть!..

* * *

Но вечной эта ситуация быть не могла — она должна была чем-то когда-то разрешиться, и разрешить ее помогла не кто иная, как Станислава. Видно, им с Борисом не хотелось терять нас обоих; причем — странно! — Станислава оказалась на моей стороне: однажды, во время Твоей вечерней отлучки, она позвонила мне и возмущенно сказала:

— Послушай, Володя! Я… мы с Борисом должны, наконец, сказать… Ты что, не в курсе, что Надежда тебе изменяет?

Я промычал что-то неопределенное.

— Я понимаю, — продолжала она, — мужья узнают об этом последними, но, наверное, это все же в твоих руках — прекратить безобразие? Ведь они едва не каждый день уходят, держась, как юные влюбленные, за ручки, садятся в машину и уезжают! Я понимаю: сердцу не прикажешь, — но почему это надо демонстрировать всему свету?

— Хорошо, — смиренно пообещал я. — Что-нибудь предприму… — и опять ни словом не выразил Тебе упрека — чтобы, по крайней мере, освободить Тебя от вранья — когда Ты в тот вечер вернулась поздно. Но в ближайшую же пятницу: сердце подсказало, что опять в этот день задержишься, — решил проверить Станиславино сообщение, — чтобы начать что-то делать, нужен был железный довод, и я пошел его добывать: за двадцать минут до окончания рабочего дня подъехал к университету, оставил машину подальше от парадного входа, поднялся на ступеньки и стал прогуливаться меж колоннами портика, чтобы именно здесь, не прячась, встретить Тебя вместе с избранником и на месте всё решить. А заодно — взглянуть в Твои глаза, когда Тебя уличу.

Я ждал вас к шести или к началу седьмого. Но ведь вам не терпелось! — вы выскочили без четверти шесть и — настолько стремительно, проскочив всего в четырех-пяти метрах от меня, продолжая на ходу одеваться, сбегая затем по ступенькам вниз, смеясь и о чем-то щебеча — так школьники сбегают с уроков — что я от неожиданности остался стоять, как вкопанный. Но, по крайней мере, успел рассмотреть молодого человека. Он оказался никаким: тщедушным и невзрачным, — я даже усмехнуться не преминул, вспомнив Овидия: да-а, жестокий, проказливый Эрот бьет беспощадно!.. Единственным достоинством молодого человека была молодость. Но Ты-то — Ты будто светилась вся, глядя на него и ничего вокруг не видя — даже меня, стоявшего между колоннами совершенно открыто, не прячась. Как давно я не видел Тебя такой счастливой!

Между тем вы сбежали вниз, пересекли тротуар, выскочили на проезжую часть, запруженную в этот час машинами, и начали нетерпеливо голосовать; одна из машин притормозила; вы впрыгнули в нее и умчались.

Первым моим желанием было немедленно бежать к машине и преследовать вас: во что бы то ни стало помешать вашему счастью, драться, бить этого сукиного сына без пощады, отнять Тебя, лживую, подлую, вероломную!.. — я даже сбежал следом вниз… и остановился. Зачем, куда бежать?.. Постоял, глядя вам вслед. Прошел к машине, сел в нее… В глазах все еще стояло Твое сияющее лицо. Представил себе, как Ты, после этого упоения счастьем, приходишь домой — а Тебя встречает дома мрак… Но что же я — или хотя бы Алена — можем противопоставить этому счастью?..

Самым ужасным было представить себе, как он лапает Тебя, раздевает… — кружилась от боли в висках голова; надо было заглушить эту боль, заставить себя не думать об этом… Продолжал ли я Тебя любить? Да, может, именно такую, веселую, стремительную и безумную от счастья, и любил?.. Но что же теперь делать-то? Что же делать?

* * *

Ты тогда опять пришла домой в девять вечера.

— Где Ты задержалась сегодня? — внешне спокойно, однако с огромным внутренним напряжением спросил я: что-то Ты солжешь на этот раз?

— Была на предприятии, — твердо и спокойно ответила Ты.

— Врешь! — не выдержав, крикнул я. — Мне позвонили: вас обоих видели выходящими с работы без четверти шесть!

— Да, мы вышли без четверти шесть, потому что позвонил главный инженер, попросил срочно приехать на совещание, где рассматривались наши рекомендации, — не дрогнув, так же твердо и спокойно ответила Ты.

— Дело в том, — устало сказал я, — что никто мне не звонил. Я стоял на крыльце, когда вы промчались мимо — вы опахнули меня ветром и при этом ржали, как лошади. Ты даже не заметила меня!

— Ах, ты уже шпионишь за мной? Н-ну, хорошо! — сказала Ты с угрозой в голосе, сверкая глазами, которые теперь смотрели на меня неприязненно. — И все-таки я говорю правду, — повторила Ты, — мы поехали на предприятие!

Моя уверенность дрогнула перед Твоей твердостью.

— Может быть, и на предприятие, — сказал я. — Но ваши счастливые лица, когда вы смотрели друг на друга, я видел сам!

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я призналась? — сердито, с новым запалом отозвалась Ты. — Так я тебе отвечу: да, я в него по-прежнему влюблена, потому что он молодой, красивый, талантливый! Но я с ним не сплю — я же тебе обещала! Я не хочу быть шлюхой! Тебе достаточно?..

И когда Ты выкрикивала "молодой, красивый, талантливый", то будто вбивала в меня гвозди — мне слышалось продолжение фразы: "а ты — немолодой, некрасивый и неталантливый!"… Что мне было делать? Смириться, пережить, вытерпеть Твой безумный фейерверк влюбленности? Ведь этот фейерверк и меня когда-то опалил и позвал из спокойной жизни на праздник… Но сейчас мне не хватало терпения — я был заложником свободы: когда-то я сам ее провозгласил и не раз напоминал о ней Тебе; напомнил и сейчас:

— Ты забыла, как мы договаривались быть свободными в отношениях? Наверное, пришло время исполнять договор?

— Тебе нужна свобода? — дерзко рассмеялась Ты. — Так забери ее себе — мне она не нужна! Скажи: когда? — и я готова! — Тебе, видно, стало легко и весело оттого, что я освобождал Тебя от необходимости врать и изворачиваться.

— Хорошо, — сказал я. Мне захотелось сбить с Тебя веселость. — Только имей в виду: с Твоим характером Ты можешь далеко уйти и плохо кончить!

— Ха-ха-ха! — покатилась Ты со смеху. — Ты знаешь, первый муж тоже меня этим пугал — только я ведь тогда не испугалась!

— Ну, раз Ты уже поставила мне порядковый номер, — произнес я непроницаемым тоном, — значит, в самом деле пора в ЗАГС…

* * *

В бюро ЗАГС существует дурацкое правило: супругам, желающим получить развод, надо явиться туда вместе. А если не хочется вместе?..

Вот и нам с Тобой не хотелось ехать туда вместе; мы просто условились о встрече там, благо дорожка туда нам была памятна, встретились, накатали заявления, договорившись указать причиной развода стандартную формулу: "не сошлись характерами", — тут же усмехнувшись над этой нелепостью: ведь любой дурак вправе нас спросить: "Как же вы, с несхожими-то характерами, столько лет жили вместе?"… А потом я довез Тебя до работы. Ехали молча; говорить было не о чем. Когда я остановил машину, чтобы высадить Тебя — Ты, открыв дверцу, сказала:

— Ну что, пока? До вечера?

— Нет, я сейчас поеду домой, соберусь и — в деревню. Что-то, знаешь, потянуло опять побыть одному, на чистом воздухе, — я уж не стал добавлять, как мне трудно теперь быть с Тобой под одной кровлей, в одной квартире.

— Прости меня, — сказала Ты неожиданно проникновенно.

— Прощай, — сказал я, так и не поняв: за что я должен был Тебя простить? За измену? За этот поход в ЗАГС?..

Ты вышла из машины и, не оглядываясь, двинулась к входу своим умопомрачительно легким шагом, покачивая все еще гибкое свое тело, торопясь, наверное, обрадовать ненаглядного своей предстоящей свободой. А я смотрел Тебе вслед и глотал ком в горле: рвалась нить, рвалась жизнь: удаляется, смешивается с толпой, уходит родной, самый близкий мне человек; все в нем по-прежнему трогательно, дорого и любимо — до ноготков на руках и ногах, до родинок на теле, до каждого участка Твоей гладкой, светлой, теплой кожи… Ты уносила с собой всё-всё-всё: грудь, которую я так любил целовать, лицо, в которое смотрелся, как в зеркало, лоб, который Ты так сурово и смешно морщишь, когда думаешь, со всеми его морщинками, над которыми столько хлопочешь, Твои прихотливо очерченные губы, в которые впивался бессчетно, глаза, в которых столько тонул… Хотелось окликнуть Тебя, остановить, вернуть! — а разумом понимал: против Твоей безумной влюбленности мой крик бессилен — так же, как когда-то никто не в силах был Тебя остановить, когда Ты, рвя прежние привязанности, летела ко мне на легких крыльях… Было тоскливо, тяжко: никто никогда не повторит, не сможет повторить тех слов, что мы сказали друг другу; никогда и ни с кем мы с Тобой больше не будем такими искренними, добрыми, нежными, — как Ты этого не понимаешь, глупое Ты, торопливое, бестолковое существо? Больше никогда у Тебя это не повторится — такое не может повторяться! Всё будет новым, другим — но скучнее, тусклее, хуже!..

От Твоей недосягаемости и своей опустошенности душа у меня тихо скулила; успокаивая себя, я повторял вслух: "Не получилось. Торопись, лети, возвращайся в свою жизнь — свободна!.."

14

Теперь-то я понимаю: я сам малодушно сбегал от Тебя, когда решил сию же минуту ехать в деревню…

Однако существовал человек, перед которым мне было совестно за бегство: Алена. Для нее я был главарем нашей маленькой стаи — знаю, рядом со мной она чувствовала себя в безопасности; она доверяла мне даже больше, чем Тебе, и в наших с Тобой размолвках почти всегда брала мою сторону. Может, то было лишь из чувства самосохранения, потому что со мной — надежней?.. Во всяком случае, наши с Тобой ссоры она переживала больнее нас самих — и мне так не хотелось встречаться сейчас с ее укоряющим взглядом и объясняться с ней! Напишу, — решил для себя, — записку, всё в записке ей объясню и попрошу у нее прощения.

Однако Алена была дома; чем-то занятая, она из своей комнаты громко и даже весело поприветствовала меня через дверь, но, слыша, как я суечусь, заподозрила что-то и вышла посмотреть: чем это я занят?

Между прочим, взрослея, она стала рассудительной — наверное, судьба компенсировала ей нашу с Тобой безрассудность, потому что кому-то же из нас троих полагалось быть рассудительным, и она поняла, что эта участь выпала ей? Иногда она сурово отчитывала нас за наши ссоры, за неумелую трату денег, за лень, которой мы начинали вдруг предаваться самым бессовестным образом… В этой ее суровости была своего рода игра, которую мы позволяли ей вести и забавлялись этим: "Вот это мы получили с Тобой взбучку!.." Но сейчас наши с Тобой отношения оказались вне игры, и я честно выпалил Алене, как только она вышла из своей комнаты:

— Мы с мамой только что подали заявление о разводе.

— Почему? — недоуменно распахнула она глаза; видно, известие настолько ее поразило, что она не в состоянии была сразу его осмыслить.

— Потому что мама любит другого, — ответил я.

— И что теперь? — спросила она обескураженно.

— Я уеду в деревню…

Надо сказать, что телесно Алена выдалась не в Тебя, обещая стать пышнотелой девушкой с крупными формами, которые только-только еще намечались; при этом лицо ее, еще ангельски чистое, с нежнейшим румянцем на щеках, было трогательно схоже с Твоим — именно таким оно должно было быть у Тебя в Твои восемнадцать… И вот на этом лице начало медленно проступать страдание.

— Ты что, бросаешь нас? — печально спросила она.

— Алена, но что же мне делать? Я, мама и ее любимый — мы не можем жить все вместе! — стал я отчаянно перед ней оправдываться.

— Он что, придет сюда, вместо тебя?

— Не знаю, — пожал я плечами.

Аленин лоб мучительно нахмурился, осмысливая ситуацию.

— Я считаю, что ты просто сбегаешь от нас! — выпалила она, смерив меня гневным взглядом. — Неужели ты не можешь объяснить маме, что она неправа? Она бы тебя послушала — она тебя любит! У меня не укладывается в голове: как мы теперь будем жить?

— Алена, милая, но мне-то что делать?

— А мне что делать? Отец, мама, ты — все, все меня бросаете! Куда мне деваться? — уже в истерике кричала она; на глазах у нее выступили слезы.

— Но ты же останешься с мамой! — продолжал я оправдываться. — Она тебя в обиду не даст. Может, все уладится, и мы снова будем вместе?.. Поверь: мне не меньше твоего тяжело, но я не могу — мне надо уехать!

— Бросаешь, значит! — презрительно фыркнула она, разрыдалась и бросилась в свою комнату.

Я не мог оставить ее, не успокоив — постоял в раздумье и вошел в ее комнату. Она лежала на постели лицом вниз, уткнувшись лицом в подушку и вздрагивая от беззвучных рыданий: вздрагивало ее тело, одетое в пестрый ситцевый халатик без рукавов, вздрагивал затылок, вздрагивал не закрытый волосами участок тонкой, такой детской молочно-белой шеи с завитком светлых волос за розовым ухом. Меня пронизало чувство острой жалости к ней, такой беззащитной и бесконечно одинокой; хотелось обхватить ее еще неокрепшее девичье тело ладонями, крепко прижать к себе, как малого ребенка, гладить ее волосы, говорить что-нибудь веселое, ободряющее, обещать сделать все для того, чтобы она не страдала и не плакала, и я уже занес, было, руку, но вспомнил о Тебе и подумал: "Ну почему, почему опять — я? Почему никто больше не хочет думать о близких?.." И все же я осторожно сел на край постели, положил ладонь на ее вздрагивающее плечо и тихо, стараясь ее успокоить, извиняющимся голосом сказал:

— Ну что делать, Алена, если взрослые люди не умеют жить в согласии? Понимаю, как тяжело, когда все рушится. Но надо как-то учиться терпеть; ты уже вон какая большая. Счастья на все времена, видно, не бывает, и всё всегда смешано с горечью, с утратами. Потерпи, милая; всё ведь еще не окончательно — просто нам с мамой надо хорошенько подумать о будущем: может, со временем как-то утрясется?.. Прощай. И помни обо всем хорошем — у нас столько было хорошего!..

Она не отзывалась, хотя ее вздрагивания стали реже. Я чувствовал, что сам сейчас не выдержу: так засвербило в горле, — а потому встал, быстро вышел, взял чемодан и спустился на улицу, к машине.

* * *

И вот опять, как двенадцать лет назад, один в деревне; круг замкнулся. Опять мне некуда деться, опять я вытеснен в свою берлогу… Но как были непохожи те, прежние мои одиночества на это! Тогда у меня было ясное предчувствие, что меня еще многое ждет, что я на пороге какой-то новой, неведомой жизни, — а теперь знал: ничего уже не будет, всё, конец — меня будто выпотрошили; тело стало пустым и безвольным. Я и не подозревал, что за эти двенадцать лет выложу столько сил, и разрыв с Тобой будет таким болезненным! Если б знал тогда — интересно, решился бы я на этот путь?..

Я продолжал жить автоматически: утром уезжал в город, в институт, потом возвращался, наскоро готовил обед, обедал. Но если в прежних моих одиночествах готовка обеда и сам обед были временем интенсивной работы мысли, — то теперь ничего не хотелось: ни думать, ни есть… Я заставлял себя хотя бы есть, чтоб не растерять остатки сил и не выбиться из жизненного ритма… Потом садился готовиться к завтрашним занятиям и работал до ночи — причем все это — на автопилоте. А когда, ложась спать, брал в постель книгу или журнал — то не мог прочесть и страницы: с любой строчки меня тотчас уносило к Тебе, и я уже не мог от Тебя отделаться: разговаривал с Тобой мысленно, спорил, раздражался от невозможности прогнать Тебя из своих фантазий… А, заснув, подскакивал среди ночи от Твоего явственного голоса в тишине, зовущего меня: "Во-ва!"

Чтобы вытеснить мысли о Тебе, я начинал решать теоретические задачки: может ли, например, так совпасть, чтоб мужчина и женщина одновременно и с одинаковой силой любили друг друга? — и, подумав, отвечал себе: может, — но, по теории вероятности, явление это должно быть событием исключительно редким. Стало быть, мы с Тобой — счастливчики?.. А может ли любовь быть вечной? — продолжал я развивать задачку дальше, и отвечал себе: по мнению авторитетных источников — редко, но тоже бывает… Но уж никак она, эта любовь, не может закончиться для обоих одновременно! — продолжал я мысль дальше. — Разве может быть столько совпадений сразу, хотя бы по теории вероятности? Где-то эти совпадения должны кончиться, и, стало быть, кому-то из двоих неизбежно приходится страдать… Но не благо ли это страдание, если только оно — не страдание уязвленной гордыни или потерянного покоя?.. Так что, — говорил я, обращаясь сам к себе, — если только ты ее в самом деле любишь — благодари судьбу, что не ты, а она вышла из игры первой, и все терзания достались тебе!..

А когда, измученный этими мысленными построениями, засыпал — мне снилась Ты. Сны были такими яркими, что наутро казалось, будто я виделся с Тобой вживую… Многие помнятся и поныне; вот один из них:

Будто бы в помещении работают за столами люди, и я с ними, и тут входишь Ты: светлые, ветром растрепанные волосы, лицо со строгим взглядом, открытые по локоть руки в золотом загаре, легкое золотистое платье, а на ногах — туфельки на тончайших каблуках, и Ты не идешь вовсе, а, явно демонстрируя себя мне и покачиваясь, плывешь себе этакой манекенщицей ("смотри: нога — от бедра!" — комментировала Ты когда-то свой шаг), а я неотрывно слежу за Тобой глазами и спрашиваю: "Где Ты взяла это платье?" — и Ты, снисходительно улыбнувшись, оттого что вызвала мое восхищение, бросаешь через плечо: "Взяла померить!" — "Я хочу купить Тебе такое же!" — кричу вслед; тогда Ты мгновенно подлетаешь ко мне, шепчешь нетерпеливо и горячо: "Нет, милый, ты мне знаешь какое купи?" — и, щекоча мое лицо волосами — каждая мелочь в этом сне отчетлива! — наклоняешься и прямо на деловой бумаге упоенно рисуешь дамский силуэт, необыкновенно похожий на Твой собственный, с какими-то фантастическими деталями платья: с буфами, вырезами, складками. Но мое внимание больше занимает не рисунок, а Твоя шея прямо перед моими глазами, так что я незаметно от всех впиваюсь в нее поцелуем; Ты косишься на меня строго- удивленно, и Твое удивление сменяется доверчивой улыбкой; Ты прижимаешь палец к губам, шепчешь: "Тихо!" — и, уже забыв про рисунок, распрямляешься, достаешь из кармашка конфету в золотистой обертке и протягиваешь мне: "Попробуй — меня угостили!". Я беру ее, разворачиваю — а там крохотный флакончик с пробочкой. Я не знаю, что с ним делать; Ты берешь у меня флакончик, выдергиваешь пробочку, высыпаешь себе на ладонь несколько золотых шариков и протягиваешь мне: "Попробуй!" Я беру один, кладу в рот, ощущаю необыкновенный вкус и одновременно — удивительное тепло душевной близости с Тобой, и вижу, как Ты тоже кладешь шарик в рот, закатываешь глаза и, изнемогая от блаженства, мотаешь головой…

Я просыпаюсь, еще весь пронизанный этими теплом и блаженством, оказываюсь в пустоте и одиночестве, и нервы мои не выдерживают: две мучительные, нестерпимо горячие, как кипяток, слезы текут из глаз и прожигают мне щеки. Возмущенный своей слабостью, сжав зубы, я мысленно обращаюсь к Тебе: "Н-ну з-зачем Ты так?" Но — никакого ответа…

* * *

Накануне дня, назначенного в бюро ЗАГС для нашего развода, звоню Тебе и напоминаю о завтрашнем дне:

— Готова завтра к процедуре?

Но Тебе, как и мне, не хочется туда — на эту процедуру.

— Сходи один, — отвечаешь Ты сухо. — Я завтра занята.

Объясняю Тебе, что если хочешь развода, надо идти вместе, иначе заявления придется подавать заново.

— Хорошо, приду, — неприязненно говоришь Ты и приходишь ровно за минуту до начала процедуры, суровая и решительная, в совершенно новом для меня обличье: коричневый деловой костюм; вместо волос, будто навсегда растрепанных ветром, гладкая прическа; и — ледяное отсвечивание тонированных очков, наглухо закрывших живой блеск Твоих глаз, — так что я оторопел: неужели эта твердая, решительная женщина писала мне когда-то лыжными палками на снегу, помадой на стеклах: "Я тебя очень, очень люблю!" — и шептала в горячечном от страсти бреду: "Делай со мной все что хочешь!"?..

Процедура развода — пока при нас прозаически выписывали документы и заставляли расписаться в получении — длилась минут двадцать, так что мы вышли оттуда, уже каждый со своим свидетельством.

— Может, зайдем в кафе, отметим событие хотя бы чашкой кофе? — спросил я на крыльце: так хотелось оттянуть минуту окончательного расставания!

— Извини, я тороплюсь, — сухо ответила Ты.

— Может, хоть поцелуемся напоследок?

— Не нацеловался, что ли? — и холодно-удивленный взгляд.

— Хорошо, тогда давай подвезу до работы, раз торопишься.

— Спасибо, сама как-нибудь. Прощай, — сказала Ты отчужденно, повернулась и решительно зашагала к автобусной остановке.

— Нового счастья Тебе! — крикнул я вдогонку и долго стоял, провожая Тебя взглядом. Ты, конечно, чувствовала мой взгляд, но не оглянулась…

Я вслушивался в себя. Трагизма своего положения я уже не ощущал; была только обида на Тебя: как легко Ты все разрушила!.. "Но нет, — мстительно подумал я, когда Ты исчезла из вида, — навечно мы еще не простились. Я не дам Твоему хахалю так легко утвердиться на моем месте!.."

На следующий же день я позвонил Тебе и предложил обсудить условия размена квартиры. Я ожидал, что Ты начнешь упрекать меня, скандалить, протестовать, придется судиться — но нет, Ты, к моему удивлению, была само великодушие:

— Конечно, давай разменяем — я понимаю: ты много в нее вложил, и тебе надо где-то жить…

Удивительно, но Ты сама участвовала в поисках вариантов размена; и я так и не понял, чего там было больше: желания непременно устроить меня — или поскорее устроиться самой?.. И через месяц, после некоторых хлопот, мы с Тобой благополучно разъехались; Ты — в двухкомнатную, я в крохотную однокомнатную, под самой крышей высокого дома, в "монашескую келью", как я ее назвал, и был ей рад, не мечтая о большем: зачем мне теперь много? Для одиноких бдений за работой — вполне хватит…

А если возникнет вдруг соблазн оскорбить любовь любовью новой? — на всякий случай спрашивал я себя, и сам себе отвечал: не выйдет! — я всё вложил в игру и проиграл, и хватит с меня; ни на какие чувства больше я не способен и, стало быть, кому я нужен, такой? И у женщин будет меньше соблазнов на мою персону ради пресловутых материальных ценностей, с моей-то кельей… Праздник кончился; остались будни, одиночество и кропотливая работа — переплавлять прозу жизни в слитки воспоминаний.

15

Через неделю после переезда мне позвонил на работу Илья Слоущ:

— Встретил твою Надежду…

— Она не моя теперь; мы разъехались.

— Она мне сказала.

— Знаешь что? — предложил я, опережая его недоумения. — Поскольку переехал я тихо и новоселье зажилил — приглашаю в свою келью: будешь моим первым гостем. Только приглашаю пока одного: еще сижу на чемоданах. Растолкаю вещи — приглашу с Элей. Согласен?

— Когда прийти?

— Да хоть сегодня вечером.

— Говори адрес…

И вот он у меня. Я немного смущен перед ним за кавардак, но, по-моему, настоящее новоселье и должно быть таким: в кухне лишь плита да холодильник; в комнате на месте — пока только письменный стол с компьютером; стены и окна — голые, книжный стеллаж установлен, но большинство книг — навалом посреди комнаты: есть повод перебрать их и освободиться от книжного хлама. Зато есть старые диван-кровать, кресло и журнальный столик: этот хлам Ты великодушно спровадила мне, желая обставиться новыми…

Но Илью я принимаю радушно.

Он — с подарками: графический городской пейзаж в рамке за стеклом, бутылка коньяка и — новая его собственная книга, подписанная им для меня.

— Спасибо! Особенно за книгу: прекрасный мне укор, — говорю ему.

— А ты думал, я по головке тебя гладить приду? — басит он, все такой же широкий и добродушно-ироничный. Ни ширины его туловища, ни седины в волосах не прибавляется — время разбивается об него, как об утес.

— Тогда — прошу на разговор! — приглашаю его на почетное место, в свое любимое кресло, сам садясь напротив — на диван-кровать.

Наш ужин уже на столике. Желая подчеркнуть холостяцкий стиль ужина, не стал я готовить мудреных блюд — лишь черный хлеб, порезанные и разложенные по тарелкам ветчина, рыбий балык, простой суровый салат из помидор и репчатого лука, пучки петрушки и сельдерея, водка и минералка. И, за неимением пока рюмок — два стакана.

— О, почти студенческий выпивон! — потирает руки Илья. — Только постеленной газетки не хватает. Но, может, все же начнем с коньяка?

— Давай! — соглашаюсь я, и мы начинаем одновременно и коньяк, и разговор. И по мере того, как убывает коньяк — диалог наш разгорается, причем разгорается по ходу разговора всё ярче: ведь нас же, кафедральных говорунов, хлебом не корми — дай блеснуть всеми прелестями риторики! Да если еще их в состоянии оценить твой оппонент, да еще если эти прелести расцвечены парами алкоголя!..

— Ну, нагулялся? — откровенно насмехается надо мной Илья. — Поздравляю со свободой. Вот она, диалектика факта: в каждом минусе — свои плюсы. И моя книга — в самом деле, тебе в укор: теперь уже никто тебе не мешает пахать и пахать… Помнишь наш разговор перед твоей свадьбой? — слово "свадьба" он произносит с ироническим фырканьем.

— Помню, конечно, — отвечаю, — как ты меня жучил за Надежду.

— А ведь я был прав тогда: все эти порывы страсти, любовь, счастье — они же как песок для подшипников! Этот аппарат, — постучал Илья по лбу пальцем, — должен работать и постоянно давать результат.

— Понимаешь, в чем дело, Илюша?.. Счастья, наверное, и в самом деле нет. Но его ожидание, его промельки в жизни — вот в чем дело.

— Между прочим, уже видел ее с каким-то хлыщом. Легкомысленная ба…

— Молчи! Ни слова больше!

— Вот так всегда: за правду приходится страдать, — бормочет он. — Ладно, будем пить за пепел твоей сгоревшей любви.

— Может, тебе и не понять, — говорю ему после очередной порции коньяка, — но я нисколько не жалею этих лет.

— Ну, конечно, где же мне понять! — откровенно издевается он надо мной. — Только знаешь, что тебе скажу? В древних еврейских верованиях считалось, что у женщины нет души, и для вечной жизни спасаются только те, кого полюбит мужчина: на этом спасательном круге они переплывают в лучший мир. Так вот, по-моему, у них этот способ спасаться остался до сих пор…

— А ты прав — она и в самом деле отказалась от вечной жизни! — невесело рассмеялся я.

— Но Бог с ними! — пресек меня Илья. — Я, собственно, не об этом. Я же до сих пор помню, как ты сочинял стихи в институте, писал отличные курсовые и — о чем мы с тобой говорили. Ты извлекал из своей интуиции очень интересные вещи; ты хватал на лету и светился природным талантом — я тебе даже завидовал.

— Ты? Мне? Завидовал? — удивился я. — Это я тебе завидовал: столько знаешь, столько прочел! Мне казалось, ты родился в очках и с книжкой в руке. Да, честно говоря, я тогда всем вам, городским, завидовал — у вас всегда была фора передо мной.

— Сейчас речь не о твоей, а о моей зависти, — менторски поправил он меня. — Да, собственно, то не черная зависть у меня была — просто ревность; она заставляла меня преодолевать себя, свою лень, свою медлительность… Но твой талант, Вовка — что ты с ним сделал? Двенадцать лет назад ты мне говорил, что у тебя докторская в кармане — где она?

— В кармане, — сокрушенно ответил я.

— Вот-вот! В наши годы пора уже из своих трудов выжимать дивиденды, а ты? Извини меня, но на шестом десятке ты сидишь в этой норе, один, брошенный, и лепечешь, что ни о чем не жалеешь. По-моему, ты просто пребываешь в шоке — но надо же как-то выходить из него!.. Тебе бы женщину найти, тихую, скромную, без претензий, но — с квартирой, с каким-то бытом, и, как-то, опираясь на нее, что ли?..

— Ё-моё! — перебил я его. — Это что же, мне, столько лет жившему в звездном мире, ты предлагаешь "тихое" и "спокойное", с каким-то там бытом?

— Да, "тихое" и "спокойное"! — подтвердил Илья. — Хватит с тебя этого звездного мира, оставь его юнцам — а тебе, чтобы что-то еще успеть, пора запираться и работать, как вол — наверстывать упущенное!

— Нет, Илья, это уже не для меня, — отрицательно покачал я головой и при этом — оттого что хватил лишнего, что ли? — понес такое, о чем не помышлял сам, пока был трезвым: — Не знаю, что со мной будет дальше — знаю только одно: мне трудно жить без волнения: не хватает воздуха, света, который как-то освещает наши потемки и тот абсурд, в котором мы пребываем! Но этот свет и это волнение — только от влюбленности; ну не могу я без этого: мне нужна только та, что высекает из меня искры! В благодарность за это я готов отозваться всем, что у меня есть в душе, в интеллекте — это так украшает жизнь, Илья — а без этого ну не вижу я никакого смысла в том, чтобы чего-то достигать! Может, я избалован? Но, по-моему, хотеть этого — так естественно!

— М-да-а, — с сомнением покачал головой Илья; мой монолог вызвал в нем едкую реакцию, и ее он не преминул тотчас же выплеснуть на меня — его, как и меня, тоже несло: — Знаешь, лет двадцать назад я бы тебя еще одобрил, а теперь… Может, я зря все это говорю — жизнь слишком развела нас по разным камерам?.. Но ведь не для того же ты растил свой интеллект, чтобы всю жизнь изводить его, простите, на баб? Их миллионы, Вовка — с их нехитрыми снастями: ловить простаков, высасывать и даже забывать благодарить за это! И мужчин, готовых лезть в эти снасти — миллионы. Но нам-то что до них за дело?.. Человек, Вова — это существо с очень ограниченными возможностями, и ни образование, ни культура, ни Интернет не помогут ему эти возможности расширить; неужели ты этого не просёк? Для пользы дела надо когда-то отказываться от удовольствий, от этих душевных искр и прочей романтической х. ни и запираться в стенах… Да, согласен, у простого человека — большая потребность в "другом": поныть, пожаловаться, услышать отклик, реализовать, в конце концов, свою похоть и другие слабости — он же просто не может без "другого"! Но нам-то, Вова, надо выбирать: или сиропиться с "другим" — или жить ради своего интеллекта, который кормит тебя и тебе же освещает твои потемки. В сущности-то, только благодаря интеллекту немногих жизнь не превращается в ад! Ведь, между нами говоря, человек в массе своей туп и нравственно сомнителен — только мы, люди культуры, можем как-то влиять на это жадное, безмозглое, насквозь порочное двуногое и двулапое существо, которое по недоумию носит звание человека — хотя оно и норовит постоянно от нашего влияния ускользнуть. На нас, если угодно — миссия! Ты что, забыл, о чем мы спорили тогда, как мы открывали эти истины у Шекспира, у Толстого, у Достоевского? У того же Вольтера, у Ницше? Забыл, как они были нашим светом тогда? Как можно отрекаться от них? Ради чего?

— Ничего я не забыл — все помню. Но за эти годы я еще много чего понял.

— Ты был в состоянии еще что-то понимать? — фыркнул он.

— Да, представь себе! — раздраженный его фырканьем, повысил я голос. — Конечно, можно построить всю эту человекомассу и чему-то ее научить, даже какой-то порядок устроить — но сами-то люди от этого нисколько не изменятся!.. Любовь, Илья — вот ключевое слово! В принципе-то, еще ни один умник не дал идеального рецепта устроить мир — все их теории рассыпаются в прах; одна любовь может дать рецепты, а она, как ни крути, проявляется только через "другого" — вот что я понял! Так что зря ты иронизируешь над "другим"!

— Да уж, что-то твоей любви не хватило даже, чтобы устроить тебя самого! — саркастически фыркнул Илья. — Где ж ее на всех-то хватит? Фишка, как говорят мои студенты, в том, что ни понять "другого", ни слиться с ним невозможно — иллюзии все это, дорогой мой Вова! Чем глубже интеллект — тем больше разница с "другим"! Чтобы контактировать с ним, надо хитрить и лукавить… Хочешь проявиться? Ну, проявись, и опять — за стол, в одиночество! Потому что интеллектуальным топливом, Вовка, ты можешь обеспечить себя только сам; ни единая душа тебе в этом не поможет! Тем более — женская.

— Да разве я — против? Давай выпьем за интеллект! — предложил я.

Выпили.

— Нет, Вова, — сказал затем Илья, — ты со своей любовью совсем разучился мыслить последовательно — все категории в кучу свалил: интеллект, любовь, "другого"…

— Неправда, всё у меня на месте, — возразил я. — И все-таки, если на одну чашу весов я соберу весь интеллект мира, а на другую — эту проклятую, пресловутую любовь, то представь себе: она перевешивает! Недаром ее умудрялись воспевать при всех режимах и при всех религиях, и тот, кого она хоть раз опахнула своим крылом, готов помнить о ней как о величайшем счастье!

— Теоретически, может, ты и прав, — сказал Илья. — Но тут есть парадокс. Знаешь, в чем он? Те, кто пишет про любовь — для них это поденная работа, а сама любовь — лишь крючок: ловить простаков. Ты вот — счастлив сейчас?

— Но я был на этом празднике!

— Ха-ха, был да сплыл! А я вот, не посвятивший любовной риторике и тысячной доли того, что истратил ты — я уважаю свою старую надежную Эльку и никогда не сменяю, даже на двух молодых! Не знаю, что это: любовь — или?.. Давай выпьем за мою Эльку!

— Давай!..

— Ну, ты и хитер, — сказал я ему, когда выпили. — Сам — с Эльвирой, а мне, значит — с тихой и спокойной?

— Знаешь, как говорят англичане? Самая лучшая женщина — та, о которой меньше всего говорят.

— Но мы же с тобой не англичане! Скифы мы с тобой… — сказал я

Между тем мы были уже в таком состоянии, что жали друг другу руки, хлопали по плечам и пытались обняться.

— Ты-то точно скиф, а я все же больше европеец! — кричал он.

— Да какой ты европеец — такой же скиф, как я! — грозил я ему пальцем. — Сам подумай: ну какого европейца будет сегодня занимать вопрос, который не пахнет евро?… Но мне-то, мне что делать?

— Знаешь, что я тебе скажу, бабий ты страдалец? — в свою очередь, грозил мне пальцем Илья. — Есть у нас на кафедре одна дама…

— Эк чем удивил! У нас, между прочим, тоже есть одна!..

— Так за чем дело стало? Чего тогда воздух молоть? — пьяно уставился на меня Илья. — Д-давай, в-выпьем за нее — и вперед!..

16

"Одна", о которой я упомянул в "беседе" с Ильей, носила (хотя почему носила-то? — благополучно до сих пор носит) редкое имя: Карина. И знакомство мое с ней состоялось, когда я Тебя еще и знать не знал, но уже ушел от Ирины и жил в деревне.

Представь себе зимнюю сессию в институте: душная, закупоренная из-за морозного января аудитория, а в ней пятеро четверокурсников: парень и три девчонки готовятся за столами поодаль, а одна сидит прямо передо мной. Духоту дополняет постоянно преследующий меня в институте тяжелый смешанный запах крепких духов, дезодорантов и обильных потовых выделений молодых, разгоряченных от волнения тел; открыв форточку, ловлю долетающую до меня струю свежего морозного воздуха, слушаю уныло-многословный ответ записной отличницы и при этом украдкой наблюдаю за парнем, сидящим за столом: прикрыв ладонью глаза, он нагло переписывает шпаргалку, пряча ее где-то на коленях.

Кое-как вникнув в ответ моей визави, рассматриваю ее попристальней: милое округлое лицо, чистая кожа, волосы цвета темного каштана (гадаю: крашеные или нет? Если крашеные, то — искусно), серьезные серые глаза, округлые плечи и хорошо развитая грудь склонной к полноте девицы. Нет, не вамп-дива — такая она вся домашняя и добротная…

— Хорошо, с первым вопросом покончили, — прерываю ее, пока она не уморила меня своим знанием, к которому нет никакой возможности придраться. — Со вторым вопросом давайте поступим так: подробностей не надо — дайте лишь собственный взгляд на проблему…

Рассмотрел зачетку. За такую не стыдно: сплошные пятерки… Она опять, было, разогналась со своим обширным взглядом; остановил ее подчеркнуто вежливо и негромко — чтобы не мешать остальным готовиться:

— Благодарю за ответ, — и добавляю, отступая от педагогических правил, пока вписываю оценку в экзаменационную ведомость: — Имя у вас редкое. Знаете, что оно обозначает?

- Нет, — отвечает растерянно.

- "Кара" по-итальянски — "дорогая". Никогда не слыхали старинный итальянский романс "Кара мио бен"? Перголези, кажется.

— Нет, — совсем тушуется моя визави.

— Надо интересоваться и этим тоже, — говорю ей, удовлетворенный тем, что нашел слабину у этой отличницы, и от собственного удовлетворения становлюсь добрым: — Хотя подготовка у вас основательная. В аспирантуру, поди, готовитесь? — спрашиваю, теперь уже вписывая оценку в зачетную книжку.

— Да, — кивает.

— И куда хотите?

— Хотела бы к Вам, — и при этом бесстрашно глядит на меня.

— Почему — ко мне? — на секунду запинается моя ручка.

— Мне нравится, как вы читаете, как знаете материал, — твердо отвечает она и добавляет, помедлив: — Мне нравится всё, что вы делаете… — и, наконец, не выдержав собственной твердости и чего-то так и не досказав, смутилась и покраснела, продолжая при этом нагло глядеть мне в глаза.

Влюбчивость студенток в преподавателей — дело заурядное и не поощряемое, в том числе и мною. Кроме того, как отличить простодушные чувства от расчета или, того хуже, от какой-нибудь каверзы?

— Спасибо на добром слове, — тихо, чтоб разговор не долетел до девиц за столами, отвечаю ей. — Однако, если б даже я и хотел — то не смог бы ответить вашим чувствам из соображений общепринятой морали.

— Странно, — так же тихо, как и я, только насмешливо говорит она, не отводя взгляда. — Вы боитесь общепринятой морали?

— Я не боюсь, — дрогнул я перед ее напором, — а просто придерживаюсь ее. Можете себе представить, что было бы?

— А что было бы?

Ну, наглая — навязывает какой-то бессмысленный разговор! — но продолжаю так же спокойно, не поддаваясь на провокацию:

— Вы и сами можете прекрасно ответить на свой вопрос.

— Вы что, меня боитесь? — спрашивает она тогда.

— Чего Вы хотите? — произношу тихо, но сурово.

— Хотя бы просто поговорить с Вами. Это-то можно?

— Если просто — то можно, — улыбнулся я и протянул зачетку. Она взяла ее и пошла из аудитории, а я озадаченно посмотрел вслед на ее крепкие икры и крепкую спину: она ведь, черт возьми, оставила меня в недоумении!.. Странная особа, — пожал я плечами и повернулся к следующей девице, которая уже раскладывала передо мной свои бумаги.

* * *

В пятом часу пополудни посреди зимы на улице — уже черная темнотища.

Усталый и голодный, выхожу из институтского здания на улицу и тут вспоминаю про Карину и про разговор наш, кончившийся, слава Богу, ничем… Иду, с удовольствием вдыхаю колючий морозный воздух, мысленно расслабляясь — и слышу, как кто-то торопливо скрипит сзади снегом, явно догоняя меня. Оборачиваюсь, всматриваюсь при свете фонаря: Карина! В теплой шубе, с туго набитой сумкой, дышит от торопливой ходьбы морозным паром. Остановился подождать. И ни тени щекотки самолюбия: за мной, дескать, еще бегают девчонки! — одно унылое беспокойство: ведь эта дура грузит меня проблемой: недавно из института со скандалом — за связь со студенткой — выперли молодого преподавателя. Но мне-то зачем этот риск?

Запыхавшись, она, наконец, догнала меня и впервые за время нашего общения улыбнулась.

— Ну, и о чем же мы будем говорить? — спрашиваю суховато.

— Обо всем, — заверила она меня.

— Но мне-то ведь на вокзал надо, — взглядываю я на часы.

— Я знаю, — решительно сказала она.

— Откуда?

— Студенты знают о преподавателях больше, чем Вы думаете. Я провожу Вас и задам всего несколько вопросов. Можно?

Я уж не стал советовать ей задавать вопросы вовремя: на лекциях.

— Ладно, идемте, — говорю, и мы пошли пешком, благо время мне еще позволяло и не было необходимости заходить по пути в хозяйственный и продуктовый магазины, и мы действительно поговорили дорогой обо всем понемногу, от библейской истории до модерна и до мельтешащей вокруг жизни. Чаще спрашивала она; но кое-чем поинтересовался и я у нее, и тут выяснилось, что живет она вдвоем с мамой — вот она, маленькая разгадка ее проблем: этой назойливо умной девочке не хватает всесильного и всезнающего доброго папы; сколько их обожглось на этом; сколько соблазнителей воспользовалось проблемами этих девочек!.. Правда, меня роль отца-искусителя не влекла — сама эта роль вызывала во мне некоторую эстетскую брезгливость.

А девица чем-то напомнила мне мою Ирину, только юную. Правда, для полного сходства девице не хватало крупной составляющей: некой хитрости и полной уверенности в себе юной самки, что ли, которых у Ирины было хоть отбавляй? Карина пугала меня своей прямолинейной настойчивостью: еще раза три потом провожала на вокзал, — однако никаких душевных волнений высечь во мне так и не смогла: я по-прежнему видел в ней лишь настырную любознательную отличницу и не парился по поводу несходимости наших с ней координат во времени и пространстве. Да и как иначе? Я не мог позволить себе легкомыслия ни влюбиться в нее, ни влюбить ее в себя: кроме страха быть разоблаченным какими-нибудь охотниками до разоблачений, на моем месте грех было размениваться на такие мелочи, как смутные влечения студентки, которая сама еще не знает, чего хочет: я ждал большего — может, даже главного: были, были предчувствия, — и я не хотел пропускать этого главного из-за каких-то мелочей… А всего через два месяца я встретил Тебя, и Ты заслонила собой всё остальное. В том числе и эту настойчивую девицу.

Карина же на пятом курсе благополучно вышла замуж и потерялась из виду. А года два назад опять обозначилась, уже на соседней кафедре, и мы теперь здоровались как старые знакомые… Выяснилось, между прочим, что живет она опять с мамой; о муже и детях народная молва умалчивала.

И не о ней ли доходил до Тебя смутный слух, когда Ты допытывалась у меня относительно "молодых филологинь", которые, будто бы, кишмя кишели у нас в институте и мечтали умыкнуть меня у Тебя?..

Карина — да уж и не Карина вовсе, а миловидная и еще молодая дама Карина Яковлевна — внешне почти не изменилась; правда, теперь в ее повадке исчезло бесстрашие — видно, успела наполучать за это шишек; зато прибавилось желания тихо жить и терпеливо делать институтскую карьеру.

* * *

Однажды, уже после развода с Тобой, в преподавательской столовой я попросил разрешения сесть со своим обедом за ее столик:

— Позволите?

— Да, конечно же, Владимир Иванович! — живо ответила она, одарив меня светом своих серых глаз, и, когда я сел — спросила: — У Вас в последнее время такой потерянный вид. У вас что-то случилось?

— Да, — согласился я. — Трудно пережил развод.

— А вы не пробовали утешить себя как-нибудь?

— Честно говоря, пока что не приходило в голову.

Она на секунду пристально в меня вгляделась — будто оценивая на глаз: чего я стою? — и тихо, так как кругом были люди, предложила:

— А Вы приходите в гости, на чай — развеяться.

— Да? — удивился я такому простому выходу из положения. — Когда?

— Когда хотите.

— Мне неловко нагружать Вас своими проблемами.

— Какие могут быть счеты! Мы же старые друзья?

— Конечно! Спасибо за поддержку…

Она неспешно закончила свой обед и перед тем, как встать и уйти, достала из сумочки и протянула свою визитку с домашним адресом и телефоном.

* * *

Я принял приглашение и следующим же вечером явился со скромными подарками, приличествующими рядовому визиту: букет золотистых хризантем и коробка конфет к чаю. Однако ехал я с некоторым волнением — правда, и иронизируя над собой: "Куда прешься, старый ты ловелас — никак не унимают тебя годы!" — и все же слабо надеясь, что, авось, чаепитие развернется в какие-то отношения с неизвестной степенью глубины (волновала именно неизвестная степень глубины) — ведь ничто этому не мешает: мы взрослые свободные люди, ничем как будто бы не обремененные…

Встречен я был Кариной Яковлевной радушно-сдержанно, снова омыт светом ее глаз и усажен за чай. В уютной, ухоженной квартире стояла тишина, но мне казалось, что, кроме самой Карины, кто-то здесь есть еще — дверь в одну из комнат была плотно прикрыта; оставалось впечатление, что этот кто-то сейчас выйдет познакомиться со мной, поэтому оставался настороже.

— Вы живете с мамой? — спросил я, наконец, Карину, желая упредить не мной расписанную программу.

— Да. Но она сегодня в гостях у своей сестры, — с улыбкой ответила она, догадываясь о моих опасениях. — Завтра обещала вернуться.

Так что больше ничто не мешало нашему сближению позиция за позицией. Да сама атмосфера в доме способствовала этому: мягкий свет кругом, тишина, абсолютный порядок в доме, тяжелая старая мебель с темной полировкой и тугими сиденьями, обилие старинных безделушек, сияющие хирургической чистотой фарфор и серебро на столе; правда, на всем в квартире лежал отсвет обильной женской ауры и явная нехватка ауры мужской…

И сама хозяйка (чуть старше того возраста, в котором встретилась когда-то мне Ты) была прелестна: в старомодном вечернем платье, без тени красок на лице, — будто нарочно гася свою молодость из уважения к моим сединам и подсказывая мне: меньше пафоса — больше доверия друг к другу; но свежесть ее лица невозможно было спрятать, и я невольно возвращался к мысли о том, что занимаю здесь чье-то место по недоразумению… Мало того, она была абсолютно вышколена: ни разу меня не перебила, внимательнейшее при этом слушая, в то время как сам я, забываясь, перебивал ее не однажды, впрочем, тут же прося прощения — рядом с чужой вышколенностью куда заметней собственные промахи.

И вполне естественно, что в этой, хотя и совершенно трезвой, но так располагавшей к сближению обстановке уже к полуночи мы были готовы лечь вместе в постель, и мы это с непреложностью осуществили. И в спальне тоже все было мило и эстетично: и сама спальня с теплыми тонами убранства и ненавязчивым полумраком, и хруст безукоризненных простынь, и Каринино чувство собственного достоинства, и ее в меру тихое попискивание во время акта, и ее удовлетворенность, и умеренные похвалы по поводу моих скромных сексуальных возможностей, и ее уверенность в себе и в своей власти надо мной…

Хотя сам-то я по поводу этого события, моего участия в нем и моих возможностей придерживался несколько иного мнения… Конечно же, мой сексуальный голод заставлял меня держаться на высоте — я набрасывался на Карину так, будто не был с женщиной много лет, и ей это нравилось; но было еще одно обстоятельство, неведомое моей доброй партнерше: это Ты была вместо нее там, заслоняя собою ее, это Тебя я мучил и терзал, Тебя одну помнил, в Тебя вгонял, вместе с обидой, страсть неутоленного желания, Тебе мстил, изменяя со случайной женщиной по имени Карина, Тебе предназначал все, что отдавал теперь ей, Тебя любил, о Тебе думал!.. Но был со мной еще и страх, что всему, что было когда-то у нас с Тобой, не повториться больше, и немыслимая печаль заставляла меня цепляться за эту женщину и длить судороги сексуальных всплесков…

* * *

Мы стали встречаться по выходным или у меня, или у нее; иногда выходили на-люди. Встречаться чаще — не получалось: Карина много работала, готовясь к защите; она оказалась настолько организованной, что и меня подталкивала достать из забвения заброшенную докторскую да попробовать ее закончить.

Огненные страсти как-то быстро улеглись, и отношения наши стали спокойными и полезными: снимали напряжение и спасали от одиночества.

Милая Карина… Тот девичий ее задор давно изросся в ней — она стала доброй покладистой женщиной, и рядом с ней я — кажется, впервые в жизни — воистину отдыхал, будь то в постели, за обедом, на прогулке или филармоническом концерте. Наверное, такой и должна быть жена: благоразумной и практичной, способной поддержать мужа в добрых начинаниях и удержать от безрассудных? Одним словом, надежной опорой.

Через некоторое время я понял, что та отрасль науки, которой она занимается, особенно ее не интересует, а пишет она диссертацию лишь затем, чтобы иметь в будущем надежную работу и приличный заработок. По некоторым признакам я даже догадался, что она и меня-то выбрала из вполне практического расчета: свободен, неглуп, опытен в жизни, — с таким вполне можно строить семью, даже рожать и растить детей; а что касается разницы в летах — так это для ее спокойного характера не помеха: с таким еще надежней. И она не роняла себя от этого в моих глазах — такая расчетливость достойна всякого уважения. Да и мне, слегка уставшему от жизненных перипетий, теперь, наверное, нужен именно такой стиль жизни: размеренный, комфортный и чистоплотный, при обоюдном согласии, без душевных терзаний и необходимости преодолевать какие-то чрезвычайные обстоятельства и преграды.

* * *

Уже чуть ли не полгода наших с ней отношений прошло? — когда, успокоившись, наконец, от душевных передряг, я немного заскучал; чего-то не хватало. Остроты? Пряности? Встрясок? Каких-то особенных праздников?.. Она догадывалась, конечно, что мне чего-то недостает, и старалась — да что старалась! — до сих пор старается восполнять какие-то недостачи: и экзотические блюда всех кухонь мира появляются тогда на столе, и красивая посуда, и салфетки безукоризненные, и собственные наряды ею придумываются для таких случаев, и я ценю эти усилия — до горячей благодарности, до слез умиления. И в самом деле, такие праздники удаются на славу… Но иногда бывает просто мучительно. Потому что праздники, строго говоря, не ухищрениями создаются, а особенными состояниями души, от которых эта самая душа взмывает в небеса — неважно, сидишь ли ты на празднике с кем-то вдвоем, или целой компанией, или всего лишь один-одинешенек…

Конечно же, я вспоминал о Тебе, и вспоминал чаще, чем полагалось бы; оказывается, Ты въелась в меня настолько, что я оказался избалован — да что избалован! — отравлен Твоим прихотливым, изобретательным на фейерверки фантазий характером… Нет, я не укорял и не проклинал Тебя, не жалел, что расстались — а просто, чем бы ни занимался, тихо, без единой жалобы помнил о Тебе, тосковал и предательски сравнивал Тебя с Кариной… Но она и тут оказывалась на высоте: понимала, что это со мной, и ни разу не упрекнула — лишь окликнет с улыбкой, поймав мой остекленелый взгляд:

— Владимир Иванович, где Вы?

— Да… задумался немного, — оправдывался я, встряхнувшись и стараясь выглядеть легкомысленней.

— Где Вы были? Я бы очень хотела попутешествовать с Вами по закоулкам Ваших мыслей, — обезоруживала она меня, и я начинал рассказывать ей об одном из своих мысленных потоков, умалчивая о других, и рассказ мой вполне мог сойти за правду.

Однако постоянная ее готовность быть всегда рядом слегка утомляла; мне не хватало некоего витамина радости… Несмотря на предлагаемую ею серьезность отношений, я выскальзывал из них, давая понять, что наши отношения пока лишь — чисто дружеские, оставаясь благодарным ей за то, что она со мной терпелива — как с больным ребенком… Да ведь я и в самом деле все еще болел Тобой.

17

Однажды, через год с небольшим после нашего с Тобой развода, Ты позвонила мне и сказала:

— Мне надо с тобой поговорить…

Был воскресный вечер; перед этим я полтора дня подряд общался с Кариной: в субботу шатались по магазинам, выбирали подарки ее тете, потом были у тети в гостях (Карина терпеливо вовлекала меня в знакомства с родственниками), потом вернулись ко мне, и ночь наша получилась такой, что потом до обеда отсыпались. Но мне нужно было работать, и я проводил ее домой, хотя уходить ей явно не хотелось: казалось, ее беспокоит какое-то смутное предчувствие.

Перед тем, как сесть работать, мне бывает необходимо побыть в одиночестве… Ты позвонила мне именно в этот час, и — странно как! — во мне, еще не остывшем как следует от предыдущей ночи вдвоем с Кариной, всё всколыхнулось с прежней силой: и раздражение Твоей изменой, и тоска по Тебе, и радость снова слышать Твой голос, и ликование: наконец-то Ты позвонила!

— Мне надо с тобой встретиться и поговорить, — сухо сказала Ты; но по интонации, хорошо мною различимой, я сразу понял из этой Твоей сухой фразы, что Ты хочешь возобновить наши отношения; однако уязвленное самолюбие не давало моему ликованию прорваться.

— О чем Ты хочешь поговорить? — спросил я сдержанно.

— Это не телефонный разговор, — ответила Ты. — Ты сейчас один?

— Да.

— Так, может, позволишь зайти?..

И в меня впились, как две острые иглы, желание немедленно согласиться и увидеть Тебя — и осторожность обманутого: что-то в Твоей интонации настораживало.

— Нет, — ответила за меня моя осторожность. — Давай — в кафе.

— Хорошо. В кафе "Весна". Помнишь, бывали там?

— Конечно, помню. Через час — согласна?

— Да…

* * *

Ты опоздала ровно на три минуты. Это совершенно в Твоем стиле: опоздать — но не раздражать слишком большим опозданием… Мой взгляд жадно ловил изменения в Твоей внешности: да, стала еще стройней и суше, а лицо — странно усталое, тусклое какое-то, с подурневшей кожей; как Ты следила за собой когда-то! И где блеск Твоих глаз?.. Ты привычно чмокнула меня в щеку, и сквозь запах духов пробился запах табака… Мы разделись в фойе, прошли в зал и долго искали пустой столик — чтоб никто нам не мешал.

— Что Тебе заказать? — спросил я, когда, наконец, уселись.

— Закажи бутылку вина, салат и что-нибудь мясное — ты же знаешь, я не привередлива, хотя кафешным меню предпочитаю приготовленное самой, — ответила Ты, вынула из сумочки пачку сигарет и нервно закурила.

— Чего это Ты взялась курить? — спросил я.

— В этой чертовой жизни не только закуришь, но и запьешь, — усмехнулась Ты невесело.

— Ты сильно изменилась, — сказал я.

— Странно, если б мы не менялись! — и опять невеселая усмешка.

Принесли вино и салаты.

— За что выпьем? — спросил я, наполнив бокалы.

— Давай — за наше прошлое; оно было к нам благосклонным! — решительно предложила Ты и столь же решительно выдула бокал, будто Тебя мучила жажда, а в бокале не вино, а вода.

Я смотрел на Тебя, слушал и — не узнавал: это была Ты — и не Ты; то решительное, бесшабашное, что раньше било из Тебя, лишь мило подсвечивая Твою легкость и женственность — теперь грубо выпирало, заполнив, кажется, Тебя всю. Нет, я все-таки узнавал Тебя, но Ты была не моей! Что с Тобой стало?..

— Почему Ты вдруг про меня вспомнила? — спросил я. — И, вообще, как Ты живешь? Как Алена? Как родители?

— Спасибо, что помнишь о них.

— А почему я должен о них забыть? Мне это в самом деле интересно.

— Алена продолжает учиться. Родители… Отец все так же пьет, а мама перестала: сердечная недостаточность у нее.

— А Ты?

— Я?.. Налей еще — почему ты забываешь о своих обязанностях мужчины за столом? — капризно сказала Ты, и когда я налил — опять отпила полбокала.

— Ты стала много пить? — спросил я.

— Так жизнь всему научит, — раздраженно произнесла Ты одну из мерзких банальностей, которые я терпеть не могу: жизнь ведь учит только тому, чему позволяешь ей себя учить, — и если б Ты по-прежнему была со мной, то чувствовала бы фальшь этой чуши и не городила бы ее…

— И все-таки — почему Ты вспомнила обо мне?

— Я… я вытурила своего, как ты выражался, хахаля и живу одна.

— С Аленой, хочешь Ты сказать?

— Алена, между прочим, собирается замуж.

— О, сколько новостей! — сказал я, заметив при этом, что Ты увиливаешь от прямых ответов на вопросы. — Передай ей, что я искренне желаю ей счастья в замужестве — она этого достойна.

— Ты можешь и сам сказать ей это.

— Могу… Но что с Тобой? Почему вы так быстро разошлись?

— Видишь ли… В нас слишком много остается от прошлого. Ты был добрым и имел терпение — а он пришел из другой, грубой жизни… Я ему нужна была без прошлого — он хотел вытравить его из меня, заставлял, чтобы все забыть, пить вино, и вообще… Не нужна ему ни моя душа, ни разум — только тело.

— Но, по-моему, Тебе самой хотелось именно этого?

— Прости меня; это было такое нелепое затмение!

— Если б я не простил, я бы сейчас не пришел.

— Спасибо. А ведь я до минуты помню, как у нас с тобой всё было. И вспоминаю все чаще. И вот подумала… Может, нам?.. — и, не договорив — как раньше, когда нам не были нужны слова — положила ладонь на мою руку, лежавшую на столешнице. От Твоего прикосновения у меня перехватило дыхание, но усилием — чего: воли — или осторожности? — я подавил желание взять Твою руку в свои.

Я, я должен был сию минуту решить… И если б я хотел отделаться от Тебя, когда Ты позвонила, мне бы это было легче простого: ведь я теперь не один!.. Но я умолчал о Карине, и только тут, в кафе, вдруг понял, почему не углублял отношений с Кариной: я ждал Твоего звонка, я предчувствовал его!..

— Ну что ж. Над Твоим предложением надо подумать… хотя бы дня два, — как можно спокойнее сказал я, хотя был в тот момент неприятен сам себе: насколько же я стал осторожным!.. И свербило от совершаемого по отношению к Карине предательства…

— А ты тоже изменился, — усмехнулась Ты. — Раньше ты был куда как решительней… Хорошо, давай подумаем.

* * *

После кафе я проводил Тебя до автобуса, вернулся домой и два дня потом честно думал. Карина звонила мне, намекая, что соскучилась, и чувствуя, что со мной что-то происходит, но я неизменно ей отвечал:

— Прости, но я сейчас очень-очень занят — мне нужно сделать одну работу.

И я действительно был занят: надо было на что-то решаться.

Теперь, через год после нашего с Тобой развода, я винил себя, только себя — за то, что так легко от Тебя отказался, не выдержал, перестал держать свои чувства в напряжении, расслабился, дал возможность Тебе влюбиться в другого, уйти… Да, я готов был отказаться от Карины — ничего я ей не обещал! — и исправить свою вину перед Тобой: снова крепко обнять Тебя и никуда уже не отпускать; да и Тебе, судя по всему, никуда больше не захочется.

Я восстановил в памяти всю историю наших с Тобой отношений: какими сладко-мучительными были они, как долго мы прорастали друг в друге, как менялись с Тобой, — разве можно это забыть? И на смертном одре, в последнюю минуту жизни я буду помнить о Тебе и благодарить судьбу, что Ты у меня была… Но сколько я мысленно ни всматривался в Тебя теперь — Тебя, той, прежней, непохожей ни на кого, не находил: видел лишь чужую женщину, утомленную жизнью, работой, сексом, дурными привычками, упрощенную, жаждущую выжать из жизни еще немного радостей. Но ведь таких легионы в одном только нашем городе!.. Моя любимая не может быть одной из легиона — она должна быть единственной, неповторимой; она должна парить над землей, а не волочить свою душу под грузом забот! Заботы, в конце концов, возьму на себя — но я должен восхищаться ею, а не жалеть!.. И в то же время Карина… — ведь я, кажется, позволил ей надеяться?

Все-все было мною тщательно обдумано. Оставалось нечто невыясненное: вдруг я чего-то еще не понял до конца и буду потом всю жизнь казнить себя?.. И меня осенило спросить у Станиславы: что происходит с моей Надеждой? — не упоминая о нашей с Тобой кафешной встрече. Они с Борисом должны знать; но я после развода с Тобой перестал с ними общаться: оставил Твоих друзей Тебе. Нашел телефон и позвонил, и Станислава рассказала мне свою версию событий…

Я, оказывается, переоценил Твоего хахаля: ему было нужно от Тебя совсем немного — гораздо меньше, чем я предполагал; даже диссертация, с которой бы Ты ему могла помочь, ему оказалась не нужна. А когда Ты ему надоела, он, видите ли, обратил взгляд на Алену и вознамерился ее соблазнить, а для этого взялся спаивать вас обеих… Устав от его приставаний, Алена со скандалом ушла из дома и живет у подруги, в то время как Ты сама не в состоянии его изгнать, так что Борису приходится помогать Тебе его изгонять, но осуществилось ли это изгнание окончательно, Станислава пока толком не знает, потому что Борис сам начал как-то странно себя вести, и теперь у Станиславы с ним весьма шаткие и очень неопределенные отношения; а что сейчас происходит дома у Надежды — ей неведомо, да и неинтересно… Боже мой, какая разрушительная цепная реакция!

Да-а, нагрузила меня Станислава!.. Еще и выговор сделала: дескать, вашей Надежде явно не хватило вкуса в выборе молодого партнера: ее драма — на уровне скабрезного анекдота… И тут у меня возникла кощунственная мысль: а не выдумал ли я Тебя, в самом деле, и не жил ли я все эти годы с Тобой, придуманной мною?.. Или Ты сама слепила в моем сознании собственный образ, подверстав его под мои вкусы? Вот это загадку задала Ты мне! Кто Ты на самом деле?..

* * *

И вот два дня прошли, пора давать ответ — а я даже разговаривать с Тобой не хочу от обиды: на кого же Ты меня сменяла!..

Ты позвонила сама. Когда я отозвался на звонок: "Алло!" — спросила меня: "Ты дома сейчас?" — и аппарат тотчас дал отбой… Я решил, что чей-то, Твой или мой, аппарат неисправен, и стал ждать повторного звонка, чтобы окончательно объясниться — но повторного звонка не было. А через полчаса — звонок в дверь, и тут я разгадал Твою хитрость: убедившись, что я дома, Ты тотчас приехала сама, и если только Ты войдешь, то уже вряд ли выйдешь, рассчитывая застрять у меня навсегда. Я решил Тебя не впускать — тихо прокрался к двери и вслушался: может, там кто-то другой?.. Звонили нетерпеливо: звонящий явно знал, что я дома; потом начали стучать. Потом раздался Твой голос:

— Открой! Ты же дома!.. Боишься меня, что ли? Я ничего тебе не сделаю, даю слово — но скажи хоть что-нибудь!

Я стоял в полуметре от Тебя, разделенный лишь дверью, и не шевелился. Ты умолкла, явно вслушиваясь — может, даже приставив к двери ухо — а потом продолжила свой монолог:

— Да, я обманула тебя однажды! Но давай сделаем еще одну попытку, последнюю — вот увидишь, я буду твоей верной собакой, твоей рабой до последнего дыхания; ничего мне больше не надо! Мне сейчас так не хватает тебя, твоего совета, твоего разума! И Алене тоже не хватает общения с тобой. Она тебя любит! Я знаю, что я виновата перед тобой. И Алена это знает — она так страдает из-за того, что у нас все развалилось, и готова ненавидеть меня за это! Да, я виновата: я всюду вношу разрушение! Мне иногда хочется покончить с собой — такой я кажусь себе тварью! Я боюсь за себя!.. — слышно было, как Ты всхлипнула там, за дверью; у меня разрывалось сердце от Твоего монолога и выступили в глазах слезы; я глотал их и продолжал стоять неподвижно. "Нет, — говорил я себе, — это не Ты, не Ты, не моя Надежда, и я Тебе не открою, не открою, не открою, даже если Ты начнешь ломать дверь!"

— Ну откуда мне было знать, что женщина всегда, при любом варианте проигрывает? — продолжала Ты после всхлипа. — Неужели у Тебя нет жалости ко мне, стоящей тут, под дверью, и всё проигравшей?

Я едва не крикнул в ответ: "Есть, есть у меня жалость!" — но воздержался. А Ты снова замолчала. Я даже подумал, было, что Ты ушла. Но Твой голос, теперь уже гневный, раздался снова:

— Ну и сиди за своей дверью! А я все равно тебя люблю, и ты был моим и моим остался, если даже будешь с другой и если я буду с другим или уеду за тысячи верст! Потому что мои клеточки вросли в тебя, а твои — в меня! Запомни: это навечно!.. — затем стало слышно, как Ты стучишь каблуками, спускаясь по лестнице, и уже с лестницы крикнула на весь подъезд: — Я все равно тебя люблю, и тебе ничего с этим не поделать!..

* * *

Уже и тот памятный день далеко, а всё — как вчера.

Продолжаю влачить свою жизнь и честно делаю, что могу, не замахиваясь на большее. Докторская так и остается недописанной; зачем? Хлопоты, что сопутствуют этой проблеме, мне всегда были скучны — я привык заниматься лишь тем, что мне интересно, а заработка моего мне хватает и так.

Наши с Кариной вялые отношения продолжаются; мало того, она, исчерпав свое терпение, решительно взялась подводить более прочную базу под наше с ней общее будущее, и оно, кажется, уже просматривается — ее героическими усилиями. И я отчасти благодарен ей за это: что стало бы со мной без нее? Потому что есть одна серьезная опасность для меня: в последнее время надо мной нависает тень мизантропии, которая пытается накрыть меня с головой — а Карина, добрая душа, спасает меня от нее, загораживая своим телом, и роль спасительницы только придает ей сил. Под ее благотворным влиянием я, может, даже допишу и защищу свою докторскую (чем порадую своего древнего товарища Илью), хотя мне эта докторская… Я, наверное, буду похож тогда на Мюнхгаузена, который тащит себя из болота за волосы; так и хочется прыснуть со смеху над собой.

А по поводу мизантропии — я все меньше нахожу прелести в окружающей жизни, в том числе и в окружающих меня людях; наблюдения за ними оптимизма не придают. Святое, простодушное время — пора детства, юности и то особенное время, когда я был с Тобой и видел, что хотел, а чего не хотел, того и не было! А теперь, когда иду по улице — устаю от встречных лиц без выражения и без света в глазах; мало того, они сливаются для меня в одну безликую массу и неразличимы — как китайцы; впрочем, один профессор-китаец признавался мне, что ему все европейцы кажутся на одно лицо, в то время как китайские лица — необыкновенно разнообразны; всё, оказывается, зависит от точки зрения… Утешаю себя тем, что еще не дошел до взглядов г-на Свифта, известный герой которого, в конце концов, предпочел общество людей, мерзких йэху — лошадям в конюшне.

Но в моей душе есть один особенный уголок: на зеленой поляне там цветут цветы и звенят в синем небе над поляной жаворонки; там светло и солнечно, даже в пасмурные дни, даже ночью; там живет Твой образ; Ты там часто смеешься, меряешь обновы, зовешь меня попробовать лакомство своего приготовления, или просишь, когда Тебе скучно, поболтать с Тобой, рассказать что-нибудь очень-очень серьезное и необыкновенно при этом смешное…

Странно: ведь мы с Тобой столько раз делали love в самых разных местах, и эти loves бывали и легкомысленными — до хохота! — и тягуче-сладкими, и мучительно-страстными, и ослепительными, как ночная гроза… Но почему не loves являются мне на тех зеленых полянах в моих снах? Я думаю, потому, что над этими яркими, но короткими эпизодами нашей жизни простиралось то самое, большое, до необъятности, что зовется Любовью — именно она увлекала нас в божественную игру, а эти loves бывали в той игре лишь маленькими пряными приложениями; именно она — в чистом виде! — и приходит теперь ко мне в моих снах — а не эти безделицы laves! Сны о Любви благотворно действуют на меня: делают бодрым дух и легким воображение; вспоминая Тебя в них, я улыбаюсь.

Странное это явление: когда теряется счет времени и пространства — их заменяет собой одно чувство, то самое, которое с большой буквы, и необыкновенно счастлив должен быть тот, кого посетило то самое, большое-пребольшое, причащающее нас к бессмертию, и несчастен тот, у кого было всё остальное — но не было его; значит, поленился поискать его в закоулках жизни, поломать голову, как заложить на камнях своей души цветущий сад и потрудиться его выходить — а ухватился за первую подделку, что ему подсунул случай…

* * *

Где Ты сейчас, что с Тобой?.. Сначала мне передавали, что Ты — по знакомству, наверное? — перешла социологом на завод, известный в городе хорошими прибылями и большими зарплатами. Тебе понадобилось много денег? Что с Тобой стало? Ведь мы с Тобой знали, что работать лишь для денег — самое пустое на свете занятие: когда чего-то главного в жизни нет и уже не будет, остается иллюзия, будто можно купить это главное за деньги… А Алена, вроде бы, вышла замуж и уехала вместе с мужем за рубеж, на Запад (тоже, может быть, за деньгами?)… И Ты, будто бы, после этого с кем-то (или за кем-то?), бросив завод, тоже уехала — перебралась поближе к Западу и, соответственно, к Алене. И когда Тебя провожали друзья, Ты, будто бы, подвыпивши, горько плакала и говорила, что наш город стал мешать Тебе жить: просто измучил воспоминаниями — каждая улица, каждая скамья кричит Тебе о прошлом, где Ты была куда счастливей… Но на самом-то деле Тебя здесь, как я понял, уже ничто не стало держать: связь с родителями (если они еще живы) утратила, дочь далеко…

А потом, через третьи руки, мне передали, что Ты, будто бы, умерла. Но не верю этому слуху! — с чего бы это молодая еще женщина, и — вдруг?.. Нелепость!

А если и в самом деле? Значит, Твои душа и тело исчерпали свои силы, потеряли тонус, и какая-то болезнь одолела их? Но если бы Твое чувство ко мне не кончилось и мы бы остались вместе, переливая друг в друга силы и энергию — сумела бы тогда болезнь одолеть Тебя, или она сильнее всяких уз?

А я продолжаю носить Тебя в себе, и Ты во мне по-прежнему — молодая, озорная, веселая… Иногда на улице, среди толпы слышу Твой смех, настолько явственный, что вздрагиваю и озираюсь… Или вдруг вижу Твой силуэт вдалеке: ведь я узнАю его из миллиона! — и невольно ускоряю шаг, чтобы догнать; но Ты так же неожиданно, как возникла, исчезаешь… Колдовство какое-то; ведь не может же быть, чтобы Ты была размножена в сотнях копий! И начинаю понимать: просто Ты — во мне, и мое воображение постоянно пытается Тебя оживить…

Однажды среди бумаг нашел Твою записку: "Милый, не теряй меня — скоро буду. Я!", — и рядом с "Я" — шутливо нарисованная женская фигурка, очень похожая на Твою. Совершенно забыл: по какому поводу Ты ее писала? — но я сидел над ней, обалдевши, и явственно видел Тебя с высунутым кончиком языка, старательно выводящей эти каракули и фигурку — и торопливая писулька наполнилась для меня другим, новым смыслом… А однажды нашел среди своих бумаг золотой-золотой волос — Твой! — и чуть не заплакал над ним, а потом бережно завернул в бумагу: взглянуть на него когда-нибудь еще.

Трижды мы с Тобой бывали на Черном море, на его Крымском и Кавказском побережьях… Как-то не столь давно разговорилась со мной о тех местах сослуживица, много раз там бывавшая; с энтузиазмом вспоминала она тамошние чудеса природы и древние развалины, терзая меня вопросами: а видели вы то? а помните это?.. Я смутно помнил и то, и это — но больше всего мне помнилось лишь обилие света, тепла, солнца, морского простора и синевы, и посреди всего этого, на фоне этого, ярче солнца — только Ты, Ты одна!..

Единственное, что меня теперь мучает — не слишком ли дорого заплачено нами за то, чтобы наши отношения состоялись, и есть ли им оправдание, раз они остались бесплодны? И не из-за того ли иссякли, и не из-за того ли умерла Ты — если только умерла? Или (боюсь произнести вслух тайное сомнение, все чаще меня одолевающее) и в самом деле есть какие-то высшие силы и высшая справедливость, которые нас настигают и воздают нам на всё?

Где найти ответы на эти вопросы?.. За такие отношения, видно, и в самом деле надо много платить? И не больше ли всех заплатили мы с Тобой?.. И зачем, в принципе, существуют такие отношения? Если только для зачатия: чтобы не прервалось человечество, — то ведь для этого достаточно физиологического акта, остальное избыточно, причем избыточность эта хлопотна — насколько без нее проще и спокойней!..

Но, может быть, именно для того, чтобы человечество не только не прервалось, а еще и придало себе мощный импульс остаться на Земле, и нужна такая энергия избыточности — и именно ее человечество бездумно теряет, растрачивая на пустяки?.. Как я теперь сожалею: какую же мы совершили глупость, что избыточность наших отношений не проросла в вечность — мы не родили ребенка! Столько сил впустую! И виноват только я, я один: ведь я, я нес ответственность и за Тебя тоже! — но я сомневался в божественной природе наших отношений, и вот итог: Тебя нет, и вокруг пустота; отразится ли то, что с нами было, как-нибудь в мире — или это бесследно и потому бессмысленно?..

Тебя нет, а я всё продолжаю мысленно разговаривать с Тобой через время и расстояние, и, возможно, через грань бытия; я винюсь перед Тобой за то, что слишком мало прекрасных слов сказал Тебе и мало благодарил, и лишь теперь наверстываю упущенное; я объясняюсь с Тобой, даже спорю — не затем, чтобы найти истину: разве ищут в споре истину? — в споре, если только в нем нет борьбы амбиций, ищут лишь ускользающую гармонию… И если правда, что у души есть вечная жизнь — значит, мой мысленный голос, который я рассеиваю в виде волновой энергии, долетит до Тебя, Ты его услышишь и узнаешь среди миллионов других в невидимом хоре, и он заставит Тебя пусть даже не ответить мне — но хотя бы настроиться на мою волну и пережить со мной радость нового общения!.. А если нет — так пусть эти мои волны заполняют эфир и, даже когда и меня уже не будет, будут жить независимой от меня жизнью — может быть, давая чьим-то чутким душам возможность уловить мою мелодию, и она поможет им стать чуть-чуть богаче нашим с Тобой опытом?

153

Content

Астраханцев Александр Иванович
Ты, тобою, о тебе