Историк и власть, историк у власти: Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (к 800-летию со дня рождения)

Под общей редакцией О.В. Аурова, А.В. Марея, Р. Пичеля

…El rey faze un libro, non por quél lo escriva con sus manos, mas por que compone las razones dél, e las emienda, e yegua, e endereça, e muestra la manera de cómo se deuen fazer, e desi escrívelas qui él manda, pero dezimos por esta razón que el rey faze el libro (Alfonso X. General Estoria. I.16.14)

…Король создает книгу не в том смысле, что пишет ее своими руками, но потому, что собирает ее части, исправляет их, и выверяет, и показывает, каким образом их следует писать, и в таком виде их фиксирует на письме тот, кому он приказал, и на этом основании мы говорим, что король создает книгу (Альфонсо Х. Всеобщая история. I.16.14)

Эпохи. Средние века. Исследования

HISTORIADOR Y PODER, EL HISTORIADOR EN EL PODER:

ALFONSO X EL SABIO Y SU ÉPOCA

(AL VIII CENTENARIO DEL NACIMIENTO)

Editores:

OLEG AUROV, ALEXANDER MAREY, RICARDO PICHEL

Корона Санчо IV (так называемая Корона с камеями), ранее принадлежавшая Альфонсо Х, упоминается в его завещании, датированном 21 января 1284 г. Музей собора св. Марии в Толедо (Испания)

Исследование выполнено в рамках проекта «Интеллектуальная элита в политической жизни Европы (на примере профессиональных историков)» научного центра мирового уровня «Центр перспективных социальных исследований» (ЦПСИ) ИОН РАНХиГС (№ соглашения о предоставлении гранта Минобрнауки РФ: 075-15-2022-326)

Оформление обложки:

Альфонсо Х как участник турнира. Иллюминированный картулярий собора Св. Иакова (Сантьяго) (Tumbo A). fol. 71r (ок. 1229–1255 гг.). Архив собора Сантьяго-де-Компостела (Испания)

Научные рецензенты:

Ершова Ирина Викторовна, доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник (ИМЛИ РАН)

Волосюк Ольга Виленовна, доктор исторических наук, профессор (НИУ ВШЭ)

© Ауров О.В., Марей А.В., Пичель Р., составление, общая редакция текста, 2024

© Ауров О.В., Марей А.В., вступительная статья, 2024

© Коллектив авторов, текст, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Вступление

Олег Валентинович Ауров, Александр Владимирович Марей

Эпоха Альфонсо X: к постановке проблемы

Этот небольшой вступительный текст преследует две цели. Прежде всего он написан, чтобы проблематизировать устоявшееся на сегодняшний день выражение «эпоха Альфонсо Х». Вторая – и по-своему не менее значимая цель состоит в том, чтобы представить читателю по-настоящему великолепный коллектив авторов, чьи исследования, посвященные Альфонсо Х, собраны в этой книге.

Подступая к разговору о понятии «эпоха Альфонсо Х», нужно сделать несколько достаточно простых, но важных предварительных оговорок. Прежде всего, когда речь в принципе заходит об «эпохе такого-то человека», вне зависимости от его имени, это выражение может содержать в себе два возможных смысла: либо речь идет просто о времени, когда жил обсуждаемый персонаж, и в этом случае слово эпоха мыслится синонимичным слову период; либо же мы говорим о некоем протяженном во времени историко-культурном феномене, созданном (или возникшем) благодаря тем или иным действиям, мыслям или словам обсуждаемого персонажа. То есть это тоже, несомненно, период времени, но важным в нем становится не сама его темпоральная протяженность, а некий отпечаток индивидуальности того человека, именем которого мы его называем. И представляется, что если речь идет о попытке собрать понятие «эпоха Альфонсо Х», – имеет смысл говорить только о втором значении этого словосочетания.

Далее, если принять такое понимание «эпохи Альфонсо Х», становится очевидным, что для ее определения оказываются парадоксально маловажными те факторы социальной, культурной и политической реальности, которые перешли в правление Альфонсо Мудрого от его предшественников, то, что он, в известном смысле, унаследовал. Ведь очевидно, что, став королем, Альфонсо в значительной мере продолжал и завершал политические начинания своего отца, Фернандо III Святого (1214/1230–1252), и было бы предельно странным, если бы он этого не делал. Также очевидно и то, что в сфере интеллектуальной культуры Альфонсо продолжал – с известными изменениями, о которых скажем позже – те тренды, которые были заложены до него, при его отце или даже, возможно, бабке, королеве Беренгеле. Причем в число этих трендов и начинаний попадают и весьма значительные, как, например, идеология крестового похода, унаследованная Мудрым королем от отца, или универсалистская традиция историописания, в рамках которой история Испании вписывалась в контекст всеобщей истории от сотворения мира – ведь в этом Альфонсо Х продолжал традицию, начатую Родриго Хименесом де Рада и Лукой Туйским. Эти направления политической, социальной и культурной деятельности, важные сами по себе, безусловно, присутствуют в эпохе Альфонсо Х, но не создают ее отличительных черт. Естественный вопрос, возникающий при таком ограничении, состоит в том, а что именно, какие начинания, идеи и проекты Мудрого короля будут считаться важными для определения «эпохи Альфонсо Х».

Прежде всего это, разумеется, реформа языка, замысленная Альфонсо Х еще в самом начале его правления. В этом контексте особенно нужно упомянуть обширную программу переводов, предпринимавшихся либо по прямому указанию короля (или даже с его участием), либо инспирированных им, вдохновленных его деятельностью. «Хроника Альфонсо Х» указывает на то, что король, «чтобы понимать все записи, приказал перевести их с латыни на романсе», а также «приказал перевести на романсе все писания Библии, и всю книгу Иисуса сына Сирахова, и искусство природы, и астрологии»[1]. Одним из первых таких переводных произведений стала знаменитая книга «Калила и Димна», анализу которой посвящены две главы этой книги, написанные немецкими исследовательницами Ульрике Беккер и Матильдой Альберт. «Калила и Димна» была переведена в 1251 г., вскоре за ней последовал «Сендебар» (1253), созданный при участии брата короля, инфанта дона Фадрике, а за ними начался практически безостановочный поток переводов самого разнообразного наполнения и содержания[2].

Наряду с переводами нельзя оставить без внимания и большой корпус текстов разного жанра, изначально создававшихся на старокастильском языке. Важнейшее место в нем по праву занимает историографический проект Альфонсо Х, включавший в себя «Всеобщую историю» и вписанную в нее «Историю Испании». Его важность, как самого по себе, так и применительно к этой статье, обусловливают несколько моментов: во‑первых, перед нами первый в европейской истории нарратив такого масштаба, написанный не на латыни, а на национальном языке[3]. Здесь позволим себе небольшую интерлюдию.

Обычно считается, что для самого Альфонсо Х характерно использование универсалистской парадигмы в историописании, тогда как его наследники переходят к изображению истории как последовательности правлений отдельных королей, от «Истории Испании» к королевским хроникам. Это утверждение не совсем справедливо, ведь кажется очевидным, что Альфонсо Х сам подготовил почву для того, чтобы его наследники перешли к династической модели историописания. Практически с самого начала правления он учредил, по сути, культ своего отца, Фернандо III, о чем подробно рассказывает «Хроника Альфонсо Х». По словам хрониста, король «приказал каждый год отмечать годовщину своего отца, короля дона Фернандо, таким образом: со всех частей Андалусии собирались в его честь огромные толпы народа, и все несли флажки и знамена, каждый – того места, откуда прибыл. И с каждым флажком несли много восковых свечей, и размещали все принесенные флажки в соборной церкви, и зажигали с раннего утра свечи, и горели они весь день, так как были очень большими. Абен-аль-Амар, король Гранады, каждый раз, как устраивалась эта церемония, слал королю дону Альфонсо грандов своего дома и с ними сто пешцев, каждый из которых нес горящую свечу белого воска, и эти свечи ставили вокруг могилы, где покоился король дон Фернандо. И делал это Абен-аль-Амар из почтения к королю. Подобную годовщину король дон Альфонсо устраивал каждый год, пока правил в своих королевствах. И обычно в день этой годовщины, а также в день перед ней, были закрыты все торговые лавки и не работали ремесленники»[4]. Представляется, что логичным продолжением этой политики короля было бы создание хроники Фернандо III, и она, как известно, была составлена вскоре после смерти Альфонсо Х, стараниями его невестки, королевы Марии де Молина[5]. После этого переход историографии к модели династического историописания был просто делом продления заложенной традиции.

Во-вторых, историографический проект Мудрого короля позволяет проанализировать «эпоху Альфонсо Х» не только в хронологическом и социокультурном, но и в историко-географическом аспекте, понять, как сам монарх и те, кто работали под его началом, понимали границы своего мира и роль в нем Испании.

И прежде всего привлекает внимание то, что Альфонсо Х и его сотрудники понимали себя – и, шире, Испанию – как часть Европы. Конечно, в «Истории Испании» и «Всеобщей истории» упоминается не только Европа, но и Азия (главным образом, Ближний Восток) и Африка (от Марокко до Египта), но применительно к своему времени Альфонсо Х говорит в первую очередь о Европе. Его понимание Европы, ее миссии в современном для него мире – ключевой момент для понимания того содержания, которое Альфонсо Х и его соавторы вкладывали в понятие «Испания», ради раскрытия которого и была создана хроника.

Следует подчеркнуть, что ранее, по меньшей мере с начала VIII в., с момента крушения Толедского королевства вестготов, павшего под натиском мусульман, под «Испанией» понималась не страна, а (как и в античную эпоху) регион Европы. Попытку восстановить политический смысл понятия «Испания» первым в XIII в. предпринял выдающийся политический и церковный деятель и писатель, архиепископ Толедо и примас испанской церкви Родриго Хименес де Рада (ок. 1170–1247). В центр своей «Истории об испанских событиях» (лат. «De rebus Hispaniae»), датируемой 1247 г., Родриго Толедский поставил именно образ Испании, восходивший к концепции выдающегося богослова и писателя Исидора Севильского. Альфонсо Х шел в своем понимании за ним, развивая и углубляя его концепцию и тесно связывая этот образ со своим пониманием Европы, при этом Европа важна для него из-за своей теснейшей связи с историей Испании.

Представления Мудрого короля о внешних географических пределах Европы выстраивались в соответствии с античными идеями. Северо-восточный предел Европы фиксировался скандинавскими землями, прежде всего – Норвегией, а восточные пределы – при декларативной границе по реке Дон, – обозначались королевствами Польши и Венгрии. Никаких политических образований восточнее Польши, то есть всей средневековой Руси, в Европе Альфонсо Х как бы и не было. Византии, собственно, тоже не было: она появляется в «Истории Испании» только тогда, когда речь заходит о Латинской империи, основанной крестоносцами после IV Крестового похода.

Общие принципы внутренней структуры Европы определялись наличием в ней империй, прежде всего – империи Римской, которая мыслилась вечной и отсчитывалась от времен Юлия Цезаря. Императоров в Риме и Милане сменили императоры в Константинополе, затем некоторое время фоном повествования было параллельное сосуществование империй с центрами в Ахене и Константинополе. На короткое время оно дополняется упоминаниями о новой империи на Востоке, то есть о халифате. Затем появляется империя Оттонов, а упоминания о Византийской империи исчезают, как и было сказано, до момента появления Латинской империи. При этом, можно отметить и еще одну тенденцию – чем ближе повествование становится ко времени Альфонсо Х, тем больше упоминания об империях ограничиваются лишь датировками событий, определяемых, как правило, годами понтификата римских пап и правления императоров и королей Кастилии и Леона. Рассказ же об истории империй сходит на нет, сменяясь повествованием о жизни королевств (reinos). Таких королевств оказывается относительно немного, но именно они и являются главными протагонистами политических процессов в Европе. Одним из них, со временем – центральным, становится Испания.

При ближайшем рассмотрении дать ей четкую характеристику оказывается непросто. Испания (или Испании – Españas) фигурирует в хронике и как «земля», и как королевство, и как совокупность королевств – христианских и мусульманских. К первым относятся Астурия, Галисия, Арагон, Кастилия, Толедо, Леон, Наварра (или королевство Памплоны) и Португалия. Ко вторым – мусульманским, то есть тайфам, – относятся (до их покорения христианами) Кордова, Бадахос, Дения, Сарагоса, Толедо, Валенсия, Севилья и некоторые другие.

Порой возникает ощущение, что Испания – это просто механическая совокупность отдельных частей, связанных лишь территориально. Но это не совсем так: в ряде случаев Испания предстает как несомненно единый субъект, утраченный в результате мусульманского завоевания. Такова она в главе 558 «Истории Испании», то есть в кастильском переложении знаменитой «Хвалы Испании» из «Истории королей готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского, или в следующей, 559‑й – в плаче об Испании, опирающемся на «Историю об испанских событиях» Родриго Толедского.

Не все ясно и с соотношением Испании и ее населения. Если применительно к римской эпохе хронисты уверенно оперируют понятием «испанцы» (espannoles) (причем в их числе оказываются знаменитый римский оратор Марк Фабий Квинтиллиан и император Траян), то чем дальше, тем реже встречается этот этноним. После рассказа о мусульманском завоевании он появляется лишь в контексте рассказов о битвах в Ронсевальском ущелье и при Лас-Навас-де-Толоса, где обращение «испанцы» вкладывается в уста короля Кастилии Альфонсо VIII, победителя альмохадов. Забегая вперед, отметим, что «создать испанцев» ни самому Альфонсо Х, ни его преемникам не удалось, этот этноним начинает всерьез использоваться лишь в правление Изабеллы и Фернандо. Применительно же ко времени Альфонсо Х Испания (вроде бы как) уже была, а вот испанцев еще не было; их место занимали кастильцы, леонцы, галисийцы, наваррцы, каталонцы и представители других пиренейских этносов, связанных со средневековыми политиями полуострова.

Изучению тех или иных аспектов историографического проекта Мудрого короля посвящено огромное количество книг и статей на самых разных языках. В рамках нашей книги эти вопросы рассматриваются в статьях Натальи Киселевой, Ольги Писниченко, Елены Марей и Марио Коссио Олавиде. Отдельно стоит отметить главы, написанные Энгусом Уордом и Инес Фернандес-Ордоньес, в которых речь идет о перспективах нового, цифрового издания «Истории Испании» и «Всеобщей истории».

Не меньшую, чем исторические сочинения, важность для определения «эпохи Альфонсо Х» имеют и его правотворческие труды. Речь идет о широко известном корпусе текстов, который формируют, в первую очередь, «Королевское фуэро», «Зерцало законов» и «Семь Партид». К ним примыкает ряд текстов меньшего объема, но не меньшей важности, среди которых нужно назвать «Семичастие», «Новые законы», «Уложение об игорных домах» и «Законы о порядке действий» (Leyes del Estilo), известные также как «Разъяснения к законам Королевского фуэро». Применительно к этим текстам написано и сказано уже очень много, в том числе и авторами этих строк, а потому позволим себе ограничиться лишь несколькими предельно краткими соображениями.

Как и описанные выше памятники историописания, весь правовой корпус Альфонсо Х был составлен на старокастильском языке. С одной стороны, это способствовало развитию языка и, как следствие, национальной испанской культуры, постепенному формированию той самой, упомянутой выше, общности «испанцев». С другой стороны, что даже более важно, создание единого для всего королевства права, существующего и функционирующего на национальном языке, было весьма серьезной претензией на суверенитет Кастильской монархии и на представление ее короля как «императора в своем королевстве». На первый взгляд, с этим контрастирует замысел создания «Семи Партид», как его видит целый ряд исследователей, писавших об этом памятнике как об имперском своде права[6]. Однако, как предполагает в своей главе, написанной для данной книги, Мануэль Гонсалес Хименес, с которым мы, в данном случае, солидаризуемся, Альфонсо Х стремился скорее не к занятию трона Священной Римской империи, но к созданию своей, Иберийской империи, сердцем и средоточием которой стала бы Кастилия. Если принять это предположение за истинное, в составлении Партид появляется новый смысл – превосходя практически любой из современных им правовых текстов как в объеме материала, так и в юридической технике, они вполне могли бы претендовать на то, чтобы заменить на территории полуострова своды как римского, так и канонического права. При таком же повороте событий (надо признать, совершенно фантастическом) территория королевства Кастилии, а в перспективе и вся Испания, оказалась бы практически независима по отношению к европейской системе общего права, ius commune.

Впрочем, совершенно независимо от истинности или ложности высказанных предположений, необходимо отметить, что Альфонсо Х своей правовой реформой серьезно опередил время, по сути, выстроив в своих нормативных текстах идеал корпоративного государства, противостоявшего феодальной разобщенности, царившей в то время[7]. Созданные Мудрым королем памятники права, прежде всего Партиды, продолжали применять в судах спустя много десятилетий и даже веков после смерти их создателя. Так, последний известный авторам этих строк случай применения нормы из Партид в суде имел место в 80‑х гг. XX в. в Испании.

Разумеется, говорить об эпохе Альфонсо Х имеет смысл совсем не только применительно к интеллектуальной культуре. Мудрый король провел несколько серьезных реформ в области экономики, на которых стоит кратко остановиться сейчас.

Резкое увеличение территории Кастилии за счет завоеваний «великой Реконкисты» привело к потере баланса в сфере экономики. С одной стороны, сильное расширение ресурсной базы – в состав королевства вошло несколько крупных, развитых городов, а также большое количество податного населения – повлекло за собой увеличение доходов, поступающих в казну. Этому же способствовала и богатая добыча в золоте и драгоценностях, полученная при взятии Кордовы и Севильи. С другой стороны, сильно выросли и расходы. Короли (сначала Фернандо III, а за ним Альфонсо Х) были вынуждены благодарить тех, кто помогал им в их победах, то есть прежде всего светскую и церковную знать Кастилии, Леона и Галисии. «Благодарить» означало увеличивать их богатства, раздавать им в держание земли, делиться иными источниками доходов. Все захваченные земли подлежали перераспределению – т. н. repartimiento, а если с земель выгоняли их исконных собственников-мусульман, то и новому заселению. Выселение мавров, переселение людей с севера полуострова, проведение мероприятий по переделу земли – все это были достаточно затратные мероприятия. Все больших средств требовали и новые военные кампании, сначала по завоеванию Андалусии, затем по замирению мудехаров. Нужны были деньги на оплату рыцарей, на постройку и поддержание флота, на строительство, ремонт и снабжение крепостей, стоящих по границе с маврами. Наконец, надо учитывать и то, что вновь заселенные города, городки и поселки далеко не сразу начинали приносить доход в казну – новым поселенцам требовалось пусть и небольшое, но время на то, чтобы обустроить свою жизнь и начать извлекать хоть какую-нибудь прибыль. Сюда же следует добавить и огромные расходы короны на обеспечение имперского проекта Альфонсо Х. Таким образом, казна Кастилии во второй половине XIII в. практически никогда не находилась в профиците, вопрос был лишь в том, насколько серьезным будет дефицит бюджета на каждый последующий год.

Пытаясь изменить эту ситуацию, Альфонсо Х провел несколько реформ монетной системы королевства (в 1264, 1270, 1281). Ему удалось, во многом, удержать «монетарный суверенитет» – на территории Кастилии в его правление, в основном, имели хождение монеты, отчеканенные на королевских монетных дворах. Но из-за ухудшения отношений с бану-марин, с одной стороны, и прекращения активных завоеваний – с другой, достаточно быстро закончилось золото, а месторождения серебра начали постепенно иссякать. Монеты Кастилии все в большей мере чеканились из биллона[8], причем содержание в нем серебра становилось все меньше. Как следствие, в королевстве росли цены и увеличивались темпы инфляции. Попытки короля установить «максимумы цен» (например, постановления кортесов в Севилье 1252 г.) результата не имели.

Реформы, проведенные Альфонсо Х в сфере податного обложения, также вызвали у современников только негатив, хотя он и принял много важных решений, опережавших свое время. Во-первых, король отменил т. н. педидо – чрезвычайную подать, взимавшуюся по запросу короля, обращенному к кортесам. Этот сбор был введен при Альфонсо VI после прихода в Испанию альморавидов и распространялся на податное население, то есть ни рыцари, ни представители духовенства его не платили. Вместо него Альфонсо Х вводит сервиции – другой чрезвычайный сбор, распространявшийся на все население королевства, включая сюда знать и клириков. Во-вторых, при Альфонсо Х упорядочивается система таможенных сборов, в пользу короны начинают взимать т. н. «таможенную десятину» со всех ввозимых товаров, за королем закрепляется право получения пошлин с добычи железа и соли. В-третьих, король возвращает практику взимания т. н. «форальной монеты» – подати, собираемой в обмен на обещание короля не портить монету своего королевства на протяжении следующих семи лет. Наконец, в‑четвертых, Альфонсо Х ставит под контроль короны одну из основных отраслей пенинсулярной экономики – отгонное скотоводство, инициируя создание в 1270 г. Совета Месты Кастилии, совещательного органа, представлявшего интересы наиболее крупных скотовладельцев. Устанавливается и соответствующий сбор – сервиция за прогон скота.

Наконец, еще одной чертой, характеризующей «эпоху Альфонсо Х», стало появление нового врага. Если для Альфонсо VI таким врагом были альморавиды, а для Альфонсо VIII – альмохады, для Мудрого короля им стали представители династии Маринидов, берберы бану-марин. Начало этой вражды стоит искать в знаменитом африканском проекте Альфонсо Х, известном как fecho de allende. Искренней мечтой короля была организация крестового похода в Марокко. Стремясь к этой цели, Альфонсо Х в 1250‑х гг. начал активные военные действия к югу от Севильи, овладел Хересом (1253), подступил к Кадису (1260), осадил и взял Ньеблу (1262). К этому же периоду относится и первая попытка Альфонсо Х перенести военные действия в Африку. В 1260 г., в результате дерзкого рейда кастильский флот разграбил и сжег город Сале на атлантическом побережье Марокко. Удержать город христианам не удалось, туда подошли отряды Абу Юсуфа Якуба – лидера бану-марин, пришедших на смену альмохадам. Город пришлось оставить, а Абу Юсуф Якуб надолго стал врагом Кастилии. Альфонсо Х, в известном смысле, помогло лишь то, что у главы Маринидов были более актуальные заботы, нежели организация ответного вторжения в Кастилию. К планам войны с христианами Абу Юсуф Якуб обратился лишь после 1269 г., когда ему удалось взять Марракеш и де-факто ликвидировать державу альмохадов. С этой поры и практически до битвы при Саладо и осады Гибралтара, случившихся в правление Альфонсо XI, именно Мариниды оставались основным противником кастильских королей.

Попытаемся подвести промежуточные выводы и собрать в одном месте основные черты «эпохи Альфонсо Х», как мы ее себе представляем. Эта эпоха открылась 50‑ми гг. XIII в., когда Альфонсо Х стал королем, и продлилась, сколько можно судить, примерно столетие, до смерти от чумы правнука Мудрого короля, Альфонсо XI, происшедшей во время осады им Гибралтара. Правление Альфонсо XI логично завершило практически все инициативы и проекты, начатые его прадедом.

Во-первых, к этому моменту в целом завершилось становление кастильского как языка не только документов или правовых сводов, но – литературы в самом широком смысле этого слова. Следующий, во многом революционный этап в развитии языка будет связан уже с Мигелем де Сервантесом и придется на середину – вторую половину XVI столетия.

Во-вторых, в правление Альфонсо XI нашла свое высшее развитие и во многом завершение заложенная при Альфонсо Х модель историописания: с одной стороны, в этот период еще продолжается рецепция и развитие модели «Истории Испании» (можно вспомнить, например, «Всеобщую хронику 1344 года»), с другой же – составляется знаменитая «Хроника четырех королей», описывающая правления Альфонсо Х, Санчо IV, Фернандо IV и самого Альфонсо XI. Этот памятник продолжает традицию, заложенную «Хроникой святого короля дона Фернандо», которая, как уже говорилось, была составлена в самом начале XIV в. под покровительством королевы Марии де Молина. Параллельно с этим идет активный поиск новой историографической модели – составляются «Великая хроника Альфонсо XI» и «Поэма об Альфонсо XI», но найти эту новую модель, как представляется, удастся лишь в последующие годы, когда Педро Лопес де Айяла составит цикл хроник: от Педро I до Энрике III, ставший прекрасным примером историописания как политической пропаганды.

В-третьих, как известно, именно Альфонсо XI вернется к осмыслению и отчасти переработке законодательного наследия Альфонсо Мудрого. При нем Партиды официально получат силу закона (это произойдет в 1348 г., в Алькале-де-Энарес) и подвергнутся достаточно серьезной переработке, при нем будет разработана и обнародована первая в истории Кастилии (и, что неудивительно, первая в истории Европы) единая для всего королевства модель источников права.

Наконец, именно Альфонсо XI подхватит и разовьет податную реформу своего прадеда. Он попытается ввести единую для всего королевства систему податей и установит, по сути, первый в истории налог с фиксированной процентной ставкой – знаменитую алькабалу. Удержать монетарный суверенитет королевства, впрочем, преемникам Альфонсо X не удастся, эту проблему всерьез придется решать только Католическим королям, Фернандо и Изабелле. Завершит Альфонсо XI и еще одну политическую линию, унаследованную им от прадеда. Речь идет о борьбе с Маринидами, которой, по сути, положила конец знаменитая победа кастильцев в битве при Саладо, в 1340 г.

Смерть Альфонсо XI в 1350 г., как известно, положила начало затяжному политическому кризису в Кастилии, начавшемуся с восхождения на престол короля Педро I Жестокого и с междоусобной войны между ним и его братом, Энрике Трастамара. Гибель Педро I от рук брата в 1369 г. и приход к власти Энрике II завершили смуту, а правление новой династии открыло уже совершенно новую эпоху в истории кастильской короны и, шире, стран Пиренейского полуострова. Эпоху, отличавшуюся от предшествовавшей им эпохи Альфонсо Х почти во всем и уже поэтому заслуживающую совершенно отдельного разговора.

Перейдем ко второй цели нашего слегка затянувшегося вступления. Без ложной скромности отметим, что представляемая читателю книга не имеет прямых аналогов не только среди отечественной, но и среди иноязычной литературы об эпохе Альфонсо X. В парадоксально далеком отсюда 2021 г. нам удалось собрать в Москве замечательный коллектив историков, филологов, юристов, съехавшихся сюда, несмотря на пандемию, чтобы воздать честь Альфонсо Мудрому в год его 800‑летия. В этот и в следующий годы прошло несколько замечательных конгрессов, посвященных Альфонсо Х, но получилось так, что наш был первым. На основе представленных на конгрессе докладов их авторами были написаны тексты, ставшие главами этой книги. На русский язык их переводили наши замечательные коллеги, которых было бы абсолютно несправедливо не перечислить здесь: Любовь Чернин (Иерусалим, Израиль), Евгения Полетаева (РГГУ, Москва), Елена Браун (РАНХиГС, Москва), Иван Косиченко (РГГУ, Москва), Дарья Стребкова (РАНХиГС, Москва), Анастасия Панфилова (РГГУ, Москва), Дарья Самсонова (РГГУ, Москва). Общую редакцию перевода осуществляли мы, авторы этого вступительного слова. Так что, с полным основанием можем отметить, что все достоинства этой книги стоит относить к авторам соответствующих глав и переводчикам, а все недостатки, надеемся, немногочисленные, к нашей недоработке.

Книга открывается главой, написанной одним из самых знаменитых специалистов по эпохе Альфонсо Х, Мануэлем Гонсалесом Хименесом из университета Севильи. Его текст играет роль, по сути, второго введения в монографию – если наше вступление посвящено самому понятию «эпоха Альфонсо Х», то его текст рассказывает о жизни и правлении Мудрого короля. Весь последующий материал в книге разбит на шесть частей.

В первой из них, посвященной политической истории эпохи Альфонсо Х, собраны статьи Акилино Иглесии Феррейроса, Джозефа О’Кэллэгена, Хосе Санчеса-Арсильи Берналя, Марии Антонии Кармоны Руис, Оскара Вильяроэля-Гонсалеса и Дарьи Омельченко. География авторского коллектива охватывает Барселону, Мадрид и Севилью, Нью-Йорк и Москву. Темы же, объединенные в этот раздел, имеют отношение к формированию института кортесов в правление Альфонсо Х (статьи О’Кэллэгена и Санчеса-Арсильи), к законодательной деятельности Альфонсо Х (статья Иглесии), к развитию кастильской дипломатии (Вильяроэль) и даже к итинерарию самого Альфонсо Х (Кармона Руис).

Вторая часть, названная нами «Эпоха Мудрого короля: политическая теория», объединяет внутри себя главы, посвященные анализу политических идей, высказанных в «Калиле и Димне», «Кантигах Св. Деве Марии» и «Книге об Александре». Несколько особняком стоят две статьи, одна из которых посвящена политической пропаганде эпохи Трастамара, вторая же рассматривает образ «своих» мавров, сформированный в разных текстах исследуемого периода. Авторы глав, включенных в этот раздел, – наши коллеги из университета Бонна (Мехтильд Альберт и Ульрике Беккер), Вирджинского университета (Э. Майкл Джерли), Комплутенского университета Мадрида (Хосе Мануэль Ньето Сория), НИУ ВШЭ (Хуан Сота) и МГУ им. М. В. Ломоносова (Ирина Варьяш).

Третья часть книги посвящена правовым текстам эпохи Альфонсо Х. В нее вошли главы, написанные коллегами из университетов Португалии (Жозе Домингеш), США (Кайл Линкольн), Испании (Хосе Мануэль Фрадехас Руэда, Фаустино Мартинес-Мартинес, Педро Поррас Арболедас) и Франции (Жоан Путчденголас). В своих работах они анализируют практически все крупные своды эпохи Альфонсо Х, в основном, останавливаясь на Партидах и «Семичастии». Отдельно отмечу блестящий текст Фрадехаса Руэды, которому удалось совершить настоящее открытие и установить новое, до этого времени неизвестное исследователям издание «Семи Партид».

Три оставшихся части книги охватывают вопросы историописания в эпоху Альфонсо Х, разную проблематику, связанную с языком и культурой в эту эпоху, и, наконец, современные практики подготовки цифровых изданий «Истории Испании» и «Всеобщей истории». Географический охват авторов, представивших свои тексты для этих частей книги, по-прежнему широк: от Москвы (Наталья Киселева и Елена Марей), через Бирмингем (Энгус Уорд), Вену (Сальваторе Ликкардо), Мадрид (Инес Фернандес Ордоньес и Франсиско Бран Гарсия), Саламанку (Марио Коссио Олавиде), Севилью (Рафаэль Кано Агилар, Кармен Камино Мартинес) и Уэльву (Элена Родригес Диас) до университета Рорайма в городе Боа Виста в Бразилии (Ольга Писниченко). Завершают книгу библиографический указатель и краткие сведения об авторах.

Заканчивая это предисловие нам, его авторам, хотелось бы еще раз поблагодарить всех коллег, принявших участие в работе над этой книгой – нашего коллегу по редакторской работе, Рикардо Пичеля из университета Алькала-де-Энарес, наших авторов и переводчиков. Отдельная наша благодарность руководству РАНХиГС, предоставившему кров и все возможные условия для проведения этого конгресса в непростое время пандемии. Несправедливым будет не упомянуть в благодарностях и Министерство науки и образования РФ, выделившее средства на реализацию этого проекта. Спасибо всем, будем работать дальше!

Мануэль Гонсалес Хименес

История одного правления. Альфонсо X, король Кастилии и Леона (1252–1284)

Альфонсо X, без всякого сомнения, был самым всеохватным и блестящим монархом испанского Средневековья: всеохватным благодаря обширности своих связей, блестящим – по причине широты своей культуры, благодаря реформаторскому духу своих законов, щедрости и размаху художественных и культурных начинаний. А еще он был противоречивым королем, как в жизни, так и в смерти. Печальный финал его правления, когда его покинули многие подданные, предал его сын Санчо, а значительная часть королевства отказалась признавать его королем, – стал причиной неизменно негативной оценки историками всего его правления и ошибочного различения между его провалом как политика и правителя и его успехами в сфере культуры.

Эта оценка, данная ему в XVI в. отцом Хуаном де Мариана в одном впечатляющем суждении: «Изучая небо и созерцая звезды, он потерял землю», была повторена затем поэтом-модернистом Эдуардо Маркина в не менее лапидарных строках: «Он столько смотрел на небо, что с него упала корона». Она доминировала в исторической науке, и у нее, безусловно, есть определенные основания. Но по большому счету, она ложна или по меньшей мере преувеличена.

Самый яркий из европейских королей

Альфонсо X принадлежит к эпохе великих людей и к роду, в котором слились, так или иначе, все великие европейские династии того времени. В самом деле, он был правнуком Альфонсо VIII, победителя при Лас-Навас, внуком короля Леона Альфонсо IX и сыном Фернандо III Святого, покорителя Андалусии. По отцовской линии он соединен с английской династией, так как его прабабушка, Элеонора Английская, была дочерью Генриха II Плантагенета и знаменитой Элеоноры Аквитанской, покровительницы трубадуров. Как знать, может быть поэтическая жилка, которой так отличался Альфонсо X, передалась ему от этого дальнего родства. По линии своей матери – Беатрисы Швабской, Альфонсо Х происходил из императорского рода Штауфенов и, дальше, из византийского рода Комнинов.

Будучи племянником великого Фридриха II, германского императора и короля Сицилии, он в конечном итоге стал наследником прав на Священную Римскую империю. Будучи в родстве, с другой стороны, с королем Франции Людовиком IX Святым, он поддерживал со своими родственниками-капетингами такие отношения, которые не смогли поколебать даже споры об Империи. А заключив брак с Виолантой Арагонской, он стал зятем великого Хайме I, завоевателя Майорки и Валенсии. После того, как его родная дочь, Беатриса, вышла замуж за Альфонсо III, он стал тестем королю Португалии.

Альфонсо X был кем-то большим, чем просто могучим монархом с отдаленных окраин латинской Европы. Его владения, граничившие со всеми христианскими королевствами Полуострова, обеспечили ему господствующее положение, которое пытался укрепить своими походами и дипломатическими трактатами. В результате военных кампаний своего отца он унаследовал, как заявил Фернандо III на смертном одре, абсолютное господство над Аль-Андалусом, полностью подчиненным его власти либо путем завоевания, либо путем уплаты дани.

Нет ни малейшего сомнения в том, что Альфонсо X на заре своего правления был одной из важнейших фигур христианского мира. Его походы и его меценатство способствовали тому, что в скором времени его слава распространилась по всему Западу, а также по Магрибу и мусульманскому Леванту.

Альфонсо Х не досталось жизни в легкое время. В то время как Империя и Папство вели безуспешные сражения, которые в итоге нанесли вред обеим сторонам, экономический кризис, вызванный прекращением территориального расширения, уже стоял у дверей Европы, и Кастилия как раз и стала одной из первых территорий, переживших его. Но все еще были ресурсы и энергия, чтобы продолжать движение. Кастилия могла быть истощена длительными военными действиями, но остатки Аль-Андалуса (Мурсия, Ньебла, Херес и Гранада) благодаря значительным объемам дани, платившейся ими, давали возможности к дальнейшему расширению территорий, позволяли заниматься меценатством и даже проводить сложную административную реформу.

Увлекательная личность

В 1252 г. Альфонсо X взошел на престол, имея славу человека утонченного и образованного, покровителя художников и поэтов, наделенного ненасытным любопытством к получению знаний. При этом он не был молодым неопытным человеком, поскольку ему уже было тридцать лет. Но на его долгом пути становления, начавшемся около 1240 г., когда ему вот-вот должно было исполниться двадцать лет, нам остаются неизвестными многие фундаментальные аспекты. Мы знаем, что он имел весьма значительный военный и политический опыт. Между 1243 и 1246 гг. он завоевал королевство Мурсия, принял участие в завоевании Хаэна и Севильи, заключил с Арагоном договор в Альмисре (1244 г.) и был вовлечен на стороне португальского короля Саншу II Лысого в гражданскую войну против его брата – графа Булонского, будущего Афонсу III. Но нам неизвестно почти ничего из того, что касается его формирования как интеллектуала: кто были его учителя, какие книги он читал, кто, помимо придворных поэтов, одни из которых были галисийцами, а другие португальцами его поколения, входил в круг его общения.

В начале своего правления, он был не только молодым монархом в расцвете сил, но и человеком, осознающим свою ценность, наследником важнейшего из королевств Пиренейского полуострова. Благодаря своим интеллектуальным качествам, он был на голову выше многих магнатов и придворных и даже тех интеллектуалов и поэтов, которыми он любил окружать себя и которые делали его объектом самых горячих похвал. Личная жизнь и неудачи в ней сдерживали его юношеские порывы, а в последние годы жизни переросли в своеобразную апатию, когда он позволял себе отдаться на волю событий, контролировать которые он не мог и не хотел. Из-за своего задумчивого характера он иногда, в моменты принятия решений, казался нерешительным. Его любовь к компромиссам могла быть злонамеренно интерпретирована как признак слабости, а его импульсивность (вспомните его приказ казнить своего брата дона Фадрике) как проявление безумия и жестокости.

Все это известно потому, что относится к публичной жизни короля. Но что мы знаем о его характере? Должны ли мы верить свидетельствам его эпохи, в особенности – придворным поэтам, согласно которым король был благороден, любил принять участие в поэтических состязаниях, был язвителен, остроумен и блестящ. Тексты его непосредственного авторства – две дюжины мирских песен, приписываемых ему и несколько из «Кантиг Деве Марии» – свидетельствуют нам о поэте, наделенном значительным чувством юмора, резком, безжалостном и временами неблагочестивом, но, в то же время – о поэте глубоко верующем, влюбленном в Святую Деву Марию, свою Даму, наиболее преданным трубадуром которой он провозгласил себя. Он был человеком чувствительным и щедрым на дружбу. Мы также знаем, что он чрезмерно доверял своим друзьям, что не раз приносило ему страдания, о которых он потом писал в известных текстах. По той же причине он был порой чрезмерно чист в политике, ему недоставало той «капли зла», столь необходимой тем, кто, как он, вынужден отдавать приказы. По словам францисканца Хуана Хиля де Самора, он был «до того щедр, что сама его щедрость смотрелась расточительностью». В общем, он был своеобразным интеллектуалом, наделенным практически всесторонней любознательностью. Как мы уже сказали, он совершенно точно осознавал как свое интеллектуальное превосходство, так и свое родство с наиболее знатными родами христианского мира. Мудрость, власть и происхождение должны были сформировать уверенную в себе личность, несмотря на его частые сомнения и колебания, следствия его вдумчивого характера. Единожды приняв решение, Альфонсо X был склонен придерживаться его любой ценой, даже если это столкнуло бы его с ближайшими соратниками или с родными. Его современники, видимо, плохо понимали это сложное сочетание самоуважения и эмоциональности, чувствительности и вдумчивости. Его самооценка и интеллектуальное превосходство рассматривались как признак почти «сатанинской» гордыни, его задумчивый характер трактовался как признак слабости, его решительность, в некоторых случаях, как авторитаризм, а его творческая натура – как легкомыслие, неподходящее королю.

Только малая доля современников Альфонсо X была способна понять его личность в полной мере. Из его огромного труда потомки взяли лишь его энциклопедическое знание, которое сопровождало его имя после смерти наряду с его увлечением астрологией. Лишь с появлением труда дона Антонио Бальестероса – не считая вышедшего в конце XVII в. сочинения маркиза де Мондехар – начала развеиваться жестокая и несправедливая оценка, данная королю Хуаном де Мариана. Ее можно суммировать в одном абзаце, что я привожу дальше:

Король дон Альфонсо был смирен нравом и велик духом, он больше жаждал славы, чем наслаждений. Он был предан искусствам и не чужд политики, но весьма несдержан и удивительно непостоянен в своих делах, алчен до денег, каковой порок, если за ним не следить, причиняет тягчайшие беды, как в итоге и произошло, когда он потерял расположение народа и не смог завоевать его у магнатов.

Начало правления

Начало правления Альфонсо X было многообещающим, и уже там королю удалось наметить главные направления своей будущей деятельности. Некоторые из них продолжали то, что было начато при его отце Фернандо III, как, например, Крестовый поход за море, который планировал довести до конца святой король. Строительство севильских верфей и учреждение должности «старшего адмирала моря» наряду с другими инициативами доказывают, что этот проект занимал мысли Альфонсо X, по крайней мере, до кортесов в Севилье в 1261 г. До сих пор нет удовлетворительного объяснения, почему король забросил его, но начиная с 1264 г., как мы увидим, король был вынужден ограничить свои заботы территорией Полуострова.

Однако, несмотря на то что можно подумать, в том числе, основываясь на некоторых словах самого Мудрого короля, его правление не было простым продолжением правления его отца. Разумеется, также оно не было и разрывом с ним. Это, по крайней мере на первых порах, было правление, переполненное новшествами, явный знак того, что у Альфонсо Х был свой политический проект, мало-помалу оформлявшийся. Постараюсь вкратце изложить основные направления его деятельности.

Первые шаги правительства Альфонсо Х были, неизбежно, обусловлены сложившимся на тот момент положением дел. Надлежало разобраться с рядом проблем, решение которых ранее откладывалось из-за длительной болезни его отца и прочих обстоятельств. Это относилось, например, к вызвавшему противостояние между королем и его магнатами переделу (repartimiento) Севильи, за который Альфонсо Х взялся сразу же и который завершил к 11 мая 1253 г. Уточним для начала одну вещь: передел Севильи был затеян изначально для того, чтобы привлечь в Севилью как можно больше переселенцев, между которыми и было разделено 88 % доступных земель. Это означает, что магнаты должны были довольствоваться лишь малой толикой делимой земли. Это стало первым указанием на скрытое противостояние между королем и знатью королевства.

Длительная военная кампания, начатая Фернандо III, привела к тому, что королевство было истощено, и спровоцировала ряд экономических проблем, которые требовали быстрого и эффективного вмешательства. С этой целью были созваны кортесы в Севилье, в 1252 или 1253 гг., которые хотя и не решили проблемы, но, по крайней мере, на них была сделана попытка принять серию мер, призванных сдержать инфляцию, умерить цены, определить заработки и снизить излишние расходы на роскошь. Схожие меры будут затем приняты на кортесах в Вальядолиде в 1258 г., в Севилье в 1261 г. и в Хересе в 1268 г. По поводу этих мер говорили (и, по-моему, слишком много) о построении Альфонсо Х плановой экономики, хотя дело было не в этом. Речь шла о принятии мер, считавшихся наиболее адекватными для того, чтобы удержать кризис, предвещавший, после двух веков устойчивого экономического развития, великую депрессию XIV в.

Но Альфонсо Х занимался не только решением проблем, унаследованных от предыдущего правления. Для начала он реформировал основные должности при дворе, тем самым открыв путь ко двору новым людям его поколения. Одновременно с этим он провел административную реформу, целью которой было наделение более широкими полномочиями лиц, ответственных за управление крупными территориальными округами королевства: с начала 1253 г. былые мэрино начали сменяться аделантадо. Сам королевский двор как административный центр должен был быть перестроен в соответствии с тем, что излагалось в Партидах, так, чтобы в его состав вошли многочисленные профессиональные чиновники, среди которых следует отметить королевских алькальдов, бывших, по большей части, экспертами в новом праве, которое с таким энтузиазмом вводил в своем королевстве король.

Собственно, проблемой, требовавшей неотложного решения, был вопрос о реформе законодательства в соответствии с новыми веяниями юридической мысли и с мыслями на этот счет самого короля. Здесь на самый первый план выходили проблемы создания законов и отправления правосудия. Как отметил Акилино Иглесия Феррейрос, Альфонсо Х в полной мере присвоил себе монополию на издание законов, стремясь, в то же время, к обновлению права путем включения туда лучших достижений общего права и юридической унификации своих королевств.

На этом пути Альфонсо Х последовательно опубликовал «Королевское фуэро» (1254–1255), распространявшееся прежде всего по Старой Кастилии и кастильской Эстремадуре, «Зерцало» (1255), обнародованное прежде завершения его окончательной редакции, так и оставшейся неоконченной из-за того, что в 1256 г. была начата работа над Партидами, законченными около 1265 г. Нет сомнений в том, что все эти своды были составлены при Альфонсо. Еще предстоит решить такие проблемы, как вопрос о хронологии их составления, хотя наиболее вероятной представляется изложенная мной выше; как вопрос о прекращении работы над «Зерцалом» и замена его Партидами, причиной чего, по мнению А. Иглесии, стало провозглашение Альфонсо Х кандидатом на имперскую корону, имевшее место в 1256 г.; как вопрос о том, были ли Партиды обнародованы как закон королевства или же нет. Но нет сомнений в том, что, говоря о юридическом проекте Альфонсо Х, мы говорим о ключевом моменте в развитии средневековой правовой науки как Полуострова, так и всей Европы и об одном из наиболее важных успехов его правления, даже учитывая относительную неудачу короля при попытке придать своим законам полную силу.

На будущее от него остались незыблемые принципы, такие как: монополия короля на законодательство вместо «свободного правотворчества» посредством судебных решений и традиционных практик; создание единой нормы всеобщего значения для всего королевства, преодолевающей множественность фуэро; возможность для монарха в любой момент вмешаться по своей инициативе в судебный процесс посредством королевских алькальдов. Все это дало монархии, по словам проф. Гонсалеса Алонсо, «невиданную свободу действия и возможность неограниченно усиливать свою власть».

Эти реформы требовали серьезной финансовой поддержки, которая была возможна лишь в результате глубокой реформы податного обложения. До этого времени королевская казна пополнялась некоторыми традиционными сборами (форальная монета, мартиньега, фонсадера), доходами от штрафов и конфискаций, а также поступлениями от эксплуатации королевского патримония, отдельными сборами, унаследованными от исламского мира (альмохарифадго в Толедо, Мурсии и Андалусии) и иногда иными чрезвычайными обложениями. Альфонсо Х, для начала, после тяжелых переговоров с Церковью, получил контроль над частью церковной десятины (так называемая королевская треть), которая, будучи добавленной к дани, уплачиваемой вассальными мусульманскими королевствами и андалусийскими мудехарами, давала короне серьезную свободу действий. К этим поступлениям нужно добавить сбор экстраординарных податей в форме двойной форальной монеты или сервиций, одобренных кортесами. Вместе с тем, надо сказать, что этот сбор был достаточно редок до восстания мудехаров в 1264 г. Начиная же с этого момента и, особенно, с 1269 г. (год свадьбы наследного инфанта, дона Фернандо де ла Серда) сервиции стали взиматься с невиданной прежде частотой, отчасти, чтобы возместить потерю дани, особенно же для того, чтобы удовлетворить растущие нужды королевского двора и королевства, а также покрыть расходы, причиной которых стала политика короля, связанная прежде всего с так называемым fecho del Imperio, в которое Альфонсо Х вложил столько денег и ожиданий. В итоге, финансовые запросы короля легли невыносимой тяжестью на королевство, что привело к тому, что страна обеднела, а большинство подданных отвернулись от короля. Отсюда идет та слава «жадного до денег», которую Хуан де Мариана приписывает Альфонсо Х.

Имперские дела

Fecho del Imperio, возможно, было тем аспектом политики Альфонсо Х, по поводу которого было пролито наибольшее количество чернил, и не всегда оправдано. Часто вопрос ставится так, будто бы речь шла о чем-то таком, что перечеркнуло жизнь короля, сбив его с пути, на который он встал в начале своего правления. В ином случае полагают, будто это было личным делом короля, ослепившим его до такой степени, что он утратил чувство перспективы и контакт с реальностью. Я же считаю, что эти точки зрения не учитывают глобальность проблемы и, разумеется, не понимают, на что, в самом деле, претендовал Альфонсо в своем упорном требовании императорского титула.

В начале 1256 г. скончался анти-император Вильгельм II Голландский, выдвинутый папством в качестве противовеса великому Фридриху II Гогенштауфену. Он, в свою очередь, умер в 1250 г., а его сын, Конрад IV, в 1254-м. В этих обстоятельствах пизанские гибеллины поспешили признать императором Альфонсо Х, и началась тяжба, которую, с разной интенсивностью, Альфонсо Х поддерживал вплоть до своего знаменитого свидания с Григорием Х в Бокере.

Удивил ли Альфонсо Х внезапный приезд посольства, возглавленного синдиком Пизы Бандино Ланча? Это вопрос. У Альфонсо Х были собственные источники информации, и, после того, как преемник его дяди, императора Фридриха II скончался, оставив наследником малолетнего сына, он сделал все возможное для того, чтобы его имя, как старшего в роде Штауфенов, всплывало в любых вопросах наследования, связанных с императорским домом: герцогство Швабия, королевство Италии, да и сам имперский трон. Значимым представляется также и то, что Альфонсо Х возражал против того, чтобы его брат, инфант дон Фадрике, претендовал на титул герцога Швабского, сохраняя это право для себя самого. Это – явный знак того, что империя не была чем-то чуждым его устремлениям. Когда его уже предложили как кандидата на императорский титул, когда уже провели, хотя и в необычной форме, предварительные выборы, когда он получил даже поддержку папства, видевшего в его кандидатуре возможность убрать с политической доски прямых потомков Фридриха II, Альфонсо Х полагал, что Империя уже практически у него в руках. Отказаться от этого значило отказаться от чего-то, что подобало ему по праву и что служило к чести как его самого, так и его королевства. Кроме же этого, стать императором означало усилить его позиции в укреплении Кастилии в политическом контексте Полуострова.

По сути же, с самого начала правления Альфонсо Х стремился реализовать давний проект своего отца – стать императором Испании. Речь не шла о простом воскрешении старой леонской идеи империи, чьи идеологические основания оставались в прошлом, отмеченным готицистскими идеалами и устаревшим феодализмом. Как отметил Сокаррас, речь шла скорее о подкреплении с помощью титула императора решительного превосходства Кастилии над всеми прочими королевствами Полуострова. Эту идею прекрасно понял каталонский хронист Рамон Мунтанер, утверждавший, после описания провала Альфонсо Х в Бокере, что то, что на самом деле интересовало кастильского короля, – это стать императором Испании.

В свете этого проекта становятся прекрасно понятны некоторые факты, которые сами по себе не имеют достаточного объяснения, как например, уступка Наварре портов в Сан-Себастьяне и в Фуэнтеррабии, отказ Альфонсо Х от Альгарве и даже поддержание всеми правдами и неправдами заморского дела или крестового похода в Африку. Одним словом, за одержимостью Альфонсо Х империей стояло нечто большее, чем просто династическая гордость и жажда известности. Учитывая его претензии на гегемонию в Испании, дело было вовсе не в полном отсутствии у Альфонсо Х политического чутья. Напротив, это был наиболее эффективный путь к достижению того, что его интересовало более всего.

Трудные годы

Вплоть до восстания мудехаров в 1264 г. политическая звезда Альфонсо Х сияла во всю силу, как в Испании, так и вовне ее. Начиная же с этого года проблемы начали накапливаться.

Оставляя в стороне вопрос Гранады, чьи отношения с Кастилией уже не стали такими, какими они были до разрыва в 1264 г., и бесконечные имперские дела, о которых мы только что упоминали, Альфонсо Х в последние годы его правления пришлось столкнуться с двумя тяжелыми проблемами: восстание магнатов в 1272 г. и вопрос престолонаследия, вставший в 1275 г. из-за непредвиденной смерти наследного инфанта дона Фернандо де ла Серда, что завершилось в итоге восстанием другого его сына, инфанта дона Санчо, и лишением короля всей его власти и полномочий.

Я не буду долго останавливаться на первой из проблем, я упоминаю ее здесь лишь потому, что это стало яркой иллюстрацией сопротивления знати, как социальной группы, инновациям и законодательным реформам Мудрого короля и его практически самодержавной форме правления. Своими законами и иными конкретными распоряжениями Альфонсо Х сократил власть знати и особенно ее свободу действий. С другой стороны, политика Альфонсо Х по отношению к городам последовательно лишала знать одной из базовых опор ее социального влияния. В самом деле, распространение «Королевского фуэро» в Старой Кастилии и в кастильской Эстремадуре имело серьезнейшие политические и социальные последствия. Речь идет о прямой связи рыцарей – членов муниципальных олигархий с королем посредством вассальной связи. В знаменитой Привилегии Эстремадуры, изданной в 1264 г., Альфонсо Х превратил всех рыцарей, исполнявших муниципальные обязанности, в своих вассалов или в вассалов наследного инфанта, взяв на себя к тому же обязательство платить им индивидуальные сольдады, как вассалам. В то же время, он угрожал лишить привилегий тех, кто был вассалами магнатов или инфантов, за исключением лишь вассалов наследного инфанта.

Эти меры, среди прочего, объясняют недовольство знати и ее бунт в 1272 г. На кортесах, созванных в Бургосе осенью того года, Альфонсо Х добился того, чтобы бунт не распространился на другие сословия, то есть на горожан и духовенство, но не смог избежать того, что значительная часть грандов отправилась в добровольное изгнание в Гранаду, откуда они вернулись несколько месяцев спустя, когда король решил удовлетворить большую часть их требований.

Проблема престолонаследия

Проблема престолонаследия была более значимой и сложной. В середине XIII в. наследование трона регулировалось традицией, в силу которой отдавалось предпочтение первородству по мужской линии и, в отсутствие первенца, старшему из выживших детей. В случае отсутствия детей мужского пола, доступ к трону могли получить женщины. Таковы были принципы, регулировавшие порядок престолонаследия в течение веков с XI по XIII, со времени смерти в 1072 г. Санчо II, не оставившего прямых наследников, и вплоть до несчастного случая, положившего конец короткой жизни Энрике I в 1217 г. Так бы продолжалось и далее, если бы в Кастилии благодаря законодательной деятельности Альфонсо Х не началась бы рецепция римского права. Мудрый король был весьма далек от мыслей о том, что это вмешательство в публичное право принципа, происходящего из римского частного права (ius representationis), повлечет за собой не только раскол в королевстве и в его собственной семье, но даже гражданскую войну, которую прервет лишь его смерть в апреле 1284 г.

Факты общеизвестны. В июле 1275 г. в Сьюдад-Реаль, по дороге в Андалусию, скончался наследный инфант дон Фернандо де ла Серда. Согласно Партидам, его старший сын и внук Альфонсо Х, также носивший имя Альфонсо, должен был быть провозглашен наследником кастильского короля. Тем не менее, как по причине его малолетства, так и из-за того, что инфант дон Санчо и с ним вместе добрая часть знати и народа предпочитали, чтобы применялась традиционная норма о наследовании, место первенца оказалось занято вторым сыном. Таким образом, Альфонсо Х вскоре обнаружил, что он попал в западню между законностью, созданной им же самим, и мнением и общества, и даже его собственной семьи, державшейся того, что именно Санчо был тем, кто обеспечит продолжение династии.

Но имели ли Партиды достаточную силу для того, чтобы оправдать сомнительную активность короля, пытавшегося ввести норму, не утвержденную официально? Ведь согласно общему мнению историков, Партиды не были провозглашены при жизни их автора и получили силу закона лишь во времена его правнука, Альфонсо XI, который в «Уложении Алькалы» в 1348 г. признал Партиды как «официальное право кастильско-леонского королевства». Это известно. Но тем не менее мы располагаем свидетельствами в поддержку того, что Партиды прекрасно действовали, то ли в силу простого их провозглашения при дворе короля, о чем у нас нет сведений, то ли, как считает О’Кэллэген, по той простой причине, что Партиды были расширенным и пересмотренным «Зерцалом», кодексом, провозглашенным в Паленсии в 1255 г., право пересмотра которого в случае необходимости оставалось за королем.

Впрочем, есть и еще один довод в поддержку тезиса о том, что Партиды имели силу во времена Альфонсо Х и, как следствие, их распоряжения о порядке престолонаследия были законом. Несколько лет назад профессор Макдональд привлек внимание к существованию нескольких рукописей Второй Партиды, в которых, в результате умелого вмешательства, был изменен смысл закона 2 из титула 15 в том смысле, что в случае смерти старшего сына право на трон не переходило к его детям (то есть к инфантам де ла Серда, сыновьям первенца Альфонсо Х), но уходило ко второму сыну правящего монарха. Более того! До сего дня никто не обращал внимания на один пассаж из «Истории Испании» (или «Первой всеобщей хроники»), составленной по приказу Альфонсо Х, в который был вставлен почти дословно тот же самый пассаж по поводу завещания короля вандалов Гензериха. Этот бесценный текст я воспроизвожу ниже дословно:

Он установил в своем завещании, чтобы после него правил его старший сын. Если же он умрет, то, хотя бы у него и были дети, чтобы правил следующий его брат, родившийся после него, и далее, все прочие дети, которые будут у короля, один за другим, и чтобы внуки им не мешали (История Испании, гл. 242).

Эта вставка или исправление в тексте «Истории Испании» должно было быть сделано несколько лет спустя после смерти Мудрого короля, поскольку пересмотр этого текста начался в правление Санчо IV, в 1289 г.

С исторической точки зрения престолонаследие после Альфонсо Х создает в целом меньше проблем. Одна из них – имея в виду ту энергию, с которой Филипп III Французский защищал права на трон своих племянников, инфантов де ла Серда, – в том, существовала ли в брачном соглашении между доном Фернандо де ла Серда и доньей Бланкой Бургундской клаузула, фиксировавшая решение вопросов престолонаследия в порядке, предусмотренном Партидами. Каталонский хронист Бернар Дескло отметил по этому поводу следующее: было соглашение… что после смерти дона Фернандо его внуки должны стать королями. А одна версия Четвертой всеобщей хроники, составленная в середине XV в., воспроизводит ту же информацию, когда сообщает, что:

Этот инфант дон Фернандо, в бытность свою инфантом, женился на дочери короля Франции по имени донья Бланка. И женился с таким условием, что если у нее будут от него дети, они будут править Кастилией после него. И они, спустя много лет, потребовали королевство себе.

В апреле 1278 г., после долгих колебаний, Альфонсо Х, ради блага королевства и дабы утихомирить возмущение, вызванное в 1277 г. странным заговором, возглавленным инфантом доном Фадрике и доном Симоном Руисом де Камерос, признал своим наследником инфанта дона Санчо. Это признание Санчо старшим сыном и наследником принесло королевству покой, хотя и повлекло бегство в Арагон королевы, сопровождаемой ее невесткой и внуками, инфантами де ла Серда. Вопрос о престолонаследии стал причиной раскола внутри семьи короля и фактического разрыва его брака. Как если бы этого было мало, отношения Альфонсо Х с Филиппом III Французским, весьма напряженные с 1276 г., дошли практически до вооруженного противостояния между двумя королевствами, результатом чего стало предложение Альфонсо Х уступить своему внуку, Альфонсо де ла Серда, дальнее и маловажное королевство Хаэн, в качестве компенсации за то, что он был отстранен от наследования трона Кастилии. Решение это не удовлетворило ни Францию, ни тем более инфанта дона Санчо.

Чувствуя себя ущемленным в правах и боясь, что король вновь переменит свои распоряжения относительно наследства, дон Санчо порвал с отцом и начал при поддержке большей части королевства восстание, которое завершилось сентенцией о лишении Альфонсо Х его королевских функций, провозглашенной в Вальядолиде в апреле 1282 г. инфантом доном Мануэлем. Перед фактом подобного восстания реакция Альфонсо Х не могла быть иной, кроме как проклясть и лишить наследства дона Санчо. Представляется, что это проклятье преследовало его до могилы, несмотря на то что незадолго до смерти король, его отец, озвучил намерение простить сына. Однако он этого так и не сделал, по меньшей мере, формально, хотя хронист и говорит обратное. Будь оно так, не имели бы смысла слова, которые, согласно племяннику Альфонсо Х и двоюродному брату инфанта дона Санчо, знаменитому писателю и политику дону Хуану Мануэлю, произнес король дон Санчо на своем смертном ложе:

Поверьте, что моя смерть не от болезни, но от моих грехов и особенно от проклятья, посланного мне моим отцом за многие мои дела, которыми я его заслужил.

А тогда, в 1282 г., когда инфант дон Санчо отозвал у своего отца все его королевские прерогативы (фактически это было низложение) во время торжественного собрания в Вальядолиде, Альфонсо Х остался лишенным любви большей части своей семьи и уважения большей части своего королевства. Лишь небольшой отряд знати и города Мурсия, Бадахос и Севилья продолжали хранить ему верность и повиноваться ему. Это объясняет, почему, узнав о восстании и о предательстве своего сына Санчо, король отозвал свое признание того наследником и вернулся к своему изначальному намерению применить распоряжения Партид по этому поводу, то есть объявить наследниками высшей власти над королевством своих внуков. Что наиболее удивительно, он, предполагая, что инфанты де ла Серда умрут, не оставив наследников, распорядился, чтобы им наследовал король Франции, поскольку он происходит от той же линии, что и мы.

Можно сказать, что это удивительное, если вовсе не нелепое решение было отражением семейной ситуации, которую Альфонсо Х был вынужден признать, как бы больно это ни было: что осенью 1282 г. вся его семья была на стороне мятежного инфанта и что, за исключением дона Диниша Португальского, внука кастильского короля, не сделавшего ничего, чтобы помочь ему в противостоянии с доном Санчо, ему оставалось надеяться только на короля Франции. Самое же интересное и, в известном смысле, странное то, что это распоряжение относительно престолонаследия содержалось в последней воле, или в кодициллах Альфонсо Х, составленных 10 января 1284 г., когда его сын инфант дон Хуан вновь принял его сторону, и ему, в уплату за верность, король пожаловал королевства Севильи и Бадахоса. По уму, Альфонсо Х должен был распорядиться, что, в случае кончины инфантов де ла Серда без наследников, их права вернутся вновь к основной ветви рода, представленной доном Хуаном, а не уйдут к французской ветви, как бы близко к кастильской она ни была. Если бы было так, Мудрому королю не пришлось бы вновь возвращаться к обоснованию правоты своего решения, говоря, что ни у кого нет оснований говорить, что мы забираем власть у своего рода и передаем ее чужакам.

Смерть Альфонсо Х, последовавшая 4 апреля 1284 г., положила конец наследственному кризису, по меньшей мере, внутри королевства. Инфант дон Хуан и все кастильские магнаты, оставшиеся верными покойному королю (а в 1284 г. их было уже немало), признали королем дона Санчо.

Заключение

Время, когда жил Альфонсо Х, было великолепным, хотя и полным трудностей. Ему на долю выпал век великих перемен, и монарх, без сомнения, содействовал глубоким изменениям в своем королевстве. В этом смысле Альфонсо Х решительно вел Кастилию в то, что мы, историки, называем Новым временем. Он делал это сознательно, хотя многие из его проектов и начинаний и оказались обречены на провал. Возможно, что в свои последние дни король, вспоминая все то, что было в течение его правления, пришел к выводу о том, что история, во многом, это длинная дорога обманов, часто личных. По меньшей мере он умер, покрытый любовью своей незаконнорожденной дочери Беатрис, португальской вдовой королевы, дочери любви его юношеских лет, а не политических соглашений, как остальные его дети.

Несмотря на все это, мы должны отметить, в качестве заключения, что Альфонсо Х был, без сомнения, интеллектуалом, поэтом и человеком искусства. Но также он был великим политиком, во многом опередившим свое время. Он не только удержал все земли, оставленные ему его отцом, но и раздвинул пределы королевства, и довел до конца беспрецедентный труд по заселению новых земель. Поэтому мнение Хуана де Мариана и многих других, последовавших за ним, не только несправедливо, но поверхностно и глупо. Как написал профессор О’Кэллэген, большой специалист по эпохе Мудрого короля, «более чем тридцатилетнее правление Альфонсо Х было отмечено не только великими триумфами и тяжкими тревогами, но и значимыми и важными успехами».

Эпоха Мудрого короля: политическая история

Акилино Иглесия Феррейрос

Вклад Альфонсо X в развитие правовой традиции на Пиренейском полуострове

Я решил обойтись без традиционных слов благодарности[9], но не могу не выразить удивления, вызванного полученным мною приглашением, поскольку несколько лет назад оставил изучение законотворческой деятельности Альфонсо Х Мудрого. Начатые исследования остались незавершенными и, сосредоточившись на других проблемах, я едва следил за последующими научными достижениями в этой области. Таким образом, моим возможным вчерашним слушателям и сегодняшним читателям не стоит надеяться на научную новизну, но они могут рассчитывать на то, что я постараюсь не злоупотреблять той широтой, которую предполагает данное моему сообщению заглавие.

Тем не менее я воспользовался этой возможностью, чтобы ознакомиться с публикациями последних лет, посвященными законотворчеству Альфонсо Х Мудрого, и обнаружил, не без определенного удовлетворения, что идеи, высказанные мной еще сорок лет назад, сохраняют свою актуальность и, став своего рода бесхозяйным имуществом, переходят от автора к автору[10]. В основе моей концепции лежала идея о тройной задаче, стоявшей перед Альфонсо Х в области законодательства и подразумевавшей обобщение и систематизацию определенной историографической традиции. И эту идею можно найти на первой странице веб-сайта, посвященного изданию Партид[11].

Возможно, не будет лишено интереса упомянуть причины, побудившие меня сформулировать вышеприведенную триаду. Это потребует обращения к новой ситуации, сложившейся после оккупации полуострова мусульманами в первые годы VIII в., с одной стороны, и, с другой, к новым перспективам, появившимся в XIII в., когда Альфонсо Х разворачивает свою деятельность.

Период, начавшийся в VIII в., ознаменовался падением власти вестготских королей и постепенным ее замещением другими королевскими (или равнозначными королевским) правлениями на севере полуострова, со временем увеличившими свои территории и количество подданных. Теоретико-юридические аспекты этой ситуации отражены в моей работе «Муниципальное право, сеньориальное право, королевское право»[12], заглавие которой отсылает к моей концепции, развивающей идею Альфонсо Х об исчезновении с приходом мусульман единой правовой системы вестготов и ее сложном восстановлении в последующие годы[13]. Одним словом, речь идет о кризисе власти и формировании новых правовых механизмов, строящихся сообразно сложившимся обстоятельствам. С подобными трудностями столкнулись Капетинги в процессе утверждения их власти[14]: таким образом складывается общество, так называемая res publica christiana, чьи истоки Исидор Севильский относит ко временам вестготского королевства; общество, в котором задачей короля после прихода мусульман было вершить правосудие светское, для чего необходимо было определить божественный порядок творения. Папе при этом отводилась подобная задача в области правосудия духовного[15].

В этот период на полуострове еще действуют некоторые старые, освященные авторитетом Вестготской правды, законы, которые сосуществуют с привилегиями, раздаваемыми новыми королями при распределении своих земель. Новые законы появляются в XIII в., и их редакции способствует восстановление права, которое несколько неточно называют ius commune (общее право)[16].

В этом столетии складывается ситуация, когда короли, позиция которых уже достаточно упрочилась, стараются расширить свою власть – свои привилегии. Это новое положение дел описывает Э. С. Проктер, отмечая, что Альфонсо Х правит многосоставным королевством, о чем свидетельствует применяемое титулование: «Дон Альфонсо Божией милостью король Кастилии, Толедо, Леона, Галисии, Севильи, Кордобы, Мурсии, Хаэна и Алгарве»[17]. Нечто похожее можно было бы сказать о Хайме I, который в те годы носил титул «дон Хайме Божией милостью король Арагона, Майорки, Валенсии, граф Барселоны и Урхеля и сеньор Монпелье»[18]; Фридрих II в момент обнародования конституций именуется следующим образом: ««Imperator Fridericus semper Augustus, Ytalicus, Silicus, Ierosolimitanus, Arelatensis, Felix, Pius, Victor et Triumphator»[19]. Тем не менее непосредственный преемник Хайме I, его сын Педро Великий, захватив Сицилийское королевство, подписывается как король Арагона и Сицилии: «Nos, Petrus, dei gracia rex Aragonum et Sicilie»; «Signum Petri Dei gratia Aragonum et Sicilie regis»[20].

Сейчас нет возможности останавливаться на этом различии, но необходимо подчеркнуть, что я исхожу из существования королевства, состоящего из нескольких королевств. Для того чтобы понять, о чем далее пойдет речь, необходимо учитывать, что в титуле Альфонсо Х упоминаются королевства, к моменту его правления существовавшие уже только формально, поскольку после последнего объединения Леона и Кастилии существовали только кортесы, называемые кастильско-леонскими или кастильскими, хотя после 1230 г. время от времени могли происходить созывы, отдельные для Кастилии и Леона[21].

Фридрих II обнародовал в 1231 г. в Мелфи книгу конституций для подданных Сицилийского королевства[22]; Хайме I, которому приписывают авторство «Книги мудрости» (Libro de saviesa), представляющей собой перевод трактата «Золотые частички» (Bocados de oro или Bonium), около 1240 г. издал фуэро Валенсии (Fori Valentiae) – по сути, комментарий к Кодексу Юстиниана, а в 1247 г. обнародовал фуэро Арагона (Fori Aragonum), другой свод законов, дать определение которому несколько сложнее[23]. В Каталонии мы не находим ничего подобного, но это объясняется тем, что на этих территориях действовала Вестготская правда, и решение 1251 г. о ее отмене также указывает на причины, по которым здесь так и не удалось утвердить новый свод законов. Таким образом, одна и та же традиция развивалась с различными особенностями. Альфонсо Х был первым, кто дал Кастилии свод законов. Итог его деятельности – «Книга законов» для всех его подданных, для всех земель и их жителей, называемая «Семь Партид», была следствием объединения всех его королевств в единое целое.

По изложенным выше причинам в данный момент не следует вновь обращаться к этой концепции. Кроме того, как указано в одной статье 2020 г., «Иглесиа Феррейрос начал ожесточенную дискуссию на эту тему в своих многочисленных исследованиях, написанных в 1980–1986 гг. Тогда, в 1986 г., появилась его наиболее авторитетная работа, выдвинувшая образцовую концепцию в этой области, которую в том же году развил Крэддок»[24].

Объяснение, данное мной так называемым «загадкам Партид», ограничивается лишь причинно-следственной связью между событиями, книгами и документальными свидетельствами: в соответствии с рукописной традицией, «Королевское фуэро», в основном предназначенное для Кастилии и обеих Эстремадур, не имевших своего королевского законодательства, с 1255 г. стало распространяться посредством личных пожалований в виде привилегий. К этому времени относится начало работы над «Зерцалом», так и оставшимся незавершенным. В марте 1256 г. в Сорию прибыло посольство из Пизы для того, чтобы предложить Мудрому королю выдвинуть свою кандидатуру в качестве претендента на престол Священной Римской империи[25]. Это предложение привело к прекращению работы над «Зерцалом», и в канун дня Св. Иоанна началась работа над Партидами. О незавершенности «Зерцала» очевидным образом свидетельствуют сохранившиеся списки, с одной стороны, и, с другой, внутренние отсылки, точные, когда речь идет о законах первых пяти книг, единственных сохранившихся, и неточные, когда относятся к содержанию следующих книг, при этом восьмая книга, ссылка на которую присутствует, не должна была стать заключительной. Если принять предположение Крэддока о том, что составление Партид было завершено в 1267 г., закон о введении их в действие по времени совпадает с прологом. Их распространение было осложнено не только объемом текста, но и начавшимся в 1270 г. мятежом знати, направленным против Альфонсо Х. На кортесах в Саморе, созванных в 1274 г., было достигнуто соглашение, согласно которому впредь все тяжбы следовало подразделять на королевские и подлежащие рассмотрению на основании фуэро. В отношении первых применялось королевское законодательство, тогда как вторые велись в традиции, предшествовавшей началу законотворческой деятельности Альфонсо Х.

Согласно сохранившимся свидетельствам, при решении королевских тяжб прибегали как к «Королевскому фуэро», так и к Партидам. Таким образом, оба свода законов сохранили свою ведущую роль, но только в делах, входящих в королевскую юрисдикцию. Кроме того, «Королевское фуэро» продолжало использоваться там, где оно было принято и действовало как муниципальное право. Плюс ко всему, за исключением полномочий, ограничивающих муниципальную автономию, – назначение алькальдов, апелляции к королю, установление денежных штрафов, – оно использовалось также применительно к сфере сеньориальной юрисдикции, о чем свидетельствует так называемое Фуэро Вервьески или Бривиески.

Эта ситуация сохранялась, пока в 1348 г. в Алькала-де-Энарес король Альфонсо XI не установил приоритета источников права, которыми впредь судьям надлежало руководствоваться при принятии решений. Согласно постановлению, в первую очередь следовало обращаться к королевскому законодательству (в данном случае, к самим «Уложениям Алькалы»). Во вторую очередь можно было прибегать к муниципальным фуэро и обычаям с рядом ограничений, каждое из которых утверждало приоритет «Королевского фуэро» над фуэро муниципальным. Предписания фуэро поддерживались при условии, что они использовались, за исключением тех случаев, когда монарх сочтет, что их тексты следует улучшить или исправить, или же они противоречат Божьей воле и справедливости и законам «Уложения», которые затем будут приравнены к законам короля. Альфонсо XI, противореча свидетельству, сохранившемуся в «Хронике Альфонсо Х», утверждает, что, поскольку Партиды не были введены в действие, он обнародует их заново, для того чтобы к ним могли обращаться в случаях, когда в перечисленных выше источниках судья не мог найти подходящей нормы[26].

Таким образом, первое провозглашение Партид источником законодательства относится к 1265 г. (даже если обнародованный текст не был идентифицирован), и в 1348 г. кодекс был провозглашен вновь. При этом оба экземпляра промульгации (документа о провозглашении), оригиналы которых хранились в Королевской палате на случай необходимости прибегнуть к ним для разрешения споров о букве закона, в настоящее время не найдены, и, следовательно, установить их содержание невозможно.

Судя по всему, сейчас в центре научных дискуссий стоит вопрос о возможных редакциях Партид между промульгацией 1267 г. и новой промульгацией, осуществленной Альфонсо XI в 1348 г. В моем понимании, эти дискуссии не опровергают высказанного ранее, поскольку не похоже, что ни одна из них не была обнародована[27]. Я лишь утверждаю следующее: один текст Партид был обнародован в 1265 г., и в 1348 г. Альфонсо XI заявляет, что, упорядочив труд Альфонсо Х, обнародует его впервые[28]. И в этом случае ключевая проблема состоит в идентификации обнародованных в эти годы оригиналов, что никак не противоречит общей картине.

Вне зависимости от того, какие варианты могут быть найдены в манускриптах, я обращаю особое внимание на одну цитату, которая доказывает существование устоявшейся редакции, единого утвердившегося текста Партид. Только таким образом можно объяснить, что итальянский юрист Ольдрадо, который к 1348 г. уже умер, цитирует их так, как мы это делаем сегодня: номер книги, номер раздела и номер закона[29]. И так как его ссылка на Partid. II.15.3 сегодня находится в месте, указанном в издании Королевской академии[30], а также в изданиях Диаса де Монтальво и Грегорио Лопеса, следует сделать вывод: утвердившийся текст Партид существовал до 1348 г., и, по крайней мере, в этом конкретном месте в него не привнесла изменений ни промульгация, осуществленная Альфонсо XI, ни промульгация, проведенная в 1555 г. Карлосом I, когда издание Грегорио Лопеса приобретает официальный характер и его текст признается оригиналом, к которому нужно прибегать в случае возникновения споров о букве закона[31].

Учитывая, что направления исследований, – изучение документов эпохи Альфонсо Х исходя из их оборота[32], исследование кастильских актов, опубликованных в последние годы, анализ сочинений юристов для того, чтобы установить момент, с которого начинают ссылаться на Партиды, и проверка используемой системы цитирования, – должны оставаться неизменными, мне показалось уместным по-своему последовать примеру поэта Эухенио Монтеса, весьма поэтично сравнившего короля Сицилии Фридриха II и кастильского короля Альфонсо Х. Два деятеля XIII в., в течение своего правления вступавших в конфликт с папством, которых, кроме того, сближает оценка их интеллектуальной деятельности, данная почти восемьдесят лет назад во времена расцвета империализма[33], что сейчас, после Гражданской войны, открывает широкий простор для обсуждения.

Сравнения всегда одиозны и, как правило, некорректны, особенно когда они производятся за пределами контекста[34], без необходимой точности. Хайдеггер указывает на то, что математика – наука точная, чего нельзя требовать от истории, но «математическое познание не строже, чем историко-филологическое»[35].

Исследователи, говоря об этих деятелях, обычно выделяют их роль интеллектуалов, порой используя современные определения этого понятия. В случае Фридриха II следует уточнить, что английский клирик XIII в. Матвей Парижанин (Мэтью Пэрис) был первым, кто определил его как stupor quoque mundi et immutator mirabilis[36], и что сам Фридрих II в прологе к своей книге об охоте с ловчими птицами представляет себя следующим образом: «Auctor est vir inquisitor et sapientie amator Divus Augustus Fredericus secundus Romanorum imperator, Ierusalem et Sicilie rex»[37]. Таким образом, не следует ни связывать эти обозначения, приписывая им одинаковое происхождение[38], ни влагать в уста современников характеристику, придуманную самим императором[39], поскольку даже Данте отмечает, что он славился как человек рассудительный и высокообразованный – «loico e clerigo grande»[40]. Меньше вопросов вызывает прозвище, под которым известен только Альфонсо Х – «Мудрый»[41].

Эта слава двух высокообразованных людей не имеет непосредственного отношения к их роли законодателей, и поэтому следует покинуть царство поэзии и сосредоточиться на конкретных аспектах их законотворческой деятельности, чтобы указать на определенные схожие моменты в процессе решения трудностей, с которыми они неизбежно сталкивались. Я не пытаюсь установить текстуальные тождества между Liber Augustalis (Мельфийские конституции) и трудом Альфонсо Х, которые бы позволили констатировать взаимосвязь между этими текстами. Находясь внутри идейного контекста так называемого res publica christiana [христианского государства (лат.)], оба деятеля подойдут к решению одних и тех же проблем по-своему и, на тот момент, независимо друг от друга. Речь идет не об установлении связей, а об указании на совпадения при использовании общих мест.

В 1231 г. в Мелфи, городе в области Базиликата (совр. пров. Потенца), Фридрих II обнародовал так называемые Liber Augustalis для своего Сицилийского королевства[42], а несколькими годами позднее Альфонсо Х издал «Королевское фуэро» для Кастилии и обеих Эстремадур, затем – «Семь Партид» для всех жителей своего королевства. Таким образом, они воплотили в жизнь теорию, которую впоследствии систематизирует Джакомо да Витербо, подчеркнув, что король-судья должен был превратиться в короля-законодателя для того, чтобы посредством законов отвечать на запросы времени.

Оба законодателя действовали в рамках одной и той же правовой концепции власти, основывавшейся на послании апостола Павла, в котором признается ее божественное происхождение. Эта концепция прошла через фильтр так называемого политического августинианства и нашла точное выражение в трудах Исидора Севильского. Таким образом, обрисованная в послании папы Геласия res publica christiana, становилась политической реальностью. В конечном счете, короли были поставлены во главе своих людей, – своих народов, – божественным проведением для того, чтобы, внушая страх, устанавливать христианскую справедливость, за что им надлежало давать отчет перед Богом. Для выполнения своей задачи королям следовало дать своим вассалам законы, чтобы те знали, как можно и как нельзя поступать, а судьи, назначенные королем, должны были поклясться судить справедливо, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей[43].

Тем не менее два названных законодателя исходили из разных ситуаций. Фридрих II был призван стать императором с детства, как только его избрали королем римлян. Несмотря на драматические первые годы царствования, 22 ноября 1220 г. в Риме папа Гонорий коронует его как императора[44]. Когда Альфонсо Х составил «Королевское фуэро» и приступил к работе над «Зерцалом», он еще не принял пизанское посольство и предложение императорской короны.

Позиция Фридриха II четко определена в прологе его Liber Augustalis или Liber Constitutionum[45] (так обычно называют конституции, провозглашенные Фридрихом II в Мелфи). Изложив доктрину res publica christiana, он постановляет, что только данные законы, то есть Мельфийские конституции, составленные от его имени, имели нерушимый характер и наделялись юридической силой в Сицилийском королевстве. Упразднив там все устаревшие законы и обычаи, противоречащие названным конституциям, император повелел, чтобы впредь все неукоснительно следовали новым установлениям, поскольку по приказу Фридриха II в них были сведены воедино все предыдущие законы сицилийских королей и его собственные в том числе, и чтобы законы, не вошедшие в этот корпус, не имели никакой правовой силы и власти как в суде, так и вне его[46].

В «Королевском фуэро» аргументация по очевидным причинам иная, но вывод идентичен: Альфонсо Х пожаловал «это фуэро, записанное в этой книге, чтобы вершился суд над мужчинами и женщинами в соответствии с ним» и далее повелел, «чтобы этому фуэро следовали всегда, и никто не осмеливался пойти против него» (FR. Pro.)[47].

Помимо общей теории, Фридрих II включил в Liber Augustalis конституцию о происхождении права (LA. I.31), в которой, изложив выработанную римскими юристами концепцию перенесения величия (maiestas) римского народа на императора, напоминает, что Бог среди прочих королевств поручил его попечению и Сицилию, и объявляет о своем желании вершить правосудие через своих чиновников[48].

Следует отметить стремление Альфонсо Х создать труд, достойный хвалы в области права, о чем он в очевидной форме сообщает в «Зерцале», определив эту книгу как «Зерцало, то есть отражение всех законов» (Espéculo. I.13). Это осознание свершения чего-то нового проявляется во включении в «Зерцало» закона, титул которого говорит сам за себя (Еspéculo. I.1.3)[49]; мне же хотелось лишь подчеркнуть, что Альфонсо Х, взывая к разуму, утверждает: «если императоры и короли, избранные править своими империями и королевствами, могли устанавливать законы в землях, которые были поручены их ведению, тем более такое право есть у нас, получивших королевство по праву наследования».

Представление о короле как законодателе обнаруживается и в других местах, например, в регламентации клятвы, приносившейся судьями. Многочисленные проблемы, связанные с изучением Liber Augustalis, свидетельствуют о том, что лучше не вступать на чужую территорию[50]. Поэтому я сосредоточусь исключительно на первой редакции конституции Puritatem в том виде, в котором она сохранилась в версии, обнародованной в 1231 г., не касаясь трансформаций, которые текст претерпел вследствие включения в него императорских новелл (novellae) в октябре 1246 г.

Конституция Puritatem, входящая в состав титула «De sacramento a baiulis et magistris camerariis prestandis» [О клятве, которую надлежит приносить бальи и магистрам судебной палаты (лат.)], устанавливает, что упомянутые оффициалы должны приносить клятву добросовестно исполнять свои обязанности[51]. Ее формулировка напоминает мне более позднюю клятву викариев Каталонии[52]. В «Королевском фуэро» мы находим эквивалент этой конституции, в одних аспектах упрощенный, а в других – расширенный. Если оффициалы сицилийского короля, занимающиеся правосудием, должны были клясться на Святых Евангелиях, произнося «prompto zelo justitiam ministrare» [открыто и ревностно вершить правосудие (лат.)], то же самое должны были делать алькальды, назначенные королем Кастилии. Их клятва звучала следующим образом: «в соответствии с законами, записанными в этой книге, и никакими другими» (FR. I.7.1). Таким образом, еще раз утверждается идея, изложенная в другом месте, когда монарх подчеркивает, что «все тяжбы должны решаться в соответствии с законами этой книги, которую мы даем и приказываем хранить нашему народу» (FR. I.6.5)[53].

Различие, на мой взгляд, объясняется особенностями контекста. В «Королевском фуэро» отражается та римско-правовая традиция Кодекса Феодосия, которая сохранилась в Вестготской правде. Альфонсо Х перефразирует ее, указывая, что «если характер спора не определен в этой книге, нужно довести это до сведения короля, чтобы он установил такой закон, по которому можно судить, и закон этот следует поместить в эту книгу» (FR. I.7.1). В то же время вторая редакция конституции Puritatem противоречит прологу, поскольку, как отмечают разные издатели, содержит интерполяцию, происхождение которой вызывает вопросы[54]. В ней говорится, что упомянутые чиновники должны клясться «secundum constitutiones nostras et in defectu earum secundum consuetudines approbatas ac demum secundum jura communia, Longobardorum videlicet et Romanorum, prout qualitas litigantium exiget, iudicabunt» [в соответствии с нашими постановлениями (конституциями), а при отсутствии таковых, следуя одобренным обычаям, а также ius commune, то есть лангобардским и римским нормам, пусть судят в зависимости от того, чего потребует харктер тяжбы (лат.)][55].

Если ограничиться первым изданием LA I.62, то можно сказать, что конституция I.79, относящаяся к назначению судей и секретарей и их подготовке[56], совпадает с законами «Королевского фуэро» в том, что касается заботы об образовании оффициалов. Альфонсо Х, снова следуя римской традиции Кодекса Феодосия, сохранившейся в Вестготской правде, признает желательным, чтобы образование судей не ограничивалось знанием «Книги законов», и что им следовало бы знать и другие знаконы, но отмечает, что к ним нельзя прибегать при решении тяжб, хотя судьи могут ссылаться на них, чтобы подкрепить решение, вынесенное на основании «Королевского фуэро» (FR. I.6.5).

Учитывая задачи данного сообщения, изложенные соображения представляются достаточными, поскольку те, что можно было бы добавить, повлекли бы за собой сопоставления, к которым я не могу в данный момент обращаться, тем более что я уже прибегал к ним в других случаях в связи с законами Альфонсо X.

Если для правовой реальности Сицилийского королевства с изданием второй редакциеи конституции Puritatem (1246 г.) открылся новый путь, то Альфонсо Х перед лицом новой ситуации, связанной с предложением пизанских послов [выдвинуть свою кандидатуру на выборах на престол Священной Римской империи], должен был скорректировать свой проект, который в итоге был свернут из-за мятежа знати под руководством его второго сына Санчо IV. Таким образом, потерпела крах его попытка заменить «Королевское фуэро» (традиция римского права Кодекса Феодосия) на Партиды (традиция юстинианова римского права)[57]. Позднее, в 1505 г., в так называемых «Законах» Торо будет предпринята попытка согласовать эти две римско-правовые традиции[58].

Это повсеместное присутствие Партид в кастильском законодательстве столь значительно, что я могу, перефразируя слова других авторов, признать, что кастильское право заключено в Партидах, кроме тех конкретных случаев, когда его регулирование подвергалось изменениям посредством издания королевских законов. Переформулируя утверждение Августина, обычаи, признанные королями, – законы. Утверждение это, на мой взгляд, требует уточнений в том смысле, что кастильское законодательство во всей его полноте не фиксируется ни в Партидах, ни в «Уложениях Алькалы»[59]. Здесь я сошлюсь на свою работу, не упомянутую отдельно в приведенной выше библиографии и посвященную «Книге о законах и привилегиях»[60].

Я вынужден признать свое неведение относительно судьбы тех двух пропавших рукописей (одна отмеченная золотой печатью, другая – свинцовой), о которых упоминает Альфонсо XI. Появление печати и первого печатного издания Партид, подготовленного юристом Диасом де Монтальво, которому было поручено составление так называемых «Кастильских королевских уложений», не решает вопросов, связанных с буквой Партид.

В 1555 г. из печати вышло издание Партид, осуществленное Грегорио Лопесом, выдающимся комментатором памятника[61]. Это издание сопровождается королевскими документами, выданными в тот же день, – 7 сентября 1555 г. Первое предоставляет право публикации и продажи с глоссой, составленной автором. Во втором, гораздо более интересном, упоминается, что лиценциату Грегорио Лопесу было поручено прокомментировать Партиды, но также и отредактировать их текст, поскольку как в печатных книгах, так и в рукописных содержалось множество опечаток и описок. После представленного членам Королевского совета сообщения о внесенных изменениях и вслед за долгим обсуждением был утвержден текст, который должен был оставаться неизменным, а на Грегорио Лопеса была возложена обязанность проследить за процессом печати, для того чтобы избежать новых ошибок.

Еще большим значением обладает другое свидетельство, также выданное в Вальядолиде 7 сентября 1555 г., в котором, после упоминания означенного процесса фиксации текста Партид, постанавливается, что они должны быть напечатаны «в книге на пергаменте и помещены в наш архив, для того чтобы, если в будущем в типографской форме будет допущена ошибка или в том издании появится какой-то изъян, можно было бы исправить его согласно этой книге; и когда возникнет сомнение относительно сути законов этих “Семи Партид”, прибегали бы к этой книге как к первоисточнику». Также добавляется, что, согласно приказу, эта книга была помещена в архив крепости Симанкас, и снова указывается на ее значение в случае сомнений относительно буквы Партид[62]. Тем не менее это предписание не возымело действия, поскольку те, кто работал над анастатическим изданием, использованным здесь, признают, что «при подготовке, естественно, обратились к Архиву Симанкас и убедились, что данный экземпляр там отутствует. Судьба его неизвестна, хотя даже если бы мы узнали изначальное место хранения экземпляра».

Таким образом, с этого момента существует официальный текст Партид, снабженный глоссой, задачей которой является уточнить сферу действия законов. Здесь нет смысла останавливаться на его дальнейшей судьбе и тем более на последствиях, которые для традиции Партид имело восприятие через Кадисскую Конституцию 1812 г. идей Просвещения, при этом не сопровождавшихся импортированием социально-экономических структур, порожденных Французской революцией. Тем не менее стоит напомнить, что их статус «зерцала всех законов» («Зерцала»), в которое надлежало смотреться всем королям, стремящимся исполнить высокое предназначение, возложенное на них Богом (Партиды), объясняет авторитет, достигнутый ими в сфере действия ius commune. На это указывает кардинал Джованни Баттиста де Лука (1614–1683), итальянский юрист, родившийся, несомненно, в Базиликате, но завершивший обучение в Неаполе, где он начал блестящую карьеру адвоката, а затем перебрался в Рим. Его сугубо практическое отношение отразилось в признании того, что при интерпретации гражданских законов необходимо учитывать и принимать во внимание Партиды, поскольку законы эти взяты оттуда.

Хотя в Испании не произошла Революция, но посредством Кадисской Конституции 1812 г. в стране получили распространение идеи, восторжествовавшие благодаря Французской революции, которые, правда, были восприняты далеко не сразу. Сейчас наша задача состоит не в обсуждении отдельных последствий, а в привлечении внимания к основополагающим идеям, которые предполагали, в конечном счете, полную замену всех тех представлений, на которых зижделись правовые системы с момента падения Римской империи и до Французской революции, пусть и не всегда сохранявшихся в неизменной форме. Не нужно забывать, что укорененное сегодня фундаментальное представление заключается в признании того, что суверенитет, незаконно удерживавшийся королем, на деле принадлежит народу, нации.

В «Королевском фуэро» в отношении поединков устанавливается привилегированное право идальго на эту процедуру[63] и устанавливается, что они должны происходить перед лицом короля, поскольку только он может признать побежденного изменником [то есть виновным в преступлении] или невиновным. Кроме того, далее указывается, что король может признать его верным [то есть невиновным], даже если доказательства свидетельствуют о его вероломстве, поскольку «так велика власть короля, что заключает в себе все законы и все права, и власть эта дана ему не людьми, а Богом, место которого он занимает во всех земных делах» (FR. IV.21.5). Мне удалось осмыслить это утверждение, сузив его до королевского прощения, основанного на понятии caritas [любви к людям, гуманизма][64], исключив его функцию внутри сферы summa potestas [полной власти (лат.)], и даже внутри применяемой ex plenitudine potestatis [исходя из всей полноты власти (лат.)], присущей средневековому королю. Позднее это понятие трансформировалось в новый концепт, что нашло отражение в постановлениях кортесов в Ольмедо в 1445 г., когда горожанами было признано право короля устанавливать законы, и что было четко сформулировано в приписке к завещанию Изабеллы I еще до того, как Боден дал свое классическое определение суверенитета. У меня складывается впечатление, что в современную эпоху это право прощения – в форме смягчения или амнистии – уже принадлежит не носителю суверенитета (если признать, хотя бы формально, что правом северенитета обладает нация), а одной из ветвей власти, что, как представляется, подтверждает лживость утверждения о том, что кортесы являются средоточием национального суверенитета.

Хосе Санчес-Арсилья Берналь

Кортесы во времена правления Альфонсо Х Мудрого

Кортесы эпохи Альфонсо Х: свет и тени

С тех пор как в конце XIX в. В. Пискорский[65] опубликовал первый систематический институциональный анализ кастильских кортесов, количество исследований, посвященных этому знаковому институту, значительно увеличилось. Был сделан значительный шаг вперед по сравнению со старыми исследованиями Мартинеса Марины[66], Семпере[67], Кольмейро[68] или Санчеса Могеля[69]. В последней трети ХХ в. испанские[70] и зарубежные[71] медиевисты начали изучение многих вопросов, связанных с кастильско-леонскими кортесами, но по-настоящему интерес к этой теме оживили конгрессы, прошедшие в Бургосе (1986)[72], Саламанке (1987)[73] и Леоне (1988)[74] и приуроченные к юбилею леонских кортесов 1188 г., вызывающих множество споров.

По очевидным причинам в этом исследовании речь пойдет лишь о кортесах эпохи правления Альфонсо Х Мудрого, с которыми также связано немало научных проблем. Одна из них, влияющая, разумеется, на понимание функционирования этого института в позднее Средневековье, это строгость, с которой к изучению кортесов подходят в рамках институционального метода. Действительно, зачастую в результате проведения систематического анализа этого института из вида терялась перспектива или историческая эволюция кортесов. В этом смысле мы, историки права, в значительной степени способствовали сужению исследования институтов власти до рамок нормативных стандартов, хотя как юристам нам следует знать, что во многих случаях орбиты движения права и реальности не совпадают. Именно реальная действительность обычно вызывает институциональные изменения. А для институтов – и здесь я не делаю никакого открытия – характерна своя собственная эволюция. Кортесы в этом плане не исключение. Были написаны десятки исследований и выдвинуты многочисленные гипотезы о причинах, способствовавших их появлению в результате трансформации королевской курии во времена раннего Средневековья[75]; последующую же их эволюцию, напротив, еще предстоит проанализировать основательно, переходя от правления одного короля к правлению другого, чтобы понять их истинное значение и изменения в позднее Средневековье. В течение XIII в. кортесы, на мой взгляд, зарождающийся институт, который приживется лишь во времена малолетства Фернандо IV и Альфонсо XI, и продолжит эволюционировать при Энрике II и Хуане I вплоть до своего прочного закрепления при Хуане II и Энрике IV.

Во времена правления Альфонсо Х кортесы – еще не до конца установившийся институт, как в политическом, так и в правовом плане, и именно в таком контексте они должны быть изучены, что позволит понять их реальное институциональное значение в данную эпоху.

Оставляя в стороне труды общего характера, в которых значительное внимание уделяется правлению Мудрого короля, а также сотни исследований, затрагивающих отдельные аспекты его правления, на сегодняшний день, помимо ставшей уже классической монографии Мануэля Бальестероса Беретты[76], изданной после смерти автора, мы располагаем научными трудами Хулио Вальдеона[77], Джозефа Ф. О’Кэллэгена[78] и, в особенности, Мануэля Гонсалеса Хименеса[79], автора, безусловно, лучшей обобщающей работы об эпохе Альфонсо Х. Что же касается непосредственно кортесов этого времени, то здесь в нашем распоряжении исследования Х. Вальдеона[80], К. де Айяла и Ф. Х. Вильальбы[81], Г. Мартинеса Диеса[82].

Одна из проблем, с которыми сталкивается исследователь, приступающий к изучению кортесов во времена правления Мудрого короля, – это разногласия в историографии по поводу характера, природы и даже самого факта существования собраний, которые можно было бы назвать «кортесами». Нет необходимости указывать на тот факт, что разногласия эти обусловлены скудостью и неоднозначностью источников, которыми мы располагаем для изучения данной эпохи. Это касается не только источников по истории институтов, но и всего наследия Мудрого короля в целом.

За изначальную точку отсчета мы можем принять превосходную таблицу, составленную в свое время де Айялой и Вильальбой, в которую внесены заседания, проходившие во время правления Альфонсо Х, с указанием даты, места, присутствующих, географического охвата участников, важнейших принятых решений, наименований и, наконец, источников, подтверждающих факт существования данных кортесов или собраний[83]. Если не считать два собрания под председательством инфанта дона Санчо (в Вальядолиде в 1282 г. и в Паленсии в 1283 г.), при Альфонсо Х, согласно названным авторам, прошло 21 заседание представителей королевства с монархом во главе, среди которых, судя по всему, лишь некоторые могут быть названы аутентичными кортесами с участием трех сословий.

Исследование, которое я представляю вашему вниманию, соответствует первой части другого, более широкого исследования. Здесь я стремлюсь более точно определить характер этих заседаний. Во второй части, которую я завершаю в данный момент, я перехожу к более глубокому анализу сущности решений, принятых во время этих ассамблей.

Кортесы во времена правления Альфонсо Х и историография

Договоренности 1252–1253 гг.

М. Бальестерос в своей монографии об Альфонсо Х не проводил институциональный анализ кортесов, но упоминал в хронологическом порядке заседания, состоявшиеся во времена правления Мудрого короля. Этот автор первым привлек внимание к тетрадям кортесов (cuadernos de Cortes) 1252–1253 гг., несколько экземпляров которых сохранилось в муниципальных архивах Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы и др. городов. Эти документы не были включены Кольмейро в издание актов кортесов Кастилии и Леона, выполненном при поддержке Академии истории. Сам Бальестерос опубликовал тетради, отправленные в консехо мэриндада[84] Буребы и в земли Нахеры[85]. По мнению ученого, речь шла о тетрадях первых кортесов, созванных Альфонсо Х после смерти его отца[86].

В этом небольшом исследовании, посвященном кортесам 1252 г., Бальестерос подтвердил, что они были созваны в Севилье и «возможно, заседали с конца лета 1252 г.». Сходство содержания некоторых тетрадей, датированных октябрем 1252 г. (Калатаньасор, Алькала, Нахера и Бургос), и других тетрадей, относящихся к февралю 1253 г. (Асторга, Ледесма, Сантьяго-де-Компостела и Эскалона), заставило упомянутого ученого задаться вопросом, идет ли речь об одних и тех же кортесах или о двух разных[87], склонившись, в итоге, к выводу, что в октябре 1252 г. на кортесах присутствовали консехо Кастилии, в то время как кортесы 1253 г., также прошедшие в Севилье, были созваны для королевства Леон[88].

Бальестерос сделал акцент на том, что вышеназванные кортесы были созваны не для того, чтобы «требовать с подданных податей», причиной было «стремление к справедливости», поскольку король «желал блага своим людям», избегая, таким образом, множества злоупотреблений со стороны сеньоров и королевских оффициалов. Историк заходит еще дальше, когда, оценивая содержание тетрадей, утверждает, что они «направлены на благо народа в духе здоровой демократии и в них предвещаются не привилегии, а городские льготы»[89].

Эвелин Проктер учла данные, представленные Бальестеросом, согласно которым Альфонсо Х покинул Севилью в ноябре 1252 г., чтобы направиться в Бадахос, как это отражено в итинерарии, а следовательно, невозможно, чтобы кортесы продолжали заседать в отсутствие короля. Она объяснила существование тетрадей октября 1252 г. и февраля 1253 г. либо созывом отдельных кортесов для Кастилии и Леона (как предположил Бальестерос), либо задержкой в канцелярии тетрадей, подготовленных для леонских консехо, вплоть до октября 1253 г. Заключила Проктер утверждением, что содержание тетрадей – «в основном, экономическое» – настолько схоже, что они вполне могли быть составлены во время одной и той же ассамблеи[90]. Что Проктер не приняла во внимание, так это различий между кастильскими и леонскими тетрадями, из которых последние включают примерно на тридцать соглашений процессуально– и уголовно-правового содержания больше.

О’Кэллэген, в свою очередь, допускает, что кортесы, проходившие в Севилье в 1252–1253 гг., в действительности являлись «региональными», то есть были созваны по отдельности для королевства Леон и королевства Кастилия, хотя затем он квалифицирует их как «полные кортесы»[91]. По мнению ученого, для Альфонсо Х это были «его первые кортесы», в ходе которых были установлены основы экономической политики, позволившие смягчить инфляцию, сохранить природные ресурсы и попытаться поддержать благоприятный торговый баланс.

Мануэль Гонсалес Хименес первоначально допустил, что ассамблеи, собравшиеся в Севилье в октябре 1252 г. и в феврале 1253 г., могут быть названы «кортесами»[92]. Однако позднее, рассуждая о том, можно ли считать севильские ассамблеи 1252–1253 гг. аутентичными кортесами, он признал ограничения, обозначенные Г. Мартинесом Диесом (к которым мы еще вернемся). Также он считает, что нельзя с точностью сказать, были ли созваны два собрания, отдельно для Кастилии и отдельно для Леона. Ученый склоняется к гипотезе о двух созывах, на которых присутствовали одновременно консехо обоих королевств, учитывая, что представители консехо Эскалоны присутствовали на собрании февраля 1253 г. Он оставляет подвешенным в воздухе вопрос о том, были ли договоренности, принятые в Севилье, утверждены на кортесах или на «простом, но многолюдном собрании»[93].

Хулио Вальдеон отметил существование «разногласий» по поводу собраний 1252–1253 гг., и потому не включил их в список кортесов, проводившихся в период правления Мудрого короля[94].

Для де Айялы и Вильальбы, основывающихся на известных тетрадях из Алькалы, Бургоса, Нахеры, Асторги, Ледесмы, Сантьяго и Эскалоны, первые кортесы правления Альфонсо Х – те, что были проведены в Севилье в 1252–1253 гг., – «не представляют собой проблемы». Они полагают, что заседания прошли отдельно для Кастилии (1252 г.) и для Леона (1253 г.), признавая при этом, что ни в одном из документов эти собрания не названы «кортесами». Наконец, решения, принятые в ходе собраний, исследователи определяют как «уложение» (ordenamiento)[95].

На фоне практически всеобщего признания севильских кортесов 1252–1253 гг., Гонсало Мартинес Диес отрицает, что они собирались в Севилье в правление Альфонсо Х.

Вместе с тем ученый допускает, что монарх составил некое уложение, которое было направлено в консехо королевства в течение последней трети 1252 г. и первых месяцев 1253 г. Мартинес Диес отмечает, что в то время как тетради Нахеры (изданные Бальестеросом), Бургоса, Алькалы-де-Энарес и Калатаньасора датированы 1252 г. и практически идентичны, леонские тетради Асторги, Сантьяго и Ледесмы (почти одинаковые между собой), помимо того, что они датируются 1253 г., содержат 27 новых договоренностей, поставленных перед скопированными (с некоторыми изменениями) положениями кастильских тетрадей. Эти обстоятельства заставляют исследователя думать, что речь идет о разных тетрадях, хотя в леонские включены договоренности, присутствовавшие в кастильских. Подтверждению этой гипотезы служит и тот факт, что тексты были утверждены разными людьми, и то, что Альфонсо Х в кастильских тетрадях упоминает своего прадеда Альфонсо VIII, в леонских же – деда Альфонсо IX[96]. Наконец, в качестве решающего аргумента Мартинес Диес ссылается на грамоту, пожалованную 4 марта 1254 г. Педро Нуньесом де Гусманом монастырю Санта-Мария-де-ла-Вид, в которой рядом с датировкой четко указано, что «тяжба» происходила «когда король Дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо».

Несколько лет назад я посвятил исследование проблеме, связанной с различием подходов к понятию, которое сегодня мы могли бы обозначить как «теория закона», в «Зерцале» и Партидах[97]. К этому вопросу я вернусь позднее, но сейчас мне бы хотелось затронуть один аспект, тесно связанный с интересующей нас темой. Я имею в виду проблему «договоренностей» (posturas) и их определения с нормативной точки зрения в связи с кортесами.

Никто из вышеназванных авторов, изучавших кортесы эпохи Альфонсо Х, не уделял внимания договоренностям. Бальестерос в своей работе о кортесах 1252 г. упоминает их, но не вдается в детали. Он нигде не называет опубликованный им текст «тетрадью законов» («cuaderno de leyes»), хотя недвусмысленно дает понять, что признает его таковым[98].

Более радикальную позицию занимает Э. Проктер, отождествляющая договоренности с некими декретами Альфонсо VIII и Фернандо III[99]. О’Кэллэген, в свою очередь, не допускает подобной ошибки, и, комментируя преамбулу к кортесам 1252 г. относительно неисполнения договоренностей, установленных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, отмечает, отсылая к «Зерцалу», что, очевидно, «договоренности были неким контрактным соглашением между королем и его народом», однако тут же, ссылаясь на упомянутый юридический документ, без колебаний утверждает, что «договоренности, таким образом, были законами и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с одобрения кортесов»[100]. Гонсалес Хименес отождествляет договоренности с нормами уложений, обнародованных на кортесах в Севилье[101]. И, наконец, де Айяла и Вильальба[102], равно как и Мартинес Диес[103], определяют договоренности 1252–1253 гг. как уложения.

Изучая теорию закона в правовом наследии Альфонсо Х, я постарался проанализировать различные виды нормативных актов, встречающихся в этих документах, поэтому сейчас ограничусь ссылкой на соответствующую работу[104]. Однако необходимо сделать некоторые уточнения относительно договоренностей, с которыми мы сталкиваемся, когда речь идет о кортесах 1252–1253 гг.

Важно отметить, что авторы «Зерцала» (1,1,7), определяя, что такое закон, дают не конкретную, а описательную дефиницию: «Закон – это записанное наставление, которое учит человека не делать зла и ведет его к тому, чтобы быть верным и поступать правильно». Авторы, таким образом, не попытались найти соответствующие термины или объяснить, что такое закон, с помощью более употребимых слов. Они определяют закон прежде всего как наставление, для того чтобы затем, выделив одно из формальных свойств – письменный характер, – указать на его цели: научить человека не делать зла и направить его на путь верности и исполнения правовых норм. Как можно заметить, на первое место выдвигается санкционирующий характер закона. Но до этого, в прологе, обосновывая составление этой «книги фуэро», король недвусмысленно заявляет, что дал эти «законы» (которые понимаются как новое право), потому что они проистекают из его законодательных полномочий, а те, в свою очередь, происходят от его обязанности «сохранять своих людей в мире, справедливости и праве». Затем король, стремясь к еще большей ясности, указывает на источники законов, собранных в «Зерцале»: «договоренности, и установления, и фуэро» («posturas e establesçemientos e ffueros») («Зерцало» 1,1,1).

Эти различные типы норм были источниками, которые Альфонсо Х использовал для разработки законов «Зерцала». О’Кэллэген использует данный текст для того, чтобы отождествить (на мой взгляд, неверно) «договоренности» с законами, тогда как в действительности это разные нормативные категории. Более того, в самом же прологе «Зерцала» указывается, что для сохранения подданных в мире и справедливости монарху следует «устанавливать законы и договоренности». По сути, исследователь отождествил часть с целым, отсюда его утверждение о том, что «договоренности, таким образом, являлись законами, и в 1252 г. были обнародованы королем по совету и с согласия кортесов». Одно дело, если бы король придал статус законов некоторым «договоренностям», равно как и некоторым «установлениям и фуэро», и совсем другое дело отождествлять разные нормативные категории, что приводит ученого к утверждению, что договоренности «были обнародованы».

В «Зерцале» самим королем разъясняется, что такое договоренности: «всякое доброе соглашение, которое заключает король или кто-то другой по его приказу или же люди заключают между собой для общего блага королевства или отдельных мест, и затем король устанавливает это и подтверждает с помощью привилегии или грамоты, где приказывает соблюдать его». Договоренности были, таким образом, пактами, договорами, соглашениями, которые мог заключать король или другой человек, делегированный монархом, с отдельным лицом или группой лиц, или же люди между собой, целью которых было благо всего королевства или отдельной его части. Договоренности имели стипуляционную, пактовую природу, в которой проявлялось взаимное согласие сторон. Особенностью этого типа соглашений, несомненно, придававшей им бóльшую силу, являлась необходимость их одобрения королем и подтверждения с помощью привилегии или грамоты с повелением исполнять их. В случае несоблюдения условий договора накладывались определенные санкции. Своеобразие договоренностей по сравнению с другими видами соглашений заключалось, в первую очередь, в том, что их целью было общественное благо всего королевства или его отдельных частей и, во‑вторых, в вышеупомянутой особенности – необходимости одобрения и подтверждения монарха, определявшего их исключительное значение через привилегию или королевскую грамоту. Это последнее обстоятельство подразумевало, что договоренности в рамках специального или привилегированного права превалировали над любой другой нормой общего характера, существовавшей ранее.

Мне бы хотелось особо подчеркнуть некоторые аспекты, которые не были в достаточной мере выделены авторами, занимавшимися этой темой. В преамбуле к тетради 1252 г., разосланной в кастильские города, Альфонсо Х ясно говорит: «я видел договоренности, установленные моим прадедом королем доном Альфонсо[105] и моим отцом королем доном Фернандо, направленные на их благо и благо их народа и всей их страны». И чуть ниже продолжает: «и вы мне указали на зло, произошедшее оттого, что договоренности не соблюдались так, как они были установлены. А также множество раз вы мне говорили о злоупотреблении властей и о великой дороговизне вещей. И я счел за благо и пользу, чтобы те договоренности, которые они установили, и те, о которых мы сейчас договариваемся, выполнялись, и это будет в моих интересах и интересах всех[106]».

Во-первых, нужно выделить тот факт, что как Альфонсо VIII Кастильский и Альфонсо IX Леонский, так и Фернандо III прибегали к практике (нельзя сказать точно, насколько она была распространена) оформлять договоренности с советами своих королевств. Эти договоренности, как отражено в определении «Зерцала», заключались для «их [королей] блага и блага их народа и всей их страны». Насколько эта практика была общепринята в королевствах Леона и Кастилии? Мы этого не знаем, но из слов Альфонсо Х из преамбулы к договоренностям 1252–1253 гг. следует, что в первой половине XIII в. она была достаточно распространена. Более того, рискну предположить, что многие привилегии, пожалованные монархами советам, могли быть результатом предварительного договора – договоренности – между королем и представителями советов.

Во-вторых, судя по всему, договоренности необязательно должны были быть оформлены во время заседания кортесов. Учитывая, что Альфонсо Х отсылает к эпохам правления Альфонсо VIII и Альфонсо IX, все указывает скорее на то, что их составляли в королевской курии, либо в момент, когда король находился в соответствующих землях, либо когда представители консехо приезжали ко двору, чтобы заключить соглашения с королем. Таким образом, более чем вероятно, что договоренности обсуждались заранее и затем утверждались в присутствии членов королевской семьи, высших чинов церкви, знати, рыцарей военных орденов (все они входили в курию) и, разумеется, «добрых людей» – представителей низшего сословия – из городских консехо, явившихся для обсуждения договоренностей с королем. Неудивительно, что договоренности заключались «по совету и с согласия» («con conseio e con acordo») членов курии – королевской семьи, высших церковных иерархов, магнатов и рыцарей военных орденов, – учитывая важность, которую они могли иметь для королевства или для отдельных его частей. И именно это отразилось в тетрадях договоренностей для Кастилии и Леона в 1252–1253 гг.

В-третьих, обязательно ли присутствие «добрых людей» из городов и иных «добрых людей» подразумевает, что речь идет о заседании кортесов? Даже если мы предположим, например, что несколько представителей консехо кастильской Эстремадуры прибыли ко двору короля, чтобы изложить ему свои проблемы и нужды, и даже если они были призваны самим королем, стоит ли рассматривать это собрание как кортесы? Очевидно, нет. Я полагаю, что при определении собрания курии в полном составе как кортесов придается чрезмерное значение присутствию горожан. Присутствие представителей городов является одной из отличительных особенностей кортесов, но, на мой взгляд, не единственной.

В-четвертых, из пролога однозначно следует, что соглашения, упомянутые в договоренностях, подписанных Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, не могли быть выполнены из-за «войн и великих бедствий», которые принесли вред городам. Сюда нужно добавить «творившиеся злоупотребления и великую дороговизну вещей»[107]. Ввиду этого Альфонсо Х счел за лучшее признать все договоренности, установленные его предшественниками, к которым добавились те, что были согласованы с ним.

Возможно (это не более чем гипотеза), что 27 договоренностей[108], присутствующие в леонских тетрадях, в отличие от кастильских, были заключены – и не выполнены, как свидетельствует сам Альфонсо Х, – с Альфонсо IX Леонским. Действительно, в двух из них упоминается непосредственно «король Леона дон Альфонсо». В равной степени важно то, что эти первые 27 леонских договоренностей имеют принципиально иной характер и контрастируют с остальными, которые, в свою очередь, совпадают с договоренностями кастильских тетрадей. На самом деле, в то время как последние в большей степени касаются экономических вопросов, первые договоренности леонских тетрадей направлены на решение проблем общественного порядка и связаны с аспектами процессуального и уголовного права.

Так, например, в 4‑й договоренности устанавливалось новое регулирование в отношении права «мира дома» («paz de la casa»[109]) – института, упомянутого, как известно, во многих средневековых фуэро.

Сосредоточимся на тетрадях, отправленных в консехо Ледесмы. В фуэро этого города[110] были включены пять предписаний, регламентирующих означенное право. В первом рассматривался случай разрушения дома[111]. Во втором, помимо разрушения, предусматривался случай, когда житель находился внутри дома и был ранен[112]. В третьем обеспечивалась защита сельских домов и хижин[113]. В четвертом устанавливалось наказание для того, кто с оружием в руках или безоружный жестоко вторгся в чужой дом или корраль, ранил, схватил за волосы, толкнул или сбил с ног хозяина[114]. И, наконец, еще одно предписание, схожее с предыдущим, предусматривало меры в случае проникновения в чужой дом или за ворота корраля или погони, с оружием или без, с намерением ранить или обесчестить, но без совершения преступного деяния – то, что сейчас мы называем покушением. В этих случаях фуэро устанавливало денежное взыскание меньшего размера[115].

Если обратиться к 4‑й договоренности из тетради Ледесмы, совпадающей с соответствующей договоренностью из тетради Асторги, можно заметить, что вторжение в дом другого человека с целью нанесения ему вреда влекло за собой гораздо более серьезные последствия: разрушение дома правонарушителя, изгнание из королевства и, кроме того, штраф в 1000 мораведи в королевскую казну. Если вследствие вторжения в дом нападающий становился причиной гибели одного из его обитателей, он становился «подозреваемым», что подразумевало объявление его «врагом»[116].

Таким образом, мы можем удостовериться, что, в соответствии с данной договоренностью, «мир дома» приобрел территориальный аспект или, если угодно, «сверхправовой», начиная с того момента, когда монарх (нам неизвестно, был ли это Альфонсо IX, Фернандо III или сам Альфонсо Х) с согласия консехо ввел гораздо более строгое наказание для нарушителей этого мира, при этом теперь король получал денежную комиссию за исполнение карательных мер, ранее предназначавшуюся консехо (если действие было совершено на королевских землях) или сеньору (в случае, если преступление произошло в сеньориальных владениях).

В этом исследовании я не буду касаться вопроса о сфере воздействия или влиянии этих 27 договоренностей из сохранившихся леонских тетрадей (Асторга, Ледесма и Сантьяго) на фуэро соответствующих городов, но нельзя отрицать, что результатом их принятия была территориализация этих распоряжений и доработка форальных уложений.

Сделанные в отношении договоренностей уточнения с неизбежностью заставляют нас по-новому подойти к вопросу о природе ассамблей, по итогам которых были составлены тетради 1252 и 1253 гг. Я склоняюсь к гипотезе Г. Мартинеса Диеса[117]: речь идет о разных протоколах, хотя в леонские были включены договоренности, составленные кастильскими консехо и королем за несколько месяцев до этого. Равным образом, нормативная природа этих тетрадей – договоренностей, а не уложений, как их определяет вышеназванный ученый, – указывает на то, что они были оговорены, согласованы представителями нескольких консехо Кастилии в 1252 г. и Леона в 1253 г. Скольких консехо? Этого мы не знаем.

Трудно предположить, как это сделали некоторые авторы, что монарх созвал кортесы в Севилье в 1252 г. для Кастилии, а несколько месяцев спустя – в том же самом городе для Леона. Кроме того, это были его первые кортесы – событие настолько значимое, что даже первая часть «Хроники» Альфонсо Х, столь неполная и изобилующая хронологическими ошибками, не могла умолчать о нем. Следовательно, договоренности 1252 г. и 1253 г., на мой взгляд, были оговорены, согласованы и затем утверждены в соответствующих куриях, а не кортесах.

Толедские кортесы 1254 г.

Еще Бальестерос в свое время отметил, что мы не имеем даже «отдаленного представления» о решениях, принятых во время Толедских кортесов, ни о вопросах, которые там обсуждались[118], хотя он и ссылается на оригинальный документ той эпохи, в котором ясно указано на время, «когда король дон Альфонсо созвал первые кортесы в Толедо». Еще раз подчеркнув, что неизвестно, о чем шла речь на этих кортесах, Бальестерос рискнул выдвинуть предположение об их решениях. Считая несомненным собрание кортесов в 1252 и 1253 гг. в Севилье, ученый утверждал, что, поскольку «консехо не выступали с каким-либо прошением», Толедские кортесы были созваны специально, поскольку монарху был необходим сервиций[119] для ведения войны[120].

Учитывая тот факт, что не сохранились тетради с записями того, что обсуждалось и было принято в Толедо, Бальестерос предполагает, что их не существовало, поскольку, по его мнению, в тетрадях фиксировались только «законодательные акты, при этом почти ото всех кортесов, целью которых было получение денежных субсидий, не осталось документальных свидетельств»[121].

Проктер принимает объяснения Бальестероса, согласно которым тетради не сохранились, «потому что не содержали законодательных актов», и при этом приводит другой документ, в котором Альфонсо Х упоминает, что ездил в Толедо, чтобы «созвать там свои кортесы». При этом позиция исследовательницы отличается в вопросе о том, чему были посвящены Толедские кортесы 1254 г. По ее мнению, на них инфанта Беренгела, первенец короля, родившаяся за несколько месяцев до этого, была провозглашена законной наследницей кастильской короны при отсутствии наследников мужского пола. Согласно свидетельству, датированному маем 1255 г., прелаты, знать и представители городов прибыли в Толедо, чтобы принести присягу и оммаж донье Беренгеле, в мужья которой был предназначен сын французского короля Людовика IX[122].

В подобном же ключе высказался О'Кэллэген, который помимо этого выдвинул гипотезу о том, что на этих кортесах также обсуждался проект Мудрого короля по вторжению на север Африки посредством «традиционного созыва крестового похода»[123].

Вальдеон утверждает, что первые кортесы правления Альфонсо Х прошли в Толедо в 1254 г., и разделяет мнение Проктер относительно цели этого собрания – принесения присяги донье Беренгеле как наследнице короны[124]. Гонсалес Хименес также поддерживает эту точку зрения, в соответствие с которой Толедские кортесы 1254 г. связаны с провозглашением Беренгелы наследницей. Дату проведения собрания он определяет как конец февраля или начало марта[125].

Де Айяла и Вильальба собрали имеющиеся данные, указав источники, в которых упоминается собрание кортесов в Толедо в 1254 г. По мнению этих исследователей, признание доньи Беренгелы наследницей короны было одним из вопросов, рассмотренных на тех кортесах. При этом гипотеза Бальестероса, согласно которой кортесы были созваны для получения военных субсидий, напротив, ставится ими под сомнение, равно как и предположение о том, что тогда было утверждено «Зерцало».

Наконец, Мартинес Диес снова упоминает документы, совпадающие по времени с проведением этих кортесов: подтверждение Альфонсо Х привилегии, дарованной его отцом Толедскому собору, датированное 2 марта 1254 г., в котором кортесы упоминаются как уже произошедшее событие; грамота Педро Нуньеса де Гусмана, в которой ясно говорится, что король «созвал свои первые кортесы в Толедо»; наконец, документ, датированный в Паленсии 5 мая 1255 г. и упоминающий принесение присяги донье Беренгеле как наследнице престола.

Мартинес Диес утверждает, что кортесы были созваны вскоре после рождения принцессы (6 декабря 1253 г.) в Толедо, чтобы облегчить доступ прокурадорам кастильских и леонских городов, и заседали с 20 января по 1 марта 1254 г. По его мнению, не сохранилось никакого постановления, поскольку целью кортесов было исключительно принесение присяги принцессе Беренгеле как наследнице. И добавляет: «Снова очевидным становится разделение между кортесами и уложением; в 1252 г. есть уложение без кортесов, а в 1254 г., наоборот, кортесы без уложения»[126].

Таким образом, все действительно указывает на то, что первые кортесы при Мудром короле прошли в Толедо в 1254 г. и заседали с конца января до начала марта. Поводом для их созыва, вероятно, было признание королевствами доньи Беренгелы наследницей короны. Несомненно, по поводу этого события должен был быть составлен торжественный акт, затем переданный на хранение в королевскую канцелярию и позднее утраченный, как и вся документация, во время войны комунерос.

Кортесы в Бургосе 1254 г.

Единственное указание на эти кортесы содержится во Второй анонимной Саагунской хронике, в которой зафиксировано, что в год 1252 король «созвал очень большие кортесы с князьями и знатными людьми своих королевств».

Бальестерос не упоминает эти кортесы[127], равно как и Проктер, хотя О’Кэллэген[128] и Р. А. Макдональд[129] признают их таковыми. О’Кэллэген считает, что брак инфанты Леонор, сестры короля, с Эдуардом, наследным принцем Англии, был заключен во время заседания кортесов в Бургосе в 1254 г. Не похоже, что королевская свадьба могла послужить поводом для созыва кортесов, а если они уже заседали ко времени ее проведения, причины их собрания неизвестны. Макдональд, в свою очередь, предположил, что на этих кортесах было обнародовано «Зерцало».

Гонсалес Хименес, следуя за О’Кэллэгеном, сначала признал собрание в Бургосе 1254 г. пленарными кортесами[130], но позднее не высказывался в этом ключе и, касаясь вопроса о браке принцессы Леонор с принцем Эдуардом Английским, не выдвигал смелых предположений (как это делал североамериканский ученый) о том, что данный союз был заключен во время Бургосских кортесов в День Всех Святых[131]. Вальдеон[132] также не признает и даже не упоминает собрания кортесов в Бургосе в 1254 г. Де Айяла и Вильальба[133] называют «необоснованным» предположение о проведении кортесов в Бургосе в конце 1254 г., а Мартинес Диес также их не упоминает.

Судя по всему, бургосское заседание было ограничено полным собранием курии, более соответствующим празднованию бракосочетания принцессы Леонор.

Кортесы в Витории 1255–1256 гг.

Единственное упоминание о собрании кортесов в Витории в 1256 г. встречается в тексте Чудес на романсе, автором которого был приор монастыря Санто-Доминго-де-Силос Педро Марин. В одном из «чудес» рассказывается о посещении монастыря Альфонсо Х во время войны, которую тот вел с королями Наварры и Арагона. Святой Доминик явился Мудрому королю и сообщил, что его молитвы будут услышаны и воцарится мир с его недругами. Здесь есть отрывок, в котором упоминается, что король Наварры Тибо явился в Наварру, где находился Альфонсо, «в его кортесы и стал его вассалом».

Бальестерос упоминает, что в январе 1256 г. Альфонсо был в Витории и «возможно, собрал кортесы, чтобы признать и принести присягу инфанту дону Фернандо». Далее он поясняет: «Толедские кортесы были созваны для присяги инфанте Беренгеле, и с еще большим основанием можно предположить, что эти собрались для оммажа первенцу мужского пола». И немного ниже: «Единственное свидетельство в пользу существования кортесов в Витории нам дает Педро Марин, который, приведя упомянутый пассаж, считает правдоподобным, что принесение клятвы верности Тибо совпало с заседанием кортесов»[134].

Эвелин Проктер также обращалась к тексту Педро де Марина, но, так как договор о заключении мира с Наваррой не сохранился, она считает, что нет доказательств принятия вассалитета Тибо I, хотя Сан-Себастьян и Фуентераббия стали феодами наваррского короля, что могло бы быть поводом для принесения оммажа в Витории[135]. Британская исследовательница, таким образом, не отрицает возможности проведения кортесов в Витории в 1256 г.

О’Кэллэген, в свою очередь, обходит молчанием это собрание, прошедшее в алавских землях, в то время как Гонсалес Хименес сначала счел его маловероятным[136], но затем, вслед за Бальестеросом, высказал точку зрения, согласно которой Альфонсо Х в 1256 г. созвал в Витории кортесы для принесения присяги наследнику дону Фернандо. От также обращается к пассажу Педро Марина, уточняя, как и Проктер, что Теобальд I никогда не значился в перечне вассалов кастильского короля. Ученый ссылается на новый текст, свидетельствующий в пользу проведения кортесов в Витории: в «Хронике наваррских королей», написанной в середине XV в., упоминается, что, согласно мирному договору, заключенному в Витории, король Наварры или его сенешаль должны были являться в кортесы для возобновления вассальной клятвы каждый раз, когда это потребуется[137].

Вальдеон не упоминает таких кортесов. Де Айяла и Вильальба считают, что трудно допустить существование этого собрания, поскольку «не очень убедительным выглядит главный аргумент, к которому прибегают для их констатации». Действительно, фраза «поехать в кортесы» («ir a las cortes») необязательно означает «поехать в собрание сословий»[138]. Мартинес Диес придерживается этой же точки зрения, поскольку фраза Педро Марина указывает лишь на «присутствие наваррского короля в курии Альфонсо Х». Не самым целесообразным было бы проведение генеральных кортесов у границы королевства в Витории в разгар войны и во время мятежа Лопе Диаса де Аро, сеньора Бискайи[139].

Таким образом, мы видим, что мнения историков относительно проведения кортесов в Витории в 1256 г. разделились: Бальестерос, Проктер и Гонсалес Хименес признают их существование, в то время как О'Кэллэген, Вальдеон, де Айяла и Вильальба, а также Мартинес Диес – отрицают. Аргументы последних мне кажутся в достаточной мере убедительными для того, чтобы разделить их точку зрения: в 1256 г. в Витории генеральные кортесы не собирались.

Кортесы в Сеговии 1256 г.

Бальестерос, опираясь на сведения, которые приводит Кольменарес в «Истории прославленного города Сеговии», считает несомненным проведение кортесов в этом городе в 1256 г. По мнению исследователя, это собрание имело большое значение, поскольку в его ходе были достигнуты соглашения относительно цен и порчи монеты. Утверждение Диего Кольменареса Бальестерос подкрепляет отрывком из «Хроники», где речь идет о повышении цен, в результате которого король был вынужден установить предельные цены на все товары, хотя позднее ему пришлось отменить их и разрешить свободную торговлю.

Бальестерос идет гораздо дальше и утверждает, что «проведение кортесов» совпало «с законодательной деятельностью короля». Ученый соотнес проведение Сеговийских кортесов с прологом Партид, в котором указано, что составление этого кодекса началось на несколько дней ранее – 23 июня 1256 г. Далее он перечисляет пожалования, сделанные королем во время его нахождения в Сеговии в июле 1256 г., зафиксированные в «Королевском фуэро»[140].

Проктер высказала серьезные возражения против аргументов Бальестероса и сочла факт заседании кортесов в Сеговии в 1256 г. «недоказанным»[141]. По мнению О’Кэллэгена, речь идет лишь и собрании, на котором присутствовали представители городов[142]. Гонсалес Хименес по этой причине определил собрание в Сеговии как «съезд», где собрались представители городов Старой Кастилии, Кастильской Эстремадуры и королевства Толедо[143]. Вальдеон не упоминает эти кортесы. Также их существование отрицают де Айяла и Вильальба[144], равно как и Мартинес Диес, который полагает, что Кольменарес, опиравшийся на «Хронику» короля, совершил ошибку, датировав 1256 годом договоренности 1252–1253 гг., заключенные в Севилье[145].

Таким образом, Бальестерос – единственный, кто признает без оговорок собрание кортесов в 1256 г. в Сеговии. О’Кэллэген и Гонсалес Хименес определяют это собрание как «съезд», поскольку на нем не присутствовали привилегированные сословия и представители леонских городов. И, наконец, Проктер, Вальдеон, де Айяла и Вальальба, а также Мартинес Диес не признают существования этих кортесов.

Кортесы в Вальядолиде 1258 г.

Вальядолидские кортесы 1258 г., напротив, не связаны с такого рода научными проблемами. Сохранилось несколько тетрадей соглашений, принятых во время их заседания, которые Королевская Академия истории использовала для своего издания[146]. Проведение кортесов в Вальядолиде в 1258 г. признают все историки без исключения: Бальестерос[147], Проктер[148], О’Кэллэген[149], Вальдеон[150], Гонсалес Хименес[151], де Айяла и Вильальба[152] и Мартинес Диес[153]. Проблема, которую ставят перед нами Вальядолидские кортесы 1258 г., заключается, на мой взгляд, не в сомнительности самого факта собрания, а в природе соглашений, которые были там достигнуты.

Бальестерос посвящает несколько страниц комментированию наиболее важных соглашений, достигнутых на этих кортесах, которые, по его мнению, «не имели такого значения, как соглашения 1252 г.», поскольку «копируют многие их пункты». Эти положения он оценивает как «беспорядочные», так как в них оказываются смешаны «административные и гражданские вопросы с чисто процессуальными» и присутствуют, хотя и в меньшей степени, «нормы, регулирующие цены, а также законы, направленные против роскоши».

Очевидно, что для Бальестероса предписания, содержащиеся в тетрадях Вальядолидских кортесов 1258 г., – это «законы» («leyes»). Чуть ниже он ссылается на то, что они «начинаются с применения закона к королевскому дому». Или что «в законе против роскоши идет речь о разделении классов в зависимости от их одежды». Исследователь настолько увлечен этой идеей, что не задумываясь называет «статьями» соглашения, содержащиеся в тетрадях. Наконец, давая общую оценку Вальядолидским кортесам, он пишет: «Они скорее служили указанием на контакт суверена с его вассалами, позволивший с помощью законов решить безотлагательные проблемы, нежели были значительным законотворческим достижением, несмотря на некоторые нововведения»[154]. Для Бальестероса, таким образом, соглашения кортесов 1258 г. являются «законами».

Проктер, в свою очередь, называет принятые на этих кортесах решения клаузулами или декретами, не делая различия между терминами[155]. О’Кэллэген, напротив, не оставил без внимания, что в протоколах Вальядолидских кортесов 1258 г. соглашения обозначены термином «договоренности», хотя и полагает, что они были «обнародованы». Далее он выдвигает смелое предположение, согласно которому «тетради кортесов в Севилье 1252 г., Вальядолиде 1258 г. и Севилье 1261 г. базировались на текстах, предварительно одобренных королем, приспособленных к текущим обстоятельствам и затем заново переданных для утверждения монарху»[156]. Я не разделяю мнения североамериканского историка, поскольку, как мы имели возможность видеть, договоренности, согласно установлениям «Зерцала», реализовывались в форме «привилегий» или «грамот», которым, в отличие от законов, не требовалась процедура промульгации.

Согласно другим авторам, договоренности, вероятно, составляли уложение[157]. Этот термин, помимо О’Кэллэгена, используют Вальдеон[158], Гонсалес Хименес[159], де Айяла и Вильальба[160] и Мартинес Диес[161].

Сравнительный анализ содержания севильских договоренностей 1252 и 1253 гг. и договоренностей Вальядолидских кортесов 1258 г. выходил бы далеко за рамки этого исследования. Значительная часть севильских договоренностей перешла в вальядолидские. Этот факт лишь подчеркивает низкую эффективность договоренностей как нормативных актов. Напомню, что еще в договоренностях 1252–1253 гг. отмечалось, что многие из них были утверждены при Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III, но не выполнялись и не помогли избежать «злоупотреблений», творившихся в те времена.

Тем не менее мне бы хотелось сделать несколько уточнений в отношении договоренностей кортесов в Вальядолиде в 1258 г. Во-первых, как уже отметил Мартинес Диес, адресатами этих договоренностей были жители всех королевств Альфонсо Х. Это следует из 19-й договоренности, в которой речь идет о всех землях, входящих в состав кастильской короны[162]. Таким образом, они имели территориальный характер, что неудивительно, поскольку, как мы уже видели, договоренности 1252 г. были предназначены для королевства Кастилия, а договоренности 1253 г. – для королевства Леон, что демонстрирует очевидное стремление к территориальному разделению соглашений, по крайней мере, в этих двух королевствах.

Во-вторых, очевидно, что речь идет не о тетради законов («cuaderno de leyes»), поскольку в конце текста его содержание определяется как «договоренности»: «Я, вышепоименованный король Дон Альфонсо, повелеваю, чтобы руководствовались этими договоренностями и следовали им»[163]. Кроме того, в некоторых случаях в соглашении появляется самоназвание «договоренность»: «Также приказывает король, чтобы все хартии, касающиеся ростовщичества, которые были составлены до этой договоренности, были действительны в соответствии с их условиями вплоть до вступления в силу договоренности»[164].

В-третьих, договорная природа принятых решений отражена уже в преамбуле. Монарх уточняет, что он получил «согласие и совет» своих братьев, архиепископов, епископов и магнатов Кастилии и Леона и «добрых людей городов Кастилии и Эстремадуры и леонских земель, которые были со мной в Вальядолиде»[165]. Заключению соглашения – и в этом преамбула совпадает с договоренностями 1252–1253 гг. – способствовали «многие злоупотребления, которые происходили и были во вред нам и всей моей земле». Наиболее важно в этом смысле то, что «добрые люди» изложили королю суть злоупотреблений, и он обязался удовлетворить изложенные просьбы и обеспечить соответствующий надзор во всех своих королевствах. Таким образом, договоренности появились как результат инициативы представителей королевств. Такое заключение можно сделать на основе того, как составлялись тетради.

Действительно, из некоторых договоренностей следует, что они были приняты не единичным субъектом – королем, а коллективным: «Сочли правильным»[166] или «Согласились и сочли правильным»[167]. Исчезает повелительное наклонение, которое можно встретить в севильских договоренностях 1252–1253 гг. («Повелеваю» или «Также повелеваю»), что указывает, по моему мнению, на желание подчеркнуть пактовый характер договоренностей.

В равной степени важно, что о монархе говорится всегда в третьем лице («король повелевает»), что наводит на мысль о том, что договоренности были составлены представителями королевств, представлены монарху и одобрены им. Кроме того, инициатива королевских подданных обнаруживается в некоторых договоренностях тетрадей, где уточняется, что они были представлены «на милость короля»[168].

Наконец, то, что соглашения Вальядолидских кортесов 1258 г. не являлись законами (их даже нельзя назвать декретами или постановлениями), доказывают меры, предусмотренные для обеспечения соблюдения договоренностей. Действительно, в преамбуле указано, что все – король, архиепископы, епископы, магнаты и представители консехо королевств – «принесли клятву и обещание защищать их и исполнять, и архиепископы и епископы постановили отлучить от церкви всех, кто не будет их соблюдать». Очевидно, для того, чтобы приступить к исполнению закона, не требуется клятва и обещание адресатов охранять его и угроза отлучения от церкви. Тем не менее король, помимо специальных норм, содержащихся в некоторых соглашениях, в конце устанавливает санкции против нарушителей договоренностей, которые, как уже было сказано, видимо, соблюдались отнюдь не в точности. Наказание для нарушителей договоренностей было таким же, что применялось к преступившим клятву и не подчинившимся приказам своего сеньора[169].

Таким образом, кортесы, по крайне мере, в начале правления Альфонсо Х, предстают не только как институция, чьей единственной целью является выполнение совещательной функции, но и как орган, служащий для заключения политических сделок, где представители королевства оговаривали и согласовывали с королем меры для устранения злоупотреблений и решения проблем королевств.

Толедские кортесы 1259 г.

Историки единодушно признают собрание кортесов в Толедо в 1259 г., хотя до нас не дошло никаких протоколов или непосредственной информации о том, что обсуждали и постановили во время их заседания. Только два диплома того времени свидетельствуют о том, что причиной для созыва кортесов был вопрос об имперском троне[170]. О’Кэллэген также рискнул предположить, что Мудрый король воспользовался этим собранием кортесов, чтобы провозгласить свою гегемонию на полуострове, «возобновляя тем самым имперские притязания королей Леона, считавших себя потомками вестготских королей, правивших всей Испанией»[171].

Кортесы в Севилье 1261 г.

Также не вызывает вопросов признание[172] кортесов, собравшихся в Севилье[173] в январе 1261 г., от которых сохранилась по меньшей мере одна тетрадь[174]. Как полагает Гонсалес Хименес, собрание должно было быть в высшей степени многочисленным, а предметом было не что иное, как обсуждение заморского похода: только что успешно завершилась экспедиция в Сале, и Альфонсо Х стремился получить дополнительные сервиции, чтобы начать кампанию в Марокко. Согласно преамбуле сохранившегося уложения, король обратился за советом к кортесам, и ему «дали хороший и верный совет, как и подобает настоящим преданным вассалам». Однако, согласно решению, вынесенному «добрыми людьми городов Кастилии и Леона и всех наших королевств и владений», монарх оказался вынужден удовлетворить встречное требование: «И они пришли к соглашению и сказали нам, что для того, чтобы сделать наилучшим образом то, что мы хотим, и чтобы это было угодно Богу, мы должны устранить злоупотребления, которые случаются в наших землях, и выправить все так, чтобы это было угодно Богу и на пользу и ради сохранения наших королевств»[175]. Король признает, что принял соглашение и учел, чтó можно было бы улучшить так, чтобы это было угодно Господу, ему и во благо всем.

Следует отметить, что в то время как в тетрадях 1252 и 1253 гг., равно как и в тетрадях Севильских кортесов 1258 г., встречается термин «договоренности», в тетради Асторги, единственной сохранившейся от Севильских кортесов 1261 г., он не появляется ни разу.

Гонсалес Хименес сравнил положения, содержащиеся в тетради кортесов 1261 г., с договоренностями кортесов 1258 г. и 1252–1253 гг. Не менее 23 договоренностей из тетради 1258 г. и 13 из тетрадей 1252–1253 гг. перешли в тетрадь кортесов 1261 г., в которой некоторые из них обобщены[176]. При этом термин «договоренности» в протоколе 1261 г. не встречается. Чем можно объяснить это, на мой взгляд, умышленное отсутствие?

По наблюдению Гонсалеса Хименеса, в тетрадях кортесов 1258 г. использовалась косвенная речь, в противоположность прямой речи тетради 1261 г. В действительности, как я отмечал выше, специфика языка протокола 1258 г. зависела от содержания – договоренностей, которые были результатом сделки с королем, поэтому автором правовой нормы являлся не только король (единичный субъект), но монарх и представители королевства («считают правильным»). По этой же самой причине в некоторых договоренностях о короле говорится в третьем лице – «король повелевает» («manda el rey») как об ответственном за исполнение предварительно оговоренной и согласованной договоренности.

В любом случае, из текста преамбулы следует, как мы это уже видели, что была заключена сделка между королем и представителями консехо («И об этом [сделке, предварительно согласованной представителями королевств] мы договорились». То, что текст тетради составлен с использованием безличных конструкций, не противоречит ни пактовому характеру договоренностей, ни их статусу положений, принятых на кортесах 1261 г.

Севильские кортесы 1264 г.

Не так просто обстоит дело с признанием в историографии Севильских кортесов 1264 г. В апреле 1264 г. Альфонсо Х выдал три жалованных грамоты эстремадурским консехо Пеньяфьеля, Авилы и Куэльяра, содержание которых было очень похожим. В «Хронике» упоминаются эти привилегии (названные там уложениями), хотя они и неверно датированы 1263 г. Также там указано, что они были составлены в рамках договора между королем и консехо Эстремадуры. Мартинес Марина назвал их «Эстремадурскими уложениями».

Бальестерос, следуя за «Хроникой», не сомневается, что «эти законы стали результатом заседания кортесов, на которых присутствовали прокурадоры консехо Эстремадуры»[177]. Проктер утверждает, что это не были всеобщие кортесы для всего королевства, так как нет доказательств присутствия представителей городов других областей. Она отмечает, что речь вполне могла идти о «региональных кортесах для Эстремадуры»[178]. О’Кэллэген определяет это как собрание муниципальных делегатов, по большей части, эстремадурских[179], в то время как Вальдеон считает, что это были полноценные пленарные кортесы[180]. Гонсалес Хименес говорит о «торжественном собрании всех эстремадурских консехо», встреча которых, судя по всему, прошла по их собственной инициативе[181]. Де Айяла и Вильальба, опираясь на сохранившиеся тетради, отправленные в Пеньяфьель и Куэльяр, утверждают, что собрание кортесов в 1264 г. в Севилье «не подлежит сомнению»[182], тогда как Мартинес Диес, в соответствии с преамбулой уложения в грамотах, данных Пеньяфьелю, Куэльяру и Авиле, полагает, что эти документы не вручались на кортесах, а сами кортесы в Севилье в 1264 г. расценивает как безосновательную гипотезу[183].

Кортесы в Хересе в 1268 г.

Не меньше проблем связано с кортесами 1268 г. в Хересе, которые в издании Академии истории озаглавлены «Уложение договоренностей и прочих общих распоряжений, пожалованное на съезде в Хересе»[184]. Бальестерос посвящает несколько страниц комментированию содержания соглашений, заключенных во время этого собрания, которое он признает как настоящие кортесы[185]. В этом же ключе высказалась и Эвелин Проктер, по мнению которой, соглашения, о которых речь идет в тетради, представляют собой «последний и самый важный из экономических кодексов Альфонсо Х»[186].

Для О’Кэллэгена остается вопросом, была ли хересская ассамблея собранием пленарных кортесов, поскольку, хотя на ней и присутствовали «добрые люди» и купцы всех королевств, ничего неизвестно о знати и церкви[187]. Гонсалес Хименес в своей первой монографии, посвященной Альфонсо Х[188], не высказывает сомнений по поводу того, что это были кортесы, хотя во второй книге о правлении Мудрого короля он говорит об этом собрании как об очень многолюдном «съезде»[189]. По мнению Вальдеона, кортесы 1268 г. имели «исключительное значение»[190]. Де Айяла и Вильальба также не ставят под сомнение их природу[191]. Мартинес Диес, напротив, утверждает, что созыв купцов и других «добрых людей» Кастилии, Леона, Эстремадуры и Андалусии имел повестку «скорее технического характера, нежели политического, поскольку не упоминаются города или консехо, равно как и их представители», таким образом, уложение, составленное в Хересе, не было результатом заседания кортесов[192].

Бургосские кортесы 1269 г.

Историки единодушны в отношении Бургосских кортесов 1269 г. Бальестерос приводит несколько сообщений о собрании этих кортесов, которые заседали во время свадьбы инфанта дона Фернандо де ла Серда и Бланки Французской[193]. В их ходе проголосовали за введение шести сервиций, предназначенных для улаживания дел на границе. Проктер[194], О’Кэллэген[195], Вальдеон[196], Гонсалес Хименес[197], де Айяла и Вильальба[198] и Мартинес Диес[199] не высказывают сомнений относительно созыва кортесов в Бургосе в 1269 г.

Бургосские кортесы 1272 г.

Единственным источником, сообщающем о новом собрании кортесов в Бургосе в 1272 г., является «Хроника Альфонсо Х»[200]. В ней созыв кортесов представлен как следствие восстания знати[201], о котором хронист подробно рассказывает. Все исследователи без исключения признают проведение этого заседания кортесов в городе Арлансон, таким образом, дополнительные комментарии здесь излишни. Столь же единодушна историография в вопросе об определении как «съездов» (так они названы в «Хронике») – собраний, которые Альфонсо Х провел в Альмагро в марте 1273 г. и в Авиле в мае того же года[202].

Бургосские кортесы 1274 г.

Согласно грамоте 1274 г., в этом году Альфонсо Х снова собрал кортесы в Бургосе. Это единственный известный источник, дающий информацию об указанных кортесах. Согласно Бальестеросу, на собрании обсуждалось количество рыцарей, которым предстояло сопровождать монарха в поездке на коронование его императором, а также вопрос о податях. Исследователь даже реконструирует, опираясь на неверные данные «Хроники», то, что предположительно произошло на этих кортесах[203]. Проктер также считает несомненным проведение этих кортесов и ссылается на другие документы, которые упоминают сервиции на два года, которые одобрили королю[204]. В этом же ключе высказываются О’Кэллэген[205], Вальдеон[206], Гонсалес Хименес[207], де Айяла и Вильальба[208], так же как и Мартинес Диес, хотя последний не согласен с Бальестеросом в том, что упомянутая грамота, составленная в Мадриде в марте 1274 г., связана с кортесами[209].

Кортесы в Саморе в 1274 г.

Королевская Академия истории в своем издании актов кортесов древних королевств Леона и Кастилии[210] опубликовала текст рукописи XVI в. из Библиотеки Эскориала, озаглавленного как «Королевские уложения», в начале которого указано, что он составлен во время Саморских кортесов 1274 г. В примечании Академии отмечено, что оригинальное постановление не было найдено «несмотря на усилия, которые были для этого приложены», а также то, что публикуемый текст представляет собой неточную копию, так как в нем отсутствуют канцелярские формулы, некоторые положения резюмированы, а в конце есть дополнения. Кроме того, в качестве доказательства приводится тот факт, что о короле говорится в третьем лице, и это свидетельствует о том, что копия была сделана также не с оригинала. Это не стало препятствием для Кольмейро, который во Введении к вышеназванному изданию говорит о «настоящих кортесах», и так как в тексте упоминаются не представители селений и городов, а «алькальды», он старается их связать с majores civitatum et villarum Каррьонских кортесов 1188 г.

Бальестерос считает, что, возможно, речь идет о копии «протокола кортесов», составленного в Саморе, от которого остался только «сокращенный отчет»[211]. По мнению исследователя, Саморские кортесы, судя по всему, изначально были созваны для консехо Леона, но затем прибыли также представители кастильских городов и селений. Текст он определяет как «общий закон о судах». Таким образом, он имел отношение как к Леону, так и к Кастилии.

Опираясь на несколько документов, датированных в Саморе, Бальестерос доказывает, что в начале июня 1274 г. Альфонсо Х находился в этом городе. Более спорным представляется, что пожалование фуэро Сепульведы городу Роа было «знаком» того, что кортесы собрались.

Эвелин Проктер была первой, кто задался вопросом, были ли Саморские кортесы действительно «кортесами», или «внеочередным собранием двора», то есть курией. В связи с этим исследовательница справедливо отмечает, что города нередко посылали алькальдов как своих представителей или прокурадоров, но нет других примеров того, чтобы монарх называл всех посланцев селений и городов «алькальдами». С другой стороны, уточняет Проктер, к этим «алькальдам» должны были относиться как алькальды, избранные консехо, – алькальды по фуэро, так и алькальды, назначенные королем, – алькальды на жалованье, не исключая, очевидно, и алькальдов королевского двора. Алькальды, упоминаемые в тексте, заключает Проктер, присутствовали не как представители консехо, а в качестве «специалистов, созванных для консультирования и информирования в вопросах правосудия», таким образом, «Саморское уложение» имело значение для развития центрального суда, «но не для развития кортесов»[212]. Одним словом, уложение об отправлении правосудия 1274 г. не было результатом заседания кортесов.

О’Кэллэген поддерживает мнение, что «Саморское уложение» не является результатом заседания кортесов и не было обнародовано на каком-либо их собрании, хотя в нем и отражены проблемы, о которых шла речь на предыдущих заседаниях[213]. При этом от не уточняет, на каких именно заседаниях и какого рода проблемы. Вальдеон не включает их в свой список кортесов, созывавшихся во времена правления Альфонсо Х[214]. Гонсалес Хименес, напротив, признает собрание в Саморе «пленарными кортесами»[215]. Де Айяла и Вильальба хотя и отмечают, что «вызывает вопросы саморский созыв 1274 г.» и его окончательный итог, используют в скобках термин «кортесы». По их мнению, с помощью «Саморского уложения» пытались «конституционализировать» некоторые уступки, сделанные в результате восстания знати 1272 г., в частности, возвращение прежнего привилегированного форального порядка. Ассамблея 1274 г., по-видимому, была «завершением процесса переговоров, которые король начал с королевством» в 1272 г. на Бургосских кортесах[216].

Мартинес Диес, в свою очередь, высказывает критические замечания относительно составления «Уложения» на предполагаемых кортесах в Саморе в 1274 г. В первую очередь, его удивление вызывает то, что король, созвав кортесы в Бургосе в марте и апреле 1274 г., снова собирает их в Саморе в июле того же года. Он опровергает гипотезу Бальестероса, согласно которой Бургосские кортесы были созваны только для Кастилии и Эстремадуры, в то время как Саморские – для королевства Леон. Бальестерос впадает в противоречие, когда, говоря об «Уложении» 1274 г., утверждает, что там присутствовали также представители кастильских городов и селений.

Кроме того, Мартинес Диес полагает, что признание Саморских кортесов 1274 г. является ошибочным, а началось это с того, что в 1792 г. Хордан де Ассо упомянул их в своей работе «Институты гражданского права в Кастилии» и посвятил «несколько строк Саморским кортесам 1274 г.». Правда, Мартинес Диес не разъясняет, почему Хордан де Ассо впадает в это заблуждение. Полагаю, причиной тому был incipit рукописи из Эскориала, где значится: «на кортесах, которые проходили в Саморе».

Мартинес Диес в качестве аргументов против проведения Саморских кортесов ссылается, в первую очередь, на тот факт, что ни в «Хронике» короля, ни в современных грамотах не содержится «ни малейшего намека на эти предполагаемые кортесы», а вывод об их существовании исходит из «предположения, основанием которого служит «Уложение» 1274 г., составленное в Саморе». Во-вторых, продолжает он, это скорее не уложение, а «тщательно проработанный черновик этого уложения, и в нем также нет никакого упоминания о том, что он был составлен во время заседания кортесов». По мнению исследователя, содержание текста, напротив, исключает проведение каких-либо кортесов или внеочередной курии. Его составление представляется «результатом работы совета или курии короля с использованием специальных консультаций алькальдов, писцов и адвокатов». В-третьих, ни в коем случае речь не идет о созыве в масштабах королевства. В-четвертых, не представлены консехо, поскольку «алькальды и судьи относятся к королевскому дому (алькальды никогда не выполняли обязанности представителей консехо), и они были с ним в Саморе». Кроме того, писцы и адвокаты представили ему свои записки, хотя король их об этом не просил. Мартинес Диес делает следующий вывод: именно потому что «речь идет не об уложении, в виде грамоты отправленном в консехо или какую-либо часть королевства, а о протоколе или черновом отчете, до нас дошли все эти детали его составления, которые однозначно исключают проведение кортесов и, напротив, указывают на профессиональные группы, такие как алькальды, писцы и адвокаты»[217].

К аргументам, приведенным Мартинесом Диесом (на мой взгляд, весьма убедительным), хотелось бы добавить еще несколько соображений. Первое из них связано с incipit, который находится в начале текста «Уложения». Заголовок, каким мы его знаем, должен был позднее перейти в предполагаемый текст 1274 г. Начинается он следующим образом: «Далее следуют законы и уложения короля дона Альфонсо…». В свое время я анализировал типологию норм, содержащихся в трудах по праву эпохи Альфонсо Х, – «Зерцале», «Королевском фуэро» и Партидах, – и в них не предусмотрена разновидность «уложение». В «Зерцале» (1,1,7), гораздо более точном в этом смысле, чем Партиды, указано, что содержащиеся там законы – это «договоренности», «установления» и «фуэро» («posturas», «establecimientos» и «fueros»); таким образом, монарх в силу своей власти издавать законы, провозглашенной в том же самом «Зерцале» (1,1,13), преобразовал в «законы» («leyes») три разных вида норм. Однако необходимо уточнить, что в «Зерцале» встречается термин «ordenamiento», но не в значении разновидности правовой нормы, а как синоним предписания или приказа[218]. Также этот термин используется, когда речь идет о комплексе норм, которым подчиняется церковь[219]. В Партидах он также используется несколько раз, и исключительно в значении «постановления» церкви[220]. Ни в «Зерцале», ни в Партидах, таким образом, термин «ordenamiento» не встречается в значении разновидности или типа юридической нормы. Юрист никогда не смог бы квалифицировать текст, происхождение которого связывают с кортесами 1274 г., как «leys y ordenamientos» одновременно, используя эти понятия как синонимы или как разные правовые категории: или содержащиеся предписания были «законами» («leyes»), или, во всяком случае, «уложением законов» («ordenamiento de leyes») – на тот момент этот термин не был известен – но, ни в коем случае, указания 1274 г. не могут быть одновременно «leys e ordenamientos». Как видим, слово «ordenamiento» использовалось для обозначения свода норм, включающего в себя множество предписаний. В действительности, в incipit текста предполагаемых Саморских кортесов 1274 г. словом «ordenamiento» обозначен сам текст.

Во-вторых, в incipit «Саморского уложения» 1274 г. есть другая особенность, свидетельствующая о том, что речь идет о поздней копии: текст датирован не только в хронологии испанской эры, но также и в летоисчислении от Рождества Христова, из чего следует, что копия была составлена позднее 1383 г., то есть по меньшей мере век спустя после составления и утверждения королем в 1274 г. Более того, тот факт, что копист должен был добавить датировку по летоисчислению от Рождества Христова, заставляет предположить, что испанская эра уже была забыта, и, таким образом, включение incipit в текст, вероятно, произошло в середине XV в. Полагаю, это обстоятельство было решающим при установлении связи между этим текстом и некими несуществующими кортесами в Саморе. Не исключено, что писец (не слишком сведущий в праве, как я уже продемонстрировал) прочитал в оригинале или, возможно, уже в копии, что текст был составлен по приказу Альфонсо Х «при дворе в Саморе» («en la corte que tuvo en Zamora»), или, другими словами, разработан после собрания двора («la corte») или курии. Но при этом в incipit значилось: «И это уложение было составлено по приказу вышеназванного короля дона Альфонсо», и учитывая, что уже с XIV в. постановления кортесов зачастую именовались уложениями[221], писец мог предположить, что в копии была допущена неточность, и изменил «двор в Саморе» («corte en Zamora») в единственном числе на «cortes en Zamora» («кортесы в Саморе»), совершив, таким образом, ошибку, которая дошла до наших дней.

В-третьих, так как в тексте отсутствуют характерные для жалованных грамот формулы (обращение, заглавие, место назначения, приветствие и т. д.), Мартинес Диес указал на то, что текст 1274 г. в том виде, в котором он дошел до нас, представляет собой черновик. Думаю, что можно найти гораздо более простое объяснение. Целью «Уложения» 1274 г. была реорганизация придворного суда и письменное закрепление формы его деятельности в отношении права, осуществляемого придворными алькальдами, которые всегда должны были находиться «в доме короля» (9 уроженцев Кастилии, 6 – Эстремадуры и 8 – королевства Леон). Эти алькальды по очереди формировали придворный суд, который в первой инстанции рассматривал дела двора. В то же время король предписал, чтобы «трое понимающих и сведущих в законах из числа добрых людей разбирали апелляции по всей стране»[222]. Итак, по моему мнению, речь идет об уложении, предназначенном для реорганизации придворного суда и внутреннего пользования[223]; не было необходимости в оформлении его как жалованной грамоты.

В прологе «Уложения» недвусмысленно указан его источник: король, обеспокоенный обстоятельствами, которые «затрудняли рассмотрение тяжб», обратился за «советом» к прелатам, монахам, знати и «алькальдам, как из Кастилии, так и из Леона, которые были с ним в Саморе». Следует учесть, что здесь не упоминается никакой созыв собрания, как это правильно отметил Мартинес Диес, а говорится о том, что Альфонсо Х вручил свой документ тем, кто «был с ним в Саморе», где перечислялись причины, по которым рассмотрение тяжб затягивалось, для того, чтобы консультанты, опираясь на этот документ, «дали о том свой совет», и проблема, таким образом, была бы решена. Однако не только алькальды высказали суждение монарху, но и адвокаты и писцы довели до короля свое мнение, хотя тот их об этом не просил. Таким образом, «Уложение» появилось в результате королевского совещания. Как это и рассказано в прологе, в тексте отразились предложения, поданные монарху этими тремя сообществами. Первая часть (№ 1–16) соответствует записке, поданной адвокатами или юридическими представителями, вторая (№ 17–35) – предложению алькальдов и третья (№ 36–41) – писцов и, наконец, те вопросы, которые затрагивали функцию короля в придворном суде, были отражены в № 42–48. Адвокаты, алькальды и писцы обращались к Альфонсо Х с просьбой одобрить их предложения.

Мы не знаем, одобрил ли король полностью представленные записки или отверг некоторые предложения, но точно можно сказать, что в «Уложении» не используется повелительный или авторитарный тон, как в других предписаниях, принятых на предыдущих кортесах («Король приказывает…[224], «Да не осмелится никто…», «Никто… не…»); напротив, предписательный тон текста, как представляется, вытекает из его «договорной» природы («Также король согласился…», «И также мы согласны…»), а в некоторых случаях это выглядит, как уступка короля («Также король счел правильным»). Если «Уложение» 1274 г., как я думаю, представляет собой реорганизацию придворного суда и утверждение (возможно, закрепление) обычаев или практик верховной судебной инстанции королевств, остается определить, какой юридический текст применялся для дел, рассматриваемых там. Этот вопрос требует более детального анализа и выходит за рамки настоящего исследования, но хотелось бы указать на 20-ю главу «Уложения», где с точностью отражено устройство судебной системы, в свое время описанное в «Зерцале».

И последнее соображение. Традиционно утверждают, что «Саморское Уложение» 1274 г. знаменовало поворотный момент в политике унификации права, начатой Альфонсо Х в Кастилии посредством введения «Королевского фуэро»[225], поскольку за событиями 1270–1272 гг. последовала его отмена и применение придворными алькальдами при рассмотрении судебных тяжб старинных фуэро. Тем не менее в «Уложении» 1274 г. есть одна глава, вызывающая у меня вопросы. Действительно, в 1-й главе после признания того, что в Кастилии и Эстремадуре существуют фуэро, не предусматривающие присутствие адвокатов на рассмотрении дела, предписывалось, чтобы в королевствах Леон и Толедо, равно как и в Андалусии (территории распространения «Книги приговоров») «и в других городках, где применяют книги короля, должны пользоваться услугами адвоката, как это предписывает фуэро». В каких городах есть «книги короля»? О каких книгах идет речь? «Королевское фуэро» (1,9,1) устанавливало обязательство назначать адвоката. Возможно, «Королевское фуэро» не было отменено, и в некоторых областях продолжало применяться как правовой документ?

Встречи в Алькале 1275 г. и кортесы в Бургосе в 1276 г.

Кажется, нет необходимости обсуждать встречи[226], которые проводил инфант дон Фернандо в Пеньяфьеле в апреле 1275 г., когда был регентом ввиду отсутствия Альфонсо Х. Тем не менее некоторые вопросы вызывает собрание, созванное монархом в Алькале-де-Энарес в том же году. Бальестерос их не упоминает. По утверждению Проктер, возможно, ассамблея была проведена только для Кастилии и обеих Эстремадур[227]. О’Кэллэген лишь отмечает, что король оценил военную обстановку в Алькале-де-Энарес[228]. Гонсалес Хименес также не рассматривает собрание в Алькале как кортесы. Вальдеон считает, что собрание рыцарей и представителей советов в Алькале было связано с созывом кортесов[229]. Де Айяла и Вильальба разделяют мнение о том, что эта встреча имела статус кортесов, поскольку король получил на три года финансовую помощь в объеме одной форальной монеты[230]. Мартинес Диес, опираясь на ту же документальную базу, приходит к выводу, что ассамблея в Алькале была «встречей» («vistas»), организованной в срочном порядке, в которой принимали участие Кастилия и Эстремадура, «но она не имела характер кортесов»[231]. Несомненно то, что документ, на который опираются оба мнения, позволяет предпочесть как одну, так и другую интерпретацию.

Собрание кортесов в Бургосе в 1276 г., на котором была рассмотрена кризисная ситуация, связанная со смертью принца дона Фернандо и правами наследования трона, не представляет собой историографической проблемы. Его признают все авторы без исключения: Бальестерос[232], Проктер[233], О’Кэллэген[234], Вальдеон[235], Гонсалес Хименес[236], де Айяла и Вильальба[237] и Мартинес Диес[238].

Сеговийские кортесы 1278 г.

Повторное собрание кортесов 1277 г. в Бургосе, которое Бальестерос рассматривает в своей монографии о Мудром короле, Проктер отрицает[239], О’Кэллэген – напротив[240], в то время как Вальдеон включает их в перечень кортесов, относительно которых историки расходятся во мнениях[241]. Гонсалес Хименес признает их без каких-либо оговорок[242], равно как и де Айяла и Вильальба[243]. Наконец, Мартинес Диес скептически высказывается по поводу второго собрания кортесов в Бургосе в это время[244].

В «Хронике» Альфонсо Х упоминаются кортесы, собравшиеся в Сеговии в 1276 г. Бальестерос уверен, что копистом была допущена ошибка, и речь в действительности идет о собрании 1278 г., на котором инфант дон Санчо был признан наследником трона, что решило проблему преемственности[245]. Проктер сомневается в проведении в 1278 г. кортесов в Сеговии. По ее мнению, если они и состоялись, что еще предстоит выяснить, чтó было предметом обсуждения. Исследовательница высказывает справедливые критические замечания относительно гипотезы Бальестероса, согласно которой на этих Сеговийских кортесах были обнародованы тексты, известные как «Новые законы» («Leyes nuevas») и «Уложение Месты» 1278 г. По ее мнению[246], возможно, что кортесы в Сеговии, которые упомянуты в «Хронике», есть не что иное, как Бургосские кортесы 1276 г. О’Кэллэген[247], напротив, уверен в том, что в Сеговии в 1278 г. были проведены кортесы, равно как и Вальдеон[248] и Гонсалес Хименес[249]. Де Айяла и Вильальба признают их с некоторыми оговорками[250], а Мартинес Диес отрицает[251].

Толедские кортесы 1279 г.

Опираясь на некоторые косвенные свидетельства, заявленные ими как достоверные, де Айяла и Вильальба включили в перечень кортесов, проведенных при Альфонсо Х, собрание, которое, возможно, имело место в Толедо[252] в первые месяцы 1279 г.

Кортесы в Бадахосе в 1280 г.

Проктер не исключает, что в 1280 г. в Бадахосе[253] прошло собрание кортесов, на котором присутствовал Альфонсо Х. Опираясь на это исследование, де Айяла и Вильальба связали одно из установлений Саморских кортесов 1301 г. с темами, которые могли обсуждаться на кортесах в Бадахосе в 1280 г., в частности, защита королевской юрисдикции от вмешательства церкви. С учетом этого, исследователям не кажется «чрезмерно смелым предположением признать собрание в Бадахосе аутентичными кортесами с участием представителей всего королевства[254].

Севильские кортесы 1281 г.

Последние кортесы под председательством Мудрого короля собрались в Севилье в октябре 1281 г. По точному определению Гонсалеса Хименеса, это было «последнее и самое драматичное собрание кортесов, созванное Альфонсо Х». В историографии единодушно признается собрание этих последних кортесов монарха[255], поэтому дополнительные комментарии излишни. Последнее, при жизни Альфонсо Мудрого, заседание кортесов началось весной 1282 г., когда инфант дон Санчо уже начал гражданскую войну.

Кортесы и договоренности

В таблице, которая следует ниже, в графической и синтетической форме приведены мнения авторов, к которым мы обращались, относительно собрания кортесов, собиравшихся, как считается, во время правления Альфонсо Х.

Как можно видеть, из 24 возможных собраний историки единодушно признают кортесами всего лишь 9 созывов – в Толедо в 1254 г., в Вальядолиде в 1258 г., в Толедо в 1259 г., в Севилье в 1261 г., в Бургосе в 1269 г., 1272 г., 1274 г. и 1276 г. и в Севилье в 1281 г. – то есть 37,5 %. Только в отношении одного предположения, которое сделал Макдональд[256], – об обнародовании «Зерцала» в Паленсии в 1255 г. – мы наблюдаем полное отрицание. Можно также отметить другие предполагаемые собрания, не признанные большинством, например, в Бургосе в 1254 и в Витории в 1256 г.; по другим пунктам – наоборот, позиции расходятся (Вальядолид 1255 г., Севилья 1264 г., Херес 1268 г., Самора 1274 г., Алькала-де-Энарес 1275 г., Сеговия 1278 г., Толедо 1279 г. и Бадахос 1280 г.).

Оставляя сейчас в стороне аргументы, используемые авторами при признании или отрицании различных собраний кортесов на основании скудных нарративных и документальных источников, которыми мы располагаем, можно сказать, что буквально приводит в отчаяние ничтожное количество дошедших до нас сведений о том, что обсуждалось и что было принято на каждом заседании. В большинстве случаев авторы вынуждены ограничиваться предположениями.

От спорных Севильских кортесов 1252/1253 гг. сохранилось несколько тетрадей договоренностей – не уложений. Некоторые из них, датированные октябрем 1252 г., были отправлены в кастильские города (Бургос, Нахеру, Калатаньасор (сейчас эта тетрадь утеряна), Талаверу и Эскалону), другие, помеченные февралем 1253 г., – в леонские (Сантьяго, Асторгу и Ледесму). Леонские тетради содержат на 27 договоренностей больше, чем кастильские. Бальестерос и вслед за ним Мартинес Диес упоминают тетрадь, отосланную на границу – в Убеду, но не похоже, что эти авторы изучали ее. Мы не знаем, была ли эта тетрадь, утерянная в наши дни, построена по кастильскому или леонскому образцу. Но сейчас, несмотря на то что во второй части исследования я углубляюсь в эту тему, мне бы хотелось выделить договорную природу соглашений, установленных монархом и представителями кастильских и леонских консехо, которые прибыли в Севилью («другие добрые люди, которые явились ко мне») и указали Альфонсо Х на вред, проистекающий от несоблюдения договоренностей, заключенных во времена Альфонсо IX Леонского, Альфонсо VIII Кастильского и его отца Фернандо III.

С учетом текстов кажется сомнительным, что представители консехо прибыли в Севилью вследствие созыва кортесов Альфонсо Х. Новый монарх всего пять месяцев находился на троне, поэтому нельзя исключать, что инициатива пожаловаться на ущерб, связанный с невыполнением условий договоренностей, исходила от самих консехо, чьи представители отправились в Севилью поведать о вреде от «злоупотреблений».

Первое уложение Альфонсо Х, опубликованное в собрании «Кортесы древних королевств Кастилии и Леона», относится к Вальядолидским кортесам 1258 г. Как мы уже видели, все без исключения авторы признают, что в этом кастильском городе в этом году прошло собрание кортесов. Тот факт, что адресатом принятых соглашений было все население королевства, подтвердил, что вальядолидская ассамблея 1258 г. имела природу кортесов. Тем не менее хотелось бы остановиться на одном наблюдении. Король называет принятые там соглашения договоренностями. Это не декреты, не постановления, которые появлялись в результате некоторых предыдущих курий, не тем более законы. Кроме того, тетрадь 1258 г. связана с некоторыми договоренностями 1252 г. и 1253 г., как верно отметил Гонсалес Хименес[257].

До нас не дошли соглашения Толедских кортесов 1259 г., по мнению Бальестероса, возможно, самых важных кортесов Мудрого короля, созванных им, чтобы собрать средства для поездки в империю. Но сохранилась тетрадь Севильских кортесов 1261 г., где рассматривались вопросы, связанные с походом в Африку, начало которому уже было положено.

В преамбуле король, отметив, что он выполнит «советы, которые нам дали по поводу похода в Африку», добавляет:

И они пришли к соглашению и сказали нам, что для того, чтобы сделать наилучшим образом то, что мы хотим, и чтобы это было угодно Богу, мы должны устранить злоупотребления, которые случаются в наших землях, и выправить все так, чтобы это было угодно Богу и на пользу и сохранение наших королевств. И мы пришли к соглашению по этому поводу и обдумали, что можно было улучшить и что послужит Господу и нам во славу и для всеобщего блага…

Монарх подчеркивает договорной характер («мы пришли к соглашению») кортесов 1261 г. Действительно, в противоположность тетрадям договоренностей кортесов 1258 г., соглашения, заключенные в Севилье, не определены как договоренности, но воспроизводство значительной части договоренностей 1258 г. в тетради 1261 г., так же как и признание королем того, что многие из них не были «соблюдены и сохранены», склоняет к мысли, что перед нами снова тетрадь договоренностей.

Анализируя акты спорных[258] Хересских «кортесов» 1268 г., опубликованные Королевской Академией истории[259], мы убеждаемся, что снова имеем дело с тетрадями договоренностей. Не только потому что на собрании в Хересе были повторены многие из соглашений, заключенных на заседаниях 1252/1253, 1258 и 1261 гг., но и потому что в самом тексте король называет их договоренностями[260]. Даже Кольмейро, подбирая заголовок к публикуемому тексту, который восходил к севильскому списку XIV в., должен был озаглавить его «Уложение договоренностей».

Последний из дошедших до нас текстов, который связывают с заседаниями кортесов при Альфонсо Х, это «Уложение» 1274 г., направленное на реорганизацию и более эффективное функционирование придворного суда. Я уже посвятил этому вопросу достаточно внимания в той части работы, где речь идет о «Саморских кортесах», поэтому не буду возвращаться к этому снова.

Заключительные замечания

В начале этой работы я акцентировал проблемы, возникающие при изучении кастильско-леонских кортесов и происходящие, очевидным образом, от скудости документальных источников, что не позволяет проанализировать историческую эволюцию одного из самых знаковых средневековых институтов.

В отличие от некоторых авторов, изучавших кортесы, я полагаю, что во времена правления Альфансо Х этот институт находился еще в зачаточной стадии своего развития. Приведу один показательный факт. «Зерцало», эта настоящая «политическая конституция» Альфонсо Х, в котором отразились, на мой взгляд, истинные политические планы монарха, полностью обходит молчанием институт кортесов. То же самое мы обнаружим и в Партидах.

При Мудром короле кортесы – это еще не обычный институт, собрания которого монарх созывал (притом что старая курия никуда не исчезла), чтобы обсудить чрезвычайно важные и серьезные проблемы политического (признание наследника короны) или экономического (дополнительные сервиции, ведения войн или решение проблемы чрезмерного роста цен) характера.

Оговоренные и принятые на кортесах соглашения в то время не имели характера «закона». Монарх – об этом свидетельствуют «Зерцало» и «Королевское фуэро» – прекрасно знал, что такое законы, и никогда не хотел придавать форму законов этим соглашениям, которые в действительности были договоренностями, согласованными с представителями королевства: «благонамеренное соглашение, которое заключает король или кто-то другой по его приказу или же люди заключают между собой для общего блага страны или отдельной области, и затем король устанавливает это и подтверждает с помощью привилегии или грамоты, которую приказывает хранить». Представители королевства использовали свое пребывание при короле, для того чтобы указать ему на бесчинства и злоупотребления, с которыми они сталкивались, и тот согласовывал с ними решения, «которые были договорами с местным населением». Они оформлялись в виде жалованных грамот, чтобы таким образом гарантировать их исполнение. Предпринимавшиеся попытки связать обнародование законодательных текстов Альфонсо Х – «Зерцала», «Королевского фуэро» и даже Партид – с собранием кортесов являются, на мой взгляд, несостоятельной гипотезой.

И еще одно замечание. Определяя, о чем идет речь – собрании кортесов или же курии – пленарной или ординарной, – исследователи придавали слишком большое значение присутствию представителей консехо. Бесспорно, кортесы рождаются, когда в курию созывают electis civibus ex singulis civitatibus, тем не менее, на мой взгляд, для столь раннего этапа исторической эволюции кортесов, как правление Альфонсо Х, присутствие представителей консехо не всегда безоговорочно превращает собрание курии в кортесы.

Джозеф Фрэнсис О’Кэллэген

Уложения и практики Альфонсо X в материалах кортесов 1286–1348 гг

Альфонсо Х Мудрый, король Кастилии и Леона (1252–1284), по справедливости известен как один из крупнейших законодателей средневековой эпохи[261]. Его искусный, подробный и систематизированный правовой кодекс «Семь Партид» на долгое время повлиял на испанское право и право испаноязычных стран[262]. Его «Королевское фуэро» сформировало облик сборников законов и обычаев кастильских городов[263]. Нам также известно, что время от времени он издавал уложения, то есть ордонансы по конкретным вопросам. Поскольку существовала традиция, что новый король подтверждает привилегии и грамоты, изданные его предшественниками, неудивительно, что наследники Альфонсо Х, Санчо IV (1284–1295)[264], Фернандо IV (1295–1312)[265] и Альфонсо XI (1312–1350)[266], или регенты, действовавшие от имени двух последних монархов[267], подтверждали ряд его ордонансов и других практик в ходе кортесов или парламентских ассамблей. Тексты одних ордонансов сохранились, а других нет и известны нам только по упоминаниям в материалах кортесов. Обзор цитат, в которых напрямую упоминается Альфонсо Мудрый, позволят сформировать более полную картину законодательной деятельности этого короля[268].

Санчо IV собирал кортесы в Паленсии (1286), Аро (1288) и Вальядолиде (1293)[269]. Для Вальядолидских кортесов существуют отдельные тетради по Кастилии и Леону. В период малолетства Фернандо IV его мать Мария де Молина председательствовала на кортесах в Вальядолиде (1295), Куэльяре (1297), Вальядолиде (1298 и 1299) и на кастильских кортесах в Бургосе и леонских кортесах в Саморе в 1301 г.[270] Достигнув совершеннолетия, Фернандо IV собирал кортесы в Медина-дель-Кампо (1302), Бургосе (1302), Медина-дель-Кампо (1305), Вальядолиде (1307), Бургосе (1308) и Вальядолиде (1312)[271]. В период малолетства Альфонсо XI кортесы собирались в Паленсии (1313), Бургосе (1315) и Вальядолиде (1322). Учитывая, что регентов было несколько, инфант Хуан с одной стороны, и Мария де Молина и инфант Фелипе с другой издали отдельные тетради в 1313 г. Местные кастильские кортесы собрались в 1318 г. в Вальядолиде, а леонские – в Медина-дель-Кампо[272]. Став совершеннолетним, Альфонсо XI созывал всеобщие кортесы всего три раза: в Вальядолиде (1325), Мадриде (1329) и Алькале-де-Энарес (1348)[273]. Однако он собирал отдельных представителей прелатов, знати и горожан на съезды, то есть ассамблеи, в Бургосе (1338 и 1345), Мадриде (1339), Алькале-де-Энарес (1345) и Леоне (1345)[274].

Изучая подтверждения ордонансов и других постановлений Альфонсо Х его наследниками, я буду обращаться к следующим темам: 1. Королевское правление; 2. Король и епископы; 3. Экономика; 4. Иудео-христианские отношения.

Королевское правление

Обратимся к канцелярии, отправлению правосудия, сбору королевских налогов и местной и муниципальной администрации.

Королевская канцелярия

Канцелярия выступала важным средством распространения королевских приказов по всему королевству[275]. Плата, которая взималась за издание привилегий и грамот, представляла собой важный источник королевского дохода. На Паленсийских кортесах 1286 г. (п. 9) Санчо IV постановил, что следует придерживаться расценок, установленных ордонансом Альфонсо Х[276]. В так называемом «Саморском уложении» 1274 г. (п. 40) говорилось, что Альфонсо Х издал ордонанс о расценках на работу его канцелярии, находясь в Паленсии между ноябрем 1254 г. и маем-июнем 1255 г.[277] Я полагаю, что для удобства применения составители ордонанса взяли расценки, установленные в «Зерцале» (4.12.52–56) и выписали их отдельно[278]. И Фернандо IV, и Альфонсо XI на своих кортесах обещали взимать канцелярские сборы по расценкам Альфонсо Х и Санчо IV[279].

Королевское правосудие

Одна из важнейших функций короля состояла в том, чтобы вершить правосудие для всех. Время от времени он прибегал к расследованию, или pesquisa general, чтобы получить информацию, необходимую для решения конфликтов о праве собственности или для поисков обвиняемых в преступлении. Однако Севильские кортесы 1281 г. возражали против проведения установленных Альфонсо Х enquisas de mascarade, «расследований обмана»[280]. Исправляя политику отца, Санчо IV на Паленсийских кортесах 1286 г. (п. 7) оставил за собой право проводить общее расследование по прошению общины и обязался уведомить заинтересованные стороны, чтобы у них была возможность быть услышанными и получить решение суда по закону. Очевидно, его отец не всегда следовал этой практике[281]. Фернандо IV повторил это обязательство в 1299 г. и гарантировал, что общие и особые расследования будут проводиться, как при Фернандо III и Альфонсо Х[282].

Среди должностных лиц, ответственных за отправление правосудия, был альгвасил, который поддерживал порядок в королевском суде, исполнял его распоряжения, осуществлял аресты, а при необходимости применял пытку. На Вальядолидских кортесах 1293 г. (п. 17) Санчо IV заявил, что в соответствии с практикой Фернанадо III и Альфонсо Х альгвасил имеет право на имущество преступника, казненного королевским судом[283]. Альфонсо Х также уполномочил альгвасила штрафовать всякого, кто обвешивает и обмеривает других, и это постановление подтвердили регенты Альфонсо XI Мария де Молина и инфанты Хуан и Педро в 1313 и 1315 гг., а также сам Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (п. 7)[284]. «Мудрый король» утвердил наказания за использование заведомо неправильных весов и мер в «Королевском фуэро» (3.10.1), на Севильских кортесах 1261 г. (п. 36), на Хересской ассамблее 1268 г. (п. 26) и в Партидах (7.7.7)[285].

Поскольку предполагалось, что король будет сохранять покой в королевстве, на Севильских кортесах 1253 г. (п. 2) Альфонсо Х осудил усобицы, то есть нарушения мира, особенно со стороны знати[286]. По его примеру Фернандо IV раскритиковал усобицы, назвав их наносящими вред народу, и пообещал принять меры против них. В 1313 г. инфант Хуан, один из регентов при малолетнем Альфонсо XI, заявил, что надлежит оказать противодействие усобицам, как приказывал Альфонсо Х. Мария де Молина и инфант Педро присоединились к этой декларации в 1315 г., а инфант Фелипе повторил ее в 1322 г.[287] В качестве регентов при Фернандо IV Мария де Молина и инфант Энрике поддержали в 1301 г. процесс вызова на королевский суд горожан, обвиненных в убийстве, в соответствии с «Королевским фуэро» (2.3.4)[288].

Обязательства, приносимые в качестве выполнения договора, также представляли собой важный вопрос, регулированием которого Мудрый король занимался в «Королевском фуэро» (3.19.1–10) и в Партидах (3.18.70; 5.13.1–50). Поскольку перевод обязательств из одного района в другой препятствовал отправлению правосудия, он запретил эту практику на Севильских кортесах 1252 г. (закон 34) и 1253 г. (закон 58). Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (закон 85) подтвердил оба этих постановления[289].

На кортесах в Алькале 1348 г. (п. 3) Альфонсо XI пообещал изменить законы Партид и разрешить владельцам сеньорий вершить правосудие. В «Королевском фуэро» (1.7.2) Альфонсо Х оставил за собой право назначать судей, а также ограничил юрисдикцию епископов, монастырей и светских сеньоров в их владениях[290]. Хотя Альфонсо XI в уложении, изданном в Алькале в 1348 г. (раздел 64), заявил, что Партиды никогда не были официально провозглашены, из этой цитаты очевидно, что его современники были знакомы с этим правовым кодексом, он несомненно применялся при королевском дворе и некоторые его постановления накладывали определенные ограничения.

Королевские доходы

Чтобы покрыть растущие расходы правительства, Альфонсо Х прибегал к экстраординарному налогообложению, прежде всего к сервициям, одобренным кортесами[291]. Поскольку бремя налогообложения постоянно росло, недовольство населения усиливалось, и Санчо IV пришлось на кортесах в Аро 1288 г. (п. 1–3) простить все недоимки, а также суммы, которые числились долгами его отцу и ему самому с тех пор, как Альфонсо Х простил все долги в Толедо (п. 17)[292]. Речь идет о прощении долгов, объявленном в грамоте, которую Альфонсо Х издал в Толедо 28 марта 1273 г. и в которой снизил объем сервиций, утвержденных Бургосскими кортесами в 1269 г.[293]

Протесты также звучали на Паленсийских кортесах 1313 г. (закон 39), и там они были обращены против освобождений от налогов, которые накладывали дополнительное бремя на других налогоплательщиков. Чтобы привлечь людей к военной службе, Альфонсо Х в 1255–1256 гг.[294] и в «Эстремадурском уложении» 1264 г. предоставил освобождение от податей caballeros villanos, то есть горожанам, готовым выступить на войну, а также их вдовам и сиротам[295]. Признавая, что эти привилегии нанесли большой урон, Мария де Молина и инфант Фелипе, выступавшие регентами при Альфонсо XI, пообещали отменить их[296].

На Мадридских кортесах 1329 г. Альфонсо XI сослался на ряд податей и обязательств, наложенных Альфонсо Х. Например, он заявил, что его доходы, в том числе таможенные пошлины, должны быть переданы в откуп тому, кто предложит за них больше всех, как это было при Мудром короле (п. 25). В Хересе в 1268 г. (п. 21–25) Альфонсо X установил пограничные посты для сбора таможенных пошлин. Альфонсо XI также требовал уплаты фонсадеры – подати, выплачиваемой вместо военной службы, там, где это делалось в правление Альфонсо Х (п. 49). Кроме того, он ратифицировал привилегии, предоставленные Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV в отношении предоставления кораблей на королевскую службу в портовых городах (п. 50)[297]. Например, в 1258 г. Альфонсо Х потребовал от морских портов Галисии и Астурии предоставить корабли для крестового похода в Африку, а в Партидах (2.24.4–20) он описывает организацию флота[298].

Местная и муниципальная администрация

Должностные лица, назначенные королем, несли основное бремя местной и муниципальной администрации. На Вальядолидских кортесах 1312 г. (п. 71) Фернандо IV повелел своим аделантадо и алькальдам вершить правосудие в соответствии с законом, как это было при его отце и деде[299]. Хотя города пользовались определенной степенью самоуправления, в «Королевском фуэро» (1.7.2; 1.8.1) Альфонсо Х настаивал на своем праве назначать муниципальных судей и писцов. В леонских тетрадях Вальядолидских кортесов 1293 г. (п. 5) Санчо IV подтвердил отцовский ордонанс, регулирующий плату, которую могут взимать муниципальные нотарии, вполне возможно, ссылаясь на некую «книгу» (libro), составленную в 1254–1255 гг. в Паленсии. Регенты Фернандо IV, а также Альфонсо XI повторили этот ордонанс[300].

Альфонсо Х предпринимал значительные усилия, чтобы вернуть себе земли, принадлежащие к королевскому домену, и в процессе определения муниципальных границ иногда отбирал земли у городов. На Паленсийских кортесах 1313 г. (п. 14) Мария де Молина и инфант Педро пообещали вернуть эти земли. Они также ратифицировали практику, введенную Альфонсо Х, – ограничивать право магнатов приобретать собственность в городах (п. 41). И инфант Фелипе в 1322 г., и Альфонсо XI в 1325 г. подтвердили этот принцип[301].

Король и епископы

Хотя Альфонсо Х выставлял себя защитником веры, его отношения с епископами часто были весьма напряженными. Потомкам приходилось иметь дело с его наследием.

Десятина

Десятина, теоретически представляющая собой десятую часть доходов каждого христианина, составляла основной источник церковных доходов, но это бремя было крайне непопулярным. В «Королевском фуэро» (1.5.4) Альфонсо Х требовал от каждого платить десятину, но при этом он оставлял королевскую треть, то есть треть от этой десятины, для собственных нужд, особенно для целей войны с маврами. На встрече Эрмандады в Каррионе в 1317 г. (п. 22) Мария де Молина и инфант Хуан заявили, что десятина будет взиматься там, где она традиционно взималась в правление Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV[302].

Королевская десятина

Епископы решительно возражали против королевской десятины (decima) – подати в размере одной десятой с церковного дохода, одобренного папой Климентом IV в 1265 г. при условии, что Альфонсо Х прекратит собирать королевскую треть, чего он не сделал[303]. В 1275 г. Григорий Х разрешил королю брать дециму в течение шести лет в целях изгнания вторгшихся в Испанию Маринидов[304]. Хотя срок действия этой уступки должен был истечь в 1281 г., Санчо IV на кортесах в Аро 1288 г. (п. 12) даровал освобождение от этой подати[305]. Это, по-видимому, указывает на то, что и он, и его отец продолжали взимать королевскую десятину, особенно учитывая, что маринидская угроза не исчезла.

Церковная юрисдикция

Конфликты между церковной и светской юрисдикцией часто возникали в правление Альфонсо Х. На Саморских кортесах 1301 г. (п. 11) Мария де Молина и инфант Энрике заявили, что кортесы, созванные Альфонсо Х, постановили, что в вопросах мирской юрисдикции епископы и церковные судьи не должны присуждать в качестве наказания отлучение. Если они отказывались повиноваться письменной просьбе короля снять этот приговор, король имел право конфисковать их имущество, пока они не уступят его требованию[306]. Вероятно, регенты ссылались на решения Бургосских кортесов 1272 г., когда Альфонсо Х, разгневанный претензиями епископов, пригрозил изгнать их из королевства[307]. Тем не менее он разрешил своему сыну Фернандо де ла Серда удовлетворить их жалобы в Пеньяфьеле в 1275 г. Но епископы все равно были недовольны и обратились к Николаю III, который в 1279 г. отправил своего легата с меморандумом, где содержался ряд претензий, в том числе касающихся церковной юрисдикции. У нас очень мало свидетельств того, что король изменил свою политику, а после смерти папы в 1280 г. его наследник не стал возвращаться к этой теме[308].

Наследникам Альфонсо Х пришлось иметь дело с двумя деликатными вопросами. Поскольку епископы вызывали мирян в свои суды под угрозой отлучения, Фернандо IV объявил в 1307 г., что королевская юрисдикция должна соблюдаться, как это было при Альфонсо Х[309]. Когда прелаты пожаловались, что королевские и муниципальные судьи не признают решений церковных судов, Альфонсо XI в 1325 г. приказал придерживаться практики, принятой при Альфонсо Х и Санчо IV[310]. Несмотря на эти обещания, прелаты не считали, что их права в достаточной мере защищены.

Экономика

Поскольку забота об экономическом благополучии народа составляла одну из важнейших обязанностей короля, кортесы обращали внимание на три вопроса, а именно на экспорт запрещенных товаров, производство соли и Месту.

Контроль над экспортом запрещенных товаров

На Севильских кортесах 1252 г. (п. 19–21) и 1253 г. (п. 43–44), а также на Севильских кортесах 1261 г. (п. 15) и еще подробнее на Хересской ассамблее 1268 г. (п. 21–25) Альфонсо Х составил список запрещенных товаров, то есть тех, экспорт которых запрещался, поскольку они считались ключевыми для внутренней экономики[311]. Королевские должностные лица в указанных портах проверяли опись грузов каждого торговца и запрещали вывоз товаров из списка. На всех нарушителей этого запрета накладывались штрафы, но в 1281 г. в обмен на одобрение сервиции король простил недоимки[312]. Санчо IV с некоторыми исключениями тоже прощал их[313]. Поскольку королевские должностные лица пытались перехватить экспорт запрещенных товаров на ярмарках и местных рынках, вместо того чтобы делать это на пограничных постах, назначенных Альфонсо Х, Фернандо IV запретил эту практику, считая ее препятствующей нормальной торговле. Мария де Молина и инфант Педро в качестве регентов Альфонсо XI повторили это постановление на Паленсийских кортесах 1317 г.[314] На тех же кортесах (п. 17) другой регент, инфант Хуан, подтвердил ордонанс Альфонсо Х и Санчо IV по поводу экспорта запрещенных товаров[315]. Все три регента подтвердили этот указ в Бургосе в 1315 г. (п. 17) и в Каррионе в 1317 (п. 47). В качестве единственного регента инфант Фелипе повторил запрет на экспорт запрещенных товаров, введенный его предшественниками на Вальядолидских кортесах 1322 г. (закон 43)[316].

Производство соли

В «Семи Партидах» (3.18.11) Альфонсо Х подтвердил королевскую соляную монополию. Он установил фиксированную цену на соль, передал соляные рудники подрядчикам, которые делили с ним прибыль, и установил штраф для всякого, кто откроет собственное солехранилище или будет продавать соль дороже официальной цены[317]. В 1288 г. Санчо IV простил штрафы, наложенные на тех, кто открывал солехранилища вопреки «запрету Нашего отца». Альфонсо XI в 1339 г. повелел следовать практике Альфонсо Х и Санчо IV и учинять расследование в отношении всех, кто пытается экспортировать соль вопреки закону[318].

Места и перегон овец

В начале XIII в. овцеводы организовали гильдию под названием Места с целью защиты своих стад во время ежегодной миграции с зимних пастбищ на летние и обратно. На Севильских кортесах 1252 г. (п. 32) и 1253 г. (п. 56), а также в Вальядолиде в 1258 г. (п. 31) Альфонсо Х постановил, что с овец можно собирать только один сбор в каждом конкретном районе и что никто не имеет права перекрывать обычные пути перегона овец[319]. Понимая, что перегон скота может стать важным источником дохода, на Бургосских кортесах 1269 г. он установил особую подать – сервицию на прогон скота[320]. В Паленсии в 1313 г. (п. 35), Бургосе в 1315 г. (п. 43) и Вальядолиде в 1322 г. (п. 65) Мария де Молина, инфант Педро, инфант Хуан и инфант Фелипе, выступая в качестве регентов при Альфонсо XI, подтвердили пошлину, предусмотренную Мудрым королем на перегон овец[321]. На кортесах в Медина-дель-Кампо 1318 г. (п. 16) Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро постановили, что сервицию на прогон скота следует взимать в установленных местах, а не на ярмарках или на рынках. Они также повелели, чтобы за овец, вытаптывавших поля и виноградники, платили штраф в местную общину. Конфликты между овцеводами и горожанами должны были решаться специальным должностным лицом, учрежденным Альфонсо Х – entregador de los pastores – и местным алькальдом. Несмотря на эти усилия, конфликты между Местой и городами продолжались еще много лет[322].

Евреи и христиане

Хотя большинство населения Кастилии и Леона составляли христиане, существовало и значительное еврейское меньшинство[323]. Альфонсо Х кодифицировал его основные права в «Семи Партидах» (7.24.1–11) и «Королевском фуэро» (4.2.1–7). В целом, отношения между христианами и евреями были спокойными, но порой возникала напряженность.

Уголовные дела

Например, на Бургосских кортесах 1315 г. (п. 23) прокурадоры просили, чтобы в случае если преступление было совершено христианами, евреями или маврами, наказание накладывалось в соответствии с местным фуэро, а не в соответствии с привилегиями евреев или мавров. В этих ситуациях требовались свидетельские показания двух добрых христиан. Регенты при Альфонсо XI, Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро, повелели, что если муниципальное фуэро предусматривает смертную казнь за убийство, это наказание должно быть приведено в исполнение; в других случаях предлагалось выносить приговор в соответствии с обычаями времен Альфонсо Х. В уголовных делах требовалось свидетельство двух христиан, а в гражданских достаточно было одного христианина и одного еврея. Инфант Фелипе повторил это решение в 1322 г.[324]

Еврейская подать

Еще одним источником напряженности была подать, которой была обложена еврейская община. На Вальядолидских кортесах 1312 г. (п. 102) прокурадоры напомнили Фернандо IV, что во времена Альфонсо Х и Санчо IV евреи платили королю 6000 мораведи каждый день (то есть всего 2 190 000 мораведи в год). Но поскольку более 5000 богатейших евреев были освобождены от этой подати, налоговое бремя падало на бедных членов общины. В связи с этим королевский доход снизился впятеро, то есть до 1200 мораведи в день (438 000 в год). Отвечая делегатам, Фернандо IV заявил, что подать должна собираться так же, как при Альфонсо Х и Санчо IV[325]. Делегаты не упомянули, что в 1281 г. Альфонсо запер всех евреев в синагогах и заставил их заплатить выкуп, повысив их ежедневную подать до 12 000 мораведи, то есть 4 380 000 в год. Однако эта мера, по-видимому, была временной, и Санчо IV, похоже, восстановил прежний объем[326].

Кредиты и ростовщичество

Поскольку каноническое право запрещало христианам ссужать деньги в рост, евреи играли в этой области экономики ведущую роль, что влекло за собой постоянные жалобы в кортесы[327].

В ответ на все более громкие протесты против растущих процентных ставок на Севильских кортесах 1252 г. Альфонсо Х установил, что евреи могут взимать процент в размере «tres por cuatro», то есть ⅓ в год. Ссуда должна быть возвращена в течение четырех лет[328]. Он подтвердил эту ставку в «Королевском фуэро» (4.2.6), на Вальядолидских кортесах 1258 г. (п. 29–30) и на Севильских кортесах 1261 г. (п. 20)[329]. В 1268 г. в Хересе (п. 29, 44) он снизил ставку до «cuatro por cinco», то есть 25 %[330], но это распоряжение было отменено ко времени Санчо IV, если не раньше.

При наследниках Альфонсо Х недовольство евреями усилилось[331]. Например, Вальядолидские кортесы 1293 г. (п. 12) жаловались, что еврейские агенты занимаются взысканием долгов в городах вопреки практике, существовавшей при Фернандо III и Альфонсо Х. Не ссылаясь специально на «Королевское фуэро» (3.20.1–17, особ. 1–4), где этот процесс регулировался, Санчо IV постановил, что старший мерино должен собирать долги там, где существует соответствующий обычай, а в других местах эта задача возлагается на местных судей, как это делалось во времена его отца и деда. Поскольку евреи и мавры давали деньги в рост по ставке, превышающей «tres por cuatro», то есть 33⅓ в год, и растягивали срок возвращения ссуды больше, чем на год, нарушая ордонанс его отца, король потребовал, чтобы этот ордонанс соблюдался во всех деталях (п. 24)[332].

В ответ на жалобу о том, что евреи и мавры берут себе заклады в счет уплаты долгов и обманом лишают христиан причитающихся им прав, Санчо IV сослался на соответствующий ордонанс Альфонсо Х и подтвердил его. Ордонанс, начинавшийся со слова Mandamos («Приказываем»), устанавливал, что если заемщик, пользующийся доброй славой, предложит заимодавцу-еврею залог стоимостью менее восьми мораведи, клятва и свидетели не нужны. Но если стоимость залога выше, заемщик и свидетели должны удостоверить истинную цену залога, а заимодавец – поклясться, что он не будет взимать процент выше «tres por cuatro». Если в отношении еврея будут выдвинуты обвинения, он должен в синагоге принести клятву, текст которой король приводит в Libro de posturas, то есть в материалах Севильских кортесов 1252 г. (п. 38). В реальности этот еврей должен был поклясться, что знает заемщика как честного человека и что стоимость предложенного залога оценена верно[333].

Текст, на который ссылается Санчо IV, отсутствует в известных нам постановлениях Альфонсо Х, но, вероятно, он был составлен в 1252 или 1253 г. Первый документ Leyes nuevas («Новых законов»), составленных королем для Бургоса по поводу введения в действие «Королевского фуэро», представляет собой королевскую грамоту о еврейском ростовщичестве. В ней король пишет следующее: «mandamos e confirmamos postura que pusiemos primeramientre por nuestro privileio, que los judios que no den usuras mas caro de tres por cuatro» («приказываем соблюдать договоренность, заключенную нами ранее, о том, чтобы евреи не давали денег в рост больше, чем под три четверти, и подтверждаем ее Нашей привилегией»)[334]. Упоминая договоренность, он ссылается на то, что он выступал на Севильских кортесах в 1252 (или в 1253 г., как утверждает Libro de posturas), а упоминание привилегии предполагает, что ранее он издал документ, дополняющий нормы о ростовщичестве, изложенные в «Королевском фуэро» (4.2.6).

В 1301 г. Мария де Молина и инфант Энрике от имени Фернандо IV заявили, что муниципальные должностные лица должны следить за сбором долгов, причитающихся евреям, поскольку такова была практика, принятая при Фернандо III и Альфонсо Х[335]. Должники продолжали жаловаться на притеснения, и на Вальядолидских кортесах 1307 г. (п. 18, 28) и 1312 г. (п. 100) Фернандо IV объявил, что ордонансы Альфонсо Х и Санчо IV остаются в силе[336].

В 1313 г. в Паленсии (п. 30) инфант Хуан, выступавший в качестве регента при Альфонсо XI, сослался на другой ордонанс Альфонсо Х, регулировавший еврейское ростовщичество. Этот ордонанс, начинающийся со слова Primeramientre, невозможно отождествить ни с одним известным нам текстом. Инфант Хуан также ссылается на постановления Санчо IV на Вальядолидских кортесах 1293 г. (п. 21–27), где, в свою очередь, цитируется ордонанс Мудрого короля Mandamos. На Бургосских кортесах 1315 г. (п. 26)[337] все три регента, Мария де Молина, инфант Хуан и инфант Педро, ссылаются на те же тексты.

Достигнув совершеннолетия, Альфонсо XI на Мадридских кортесах 1329 г. (п. 44) подтвердил практику, существовавшую при Альфонсо Х, Санчо IV и Фернандо IV относительно долгов, причитающихся евреям. В 1339 г. на Мадридской ассамблее (п. 13) и затем на кортесах в Алькале 1348 г. (п. 54) он подтвердил это решение. Также в 1329 г. в Мадриде (п. 55) он подтвердил привилегии, дарованные предшественниками, и указы Альфонсо Х и Санчо IV, запрещающие евреям владеть земельной собственностью (п. 57)[338].

Заключение

Из приведенных материалов становится очевидно, что муниципальные делегаты кортесов требовали исполнения ордонансов, изданных Альфонсо Х, и практик, существовавших при нем и его наследниках. Несомненно, они верили, что подтверждение этих ордонансов и практик гарантирует политическую и социальную стабильность, особенно в течение почти двадцати лет, когда короли были малолетними и от их имени управляли регенты. Короли и их регенты обычно благосклонно относились к прошениям такого рода, но иногда делали определенные оговорки. Упорные требования делегатов подразумевают, что, несмотря на обещания, короли и регенты не всегда держали слово. Подводя итоги, я хочу сказать, что приведенные данные указывают на длительное влияние ордонансов Альфонсо Х на кастильскую власть и общество в рассматриваемый период.

Мария Антония Кармона Руис

Передвижения и места пребывания Альфонсо X. Типология поездок и центров политического действия

Вводные замечания

Параллельно с возрастающим в последние годы интересом к изучению королевских итинерариев[339], в 2012 г. мы с профессором Мануэлем Гонсалесом Хименесом опубликовали книгу под названием «Документы и итинерарий Альфонсо Х». В результате напряженной работы, длившейся несколько десятилетий, в книгу вошли известные нам на тот момент регистры документов, составленных в канцелярии Альфонсо X. Документы позволили реконструировать значительную часть передвижений, которые кастильский монарх совершал на протяжении всего своего правления. Фактически, датировка этих документов сделала возможными схемы передвижений короля по местам, через которые пролегали его маршруты, а также позволила предварительно установить время пребывания в каждом из мест, расположенных на королевских путях, и причины осуществления этих поездок. Результаты воплотились в серию карт, отображающих передвижения Альфонсо X на протяжении всего его правления[340]. Однако информация, содержащаяся в документах королевской канцелярии, способна дать гораздо больше для изучения передвижений монарха, поэтому этой статьей мы намерены дополнить сведения, углубившись в некоторые незатронутые ранее аспекты, как то: типология поездок, преодоленные расстояния, места, предпочитаемые в ходе поездок.

Одна из основных проблем, с которой мы столкнулись при реконструкции маршрутов Альфонсо Х, заключалась в наличии вообще возможности точного определения траекторий и длительности передвижений монарха, продолжительности его остановок, а также мест, в которых он мог эти остановки делать, поскольку доступные источники информации довольно скудны или порой даже сообщают ложные данные. Так, «Хроника Альфонсо X», созданная через несколько десятилетий после правления этого монарха, содержит лишь очень краткие сведения о его передвижениях, ограничиваясь указанием даты прибытия в определенное место или отъезда оттуда. И вместе с тем в ней присутствуют заметные ошибки в том, что касается датировки событий, что в процессе подготовки издания хроники смог выявить и оговорить М. Гонсалес Хименес[341]. Дополнительной информацией о длительной поездке, совершенной королем по территории Арагонского королевства в ходе его путешествия в Империю, мы располагаем благодаря подробному описанию маршрута монарха, который приводит каталонский хронист Рамон Мунтанер[342].

Таким образом, большая часть информации, которой мы располагаем, извлечена непосредственно из документов, вышедших из королевской канцелярии. Однако работа с ними также сопряжена с некоторыми проблемами. С одной стороны, документы, вышедшие из канцелярии Альфонсо Х, не сохранились во всей своей полноте, множество было утрачено, отсюда – некоторые лакуны и, следовательно, трудности с точным определением периода, в течение которого король должен был пребывать в тех или иных пунктах, количества посещений одного и того же места и с определением того, находился ли он в том или ином месте вообще. С другой стороны, в некоторых случаях сохранившиеся документы сообщают, что Альфонсо X в относительно близкие даты или вообще в одни и те же дни находился в разных – и иногда очень отдаленных друг от друга – местах. Хотя органы власти и управления обыкновенно путешествовали с королем[343], так было не всегда, и, в сущности, эти случаи конфликта зафиксированных дат и мест пребывания можно объяснить только тем, что канцелярия находилась в одном месте, а монарх – в другом. Так, например, когда Альфонсо X подписывал договор в Алькала-де-Абенсайде с Мухаммадом I в августе или сентябре 1265 г., часть канцелярии оставалась в Кордове, а часть находилась с королем, что отражено в документах этого периода[344]. Однако относительно других случаев нельзя с точностью утверждать, что противоречия в датах и расстояниях объясняются фактом разделения короля и канцелярии, фактом, который мы пытались установить, логически анализируя возможные передвижения короля с учетом того, что канцелярия сопровождала монарха не всегда в полном составе.

Подобным же образом, принимая во внимание то, что расстояние, которое лошадь могла преодолеть за день, составляло около 15 или 16 лиг, что соответствует примерно 85–90 километрам[345], и также то, что столь дальние поездки совершались не постоянно, поскольку они во многом зависели от рельефа, состояния дорог и погоды, а также от вида транспорта, количества свиты или окружения, которые могли следовать с монархом, или даже от состояния его здоровья, можно предположить, что мест остановок и пребывания короля было намного больше, чем нам известно, поскольку, как уже указывалось, многие из них установлены только потому, что в этих местах королем были составлены те или иные виды документов. Мы также не обладаем точными сведениями о том, какими дорогами он мог пользоваться для каждой из своих поездок. Тем не менее при составлении маршрута и картографии, опубликованных в 2012 г., мы старались максимально точно восстановить те маршруты, по которым король мог следовать, и наш анализ учитывал дороги, которые традиционно использовались в то время, и включал предположение о том, что во многих случаях монарх предпочитал избирать более длинный путь для того, чтобы иметь возможность посетить места назначения[346].

Так или иначе, даже несмотря на осознание и признание того, что представленные данные являются сугубо приблизительными, документация все же позволяет нам получить некоторое представление о типологии передвижений короля, местах, которые он посещал чаще всего, и расстояниях, которые он мог преодолевать на протяжении каждого года своего правления.

Типология поездок

Обратимся к причинам, по которым средневековые монархи совершали свои поездки. Они могли лежать в области духовной сферы, быть связанными с удовольствиями и развлечениями или же носить политический характер. В случае Альфонсо X практически все передвижения, совершавшиеся им на протяжении его правления, были мотивированы политическими задачами. Однако это не означает, что в ходе подобных поездок он не посещал религиозные центры, встречающиеся на пути, или не уделял время развлечениям в моменты отдыха.

Тот факт, что причины, вынуждающие короля перемещаться по своему королевству, лежали в области политики, являлся обыкновенным для эпохи Альфонсо X. Это вполне объясняется тем, что кастильские монархи совершали свои поездки главным образом с целью осуществления правосудия, олицетворяя союз мобильности и благого управления, который был завязан на представлении о том, что правосудие воцарялось там, где пребывал король. Поэтому-то королевский двор должен был находиться в постоянном движении[347]. И все-таки можно назвать более конкретные причины политического характера, объясняющие поездки Альфонсо X.

Прежде всего следует выделить встречи, которые он проводил с другими монархами Пиренейского полуострова, главным образом – Арагона и Португалии, с целью установления дипломатических соглашений. Во многих случаях именно они приезжали ко двору Альфонсо X, но также часто и сам кастильский король отправлялся в назначенные места ради встречи с равными себе. Так, в случае с Португалией, Альфонсо X трижды приезжал в Бадахос, чтобы встретиться с португальским монархом. В первых двух случаях (1252 и 1267 гг.) он встречался с Афонсу III, в результате чего было достигнуто два соглашения. Договор, подписанный в Бадахосе в ноябре 1252 г., разрешил проблему юрисдикции Алгарве, присутствовавшей в отношении королевств с 1246 г. и возникшей из-за поддержки, которую Альфонсо X оказал Саншу II Благочестивому. По этому соглашению португальский монарх признал власть Кастилии над Алгарве на период своей жизни и заключил брак с инфантой Беатрис, незаконнорожденной дочерью кастильского короля[348]. Кроме того, в Бадахосе, 17 февраля 1267 г., монархи подписали еще один договор, согласно которому река Гвадиана признавалась в качестве границы на протяжении от Бадахоса до Аямонте, что подчеркивало отказ Альфонсо X от его притязаний на Алгарве[349]. И наконец, посещение этого города в Эстремадуре Альфонсо X имело место в феврале 1280 г. для того, чтобы встретиться со своим внуком, королем Динишем I, вскоре после его восшествия на престол. Однако эта встреча не состоялась, поскольку португальский король находился в плохих отношениях с матерью и опасался, что дед попытается примирить его с ней[350].

С арагонским королем встреч было больше; больше было и мест, где они происходили. Различались и причины их организации. Так, встреча, состоявшаяся в середине марта 1256 г. в Сории, имела целью подписание мирного договора с Хайме I. После нее было заложено начало хороших отношений между монархами, нивелировавшее предшествующие разногласия, что повлекло за собой неоднократное подтверждение соглашения о мире Арагона и Кастилии. Также в ходе этой встречи был устроен брак инфанта дона Мануэля, брата Альфонсо X, и доньи Констансы, дочери арагонского короля[351]. Кроме того, встреча двух монархов, состоявшаяся в Агреде в 1260 г., помимо продления мира 1256 г. главным образом была направлена на получение военной помощи для крестового похода против Сеуты[352]. Также, в декабре 1268 г. арагонский монарх направился в Толедо, чтобы присутствовать на рукоположении своего сына Санчо в епископы. Альфонсо X сопровождал его от Санта-Мария-де-Уэртас, присутствовал на церемонии возведения в сан[353] и позднее – на свадьбе инфанта Фернандо де ла Серды и Бланки Французской, сыгранной 30 ноября 1269 г.[354] После бракосочетания кастильский король отправился в Тарасону, чтобы встретить Рождество со своим тестем, последний, в свою очередь, использовал для наставлений своему зятю длинные разговоры, за которыми монархи, проживая вместе, провели неделю[355]. Февраль 1271 г. ознаменовался новой встречей в Валенсии, при этом ранее Хайме I отправился встретить Альфонсо X в точке между Утьелем и Буньолем и сопроводил его до лежащего на берегах Турии города, где они провели несколько дней. В следующем году в Аликанте монархи по настоянию Альфонсо X встретились вновь, кастильский король хотел предостеречь своего тестя о возможном заговоре против него, затеянном некоторыми арагонскими знатными людьми, сговорившимися с королем Гранады и несколькими кастильскими знатными. В ответ арагонский монарх дал советы Альфонсо X по поводу политических действий, которые Кастилии следовало осуществлять в отношении Гранады[356]. В начале августа 1273 г. состоялась еще одна встреча, на этот раз – в Рекене[357]. Кроме того, поездка Альфонсо X в Империю, начавшаяся в октябре 1274 г. в Аликанте, маршрут которой пролегал через валенсийские и каталонские земли, способствовала встрече монархов, которые на протяжении 15 дней присутствовали в Валенсии на грандиозных празднествах в честь свиты кастильского короля. Точно так же кастильский и арагонский короли вели долгие переговоры во время пребывания в Барселоне с Рождества до конца января 1275 г.[358] Наконец, следует упомянуть встречу Альфонсо X с его шурином Педро III в Кампильо и Агреде в марте 1281 г., в результате которой было подписано соглашение о мире и взаимной помощи. Этот арагонский монарх опекал сыновей инфанта Фернандо де ла Серды, поэтому Альфонсо X был особенно заинтересован в поддержании с ним хороших отношений. Однако в то же время, их встречи были использованы инфантом Санчо для сближения с Педро III, с которым инфанту удалось подписать договор о вечной дружбе[359]. Встреча обоих монархов должна была произойти ранее – в июне 1280 г. между Арисой и Уэртой, но из-за военной кампании Альфонсо X против Гранады она не состоялась[360].

Вполне возможно, что у кастильского короля было несколько встреч с правителем Гранады Мухаммадом I, правда, мы не располагаем доказательствами того, что все из них действительно имели место. Так, правитель из династии Назридов запросил перемирие, которое ознаменовало конец восстания мудехаров, что стало причиной встречи двух монархов в Алькала-де-Абензаиде (ныне Алькала-ла-Реаль), дата которой нам в точности неизвестна – где-то между 26 августа и 24 сентября 1265 г.[361] Нарушение этого перемирия повлекло за собой возобновление военных действий в Андалусии, шедших до тех пор, пока в период с мая по июнь 1267 г. Альфонсо X и Мухаммад I не договорились, предположительно, вновь в Алькала-де-Абенсаиде о мирном соглашении, которое предусматривало возобновление уплаты дани и участие эмира Гранады в подавлении восстания мурсийских мудехаров. Через год после установления этого перемирия в Мурсии Мухаммад I опять встретился с Альфонсо X, желая заключить новое соглашение, которое было мотивировано попыткой помешать каталонскому королю поддерживать клан Бану Ашкелула[362]. Также Альфонсо X планировал встретиться с эмиром Гранады в Алькарасе в июне 1272 г., однако этого не произошло, поскольку и инфант дон Фернандо де ла Серда, и инфант дон Мануэль известили кастильского монарха о вторжении большого войска берберов-маринидов[363], которых должен был усмирить эмир династии Назридов.

Воспользовавшись поездкой, совершенной в земли Бискайи в 1256 г. с целью покончить со сторонниками инфанта дона Энрике, король дон Альфонсо встретился с Тибо II Наваррским в Витории, намереваясь установить хорошие отношения с Наваррой[364]. Бискайя позднее также станет местом встречи кастильского монарха с послами Филиппа III, которые представили ему требования французского короля относительно наследования кастильского престола. Эти переговоры 7 ноября 1276 г. приведут к подписанию соглашения, которое, среди прочего, устанавливало перемирие между обоими монархами и предусматривало взаимный обмен захваченными замками[365].

Еще одной причиной посещения определенных мест было решение вопросов локального характера. Физическое присутствие короля имело значительную политическую ценность, что делало регулярные передвижения по своему королевству обычным делом для монархов. Они служили средством искоренения любых очагов противодействия королевской власти[366] и вместе с тем осуществлялись для управления теми или иными территориями или для их переустройства. Если говорить об управлении, то можно заметить, что часть поездок, совершенных Альфонсо X в различные районы юга полуострова, была связана с организацией его колонизации. Так было, например, в Севилье в 1253 г., где кастильский король лично контролировал завершение раздела земель между поселенцами в Севилье и Кармоне[367]. В 1257 г. решение задач по управлению регионом определило и его поездку в королевство Мурсия: кастильский монарх стремился укрепить позиции христианства в регионе и для этой цели содействовать прибытию новых поселенцев. То же касается и причин поездок короля в Херес-де-ла-Фронтеру в 1267 г. и 1268 г., которые были связаны с заселением хересской области и побережья Кадисского залива: население этих земель сильно сократилось в результате восстаний мудехаров[368]. Он также направлялся в определенные места для решения более специфичных вопросов. Так, например, было в случае с однократной поездкой, которую он совершил в ноябре 1258 г. из Сеговии в Навас-де-Оро для того, чтобы урегулировать пограничный спор между Сеговией и консехо Коки и Куэльяра. Он действовал в соответствии с представлением о том, что первостепенным долгом короля являлось поддержание правосудия, а также в русле идеи благого управления: ведь, воспользовавшись своим пребыванием в Сеговии, Альфонсо X отправился в Навас-де-Оро, чтобы попытаться разрешить конфликт, касающийся вопроса разграничения спорных территорий, и смог окончательно его уладить на следующий день, будучи в Сеговии[369]. Кроме того, следует обратить внимание на уже упоминавшуюся выше поездку в Виторию в декабре 1256 г., осуществленную с намерением нанести поражение сторонникам инфанта дона Энрике, которого поддерживали вассалы Диего Лопеса де Аро. И в 1272 г. очередной конфликт с кастильской знатью вынудил Альфонсо X переместиться из Мурсии в Бургос, где он созвал кортесы. Продвигался он медленно: покинул столицу Мурсии в середине июня, а прибыл в Роа в конце августа, где находился несколько дней. Дорога короля была спокойна, его сопровождали королева, инфант дон Фадрике, несколько епископов и некоторые магнаты, и в пути все они даже занимались охотой. И все же возле Лермы кастильского монарха встретила мятежная знать, настроенная довольно враждебно. Наконец, он прибыл в Бургос примерно 6 сентября, где встретился с магнатами-заговорщиками. Неудача переговоров могла бы привести к побегу мятежников в Гранаду в декабре того же года, что, фактически, и произошло. Ввиду этого возможного исхода, а также с целью контроля передвижений восставших король решил проследовать за ними по их пути на юг, остановившись в Толедо[370].

Как только что было показано, созыв кортесов также вынудил Альфонсо X вновь пуститься в дорогу, поскольку присутствие монарха на собраниях такого рода было обязательным. На самом деле, именно в правление Альфонсо X был заложен фундамент истории кастильско-леонских кортесов, чему способствовала не только частота созыва этих общегосударственных ассамблей или иных собраний местного значения, но и важность рассматривавшихся на них вопросов и их вклада в становление сословно-представительной системы власти[371]. Местами созыва кортесов в разные периоды становились следующие города: Толедо (1254 и 1259 гг.), Вальядолид (1258 г.), Сеговия (где также в 1258 г., возможно, созывались кортесы), Севилья (1261 и 1281 гг.) и в подавляющем числе Бургос, где кортесы были созваны пять раз (1272, 1274, 1276, 1277 и 1278 гг.). Кроме того, проходили и собрания местного значения – заседания городских советов: в Севилье (1252–1253, 1264 гг.), Паленсии (1255 г.), Сеговии (1256 г.), Херес-де-ла-Фронтере (1268 г.), Альмагро (1273 г.), Авиле (1273 г.), Алькала-де-Энаресе (1275 г.), Вальядолиде (1275 г.), Саламанке (1279 г.) и Бадахосе (1279 г.)[372].

Подготовка и проведение военных кампаний также требовали от Альфонсо X поездок в определенные районы королевства, территориально ограничивая этот тип передвижений югом полуострова. Так, длительное пребывание короля в Севилье в 1253 г. было обусловлено отчасти кампанией против Хереса и района Гуадалете, которые после смерти Фернандо III перестали платить налоги. Альфонсо X сам руководил осадой Хереса, а его брат инфант дон Энрике в это время атаковал Аркос-де-ла-Фронтеру и Лебриху, что в результате заставило мусульман выполнить свои обязательства[373]. Вместе с этим восстание мудехаров против Хайме I в 1254 г. вынудило Альфонсо X изменить свои планы. Изначально кастильский король планировал отправиться в Севилью, но ему пришлось изменить маршрут и поехать в Мурсию, несмотря на возможную опасность реакции мусульманского населения этого королевства. В 1264 г. в Андалусии и Мурсии произошло мощное восстание мудехаров, поэтому король находился в Кордове и в Гранадской долине[374]. А в 1279 г. он пребывал в Севилье, откуда внимательно следил за осадой Альхесираса берберами-маринидами. Будучи также в Севилье, Альфонсо X в том же году задумал поход против Гранады, а затем отправился в Кордову, где к многочисленным севильским членам королевской курии присоединились те, кого собрал инфант дон Санчо. В конечном итоге именно дон Санчо возглавит военную кампанию, поскольку его отец заболеет[375]. Также, находясь именно между Севильей и Кордовой, в 1260 г. кастильский монарх организовал африканский крестовый поход[376].

Наряду с прочими развлечениями, поводами для поездок становились и свадебные церемонии. Так, в сентябре 1254 г. Альфонсо X отправился в Бургос, где проходила свадьба английского наследного принца Эдуарда и инфанты Леонор[377]. Там же в ноябре 1269 г. состоялась свадебная церемония Фернандо де ла Серды и Бланки Французской, чему предшествовало их бракосочетание в Толедо, произошедшее в отсутствие невесты. Торжество в Бургосе длилось несколько дней; там Альфонсо X получил травму головы от удара лягнувшей его лошади, от чего так и не смог оправиться[378]. После свадьбы кастильский монарх провел Рождество в Тарасоне со своим тестем Хайме I, а на обратном пути из-за полученного удара он занемог, вследствие чего Альфонсо X пришлось задержаться в Фитеро, где ему несколько полегчало[379]. В течение 1270 г. король совершил несколько коротких переездов, пока не добрался до Бургоса, где оставался пять месяцев, что косвенно свидетельствует о том, что монарх не смог выздороветь окончательно. В том же году он совершил поездку личного характера в Гвадалахару, чтобы провести рождественские праздники со своей дочерью доньей Беренгелой[380].

Но из всех передвижений Мудрого короля самым политически значимым и самым растянутым во времени и пространстве стало путешествие, связанное с имперскими выборами и встречей с папой. Библиография данного события достаточно обширна, поэтому мы не станем на нем долго задерживаться[381]. В процессе этого путешествия Альфонсо X навестил в Барселоне Хайме I, с которым в 1274 г. провел Рождество и который пытался отговорить своего зятя от задуманного предприятия. В мае 1275 г. Альфонсо X прибыл в Бокер, где на протяжении мая, июня и июля несколько раз встречался с папой Григорием X. В августе кастильский монарх решил отправиться в обратную дорогу, однако о себе дала знать болезнь, и ему пришлось остановиться в Нарбоне, чтобы, набравшись сил, продолжить свой путь до Алькала-де-Энареса, куда он добрался к середине декабря[382].

Корреляция причин передвижений с временами года отсутствует, и поскольку мотивы значительной части поездок были связаны с решением политических задач, передвижения происходили тогда, когда в определенном месте требовалось присутствие короля. Также не выявлены и предпочтения, отдававшиеся в определенные времена года той или иной местности для передвижения или пребывания.

Преодоленные расстояния

При помощи сохранившейся документации мы способны подобраться к установлению тех расстояний, которые Альфонсо X смог преодолеть за период своего правления. Для краткости представим установленное в представленных ниже таблице и графике:

Таблица 1

Пройденные расстояния

График 1. Пройденные расстояния (в км)

Как можно заметить, Альфонсо X совершал те или иные передвижения на протяжении всего своего правления, исключая лишь те семь лет, когда он не выезжал никуда; впрочем, возможно, нам просто неизвестно о его поездках в этот период времени. Учитывая это и анализируя установленные нами передвижения, можем заключить, что за все время своего правления он преодолел в общей сложности 35 650 км – в среднем 1370 км в год (без учета тех лет, когда не было осуществлено никаких поездок). Среди них следует отметить 1254, 1257 и 1274 гг., когда Альфонсо X предпринимал почти 2500 ежегодных поездок. Именно эти активные передвижения связаны с интенсивной политической деятельностью. Было вполне нормально то, что количество поездок увеличивалось, когда королям требовалось упрочить свою власть. Так, 1254 г. характеризовался значительной политической активностью; ему соответствовали перемещения между Толедо, где созывались кортесы, Андалусией, Мурсией и Бургосом. Вполне возможно, что после окончания кортесов Альфонсо X планировал выехать в Севилью, где в предыдущем году он контролировал процесс раздела земель, но, в период пребывания в Кордове, монарх был вынужден изменить свой дальнейший маршрут, направившись в Мурсию, вероятно, из-за восстания мудехаров в Валенсии[383]. Оттуда Мудрый король отправился в Бургос, где проходила свадьба его сестры Леонор с английским принцем Эдуардом. Преодоление внушительного расстояния в 1257 г. было связано со скорым переездом в королевство Мурсия из Севильи в преддверии объявления выборов императора – король намеревался подготовиться к возможной поездке в Империю или в Италию, однако этого не произошло, а потому в конце года он направился в Вальядолид, где пробыл пять месяцев[384]. Попытка стать императором вылилась в путешествие, совершенное им в 1274 г. В силу этого устремления и с целью заручиться достаточной поддержкой в собственном королевстве, он организовал два созыва кортесов, – в Бургосе и Саморе, – перед поездкой в Бокер, в дополнение к этому посетив другие места в Кастилии. При помощи кортесов король намеревался положить конец последним очагам восстания знати 1272 г. и оставить королевство в спокойствии перед отправлением в свое долгое путешествие, начавшееся с Мурсии, после которой король проехал по всему побережью испанского Леванта, пока не достиг Франции[385].

Напротив, были годы, когда король практически не менял своей резиденции; в частности, это 1253, 1259, 1262–1265 и 1283–1284 гг., применительно к которым мы не имеем данных о каких-либо передвижениях. Так, весь 1253 г. он находился в Севилье, откуда руководил военными кампаниями против Хереса-де-ла-Фронтеры и Техады, а также контролировал процесс раздела земель в Севилье и Кармоне. Начало 1259 г. было ознаменовано созывом кортесов в Толедо, где Альфонсо X оставался до конца года, в то время как в период с 1262 по май 1265 г. он почти все время пребывал в Севилье, совершив всего одну поездку в Кордову в начале января 1264 г.[386], а затем в Севилье же провел весь 1266 г. Этот этап неактивных передвижений был частично продиктован восстанием мудехаров, которое произошло весной 1264 г., и, фактически, как следствие этого, в мае 1265 г. он отправился к Гранаде, чтобы напасть на Мухаммада I, разжигавшего восстания мудехаров в Андалусии и Мурсии. Кроме того, именно в Севилье он провел свои последние два года жизни – с осени 1281 г. по 4 апреля 1284 г. Из-за слабого здоровья монарх не мог осуществлять передвижения по королевству, несмотря на сложную политическую ситуацию в его землях.

Предпочитаемые места пребывания

Принимая во внимание высокую мобильность Альфонсо X в период более чем трех десятилетий своего правления, мы можем предположить, что он посетил большое количество мест, хотя обладаем данными лишь о незначительном количестве, в основном о тех, где королем были составлены те или иные документы, или о тех, которые упоминаются в хрониках, и, основываясь на этих источниках, можно установить его присутствие в 153 пунктах. Но несмотря на то что Мудрый король, как и другие монархи, совершал длительные поездки, маршруты его передвижений повторялись и воспроизводили характерные себе закономерности, которые в случае с нашим королем имели обыкновение соответствовать траектории, пролегающей осью от севера до юга, на которой можно подчеркнуть следующие пункты: Витория, Бургос, Сеговия, Мадрид, Толедо, Кордова и Севилья. Кроме того, можно выделить два второстепенных маршрута – тот, который вел в Агреду и Сорию, места, где Альфонсо X обычно встречался со своим тестем Хайме I, и тот, который проходил от Ла-Манчи до Мурсии[387]. Применительно к этим поездкам, следует выделить ряд мест, которые он посещал чаще и в которых останавливался на более длительный срок, что отражено в следующих диаграммах и таблицах:

Таблица 2

Место пребывания и количество поездок

График 2. Места пребывания и количество посещений

Таблица 3

Количество дней пребывания (остановки, превышающие 1 день)

График 3. Количество дней пребывания (остановки, превышающие 1 день)

Как можно заметить, городом, в котором он провел больше всего времени и который посещал чаще всего, является Севилья, применительно к которой насчитывается 3791 день его пребывания, что, в общей сложности, равняется более чем десяти годам – трети времени его правления, и куда он приезжал более 24 раз. Далее – Бургос (1149 день – чуть больше трех лет), где король был по меньшей мере 19 раз, и Толедо (869 дней, что соответствует двум с половиной годам), который он посетил как минимум 13 раз. Между тем, в отличие от остальных монархов Кастилии, предпочитавших северную Месету для своих пребываний[388], Альфонсо X достаточно часто бывал в таких городах, как Мурсия, где провел минимум 525 дней (почти два года) и куда приезжал 7 раз, как Кордова, в которой был по меньшей мере 256 дней (почти один год) и куда приезжал 11 раз, или как Херес-де-ла-Фронтера, который посетил как минимум 6 раз и где провел 255 дней.

Именно в тех городах, где он оставался дольше всего, в его правление проходили различные созывы кортесов (Севилья, Бургос, Толедо, Вальядолид и Сеговия). Хотя Севилья дольше всего служила королевской резиденцией, именно в Бургосе произошли некоторые знаменательные для правления события. Так, этот город чаще всего выбирался для созывов кортесов, и, кроме того, Бургос был городом празднования двух пышных свадеб: Леонор Английской с будущим Эдуардом I и Фернандо де ла Серды с Бланкой Французской.

Как мы уже могли установить в период публикации маршрута Альфонсо X, монарх лишь единожды передвигался по землям королевства Леон, в 1274 г., по случаю созыва кортесов в Саморе, предшествовавших его отъезду в Империю, что вместе с поездками, совершенными в тот же год в Бургосе, имело цель отстоять проект и заручиться поддержкой всего королевства. Этот факт контрастирует с периодом его детства, которое он довольно часто проводил в леонских землях[389].

Хотя мы не располагаем данными обо всех резиденциях Альфонсо X, но можем заключить, что, вероятно, монарх проживал, главным образом, в королевских алькасарах, которые находились на территориях посещавшихся им мест. Так, во время пребывания в Севилье монарх останавливался в алькасаре, который он подверг значительным преобразованиям. Там был построен дворец во французском готическом стиле, соответствовавшем моде, господствовавшей в Кастилии того времени. Дворец состоял из трех больших залов с ребристыми сводами, которые сообщались между собой, соединяя главный зал с готическим двориком. В зале, расположенном на юго-западной стороне, находилась часовня Святого Климента[390]. Именно здесь Мудрый король провел свои последние годы жизни, и поскольку он часто приезжал в этот город, то сделал дворец соответствующим своему вкусу.

В Бургосе, где Альфонсо X также провел много времени, для остановок, скорее всего, выбирался замок-дворец, расположенный на возвышенной части города и служивший королевской резиденцией вплоть до правления Альфонсо XI[391], где, кроме того, в 1277 г. был приговорен к казни брат Альфонсо X, инфант дон Фадрике[392]. В Толедо его резиденцией стал королевский алькасар, который Альфонсо X практически полностью перестроил, возведя здание с прямоугольным основанием и угловыми башнями[393]. Во время своих поездок в Мурсию Альфонсо X в качестве своей резиденции использовал близлежащий замок Монтеагудо, что объясняет существование документов, подписанных в этом анклаве. Вместе с этим весьма вероятно, что во время своих пребываний в городе Мурсия в период между 1271 и 1273 гг. он располагался в городском алькасаре[394]. В остальных местах – Сеговии, Вальядолиде, Кордове или Хересе – его резиденциями служили крепости этих городов.

Вместо заключения

Данные, сохранившееся в хрониках и в дошедшей до нас документации, позволяют нам в определенной мере приблизиться к реконструкции передвижений, совершавшихся Альфонсо X на протяжении всего его правления. На самом деле, отсутствие их описаний вынуждает нас пользоваться датировками королевских документов со всеми вытекающими отсюда проблемами. В любом случае, очевидно, что для двора Альфонсо X, как и для дворов других королей Средневековья, было характерно постоянное передвижение с места на место, что обусловливалось идеологической повесткой, устанавливавшей прямую связь между мобильностью королей и государственным управлением[395]. Физическое присутствие Альфонсо X на местах играло роль символического акта, воплощавшегося в церемонии торжественного въезда короля, что, хоть практически и не описывалось в хрониках, непременно должно было быть реализовано. Фактически, основная часть поездок, совершенных Мудрым королем, была связана с решением политических задач, а его физическое присутствие в определенных местах иногда объяснялось намерением продемонстрировать свою власть и предотвратить какие-либо вспышки оппозиционных настроений.

Как и в случае других монархов, видно, что Альфонсо X в своих передвижениях отдавал предпочтение одним местам перед другими, и также то, что в конкретных пунктах его пребывание отличалось особой длительностью. Так, в первую очередь выделяется Севилья, где его длительное пребывание объясняется отчасти политическими проблемами – организацией завоеванных территорий или ведением войны в Андалусии – а отчасти его пристрастием к этому городу, в котором он провел настолько много времени, что там, по сути, протекла треть его правления. Внушительность проведенного монархом в Севилье времени позволяет даже считать этот город «де-факто столицей королевства без столицы»[396], о чем свидетельствуют большое количество привилегий, которые он предоставил как консехо, так и севильской Церкви, и выполненные им значительные преобразования севильского алькасара. Роль Севильи в качестве королевского двора несколько снизилась в периоды правлений Санчо IV и Фернандо IV, а затем снова стала восстанавливаться к концу правления Альфонсо XI и во время правления Педро I. Подобным образом обстояло дело и с Мурсией – исключительно любимой монархом, который завоевал ее, еще будучи наследником престола: после смерти Мудрого короля город ждал упадок. Значение Толедо также снизилось после правления Санчо IV, в то время как положение Вальядолида укреплялось на протяжении всего следующего столетия в то время, как Бургос имел относительно меньшую значимость[397].

Оскар Вильярроэль Гонсалес

Дипломатия на службе у власти: пример Альфонсо X

Очевидно, что одним из наиболее известных направлений деятельности Альфонсо Х была масштабная внешняя политика, направленная на достижение его целей как на полуострове, так и в других частях Европы. В рамках этой политики так называемое fecho del imperio (борьба за имперский престол в 1256–1275 гг.) было, несомненно, важнейшим моментом, с которым связана развитая королем значительная деятельность. Тем не менее это была лишь одна из линий, поскольку монарх очень активно вступал в контакт с различными европейскими королевствами и представителями власти. Эти факты общеизвестны, и вопросы подобного рода, представляющие собой одни из наиболее ярких страниц политики Альфонсо Х, изучаются уже давно различными авторами, многие из которых будут упомянуты в данной работе.

Какой бы ни была его цель: добиться главенства (более или менее феодального типа) на полуострове или в качестве наследника Штауфенов претендовать на позицию гегемона на европейском уровне, определенно этот монарх проводил обширнейшую и активную внешнюю политику, реализовывавшуюся в многочисленных кругах, с которыми он поддерживал более или менее активные отношения и контакты. От Норвегии до земель татар, в Португалии, Арагоне, Константинополе, ломбардских городах, Египте… Его деятельность была по-настоящему значительной, хотя, учитывая опыт его предшественников, нельзя сказать, что это было отправной точкой кастильской дипломатии[398].

Однако нет сомнений в том, что о внешней политике именно этого монарха мы можем узнать больше всего, по крайней мере, это относится к XIII в., а, возможно, и к значительному периоду Высокого Средневековья. И, как уже упоминалось, этому вопросу историками было уделено значительное внимание, начиная еще с работ Бальестероса[399] и вплоть до самых новых исследований Гонсалеса Хименеса[400] или Сальвадора Мартинеса[401], включая труды таких классиков как О’Кэллэген[402], Эстепа[403] или Айяла Мартинес[404]. Тем не менее обычно к проблеме подходили с точки зрения политической истории или анализируя внешнюю политику как таковую, оставляя в стороне более маргинальный взгляд на дипломатию. Это касается не только правления Альфонсо Х, но и всего периода Средневековья. Дело в том, что, как выразился Мигель Анхель Ладеро, история дипломатии всегда была «своего рода бедным родственником», поскольку ее сфера обычно смешивалась с историей сугубо политической[405]. Лишь по мере того, как более детально разрабатывалась и развивалась так называемая «новая политическая история», стало уделяться больше внимания дипломатии как таковой, а в последние годы это приобрело гораздо более конкретную и определенную форму, что привело к настоящему обновлению истории дипломатии. Так, в некоторых случаях дипломатия Альфонсо Х изучалась частично, в рамках общего анализа дипломатии[406], или становилась одним из аспектов исследования более обширных периодов и конкретных отношений[407].

Именно поэтому мы обращаемся здесь к теме дипломатии Альфонсо Х, но подходим к ней с другой точки зрения, и именно с позиции ее внутреннего функционирования. Это позволит нам лучше понять, как развивался инструмент, который сегодня является важнейшей частью любого государства и, было бы логично предположить, играл равнозначимую роль в те времена. Действительно, XIII в. представляет собой поворотный момент, когда благодаря влиянию Аристотеля и римского права складывается иное представление о государстве, основанном не на феодальных ценностях, а на идее политического организма, управляемого и руководимого королем. И эти изменения, и новое политическое видение в полной мере были восприняты Альфонсо Х, что отмечают и крупнейшие исследователи его правления (Гонсалес Хименес[408], O’Кэллэген[409]). Все это, очевидным образом, должно было оказать влияние на дипломатическую политику короля, как уже отмечал Карлос де Айяла Мартинес, связывая это с его крайне интенсивной дипломатической дейтельностью[410]. Так, когда начинала складываться новая организация общества, во многом ориентированная на римские образцы, где res publica переходила к монархическому правлению, политика короля была вписана в определенный западный контекст, в котором имперский вопрос не переставал играть ключевую роль[411]. Таким образом, наша цель – исследовать этот инструмент Альфонсо Х и проследить, каким образом он пользовался им, для того чтобы заложить твердую основу усиливающейся монархической власти, и, в особенности, для осуществления своих политических стремлений, как теоретических, так и практических.

Для этого, продолжая научную традицию исследователей, по-новому подошедших к изучению дипломатии (здесь можно назвать такие имена, как Бели, Очоа Брун, Ладзарини, Сенаторе и Пекино), мы проанализируем, насколько это позволят имеющиеся в распоряжении документы, как была организована дипломатическая политика Альфонсо Х, сколько человек были в ней задействованы, их профиль, миссии, участие в работе канцелярии и его формы. Мы стремимся проанализировать, каким образом дипломатия стала в руках Мудрого короля орудием для достижения его политических целей и построения нового и более распространенного института монархии.

Охват деятельности Альфонсо Х

Как уже было отмечено, одна из первых особенностей, привлекающих внимание при исследовании внешней политики Альфонсо Х, это значительное число контактов, которые он поддерживал в течение своего правления в очень разных кругах. Поражает широта охвата этих связей, многочисленных событий, в которых он участвовал, и различных посредников, с которыми он взаимодействовал. Немногие кастильские монархи после него вели такую активную деятельность. Несомненно, на это мог повлиять кризис монархии, начавшийся в правление Санчо IV, но также верно и то, что этот аспект верно отражает интересы короля, равно как и его способность к действию.

Не стоит, однако, как я уже говорил, рассматривать его как основоположника кастильской внешнеполитической деятельности, как первого монарха этого королевства, установившего контакт с зарубежными государствами. Конечно, на данный момент нам известно немногое о том, каким образом происходили эти контакты, но не подлежит сомнению, что, начиная с Альфонсо II, внешние отношения существовали, а в некоторые периоды (такие как правление Альфонсо VI) они были особенно значимы, и во времена Высокого Средневековья контакты Кастилии с Англией, Францией и Германией не были чем-то необычным. Нельзя не признать, что остается еще множество неизученных вопросов, связанных с монархией и дипломатией этих веков[412]. В действительности, в начальный период его правления в «международном» представлении Кастилия уже представляла собой значительную силу[413].

Тем не менее, если что-то и выделяет правление Альфонсо Х в этом смысле, это, как мы можем предположить, то, что данный аспект деятельности короля определенно расширялся в течение всего правления или, по крайней мере, несмотря на внутренние проблемы, вовсе не переживал кризисных моментов. Об этом мы можем судить, поскольку затем произошел спад активности (такой вывод позволяют сделать знания, которыми мы располагаем на сегодняшний день[414]). Как годами ранее уже показал Карлос де Айяла, одним из наиболее точных отражений как новой концепции королевской власти, так и увеличения числа ее институциональных инструментов и оснований для последующего государственного развития является возрастание внешней активности Альфонсо Х[415]. И этим объясняется наше желание снова обратиться к данному вопросу.

В настоящей работе мы проанализируем участие дипломатии в этих процессах и попытаемся понять, как она функционировала, как была связана с королевскими институтами и какую роль сам монарх отводил в этой сфере своим подданным. Для этого будут исследованы различные миссии, о которых до нас дошли сообщения. При этом так называемая прямая дипломатия останется за рамками анализа. Речь идет о том виде дипломатии, когда сам монарх вел переговоры при личной встрече с правителями или их представителями. Такой тип, в Средневековье известный как «встречи» (vistas), был очень распространен в период Раннего Средневековья, но в Высокое Средневековье постепенно перестал использоваться из-за рисков, которые он нес[416]. Оказала ли эта ситуация влияние на обстановку на полуострове и, в том числе, в Кастилии? Это, безусловно, интересный вопрос, но в рамках настоящей работы мы не можем на него ответить. Как бы то ни было, Альфонсо Х правил в эпоху, когда еще были приняты «встречи», и во многих случаях он сам вел прямые переговоры, в особенности, с Наваррой и Арагоном, но также и с другими государствами и с Папским Престолом, о чем свидетельствует встреча с Бокером. Здесь эти встречи учитываться не будут, поскольку в данном виде дипломатии не участвует дипломатический аппарат, находящийся на королевской службе, а именно он является предметом нашего анализа (хотя такие «встречи» и являлись конечным итогом предварительной дипломатической работы).

Таким образом, здесь мы будем рассматривать только ту дипломатическую деятельность Альфонсо Х, которая осуществлялась через посредников, наделенных определенными полномочиями (ограниченными, широкими или полными). То есть дипломатию, основным элементом которой является фигура, сегодня называемая послом. Заметим, что этот термин уже применялся в ту эпоху, хотя могли использоваться и некоторые другие, как это показано в исследованиях Пекино[417] (вопрос терминологии уже становился предметом историографического анализа[418]).

Какие источники находятся в нашем распоряжении для этого анализа? Очевидно, что мы исходим из какого-то материала. Если внимательно ознакомиться с библиографией, посвященной монарху и даже конкретно его внешней деятельности, можно встретить немногочисленные конкретные упоминания послов и представителей с именем и фамилией. Но дело в том, что историки, изучавшие внешнюю политику Альфонсо Х до нас, несмотря на имевшуюся информацию, не вникали в суть этих вопросов. Для них послы имели второстепенное значение, поскольку их внимание было в большей степени сосредоточено на особенностях этих отношений.

Но сведения там присутствовали, и когда мы обращаемся к источникам, которые эти заслуженные ученые включают в свои блестящие работы, начинают возникать имена (и в некоторых случаях должности) послов Альфонсо Х по различным вопросам. Так, простая ревизия источников, использованных нашими выдающимися предшественниками, позволяет сразу выстроить ряд имен и должностей. Среди них постановления королей и императоров, опубликованные в серии Monumenta Germaniae Historica[419], «Бартонские анналы»[420], «Большая хроника» Мэтью Пэриса (Матвея Парижского)[421], «Гибеллинские анналы Пьяченцы»[422] и различные сборники документов, подготовленные Бёмером, Фикером и Винкельманом (как, например, «Регесты императорской канцелярии»[423]). Очевидно, одним из фундаментальных источников являются исследования Лайнхена и Домингеса Санчеса, в рамках которых были составлены списки представителей Альфонсо Х в Папской Курии[424].

Таким образом, на момент завершения этого текста можно было документально подтвердить существование 95 послов в течение правления Альфонсо Х (практически всегда это были индивидуальные посольства, как это продемонстрировано в Приложении[425]). Нам известны имена большинства из них, так же как и их сан и ранг. Эта цифра привлекает больше внимания, если учитывать, что относительно эпохи правления сына Альфонсо Х задокументированы только 16 имен. При этом мы вправе считать, что цифры эти неокончательные и могут быть увеличены в будущем, поскольку исчерпывающий анализ документации, сохранившейся в Архиве Арагонской Короны, а также в Ватиканском апостольском архиве, вполне возможно, позволит узнать гораздо больше имен послов, отправленных туда, и среди них, несомненно, будут новые. Представляется, что это хороший материал для того, чтобы начать анализ дипломатии и ее форм. Или, по крайней мере, это база, аналогичная той, которую наши учителя и коллеги-предшественники использовали, анализируя внешнюю политику Альфонсо Х, и которая, по всей видимости, позволит добиться определенных результатов.

Инструменты и люди

В последние годы говорилось о том, что в контексте развития монархами институций, которые помогали им устанавливать более полный контроль над управлением королевствами, дипломатия представляла собой особый случай. С одной стороны, XI–XV вв. стали для нее периодом всестороннего развития, как с точки зрения стандартизации документации и форм функционирования, так и охвата ее деятельности. И этот процесс был характерен для всей Европы, как недавно показали в своих работах Мёглен и Пекино[426]. С другой стороны, речь не шла о параллельном институциональном развитии, как это было в других сферах монархической организации (судопроизводство, финансы и т. д.). То есть не был создан и не развился собственный институциональный аппарат, который эволюционировал бы параллельно с инструментами и географическим охватом дипломатических миссий.

Тем не менее это не совсем так. Это верно в отношении возникновения специализированных учреждений, которых мы, действительно, не обнаруживаем вплоть до конца XV или начала XVI в., когда (в случае Кастилии) появился Государственный секретариат (Secretaría de Estado)[427]. Но, как мне удалось показать несколько лет назад в своей работе[428], также верно и то, что внутри Канцелярии существовало определенное разделение по профилю. Очевидно и общеизвестно, что Канцелярия играла для дипломатии ключевую роль, поскольку она производила всю документацию, которая должна была служить основой деятельности королевских посланников. Но дело еще в том, что в случае с кастильской Канцелярией благодаря блестящей работе Марины Кляйне о канцелярии Альфонсо Х[429] мы можем убедиться, что, начиная уже с правления этого короля, в данной среде существовала определенная специализация среди тех, кто владел латынью[430]. Писцы и секретари, использовавшие латинский язык, более активно участвовали в составлении дипломатических документов.

Это имеет понятное объяснение для такого королевства, как Кастилия, где латынь была основным языком в административной сфере. Такое положение вещей начало складываться отчасти еще при Альфонсо VIII, а к началу правления Альфонсо Х 71 % документации составлялся на латыни. При Альфонсо сотрудники канцелярии всегда писали на кастильском независимо от того, для какого королевства предназначался документ, и даже в том случае, если там использовался свой собственный язык (как в случае с галисийским, астуролеонским и баскским с их различными диалектами, которые начинали складываться)[431]. Это привело к тому, что сфера употребления латыни сократилась до документации, адресованной за пределы королевства[432], и сведущие в этом языке специалисты постоянно работали с дипломатической документацией. Этот вопрос еще предстоит подробно исследовать, хотя такая ситуация соответствует специализации, которая начала складываться среди королевских служащих в правления Альфонсо Х и Санчо IV (что так хорошо проанализировано в работе Кляйне[433]).

С этой особой ролью Канцелярии связан еще один аспект. Как показал О’Кэллэген, служба там оказывала значительное влияние на карьеру некоторых из королевских слуг, которые позднее стали епископами[434], и, как мы увидим далее, часть из них исполняла обязанности послов. Такая связь не случайна, и этому можно привести доказательства.

Каким персоналом располагала дипломатия для своего развития? Как уже было сказано, Альфонсо направил как минимум 95 послов, которые представлены в Приложении к этой работе. Заслуживает внимания тот факт, что среди них очень существенное количество (минимум 51 человек) были клириками. И внутри этой группы более половины – прелатами (28 епископов или архиепископов). Это значительное присутствие прелатов среди послов (а также среди королевских слуг в целом, что исследует Кайл Линкольн в работе, включенной в настоящее издание) уже становилось предметом исследования. В период Высокого Средневековья эта тенденция постепенно сокращается[435]. Не так давно в своем исследовании я пытался проанализировать тот необычный факт, что бóльшая часть прелатов, отправленных в качестве посланников в Рим с середины XIII до конца XV в., выполняли эту миссию именно при Альфонсо Х[436]. Как было тогда отмечено разными авторами, большое значение переговоров с Папой повлекло за собой увеличение числа представителей-епископов и стремление монарха быть представленным (в контексте борьбы за императорский трон) определенным образом в отношениях с кастильской Церковью и Святым Престолом[437].

Тем не менее это преобладание мы обнаруживаем относительно всех мест назначения, а не только Святого Престола. Во всех направлениях, которые мы проанализировали, клирики составляли большинство, за исключением случаев послов, отправленных к анжуйцам (здесь мы насчитали всего одно посольство, состоящее из двух светских лиц и одного клирика) и в ломбардские города. Несомненно, как мы покажем это далее, есть значительная разница между миссиями, связанными с имперским вопросом (и в особенности направленными в курию), и теми, что были посланы в другие западные королевства.

Еще один из анализируемых вопросов – это профессиональная подготовка послов[438]. Однако это величина, которую сложно измерить относительно XIII в. Вплоть до середины XIV в. крайне редко встречается указание на образование людей, упоминающихся в документах или хрониках. Поэтому те скудные сведения, которыми мы располагаем, очень нечасто могут быть использованы как элемент достоверного анализа. Так, например, во времена правления Альфонсо Х источники практически не упоминают каких-либо magister или magistrum (в ту эпоху это становилось обозначением тех, кто завершил университетское обучение[439]). Еще реже указывается, что кто-то лишь учился в Университете[440]. Таким образом, мы можем с уверенностью говорить лишь о пяти послах, упомянутых как magister[441]. Учитывая, что общее их число – 95, мы не можем учитывать этот элемент в данном случае.

Места назначения

Этот аспект, без сомнения, исследовался больше всего на протяжении лет. В ходе наиболее типичного анализа (при этом нельзя назвать его традиционным) обычно устанавливалось, с кем и когда налаживались дипломатические контакты (хотя, как я уже сказал, не придавалось значение тому, кем были представители сторон). Это делалось для того, чтобы затем составить вывод о мотивах и интересах Альфонсо Х, а также о существовании определенной линии и цели в политике этого короля[442]. Поэтому мы не будем здесь снова касаться этой темы, но стоит попытаться понять, может ли какой-либо элемент анализа дать нам интересный угол зрения на то, какой была форма взаимодействия Альфонсо с разными политическими силами.

На первый взгляд, не вызывает удивления, что Папский Престол был местом назначения большинства миссий: не менее 43 послов были направлены туда. Вопрос, связанный с избранием императора, был, безусловно, главной целью, но не единственной, и в некоторых случаях задачей было обсуждение других проблем (среди них наиболее частыми были кампании против исламских сил, находящихся на полуострове и в Северной Африке). Правда, в некоторых случаях не так просто разграничить эти два вопроса. Возможно, обстоятельный анализ папских источников позволит нам лучше различать их.

Вопрос, связанный с императорским троном, – это прекрасный пример того, как из-за конкретных стремлений послы направлялись в места, которые теоретически могли относиться к Империи, но на самом деле их целью были местные правители. Как правильно заметил Карлос де Айяла, междуцарствие, несомненно, было для итальянских областей благодатной почвой для конфликтов и столкновений, но также и для развития дипломатической деятельности[443]. Мы располагаем документальными подтверждениями большего числа посольств в ломбардские города, нежели непосредственно в Священную Римскую империю, хотя в действительности их целью было добиться императорского титула для Альфонсо. На самом деле, непосредственно в Империю была направлена только миссия Гарсии Переса, о которой многое известно (а также о его дополнительных посольствах, как недавно показал в своей работе Альвира Кабрер[444]). Тем не менее имперский вопрос находился в центре внимания других миссий, организованных с этой целью, как в случае с посольством в Норвегию, куда, как мы сегодня знаем, был отправлен некий Ферран или Фернандо, о котором нам ничего неизвестно, и которым, возможно, был Фернандо де Коваррубиас (поскольку позднее он осуществлял миссии, связанные с получением императорского титула)[445]. Возможно, наибольшее внимание привлекает тот факт, что, когда Альфонсо обращался к ломбардским городам, он посылал как мирян, так и клириков, среди которых не было ни одного прелата. Кажется логичным, учитывая, что он имел дело с полностью светской властью? Не нужно забывать, что были миссии, направленные в итальянские земли, целью которых были как Папский Престол, так и города, которые поддерживали или могли поддержать Альфонсо Х, и в составе этих миссий мы обнаруживаем высокопоставленных клириков из королевского окружения, как в случае в Гарсией Пересом, убитым, как мы знаем, во время своего посольства[446].

Однако если что-то и привлекает внимание, так это значительное присутствие светских лиц в миссиях, направленных в другие королевства, которые не имели прямого отношения к имперскому вопросу (они не составляют большинство, но количество их практически равно количеству клириков). Такую ситуацию мы можем наблюдать в случаях Франции, Арагонской Короны и, в меньшей степени, Англии. Кроме того, во многих случаях миссии состояли из двух человек – светского магната и клирика, который чаще всего не был епископом. Можем ли мы связать этот факт с традиционным (и в определенной степени ложным) представлением о тройственном составе дипломатических миссий? Такой соблазн, несомненно, есть, но, учитывая сегодняшние дискуссии по этому поводу, такая связь не представляется логичной. Но можно смело утверждать, что этот состав отвечал политическим интересам: дворянство и Церковь определенным образом представляли Кастилию перед другими королевствами, где оба сословия – основа средневекового общества – служили королю.

Таким образом, мы можем отметить определенное различие. В миссиях, направленных к Папскому Престолу (а для них вопрос об императорском титуле играл важную роль), значительное большинство составляли клирики, многие из которых были прелатами. В посольствах в другие королевства, когда имперский вопрос номинально не был ключевым, состав существенно отличался, и мы практически не видим прелатов. Кроме того, во многих случаях другие группы (светские магнаты и оффициалы) составляли равное или даже большее количество, чем клирики. В этом случае прелаты обычно уступали место другим клирикам (обычно, имеющим сан). Среди дворян порой находились даже члены королевской семьи, как в случае с инфантами Санчо и Мануэлем.

Вместо заключения

Несомненно, мы находимся почти в самом начале пути. Это кажется невероятным после стольких лет изучения правления Альфонсо Х, но в отношении дипломатии это действительно так. Еще предстоит исследовать множество документов, чтобы целостно и исчерпывающе представить «дипломатический корпус» Мудрого короля. Анализ арагонской документации эпохи Хайме Завоевателя и Педро Великого, равно как и папских источников позволит частично пересмотреть сказанное здесь.

Тем не менее, я полагаю, что можно выдвинуть некоторые гипотезы и подтвердить некоторые предположения, сделанные ранее:

i. Имперский вопрос лежал в основе большинства кастильских дипломатических миссий, и в них большинство послов составляли клирики и, в особенности епископы (помимо королевских доверенных лиц[447]). Это имело отчетливую символическую и идеологическую целевую установку, как было показано в работах Карлоса де Айяла и Карлоса Эстепы[448]. Стоит упомянуть, что правление Альфонсо Х стало последней эпохой, когда епископы играли столь важную роль. Что касается цифр, то этот период схож с предыдущими[449], но очень сильно отличается от последующих[450].

ii.Сам Альфонсо Х стремился привлекать других людей, не являющихся прелатами (хотя иногда они и относились к духовенству), в дипломатические миссии, которые он отправлял в другие королевства. И среди этой дипломатии светские лица, магнаты и члены королевской семьи играли равную с клириками роль (по крайней мере, это касается их численности), но очевидно, что в плане чествования и дипломатического протокола они могли занимать более высокое положение.

iii. Указанное различие между двумя видами миссий дает нам представление о том, как выбор участников зависел непосредственно от цели. Таким образом, становится очевидным, что монарх выбирал представителей, учитывая цель. Это с очевидностью свидетельствует: король обращался к дипломатии для того, чтобы продемонстрировать свое могущество и представить иностранцам свое королевство тем или иным образом, поэтому он выбирал разных послов в зависимости от места назначения. И это имеет значение само по себе, поскольку отражает, как на самом деле монарх использовал дипломатию в своем стремлении сформировать определенный тип королевской власти.

Таким образом, несмотря на особый характер дипломатии при Альфонсо Х, нет сомнений, что тогда уже существовали определенные тенденции, которые позднее станут постоянными: уменьшение роли прелатов и возрастание значения клириков более низкого сана, а также светских магнатов и оффициалов (хотя они не будут составлять большинства вплоть до конца XV в.). Можно предположить, что это было началом пути, но мы не можем утверждать этого с полной уверенностью, пока не проанализируем подобным образом дипломатию предшествующих правителей, углубившись во времена Высокого Средневековья, и, разумеется, более полно не исследуем собственно дипломатию Альфонсо Х.

Приложение

Послы Альфонсо X

Дарья Михайловна Омельченко

Привилегия Альфонсо X из коллекции академика Н. П. Лихачева: архивоведческие заметки

В Западноевропейской секции научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН хранится уникальный для России документ, связанный с именем Альфонсо Х Мудрого[451]. Речь идет о привилегии от 20 сентября 1255 г., которую король, находившийся тогда в Вальядолиде, пожаловал расположенному на побережье Бискайского залива городку Ортигера (puebla de Ortiguera) (ил. 1 во вклейке). В настоящее время это одноименный город в провинции Ла-Корунья в составе автономного сообщества Галисия. В своей привилегии Альфонсо устанавливает границы Ортигеры, дает жителям право пользоваться фуэро Бенавенте, иметь порт, проводить ежегодную ярмарку. Привилегия относится к типу привилегий с ротой (privilegio rodado): в середине нижней части документа изображен знак короля в виде «колеса» с крестом в центре. В начале текста присутствует хризмон, относящийся к наваррскому типу. Помимо этих атрибутов, солидность документу придают 86 подписей представителей придворной знати, кастильского епископата, иностранных подданных короля, а также упоминание о посвящении в рыцари английского престолонаследника. Привилегия Ортигере – одна из первых в ряду других, данных Альфонсо приморским городкам.

Указанный документ происходит из собрания известного коллекционера, специалиста в области палеографии, дипломатики и сфрагистики – академика Николая Петровича Лихачева (1862–1936). Среди многочисленных научных интересов ученого была также история письма. Для развития этого направления исследований в России он задумал собрать образцы памятников письменности, начиная с клинописи и китайской иероглифики и заканчивая современностью. Созданная за многие годы сеть контактов с зарубежными антикварами позволила ему приобретать в том числе и очень редкие экземпляры. Что касается испанских средневековых документов, то, кажется, поначалу они не представляли для Лихачева самостоятельного интереса. Лишь в 1910‑е гг. коллекционер стал налаживать контакты с собственно испанскими антикварами. В основном же документы по истории государств Иберийского полуострова приобретались через французских и немецких продавцов. Зачастую пути проникновения испанских рукописных памятников в коллекцию Лихачева остаются неизвестными. Это относится и к привилегии Альфонсо Мудрого. Тем не менее на дорсальной стороне этого пергамена сохранились некоторые записи, которые побудили меня попытаться узнать, как этот документ попал в Санкт-Петербург. На этом пути меня ждало немало сюрпризов.

«Петербургский» документ уже привлекал внимание отечественных испанистов, хотя и не с точки зрения провенанса. Привилегия Альфонсо Х была опубликована дважды, и оба раза в журнале «Средние века» с промежутком в 4 года. В 1990 г. это сделал Владимир Анатольевич Кучумов[452], а в 1994 г. – Ольга Игоревна Варьяш (транскрипция, перевод и комментарий подготовлены трагически ушедшим из жизни в 1988 г. Сергеем Дмитриевичем Червоновым)[453]. При этом во второй публикации ничего не говорилось о первой. В обоих случаях публикаторы почему-то не упомянули одну очень важную деталь. Дело в том, что в нижней части пергамена, под ротой и подписью составившего документ Мильана Переса Аэльона (Millán Pérez Ayllón), нотария Альфонсо Х, присутствуют записи на галисийском языке. Они сделаны нотариями Мартином Пересом (Martín Pérez) и Хуаном Пересом (Johan Pérez). Упомянутые лица подтверждают, что в Санта-Марта[454], в их присутствии, документ переписан верно. То есть в данном случае речь идет не о подлиннике, а о нотариально заверенной копии. На это указывает и отсутствие упомянутой в документе свинцовой печати: нет даже плики с прорезями. Специалист по средневековым рукописям и третий публикатор документа Эмилио Саэс предположил, что подписи галисийских нотариусов поставлены в XIII или XIV в.[455]

С обратной стороны нашего пергамена в разное время сделано несколько записей на испанском языке, которые представляют собой аннотации документа. Большинство из них прочесть можно только в ультрафиолете. То немногое, что удается различить невооруженным глазом, это запись карандашом на французском языке, касающаяся датировки привилегии: летоисчисление по испанской эре и по христианской, а также имя короля. Внизу этой же рукой карандашом записан номер 514/9. Другой рукой и почти выцветшими чернилами сделана запись: «Astorga L.1°. n.8». То есть можно предположить, что документ на каком-то этапе своего существования находился в архиве Асторги. Четкая запись карандашом на французском, очевидно, была самой поздней из сделанных на дорсальной стороне. Она наводит на мысль, что Н. П. Лихачев приобрел пергамен во Франции.

К сожалению, попытки идентифицировать предполагаемого французского антиквара пока не дали результатов. У хранящейся в архиве привилегии нет никаких сопроводительных материалов: ни вырезки из аукционного каталога, ни почтового конверта, в котором документы обычно присылались Лихачеву в Россию, ни квитанции, подтверждающей денежный перевод, ни каких бы то ни было пометок самого коллекционера. Почерк писавшего карандашом не похож на другие, которые можно выявить в испанской коллекции. Не исключено, что Лихачев приобрел этот документ в какой-то лавке древностей во время одной из своих поездок в Париж. Некоторые результаты могла бы дать работа с фондом Н. П. Лихачева в Санкт-Петербургском филиале архива РАН[456]. Однако в связи с переездом архив пока закрыт для читателей.

Поиски информации о нашем пергамене на данном этапе зашли в тупик, однако совершенно неожиданно открылась новая перспектива для исследований. В книге специалиста по геральдике Фаустино Менендеса Пидаля, посвященной средневековым испанским печатям, я нашла упоминание о привилегии Альфонсо Х городу Ортигере, которое сопровождается подстрочным примечанием. Из него следует, что существует не только петербургская копия, но и оригинал привилегии. Подлинник находится в месте, где его вряд ли бы стали искать медиевисты – в Фонде писателя и публициста, лауреата Нобелевской премии 1989 г. Камило Хосе Села (1916–2002). Фонд (Fundación Camilo José Cela de Padrón) расположен в галисийском городе Падроне, где родился писатель.

Ф. Менендес Пидаль не указывает источник своей информации, его примечание предельно кратко, однако из него следуют два важных вывода. Во-первых, оригинальный документ на каком-то этапе находился в том же архиве Асторги[457], где и наша копия. Во-вторых, писателю Хосе Села он был передан Антонио Родригесом-Моньино (Antonio Rodríguez-Moñino, 1910–1970) – известным филологом, библиографом, собирателем фольклора Эстремадуры, коллекционером редких книг и гравюр. Он приобрел привилегию Альфонсо Х на знаменитом рынке Эль-Растро в Мадриде. К сожалению, даже приблизительное время покупки мне выяснить не удалось. Насколько можно судить, Родригес-Моньино подарил привилегию Альфонсо Х в знак благодарности: писатель был одним из тех, кто не отвернулся от ученого во времена франкистской Испании. Дело в том, что Родригес-Моньино, заведующий кафедрой испанского языка и литературы в Мадридском университете, во времена Гражданской войны сотрудничал с республиканцами в качестве члена различных комитетов по культурному наследию. После окончания войны он на 20 лет был лишен права преподавать и жить в Мадриде. Камило Хосе-Села поддерживал связь с опальным филологом и позже способствовал его избранию в Испанскую королевскую академию.

Транскрипция оригинала с небольшим историческим комментарием была опубликована в 1995 г. в местном малотиражном журнале[458]. Я обратилась в Фонд с просьбой сделать фотографию привилегии Альфонсо. Сотрудники любезно согласились прислать не только фотографию (ил. 2 во вклейке) самого документа, но и страниц публикации. Как оказалось, в последней нет сведений о происхождении документа, наличии его копии в СПбИИ РАН и даже упоминаний об Антонио Родригесе-Моньино.

Итак, о том, где находится оригинал, не знал ни один из публикаторов «петербургской» привилегии Альфонсо. Долгое время испанским историкам о существовании этой привилегии было известно лишь по подтверждению ее королем Энрике III (1390–1406)[459]. Более того, из запросов, отправленных в Санкт-Петербургский институт истории РАН зарубежными коллегами, становится ясно, что даже сейчас не всем испанским специалистам известно его местонахождение.

Сопоставление копии и оригинала может стать предметом отдельных, более тщательных исследований. Пока же укажу лишь то, что видно в первом приближении. Свинцовая печать у оригинала утрачена – осталась лишь плика и обрывки зеленого шнура. По содержанию копия точь-в-точь повторяет оригинал. Канцелярский почерк в обоих документах тоже очень похож. Помимо присутствия в копии двух приписок нотариусов на галисийском, есть и другие отличия: в нескольких местах разнится разбиение слов при переносе; в оригинале концы буквы «Хи» в хризмоне выходят за пределы круга; во внутреннем кольце «колеса» оригинала слова «SIGNO DEL REY DON ALFONSO» расположены иначе относительно нижнего края пергамена, а в цветовой палитре, используемой для оформления королевского знака, отсутствует красный.

Не представляется возможным ни проверить наличие каких-то записей под пликой, ни увидеть дорсальную сторону оригинала. Дело в том, что пергамен в настоящее время находится в багете под стеклом и служит скорее выставочным экспонатом, нежели предметом научного исследования. Более того, оригинал привилегии Альфонсо – это нечто вроде символа. Он занимает среди экспонатов Фонда особое место, будучи визуальной составляющей галисийской идентичности, уходящей корнями в глубокое прошлое. Великий правитель, который, находясь в далеком Вальядолиде, удостоил своим вниманием провинциальный галисийский городок, определил его границы, установил значимые для жителей ежегодные события и пожаловал ему фуэро, по сути, вырвал Ортигеру из небытия и уберег ее от забвения. Очевидно, Хосе Села, чьей малой родиной была Галисия, понимал ценность этой исторической реликвии.

Итак, исследование провенанса хранящегося в Санкт-Петербургском институте истории РАН документа на сегодняшний день не увенчалось успехом, но поставило другие вопросы и наметило новые перспективы для исследования. Когда и по какой причине подлинник и копия покинули архив Асторги и оказались в разных местах – в Мадриде и, возможно, в Париже? Вполне вероятно, что это случилось в период, когда в 1810 г. город был захвачен наполеоновскими войсками. Возможно, тогда же была утрачена и свинцовая печать. Гораздо интереснее было бы узнать, для чего была изготовлена копия, как и почему эти документы попали в Асторгу, находящуюся на значительном расстоянии от порта. Поиски ответов на эти и другие вопросы – дело будущего. И неизвестно, какие новые и неожиданные открытия могут ждать ученого, взявшегося исследовать происхождение документов из «Испанской коллекции» Н. П. Лихачева.

Эпоха Мудрого короля: политическая теория

Альберт Метхильд

Друг-советник: отношения между королем и его приближенным (privado) в «Калиле и Димне» (1251) и «Сборнике примеров против обманов и опасностей мира» (1493)

Альфонсо Х Кастильский считал дружескую преданность советников королю одним из важнейших инструментов власти – свидетельства этому можно найти в различных трудах, созданных под руководством Мудрого короля. Во время его правления предметом особо интенсивных размышлений становится политическое измерение дружбы, «концепция дружбы с осознаваемыми политическими последствиями»[460]. Обсуждение этого концепта происходит и на страницах многочисленных научных, поучительных, художественных, юридических и исторических книг, написанных в эпоху Альфонсо Х. Столь же разнообразны источники этой идеи, среди которых греко-римская философия и историография, восточная и библейская традиции, в частности, книга Екклесиаста. Очевидно, что размышления о дружбе как антропологической основе социального единства базируются в первую очередь на VIII и IX книгах «Никомаховой этики», оказавших глубокое воздействие на моральное сознание Запада в период Позднего Средневековья[461]. В этом смысле в феодальном обществе обоюдная любовь[462] и дружба действуют как осевой политический принцип, выраженный, в частности, формулой «дружба и доверие»[463]. Учитывая эту их социальную функцию, закономерным представляется возникающий конфликт между измерением вертикально-иерархическим и горизонтально-эгалитарным[464], то есть между «vocation égalisatrice» и «rapport asymétrique»[465]. Ключевой вопрос, порожденный этим конфликтом, – «как понимать дружбу, потенциальный фактор уравнивания, внутри сословного общества?»[466].

Оставляя в стороне четыре разновидности дружбы, которые Бенедикт Сэр выделяет в связи с этим явным противоречием, в данной статье мы сосредоточимся на частном случае того, что Франсуа Форонда[467] называет «правительственной дружбой» («l’amitié gouvernementale»), то есть особых отношениях монарха и его советника в рамках концепции «правления приближенных» («privanza gobernanza»). Речь идет о «выборочном приближении к себе» королем, допускающим в свое интимное окружение не родственников, а избранных советников, что способствовало депарентализации социального (déparentalisation du social)[468]. По сравнению с Францией и Англией, где в XIII в. также наблюдается «тренд приближенности» (trend de la privauté)[469], специфическая ситуация в Кастилии выделяется «существенным идеологическим вкладом <…> королевской власти, в своих доктринальных и историографических сочинениях превращающей эти близкие отношения в правительственную дружбу, способную поддержать ее суверенные притязания; особенно это проявляется при Альфонсо Х»[470].

При Мудром короле идея приближенности (privanza) в рамках «правительственной дружбы» и в соответствующем лексико-семантическом поле приобретает исключительную важность благодаря двум решающим импульсам: во‑первых, влиянию арабской культуры и, во‑вторых, – образцам, взятым из греко-римской античности, которые воплотились в историографии эпохи Альфонсо Х[471]. Среди основополагающих текстов, формирующих, по мнению Форонда, вокабуляр и идеологическое содержание понятия «приближенности», особое место занимает сборник «Калила и Димна», который инфант Альфонсо приказал перевести с арабского незадолго до своего вступления на престол[472].

Сделав предварительные замечания, перейдем к анализу некоторых эпизодов «Калилы и Димны» с интересующей нас точки зрения, а именно: политико-моральное и эмоциональное воздействие, связанное с этой «правительственной дружбой». Эти эпизоды будут сопоставлены с соответствующими примерами из второго испанского перевода, выполненного с латинской версии Иоанна Капуанского и опубликованного в виде инкунабулы в 1493 г. под заглавием «Сборник примеров против обманов и опасностей мира». Такое сравнение поможет выявить некоторые фундаментальные трансформации понимания и значения «правительственной дружбы», характерной для института приближенных (priuanza) как поддержки королевского правления, а также модификации этого понятия, связанные с изменением социально-политических условий и морали в период между XIII и XV вв. К этому времени относятся и другие важные источники, которые, к несчастью, невозможно рассматривать здесь, от «Тайная тайных» до «Книги о рыцаре Сифаре», от «Наставлений и примеров Санчо IV» до «Книги о совете и советниках» и разных произведений дона Хуана Мануэля.

Приступая к анализу двух версий восточного сборника историй, следует учитывать юридическую формулировку понятия «правительственная дружба», данную в двух близких по содержанию титулах «Семи Партид», где содержится определение особых отношений между монархом и его советником[473]. Речь идет о Второй Партиде, титул 9 закон 5 «Какими должны быть советники короля» и Четвертой Партиде, титул 27 «О взаимных обязанностях людей друг перед другом, возлагаемых дружбой» (состоит из краткого вступления и семи законов)[474]. Эти семь законов[475] включают, во‑первых, определение понятия «дружба», акцентирующее взаимность и моральные нормы этой социальной связи, которая, согласно Аристотелю, смогла бы даже заменить собой законы, с тем чтобы упрочить единство общества. Во-вторых, выделяется особая потребность в этих отношениях «привязанности» для сильных мира сего: «чем более люди уважаемы и могущественны, тем более они нуждаются в друзьях».

Далее подчеркивается необходимость сознательно выбирать друга-советника и подвергать его испытанию, о чем еще пойдет речь ниже: «Как должен человек пользоваться советом друга, и какой человек должен быть избран для этого». Четвертый закон выстраивает типологию дружбы, различая родственную дружбу, дружбу по любви и дружбу из-за выгоды. Второй тип определяется как совершенная дружба, к которой сводится триада, унаследованная от античности[476]. В пятом законе уточняется, какие качества необходимы для этого типа дружбы (в политической среде): среди них верность, добросовестность, благоразумие, умение хранить тайны (poridad). Последнее понятие в определенном смысле составляет суть приближенности (см. Morín 2020). Кроме того, как гласит шестой закон, любовь друзей должна быть настоящей и верной, друг должен любить друга, как самого себя. Здесь возникает проблема истины, что, естественным образом, отсылает к сугубо религиозным интерпретациям дружбы, в том числе той, что дают францисканцы. В седьмом (последнем) законе этого титула рассматривается «по каким причинам разрываются дружеские узы» – щекотливый вопрос, возникающий также в «Калиле и Димне» в ключевом эпизоде со львом и быком, как мы увидим далее. Что касается тождественности советника и друга, то здесь базовым является третий закон 27 титула Четвертой Партиды «Как следует человеку воспользоваться советом друга, и какой человек должен быть избран для этого».

Расширяя перспективу от узкополитической до общеантропологической, составители этого закона ориентируются на «другого мудреца» – Цицерона, а также Аристотеля, к которым обращаются при трактовании следующих проблем. Вначале упоминаются радость и уверенность, которые приносит искренний и доверительный совет друга, воспринимаемого как второе «я». Тем не менее следует быть внимательным при выборе доверенного лица: «сперва нужно узнать, кто он есть». Закон предупреждает об опасности лицемерия и вероломства со стороны бесчестного приближенного: «поскольку много есть таких, что снаружи похожи на друзей и речи из приятны, но их намерения противоположны тому, что показывают». Отсюда вытекает важнейшая необходимость уметь отличать хороших советников от плохих и испытывать предполагаемого друга, как объясняется далее. Эти важнейшие моменты, упоминаемые также магистром Педро в «Книге о совете и советниках», наглядно поясняются в примерах «Калилы и Димны», как мы увидим ниже. Пятый закон 9 титула Второй Партиды, где речь идет о различных официалах на королевской службе, уточняет, «какими должны быть советники короля». В этом случае авторитеты, на которых ссылаются составители «Семи Партид», – это Сенека, царь Соломон и снова Аристотель как предполагаемый автор «Тайная тайных» – зерцала правителей par excellence, образца сочетания власти и мудрости.

В этом детально разработанном законе на первый план выступает необходимость искать совета перед принятием любого решения. Обязательное предварительное совещание с благоразумными друзьями, умеющими хранить тайну, верными и мудрыми полезно для всех, а для власть имущих в особенности. Сравнение советника с оком в рамках органической метафоры монарха и королевства приобретает важное значение, поскольку связано с такими добродетелями, как мудрость, умение хранить тайну и эмпатической составляющей дружбы между советником и монархом. Несмотря на принципиальную неопределенность, нужно искать эмоциональную гармонию (радость и печаль, смех и слезы) между «настоящей» привязанностью и утилитарной в рамках стратегии, направленной на осуществление власти и господства. В конце подчеркивается строгая взаимность, чье нарушение является предательством, которое должно караться соответствующим образом.

Это показано на примере вероломного шакала в «Калиле и Димне», восточном сборнике историй, который инфант Альфонсо приказал перевести на испанский незадолго до своего восшествия на трон и который позднее приобретет для него первостепенное значение, поскольку здесь в художественной форме воплощены многие аспекты монархического правления, в частности, отношения между советником и правителем. Позднее эти проблемы в теорико-правовой форме найдут выражение в «Семи Партидах», приобретая вид политической системы. Кроме того, этот сборник будет упомянут во «Всеобщей истории». Таким образом, уточняет Гонсалес-Касановас[477], «Альфонсо придает индо-арабской литературной традиции статус классики, наделяет политической функцией пропаганды и дидактической ценностью примера». Несмотря на культурную дистанцию между Аббасидами (к этой эпохе относится создание арабской версии Ибн аль-Мукаффы – своего рода точки отсчета) и Кастилией времен перехода власти от Фернандо III к его сыну, в обоих случаях речь идет о монархических системах, опирающихся на придворную элиту, с сопоставимыми структурами и административными механизмами – система, которую Альфонсо Х позднее усовершенствует и упорядочит. Если рассматривать «Калилу и Димну» как бревиарий приближенности, то первый значимый аспект этого сочинения, как демонстрирует в своем исследовании Форонда, – это две повествовательные рамки, выстроенные как диалоги между двумя правителями и их приближенными. В них перед читателем предстают взаимоотношения между властью и мудростью (см. материалы Майкла Джерли и Ульрики Беккер в настоящем издании). Во вторую очередь следует выделить диалектику между дружбой и враждой, которая определяет логику аргументации «Калилы и Димны» – сочинения, имеющего двучастную структуру в соответствии со своей дидактической целью зерцала правителей. Если в первой части разъясняются тлетворные для монарха, его двора и монархии в целом последствия вражды, то во второй части изображается благоприятное влияние дружбы как на отдельно взятого человека, так и на общество. Дружба представляет собой высшую ценность – утверждается и в законах Второй и Четвертой Партид, рассмотренных выше, и во введении Ибн аль-Мукаффы к арабскому переводу «Калилы и Димны», в котором говорится следующее: «Человек сведущий не сравнит хорошего друга ни с каким сокровищем и ни с какой выгодой», поскольку «настоящие друзья <…> помогают и приносят пользу друг другу» и «становятся подспорьем в час, когда с человеком случится какая-то беда» (CeD 131). Напротив, плохой советчик или тот, кто разглашает чужие тайны, – отталкивающий персонаж, как раз потому, что разрушает эти узы дружбы. В первом эпизоде «Калилы и Димны», а именно в диалоге между царем и философом, входящем в повествовательную рамку, изображается эта антитеза с ее психологическими, моральными и политическими последствиями, но ранее читаем следующее:

«Царь сказал философу: “Сейчас расскажи мне притчу о тех, кто любит друг друга, и их разлучает склочник, лицемерный, лживый, столь же отвратительный, как отрава, и заставляет их ненавидеть друг друга, и желать друг другу смерти так, что теряют они свое тело и свою душу”.

Философ ответил: “Господин, когда между двумя любящими друг друга встает склочник, они забывают обо всем, и портится и разрушается дружба между ними. И это похоже на то, что случилось со львом и быком”» (CeD 122).

В знаменитой притче, которую все мы знаем и значение которой определяется особым положением в начале сборника, рассказывается, как шакал Димна, жаждущий сохранить свое положение королевского советника, начинает плести интриги против недавно прибывшего быка Сенсебы, сумевшего за короткое время заслужить доверие короля. Движимый завистью и ревностью, он старается восстановить свою «честь» и действует c большой изворотливостью, стремясь пробудить подозрение и сомнение короля-льва. Это вызывает такой гнев монарха, что он приказывает разорвать на куски своего бывшего наперсника.

«…и сказал лев: “Живи со мной, и я окружу тебя почетом”. И бык поблагодарил и склонился перед ним. И лев оказал ему милости и приблизил к себе, слушал его советы и посвятил в свои тайны и свои дела. И прожил бык так какое-то время, и с каждым днем лев любил его и привязывался к нему все больше, так, что он стал самым приближенным из его окружения, тем, кого он больше других любил и ценил» (CeD 137).

Одного этого краткого абзаца достаточно, чтобы подтвердить ценность, которую Форонда приписывает этому тексту, имеющему основополагающее значение для идеологии приближенности и наилучшим образом передающему суть выбора королем советника, равно как и идеальных отношений доверия и дружбы. Король-лев допускает быка в свой избранный круг придворных – отличие, которое делает ему честь, в обмен на благодарность и самоуничижение. Прося совета и делясь своими тайнами, король устанавливает с быком узы доверия и любви, которые делаются все более тесными, пока не достигают предельной склонности: «…так, что он был самым приближенным из его окружения, тем, кого он больше других любил и ценил» (CeD 137). Этот исключительный характер любви между королем и его советником влечет за собой исключение другого советника, шакала Димны, из этой игры в приближение и удаление, которая определяет фаворитизм в пространственном отношении. Оказаться исключенным из этих привилегированных отношений означает для шакала умаление его достоинства: бык «отнял мое достоинство» (CeD 137), что пробуждает в нем зависть и желание мстить: «и когда увидел Димна, что лев отходит с Сенсебой в сторону от него и других приближенных, опечалился он и почувствовал великую зависть…» (CeD 137). Таким образом, плетя интриги, которые закончатся смертью верного советника Сенсебы от когтей короля-льва, Димна превращается в склочника и убийцу: «я хочу найти способ, чтобы вернуть свое достоинство» (CeD 141). Борьба за восстановление достоинства (на нее указывает и имя шакала) лежит в основе разрушения любви, согласно анализу Франсуа Форонда[478].

Далее Димна раскрывает брату свое намерение погубить Сансебу под предлогом того, что близость с быком вредит королю-льву: «эта чрезмерная любовь, которую он питает к Сенсебе, приносит ему зло, вредит и позорит» (CeD 142), превращая таким образом белое в черное. Узнав об этом плане разрушительной мести, рассудительный Калила старается доказать, что у него мало шансов против столь могущественного противника: «Как сможешь ты убить Сенсебу, ведь он храбрее и сильнее тебя, и у него больше власти и подданных и друзей, чем у тебя?» (CeD 142). Неубежденный этими доводами, в ответ Димна настаивает на том, что сила слабых, превосходящая размеры, мощь и храбрость великих, состоит в их «хитрости» и «знаниях» (CeD 142), как показано в притче о вороне и гадюке. Через интригу Димны обман, лицемерие и лесть раскрываются как неожиданное и потому еще более страшное оружие подданных (гипотетических), которым с его помощью удается разрушить дружеские узы между королем и его приближенными – фундамент власти правителя. В этом смысле, трактаты и зерцала принцев полны предостережений против склочников и двуличных, неверных и вероломных советников. Собственно, воспользовавшись идеальными отношениями между монархом и его другом-советником, предполагающими обязательства верности, Димна, неверный и вероломный советник, мастер красноречия, обманывает льва, которому льстит как подданный звериного царства:

«И вы, государь, обладаете большим умом и мудро правите, и я вам скажу то, что вас опечалит. Я верю, что вы знаете, что я вас люблю и хочу помочь советом, хотя душа подсказывает мне, что вы не поверите мне. Но, когда я вспоминаю, что души всех нас, зверей, зависят от вашей души, выходит так, что я не могу не сделать того, что должен, хотя вы и не спрашивали меня и я боюсь, что вы не поверите тому, что я скажу. Потому что говорят, что тот, кто не раскрывает царю глаза на грозящую ему беду, кто скрывает от лекарей болезнь, а от друзей – положение своих дел, тот сам себя обманывает» (CeD 148).

С другой стороны, проявляя еще большее коварство, Димна предупреждает Сенсебу о том, что тот неминуемо впадет в немилость царя. Перед лицом этой опасности верный и искренний советник произносит в ответ хвалебную речь, в которой вслед за хитрым шакалом, но целомудренно, рассуждает о хорошем советнике (подробное описание этого понятия, сделанное Альбертано да Брешиа, почти совпадает по времени с переводом «Калилы и Димны»):

«Не может лев предать меня, я никогда не делал зла ему и никому из его вассалов. Полагаю, что кто-то несправедливо настроил его против меня и солгал о моих поступках, поскольку я убедился, что вокруг него множество злодеев, и он верит более им, поскольку, когда кто-то окружен злодеями, он начинает сомневаться в добродетельных, предпочтя плохих хорошим, он начинает сомневаться в верных советниках» (CeD 155).

Учитывая свою непоколебимую верность царю, бык рассчитывает на взаимное соблюдение соглашения между монархом и его советником и отвергает любое «предательство», веря лишь в то, что «кто-то несправедливо настроил его против» него, так как при дворе не отличить хороших от плохих. Несмотря на верное подозрение, Сенсеба в своей слепоте не может распознать склочника в том, кто спокойно разговаривает с ним под предлогом беспокойства за его благополучие, и в этом состоит его трагическое несчастье. И так своим чередом развивается злополучная интрига, замысленная Димной, пока король-лев не убивает своего верного и преданного приближенного Сенсебу. В конце король (персонаж повествовательной рамки) резюмирует наблюдения, которые он сделал во время рассказа, и из них следует, что он верно усвоил основной урок притчи, поведанной его советником:

«Король сказал философу: “Я уже слышал, как поступил со львом и быком Димна, такой маленький, но при этом самый подлый из диких зверей, как он настроил их друг против друга так, что разрушил их любовь и их союз. И из этого рассказа узнал я о стольких удивительных делах, что этого достаточно, чтобы предупредить и уберечь человека от склочников и подлецов, а также от лжецов с их вероломством и хитростями. Люди сведущие должны изгонять ложь, вероломство и склочников и проявлять к подобным вещам должное внимание; также непременно следует относиться со спокойствием и осторожностью к тому, что они говорят, и гнать от себя всех, в ком признали склочника. А сейчас поведай мне, каким образом оправдывался Димна и какое завершение получило это дело”» (CeD 178).

В этом обобщении отражены главные уроки параболы: даже самому незначительному существу благодаря хитрости удается разрушить крепкие дружеские узы; необходимо проявлять бдительность, чтобы разоблачать козни «склочников» и уметь отличать хороших советников от плохих. Этой цели служат способы проверки, предлагаемые в примерах Четвертой Партиды, титул 27, закон третий: «И поэтому сказал Аристотель, что перед тем как человек подружится с другим, нужно сначала приложить все силы, чтобы узнать его, хороший ли он человек. И такое знание можно приобрести лишь по истечении долгого времени, потому что хороших людей мало, а плохих много. И дружба не может продолжаться, если нет между людьми истинной доброты». Магистр Педро посвящает этому ключевому вопросу целую главу («О проверке совета и о том, что такое есть проверка, и как человек может дать и принять искренний совет») своей «Книги о совете и советниках», скопированной с произведения Альбертано да Брешиа. Также в «Книге о рыцаре Сифаре»[479] и в «Книге примеров графа Луканора» можно наблюдать «построение системы превентивных мер, разумеется, полностью теоретической, которая превращает испытание дружбы в наиболее верный способ определить хорошего фаворита или настоящего друга»[480].

В «Калиле и Димне» можно найти, по крайне мере, три примера испытания дружбы короля и его советника, спровоцированного интригой вероломных советников и ведущего к разрыву – временному или окончательному. Это «испытание», ключевое для различения хорошего советника и плохого, может вести к разным развязкам. В начале сборника притч дружба между королем-львом и его приближенным быком разрушается из-за происков соперника-предателя, завершающихся трагическим эпизодом – убийством Сенсебы. За ним следует заслуженное наказание виновного как завершение судебного разбирательства о предательстве, возбужденного благодаря вмешательству мудрой королевы-матери. Об этом рассказывается в главе IV «Суд над Димной», дополненной арабским переводчиком Ибн аль-Муккафой. Образцом для этого дополнения ему служил пример о набожной рыси (глава XIV), чьей глубокой мудрости оказывается недостаточно, чтобы спастись от интриг советников-соперников, приведших к разрыву с королем (и в этом смысле пример с рысью напоминает историю быка). Благодаря мудрому вмешательству королевы-матери происходит примирение между королем и его верным приближенным, которое после важных переговоров заканчивается заключением искреннего соглашения и возобновлением дружбы. Другую счастливую развязку, завершающую ряд трагических превратностей, можно найти в IX главе «О короле Седерано, его альгвасиле Беледе и жене Эльбед». Здесь коварный совет брахманов, давних недругов короля, провоцирует «правительственный кризис», который чуть не приводит к смерти королевы. В этом случае мудрость советника Беледа спасает королеву от гнева короля и ведет к торжественному примирению в финале, в результате которого король гарантирует обоим – своей супруге и прозорливому приближенному – участие во власти.

Три истории об испытании, рассказанные в «Калиле и Димне», могут считаться exempla (примерами), смысл которых – в разъяснении моральных наставлений и юридических норм, связанных с дружбой и доверием между королем и его приближенным советником. Таким образом, стоит признать взаимодополняемость свода законов и сборника восточных притч, что соответствует точкам соприкосновения между «Семью Партидами» и «Историей Испании». Эта общность была исследована Мартой Лакомба, сравнившей роль советника в «Семи Партидах» с его поведением, описанным в историографических сочинениях, что позволило определить различие между идеальной концепцией и исторической действительностью.

После эпохи правления Альфонсо Х тема дружбы короля и его советника продолжает обсуждаться в трактатах и художественных текстах, например, в «Наставлениях и примерах короля дона Санчо», в «Книге о совете и советниках» магистра Педро и в «Книге о рыцаре Сифаре» (здесь вводится яркий персонаж хитреца (ribaldo), ставшего затем «рыцарем-другом» на службе короля Ментона и его сыновей). В то же время различные аспекты концепции дружбы претерпевают изменения, среди них – ее правовое оформление, начавшееся в «Семи Партидах» и продолжавшееся вплоть до наших дней, как показано в исследовании Дж. Вилья Прието «Дружба в средневековом мировосприятии»[481].

Спустя почти два с половиной века «Калила и Димна» снова была переведена на испанский язык и издана в формате инкунабулы в 1493 г. в Сарагосе в печатне Пабло Хуруса (Hurus) под названием «Сборник примеров против обманов и опасностей мира». Перевод был выполнен с латинского оригинала Иоанна Капуанского (ок. 1270 г.), изданного Иоганном Прюссом в Страсбурге (ок. 1485–1493, три издания) под названием «Наставление в человеческой жизни или притчи древних мудрецов» (Directorium vitae humanae alias parabolae antiquorum sapientium). Новое заглавие свидетельствует о морализации и генерализации содержания[482] по образцу книги по самосовершенствованию. Незадолго до этого, в начале 1480‑х гг., был напечатан немецкий перевод Антона фон Пфорра «Книга примеров древних мудрецов» (Урах: Конрад Файнер, 1480–1482, четыре издания)[483]. Очевидно, что этот новый этап в европейском восприятии «Калилы и Димны» на излете Средневековья обусловлен обстоятельствами, радикально отличающимися от эпохи Альфонсо Х и оказавшими влияние на концепцию советника-друга. Что касается Пиренейского полуострова, в период между двумя этими историческими моментами, среди прочих событий, происходит смена династии, возвышение и падение таких могущественных приближенных как Альваро де Луна, а также появление новой концепции монархии, связанной с католическими королями, правителями принципиально новой Испании, опирающейся на территориальное и религиозное единство, открывающей новые горизонты.

Соответствующие социальные трансформации, такие технические достижения как изобретение книгопечатания, равно как и новые философские и политические идеи, относящиеся к зарождающемуся гуманизму и Возрождению – среди прочих многочисленных характеристик этого переломного исторического момента.

«Сборник…», вышедший в печатне Хуруса годом позже annus mirabilis 1492 г. в Сарагосе, «испанской Флоренции», несет отпечаток смены эпох. Эти изменения характеризуются основательным пересмотром смыслов, который проявляется в двух нововведениях, ставших возможными благодаря появлению печати. Речь идет о гравюрах, изображающих действующих лиц притчи как современных персонажей, и сентенциях на полях печатной страницы. Оба визуальных элемента способствуют актуализации и реконтекстуализации идейного содержания примеров, направляя в определенное русло восприятие городской публики, уже находящейся на пороге раннего Нового времени. На место власти придворных приходит «мир», недифференцированный социальный космос. Вместо предательства и интриг – оружия борьбы за власть в окружении короля или принца – упоминаются повседневные «обманы и опасности», подстерегающие человека, который сбит с толку изменениями в морали и общественном устройстве. Опасность присутствует повсюду, и это находит воплощение в длинной серии сентенций, отражающих фундаментальную неуверенность, характерную для кризисного момента – Осени Средневековья.

Сентенции[484], квинтэссенция морального посыла произведения, наиболее показательно отражают смену ценностей, характерную для перехода от Средних веков к раннему Новому времени. В этом смысле, в первую очередь, привлекает внимание, что среди сотни с лишним сентенций лишь в одной максиме упоминается феодальный порядок, когда речь идет об управлении чувствами: «Хороший вассал справится с гневом короля». В другом афоризме упоминается непосредственно совет, но не в контексте отношений короля и его фаворита: «Священен совет мудрых». Таким образом, становится очевидным радикальное изменение исходной основы, обусловливающей понимание текста, который уже больше не является зерцалом правителей. Хотя смысл басен остался тем же[485], дух сентенций претерпел значительные изменения[486]. Многочисленные сентенции о дружбе, друзьях и врагах уже больше не отсылают к отношениям монарха и его советника, а скорее применимы к социальному сосуществованию в более общем смысле. Если угодно, речь идет о буржуазном обществе, стоящем на пороге капитализма, поэтому дружба и доверие необходимы для ведения дел. «Друг» и «дружба» – уже больше не политические термины, как в эпоху Альфонсо Х. Тогда они применялись к отношениям короля и советника, сеньора и вассала и обозначали реальный инструмент власти в рамках альтернативы установления господства через любовь или страх[487]. Тогда неверность своему сеньору была равнозначна преступному предательству, и виновный карался смертью – об этом свидетельствуют установления «Семи Партид» и случай Димны. Затем эта социально-политическая коннотация, присущая феодальному укладу, исчезает. В «Сборнике примеров против обманов и опасностей мира» термин «друг» приобретает личное измерение и понимается как нечто, относящееся к сфере частной жизни человека. В то же время дружба и доверие обязательны для совершения сделок. Таким образом, среди бесчисленных опасностей, наполняющих мир, одна из самых серьезных и коварных – это обман, который совершается под видом дружбы: «Зло, творимое под личиной дружбы, – двойное зло» (с. 109). Предательство дружбы приобретает особое эмоциональное значение, что находит отражение в количестве и выразительности соответствующих сентенций, например: «Лицемерного и лживого не следует принимать как друга» (870), «Зло, творимое под личиной дружбы, – двойное зло» (109), «Страшнее ножа друг-предатель» (111), «Домашний враг страшнее смерти» (122). Ввиду столь многочисленных опасностей есть надежда на заслуженное наказание неверности свыше: «Злой и лживый раньше срока умирает» (143), «Тот, кто клевещет, по справедливости заслуживает смерти» (153), «Обман никогда не остается безнаказанным» (130). Кроме того, соответствующие иллюстрации еще более способствуют восприятию максим в контексте современной реальности, отчасти городской, отчасти сельской. Вертикальное измерение, характеризовавшее понятия любви и дружбы в феодальном обществе, исчезает, и устанавливается горизонтальное измерение[488], то есть «дружба – это равенство» по Цицерону, которого Эразм цитирует в своих «Адагиях», сборнике пословиц и максим, содержащем более двадцати сентенций о дружбе. Очевидно, что культ дружбы, который гуманисты исповедовали в теории и на практике, является важнейшей частью философского контекста Возрождения. Тем не менее «Сборник…» с его концептом мудрости, основанной на подозрении и недоверии, демонстрирует нам, в каком-то смысле, оборотную сторону идеальной дружбы, а именно, страх перед обманом, двуличием и предательством, сопровождаемый повсеместным чувством опасности. В этом смысле, процитированные выше максимы встраиваются в позднесредневековую традицию «Поговорок и сентенций о ложной дружбе», объединенных Дж. Вилья Прието в его исследовании «Дружба в средневековом мировосприятии». Выраженная в них позиция отличается глубоким скептицизмом и пессимизмом:

«Тот, кто притворяется другом, таковым не являясь, – самый жестокий и худший враг».

«Откажись от неблагодарного друга; давай, когда уверен, что даешь в хорошие руки».

«С тем, кто притворяется другом, не будучи им, притворяйся тоже: хитростью обманывают хитрость».

«Будь умерен в похвалах: однажды ты увидишь, что друг твой – именно тот, кого ты превозносил».

«Не думайте и не верьте, что ради друга люди будут подвергать себя опасности».

«Тот, кто находит в тебе совершенства, которыми ты не обладаешь, хочет лишить тебя каких-то благ».

«Чем выше возносится тот, кому вы помогаете, тем меньше он вас поддержит, когда это будет необходимо».

«Если помогаешь человеку и не видишь за это благодарности, не жди от него помощи, когда он возвысится».

«Не верь лжи, не слушай ее и сам не произноси»[489].

Это негативное представление о дружбе, преданной из-за эгоистического стремления к социальному возвышению (subir), на протяжении XVI в. будет отражаться в эмблематике – новом жанре, появившемся благодаря изобретению книгопечатания, образцы которого можно найти в «Сборнике…».

В заключение стоит подчеркнуть, что в сентенциях «Сборника…», определяющих восприятие книги в целом, концепт друга-советника уже не играет значительной роли. Этот относительно неожиданный факт можно объяснить разными причинами: социополитические и экономические изменения; перестройка феодального уклада, монархии и элит, в том числе, отношений между королем и его приближенным[490]; интеллектуальные и идеологические импульсы гуманизма и, наконец, не в последнюю очередь, смена материального носителя (рукопись vs. печатное издание), а также стилистические и структурные трансформации жанра, обусловливающие разницу в восприятии «Калилы и Димны» и «Сборника…». В связи с этим необходимо учитывать неизменную актуальность средневековой политической литературы «в придворных кругах и даже в монаршей семье XV в.»[491]. Книги в духе зерцал принцев продолжают читать, что подтверждается как «инвентарной описью некоторых дворянских библиотек», так и датировкой двух сохранившихся манускриптов с переводом, выполненным по приказу Альфонсо Х, которые относятся, соответственно, к первой и последней трети XV в. Отдельного упоминания заслуживает рукопись из библиотеки Эскориала X–III‑4, чье «копирование завершено в 1487 г.», то есть чуть меньше чем за пять лет до печатного издания второго испанского перевода. Эта рукопись, помимо всего прочего, «содержит пометы и заметки, авторство которых приписывается Изабелле Католической»[492].

Таким образом, можно сделать вывод: руководство для правителей, переведенное в середине XIII в. по приказу инфанта Альфонсо, и бревиарий 1493 г., отражающий мораль городского общества, на пороге Нового времени сосуществуют как два варианта интерпретации одного и того же восточного пратекста[493]. Однако, заглядывая вперед, нужно сказать, что художественные тексты больше не будут использоваться в образовании правителей и знати, за очень редкими исключениями, такими, например, как басни Жана де Лафонтена. В раннее Новое время преемственность традиции рефлексии на тему идеального правителя обеспечат специализированные трактаты и зерцала правителей, отражающие идеологию испанской монархии, гуманистические влияния и глобальные устремления. В этом контексте, полемизируя с соперничающими концепциями, например, Макиавелли, будет развиваться идея христианского короля, повелителя Империи, которая внесет свои дополнения в обновленную концепцию отношений монарха и его друга-советника.

Ульрике Беккер

«Калила и Димна»: вымысел, политические концепции и мир Альфонсо Х

Настоящая работа посвящена сборнику «Калила и Димна» и его значению применительно к политической культуре Альфонсо Мудрого. Мы изучим динамику, связанную с притязаниями на мудрость и требованиями к мудрости в «Калиле и Димне», представим краткое описание сборника и предложим анализ этих изменений. Затем мы обсудим политику мудрости с особым вниманием к аспектам перформативных практик, чтобы ответить на вопрос: «Как король приобретает мудрость?» На основе сделанных выводов мы обратимся к разговору о политической культуре Альфонсо Мудрого.

«Калила и Димна»

«Калила и Димна» – первый нарративный прозаический текст, переведенный с арабского языка на кастильский в 1251 г. по заказу Альфонсо – в то время еще наследника престола. Этот сборник, фабульная форма которого построена по принципу матрешки, стал частью кастильской сапиенциальной литературы и, прежде всего, существующей во многих культурах традиции «зерцал правителей» восточного происхождения. Под «восточным происхождением» здесь подразумевается богатейшая история и традиция, восходящая к самому первому предшественнику «Калилы и Димны» – «Панчатантре», составленной в начале IV в. на санскрите ради «обучения политической дальновидности (и хорошему санскриту)»[494]. С самого начала санскрит служил lingua franca и «сакральным» языком, на котором формулировали философские, религиозные, мифические и политические концепции[495]. Следующий шаг в цепочке translatio наступил во второй половине VI в., когда сасанидский шах Хосров повелел перевести этот сборник на пехлеви. Непосредственный источник кастильской книги «Калила и Димна», арабская «Калила ва-Димна», появился благодаря переводу, или вернее адаптации и компиляции, составленной по пехлевийскому оригиналу Ибн аль-Мукаффой около 750 г. Именно Ибн аль-Мукаффа подарил мусульманскому миру литературный жанр «зерцало правителей», основанный на переводах ряда пехлевийских сочинений.

Итак, «Калила и Димна» служит образцом характеристики, которую Явари и Форстер сформулировали следующим образом: «множественность контекстов – яркая черта зерцал правителей, которым свойственна интеграция греческого, доисламского иранского, индийского и арабского материала»[496]. Мы обратим особое внимание на то, какое отражение получили эти многочисленные контексты в специфической структуре «Калилы».

Чтобы ответить на вопрос «Как король приобретает мудрость?», сначала следует обратиться к проблеме пересечения литературы мудрости и ее политического контекста, увидев в «Калиле» образец зерцала правителей. Поэтому необходимо проанализировать статус мудрости и его изменение в традиции. Этот анализ можно провести с опорой на два конкретных аспекта: «статическая мудрость» и представления групп реципиентов.

Статическая мудрость

«Калила и Димна» начинается с предисловия Ибн аль-Мукаффы, за которым следует первая глава, «Commo el rey Dexerbe enbio a Berzebuy a tierra de Yndia» [Как король Дешербе отправил Берзебея в землю Индии], где шаг за шагом пересказывается история написания и передачи сборника. Начало рассказа, которое можно рассматривать как внешний слой, содержит историю самых последних этапов передачи, откуда делается шаг в прошлое. Промежуточная часть главы – средний слой – пересказывает самый архаичный, то есть индийский пласт:

И поместил в эту книгу переведенное из индийских книг, вопросы, которые задавал король королей Индии по имени Дицелен своему альгвасилу, которого звали Бундобет и он был философ, и [король] больше всех любил его и больше всех доверял ему, и он знал больше всех. И повелел он, чтобы ему дали на эти [вопросы] правдивый и обоснованный ответ глава за главой и приводили примеры и подобия, так чтобы видна была истинность этого ответа, и собрали бы в одну книгу, чтобы он взял ее в наставление самому себе, и сохранил в своих сундуках, и оставил в наследство королям, которые придут после него[497].

Выделяются два момента: книга (изначально вопросы индийского короля и ответы его «философа») служит пособием (см. цитату выше: «чтобы он взял ее в наставление самому себе») для заказавшего ее короля. Эта мысль неразрывно связана с идеей, что ученик завершает обучение, дойдя до определенного уровня. Такое представление о закрытом сосуде подразумевает фиксированный набор знаний, некую статическую мудрость, которая хранится в надежном месте («и сохранил в своих сундуках, и оставил в наследство», см. выше). Разумеется, круг получателей этой мудрости ограничен, как явствует из того факта, что книгу заказал король и она предназначена для использования будущими королями или королевскими наследниками «королям, которые придут после него»).

Таким образом, доступ к мудрости ограничен самим правителем, и именно в функции правителя. «Наставления» предназначены только для того и доступны только тому, кто стоит в центре власти. Тем самым «наставления» такого рода помещаются в сферу тайного знания; оно не создано для широкой аудитории и не подлежит разглашению, это «драгоценный секрет», «сокровище» (tesoro), «тайна» (poridat). Семантическая близость к заглавию псевдоаристотелевской книги «Тайная тайных» (Poridat de las Poridades) не случайна, она связана со статичным, самодостаточным образом мудрости, ограниченной конкретным реципиентом или очень узким кругом реципиентов, имеющей отношение к определенному намерению, особой прагматике[498]. Это явление связано с базовой стратегической концепцией, которую мы находим еще в «Панчатантре» в виде нити. Нити следует понимать как утилитарный концепт, созданный ради чьей-то пользы, в котором желание удержать власть превосходит любые аргументы морального характера[499]. Прагматический аспект способности принимать правильные решения напоминает греческий фронесис. Если правитель применяет эти концепции в политике, он правит достойно и безопасно и считается мудрым, и об этом – совет Аристотеля Александру в «Золотых устах»:

И наставлял Александра, и говорил: Первым делом сделай так, чтобы думали люди, что никто не будет тебе мил, кроме того, кто тебе истинно споспешествует; а те, кто мыслит дурно и кто творит зло в твоей земле, те понесут от тебя весьма суровое наказание. И с этим устоит твое правление, и будут тебя считать мудрым[500].

В то же время приведенная цитата демонстрирует еще один, более широкий аспект мудрости – это качество, которое приписывают правителю другие люди (см. «чтобы думали люди»), указывая на внешнее воздействие правителя, нуждающегося в партнере – публике – и группе реципиентов.

Круг реципиентов

Исходной точкой для анализа круга реципиентов служит следующий описанный этап передачи персидского «слоя» «Калилы и Димны», описанный в арабской версии Ибн аль-Мукаффы, а именно описание поисков Берзебея и его возвращения в Персию с текстами (escripturas), которые он перевел на пехлеви: «и испросил их [этих королей Индии] позволение, чтобы пойти на поиски того, за чем он пришел. И они даровали ему позволение и помощь»[501]. Поиски завершаются успешно, и повествование продолжается:

И тогда вернулся он к королю, своему сеньору. Этот король был очень любознателен и любил философов больше других. Он неустанно постигал знания, и любил это больше всех радостей, коим предаются короли. И когда пришел Берзебей в его землю, повелел всему народу взять эти писания и прочитать их и молить Бога, чтобы Тот даровал им способность понять их, и дал их тем, кто состоял ближе всех к королю и его дому. И одно из этих писаний – эта книга о Калиле и Димне[502].

Эти цитаты свидетельствуют о существенном изменении предыдущего подхода: в Индии Берзебею нужно было особое разрешение, чтобы найти «лекарство» (melezina), которое он искал. Но когда он возвращается в Персию, где процессу обучения предшествует введение «правильного» понимания мудрости, его translatio обращается к более широкому кругу реципиентов. Писания становятся доступны почти любому (см. выше: «повелел всему народу взять эти писания»). Берзебей обладает авторитетом как мудрец, передающий мудрость, а придворные составляют расширенный круг реципиентов («те, кто состоял ближе всех к королю и его дому»). Это свидетельствует о крупной перемене в придворной культуре и соответствует историческому контексту, даже в следующем этапе в истории передачи, потому что именно сасанидскую придворную культуру Хосрова заимствовали Аббасиды, для которых писал Ибн аль-Мукаффа.

Из этого мы делаем вывод, что сасанидская политическая культура обусловила идеологию, стоящую за арабским переводом Мукаффы. Придворная культура и ее правила продолжают развиваться. Так, Ибн аль-Мукаффа популяризовал жанр адаба прежде всего книгой «Калила и Димна», которая служила (политической) концепции. По словам Сальваторе, адаб основан на «пересекающихся измерениях повествования, опривычивания и, наконец, нормативности <…> Он был популярен преимущественно среди придворных и интеллектуалов, состоявших при различных исламских дворах, и чиновников, обслуживающих эти дворы»[503].

Следует отметить, что в арабской адаптации происходит фундаментальное изменение, которое позднее перешло в кастильский перевод. Знание и мудрость идут рука об руку с «отношением», подразумевающим процесс приобретения мудрости, а также с «внешним эффектом» его восприятия окружающими – иными словами, с престижем. Исходя из этого мы перейдем к анализу политического значения процесса накопления мудрости.

В политических исследованиях используется три ключевых термина: политика как образ правления (polity), политика как линия поведения (policy) и политика как убеждения (politics). Для аспектов, к которым мы будем обращаться ниже в связи с изучением процесса передачи мудрости, особенно важен термин politics, потому что он связан с анализом политических процессов[504]. Эти термины функциональны, потому что они могут помочь отследить притязания на новую политическую мысль или сознания в зерцалах правителей – литературе политического толка.

Политика мудрости: как король приобретает мудрость?

Структуры и процессы приобретения: перформативные практики мудрости

Кари Палонен распространяет термин «политика как убеждение» на политиканство (politicking), что прекрасно отражает нарративные структуры и процессы, связанные с мудростью в «Калиле и Димне»: «политиканство состоит из перформативных актов <…> вопрошания не только о том, что следует сделать, но также и как это сделать»[505].

Для наших целей этот термин полезен тем, что включает только что упомянутый внешний фактор, а именно престиж, – ведь такие перформативные акты происходят «как действие, поведение и демонстрация»[506], и их можно описать в этих категориях. В «Калиле и Димне» перформативные практики присутствуют на разных уровнях.

Структуру связи рамочных нарративов, макам и перформативных практик в нарративной диалогической форме «Калилы и Димны» описал Уэкс. Он определяет «рамочное повествование» как «серию текстуально закодированных перформативных практик, отражающих персонажей в процессе рассказывания истории»[507].

На концептуальном уровне «Калила и Димна» является частью традиции, «унаследовавшей аспекты перформативных практик и передачи от санскритского первоисточника [и] практику проповеди и сторителлинга, характерную для средневекового ислама»[508]. Благодаря арабскому наследию в форме традиций пророка (хадисов) и макам рамочные повествования, по словам Уэкса, «кодируют в письменном виде дискурсивные черты, характерные для устного исполнения»[509]. Намерение убедить, связанное с дидактической целью, становится очевидно в срежиссированном коммуникативном процессе, который соответствует базовой диалогической структуре зерцала правителей. Поэтому следует отметить, что «Калиле и Димне» свойственна перформативность самого разного свойства.

Так что перформативные практики действия, поведения и демонстрации применительно к передаче мудрости можно показать и на уровне содержания «Калилы и Димны», изучая конкретные стадии в процессе адаптации мудрости. Передача мудрости осуществляется в четыре этапа.

На первом этапе должен существовать некто, кто производит фактическое присвоение книг мудрости. Это будет médico/filósofo, и он реализует аспект действия.

Второй этап заключается в усвоении знания, которое является частью процесса чтения и обучения и происходит в соответствии с персональным отношением индивида. Так реализуется аспект поведения. В нашем случае это относится к Берзебею, который описан как персонаж, демонстрирующий готовность к приобретению знания. Это касается и предисловия Ибн аль-Мукаффы, где излагается отношение, необходимое для процесса апроприации знания: «И тот, кто будет трудиться, постигая совершенное знание и прилежно изучая книги, не пожнет иных плодов кроме трудов и страданий, если он не будет творить добро и стремиться к истине»[510]. Но и на этом процесс не заканчивается.

Третий этап – это передача. Прочитав все найденные книги, Берзебей переводит «Aqueste de libro de Calina e Dina» [сию книгу о Калиле и Димне], а вслед за ним ее переводит и Мукаффа, включая в свою арабскую компиляцию ряд дополнительных сюжетов: «А мы, прочитав эту книгу, примемся перелагать с языка Персии на арабский, и мы пожелали и почли за благо включить в нее главу на арабском языке, в которой показан будет ученый, создающий эту книгу, и вот эта глава»[511].

Нарративы процесса приобретения знания подробны и занимают в тексте важное место. Можно сказать, что читатель сопровождает получателя книги, и его действия «демонстрируются»: se mostrase el escolar dycipulo en la fazienda deste libro, как сказано в приведенной цитате.

На четвертом и последнем этапе получатель текста сам становится мудрецом. Становится им в своем роде и реципиент, читающий его «правильно». В результате этой перформативной передачи с правильным отношением создается новая мудрость, которая переходит под опеку короля, а через него становится частью придворной культуры. Престиж автора основан на подробном представлении процесса передачи. Но чтобы сделать передачу мудрости возможной, необходим посредник, и этим посредником выступает книга.

Перформативность, мудрость и книги

Применительно к политике мудрости и намерению дать мудрость королю, предисловие Ибн аль-Мукаффы к «Калиле и Димне» не оставляет сомнений в том, что мудрость обычно приобретается через посредство книг. Это становится очевидно, если мы обратим внимание на то, что книжная культура и мудрость с самого начала арабской цивилизации были неразрывно связаны друг с другом. По словам Грюндлер, «идея, что знание существует в форме книг (даже на чужом языке), была общим местом»[512]. Большое значение имеет и передача. Роль книги как средства, обслуживающего перформативное намерение, не только важна в истории передачи «Калилы и Димны» вообще – особое значение книги видно и из автобиографической главы («La estoria de Berzebuey»). В «Шахнаме» Фирдоуси разъясняется, что глава эта оказалась в книге по специальному разрешению Хосрова, который уступил Берзебею (Бурзою), желавшему стяжать бессмертие благодаря книге[513]. Берзебей описывает престиж, который он получает благодаря передаче, почти в плутовской манере: «И меня вовсе не стесняло наслаждаться благами мира и близостью к королям, до того как я отправился в Индию и после возвращения обрел больше, чем желал»[514].

Итак, на вопрос о том, как король обретает мудрость, можно ответить, разделив процесс на несколько этапов. Политика мудрости начинается с инициативы мудреца-filósofo и с разрешения короля (или по одной арабской версии, с приказа), а завершается опять королем: он заканчивает процесс, когда перестает задавать вопросы, то есть своим молчанием:

И тогда замолчал король, и сказал философ: <…> тебе выпало счастье; ведь тобой увенчалось знание, и благоразумие, и страдание, и мера, и твое совершенное понимание. <…> И я тебе истолковал, и разъяснил, и научил тебя, и дал ответы на вопросы, которые ты мне задал, и ты внял моему совету и моей мудрости, исполняя то, что ты должен исполнить <…> и действовал по моему пониманию и согласно моему совету и верному наставлению и проповеди. И на этом завершается книга Калилы и Димны[515].

Цикл заканчивается упоминанием самой книги: «Aqui se acaba el libro de Calina e Digna».

Как уже было сказано, «политиканство» и перформативные практики применительно к презентации процесса передачи мудрости в «Калиле и Димне» представлены по-разному: применительно к важности книг и их translatio в самом тексте; в паратекстах (в данном случае в предисловии); но также и в виде колофона – в самом конце книги. Это имеет отношение и к нашей следующей проблеме – политической культуре Альфонсо.

От Хосрова Ануширвана к Альфонсо и его политической культуре

Возвращаясь к процитированному выше колофону, ясно, что он завершается явной генеалогической отсылкой: «И на этом завершается книга Калилы и Димны, переложенная с арабского на латынь и романский язык по приказу инфанта дона Альфонсо, сына благороднейшего короля дона Фернандо, в год эры тысяча двести девяносто девятый. Книга завершена, и Господу вечные восхваления»[516]. Этот фрагмент следует трактовать как заключительное проявление интереса к политике мудрости: упоминается инициатор, его значение и королевское происхождение. С этим колофоном цепь передачи, начатая в главе, описывающей традицию от индийского царя Дицелема <Дабшалима> до Хосрова/Ануширвана, продолжается еще на одно звено благодаря translatio – к Альфонсо. Появление Альфонсо завершает «Калилу и Димну» и намекает, что как только он воссядет на престол, мудрость будет господствовать при дворе.

Аспекты, которые мы будем анализировать ниже, призваны проиллюстрировать сказанное в применении к политической культуре Альфонсо. Однако это не следует понимать в узком смысле и видеть в «Калиле и Димне» учебник, а в политике Альфонсо – реализацию выученных уроков. Тем не менее, если мы рассматриваем «зерцала правителей» как назидательную литературу, притязающую на литературу мудрости, становятся очевидны структурные отсылки, подтверждающие важность такой политической литературы в целом и «Калилы и Димны» в частности, так что затронутые выше темы позволяют проследить масштаб ряда конкретных амбиций Альфонсо.

С этой целью в завершение следует обрисовать политическую культуру двора Альфонсо, сосредоточившись на трех аспектах: «писание и мудрость», «распространение мудрости» и «политика и мудрость» – то есть тех же самых аспектах, которые мы уже обсудили в связи с «Калилой и Димной».

Писание и мудрость: пролог «Истории Испании»

В самом начале, на почетном месте, в прологе к «Истории Испании» (Е1) связь между устной культурой, книгами и разумными людьми невозможно оторвать от возникновения мудрости. История мудрости пересказана в соответствии с теми же вехами, что и в «Калиле и Димне»: «сотворение» мудрости и знания, авторитет мудрецов и фразеологизм «los sabios dicen» [мудрецы говорят]. Как и в «Калиле и Димне», в прологе к «Истории Испании» описана неразрывная связь между писанием и мудрецами:

Древние мудрецы, те, что жили в изначальные времена и изобрели науки и другие вещи <…> ценившие знание больше всех других вещей и полагавшие его тем светом, то может просветить их собственный разум и разум других в поиске путей для обретения и обучения знанию, а случись им найти его, они бы его не утратили. И в этих своих поисках придумали они изображения для букв и, сложив их, создали из них слоги; и из слогов, сложенных вместе, сделали части; сложив затем части, произвели из них речь; и посредством речи овладели знаниями и сумели воспользоваться их помощью <…> Если же не при помощи записей, то какой человеческой мудростью и каким дарованием ума можно было бы запомнить все дела прошлого, дабы не изобретать их заново, что было бы крайне трудно? Однако поскольку изучение людских дел подвержено самым разнообразным искажениям, то мудрецы древности заранее озаботились этим и записали дела как людей безумных, так и людей мудрых; а также тех, кто был верным закону божескому, и тех, кто не был; а еще оставили записи о священных заповедях и людских законах, о праве духовных лиц и праве мирян; также они описали деяния правителей, как тех, кто поступал дурно, так и тех, кто поступал во благо…[517]

Пересказывается процесс творения. В результате становится видна его динамика («придумали они изображения для букв и, сложив их, создали из них слоги; и из слогов, сложенных вместе, сделали части», см. выше); развитие письма приводит к возникновению речи (razon). Другими словами, записывание сущего – не только способ сохранить его, но и творческий шаг, порождающий нечто новое, как видно из цитаты («сложив затем части, произвели из них речь; и посредством речи овладели знаниями и сумели воспользоваться их помощью»). Кроме того, защита от забвения работает не только ретроспективно, но и в виде назидательной профилактики («Если же не при помощи записей, то какой человеческой мудростью и каким дарованием ума можно было бы запомнить все дела прошлого, дабы не изобретать их заново, что было бы крайне трудно?») В определенном смысле «fechos» [ «дела»] не просто ретроспективно пересказываются, но и служат дидактическим средством обучения политической культуре. Семантика цитаты (Sabios antiguos, estudios de los fechos, leyes de —, pueblos, castigassen (castigos) [мудрецы, древние, запомнить дела, законы…, людские законы, наставления]) также соответствует основе «Калилы и Димны» и сочетает цели историописания и «зерцала для правителей», или по формулировке И. Фернандес-Ордоньес, «хотя “История” Альфонсо играет традиционную роль magister vitae [наставника жизни], она прежде всего служит magister principium [наставником правителей]»[518].

Еще больше чувствуется влияние «Калилы и Димны» во «Всеобщей истории» в том фрагменте, где связываются воедино история обретения «Калилы», этимология названия «Афины» и бессмертие через мудрость:

А примером того, что знание есть жизнь, а невежество – смерть, служит имя Афин и жизни ради мудрости. А пример тому мы находим в книге, созданной в Индии, под названием «Калила и Димна». И сказано, что царь Персидский нашел в своих книгах, что <…> благодаря этому знанию мудрецы, хотя и умерли плотью, но вечно живут в памяти[519].

Гонсалес-Касановас уверен: «Включая “Калилу и Димну” в качестве авторитетного текста в “Историю Испании”, Альфонсо придает индоарабской традиции литературный статус классики, политическую функцию пропаганды и назидательную ценность парадигмы»[520]. Особенно примечательно заявление Гонсалеса-Касановаса о политической пропаганде. То, что арабская версия «Калилы и Димны» должна была послужить отправной точкой для «Истории Испании» вполне понятно, если рассуждать в терминах перформативной практики: в этой версии король служит инициатором; он наиболее активен и организует обретение книги.

В целом, это означает, что существует сдвиг в передаче мудрости – от мудрости, которую накапливают знающие люди, до мудрости, собираемой от имени Альфонсо. Фрагменты «Калилы и Димны», где рассказывается, как была обретена книга, а царственные персонажи берут на себя различные обязанности для достижения этой цели, следует понимать в качестве письменной перформативной практики. В этом случае престиж обретения и передачи книг, их апроприации, восприятия содержащейся в них мудрости при королевском дворе, который становится тем самым носителем мудрости, возлагается на короля. Можно сказать, что процесс translatio «актуализуется». Теперь, благодаря интеграции этой истории передачи в работу, выполняемую в скриптории/мастерской Альфонсо, сама по себе мудрость и история передаются Альфонсо.

Распространение и рассеивание мудрости

Адаб, представленный в «Калиле и Димне» / Калила ва-Димна как некое новшество, сочетает в себе культурные, придворные, социальные и политические концепции. Гонсалес-Касановас отмечает особую связь между традицией «Калилы и Димны» и распространением и внедрением адаба «при кастильском королевском и ученом дворе»[521]. В «Калиле и Димне» адаб явно сопровождается наставлениями, обращенными к народу. Это возвращает нас к уже приведенной цитате: «И когда пришел Берзебей в его землю, повелел всему народу взять эти писания и прочитать их и молить Бога, чтобы Тот даровал им способность понять их, и дал их тем, кто состоял ближе всех к королю и его дому»[522]. Заинтересованность в том, чтобы поставить знание на службу народу, предполагает также сравнение с теми задачами, которые ставил культурный проект Альфонсо и образ правителя как rex magister («короля-наставника») в отношении службы «народу»[523].

Политика мудрости Альфонсо

Перед тем как перейти к заключению, необходимо отследить этапы, характерные для процесса передачи мудрости, выделенные ранее применительно к «Калиле и Димне», на материале деятельности Альфонсо.

– Материальная апроприация книг и их переводы – это процессы, которые относятся к скрипторию Альфонсо в практическом применении: здесь не место подробно излагать контекст перевода с языка, находящегося на более высоком уровне развития, и аккультурации текста на языке перевода – подобное происходило на каждом из трех этапов перевода «Калилы и Димны» (санскрит, пехлеви/арабский, кастильский). Однако важно подчеркнуть уникальное место «Калилы и Димны» как первого нарративного прозаического текста, переведенного на кастильский язык – по словам Уэкса, это был «амбициозный королевский проект формирования лингвистического престижа»[524].

– Приобретение знания через чтение и обучение происходит параллельно с соответствующим личным отношением – это поведенческий аспект. Здесь задействованы все аспекты идеалов Альфонсо и ассоциирующихся с ним образов: его желание выступать в качестве rex magister, rex sabio, rex prudens (во всех этих образах, как продемонстрировала Марина Кляйне[525]). Это отражается и в том, какой облик получает текст на следующем этапе.

– Помимо традиции передачи, описанной в самой книге «Калила и Димна», ее перенос, адаптация и компиляция отражают базовый подход скриптория Альфонсо не только к переводам, но и, например, к составлению исторических сочинений. Однако ясно, что теперь этот процесс включает еще одну стадию, а именно создание новых книг. Это явление приводит нас к мысли о важности книги как средства материализации и перформативной пропаганды, сопровождающей творческий процесс, показа: если в «Калиле и Димне» колофон должны был показать участие Альфонсо, то в сочинениях, составленных в его правление и под его патронажем или даже им самим, соответствующая ссылка всегда включена в пролог и сформулирована, как отмечала Инес Фернандес-Ордоньес, по-разному (например, «don Alfonso mandó fazer» [дон Альфонсо повелел составить], «Nós, don Alfonso, compusiemos» [Мы, дон Альфонсо, сочинили])[526].

Из всех книг, вышедших из скриптория Альфонсо Х, наибольшее политическое значение, в том числе долгосрочное, имели, несомненно, «Семь Партид»[527]. Здесь тоже мы находим авторитет «sabios antiguos» [древних мудрецов] и признаки образа rex magister, но кроме того, список требований к «идеальному» правителю, составленный на манер «зерцала правителей»[528] и нацеленный на политическое будущее. Однако «Семь Партид» предназначались не только для наследников престола, но также и для более широкой аудитории и первоначально должны были служить средством пропаганды в интересах «fecho de imperio» [имперского проекта].

Возвращаясь к ранее обозначенным границам между разными аспектами политики: использование аналитических терминов политологии оправдывается, если обратить внимание на то, что создание «Семи Партид» – это редкий случай, когда политика как убеждения (politics) порождает политику как образ правления (polity) в смысле структур и конституирующих норм политической системы на макро-, среднем и микроуровне[529], связанные с этим варианты анализа правового порядка на (осознанно) институциональном уровне[530], а также традиции, определяющие образ правления, что тоже применимо к «Семи Партидам»:

Политика как линия поведения (policy) означает направление деятельности, линию, проект, план, программу или доктрину. Таким образом, политика-policy обладает богословскими коннотациями, ориентацией на будущее, которое имеет приоритет по отношению к нынешнему положению вещей, а также к самой деятельности. Кроме того, политика-policy использует нормативный характер как критерий в выборе того, какой из возможных вариантов будущего стоит реализовать[531].

Заключение

В «Калиле и Димне» очевидна динамика, возникающая из нового образа мудрости: формируется убеждение, что адекватный процесс апроприации приводит не только к материальному приобретению, но и к передаче и развитию мудрости. Посредством переводов, адаптаций и компиляций, благодаря которым появляются новые книги, переносится не только текст, содержащий мудрость, как таковой, но и нимб и престиж носителя мудрости. А это, в свою очередь, приводит к возникновению нового «контента», что видно и из письменных перформативных практик, и из паратекстуальных фрагментов. Эту процедуру следует понимать как политику мудрости.

Политика мудрости и соответствующая политическая культура эпохи Альфонсо обладают большим сходством. Особое внимание обращает на себя здесь придворная культура, для которой характерна мудрость и широкий круг реципиентов, и представление идеального короля как «мудрого» (sabio), продолжателя традиции мудрых правителей (к числу которых относятся Юпитер, Соломон и опосредованно Хосров) и rex magister. Культурная политика и политическая культура идут рука об руку. Возможно, Альфонсо приказал перевести «Калилу и Димну» именно потому, что признавал важность «истории обретения мудрости»: и то, и другое в терминах translatio studii/translatio imperii и в терминах потенциала перформативной передачи «мудрости» через посредство книги, в котором процесс создания и материальность книги подходит для показа, для перформативной функции мудрости. Тем самым книга выступает средством пропаганды и посыла власти, поскольку «легитимная символическая власть в раннемодерный период была чрезвычайно перформативна»[532]. Особым элементом в повестке Альфонсо служит большое значение мудрости, другими словами: «постановка» мудрости превращается в политический концепт.

В заключение отметим, что если перформативность предполагает «эстетически маркированный и возвышенный способ коммуникации, облеченный в особые рамки и представленный напоказ публике»[533], можно сказать, что к «Калиле и Димне» и в определенном смысле к значению мудрости и коммуникации власти в политической культуре Альфонсо применим девиз «От poridad [тайный] к перформативности». Это имеет большое значение, особенно в свете появления нового «контента» мудрости. Что касается взаимоотношений между мудростью и знанием, не будет ошибки в приписывании Альфонсо решающей роли на пути (и не только хронологическом) между двумя Бэконами, Роджером и Фрэнсисом, как в целенаправленном тяготении к знанию, доступному благодаря традиции, или в самой идее мудрости и реформы, основанной на знании и тем самым новаторской[534], отразившейся в «Семи Партидах». Если продолжать главный вопрос: «откуда король приобретает мудрость?» и заинтересоваться мотивами, почему король поступает таким образом, ответ будет: знание есть власть.

Э. Майкл Джерли

Страхи императора: Альфонсо X и политико-культурное значение «Книги об Александре»

Памяти Саймона Бартона и Питера Лайнехена

В публикации, посвященной годовщине рождения Альфонсо Х, я решил остановиться на исключительно значимой теме – исследовании той огромной культурной и политической роли, которую сыграла в реализации имперских амбиций королевства Кастилия и Леон середины XIII в. «Книга об Александре», написанная на разговорном кастильском языке. Поскольку объем статьи ограничен, я буду вынужден пользоваться очень крупной кистью. Как известно, дата создания и авторство «Книги» являются предметом дискуссий. Самый ранний из обсуждающихся в науке вариантов датировки – примерно в 1207 г., хотя более правдоподобной кажется поддержанная рядом ученых версия, в соответствии с которой «Книга об Александре» могла быть создана несколько десятилетий спустя, предположительно не позднее 1250 г. Авторство «Книги» остается загадкой. Точный смысл создания текста, то, кто, когда и где мог бы его читать – все эти вопросы никогда не были проанализированы должным образом. Понимание героического начала в «Александре» трансформировалось под влиянием того, как эпический материал адаптировался к новым рыцарским, схоластическим и имперским идеалам. При ближайшем рассмотрении «Книга» оказывается чем-то несравненно бóльшим, чем филологический или археографический артефакт, который можно изучать только пристальным взглядом педантичных антикваров, охотников за источниками или специалистов в области истории языка. Я пишу это, чтобы подчеркнуть: «Книга об Александре» – это, бесспорно, выдающееся произведение искусства, поднимающее не просто социально значимые, но жизненно важные вопросы, такие как развитие социальных институтов и культура Кастилии XIII в.

Иными словами, приступая к анализу «Книги», мы должны спросить себя, можно ли объяснить ее появление в первой половине XIII в., не выходя за рамки простейших позитивистских филологических выкладок и нравоучительных рассуждений о дидактизме и литературных штампах, то есть классической истории литературы? Можем ли мы обнаружить в ней более глубокий пласт информации и попытаться проанализировать это сочинение с точки зрения социальных и политических реалий современной ей Кастилии; и будет ли такая постановка вопроса способствовать нашему пониманию быстро меняющихся институтов, которые, по-видимому, находились в центре внимания автора «Книги», а именно: образования и науки, королевской власти, завоеваний, границ государства, культурных различий и, наконец, цены, которую приходится платить за имперские амбиции? Это вполне уместные вопросы, но исследователи «Книги об Александре» пока еще только приступили к их изучению. «Александр», как я намерен доказать, поддается как этическому, так и политическому прочтению в зависимости от исторического контекста. «Книга об Александре» является важной вехой в процессе включения имперской идеологии Кастилии и Леона в более древнюю традицию политических текстов, написанных на языках народов, населявших Пиренейский полуостров. Указанная традиция и продолжающая ее «Книга об Александре» осмысливают один и тот же круг тем – это полномочия императора, а также опасности, с которыми сталкиваются Империя и ее глава на пути к политической гегемонии[535].

В статье, опубликованной в 1957 г., но все еще не потерявшей актуальности, так как в ней анализируются ученая традиция, на которой основывалась «Книга об Александре», и ее близость к средневековой научной школе, Раймонд Уиллис мимоходом заметил, что этот текст мог быть написан как «памятник святому Фернандо III… или Альфонсо Мудрым…» поэтом, который был «очевидно сторонником имперской идеи и работал в рамках европейской латинской традиции». Я уверен, что это единственное возможное предположение; в то же время «Книгу» можно расценивать как своего рода тектонический сдвиг в политической мысли и культурном ландшафте Кастилии, в особенности это касается восприятия кастильской монархии как социальной и политической силы.

Я пришел к этому выводу так как при внимательном чтении источников и изучении архивных материалов в «Книге» можно найти ряд параллелей с политической концепцией Альфонсо Мудрого; кроме того, в «Александре» мы видим зарождение того, что Бенедикт Андерсон назвал «воображаемым сообществом» империи: связь идеологии с определенной территорией; угасание архаической концепции королевской власти; объединение нескольких разных королевств под властью одного суверена; наконец, распространение и легитимация этих понятий через прославление и институционализацию науки и письменных текстов. Я думаю, что «Книга об Александре» представляет собой панегирик и одновременно моральное увещевание, адресованные Альфонсо Х; поскольку главный герой «Книги» показан как молодой, энергичный лидер, чьи амбиции ограничивались только соображениями морали, она, по-видимому, была написана до женитьбы короля на Виоланте в 1249 г., скорее всего, между 1230 г. (дата смерти Альфонсо IX, короля Леона, и воссоединения Кастилии с Леоном при Фернандо III, после чего правители королевства Кастилия и Леон задумались, не стоит ли включиться в борьбу за корону Священной Римской империи) и 1249 г., то есть между девятым и двадцать восьмым годами жизни Альфонсо. Я также считаю, что «Книгу» читали при кастильском дворе и много позже этих дат, подтверждение этому можно найти в рукописи O (MSS/Vitr/5/10 Национальной библиотеки Испании). В «Александре» зафиксировано изменение важнейших общественных механизмов: в этом тексте история македонского императора рассказывается на разговорном кастильском языке; тем самым формируется новая культурная политика – союз интеллектуалов и государства, в котором средневековая интеллигенция играла далеко не последнюю роль, обслуживая имперские амбиции монархии через выстраивание мифологемы власти. В «Книге об Александре» подчеркивался благотворный союз двора и духовенства, политической власти и ученых, но содержалось и предупреждение о необходимости реформировать старую имперскую auctoritas[536]. Эту облаченную в символическую форму концепцию можно увидеть в сцене, где перед выстроенными для битвы легионами Александр бросает вызов Дарию:

Bien avié diez mill carros de los sabios señeros,

que eran por escripto del rey consejeros,

los unos eran clérigos, los otros cavalleros,

quiquier los conoscrié que eran compañeros[537].

Весь двор (в данном случае состоявший из клириков и воинов) бросается в бой; это единение может рассматриваться как в высшей степени емкий символ новой коалиции людей меча и пера.

Анализируемый источник представляет собой сплав целого ряда текстов, что дает нам представление об университетском образовании конца XII – начала XIII в., свидетельствует об эрудиции создавшего «Александра» поэта, а также о его близости к власти и королевскому двору. В «Александре» соседствуют такие темы, как устройство империи, образование и научные знания; этот неординарный набор порождает яркую уникальность текста, в котором смешались два литературных модуса (эпос и роман), а также показывает, насколько значительным было влияние грамотности, школьного и университетского образования на создание литературных произведений в рамках как придворной, так и народной традиции. Хотелось бы подчеркнуть, присутствие в «Александре» указанных элементов позволяет рассматривать его как точку фокусировки сложной системы социальных ценностей и культурных установок Кастилии XIII в.

В утверждении автора «Александра», что его «mester es sen pecado»[538], можно увидеть нечто большее, чем просто риторический прием, характерный для многих поэтических жанров. Эта фраза не просто отмечает – автор виртуозно владеет поэтическим мастерством, рифмой и ритмичностью стиха, она также подчеркивает, что все сказанное поэтом правильно, достойно и безупречно с точки зрения морали. Несомненно, этический долг поэта – а точнее, интеллектуала – щедро делиться своими знаниями.

deve de lo que sabe omne largo seer,

si non, podrié en culpa e en riebto caer[539].

Значимой новацией является то, что с самых первых строк «Книги» ученость рассматривается как нечто возвышенное, полностью очищенное от древнего библейского позорного клейма, кроме того, поэт указывает на важную роль, которую ученость сыграет в развитии повествовании.

Рассказывая историю своего героя, автор «Александра» подчеркивает исключительное значение образования, и тем самым входит в противоречие с прославляющей грубую силу эпической традицией, чей замысел и сюжетные линии политизированы, ограничены узкими рамками региональных и клановых интересов; наконец, в эпической картине мира не имели значения научные знания, образование, она не задумывалась над сущностью политической власти и местом этой власти в окружающем мире. В «Книге об Александре» образованность, ученость и мудрость описаны как направляющие развитие событий силы, они являются привилегией и в то же время оправданием имперских устремлений героя, который превращается из язычника в живущего в миру святого. По выражению поэта, на пике своего успеха Александр: «Se non fuesse pagano de vida tan seglar/deviélo ir el mundo todo adorar»[540].

При ближайшем рассмотрении «Книга» также оказывается одним из зерцал правителей. Критический рассказ о юности главного героя, несомненно, должен был привлечь внимание подростка, то есть молодого Альфонсо; например, эпизод в котором Аристотель побуждает своего ученика вспомнить, что:

Fijo eres de rey, tu has grant clerezía,

en ti veo aguçia qual para mí querría

de pequeño demuestras muy grant cavallería,

de quantos hoy biven tú has grant mejoría[541].

Хотя мы мало знаем о юности Альфонсо Х и о придворном образовании, не подлежит сомнению, что еще в очень юном возрасте он познакомился с лучшими наставниками, учеными и юристами. Все указывает именно на это[542]. Сохранились упоминания о научных занятиях Альфонсо Х, в частности, о том, что он еще очень молодым человеком просматривал астрономические таблицы аз‑Заркали, которые в значительной степени основывались на древних таблицах Клавдия Птолемея, египтянина с македонскими корнями, утверждавшего, что он является потомком Александра. Как и молодой герой «Александра», помимо войны и государственного управления, юный Альфонсо Х стремился изучить семь свободных искусств, особенно его увлекала астрономия.

В первых же строфах «Книги» Александр хвастается тем, что познал все семь свободных искусств, и тем самым отсылает нас к модели образования, которую должен был получить такой принц как Альфонсо, воспитанный родителями и наставниками, чтобы стать кем-то большим, чем просто король. Знания Александра и степень овладения указанными науками абсолютны, его нельзя подловить или запутать:

Sé de las siete artes todo su argument;

bien sé de qualidades de cad’un element;

de los signos del sol siquier del fundamento,

nos’ me podría çelar quanto val’un açento[543].

Примечательно, что в рассказе об изучении Александром дисциплин квадривиума[544] не упоминаются математика и геометрия. Вместо них царь обучался медицине, в частности pulsos (измерению пульса) и judgo orinal (уроскопии). Указанные методы диагностики широко применялись мусульманскими врачами XII–XIII вв., опиравшимися на медицинскую теорию Галена.

Я бы сказал, что в «Книге об Александре» в образе молодого императора Македонии объединены два известных интеллектуальных концепта – преемственности империи (translatio imperii) и продвижение ученых занятий (translatio studii). Они формируют умозрительный план обучения и воспитания современного кастильского Александра, призванный подготовить его к правлению, к правильному пониманию политической и культурной составляющих королевской власти. «Александр» – это не только поздний образец эпического произведения и подражание античному роману, он объединяет оба жанра и одновременно является чем-то гораздо большим. На самом деле это еще и обширное «зерцало правителей» (speculum principum), или адресованная королю книга назидательных советов, изложенная в форме авантюрного романа о событиях античной истории; и в то же время это философское рассуждение, попытка предостеречь императора от грозящих ему опасностей. Кроме того, в основе повествования лежит четкий династический замысел – рассказать об образовании и пути к власти Александра Македонского (одного из знаменитых легендарных предков Альфонсо Х) так, чтобы, в рамках порожденной воображением людей Средневековья теории универсальной империи, сделать его главным образцом для подражания.

Имперские притязания Альфонсо X были скрупулезно изучены Ф. Рико[545], Ч. Фракером[546] и Х. Мартинесом[547]. Эти три исследователя ясно показали, что созданные под руководством Альфонсо Х исторические труды, а фактически и весь его культурный проект, были тесно связаны с желанием этого короля стать императором Священной Римской империи (тем, что сам Альфонсо Х называл el fecho del imperio). Имперские притязания короля подкреплялись изложенной в указанных сочинениях историей его рода. В них Альфонсо прямо связывал свою физическую личность, свою политическую идентичность и свои династические притязания с более широкой телеологической концепцией translatio imperii, отсылающей нас к Александру и дальше к мифологическим временам. Например, во «Всеобщей истории» родословная Альфонсо Х прослеживается с самого начала (с языческих богов) и заканчивая его прямым предком, которому Альфонсо стремился подражать, его дядей по материнской линии Фридрихом II Гогенштауфеном, правившим Сицилийским королевством и всей христианской Европой как глава Священной Римской империи с 1220 по 1250 г. Как отмечает Ч. Фракер, линия венценосных предков Альфонсо Х «идет от Юпитера через Александра Великого и Цезарей»[548] до непосредственных предков его матери, Гогенштауфенов. На самом деле, даже если посмотреть на вопрос с другой точки зрения, а именно с позиции испанской традиции, рассматривавшей королей Леона как преемников вестготских монархов, и, следовательно, государей, ответственных за восстановление утраченной вестготской империи, если учесть желание отца Альфонсо Х восстановить титул императора, как указано в «Семичастии» (Setenario)[549], становится ясным, что «Книга об Александре» создавалась в обществе буквально пропитанном имперскими мечтами и ожиданиями.

Поскольку поэт зафиксировал в своем творении образ королевства, стремящегося реализовать свои политические амбиции, он подчеркнул стремление молодого Александра к завоеваниям, в том числе через игру слов, геральдически намекающих на юного Альфонсо Х, унаследовавшего провозглашенный его отцом в 1230 г. план возрождения Леонской империи:

Contendié el infant en este pensamiento,

amolava los dientes como león fanbriento; …

Avía en sí’l infant a tal comparaçión

como suele aver el chiquiello león

quando yaz’en cama e vee venación:

non lo puede prender, bátele’l coraçón[550].

В центре «Книги об Александре» находится фигура образованного принца с львиным ликом (намек на Леон). Этот образ создает интеллектуальную и идеологическую основу для разработки и обоснования теории имперского господства и королевских прерогатив, основанных на высокой учености и нравственном воспитании правителя. Указанный тезис развивается в совете, который Аристотель дает молодому Александру. Как мы знаем, в своих рассуждениях Аристотель двигался от личных достоинств к общественным добродетелям и гражданским качествам короля. По сути перед нами подробное руководство по всем вопросам: от отправления правосудия до необходимости проявлять королевское великодушие, тщательно подбирать слова и искать мудрости в добрых советах, и даже указания, как королю следует вести себя в любви и на войне.

Кроме того, вся «Книга об Александре» наполнена преклонением перед рыцарством, при этом рыцарские качества трансформируются в королевские. Оружие и ученость объединяются в стремлении к политическому и общественному благу, и в конечном счете для достижения социальной и культурной гегемонии. Значительно отходя от «Александреиды» Вальтера Шатильонского, основного латинского источника поэта, кастильский Александр (я настаиваю: именно кастильский) прилагает все усилия, чтобы подчеркнуть необходимость как можно раньше начать наставлять юного принца во владении не только оружием, но и науками, ссылаясь при этом на пример Геракла (еще одного легендарного прародителя Альфонсо Х), и на его предполагаемых вестготских предков:

A cab de pocos años el infant fue criado,

nunca omne non vio niño tan arrabado,

ya cobdiçiava armas e conquerir regnado,

semejava a Hércules, itant era esforçado![551]

El padre, de siet’ años, metiólo a leer,

dióle maestros honrados, de sen e de saber,

los mejores que pudo en Greçia escoger,

quel en las siete artes sopiesen esponer[552].

Уже из этих примеров становится ясно, почему «Александр» мог быть предназначен для юного Альфонсо X, почему эта книга могла быть ему интересна: в дополнение к развлечению от живого повествования, это произведение содержало ряд размышлений и вдумчивых наставлений о воспитании будущего правителя империи; о сущности доброго правления, природе королевской власти, моральных и заданных человеческой природой пределах людских устремлений, а также об оправдании амбиций молодого короля, амбиций, которые должны были помочь ему реализовать притязания своей семьи на императорскую корону. Очевидно, что в Александре молодой Альфонсо Х неизбежно должен был узнать самого себя.

В «Книге об Александре» королевская власть, ученость и становление империи – это фактически самостоятельные темы. Королевская власть должна быть ограничена не только законом, но и добродетелью правителя, его упорством в достижении целей, а также обширными познаниями, направляемыми моралью и благочестием. Таким образом, идеальный император и завоеватель в «Книге» – это не только государь, но и полный праведного рвения ученый. Империя изображена как институт, для формирования которого необходима не только сильная власть, но и определенный тип правителя – высокоморального, совершенствующего себя образованием. Таким образом, опираясь на традицию «зерцал правителей» (specula principum), «Книга об Александре» интегрирует в легендарный материал стройную политическую теорию, этические принципы и прославление учености, чтобы четче обозначить, объяснить и легитимизовать имперскую идею. Если поместить это произведение в политический и интеллектуальный контекст эпохи Альфонсо X, увидеть его глазами юного монарха, «Александр» обретает новый смысл и содержание, выходящее за рамки голых филологических выкладок, расценивающих его всего лишь как свободную переработку «Александреиды» Вальтера Шатильонского в духе ученой культуры (clerecía). Если учесть, что Альфонсо Мудрый мог быть (и, скорее всего, был) предполагаемым читателем и адресатом этого сочинения, советы «Александра» становятся совершенно уместными, продиктованными конкретными историческими обстоятельствами, сложившимися в эпоху изменений и больших политических надежд. «Книга об Александре» дает уникальную возможность изучить специфическую модель мышления, объединявшую ученость, королевскую власть и идею завоеваний, что ясно показывает политические и культурные устремления юного короля, который, несомненно, был и предполагаемым читателем работы, и источником вдохновения. Если смотреть с этой точки зрения, «Книга об Александре» становится злободневным текстом, появление которого связано с определенной исторической личностью и политикой, что отличает ее от любого другого текста традиции ученой культуры (clerecia), возможно за исключением более поздней «Поэмы о Фернане Гонсалесе» (Poema de Fernán Gonzalez). «Александр» стал способом, при помощи которого неопытному, только обучающемуся ремеслу государя монарху предлагалась не только лесть, но и наставления, даже жесткие рекомендации, ему рассказывали, как избежать ошибок и печальной участи своих легендарных предков, его побуждали размышлять о королевских и рыцарских добродетелях, которые могли бы обеспечить восстановление утраченного идеала, гарантируя при этом его личную, политическую безопасность, вечную славу и спасение.

Помимо адресованных государю советов и рассказов о достойном образовании правителей, «Александр» включает в себя сюжет, который дает надежду на возвышение династии через умножение знаний, мудрости и чтения книг. В «Книге об Александре» семья короля Македонии описана как Familieroman[553]; без сомнения, амбициозному наследнику Фернандо III она должна была показаться достойным образцом для подражания. Мы знаем, что исследования, проведенные Г. Спайгель[554], М. Д. Легге[555] и Э. Мейсоном,[556] наглядно продемонстрировали, что в позднесредневековых романах одним из основных литературных приемов было обращение к генеалогии, к рассказу о деяниях предков, которые часто могли намекать на конкретную семью через «косвенные ссылки на славное прошлое и… служили чем-то вроде зеркала, опосредованно отражавшего историю рода»[557]. Рассуждения о стойкости, о триумфе добродетели, подкрепленной мудростью и ученостью, приобретают особую значимость, если мы поместим их в контекст ранних имперских замыслов Альфонсо X; историографический двойник этого короля, созданный в более поздних работах, неизменно описывается как император Нового времени, борющийся за власть, признание и легитимность политическими методами, через установление контроля над властными институтами и сферой культуры: права, науки (включая астрономию), историографии и искусства (музыки, поэзии, даже досуга и игр).

В «Книге об Александре» мы видим идеал просвещенного правителя, чья власть основана на военных завоеваниях, грамотном управлении и прекрасном образовании, этот образ сформировался под влиянием новых политических реалий и специфической культуры белого духовенства. Рико обрисовал точный портрет поэтов, творивших в жанре mester de clerecía, он настаивал, что их творчество имело ярко выраженный светский характер. Ссылаясь на Диего Гарсию де Кампоса, который был канцлером короля Кастилии Альфонсо VIII, деда Альфонсо X, Ф. Рико показал, что авторы, практиковавшие это искусство, разделяли общий для указанной среды и эпохи этос, который можно кратко охарактеризовать как принадлежность к «scolares quidem sunt clerici»[558]. Не укрывшиеся в далеких обителях монахи, а образованные, живущие в миру представители белого духовенства, с университетским строем мышления, они обычно занимали низшие ступени духовной иерархии, дистанцировались от монастырей и, в то же время стремились повлиять на свою паству «in mundo…, in agone…, in lucta»[559], применяя свои ученые познания «в мирской жизни» (in saeculum).

Чтобы сделать нарисованный им потрет поэтов ученой культуры (clericia) более четким, Ф. Рико проводит параллель между действиями героя «Александра» и взглядами автора указанного текста: «el autor infunde a su héroe el mismo afán de conocer y esparcir conocimientos que determinan la composición de la obra entera», желание, которое «inseparable del afán de gloria que jamás abandona el protagonista»[560].

Таким образом, «Книга об Александре» была создана для назидательного чтения Альфонсо Х вскоре после окончательного объединения Кастилии и Леона в 1230 г. под эгидой Фернандо III; она демонстрирует объединение двух концептов – культурных установок клира и монархической идеологии территориальной экспансии. Как отмечает Аризалета, «Книга» задает нарастающий имперский ритм, начинающийся с «Alexandre marche toujours vers l’extérieur, qui deviant centre lorsqu’il y laisse l’empreinte de sa puissance – c’est lorsqu’il cesse d’avancer et s’installe à Babylone qu’il meurt»[561]. Повествуя о завоеваниях Александра, «Книга» по аналогии подчеркивает важность приверженности культуре, политике, учености и территориальной экспансии в процессе возникновения империи в политической жизни Кастилии XIII в.

В «Книге» завоевания Александра показаны как нечто большее, чем личный успех, удачная политическая стратегия или расширение территории государства. Понимаемые в рамках имперской традиции, успехи короля Македонии обусловлены его культурными установками. Власть императора, основанная исключительно на личном господстве, отвергается как деспотическая. В «Книге» мы встречаемся с новым пониманием героических деяний и политической власти, основой для них становятся познание и обучение, чтение, письмо и искусство толкования текстов. Автор признает значение завоеваний, но для него это всего лишь инструмент, необходимый для куда более значимой культурной экспансии, направленной на обычаи, образ жизни и культурное разнообразие королевств, которыми призван править император. Хотя «Александр» действительно постулирует борьбу между цивилизацией и варварством, позаимствовав фразу у Доминго Фаустино Сармьенто, можно сказать, что в его видении есть место для классического имперского понятия единства в разнообразии (utraque unum). Предвосхищая политику, которую Альфонсо будет активно проводить после восшествия на престол, поэт осознал, что сила не может быть прочным гарантом удержания власти. Он понял, что язык, культура, закон и обычаи – единственные средства, способные в конечном счете обеспечить сохранение завоеваний. Именно по этой причине, ставя авторитет письменных текстов выше, чем житейский опыт, Александр советовал проявить осторожность и заранее обдумать возможности завоевания Персии:

Vagar doma las cosas – dizlo la escriptura – ,

doma aves e bestias bravas por su natura,

la tierra que es áspera, espaçio la madura;

entender eso mismo de toda criatura.

Los que no se nos rindieron por derecho temor,

si entre nos e ellos non oviere amor,

quando nos traspongamos avrán otro señor,

seremos nos caídos en tanta mala error.

Vayamos con aquellos algunt poco faziendo,

irán nuestros lenguajes, nuestro fuero sabiendo,

de nuestra compañía irán sabor prendiendo;

después podremos ir alegres e ridiendo[562].

Приведенный выше совет, по сути, предвосхищает культурную политику Альфонсо X, направленную на укрепление имперской власти; король будет стремиться получить лояльность этносов, населявших отвоеванные территории, и пытаться создать политическую среду, в которой культурные и языковые различия могут быть со временем полностью нивелированы. Он понимал, что терпимость и сотрудничество между разными социальными стратами являются ключом к мирному сосуществованию и необходимым изменениям в обществе. Альфонсо Х сознательно разработал и применил новую, даже новаторскую социально-культурную политику, опиравшуюся не только на доступные ему научные знания, но и на человеческий потенциал всех культурных и религиозных групп его королевства[563]. Политическая концепция Альфонсо Х коррелировала с его культурной политикой: она была эклектичной и опиралась на самый широкий спектр человеческих ресурсов; также необходимо подчеркнуть, что она совпадала с политической стратегией, описанной в «Книге об Александре».

Однако в условном мире «Книги об Александре» и в образе ее героя не все так однозначно. На самом деле книга полна противоречий и опасений. По мере развития повествования отношения между знанием и силой становятся крайне запутанными, ситуация осложняется этическим конфликтом и непростыми характерами олицетворяющих их персонажей. В конечном счете, поэму вряд ли можно счесть образцом имперской пропаганды, поскольку автор не смог создать непротиворечивый образ идеальной империи и императора, так как именно стремление к знаниям и власти разрушает и Александра, и созданную им империю. Таким образом, «Книга» содержит суровое предостережение тем, кто не в состоянии признать пределы человеческой власти и стремится путем приобретения мирских знаний отождествить себя с Богом.

В «Книге» Александр встречает свой конец, потому что такова воля божья. Природа перед Богом обвиняет македонского императора в том, что он осмелился вторгнуться в ее царство и выпытать ее секреты. Огорченный этим проступком, Бог выносит приговор Александру и называет его «лунатиком» (lunático)[564]. Этот эпизод отсутствует в основном источнике поэта – латинской «Александреиде» Вальтера Шатильонского, это первое письменное свидетельство использования в кастильском языке слова lunático. Оно возникло в узкоспециализированной лексической среде – в астрологии и медицине, – для обозначения формы безумия, приписываемой влиянию небес. Эмоциональные речи Бога, произнесенные с иронией и досадой, подчеркивают презрение Всемогущего к Александру, которого можно принять за Альфонсо X, человека, чей разум, по-видимому, не в состоянии выйти за пределы эмпирической вселенной и понять самодостаточность Природы Творящей (natura naturans). Бог наказывает Александра за его гордыню (soberbia) и приговаривает его к смерти. Все это указывает на важную концептуальную особенность «Книги»: в ней зафиксировано противоречие между зарождающейся натурфилософией и аристотелевской наукой, с одной стороны, и сопротивляющейся новым влияниям христианской теологии, с другой, и сделано это как раз в тот момент, когда плодотворность и полезность обоих систем обсуждалась университетскими схоластами и университетскими аудиториями (studia generalia) во всем христианском мире[565].

Репутация Альфонсо X как сочинителя, толкователя и распространителя светских ученых трудов, а также его демонстративное предпочтение, которое он оказывал научным или «естественным» знаниям перед теологическими, осуждались в послании к папе, подписанном несколькими кастильскими епископами. Они жаловались, что, в отличие от благородных королей прошлого, Альфонсо не обращался к ним за советом, более того, заменил их дурными советниками, которые поощряли короля в еретических заблуждениях. По словам Питера Линехана, «в жалобе кастильского епископата [утверждалось], что при дворе Альфонсо Х всем заправляли астрономы, прорицатели и гадатели (aisperiti), отрицающие существование Бога (asserentes Deum non esse[566]) и посвятившие себя служению не Богу (natura naturans[567]), а его творению (natura ab ipso naturata)»[568]. Таким образом, мы можем говорить о существовании общего для придворной культуры эпохи Альфонсо Х и «Книги об Александре» интеллектуального поля – это светская ученость (а также ее отрицание и осуждение), Аристотель, аристотелевская натурфилософия, научное любопытство и интерес к политике.

По всей видимости, в процитированной выше, придуманной автором «Александра» истории звучит призыв к реформированию имперской власти (auctoritas). Новая элита должна иметь широкий культурный кругозор, основой которого послужит светская ученость, смягченная благочестием, личными добродетелями и смирением перед Тайнами Творения; соединение этих качеств оправдает использование политической власти и сделает ее более устойчивой. Было бы преувеличением называть нашего поэта реакционером только на основании его антиаристотелевских высказываний и взглядов на науку; он всего лишь не одобрял клириков и политиков, призывавших во что бы то ни стало вернуть status quo ante (прежнее духовное и политическое состояние общества). И все же, даже когда автор «Александра» сожалеет о чем-то, отсутствующем в этом вымышленном языческом мире, он не может до конца принять существование полностью светской политики, философии или политической философии. «Книга об Александре» не только описывает некую модель познания, но и очерчивает допустимые границы его использования в миру; в основе этой системы лежит древнехристианский запрет знания ради самого знания и vana curiositas[569]; в рамках указанной интеллектуальной концепции наука может быть легитимизована, но только в той степени, в какой она служит Богу и высшему нравственному порядку. Таким образом, в своей апологии знания поэт также обозначил связанные с ним опасности и подводные камни, особенно ощутимые, когда использование научных достижений монополизировано политической элитой; «Книга об Александре» предлагает новую имперскую идеологию, признающую пользу знания, но призывающую поставить науку на службу вере и благочестию.

В «Александре» знание, образование и мудрость являются могущественными силами, способными оправдать монархическую власть и имперское мировоззрение, превратив язычника почти что в святого: «Se non fuesse pagano de vida tan seglar/deviélo ir el mundo todo adorar»[570]. И все же, даже самый мудрый из королей без христианской добродетели, смирения, благодати и уважения к Тайнам Божьим – это всего лишь падший язычник, который никогда не сможет достичь настоящей праведности. Таким образом, в «Книге об Александре» присутствует то, что Ян Майкл назвал «внутренним напряжением», которое служит одновременно «и источником вдохновения и предупреждением для современных правителей»[571].

Сюжет «Александра» перенасыщен темными мирскими амбициями, что усложняет реконструкцию формирования экспансионистского иберийского мышления и характерную для него апологию имперской идеи. Анализируемое произведение буквально пропитано подрывающими волю героя сомнениями, перемежающимися с приступами уныния; все это указывает на существование эпистемологического, непреодолимого разрыва между имперскими устремлениями, честолюбием и добродетелью; от текста веет меланхолией, автор с тревогой отмечает, что в конце концов платой за императорскую корону становятся предательство и смерть. Короче говоря, как заметила Дж. Вайс[572], в «Книге об Александре» присутствует некая амбивалентность, не позволяющая говорить об однозначном одобрении завоеваний и имперской идеи. По мере того, как герой «Александра» приближается к императорской власти и овладевает все новыми знаниями, в «Книге» появляется оттенок беспокойства и даже сопротивления, автора страшат этические последствия приобретения неограниченной власти и превосходства. Эти тревожные чувства подрывают звучащие в «Книге» рассуждения о власти, основанной на силе и порядке, они ощущаются даже в строках, где поэт постарался затушевать их и обуздать. И все же, даже несмотря на некоторую неуверенность и неопределенность, можно говорить всего лишь об отсрочке неизбежной встречи героя с неумолимой смертью, которую он сам вызвал своим яростным стремлением к власти.

Амайя Аризалета и Мария Родригес Порто с помощью текстологических исследований наглядно продемонстрировали, что рукопись O «Книги об Александре» связана с семьей Гогенштауфенов[573]. Манускрипт О находится в собственности Национальной библиотеки Испании с 1886 г., рукопись датируется второй половиной XIII в. Предполагается, что он был создан для кого-то из монархов; я попытаюсь доказать, что он, скорее всего, писался для Альфонсо X. Одна из иллюстраций указанного манускрипта изображает спасение Александра, едва не утонувшего в реке Кидн, точнее момент между жизнью и смертью, когда его соратники вытаскивают из воды полумертвого Александра (ил. 3 во вклейке). Поза царя явно рассчитана на то, чтобы вызвать ассоциацию с погребением Христа. Действительно, иллюстрация производит настолько сильное впечатление, что авторы отмечают: «la tonalité christologique de la scène du Cydnus nous frappe»[574]. Это изображение и в самом деле можно интерпретировать как аллегорию жизни и смерти, в этом случае мы видим живых людей, собравшихся у края могилы, на границе мира живых и мертвых. Посередине, как некий барьер между ними, находится фигура Александра, напоминающего Иисуса Христа. Этот образ подчеркивает, что только с верой во Христа можно избежать смерти и вознестись на небеса. Подобно принесшему себя в жертву Христу, Александр изображен почти обнаженным, уязвимым и незащищенным в момент максимального упадка жизненных сил. Это позволяет предположить, что рукопись О создавалась для среды придворных клириков, что коррелирует с концептами мессианской роли империи и, в то же время, ее смертности. Как выразились Аризалета и Родригес Порто, рукопись O представляет собой произведение, которое стремится передать «la representation complexe d’un roi laïque et pécheur, transfiguré en image christique»[575].

Проведенный А. Аризалетой и Родригес Порто анализ изображений рукописи O предполагает, что миниатюры задумывались в духе translatio imperii: «tout en développant visuellement la chevalerie et la clergie du roi» и «la dimension géopolitique du mythe d’Alexandre»[576]. Мне кажется, что все присутствующие на этих изображениях символы в равной степени указывают и на предполагаемого читателя текста – Альфонсо X. Визуальные образы намечают символическую линию преемственности империи, вечной, универсальной власти, идущую от Христа к Александру, а затем к Фридриху Барбароссе. Означенные образы отсылают нас к длинной иконографической традиции, изображающей гибель императора Фридриха Барбароссы в реке Салеф (река Гексу в современной Турции) 10 июня 1190 г., ярким примером которой является миниатюра «Книги во славу императора» (Liber ad honorem Augusti) Пьетро да Эболи. Эта линия достигла логического завершения в неоготической визуализации XIX в., в частности, в гравюре Ф. Титмейера. Миниатюра в рукописи О представляет собой убедительный живописный палимпсест, объединивший несколько смысловых слоев: намек на христианскую святость Александра, образы императора Гогенштауфенов и нынешнего кастильского претендента на римскую корону. В последнем случае семейные узы были бы признаны и оценены всеми членами кастильского двора, особенно если вспомнить, что Пизанская республика гибеллинов признала Альфонсо Х королем римлян и императором, основываясь на его происхождении от герцогов Швабии[577]. Безусловно, Кастильско-Леонская монархия была связана с Гогенштауфенами кровными и брачными узами, но в случае Альфонсо X эта связь кажется особенно прочной – его матерью была Беатриса (урожденная Елизавета) Швабская (одна из внучек Барбароссы) и к тому же большую часть своей жизни Альфонсо стремился получить императорскую корону[578].

Еще одна миниатюра рукописи O (лист 45v) изображает Александра в Трое у гробницы Ахилла, где, перед тем как отправиться на завоевание Азии и императорской короны, он посвятил свое оружие Афине Палладе (ил. 4 во вклейке)[579].

Мы видим Александра в окружении его воинов, потомков древнегреческих героев, которым царь только закончил рассказывать историю падения Трои. Росс и Паскуаль-Аржанте рассматривали эту миниатюру с точки зрения риторики и экфрастической композиции, однако она представляет собой нечто большее, это комплексное визуальное lieu de mémoire[580], четко адресованное читательской аудитории Кастилии середины XIII в.; оно сообщает нам много больше, если посмотреть на нее с точки зрения мифологии, имперского дискурса, и представлении об этом листе рукописи как изображение-зерцало или speculum, ориентированное на вдумчивое чтение и интеллектуальный поиск, попытаться выявить зафиксированные в нем мифологемы и имперскую идею. Здесь мы находим смешение темпоральностей – древности и «современности», то есть Античности и Средневековья, – которые соединяют двух разделенных во времени правителей: это архетипический образ императора, воплощенный в главном герое «Книги» Александре Македонском, и только стремящийся к получению императорской короны «современный» государь, считающий себя потомком и наследником Александра и Ахилла и, вероятнее всего, предполагаемый читатель «Книги» – Альфонсо X. Мы можем сделать такой вывод на основании ряда особенностей в передаче человеческих фигур и изображения предметов, которые были намеренно использованы иллюстратором для символического объединения Александра и Альфонсо Х. Речь идет о цветовой гамме изображения, короне на голове Александра и средневековом мече, который протягивает императору один из его приближенных, одетый, как и другие воины на миниатюре, в доспехи XIII в.

И Росс, и Паскуаль-Аржанте отмечали наличие другой краски в этом преимущественно монохроматическом изображении, в основном выполненном коричневыми чернилами[581]. Они заметили, что фигура императора обведена синим, но не обратили должного внимания на смысл или назначение этого цветового отличия. Я полагаю, что, коль скоро художник рукописи O взял на себя труд включить цветные детали в почти полностью монохромную миниатюру, он преследовал некую важную для него цель. Голубовато-фиолетовые очертания короля и одного из его воинов должны были напомнить о тирском пурпуре. Тирский пурпур (известный также как Королевский пурпур, Королевский синий или Императорский пурпур) – это разновидность красителя, извлекаемая из мурексов (моллюсков), его начали изготовлять в финикийском городе Тир еще в бронзовом веке. Сложность изготовления красителя, поразительный цвет (фиолетово-сине-красный), а также устойчивость к выцветанию делали пурпурную одежду из Тира крайне популярной и дорогой. По легенде, после взятия Суз Александр Македонский обнаружил в хранилищах города рулоны пурпурной ткани стоимостью около 5000 талантов; по-видимому, она была получена в виде дани и хранилась как некий ценный депозит. Со времен Античности тирский пурпур был неотъемлемым символом высокого социального статуса, его использовали, чтобы подчеркнуть власть, престиж и богатство[582]. В античную эпоху только император или те, кому посчастливилось заслужить его благосклонность, могли носить голубовато-лиловые шелковые одежды, известные как кеколумена, а иностранцам даже не разрешалось покупать их[583]. Таким образом, окантовка изображения в рукописи O обозначает императорский статус Александра и Гефестиона как его вероятного преемника (его фигура также обведена синим цветом). Цветовое оформление также подчеркивает имперские амбиции предполагаемого читателя произведения – Альфонсо Х. Дело в том, что Альфонсо часто изображали сходным образом – в голубовато-фиолетовой мантии или в обрамлении пурпурных деталей (ил. 5 во вклейке). Необходимо обратить внимание на две фигуры: первая – это один из солдат Александра, чья рука служит manicule (указателем в форме кисти руки) и привлекает внимание читателя к расположенному выше тексту; второй – предположительно Гефестион (напомню, что это единственная, за исключением Александра, фигура окантованная пурпурным) – указывает на оставшиеся части истории, повествующие о завоевании Азии. Остальные спутники Александра также делятся на две группы – одни оглядываются в прошлое, а другие устремлены в будущее. Таким образом, анализируемая миниатюра маркирует паузу в прочтении манускрипта, визуально выделенную точку, побуждающую читателя задуматься о прошлом и с нетерпением ждать будущего.

Хотя фигура Александра на миниатюре рукописи O в первую очередь отвечает повествовательной цели – показать македонского царя у могилы Ахилла, она отличается от канона. Александр носит не традиционный императорский венок из лавровых листьев, а средневековую корону иврейского дома (бургундской династии германского происхождения, к которой принадлежал и Альфонсо Х)[584]. Этот украшенный характерными листьями аканта (см. илл. 4 и 5 во вклейке) венец появляется почти на всех дошедших до нас портретах Альфонсо Х (особенно в «Кантигах»), его также можно часто увидеть на прижизненных изображениях его предков, правителей Кастилии и Леона – Альфонсо VII, Альфонсо VIII, Альфонсо IX и Фернандо III (чье мумифицированное тело в соборе Севильи до сих пор лежит в короне иврейской династии на голове). Кроме того, рукоять средневекового меча, изображенная в рукописи O, также ярко окантованная пурпурным, была призвана вызывать ассоциацию либо с мечом Альфонсо Х (он хранится сейчас в Королевском арсенале в Мадриде, см. ил. 6 во вклейке), либо с легендарным клинком Фернандо III – Лоберой, – ассоциировавшимся с завоеванием этим королем Севильи (1248 г.). Лобера хранилась в кафедральном соборе Севильи; после смерти Фернандо III в 1252 г. Альфонсо X приказал выставлять этот меч на всеобщее обозрение во время ежегодных празднеств, отмечавших завоевание города его отцом (см. ил. 7 во вклейке).

Тот вид изобразительного символизма и смешения разных временных пластов, который мы обнаруживаем на ил. 4, позволил средневековым династиям создавать новые репрезентации власти посредством иконографии. В изображениях данного вида происходило как бы схлопывание времени, благодаря которому легендарные предки династии перемещались из мифологической истории в реальную. Предметы на миниатюре, запечатлевшей Александра у гробницы Ахилла, ни в коем случае нельзя считать частью живописного реквизита. Они образуют своеобразную систему онтологических и исторических знаков, благодаря которой читатель (он же зритель) мог воочию наблюдать слияние прошлого и настоящего. На анализируемой иллюстрации изображены прародители дома Ивреи; композиция построена так, чтобы стало очевидно – история рода восходит не только к Александру Македонскому, но и к легендарному прапрадеду Александра, античному герою Ахиллесу. Таким образом, указанная миниатюра фиксирует династические притязания Альфонсо Х, вписывает его в глобальную историю Империи, а также служит важнейшим связующим звеном между королем и его легендарными предками. По-видимому, она была создана близким ко двору художником.

Следующее изображение (ил. 8 во вклейке) подчеркивает правомерность притязаний Альфонсо Х на престол Священной Римской империи; на нем показано, как 17 марта 1256 г. Бандино ди Гвидо Ланча и еще один гибеллинский посол Пизы принесли Альфонсо известие об его избрании императором.

Здесь Альфонсо Х изображен в полных императорских регалиях. Его голову венчает корона Ивреи, на одежде помещены геральдические символы Кастилии и Леона, в левой руке короля держава (традиционный христианской символ власти монарха над его королевством), к державе прикреплен посох (также обозначающий земную власть), увенчанный эмблемой Священной Римской империи – имперским орлом. Наконец, вся сцена дана на королевском синем фоне[585].

В свете вышеизложенного отождествления Александра и Альфонсо Х на миниатюрах рукописи O, «Книгу об Александре» следует рассматривать как некий пробный камень при прослеживании генеалогии Иберийской империи (ее regesta imperii), репрезентации и текстуализации указанных представлений. Особенно интересно, что в данном случае имперская идея обрамлялась постоянно повторяющимися намеками на неудачу и смерть императора. Необходимо подчеркнуть, начиная с середины XIII в. в иберийской литературной традиции отношение к имперской идее становится довольно противоречивым, в XVI столетии (в золотой век Иберийской империи) эта амбивалентность сохранилась и даже усилилась, что наглядно показано в исследовании Винсента Барлетты, посвященном реконструкции представлений об Александре Македонском в Средиземноморье в эпоху раннего Нового времени[586]. Начиная с «Книги об Александре», рассуждениям о триумфе Испанской империи неизменно сопутствуют тревожные размышления о смертельной опасности и моральных проблемах, с которыми сталкивается носитель верховной власти; неумеренное честолюбие государей и стремление к неограниченной власти ослабляются постоянным страхом перед неудачей. По мнению Дж. Вайс, автор «Книги об Александре» находился в логическом тупике. Он показал, что погоня за мечтой об имперском величии – это палка о двух концах, в итоге неизбежно приходится выбирать между светскими и духовными ценностями; в конце концов, «привязанность Александра к Богу заставила его предать свои политические стремления; в свою очередь, его политические амбиции – не что иное как предательство Бога»[587].

Независимо от того, была ли «Книга об Александре» написана специально для Альфонсо Х, он несомненно был знаком с рукописью O. Когда Альфонсо Х стал императором, он стремился несколько смягчить образ Александра, чтобы вписать фигуру этого государя и само понятие империи в жесткие рамки христианских этических норм[588]. Альфонсо пытался использовать указанный образ в своих исторических сочинениях как основу для собственных имперских амбиций, чтобы развить имперскую идеологию и распространить ее по всему государству. Однако, как отмечает Барлетта, Александр стал для Альфонсо “un arma tanto poderosa como peligrosa en su programa, al final frustrado, de subir al trono romano y redefinir (en su propia imagen) el imaginario del imperio”[589]. Похоже, что кастильский король прекрасно осознавал моральные и физические опасности, связанные со стремлением к императорской власти, и все же он не усвоил урок, преподанный анонимным автором «Книги», наметившим не только теорию империи, но и опасную траекторию необузданного человеческого честолюбия. Альфонсо Мудрый, хотя и был прекрасно образованным человеком и даже ученым, в конце концов остался слепым, не увидев возможные печальные последствия собственных амбиций. Таким образом, книга не только сверхъестественным образом предвосхитила политические цели Альфонсо Х, ее трагический финал заранее описал неизбежность крушения, отдаление и отчуждение ближайшего окружения любого короля, которому удастся получить императорскую корону.

Изучение империи как категории социального и политического мышления иберийской интеллигенции позднего Средневековья – раннего Нового времени должно начинаться с «Книги об Александре», причем прочитанной в контексте личной истории Альфонсо X. «Книга» и Альфонсо стоят во главе целого ряда текстов и правителей, которые пытались разработать теорию империи в иберийском мире. С момента зарождения под пером анонимного клирика XIII в. испанская имперская литература не только рассказывала о великих замыслах, но и изобиловала несчастливыми предзнаменованиями. Начиная с «Книги об Александре», встречи с новыми культурами (еще в эпоху Карла Великого понимаемые как противоборство цивилизованного и варварского, как конфликт между праведным христианством и нечестивым язычеством) трансформируются в мыслительную модель, в рамках которой инаковость исключает любую возможность положительной оценки. В «Александре» завоевание и власть над покоренными территориями интерпретируются не просто как безграничная экспансия и добродетельное правление, эти категории стимулируют процесс самоанализа, результатом которого теоретически должно было стать подтверждение собственной праведности и уверенности в себе. Вместо этого указанный процесс потребовал переосмысления традиционного средневекового представления об империи и императоре; место праведного христианина, образца высокой морали – Карла Великого, занимает колеблющийся, ошибающийся и куда более человечный Александр[590]. Сама телеология борьбы за имперский престол (fecho del imperio) (подчеркнутая здесь с преднамеренной иронией, чтобы повторить эпическую характеристику Альфонсо и подчеркнуть его донкихотское стремление стать королем римлян) изложена в «Книге об Александре» с пророческой ясностью, поскольку она подчеркивает моральную амбивалентность по отношению к имперскому идеалу.

Имперская трактовка истории Александра Великого, а также ее влияние на литературное воплощение проекции империи, присутствующее в более поздних произведениях иберийской литературы, в основе своей восходят к «Книге об Александре» (как непосредственно к тексту данного источника, так и к его подтексту). В «Книге» можно увидеть символический, впечатляющий диалог древних и современных императоров, именно такой подход будет преобладать в большинстве текстов XVI в. – золотого века испанских завоеваний и империализма. Таким образом, с самого начала как научные тексты, так и исторические события, происходившие в Испанской империи, перекликаются с одной из смысловых линий «Александреиды»: почти скрытыми, но в то же время всепроникающими подводными течениями страха, неудачи, смертности и сопротивления судьбе, которые проявляются повсюду, они оживляют древний призрак македонского царя, акцентируют внимание на его несчастливой судьбе, и в конечном итоге вносят мрачные ноты во все имперские мотивы.

В заключение хотелось бы подчеркнуть, что «Книгу об Александре» следует оценивать не просто как дидактический роман или памятник обширной эрудиции авторов XIII в., работавших в рамках mester de clerecía, но и как культурный артефакт, наполненный серьезными, глубокими размышлениями о социальной и династической ситуации в Кастильско-Леонской империи. Значимость указанного текста не сводится к его литературным достоинствам, его необходимо рассматривать также как политическое и дидактическое произведение, как зерцало правителя, адресованное конкретному принцу, зафиксировавшее имперские амбиции кастильского королевского дома, который возомнил себя наследником правителей античной Греции и Рима. «Александр» – это больше, чем роман о древности, порожденный университетской культурой и научной школой, – это адресованное придворной среде вдумчивое размышление о пределах власти и политических амбиций, это книга, достойная короля, который впоследствии станет императором – Альфонсо X, правителя Кастилии и Леона.

Хосе Мануэль Ньето Сория

Модель монархической власти Альфонсо X в политических конфликтах Кастилии эпохи Трастамара

Ведущая роль наследия Альфонсо Х в урегулировании политических конфликтов эпохи Трастамара вырисовывается уже в самом начале политических притязаний новой династии.

Событие, которое следует выделить в этом контексте как отправной пункт применительно к монархии Трастамара, – это кортесы, созванные в Бургосе в 1367 г. Тогда, еще при жизни Педро I, будущий Энрике II на институциональном уровне искал средства легитимации своей власти, которое позволило бы ему предстать перед лицом своего королевства полноправным монархом. Со всей торжественной церемониальностью, он отметал любые сомнения относительно законных основ своей монархической власти, законности своих притязаний. Таковым Энрике представляет себя в обращении к консехо Толедо относительно договоренностей, достигнутых на кортесах, созванных тем, кто, по сути, еще не являлся королем: «Otrossy por quanto nos ffeziemos estas dichas Cortes de priesa, por que tenemos de fazer e de librar otras cossas algunas que son nuestro seruicio e pro e onrra de nuestros rregnos et non podemos declarar algunas cosas que teníamos de ordenar; conffirmamos todos los ordenamientos que el dicho Rey nuestro padre, que Dios perdone, mandó fazer en las Cortes de Alcalá. Et otrossy confirmamos las Partidas e las leyes que fueron ffechas en el tienpo delos rreyes onde nos venimos, e mandamos que sean guardadas e conplidas ssegunt que se guardaron e conplieron en el tienpo del dicho Rey nuestro padre»[591].

Таким образом, на этих первых кортесах соединялись воедино династическая и правовая легитимность того, кто претендовал на роль нового монарха, ставшего единственным законным наследником короны Альфонсо XI в полном соответствии с правом, провозглашенным этим монархом в его «Уложении Алькалы-де-Энарес» (Ordenamiento de Alcalá de Henares) 1348 г.; это право было ничем иным, как Партидами, признаваемыми в качестве основного источника королевского права, действующего в королевстве. В то же время оно являлось своего рода средством возвращения того, что выглядело как правовые нормы, уходящие корнями в законодательство Мудрого короля, в полной мере введенные в действие Альфонсо XI; теперь оно представлялось восстановлением того, что было ухудшено Педро I, свергнутым с престола, поскольку он был королем незаконного происхождения, правившим ненадлежащим образом.

С преодолением фазы гражданской войны и с окончательным воцарением династии Трастамара, деятельность кортесов стала значимым показателем решающей роли наследия Альфонсо X, и, особенно, действия Партид, выступавших основным законодательным памятником, применявшимся для решения широкого круга самых разных вопросов[592]. Все это косвенно предполагало определенную модель монархической власти, что проявилось в самых разных сферах, таких как воплощение некоторых идей, относившихся к религиозной реформе, проведенной на кортесах в Бривьеске в 1387 г., с прямыми обращениями к Седьмой Партиде (тит. 23[593] и 28[594]), а также в том, что касалось регулирования судебных исков[595] и вызовов в королевский суд на кортесах в Мадриде в 1435 г.[596], или процедуры посвящения в рыцари, установленной на кортесах в Мадригале в 1476 г.[597] Кроме всего прочего[598], не следует забывать о главном проявлении этой решающей роли Партид как источника права при утверждении той модели монархической власти, которая была выработана в ходе кортесов в Ольмедо в 1445 г.

Аналогичным образом, применительно к сфере комментирования правовых памятников, уже в начале XV в. действовал Висенте Ариас де Бальбоа[599], на тот момент являвшийся одним из самых выдающихся юристов, активно занимавшийся составлением глосс к законодательству Альфонсо Х. Он очертил как юридический, так и политический концептуальный горизонт, в направлении которого развивалась юридическая мысль последующих десятилетий; этот горизонт был задан ничем иным, как «Королевским фуэро» или «Семью Партидами». Последние присутствовали также в его рассуждениях о праве престолонаследия, которое обсуждалось в связи с поиском наследника короны Мартина I Арагонского, который был решен «Соглашением в Каспе», открывшим доступ представителю династии Трастамара на арагонский трон[600]. Такое внимание было лишь предвестием признания законодательства Альфонсо X другими кастильскими юристами XV в., такими, как влиятельный и трудолюбивейший королевский секретарь Фернан Диас де Толедо, епископ Алонсо де Картахена, или, уже во времена Католических королей, знаменитый правовед Алонсо Диас де Монтальво.

Комплексное понимание того, что являлось следом влияния модели монархической власти Альфонсо Х (отразившейся, главным образом, во Второй Партиде) на развитие механизма урегулирования конфликтов в Кастилии эпохи Трастамара, позволяет зафиксировать присутствие этого влияния в следующих областях:

1. Малолетство короля и связанные с ним конфликты.

2. Расширение законодательной власти короля.

3. Рыцарский идеал эпохи Трастамара.

4. Модель монархической власти в контексте битвы Ольмедо (1445 г.).

5. Сохранение наследия Альфонсо Мудрого в правление Католических королей.

После исследования проблемы в этих пяти измерениях будет сделана попытка сформулировать некоторые выводы.

Малолетство королей и правовое наследие Альфонсо Х

Уже сама история династии не заставляет долго искать доказательства важности неразрывной связи деятельности ее представителей в сферах законодательства и политики с особой ролью «Партид». Это четко видно в случаях особенно сложных ситуаций, таких как малолетство тех, кто должны были занимать престол слишком рано, и повторилось сначала в 1390 г., а затем в 1406 г.

И в одном, и в другом случае участие кортесов было решающим фактором в процессе разрешения проблем, возникавших из-за малолетства королей. Значимости их роли весьма способствовало то внимание, которое уделялось правовым нормам, касающимся несовершеннолетия, содержащимся в «Семи Партидах» и «Зерцале законов».

В случае Партид, хотя и не учитывались положения об определяющей роли распоряжений, оставленных покойным королем, однако принимались во внимание нормы, регламентировавшие случаи, когда таких распоряжений оставлено не было и предписывалось «ayuntar allí do el rey fuere todos los mayorales del reyno, assi como los prelados e los ricos omes, e los otros omes buenos e honrados de las villas; e desque fueren ayuntados, deuen jurar todos sobre los Santos Euangelios, que caten primeramente seruicio de Dios, e honrra e guarda del Señor que han, e pro comunal de la tierra del Reyno, e segund esto, escoja tales omes, en cuyo poder metan, que le guarden bien e lealmente»[601].

Со своей стороны, «Зерцало» предписывало в таких случаях участие прелатов, магнатов, рыцарей, идальго и добрых людей из городов, и все они должны были действовать воедино, «porque a todos tañe fecho del rey e todos y an parte»[602]. Таким образом, в этом правовом памятнике представлено положение «quod omnes tangit ab omnibus deben approbari» [ «то, что касается всех, должно быть одобрено всеми». – Прим. пер.], старый принцип Юстинианова частного римского права, относящийся к распоряжению имуществом несовершеннолетних их опекунами, который, кроме того, в юридическом плане также способствовал возникновению сословно-представительных учреждений начиная с XIII в.[603] Возможно, в этих правовых обстоятельствах можно увидеть, помимо прочего, достаточное обоснование определяющей роли кортесов в составлении основополагающих политических соглашений, устанавливавших режим регентства. Не упоминая их напрямую, правовое наследие Альфонсо X поставило кортесы в центр любого процесса установления порядка перехода престола к малолетнему королю. Кроме того, этому способствовала и конкретная ситуация, в которой происходило наследование престола умершего Хуана I. Ее условия предопределили ту особую роль, которую сыграло завещание этого короля и противоречия правовых положений, в нем содержащихся[604]. Наследование престола, таким образом, осуществлялось не в отсутствие завещания, поскольку в этом случае оно наличествовало. Действительно, завещание было составлено 21 июля 1385 г. в Селорику-да-Бейра, в разгар португальской кампании, которая несколькими днями позже закончилась сражением при Алжубарроте. Существование этого завещания с юридической точки зрения не могло быть проигнорировано. Согласно упомянутым выше положениям Партид, текст завещания как изъявления королевской воли должен был сыграть определяющую роль в момент оформления регентства. Между тем, на самом деле, с момента его составления прошло уже значительное время, что могло поставить под сомнение возможность его применения.

При задействовании кортесов и связанного с этим участия представителей городов было обеспечено уместное в данном случае формирование Регентского совета. Оно, одновременно, и ограничивало возможности для неизбежной критики за нарушение королевского завещания (в противовес тому, что предписано в законе «Семи Партид»), и использовало такую процедуру принятия решений, которая, в отсутствие короля, опиралась на волю всего королевства. В то же время норма самих Партид передавала кортесам (пусть и не упоминая их) основополагающую функцию осуществления любого акта применения положений о престолонаследии, когда намекала на «ayuntar allí do el rey fuere todos los mayorales del reyno, assi como los prelados e los ricos omes, e los otros omes buenos e honrados de las villas», при возможности трактовки этого пути как подходящего средства для установления порядка престолонаследия, включая случаи сомнений в обоснованности применения королевского завещания[605].

Таким образом, хотя сами «Семь Партид» не приобрели статуса обязательного и определяющего источника права, их положения о престолонаследии сыграли решающую роль в обосновании процедур, касающихся первого случая несовершеннолетия наследника, с которым пришлось столкнуться монархии Трастамара. Что, в свою очередь, создало прецедент, который впоследствии стал определяющим в ситуации второго случая наследования престола несовершеннолетним, обусловленного ранней смертью Энрике III.

Расширение законодательной власти короля

В политической мысли круга Альфонсо Х существовало явное стремление способствовать монополизации законодательной власти в руках короля, к тому, что можно перевести как «тенденция к многократному расширению сферы действия королевских законов»[606]. В законодательстве Альфонсо повсеместно встречаются указания на то, что король собирал совет, чтобы сформулировать тот или иной закон, но при этом законодательство всегда уклоняется от замечаний, касающихся ограничений законодательной инициативы короля. Точно так же в праве Альфонсо ничто не позволяло обосновывать подчинение короля правовой системе. Соответственно, когда во Второй Партиде поднимается вопрос о характеристике тирана и устанавливается до восьми качеств, связанных с этим статусом и определяющих управление королевством, но ни в одном из них не идет речи о неисполнении предписаний закона со стороны короля. Как следствие, законодательство и политическая мысль круга Альфонсо Х, а в особенности – Вторая Партида, синтезировавшая их принципы наиболее полно, создавали многочисленные возможности формирования в будущем абсолютистской концепции королевской власти, подобной той, что делала первые шаги в эпоху Трастамара.

В период формирования модели абсолютной монархии во главе с королем, освобожденным от действия закона, законодательная деятельность одновременно обратила свой взор на организацию судопроизводства, прописанную в «Семи Партидах», что нашло отражение в знаменитой и важной прагматике 1427 г., которая утвердила авторитет свода во всех вопросах, касавшихся формы ведения дел, которой должны был следовать судебные учреждения[607]. Соответствующие нормы являются дополнительным свидетельством того, что законодательство Альфонсо Х воспринимало себя как наиболее действенную основу правового порядка в процессе трансформации складывающейся модели монархической власти.

В рамках той же траектории следует рассматривать идентификацию Хуана II с моделью короля-творца права, не зависящего от своих собственных законов, обладающего королевскими прерогативами и наделенного неоспоримым верховенством в вопросах осуществления правосудия; именно эта цель определила провозглашение «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.)[608]. Кроме того, в его тексте явным образом подчеркивается авторитет Партид[609] в отношении вопросов правового характера, в числе которых – вызовы в суд[610] и процессуальные нормы, которые следовало применять в ходе судебных процессов[611].

Относительно принципов функционирования института королевской власти под эгидой права Альфонсо X следует рассмотреть гипотезу о возможном влиянии Второй Партиды на реорганизацию королевского двора, что могло отразиться в известных «Установлениях Гвадалахары» (Ordenanzas de Guadalajara) 1436 г. Совпадение значительной части представленных там должностей с теми, которые фигурируют в описании двора, составленном Мудрым королем, и которые перечислены в девятом титуле этой Партиды, может свидетельствовать об этой тенденции применительно к контексту, в котором его законы с течением времени должны были приобретать все большее значение.

Партиды и рыцарский идеал в эпоху Трастамара

Модель монархической власти определялась не только тем, что касалось ее непосредственно, но и тем, как проявлялись другие существенные элементы политической системы, способствовавшие формированию определяющих очертаний монархии как таковой, являвшейся следствием определяющей связи с ней этих элементов. В качестве такого элемента выступало и рыцарское сословие.

Хорошо известна ведущая роль Второй Партиды в определении рыцарского статуса, как его понимали в Кастилии XV в.[612] Соответственно, можно утверждать, что основные кастильские авторы той эпохи, которые уделяли какое-либо внимание теме рыцарского сословия, воспринимали как бесспорно авторитетные тексты титулов 21 и 26 Второй Партиды. Учет этого фактора может оказаться весьма существенным фактором применительно к трем авторам, которые, безусловно, являлись наиболее авторитетными в вопросах, касавшихся трактатов о рыцарстве; речь идет об Алонсо де Картахена, Диего де Валера и Фернане Мехиа.

Алонсо де Картахена находится под абсолютным влиянием законов Второй Партиды как в случае его «Учебника рыцарей» (Doctrinal de caballeros), так и в его ответе на «Вопрос» (Qüestión)[613]. В последнем сочинении, пытаясь ответить на вопрос, поставленный маркизом де Сантильяна, он прибегает к тексту Альфонсо X, чтобы подойти к объяснению этимологии понятия «milles» (sic)[614]. В первом же из названных трудов, «Учебнике рыцарей», пытаясь систематизировать нормативное регулирование статуса рыцарства, епископ Бургоса принял во внимание прежде всего титулы 21, 22 и 26; четыре книги, которые составили его произведение, были выстроены при непосредственной опоре на ту же часть Партид[615].

В свою очередь, Диего де Валера периодически касался концепции монархической власти, толкуя аспекты Второй Партиды, затрагивающие проблему рыцарства. Как показал профессор Родригес Веласко применительно к проблеме постоянных обращений Диего де Валера к Партидам в том, что касается статуса рыцарства, «в частности, принципы последнего Диего де Валера распространяет на всю социальную систему и, прежде всего, на модель королевской власти»[616]. Вероятно, в случае Валеры речь идет об одном из наиболее показательных случаев использования Второй Партиды для определения четких рамок отношений между монархией, претендующей на абсолютный характер, и рыцарством, считавшим себя неотъемлемой частью контекста этого монархического проекта[617].

Фернан Мехиа подходит к своему трактату «Об истинном благородстве» (Nobiliario vero), по его собственному утверждению, «с фундаментальностью, заимствованной из Второй Партиды», исходя главным образом из текста этого памятника, давая характеристику рыцарства как института. Это отразилось в повторяющемся бесконечном цитировании текста Альфонсо X на протяжении всего этого трактата[618].

В соответствии с этой логикой, на кортесах в Мадригале в 1476 г. была ясно подчеркнута высочайшая значимость модели рыцарства, заимствованной из Партид; она четко определялась отношениями служения и подчинения монархии как единственному обладателю права на посвящение в рыцари, что полностью соотносилось с положениями Партид. Таким образом, именно через обращение к Партидам на этих кортесах уже в начале правления Католических королей разрешались любые сомнения относительно посвящения в рыцари, оставляя эту сферу исключительно в компетенции короля[619].

Модель монархической власти, определенная на кортесах в Ольмедо (1445 г.)

Именно кортесы в Ольмедо в 1445 г. окончательно обозначили ведущую роль модели монархической власти, основанной на положениях Второй Партиды, охарактеризовав ее как сущность теории монархии эпохи Трастамара.

Мне кажется несомненным то, что именно влияние Второй Партиды могло лежать в основе тенденции к теологизации королевской власти, которая обретала контуры абсолютной – такой, какой она предстает на кортесах в Ольмедо в 1445 г., где было разъяснено, что интерпретация королевской власти в духе абсолютизма многое восприняла из «отражения богословского понимания власти Бога»[620]. Из этого положения могли вытекать следствия, вполне соответствовавшие вопросам, столь значимым для осуществления королевской власти в том, что касалось судопроизводства и назначения наказаний[621], с акцентом на божественные истоки королевского правосудия[622].

Последние следует также искать в том значительном внимании, которое далее будет уделено им в теории политики и права, восходящей к «Семи Партидам» Альфонсо X. В этой теории, что вообще характерно для образа мыслей Мудрого короля, указания на божественное происхождение королевской власти выступают в качестве ключевой особенности. Аспект, связанный с теологизацией королевской власти, занимает центральное место в процессе легитимации абсолютистских претензий Короны. С точки зрения теологической перспективы любое королевское решение может быть оправдано, поскольку, в конечном итоге, его всегда можно связать с волей самого Бога, что особенно важно применительно к отправлению правосудия и, в особенности, всего, что относится к назначению наказаний[623], и что, таким образом, подчеркивает божественное происхождение королевского правосудия[624].

Начиная именно с 1445 г., одновременно со значительным укреплением абсолютистских тенденций во власти кастильского короля, стало увеличиваться количество отсылок к тезису о божественном происхождении королевской власти. Ничто не может служить лучшим подтверждением этого факта, чем текст постановлений кортесов в Ольмедо, выступающий прямым отражением идей, усвоенных из Второй Партиды. В этом тексте, наряду с восприятием короля в качестве помазанника и викария Бога, – что возвышало его над любым возражением со стороны населения его королевства[625] – абсолютно четко устанавливается положение монарха, поставленного над законами, что вновь обосновывается фактом его богоизбранности[626].

Действительно, с точки зрения развития ключевых аргументов применительно к модели монархической власти, выдвинутых в Ольмедо, оказывалось недостаточно простой более или менее объективной и нейтральной отсылки к закону Альфонсо Х. Необходимо было, кроме того, дать этой модели такую интерпретацию, которая соответствовала бы только концепции обожествленной монархии, явно абсолютистской по своей форме. С этой целью законодатель исходил из представления о божественности королевской власти через придание королю статуса помазанника и викария Бога, что само по себе предполагало, что «quelos que al rrey rresisten son vistos querer rresistir a la ordenanza de Dios»[627].

Установленный, таким образом, принцип незыблемости королевской власти, получал развитие, начиная от самого процесса отбора тех законов Второй Партиды, которые содержали идеи, наиболее совместимые с концепцией абсолютной монархии, что вело к использованию, главным образом, тех законов Партид, которые, главным образом, относились к следующим титулам 1 (озаглавленный «Об императорах, королях и других могущественных сеньорах»), 2 («О том что королю надлежит знать, любить и бояться Бога»), 13 («О том что народу следует знать, и любить, и бояться, и охранять, и чтить Короля») и 19 («О том что народ должен охранять Короля от его врагов»)[628].

Одно только простое перечисление этих титулов уже дает представление о том, что все законы, включенные в постановление кортесов в Ольмедо, были отобраны явно для утверждения неоспоримого превосходства монарха, либо для перечисления обязанностей вассалов по отношению к нему и многочисленных нерушимых прав, которыми последний обладает в отношении первых. И, напротив, не было включено ничего из того, что говорило бы об обратном, то есть из числа норм, устанавливавших обязанности короля перед его вассалами. Несомненно, мы имеем дело не просто с определенной формой обнародования Второй Партиды и наделения ее юридической силой: прежде всего речь идет об использовании ее в качестве инструмента легитимации модели монархической власти, отождествляемой с тем, что являлось явно проабсолютистской тенденцией. Это обращение к памятнику в конкретных политических интересах, выходящее за рамки простой попытки придания юридической силы определенным законам Альфонсо Х, становится очевидным, когда приводятся положения о наказаниях тех, кто пойдут «contra las otras leyes de vuestros regnos asi delas Partidas commo delos ordenamientos rreales que fablan çerca dela rreuerençia e obediencia e sujeción e naturaleza e fidelidad e omilldat e lealtad e onestat quelos obedientes e leales vasallos deuen e son tenudos asu rrey e sennor natural»[629]. Кроме того, в завершение фрагмента используется возможность для предотвращения любой попытки альтернативной интерпретации Партид, не соответствующей версии, установленной кортесами в Ольмедо; король утверждает: «rreuoco qualquier otro entendimiento quela dicha ley dela Partida <…> han o aver puedan en contrario» [ «воспрещаю любые иные толкования указанного закона Партиды <…>, которые существуют или могут существовать в противовес (установленному)»]. Это утверждение отражало, до какой степени сознательным являлось настаивание на единственно возможной интерпретации по отношению к тексту Альфонсо X[630].

Как я уже отмечал в другом месте[631], на кортесах в Ольмедо была предложена структурированная и органичная модель королевской власти. Правда, эти структурированность и органичность не отвечали существовавшему положению, а скорее являлись прямой производной от текста Второй Партиды[632]. Последняя, украшенная некоторыми риторическими оборотами, монотонно присутствовала, приспосабливаясь, – как рыба к жизни в воде, – в своем стремлении отстоять модель монархической власти в противовес реальной ситуации. Теперь эта модель открыто продвигалась в противовес акту измены, подобному действиям того, кто привел короля на поле брани с несколькими мятежными грандами королевства. Подчеркивались теоцентрические основы и черты абсолютизма, защищенные от любого противодействия или неприязни – таких, какие исходили от группировки, возглавлявшейся арагонским инфантом. Но основная разница между двумя памятниками, – текстом Второй Партиды и постановлениями кортесов в Ольмедо, – заключалась не столько в их содержании, сколько в том, что кортесам в Ольмедо предшествовала конкретная административная практика, отсутствовавшая в случае свода законов Альфонсо Х: в этой практике в течение двух предшествующих десятилетий применялись те политические и правовые принципы, которые теперь стали неотъемлемыми составляющими модели монархической власти. Следствием этого явилась практически полная тождественность содержания основных законов Второй Партиды, касающихся королевской власти, и их изложения в постановлениях кортесов в Ольмедо; на самом деле эта тождественность скрывала глубокое различие двух текстов. В сущности, это различие вполне ощутимо. Во Второй Партиде в качестве политического идеала предстает фигура короля, действующего как главный законодатель, что, в свою очередь, включало в процесс функционирования королевской власти законотворческую функцию, применявшуюся при полной свободе инициативы, причем правитель освобождался от исполнения своих собственных законов; однако эта картина представлялась как политический проект для воплощения в будущем. Напротив, на кортесах в Ольмедо текст Партид использовался для правовой защиты короля, который на протяжении двух десятилетий демонстрировал уверенность в своем тотальном обладании полномочиями, которые суммировались выражением «абсолютная королевская власть», причем были случаи, когда этот принцип реально претворялся в жизнь. Оформление этого конкретного и точного выражения, хотя и представлявшего собой формулу, уже само по себе позволяет утверждать, что постановления кортесов в Ольмедо могут интерпретироваться как нечто, отталкивающееся от положений текста Альфонсо X, но при этом, на деле, выходящее далеко за его пределы, и, разумеется, за рамки того, что мог представить себе Мудрый король[633].

Утвержденное на этих кортесах было основано на аргументах с сильным богословским содержанием. Эти аргументы объясняли разного рода беспорядки, упадки и бесчинства «грехами народа». Считалось, что эти грехи были связаны с недооценкой «la ley deuinal, la qual espresa mente manda e defiende que ninguno non sea osado de tocar en su rrey e principe commo aquel que es ungido de Dios nin aun de rretraer nin dezir del ningunt mal nin aun lo pensar en su espíritu, mas que aquel sea tenido commo vicario de Dios e curado commo por excelente e que ningunt non sea osado dele rresistir, por quelos que al rrey rresisten son vistos querar rresistir ala ordenanca de Dios»[634]. Исходя из этого, среди прочих положений, затрагивающих неприкосновенность королевской власти, были, в первую очередь, использованы те законы Партид, которые содержали описания политико-правовых характеристик статуса императора, короля или отношения народа к монарху. В рамках этих норм упоминание императора не являлось излишним, так как благодаря проведению параллели между ним и королевским достоинством становилось ясно, что король в своем королевстве подобен императору, не признающему над собой мирской власти[635].

Вклад, внесенный в интерпретацию королевской власти в духе абсолютизма в опоре на Вторую Партиду при добавлении значимых элементов богословия, несомненно, являлся колоссальным. Кроме того, поразительно, что это обращение к тексту Мудрого короля было вложено в уста прокурадоров, участвовавших в заседаниях кортесов. Нам известен перечень этих прокурадоров, происходивших из 17 городов королевства – Бургоса, Леона, Саморы, Торо, Саламанки, Авилы, Сеговии, Сории, Вальядолида, Толедо, Севильи, Кордовы, Хаэна, Мурсии, Куэнки, Мадрида и Гвадалахары[636].

Из числа тех прокурадоров, имена которых нам известны, следует обратить внимание, по меньшей мере, на одного. Это имя принадлежало тому из них, кто поставил свою подпись в нижней части «Уложения» кортесов в Ольмедо, исполняя вверенную ему функцию королевского референдария и секретаря, тому, кто являлся заседателем суда Королевской аудиенции – Фернану Диасу из Толедо, более известному как «Рассказчик» (El Relator). Речь идет о человеке, который большую часть своей жизни, вплоть до самой смерти, посвятил свои тело и душу службе в канцелярии короля Хуана II, подпись которого сохранилась на многих документах, изданных от имени короля. На самом деле, почти все эти документы относились к числу наиболее важных. Это был королевский чиновник с солидной юридической подготовкой и хорошим знанием права Альфонсо Мудрого[637]. Считавшийся первым секретарем кастильского двора[638] – эту должность он занимал уже в 1423 г. – этот человек являлся членом Королевского совета, заседателем суда Королевской аудиенции, референдарием, главным нотарием по привилегиям с ротой и главным нотарием по сбору рент в Севилье. Он изучал каноническое и декретальное право в Вальядолиде, получив степень доктора канонического права[639]. Таким образом, не остается ни единого сомнения в квалификации этого лица в деле отбора законов из «Семи Партид», внесенных в «Уложение кортесов в Ольмедо» (1445 г.)[640].

Применительно к ситуации, в которой происходила деятельность кортесов в Ольмедо, вполне уместно было огласить в самом начале собрания весь комплекс положений Второй Партиды, которые в наибольшей степени подчеркивали неприкосновенность личности короля, которая определялась прочными основаниями статуса «помазанника Божьего», уз, объединявших короля и его рыцарей, трактовки любой формы предательства королевской власти как тяжкого преступления и обязательного взаимодействия королевской власти и рыцарства – все эти положения являлись главными аргументами, приведенными в речи, открывшей заседания кортесов. В связи с этим было бы вполне обоснованным квалифицировать содержание речи при открытии заседаний кортесов как результат действия, задуманного самим королевским окружением, при неоценимом содействии одного из лучших правоведов двора, который, кроме того, имел и статус прокурадора. Это давало возможность тому, кто выступал в качестве представителя города, а именно Толедо, взять на себя право от лица городов напомнить рыцарям, восставшим против короля и его фаворита и готовых встретиться с ними на поле сражения, о том, что источником существования рыцарства является сам король. В итоге, только верность королю выступает основанием высокого положения рыцарства в королевстве, а, кроме того, королевская власть стоит выше любого закона или договора.

В рамках той же траектории следует рассматривать идентификацию Хуана II с моделью короля-творца права, не зависящего от своих собственных законов, обладающего королевскими прерогативами и наделенного неоспоримым верховенством в вопросах осуществления правосудия; именно эта цель определила провозглашение «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.)[641]. Кроме того, в его тексте явным образом подчеркивается авторитет Партид[642] в отношении вопросов правового характера, в числе которых – вызовы в суд[643] и процессуальные нормы, которые следовало применять в ходе судебных процессов[644].

Таким образом, обращение монархов к формуле «моей абсолютной королевской властью» как к отражению действий короля, в определенных случаях стоящего выше закона, вне подчинения какому-либо договору или предварительному обязательству, получило все большее распространение в период правления Хуана II, и ключевым моментом этой эволюции стала королевская прагматика от 8 февраля 1427 г.[645], применительно к которой справедливо отмечено, что в ней «сочетаются провозглашение права короля издавать, толковать, провозглашать и исправлять законы, цитирование авторов ius commune и положений propio motu[646], точная наука и абсолютная королевская власть»[647]. Распоряжение этим ресурсом в период наивысшего политического влияния Альваро де Луны, выступавшего в статусе фаворита, особенно после 1431 г., позволило эффективно использовать все возможности управления, связанные с абсолютной королевской властью, для оправдания того, что противники фаворита квалифицировали как признаки тирании[648].

Таким образом, заявление прокурадоров на кортесах, основанное на тексте «Семи Партид», о модели монархии, согласующейся со смыслом этой канцелярской формулы, утверждающей абсолютистский характер королевской власти, учло длительную историю политико-правовой практики. Что же касается заявлений, сделанных в ходе кортесов, то использование некоторых из них для обоснования модели, включающей некоторые из наиболее важных черт абсолютной монархии, учитывало прецеденты, сформулированные в процессе деятельности предыдущих кортесов.

В этом смысле важен вклад кортесов в Вальядолиде (1440 г.), заседания которых открылись заявлением присутствовавших там прокурадоров, в котором утверждалось богословское толкование королевской власти в его наиболее жесткой форме, дающей прочное основание для явно абсолютистской интерпретации властных прерогатив короля. Принцип, согласно которому монарх выступает наместником Бога на земле и действует как суверенный сеньор, основной миссией которого является установление мира и согласия всеми возможными средствами, позволяет оправдать свободу короля от любых ограничений, что, в свою очередь, открывает возможность действовать вне предписанного законом благодаря положению монарха как викария Бога, свободного от любых норм, исходящих от человека. При таком подходе, помимо самой формулировки, важно то, что к тому моменту уже не было недостатка в прецедентах, которые показали способность короля действовать «поверх закона» (supra lege).

Вследствие всего отмеченного выше, неудивительно, что через несколько лет после этих кортесов, когда возник глубокий и мощный конфликт, а именно толедский погром 1448–1449 гг., направленный против обращенных евреев (конверсов), одно из направлений протеста прямо указывало на ту модель монархической власти, которая основывалась на толковании Второй Партиды, предложенной в Ольмедо. Говорилось о возможности с помощью такой модели превратить монархию в тиранию и об организаторе такой трансформации, королевском фаворите Альваро де Луна, которого сторонники толедского выступления представляли как тирана без трона.

Наследие Альфонсо Х в эпоху Католических королей

Следовало бы присутствовать на Кортесах в Толедо в 1480 г., чтобы увидеть, как произошла новая рецепция политико-правового наследия кортесов в Ольмедо, а также содержания Второй Партиды, предвосхитившего движение в сторону абсолютизма[649]. Едва ли было простым совпадением то, что Педро Диас де Толедо в то же самое время отстаивал необходимость соответствия королевской власти духу первого титула Второй Партиды[650], и, ссылаясь на тот же памятник, напоминал о концепции тела, которая рассматривала короля как сердце, голову и душу его народа, одновременно апеллируя к присущему королю положению «викария Бога в мирских делах, занимающего Его место на земле»[651].

И уже в качестве анекдота стоит напомнить некоторые аллюзии, также восходящие к тексту Второй Партиды и связанные с концепцией монархической власти, число которых при Католических королях быстро возрастало c течением времени. Так, например, Диего Родригес де Альмела, ссылаясь на второй закон 15-го титула Второй Партиды[652], сформулировал в своем «Своде свидетельств о генеральных сражениях» (Compilación de las batallas campales) право наследования престола, сохранявшее преимущество старшего сына короля перед другими претендентами на престол. Точно так же Диего де Валера неоднократно обращался ко Второй Партиде в случаях, когда ему нужно было определить ключевые характеристики монархической власти, как, например, это видно в его «Церемониале правителей» (Ceremonial de príncipes)[653], а также в «Учебнике правителей» (Doctrinal de príncipes), где проводится параллель с Альфонсовым пониманием тирании, из которой выводится концепция монархии в высокой степени авторитарной, не дающая возможности свержения тирана[654], что подтверждается трактовкой обязанностей подданных по отношению к королю в соответствии с содержанием 13-го титула, в расширенном виде предоставленного и в постановлениях кортесов в Ольмедо (1445 г.)[655].

В 1491 г. 25 октября в севильской типографии, которой руководили Мейнардо Унгут и Эстанислао Полоно, вышла первая печатная версия «Семи Партид», которая включала дополнения и исправления Алонсо Диаса де Монтальво, что демонстрировало острую актуальность текста Альфонсо Х для того времени[656].

Католические короли, чья симпатия ко Второй Партиде как политическому тексту не вызывает особых сомнений, имели в своей библиотеке тщательно отделанную рукопись «Семи Партид», хранящуюся сегодня в Национальной библиотеке в Мадриде, которая, прежде чем стать собственностью монархов, несомненно принадлежала дону Альваро де Эстуньига, первому герцогу Арéвало и главному королевскому юстициарию[657]. Украшенная многочисленными миниатюрами, эта рукопись Второй Партиды увенчана изображением, на котором король представлен сидящим на троне в суровой величественной позе, с обнаженным мечом в правой руке, тогда как левая протянута к книге, которую держит коленопреклоненный чиновник. Этот факт служит еще одним свидетельством той ценности, которой модель монархической власти, основанная на толковании Партид, достигла ко временам правления Изабеллы и Фердинанда, обеспечив себе влияние на протяжении всего периода Старого порядка, вплоть до начального этапа истории испанского конституционализма (в который она также внесла свой вклад) с наступлением XIX в.

Заключение

Закончим некоторыми заключительными соображениями об историческом значении правового и политического памятника, созданного под руководством Альфонсо Х, в процессе оформления монархической власти эпохи Трастамара.

Конкретные события последней трети XIII в., в особенности гражданская война 1282–1284 гг., показали, что Вторая Партида во многом опередила уровень развития многих институтов королевства в том, что касается понимания политических отношений в Кастилии того времени. На самом деле, и XIV в., несмотря на «Уложение Алькалы-де-Энарес» (Ordenamiento de Alcalá de Henares) (1348 г.) и некоторые решения Альфонсо XI, обеспечил лишь весьма ограниченное применение политического потенциала текста Альфонсо X[658]. Далее, в XV в., «Семь Партид» в целом (но особенно – та их часть, которая обладала наиболее значимым политическим содержанием, то есть Вторая Партида) получили большее значение – от определения пределов осуществления королевской власти до обретения статуса главного политического ориентира в том, что касалось установления границ потенциальных возможностей кастильской монархии в долгосрочной перспективе[659].

Можно уверенно утверждать, что главное направление развития кастильской политики в XV в. в основном определялось второй из «Семи Партид». Этот факт становится заметным с момента признания династии Трастамара на кортесах в Бургосе в 1367 г., а затем приобретает еще большую ясность в момент достижении совершеннолетия Хуаном II и, наконец, быстро становится все более осязаемым и ощутимым в развитии собственно политических инициатив, главным образом, с момента установления влияния Альваро де Луны при дворе и в системе власти в период его пребывания в статусе фаворита. Его позиция часто выглядит весьма требовательной в том, что касалось возможностей использования упомянутого текста, который Альваро де Луна считал вполне соответствующим подходящему для его целей образу королевской власти. И хотя применение им Второй Партиды было обусловлено расчетами, вызванными потребностями его собственного проекта, – который, в конечном счете, предполагал усиление монархии и расширение личной власти фаворита, – результаты воплощения в жизнь начал абсолютизма этого типа вышли за пределы собственного политического курса Альваро де Луна как могущественной фигуры, действовавшей в определенный исторический период[660].

В свою очередь, это способствовало тому, что в разные периоды идеал согласования интересов путем компромисса (так называемый пактизм) отодвигался на второй план в силу привлекательности модели, описанной выше. Эта тенденция становилась все более очевидной по мере того, как все более частными становились обращения к концепту абсолютной королевской власти и ее управленческому потенциалу, что вынуждало монархию двигаться в состоянии неустойчивого равновесия между пактизмом и абсолютизмом. Движение в этом направлении ускорялось из-за совпадения интересов знати и королевского абсолютизма, что благоприятствовало формам своеобразного пактистского абсолютизма, явления противоречивого уже на уровне наименования.

Под действием этого решительного импульса, вдохновленного Второй Партидой как сценарием политической жизни пятнадцатого столетия, Католические короли внесли ключевой вклад в закрепление на ближайшее будущее привилегированного положения названного текста в рамках концепции монархической власти.

С учетом рассмотренного выше, становится ясно, что значение модели монархической власти, отраженной во Второй Партиде, толковавшейся с учетом перспективы событий, происшедших намного позднее возникновения памятника, несомненно является ключевым моментом для понимания основной части содержания споров о концепции власти, сопровождавших политические конфликты, отличавшие эпоху Трастамара.

Хуан Сота Фернандес Мартос

«Воображаемое общество» в «Кантигах о Святой Марии»: религиозно-нравственные идеалы мирян[661]

В 1990 г. Салюстиано Морета Велайос опубликовал статью под названием «Воображаемое общество Кантиг»[662], в которой предложил рассматривать «Кантиги о Святой Марии» как источник по представлениям короля Альфонсо Х об идеальном обществе. Эта статья наиболее ярко отразила сдвиг внимания исследователей «Кантиг о Святой Марии» от изучения отраженных в произведении аспектов реального социума Кастилии и Леона XIII в. к рассмотрению процесса создания образов и моделей общества в канцелярии короля Альфонсо Х.

В последние десятилетия исследователи показали на многочисленных примерах, что материал «Кантиг» может дать ценные сведения о воззрениях и политических стратегиях Альфонcо Х Мудрого и его канцелярии. Особенно ценны в этом отношении труды И. Сноу[663], К. Скарборо[664] и М. Кляйне[665], подчеркивающие пропагандистский характер создания «Кантиг» и потому рассматривающих «Кантиги о Святой Марии» как политический инструмент. Однако в своих исследованиях авторы сосредоточатся прежде всего на образах короля Альфонсо Х. При всей важности изучения образа короля для понимания его общего политического проекта, необходимо также рассматривать образ общества и отдельных его категорий – ведь идеальному монарху должно соответствовать идеальное общество.

Для Альфонсо X характерно целостное представление об обществе с четким распределением функций разных групп, которые вместе составляют тело, глава которого – король[666]. Данное представление изложено наиболее подробно в юридической форме в «Семи Партидах» (1265–1272). Между тем, на страницах «Кантиг о Святой Марии» возникают фактически все слои средневекового населения Кастилии[667]. Каждый из персонажей выступает представителем целой социальной группы. В рассказы о чудесах, случившихся с разными персонажами, автор вкладывал свои представления об их идеальном религиозно-нравственном поведении, восхваляя наиболее важные добродетели для того или иного коллектива или обличая наиболее характерные для них пороки[668]. В моем представлении необходимо рассматривать создание «Кантиг о Святой Марии» именно как продолжение проекта по реформированию социума, начатого в Партидах. А именно, юридические формулы Партид находили конкретное выражение и своеобразную «глоссу» в «жизненных» примерах «кантиг».

В историографии наблюдается особый интерес к изучению образов евреев и мусульман в «Кантигах о Святой Марии»[669], но это скорее связано с изучением «образа другого», нежели с интересом к представлениям Альфонсо о самом (христианском) обществе. До сих пор исследователей интересовали по большей части образы тех групп населения, находившихся как бы «на периферии» общества и о которых другие источники умалчивают или, по крайней мере, говорят гораздо меньше. Это дети, старики, женщины, больные, маргиналы[670]. Эти исследования в первую очередь преследовали цель осветить вопрос о жизни людей прошлого, дополняя ту картину, которую обрисуют другие источники, оставлявшие нам преимущественно информацию о деяниях мужчин. Следуя подобной логике, образ «обычных» категорий населения в творчестве Альфонсо Х не удостоился вниманием исследователей.

Учитывая особый религиозный контекст XIII в., для которого характерен новый, более пристальный взгляд Католической Церкви на поведение и духовную жизнь мирян, представляется важным проанализировать те религиозно-нравственные образы мирян, которые возникают в этом произведении. Подобный анализ поможет лучше понять, с одной стороны, какие религиозные тенденции эпохи находили отражении в «Кантигах», а с другой – то, как они использовались Альфонсо Х в соответствии со своими политическими целями. В работе, в частности, будут освящены религиозно-нравственные идеалы рыцарей и крестьян в «Кантигах о Святой Марии».

Общество «Кантиг»

Как уже было сказано речь не пойдет о кастильском обществе в «Кантигах», а скорее об особенном – сконструированном королем Альфонсо и его скрипторием – обществе, состоящем из персонажей этого произведения[671].

Как известно, в Средние века репрезентация общества, воспроизведение его иерархии в символическом ключе, играла колоссальную роль в самосознании людей и в утверждении власти[672]. На мой взгляд, «Кантиги о Святой Марии» можно рассматривать как сложный религиозный и политический образ, или систему образов, то есть общества, в целом. Этот образ сочетает в себе акустические, визуальные, словесные и перформативные элементы. Такой сконструированный образ, хотя и не был полным отражением реально существовавшего тогда общества, безусловно стремился на него повлиять.

Что же представляет из себя, понятое в таком ключе общество «Кантиг»? На самом деле «общество “Кантиг”» не единое, а скорее представляет собой противопоставление двух групп, двух «градов», если использовать терминологию Блаженного Августина – град Божий и град земной (то есть град дьявола). Кроме того, «град Божий» в «Кантигах» фактически можно называть «градом Девы Марии»: общность верующих группируется вокруг фигуры Богородицы. Король в своей роли трубадура и вассала не просто описывает состояние этого общества, но строит его, призывая всех людей, всех его реальных подданных, подчиниться Царице Небесной[673].

Кроме того, стоит подчеркнуть эмоциональное составляющее единства персонажей вокруг Девы Марии. Мири Рубин предложила применить теорию Б. Розенвейн об «эмоциональных сообществах»[674] к «Кантигам о Святой Марии». Таким образом, выявляется, по ее мнению, попытка Альфонсо Х и его канцелярии создать эмоциональное сообщество вокруг Девы Марии для укрепления единения христиан в его пиренейском королевстве[675].

Действительно, применение такого подхода способствует выявлению двойной цели «Кантиг»: прославить Богородицу и, одновременно, подталкивать людей к служению Ей, создавая для них конкретные модели поведения. Более того, «эмоциональное сообщество» Девы Марии в «Кантигах» создается не только за счет морально-нравственных уроков, содержащихся в рассказах, но также посредством перформативного характера «Кантиг». Роскошные миниатюры, инструментальное сопровождение, мелодия с повторяющимся припевом и, возможно – как подсказывают миниатюры и текст «кантиг» – даже танцы[676], были призваны помочь слушателям переживать события, принимать участие в них. Этот призыв то и дело становился эксплицитным через постоянные приглашения прославить Богородицу и возблагодарить Бога, вновь и вновь повторяющиеся в многочисленных кантигах. Особенно показательна в этом отношении кантига 409. Эта кантига как бы собирает всех персонажей произведения – от «королей и императоров» и до «деревенских жителей, ремесленников и селян» – чтобы они прославляли Богородицу «с песнями и танцами»[677].

Как выше уже было отмечено, не чужды кантигам и политические мотивы, связанные с образом короля Альфонсо X, его власти и политики. В «Кантигах» Альфонсо оказывается особым – эмоциональным – образом связан с Богородицей, которая поддерживает его и оказывает милость[678]. Таким образом, эмоциональное переживание «Кантиг» было призвано укреплять, помимо прочего, связь подданых с монархом и добавлять легитимности его власти и политике.

Итак, этот грандиозный труд является огромным полотном идеального общества и идеальной власти, сконструированным Альфонсо Х и его скрипторием. Но как именно предлагает мирянам Альфонсо включиться в «общество» Девы Марии? Попытаемся ответить на этот вопрос на примере рыцарей и крестьян.

Образ рыцарей в «Кантигах о Святой Марии»

В «Кантигах» рыцари упоминаются 53 раза – больше всех других категорий населения, если не считать упоминания короля и королевы[679]. При этом их можно считать главными героями 38 кантиг, равномерно распределенных по всему произведению. Именно на этих рассказах мы и построили свой анализ.

Как известно, в Кастилии XIII столетие стало временем расцвета рыцарства. Создание нового рыцарства было частью политической программы Мудрого короля. Программа, главной целью которой было усиление центральной власти монарха. Немаловажная роль в этом процессе отводилась созданию идеологии рыцарства. Руководствуясь новой созданной идеологией, кастильское рыцарство должно было стать, согласно плану Альфонсо, опорой монархии[680]. В этом отношении следует выделить, в частности, поддержку монархом военных орденов и создание ордена Святой Марии Испании (Santa María de España).

Свое видение нового рыцарства было изложено Альфонсо X во Второй Партиде. Альфонсо относит рыцарей к категории «защитников» (defensores) – одной из трех групп средневекового общества согласно распространенному с XII в. делению – и они представляют наиболее почетную часть защитников[681]. Далее в тексте Второй Партиды говорится о важнейших добродетелях рыцарства. Такое внимание к нравственной стороне рыцарства является попыткой закрепить определенную рыцарскую идеологию в рамках кастильского королевства и одновременно соединить ее с идеей рыцарства, существовавшей за пределами Пиренеев с XII в. Рыцарям в первую очередь следует обладать четырьмя кардинальными добродетелями – благоразумием, мужеством, умеренностью и справедливостью, символом которых выступает меч, который эти воины носят. Как говорится в тексте Партид, именно эти добродетели способствуют тому, чтобы они смогли «защищать Церковь, королей и всех остальных»[682].

Перенесем теперь наш взгляд с идеального образа рыцарей во Второй Партиде к облечению их пороков в «Кантигах», для выявления особенности формирования религиозной идентичности рыцарства в королевствах Альфонсо Х[683].

Похоть – наиболее часто встречающийся в «Кантигах» грех, связанный с рыцарями. При этом, он появляется почти исключительно в отношении рыцарей или священнослужителей, давая понять, что им стоит особенно остерегаться от этого греха. Похоть рыцарей описывается в «Кантигах» на контрасте с чистой любовью к Богородице и с Ее чистотой. Многочисленны примеры прелюбодеяния рыцарей: они пытаются подтолкнуть девушек на добрачные отношения (CSM 195.312), соблазнять замужних женщин (CSM 64) и даже монахинь (CSM 58.94). Рыцари без колебаний прибегают к насилию (CSM 317) и к услугам колдуний или сводней за помощью в любовных делах[684] (CSM 64.312).

Опираясь на существовавшие в рыцарской среде традиции служения Прекрасной Даме, Альфонсо предлагает рыцарям отворачиваться от земной любви и отдаваться любви и служению Деве Марии. Для рыцарей любовь к Деве Марии имеет вполне определенные проявления: молитва Ave Maria, посещение месс в честь Богородицы, почитание Ее образов, доверчивое обращение к Ней в телесных и духовных опасностях… при этом все эти проявления отличаются частотой и регулярностью (многие из них – каждый день). В этом отношении, показательны кантиги, в которых Мария выступает в образе Прекрасной Дамы рыцарей. Так, в кантиге 16 Дева Мария является рыцарю, который молился Ей каждый день в течение года, чтобы добиться любви некой дамы, и требует от него выбрать между Ней и его возлюбленной. Рыцарь выбирает Богородицу, а Она – с женской кокетливостью устраивает подобие испытаний, назначенных дамами своим претендентам – просит рыцаря молиться Ей столько же, сколько он молился за другую женщину. По окончании года Богородица забирает рыцаря к Себе на Небо[685].

Однако похоть преследует всех людей, даже самых благочестивых. Кантиги показывают, что единственное надежное средство бороться против этого греха – молиться Пресвятой Деве (наиболее показательный пример – кантига 336).

Разумеется, война занимает центральное место в образе рыцарей, даже в том образе, который конструировали благочестивые песнопения Альфонсо Х. Наилучшим примером поведения для рыцарей выступают святые-воины и поэтому неслучайно, что именно с рассказа о них начинается формирование образа идеального рыцаря в «Кантигах о Святой Марии».

Так, на страницах «Кантиг» (CSM 15, 165, 233) встречаем небесных рыцарей, то есть рыцарей, посланных с Небес Богом или Богородицей для защиты верных им людей[686]. Небесное воинство в «Кантигах о Святой Марии» является фактическим воплощением покровительства Богородицы по отношению к преданными Ей людям. Особенно наглядно это проявляется в кантиге 165, где рассказывается о спасении города Тартуса от мусульман небесными рыцарями, пришедшими «по повелению Девы, матери Исы» (CSM 165, 48). Для образа идеального рыцаря это означает, что так же, как Богородица защищает своих верных в любых обстоятельствах, функцией рыцарей становится защита христиан от всех опасностей. Даже при нападении ими двигает (или должно двигать) желание защищать христиан. Они «defensores» [защитники] в полном смысле этого слова.

Кантиги, повествующие о рыцарях, можно рассматривать как попытку транслировать рыцарский кодекс, то есть фактически как попытку создания новой рыцарской идеологии, сочетавшей в себе светский и церковный взгляд на рыцарство. Точнее говоря, кантиги являются только частью этой попытки, начатой в юридической форме в Партидах и развивающейся теперь в морализованных рассказах, наглядно показывающих все тонкости представлений Альфонсо X об идеальном рыцарстве.

Ряд песнопений подчеркивают, что рыцари должны защищать особенно наиболее слабых и нуждающихся (CSM 233, 237). Вместе с тем король Альфонсо Х считает нужным обличать рыцарей за неправильное использование насилия, ведь они получили оружие для выполнения своей функции защиты.

Тема несправедливого насилия, встречается впервые в кантиге 19, в которой рассказывается известная история об одном магнате (ric-hóme), который вместе с двумя другими рыцарями убил своего врага перед алтарем в храме Девы Марии. Когда же они собирались уйти, то не cмогли этого сделать, так как Бог направил на них огонь с неба, сжигающий их тела. Под воздействием этих мучений рыцари раскаялись и начали просить милости у Богородицы. Тогда огонь угас, и они исповедовались у епископа, который приказал им, в качестве епитимьи, отправиться в изгнание.

Перед нами – личная месть. Однако в рассказе акцент делается не на самом факте убийства, а на месте преступления – храме Богородицы. Именно поэтому в кантиге подчеркивается, что рыцарь был «гордым» (sobervioso) – он не остановился даже перед самым святым для совершения личной мести. Убийство в храме, что отражается в юридических документах эпохи, является двойным преступлением, так как является еще и осквернением храма, то есть нападением на Бога и на Богородицу[687]. Храм – это сакральное пространство, в котором нет места насилию.

Подобно тому, как Богородица защищает храм, Она каждый раз вмешивается для защиты преданных Ей людей, как повторяет припев кантиги 22: «Большое могущество есть у Богоматери, чтобы защищать своих и помогать им» (CSM 22, 1–2). Она оказывается всегда на стороне защищающихся – именно такая позиция считается справедливой. Богородица становится идеальным примером для рыцарей, ибо своим покровительством выполняет миссию защиты слабых.

Кроме того, за этими кантигами скорее всего стояло желание монарха установить мир и порядок в своих территориях. В выполнении этой задачи фигура и авторитет Девы Марии стали играть важную роль, пропагандируя идеи мирного решения конфликтов среди христиан, снабжая рыцарей новой идеологией защиты слабых, и направляя их усилия на борьбу с врагами христиан.

Еще один порок, часто встречаемый в «Кантигах», повествующих о рыцарях, который дополняет их образ, – алчность или сребролюбие. Четыре песнопения рассказывают об алчных рыцарях (CSM 155, 194, 216, 281). Наиболее интересный материал для образа рыцарей предоставляют две кантиги, повествующие о рыцарях, которые идут на сделку с дьяволом ради богатств (CSM 216, 281). Из «дьявольской природы» денег (выражение Ж. Ле Гоффа) следует более явное присутствие князя тьмы в этих рассказах.

В этих рассказах рыцари поддаются дьявольскому искушению, чтобы вернуть свое материальное богатство, а Богородица вмешивается, чтобы напомнить им главный урок: вера в Нее разрешает любые проблемы, сколь сложными бы они ни казались.

Рассказы о рыцарях, ставших вассалами дьявола, противопоставляют Марию и дьявола как феодальных сеньоров, которые требуют верности и службы взамен покровительства. С помощью подобной феодальной символики наглядно показывается противоборство добра и зла, Бога и Богородицы против Сатаны; подчеркивая при этом каждый раз превосходство Марии над темными силами. Так, Альфонсо Х предлагает рыцарям стать вассалами той же Госпожи, которой он служит и восхваляет в «Кантигах».

Кантига 152 дает нам краткое описание образа рыцарей. Главный герой представлен как «рыцарь статный и красивый, умелый и хороший войн, но похотливый, гордый и коварный»[688]. Ему является Богородица и показывает большое серебряное блюдо, наполненное желтой жидкостью, горькой на вкус и дурно пахнущей. Дева объясняет рыцарю, что эта тарелка символизирует его самого: он красив и искусен снаружи, но внутри полон греха (аллегория, подобная той об «окрашенных гробах» (Мф. 23:27), использованной Христом против фарисеев). Именно грехи похоти и гордыни, олицетворяемые этим персонажем, как мы видели, наиболее часто повторяются в кантигах о рыцарях. Это показывает интерес Альфонсо X к моральному аспекту рыцарской идеологии, уже затронутому в Партида» и развитому в «Кантигах» на конкретных примерах, полных поучений.

Образ крестьян в «Кантигах о Cвятой Марии»[689]

Крестьяне обычно не привлекали внимания духовных авторов, и в тех случаях, когда о них упоминали чаще всего, их укоряли за их «низость». Однако начиная с XII в. взгляд на веру «простецов» как на особый путь к Богу становится особенно актуальным, возможно в связи с возникшим тогда новым взглядом на бедность[690]. Некоторые авторы были склонны видеть в них избранную категорию – Dei cultores, особенно предрасположенную к спасению в силу своего простого образа жизни[691].

Религиозно-нравственный образ крестьян в «Кантигах о Cвятой Марии» формируется вокруг двух весьма различных аспектов: полноты и искренности их веры в Бога и Богородицу, с одной стороны, и опасности, которая подстерегает их от такого важнейшего греха, как алчность, с другой.

В рассказах о крестьянах в «Кантигах о Cвятой Марии» важную роль часто играют дети (CSM 53, 178, 228). Они выражают важную для автора «Кантиг» «крестьянскую черту» – простоту, понимаемую как безусловная вера. В «Кантигах» Богородица проявляет особую близость к детям. Они часто обращаются за помощью к Матери Небесной в своих нуждах, несмотря на сопротивление взрослых, и получают от нее заступничество.

Если, с точки зрения автора «Кантиг», вера в Богородицу является одной из ключевых добродетелей, которые украшают крестьян, неудивительно, что ее отсутствие уродует их. Это, конечно, чаще всего проявляется не в поведении, а в духовном облике человека, но персонаж кантиги 61 должен был служить напоминанием о данной истине[692]. Ее герой – полная противоположность детям из предыдущих рассказов. Здесь главным персонажем является обеспеченный крестьянин (vilão de gran barata), не верующий в подлинность туфли (çapata) Богородицы (которая хранилась в женском монастыре в Суассоне). Когда по дороге на ярмарку он обсуждал эту реликвию с четырьмя другими людьми, рот у него своротился так, что он стал уродливым и боль была невыносима. В раскаянии он отправился в паломничество к монастырю, где хранилась туфля, и лег перед алтарем. Аббатиса принесла ему реликвию и потерла ею его лицо. Тогда оно вернулось в прежнее состояние, а крестьянин, простившись со своим сеньором, остался служить в монастыре.

В кантигах о крестьянах наказание является примером для всех людей и вместе с тем возможность для проявления «социального аспекта» веры. Например, вера товарищей стала поводом для исцеления крестьянина, работавшего в день праздника св. Кирика[693] и которого постиг паралич (CSM 289). Крестьянин исцелился, когда товарищи отнесли его в храм Богородицы Аточи и молились, чтобы Бог простил его грех.

Социальный аспект веры крестьян особенно хорошо показан в кантиге 22. Действие происходит в Арментейре (Понтебедра, Галисия). Земледелец по имени Матеус подвергся нападению вооруженного отряда во главе с рыцарем, который поссорился с сеньором Матеуса. Однако Дева Мария защитила его, и воины не могли причинить ему вреда. После того, как земледелец объяснил, что сама Богородица за него заступилась, воины признали факт чуда, покаялись, прося прощение у Матеуса. Тогда Матеус отправился в паломничество в Рокамадур, чтобы благодарить Богородицу. Тем самым подчеркивается, что даже крестьяне, живущие с верой в Бога и в Богородицу, не только сами спасаются, но и могут служить средством обращения других людей[694].

Что касается алчности, то пример кантиги 128 очень красноречив. В ней мы встречаем один из самих негативных крестьянских образов во всем произведении. Действие происходит во Фландрии. Некий крестьянин хотел иметь много пчел, но не желал трудиться. Поэтому он решил обратиться к услугам колдуньи. Она посоветовала ему, чтобы в следующий раз, когда тот пойдет к причастию, не проглатывать гостию, а, сохранив ее за щекой, отнести в улей и оставить там. Но когда спустя какое-то время крестьянин хотел проверить результат своих махинаций и открыл улей, то увидел там Богородицу с Сыном на руках. Он так испугался, что прибежал в местный храм и рассказал об этом приходскому священнику, который отправился к улью и убедился в истинности рассказа крестьянина. Тогда священник, собрав приходской совет, решил организовать крестный ход к улью. Алчность и лень подталкивают этого крестьянина совершить гораздо более серьезный грех – богохульство, то есть осквернение Тела Господня. Поэтому в кантиге говорится, что он «потерял рассудок» от алчности, ведь покушался он на самое святое для достижения своих ничтожных целей. Более того, вместо обращения за помощью к святым он просил совета у колдуньи.

Отдельные аспекты подобного представления об этой категории населения можно назвать типичными для эпохи (предупреждение крестьян против жадности является общим местом в церковной дидактической литературе высокого Средневековья). Однако «Кантиги» представляют нам исключительно полный (и положительный!) нравственный образ крестьян для XIII в. Можно сказать, что автор «Кантиг» обращает особое внимание на эту категорию населения, вырабатывая для нее конкретные нравственные установки. Важно и то, что крестьяне изученных нами кантиг являются «самостоятельными героями» рассказов, их роль в них не второстепенная. Более того, они демонстрируют способность вести праведный образ жизни и общаться с Богом и Богородицей без необходимости какого-либо посредничества со стороны клириков или грамотных мирян.

* * *

В рассмотренных нами образах заметно стремление короля и его канцелярии закрепить определенные функции за каждой категорией населения: защита слабых в случае рыцарей и пример веры и простоты со стороны крестьян[695]. В этом отношении, образ общества в «Кантигах» совпадает с представлением о народе как о едином теле, изложенном в Партидах, и тем самим является частью «политической теологии» Альфонсо Х Мудрого[696]. Именно создание подобного «потестарного образа» в его религиозном измерении – не исключая другие дополнительные мотивации – и дает нам ключ к пониманию причин создания столь амбициозного проекта, развивавшегося на протяжении более 15 лет в королевском скриптории Альфонсо Х.

Ирина Игоревна Варьяш

«Свои мавры» в политической риторике христианских королей (XIII–XIV вв.)

Принятый в современной науке концепт «эпоха Альфонсо» позволяет проблематизировать специфическое в истории Пиренейского полуострова время. Действительно, если взглянуть на этот период в истории христианских королевств, станет очевидно, что именно тогда политическая власть решала важнейшие задачи на полуострове и, что не менее важно, вышла в своих притязаниях за его пределы – это имперский проект Альфонсо, захват Сеуты, итальянские владения Арагонской Короны… Череду примеров можно легко продолжить и хронологически довести вплоть до первых успехов в Великих географических открытиях, распахнувших новые горизонты перед всей европейской цивилизацией. Эпоха Альфонсо была временем оформления новой политической идеи и становления нового политического режима, обладавшего общеевропейским значением, с амбициями и силами, которым спустя полтора столетия было суждено сойтись в унии и дать Европе сверхдержаву. Испанская монархия XV столетия была генетически связана с политической концепцией Альфонсо о единой Испании – totius Hispaniae. Так, Х. А. Мараваль полагает, что именно Альфонсо Мудрому принадлежала честь внедрения в политическую мысль и общественные представления понятия единой Испании[697], которое просуществовало до конца XV столетия.

С середины XIII в. в политической и исторической мысли все более распространялась идея культурной и политической общности насельников полуострова, – основанная на старой идее «потерянной Испании», потерянной в результате мусульманского завоевания, восстановление которой должно было опираться на вестготское наследие и произойти в ходе Реконкисты (restauración tras la pérdida), как раз ознаменовавшейся значительными победами в XIII столетии. Именно в это время формулировалась политическая социологема – испанцы и рождалась политологема – единая Испания. Притом следует подчеркнуть, что единая Испания понималась тогда не как территория, а в традиции, заложенной еще Орозием, – как общность людей.

В связи с этим особый интерес вызывает вопрос о месте мусульман в политической риторике христианских королей полуострова. Если утерянная Испания восстанавливалась в ходе Реконкисты, то есть войны с мусульманами, то каким образом власть встраивала тех из них, кто принимал подданство и оставался, в единую Испанию, важнейшим свойством которой было древнее, доисламское происхождение и вестготские корни.

Хорошо известно, что по мере продвижения Реконкисты на юг и юго-восток мусульманское население христианских королевств на Пиренейском полуострове становилось многочисленным и традиционно получало автономию во внутренних делах. Политическая власть христиан гарантировала маврам целый набор прав, приняв на себя функцию высшей властной и судебной инстанции. Все это прописывалось в актах о сдаче городов и местечек, затем – в королевских привилегиях и ордонансах. Очевидно, что христианские короли не имели никакой практической возможности заместить мусульман христианами (хотя такие проекты выдвигались, например, Хайме Завоевателем, но не увенчались успехом) и были экономически заинтересованы в сохранении вассалов-иноверцев. Однако все это не означает, что в риторике, порожденной политической культурой Альфонсо, положение мусульман осмыслялось и преподносилось с учетом обстоятельств повседневной жизни или содержания текстов установительного характера.

Очевидно, что западноевропейская христианская политическая традиция была монотеистичной, и интеграция мусульман в политическое тело христианского королевства требовала определенных усилий: не только в области права, но и в сфере политической риторики.

Таким образом, в центре настоящего исследования находится выраженная политическая позиция и, я даже предпочла бы сказать, концепция, которая была сформулирована в отношении иноверцев, мавров и сарацин, при помощи риторических высказываний и отразилась в текстах середины XIII–XIV столетий. В создании риторической традиции участвовали короли и их советники в королевских куриях, придворные и легисты. Прояснение этой концепции позволит восстановить внутреннюю логику политической культуры той эпохи.

Важно понимать, что речь идет не об официальной политической линии, а о том, что присуще культуре имплицитно. В связи с этим нас в наименьшей степени будут интересовать декларативные тексты власти. Напротив, тексты, создававшиеся властью, но не имевшие прямой целью заявлять о том, как и на основании каких юридических принципов мусульмане инкорпорированы в христианское королевство, были бы весьма полезны.

Один из самых известных и знаковых музыкально-поэтических текстов средневековой Испании – «Кантиги о Cвятой Марии» короля Альфонсо X Мудрого[698] – подходят для нашей исследовательской оптики как нельзя лучше. Кантиги были составлены на галисийско-португальском языке при дворе Альфонсо и с высокой долей вероятности при его непосредственном участии, и представляют собой произведение высокой религиозной и литературной культуры.

«Кантиги» – замечательное по яркости и выразительности произведение поэтического, музыкального и изобразительного искусства: текст, организованный по строфам с повторяющимся рефреном в честь Девы, был записан на пергамене, положен на музыку и снабжен знаменитыми полихромными миниатюрами. Кантиги были созданы так, чтобы их можно было воспринимать очень разными способами и посредством разных чувств: петь и слышать, видеть в вербальном тексте и в иллюминации, воспринимать содержательную часть – то есть историю о чуде, сотворенном Девой. Чаще всего действие коротких «историй», из которых состоят «Кантиги», происходит в повседневном пространстве обычной человеческой жизни, что принципиально важно для темы настоящего исследования.

Рассмотрим одну, 169-ю кантигу[699], в которой повествуется о чуде, сотворенном Девой для одной церкви в Мурсии. Эта кантига интересна по нескольким причинам. Во-первых, важными персонажами, определяющими ход сюжета, здесь являются два христианских государя – кастильский и арагонский. Во-вторых, в этой кантиге отражены взаимоотношения королей и их подданных мусульман. В-третьих, рассказ здесь ведется от первого лица, что создает отчетливое впечатление истории, пережитой рассказчиком лично и притом в недавнем прошлом, а эту кантигу относят к той части «Песен», в создании которой участвовал сам король Альфонсо Мудрый и учитывались факты его биографии. Наконец, в‑четвертых, король Хайме I Арагонский (1208–1276) изображен художником на одной из миниатюр 169-й песни, и этот «портрет» монарха принято считать единственным прижизненным, что должно было усиливать впечатление современности событий повествования нарративу о нем. Все вышесказанное означает, что художественный «текст» во всех своих элементах вербального и визуального отразил те реалии, которые были понятны поколению его создателей. Эти элементы не были по своему характеру ни умозрительными, ни «сказочными» или «мифическими», хотя и оказались вплетены в качестве строительного материала в специфический нарратив сакральной природы.

Итак, кантига 169 повествует «о чуде, которое совершила Святая Мария в одной своей церкви, что в мурсийской Arreixaca, о том, как мавры сговорились, да не смогли ее разрушить» (dun miragre que fezo Santa María por ha sa eigreja que é ena Arreixaca de Murça, de como foron mouros acordados a destruir e nunca o acabaron). «Король-певец» рассказывает о том, что Господь даровал ему Мурсию, во множестве населенную маврами, и что в их пределах находилась церковь Св. Марии, в которую ходили пизанцы, генуэзцы и люди с Сицилии. Мавры вознамерились разрушить эту церковь и обратились за помощью к самому королю Альфонсо, который описал это так: «много раз просили меня, чтобы повелел совершить это, убеждая меня, что совершить это будет благом…» (muitas vezes me rogavan poren que o fazer mandasse, mostrando-mi que ben era que o fazesse…) Хотя кастильский король благосклонно принял их просьбу, маврам не удалось исполнить задуманное. Тогда, спустя долгое время, они обратились к арагонскому монарху, славному дону Хайме, покорившему мусульманские земли Мурсии и Севильи. И вновь, получив высочайшее согласие, мавры не смогли ничего поделать с церковью. Когда по прошествии времени король Альфонсо был в Мурсии, в самом местечке Arreixaca, мусульмане альхамы (общины) в третий раз приступили со своими просьбами. Настойчивость мавров сильно опечалила государя, поскольку церковь незадолго до того, была заново покрашена (mas mui greu me foi, pa era toda de nova pintadilla).

В соответствии со всей риторикой песни, церковь, которую хранила Дева, пребывала нетронутой: маврам не стал помогать даже мавританский король, в котором они тоже пытались найти поддержку перед последним своим визитом к кастильскому монарху – мавританский король отказал им и предостерег совершать дурное против Мариям. Более того, храм остался невредимым и после нападения на Мурсию марокканского эмира Абу Юсуфа.

Как известно, текст «Кантиг» по распоряжению короля был парадно оформлен с богатой иллюминацией, а после кончины государя использовался при праздничных богородичных службах в соборе Севильи. Важнейшим элементом для нашего исследования является изобразительный материал кантиги 169 (ил. 9 во вклейке). Ее текст был украшен миниатюрой в шесть полей, которые в свою очередь уже при помощи визуальных средств, подобных агиографической иконографии, рассказывали историю о маврах, побывавших при дворах кастильского и арагонского монархов, мавританского короля, и затем вновь – кастильского (4 поля). Еще на двух полях была изображена церковь Св. Марии в городском ландшафте.

На всех четырех полях, где были представлены варианты аудиенций, мавры были показаны одинаково: коленопреклоненными просителями. Миниатюра с Хайме I Арагонским была к тому же наделена разъяснительной надписью примечательного содержания: «Como os mouros pediron merced al rei don james daragon» – «как мавры просили милости у короля дона Хайме Арагонского». Если эту миниатюру читать, вырвав ее из контекста рассказа о чуде и из визуального ряда, созданного вместе с другими миниатюрами, то она может выглядеть как рассказ о помиловании покоренных мусульман королем-победителем. Однако, учитывая содержание вербального текста песни, очевидно, что речь идет о представителях мусульманской общины, по собственной инициативе прибывших ко двору монарха с прошением, притом щекотливого содержания. Коленопреклоненная поза мавров в иконографии миниатюры обозначала не пленников, преступников или впавших в немилость иноверцев, чью участь решал восседавший на троне король, а просителей, свободных в своем поиске королевской милости.

На миниатюрах кантиги 169 христианские государи Альфонсо Х и Хайме I не были изображены как победоносные венценосные воины или карающие неверных короли-рыцари. Напротив, иконография миниатюр в этом смысле весьма отчетлива: Альфонсо Х и Хайме I являли собой образ «добрых сеньоров» и «справедливых правителей»[700]: они восседали на престолах с геральдическими атрибутами, облаченные в геральдические одежды, увенчанные венцами, при придворных, которые тоже были убраны в платья с геральдическими символами. Позы, которые были приданы царственным персонажам, были призваны выразить единственно идею justitia regis: корпусом фигуры были фронтально развернуты к зрителю, взирали с царственного места, повернув голову в сторону просителей и благосклонно простирая к ним десницу, в то время как шуйца упиралась в бедро. Обладающие властью, милосердные и дарующие милости христианские короли принимали петиции своих подданных-мавров и являли им свое благоволение. Композиция двух миниатюр с христианскими королями отличалась от композиции миниатюры, на которой был изображен мусульманский владыка: его фигура была дана в три четверти, обращенной к просителям с предостерегающе воздетой вверх левой рукой и поднятой правой.

Визуальный и вербальный тексты вместе дают возможность увидеть объемную картину ясного содержания: отразившиеся в кантиге взаимоотношения между христианскими королями и маврами были отношениями, которые могли существовать исключительно между государями и их подданными, между сеньорами и их вассалами.

Между тем не следует недооценивать тот факт, что созданный по инициативе кастильского короля шедевр сакрального, поэтического, музыкального, художественного искусства являлся, без сомнения, и шедевром придворной культуры, и, следовательно, осознанно был наделен определенной политической программой. Альфонсо Х, великий мудрец и законодатель, подражая псалмопевцу, создавал куртуазные песни в честь Девы, пышно убранные орнаментами, на которых бесконечно умножались башни и львы – геральдические фигуры недавно объединившихся Кастилии и Леона.

Присутствие мусульман в качестве подданных и верных вассалов, а не пленников христианского короля, в этом контексте было в высшей степени важно, поскольку являлось структурным элементом политической концепции эпохи Альфонсо. Согласно этой концепции, власть короля не только уподоблялась, но даже превосходила власть императора, при том условии, что король владел разными землями, населенными этнически и конфессионально разными народами[701]. Если упустить из виду этот момент, кантига 169 совершенно неожиданно для слушателя-читателя закончится строфой о завоевании Испании, Марокко, Сеуты и Арсильи. Напротив, если учитывать политические амбиции Альфонсо Мудрого, введение такого материала не покажется случайным: так его воспринимали современники и так его следует трактовать сегодня – в русле упомянутой политической концепции, нашедшей отчетливое выражение и в «Семи Партидах».

В кантиге 169 поступки мавров, выраженные вполне отчетливо в вербальной части текста, складывались в правовое и политическое поведение, которое функционировало в рамках христианской политической риторики и являлось ее важной частью. Нарративные образы иноверцев кантиги предъявляли слушателю и читателю «мавров», которые в христианском государе видели верховного владыку, искали покровителя и защитника своих интересов, более того, они настойчиво отстаивали свою точку зрения и активно оберегали свою веру. Вербальное изложение поддерживала визуальная наррация, в не меньшей степени представлявшая собой элемент христианской риторики. Здесь на первый план были выведены образы справедливого государя и его вассалов-иноверцев. Заметим, что генуэзцы и пизанцы, которые, согласно сюжету кантиги 169, ходили в церковь Девы Марии, в развитии сюжета не участвовали вовсе, свою церковь от неверных никак не защищали и к христианским королям за помощью не обращались. Это можно объяснить лишь тем, что правилами политической риторики им не было уделено места в повествовании. Все внимание аудитории должно было быть сконцентрировано на одном типе отношений: между государем и маврами. При помощи такого сюжетного хода в вербальном и визуальном тексте величие государя имплицитно подчеркивалось инаковостью его подданных.

Возникает, впрочем, вопрос: не происходило ли так, что политическая риторика входила в противоречие с религиозной христианской риторикой, с проектами Церкви или религиозными настроениями? Проявление каких риторических концептов политической культуры мы можем зафиксировать в случае подобной, глубоко внутренней для латинской культуры, коллизии?

Действительно, такие ситуации не были редкостью, что известно из королевской документации XIV в. Приведем только два, но весьма показательных, примера, взятых нами из собрания актов арагонских королей, самого богатого и представительного по теме настоящего исследования.

15 июля 1293 г. арагонский король Хайме II направил своим вассалам мусульманам письмо. В нем было указано, что «некоторые люди, желая умалить королевские права, давали понять мусульманам», что король из-за заключенного с гранадцами мира, «намерен изгнать сарацин из королевства Валенсия или принудить их креститься и обратиться в христианскую веру»[702]. Эти слухи королем решительно опровергались, и он распоряжался мусульманам и их потомкам оставаться в королевстве под его властью – «sotç senyoria nostra» – и властью его преемников, под королевским покровительством, уверенно и безопасно – «sots nostra fe, sans e segurs»[703].

Спустя сто лет, преемник Хайме II на арагонском престоле король Мартин I, 16 апреля 1398 г. направил викарию Валенсийского епископата из Сарагосы распоряжение с весьма похожей риторикой. Дело в том, что в 1398 г. при поддержке римской курии в Европе началась проповедь Крестового похода в помощь византийскому императору Мануилу II Палеологу. В землях Короны Арагона и в том числе в Валенсии появились, как указывалось в королевской грамоте, «некие братья, капелланы и прочие люди, которые проповедовали по церквям, на площадях и в других людных местах объявленный папой крестовый поход против неверных христианской вере мавров». «Хотя они совершают свои проповеди во благо, – писал король, – однако народ, который их слушает, не разумея и не понимая намерения проповедника, может подняться против мавров этого королевства, каковые находятся под нашим покровительством и защитой…»[704].

Король Мартин предписывал викарию принять все необходимые меры, дабы проповедники проповедовали мудро и давали народу понять, что крестовый поход – против чужих мавров – als moros strangers, – а не тех, которые находились под королевской властью и в землях королевства – e no als de nostra senyoria, sotç senyoria nostra. Кроме того, монарх предписывал, чтобы проповедники говорили таким образом, чтобы «народ знал, что, если какое-либо зло будет причинено названным маврам нашей сеньории, на преступников будет наложено тяжкое и суровое наказание»[705].

Христианский государь в политической риторике XIV столетия представал покровителем и даже поручителем (en fe) мусульман, своих вассалов. В королевских документах этого времени использовались выражения «мои мавры», «наши мавры». Главными маркерами мусульман в христианской политической риторике были подданство и пребывание в пределах политического объединения – королевства: «мавры этого королевства» (moros d'aqueix regne), мавры «под нашей властью» (de nostra senyoria). Очевидно, что здесь был использован политический концепт «свои мавры», изначально противопоставлявшийся «чужим маврам». Такая риторика, безусловно, черпала из римского ius gentium, но интерпретировала его специфически в категориях и реалиях развитого Средневековья, опираясь на концепцию, выработанную при Альфонсо Мудром: regnum и senyoria воплощались не в территориях и даже не в юрисдикции над территориями, а в справедливом управлении людьми, населявшими эти территории, в мудрых законах и покровительстве. Эта политическая концепция нашла ясное отражение в «Семи Партидах» короля Альфонсо X.

Сильная держава – в полном согласии с христианской идеей универсализма – должна была обладать универсалистской политической властью, то есть такой властью, которой подчинялись разные народы. Таким образом разнообразие народов – было особым риторическим компонентом политического образа монарха. С другой стороны, конкретно-историческая ситуация Реконкисты задавала практический опыт социальной стратегии в отношении иноверцев, что сообщало сугубо риторическому компоненту инструментальность.

Подводя итог, хотелось бы заметить, что «свои мавры» действительно могут быть рассмотрены как политический концепт и риторический компонент в христианской политической культуре XIII–XIV столетий, поскольку мусульмане «существуют» в разных ее пластах и в разных модусах: от литературы и хроник до законов, от проповеди до присяги, от дипломатических писем до судебных решений, в письменных, устных визуальных формах и т. д. Мы видели, как в художественно-религиозных текстах чужая конфессиональность была нагружена особыми для христианской политической риторики функциями, а в правовых текстах иноверцам обеспечивались защита и покровительство. Из этого следует, что «свои мусульмане» были вполне встроены в политическую культуру христианских королевств. Они не только не отторгались, но были превращены в необходимый компонент политической риторики.

Эпоха Мудрого короля: право

Жозе Домингеш

Средневековая традиция Семи Партид в Португалии[706]

Библиографический обзор

Несмотря на свое кастильское происхождение, великий кодекс Альфонсо Х Семь Партид оставил в Португалии уникальный и неизгладимый след, который не смогли стереть все последующие эпохи. Начиная с 70–80‑х гг. XX в. заметно возрос научный и академический интерес к средневековой традиции Семи Партид в Португалии[707]. Тем не менее не стоит забывать, что задолго до того как получить статус magna quaestio среди средневековых источников по праву, португальская традиция Семи Партид уже оставила определенные свидетельства в виде кратких отсылок, встречающихся в печатных изданиях XVII–XIX вв.[708]

На протяжении первой половины ХХ в. интерес к изучению португальской традиции Семи Партид был довольно ограниченным, но ситуация изменилась после обнаружения первых отрывков кодексов на португальском языке[709]. С этого момента тема начинает завоевывать свое собственное пространство в учебниках по истории португальского права, которые постепенно совершенствовались и углублялись вплоть до сегодняшнего дня[710].

Оставив в стороне заметки в современных учебниках и разрозненные отсылки в текстах прошлых веков, перейдем к работам монографического характера. Жозе де Азеведо Феррейра стал первым крупным исследователем юридических текстов Альфонсо Х, переведенных на португальский язык, в частности, Семи Партид. Стараниями этого ученого был издан полный текст Первой Партиды[711]. Также он сообщил о находке некоторых фрагментов[712] и опубликовал множество значительных работ, бóльшая часть которых вошла в сборник, вышедший после смерти автора[713].

С тех пор мы наблюдаем необычайный рост числа свидетельств и исследований, посвященных португальской средневековой традиции Семи Партид. Открытие новых фрагментов средневековых кодексов связано, в частности, с заслуживающей всяческих похвал работой команды BITAGAP[714]. В то же время возросло число публикаций таких авторов, как Клара Баррос[715], Аида Сампайо[716], Кларинда де Азеведо Майя[717], Изабель Бесейро Пита[718] и Жозе Домингеш[719]. Полный библиографический аппарат, развернутый и постоянно обновляющийся, можно найти в материалах BITAGAP и 7PartidasDigital.

От библиотек к практическому применению

Примечательно, что книги Семи Партид очень поздно появляются в средневековых библиотеках, при этом ни одна из них не является частной. Впрочем, завещательные отказы mortis causa, столь часто встречающиеся применительно к книгам ius commune, не фиксируются применительно к Партидам. С другой стороны, все пять известных упоминаний относятся к Первой Партиде: библиотека короля дона Жуана I (1385–1433) и его сына дона Дуарте (1433–1438) (BITAGAP texid 5942), библиотека монастыря Санта-Мария-ду-Бору в 1437 г. (BITAGAP texid 6295), картулярий церкви Санта-Мария-ду-Оливаль в Томаре, запись от 29 мая 1462 г. (см. BITAGAP texid 15898), соборная церковь Санта-Андре-де-Мафра в 1474 г. (BITAGAP texid 17588), церковь Сантьяго-де-Торрес-Новас в 1538 г.

Существуют гораздо более ранние письменные свидетельства, подтверждающие применение Семи Партид верховным представителем политической власти: 1) на рубеже XIII–XIV вв. король дон Диниш прибегал к законам Партид при написании, по меньшей мере, четырех законов – закон от 4 марта 1295 г. (Ordenações Afonsinas, IV, 99, 1; BITAGAP texid 7812), закон от 4 мая 1305 г. (Livro das Leis e Posturas[720]; BITAGAP texid 7833), соглашение от 9 августа 1309 г. (Ordenações Afonsinas, II, 4; BITAGAP texid 7346) и один недатированный закон (Ordenações de D. Duarte[721]; BITAGAP texid 7827); 2) его наследник дон Афонсу IV использовал текст Партид для редакции закона от 29 апреля 1325 г. (Ordenações de D. Duarte[722]; BITAGAP texid 7927). Тем не менее следует учитывать, что речь идет о начальном этапе или стадии первичной рецепции, когда не было гарантировано эффективное осуществление и регулярное применение со стороны других специалистов по праву, таких как коррехидоры, судьи, нотариусы и писцы всего королевства.

Указания на полноценное практическое применение Партид появляются позднее и они также немногочисленны. Подавляющее их большинство возникает как оговорки об исключении или отменительные оговорки – общие или частные, не имеющие прямого отношения к применению многочисленных источников действующего права, в том числе Партид. Первая и единственная специальная оговорка об исключении встречается в пожалованной королем доном Фернандо и датированной 1 июля 1382 г. грамоте, объявляющей законными двух детей клирика Лопо Родригеса, согласно которой им отказывали в праве вызова на поединок: «nom embargando as leis e parrafos que fallam em maneira dos Retos e desafiamentos nos liuros das partidas no titullo dos Retos[723]»; (BITAGAP texid 17210). При этом в более ранних грамотах аналогичного содержания (по меньшей мере, с 1338 г.) можно обнаружить похожие оговорки, хотя и менее однозначные, в которых есть отсылка к «обычаю испанских идальго», запрещающему незаконным детям участие в поединках.

До наших дней дошли три грамоты Счетной палаты (Casa dos Contos), подтверждающие освобождение от долга, в которых были применены общие оговорки об исключении. В числе различных источников по праву эти грамоты подтверждают применение всех книг Партид: одна дарована главному королевскому казначею (датирована 15 декабря 1430 г.[724]), другая – Жуану Афонсу, сборщику налога на торговлю тканями в Лиссабоне (датирована 6 марта 1456 г.[725]) и третья – жене и наследникам купца Жуана Афонсу де Базан (от 20 октября 1460 г.[726]). Идентичная общая оговорка об исключении, применяемая с опорой на действующие источники права, в том числе Партиды, встречается в дарственной от 16 ноября 1478 г., оформленной в предместье Алфена судебного округа Майя муниципалитета города Порто Лоуренсо Пиресом, королевским нотариусом города Порто и его округа[727].

Свидетельствами другого рода, но не меньшей важности, являются заметки и комментарии, оставленные на полях или в конце текста рукописи Третьей Партиды (BITAGAP texid 1134, manid 1436), а также две маргинальные глоссы в Книге законов и договоренностей – Livro das Leis e Posturas (BITAGAP texid 1451, manid 1612). Названные маргиналии указывают на то, что они были составлены рукой опытного и компетентного юриста, знатока всего корпуса Партид, в соответствии с Ius proprium regni.

Достаточно сложным остается вопрос об официальном применения Семи Партид в судах на территории королевства. Можно утверждать, что на данный момент существуют пять документальных свидетельств по этому вопросу, два косвенных и три прямых.

Начнем с косвенных свидетельств: 1) соглашение, заключенное между духовенством и королем доном Педро I в 1361 г. при Элвасе, известное по Реформе уложений (Reforma de las Ordenações) дона Афонсу V, которая была завершена в 1446 г.[728] (Ordenacoes Afonsinas 1792: 78–79; BITAGAP texid 6474, cnum 14998): в одной из статей этого соглашения духовенство жалуется на королевских судей, которые прибегают к кастильским Семи Партидам в ущерб каноническому праву, которое каждый христианин должен соблюдать как исходящее от папы, наместника Христа на земле; 2) королевское постановление дона Педро I от 13 апреля 1361 г., сохранившееся в списке картулярия университета Коимбры[729] (BITAGAP texid 13482) – монарх отвечает на протест, выдвинутый студентами университета Коимбры, которые высказываются против чрезмерного использования кастильских Семи Партид в юридических вопросах, решающихся университетским судебным органом, в ущерб полномочиям, закрепленным римским правом.

Теперь перейдем к трем известным прямым свидетельствам. 1) копия 15 титула Второй Партиды, сделанная 4 мая 1482 г. с кодекса, хранящегося в архиве Торре-ду-Томбу – это официальная копия была запрошена доньей Терезой де Гусман, супругой дона Педро де Эстуньига для представления на судебном процессе в Вальядолиде 26 февраля 1493 г.[730]; 2) первое конкретное подтвержденное свидетельство использования Партид в суде относится к процессу, прошедшему в Алкасер-ду-Сал в конце 1396 – начале 1397 г., сведения о котором приводятся в Livro dos Copos[731] (BITAGAP texid 1134, cnum 39278, manid 1775) – в этом случае оба адвоката, отстаивая интересы представляемых ими сторон, приводят в суде различные законы Партид; 3) подтверждение использования Партид в суде королевства в ходе дела, рассматриваемого альгвасилом Лейрии (начало XV в., 1401 г.?), участвующими сторонами в котором выступали монастырь Алкобаса и житель Лейрии Лоуренсо Домингес (BITAGAP texid 32788); был применен и приведен в записи закон 28 титула 5 Пятой Партиды[732].

Материальные свидетельства

На сегодняшний день дошедшие до нас материальные свидетельства португальской версии Семи Партид состоят из двух кодексов – один содержит полный текст Первой Партиды, другой – полный текст Третьей Партиды и 37 фрагментов из всех частей Партид, кроме Четвертой, материальных свидетельств которой не обнаружено (ср. BITAGAP texid 16130). Фрагменты появились в результате разделения средневековых рукописей на части, а также к ним относятся косвенные свидетельства (оригинальные копии): королевская копия, сделанная от имени дона Жуана II, и две расшифровки, выполненые в ходе судебного процесса, о котором мы упоминали.

Об истории и дальнейшей судьбе расформированных рукописей известно очень немногое. Королевская копия служит неоспоримым доказательством того, что 4 мая 1482 г. в Торре-ду-Томбо хранился кодекс с текстом Второй Партиды в деревянном переплете, покрытом мягким черным атласом. В свою очередь, копии, сделанные во время судебного процесса, свидетельствуют о существовании кодекса с текстом Третьей Партиды в Алкасер-ду-Сал в 1396–1397 гг. и списка с текстом Пятой Партиды в Лейрии ок. 1401 г. (?)

Первая Партида (BITAGAP texid 1132)

Рукопись Первой Партиды (Lisboa, BNP, Alc. 463; BITAGAP manid 1144), хранящаяся сегодня в Национальной библиотеке в Лиссабоне, принадлежала монастырю Санта-Мария де Алкобаса. Ничего не известно о ее происхождении, составителях, возможных владельцах, равно как и о перемещениях в период Средневековья. Жозе де Азеведо Феррейра[733] в качестве приблизительной датировки указывает вторую половину XIV в., хотя и не исключает гипотезу о том, что она появилась в то же время, что и список Третьей Партиды (1341 г.). Мне не удалось установить, каким образом рукопись попала в монастырь Алкобаса, где она находилась уже в начале XVIII в. Можно с уверенностью утверждать, что в 1723 г. она упоминается в Индексе рукописных книг монастыря (fol. 50v), составленном библиотекарем братом Мануэлом да Роча. Его описание является частью Index Codicum Bibliothecae Alcobatiae, опубликованного в 1755 г. По просьбе Жозе Корниде рукопись была перевезена из Алкобаса в Торре-ду-Томбо в период между 1798 и 1800 гг. В 1980 г. она была опубликована Жозе де Азеведо Феррейра, а 1996 г. окончательно перемещена из Торре-ду-Томбо в Национальную библиотеку в Лиссабоне.

Третья Партида (BITAGAP texid 1134)

В этом кодексе (Лиссабон, IAN/TT, Leis e Ordenações, Núcleo Antigo 3; BITAGAP manid 1436) содержится необычный и представляющий особый интерес колофон: «В год эры одна тысяча триста семьдесят девятый в четвертый день от начала июня была начата эта книга. И была окончена четыре дня спустя после праздника святого Михаила в тот же год через три месяца и три дня. Написал ее Васко Лоуренсо, называемый Кудо. Благослови его Господь за быстрое завершение» (f.125). Здесь отчасти раскрывается его происхождение. Благодаря ему мы знаем, что это копия, начатая 26 июня 1341 г. и законченная 3 октября того же года, то есть ее изготовление заняло три месяца и три дня и было осуществлено писцом Васко Лоуренсо, по прозвищу Кудо. Речь идет об одной из наиболее ранних португальских версий Партид, предшествующей Ордонансам Алькала 1348 г.

Хотя это маловероятно, но мы можем рассматривать гипотезу о том, что книга этой Третьей Партиды принадлежала консехо Алкасар-ду-Сал и была той самой, которую использовали на процессе 1396–1397 гг. Об этом, судя по всему, свидетельствует копия закона дона Фернандо о подтверждении официального документа в конце этого кодекса (fls. 128–133v) на основании заверенной копии от 5 декабря 1379 г., направленной королю консехо и «добрыми людьми» Алкасера. Хотя это и не явлется неопровержимым доказательством, существуют непосредственные указания на то, что кодекс мог принадлежать хранителю королевской печати Дамиано де Агияру (ум. 1618) и являлся частью книжного собрания, которое 23 июля 1713 г. его внуком доном Жоаном Ролим ди Мора (ум. 1718) было передано в дар монастырю Санту-Антониу-да-Мерсеана (Pinto 2015: 132 y 135). Во времена правления дона Жозе I (1750–1777) он был перемещен в монастырь Торре-ду-Томбо, где хранится по сей день.

Фрагменты (4) Первой Партиды (BITAGAP texid 1132)

1. Фрагмент 1: Лиссабон, IAN/TT, Санта-Круш-де-Коимбра, Pasta 41, doc. s/n. (BITAGAP manid 3287; Askins / Dias / Sharrer 2002: 47–50).

2. Фрагменты 2-A y 2-B: Лиссабон BNP, Alc. 381 (BITAGAP manid 5599).

3. Фрагмент 3: Лиссабон, IAN/TT, Собор Санта-Ирия-де-антарем, Книга 1 (BITAGAP manid 1448; Ferreira 1980a: lvii-lxi).

Фрагменты (7) Второй Партиды (BITAGAP texid 1133)

4. Фрагменты 1-A y 1-B: Коимбра, AGUC[734], D-V. 3a Sec. Móvel 9, Gaveta 7, 1/2 (BITAGAP manid 2731 y 2732; Dias 1995: 107–122).

5. Фрагмент 2: Брага, AD[735], Фрагменты nº 233 A (BITAGAP manid 1445).

6. Фрагмент 3 (косвенное свидетельство): Нью-Йорк, Испанское общество Америки, B1570 (BITAGAP manid 1451).

7. Фрагмент 4: Лиссабон, IAN/TT, Gaveta 7, Maço 15, doc. 2 (BITAGAP manid 1147)[736].

8. Фрагмент 5: Лиссабон, BNP, Ms. 262, nº 15 (BITAGAP manid 6691).

9. Фрагмент 6: Брага, AD, Фрагменты nº 234 (BITAGAP manid 1444)[737].

Фрагменты (17) Третьей Партиды (BITAGAP texid 1134)

10. Фрагмент 1: Лиссабон, IAN/TT, Espólio Silva Marques, Pasta 01 (BITAGAP manid 1440)[738].

11. Фрагменты 2: Лиссабон, IAN/TT, Санта-Круш-де-Коимбра, 2ª Incorporação, Maço 236, nº 1497 (BITAGAP manid 4213)[739].

12. Фрагмент 3 (косвенное свидетельство): Лиссабон, IAN/TT, Орден Сантьяго и Монастырь Пальмела, Кн. 272 (Livro dos Copos), fol. 106v (BITAGAP manid 1775)[740].

13. Фрагменты 4-A y 4-B: Брага, AD, Фрагменты nº 235 e 236 (BITAGAP manid 1442)[741].

14. Фрагмент 5-A: Брага, AD, Фрагмент nº 240 (BITAGAP manid 1441)[742].

15. Фрагмент 5-B: Брага, AD, Фрагмент nº 233 B (BITAGAP manid 3710)[743].

16. Фрагменты 6-A, 6-B y 6-C: Коимбра, д-р Аделино Эстевес Сантуш (частная коллекция) (BITAGAP manid 3563)[744].

17. Фрагмент 5-C: Брага, APSJS[745], пергаментные фрагменты 1 (BITAGAP manid 1439)[746].

18. Фрагмент 5-D: Брага, AD, Фрагмент nº 241 (BITAGAP manid 1443)[747].

19. Фрагмент 5-E: Брага, APSJS, пергаментные фрагменты 2 (BITAGAP manid 3661)[748].

20. Фрагмент 5-F: Брага, AD, Фрагмент nº 233 C (BITAGAP manid 3711)[749].

21. Фрагменты 7-A y 7-B: Гимарайнш, BSMS[750], BS 1–7–94 (BITAGAP manid 4617)[751].

22. Фрагмент 8: Лиссабон, IAN/TT, Нотариальная контора Торрес Новас, 1.ª incorp./n.º ord.35 (BITAGAP manid 7496).

Фрагменты (3) Пятой партиды (BITAGAP texid 9709)

23. Фрагменты 1-A e 1-B: Лиссабон, IAN/TT, Фрагменты, Caixa 21, doc. 3 (BITAGAP manid 3390)[752].

24. Фрагмент 2 (косвенное свидетельство): Лиссабон, IAN/TT, Цистерцианский Орден, Монастырь Санта-Мария де Алкобаса, 2ª Incorporação, maço 60, nº 11[753].

25. Фрагмент 3: приобретен Торре-ду-Томбо в 2019 г., Cabral Moncada Leilões (Аукцион 198: лот 318) (BITAGAP manid 7031).

Фрагменты (3) Шестой Партиды (BITAGAP texid 9826)

26. Фрагменты 1-A, 1-B y 1-C: Лиссабон, MNA[754], LA/29 E 3355 (BITAGAP manid 3555).

Фрагменты (2) Седьмой Партиды (BITAGAP texid 1219)

27. Фрагмент 1: Коимбра, AGUC, D-V. 3ª Sec. Móvel‑9, Gaveta 7, n. 3 (BITAGAP manid 2733; Dias 1995: 122–123).

28. Фрагмент 2: Эвора, BP[755], Фрагменты, Pasta 4, Doc. 2 (BITAGAP manid 1796).

После этих подсчетов, мы можем сказать, что существуют два кодекса с полными текстами Первой и Третьей Партиды, три косвенных свидетельства (оригинальные копии) – одно Второй, другое – Третьей и еще одно – Пятой Партиды, а также 34 фрагмента, относящиеся к Первой, Второй, Третьей, Пятой, Шестой и Седьмой Партидам. Как уже было отмечено, на сегодняшний день нет только материальных свидетельств текста Пятой Партиды (BITAGAP texid 16130). На первый взгляд, все эти свидетельства и материальные указания говорят о значительной и непрерывной работе по переводу Семи Партид на португальский язык. Однако необходимо учитывать, что фрагменты, помеченные одинаковым номером, но разными буквами, были идентифицированы как относящиеся к одному кодексу, и, на самом деле, вполне вероятно, что существуют другие фрагменты, связанные с этим манускриптом.

Влияние на португальские Уложения

Во всем тексте уложений Альфонсо X (BITAGAP texid 7355), завершенном 28 июля 1446 г., не встречается ни одной прямой отсылки к кастильскому правовому кодексу Семь Партид. Тем не менее его влияние на процесс составлени Уложений было отмечено уже достаточно давно[756]. Не так просто оценить конкретное реальное влияние, которое Партиды оказали на португальские Ордонансы. И все же, с некоторыми оговорками можно утверждать, что при написании I книги были использованы тридцать законов Второй Партиды и три – Седьмой Партиды[757]; III книги – девять законов Третьей Партиды[758]; IV книги – пять законов Пятой Партиды и десять Шестой Партиды[759]; V книги – пять законов Седьмой Партиды, в особенности это касается титула 2 книги V[760]. Таким образом, на данный момент нет лишь указаний на использование португальским составителем в качестве источников Первой и Четвертой Партид. Далее мы приводим таблицу соответствий между фрагментами Уложений Альфонсо X и фрагментами Семи Партид, которые на сегодняшний день удалось установить. В первой колонке обозначены книга и титул Уложений, в двух следующих указывается соответствие юридических текстов Уложений (книга, титул, раздел) и Семи Партид (книга, титул и закон).

Заключение

Все чаще отмечают решающее влияние Семи Партид на рецепцию Ius commune на Пиренейском полуострове в Средние века. Свод законов Мудрого короля выполняет двойную посредническую функцию: во‑первых, через перевод на кастильский и адаптирование фрагментов общего права, и, во‑вторых, через перевод кастильского текста на португальский и другие иберийские языки. Будучи преведен на различные местные языки, он в итоге станет Ius proprium для всех территорий, где был осуществлен этот перевод. При этом рецепция внутри правовых систем различных королевств полуострова принимала разные формы и проходила с неодинаковой интенсивностью. В Португалии эта рецепция, хотя и не столь противоречивая, как в родной Кастилии, происходила медленно и сложно, сталкиваясь с сопротивлением других действующих источников права – канонического, римского и, вероятно, местного и общего права.

Вопрос о том, когда началась рецепция Семи Партид в Португалии, остается открытым. Есть доказательства, что центральная королевская власть уже в 1295 г. применяла нормы свода Альфонсо Х, при этом наиболее правдоподобной датой первого перевода до сих пор считается 1341 г. В любом случае, все указывает на то, что список Третьей Партиды (1341) – это копия более раннего перевода, и промежуточные домументальные свидетельства (1295–1341) подтверждают мнение, сложившееся в XVI в., согласно которому инициатива официального перевода принадлежала королю дону Динишу (1279–1325). Согласно критическому выводу Жозе де Азеведо Феррейра, фрагмент из Браги «должен датироваться ранее, чем 1341 г. <…> что можно рассматривать как подтверждение того, что дону Динишу принадлежит инициатива перевода великого правового памятника, созданного его дедом Альфонсо X»[761]. На этом фоне, пока не появились более надежные доказательства, представляется затруднительным утверждать, что рецепция Партид в Португалии имела место в первой четверти XIV в. В соответствии со строго научным подходом, следует указать более длительный период – конец XIII – начало XIV в.

Однако период между XIII и XIV вв. все еще представляет собой начальный этап или первичную рецепцию, когда влияние Партид на правовую сферу ограничивалось королевским двором. Затем это воздействие будет постепенно переходить в полноценную и практическую рецепцию, резко прерванную кризисом престолонаследия (1383–1385), войной между Португалией и Кастилией и появлением первых португальских Уложений.

Не исключено, что целью этих Уложений была борьба с гегемонией, достигнутой иностранным кодексом – Партидами[762]. В этом смысле заслуживает внимания, что, несмотря на несомненное влияние, оказанное Партидами на процесс составления Уложений, этот источник намеренно не упоминается прямо ни разу. Однако даже после завершения реформы, связанной с вступлением в силу Уложений дона Афонсу V (1446), сохраняется практика использования Семи Партид в отдельных особых случаях. Итак, кодекс Семь Партид появляется в Португалии в конце XIII в., и в течение первой половины следующего столетия, несомненно, происходит его первичная рецепция. Относительно второй половины XIV в. уже можно говорить о втором этапе восприятия или полноценной рецепции, которая достигла своей наивысшей точки в конце этого же века. С появлением первых Уложений португальского королевства в конце XIV в. начинается снижение гегемонии Партид в Португалии. Вероятно, реформа, связанная с Уложениями, которая завершилась в правление дона Афонсу V (1446), была своего рода последним ударом, но, даже если это так, кастильский свод законов еще имел некую юридическую силу вплоть до конца XV в.

Post scriptum

Спустя три года после написания этого текста (2017 г.) – сейчас он переиздается – Андре Виториа опубликовал статью под названием «Избирательное сходство? Семь Партид и правовая культура Португалии XIV–XV вв.»[763].

В этом исследовании А. Виториа попытался доказать, что воздействие Семи Партид на португальское средневековое законодательство было ограниченным. При этом он отрицает какое-либо их значение в качестве нормативного источника в XIV – пер. пол. XV в. и сводит его влияние к процессу составления Уложений Альфонсо V. По его словам, «необходимо отметить, что Семь Партид никогда больше не имели такого влияния в Португалии, как во время составления свода законов, который должен был окончательно исключить их из португальской правовой системы» (2020: § 35); «Семь Партид не оказывали влияния на юридическую традицию Португалии до Уложений Альфонсо V. Это влияние нельзя назвать ни необходимым, ни непосредственным, ни свести его к устоявшемуся понятию субсидарности. Судя по дошедшим до нас документальным свидетельствам, оно не было основополагающим» (2020: § 37). Очевидно противоречие этих положений с тем, что сам автор утверждает далее: гипотеза о распространении Партид относится в основном ко второй половине XIV в.» (2020: § 17). Какова, в таком случае, роль Семи Партид в период с середины XIV до середины XV в.?

В действительности, автор не приводит ни одного документального свидетельства, подтверждающего его предположение. Более того, ему неизвестно об использовании Партид во время судебного процесса в Лейрии[764], что позволяет ему утверждать следующее: «этот судебный процесс [Алкасер-ду-Сал, 1396–1397] представляет собой единственный случай, когда юридическая аргументация основывалась непосредственно на Семи Партидах» (2020: § 12). Учитывая изложенное выше, очевидно нежелание принимать во внимание документальные свидетельства, известные и исследуемые на протяжении нескольких десятилетий, не предоставляя при этом ни единого доказательства обратного.

В завершении мне бы хотелось предложить тему для размышлений: сколько в Португалии существует источников средневекового права, относящихся как к Ius proprium, так и к Ius commune, которые бы имели такой доказательный документальный корпус, как Семь Партид? Врочем, нет необходимости идти так далеко, достаточно будет спросить себя, сколько юридических источников могут похвастаться хотя бы двумя отсылками и их соответствующими дословными записями в ходе судебного процесса в Португалии в Средние века? При ответе на этот вопрос мы столкнемся с абсолютно необъяснимым пробелом в законодательстве…

Кайл К. Линкольн

Клирики и клир по данным корпуса сочинений Альфонсо X

Медиевистика давно признала огромное значение епископов, аббатов и высшего духовенства. Последние оценки показывают, насколько важны были прелаты для поддержания порядка в королевстве[765]. Если изучение деятельности епископов и аббатов в качестве военных лидеров началось сравнительно недавно[766], то их роль как дипломатов[767], писателей[768], экономических новаторов[769], юристов[770] и религиозных реформаторов[771] давно признана. Так что есть основания утверждать, что аббаты и епископы были в состоянии демонстрировать авторитет (auctoritas), власть (potestas) и способность к управлению (imperium), а анализ их деятельности в разной степени отражает эти взаимосвязанные, хотя и аморфные концепции[772]. По всей видимости, это особенно верно применительно к средневековым Кастилии и Леону, учитывая, что королевства постоянно расширялись на юг, что позволило Бернарду Рейли однажды назвать духовенство этого региона «людьми, обладавшими в обществе почти неоценимой важностью»[773].

На Пиренейском полуострове XIII в. мало было людей, столь значительных, как Альфонсо Х, король Кастилии и Леона, – его можно сопоставить разве что с его арагонским кузеном[774]. В силу волнений, связанных с его правлением, и экспансионистского наследия отца и предшественника политические последствия царствования Альфонсо Х оставили глубочайший след в письменных источниках. На макроуровне литературные источники, созданные в тот период, превратили Альфонсо одновременно в невероятно осязаемую и неуловимую фигуру: несколько из этих источников он написал сам, большую часть повелел написать, и о его вмешательстве можно судить только там, где есть четкие на то указания[775]. В этой статье я хочу сосредоточиться не на поиске способов проследить вмешательство авторов-клириков в корпус текстов Альфонсо, а на впечатлении, которое создают эти тексты. Проще говоря, как представлены клирики разного статуса в материалах этого корпуса и что эта репрезентация говорит об их роли и влиянии на Альфонсо и его многочисленные скриптории?

Однако прежде чем начать, стоит определить ряд терминов, которые нам понадобятся. Я собираюсь рассмотреть «Кантиги о Святой Марии», «Историю Испании» и несколько положений «Семи Партид». Следует отметить, что это не единственные источники, созданные при дворе Альфонсо Х, и совсем не обязательно самые влиятельные или важные. Изучение грамот показывает, что их исполняли как поэзию, литургию или песнопение; они представляли собой локализующие документы, которые получатели берегли как зеницу ока[776]. В результате то, что мы можем восстановить путем внимательного чтения этих основных источников – и здесь я имею в виду элементы, касающиеся всего королевства, а не местные или региональные – позволяет много узнать о том, как видели епископов и аббатов люди, ближе всех находившиеся к письменному столу Альфонсо. Исследование корпуса Альфонсо в поисках следов клириков и высшего духовенства дает основания для выводов о том, что думали приближенные короля о клириках, с которыми они сталкивались, и что клирики из этого круга думали о таких же, как они.

«Семь Партид»

К XIII в. право уже отошло от традиций обычая и племени, характерных для имперских проектов латинского христианского мира IX в., и становилось все более специализированным. Появились отредактированные сборники и новые нормы, ставшие признаком позднесредневекового мира. Если другие компиляции того времени, вроде барселонских «Обычаев» (Usatges), отошли на второй план и их затмили более поздние кодексы, то «Семь Партид» Альфонсо Х и предшествующее им «Зерцало» содержали специфические законы и общие принципы, которые оказались невероятно стойкими и дожили до модерных времен[777]. Поскольку Партиды составлялись под руководством Альфонсо, у нас есть все основания предполагать, что многие настроения, зафиксированные в законах Партид, отражали идеи, царившие в то время при королевском дворе, а в некоторых случаях, возможно, и мысли самого Альфонсо.

Применительно к «Семи Партидам» верно, очевидно, первое из этих предположений, поскольку они явно представляют собой детище церкви и плод церковного права. Содержащиеся в этом памятнике соображения относительно религиозных вопросов служат особенно веским доводом в пользу О’Кэллэгена, который пришел к выводу, что Альфонсо Х пытался ввести нормы канонического права в свою судебную практику, так что церковь, если не переходила в подчиненное положение, то уж точно превращалась в партнера, над которым король мог иногда брать верх или даже напрямую контролировать его[778]. Хотя не весь материал Первой Партиды оригинален, его повторение людьми Альфонсо представляет собой акт воздействия на интерпретацию королевскими чиновниками ограничений канонического права в том виде, в котором его понимали при дворе. И действительно, в самом начале пятого титула, где описывается роль клира, речь идет о личном поведении прелатов, которое должно соответствовать высочайшим стандартам: «И потому мы должны считать епископов святыми, и повиноваться им, и почитать их, как тех, кто занимает место апостолов»[779]. Начав рассуждения на такой высокой ноте, авторы и в последующих законах пятого титула продолжают рисовать весьма своеобразный портрет клирика, служащего в администрации Альфонсо.

Конфликты между королями и епископами возникали в средневековом мире достаточно часто, так что мы можем заподозрить, что в Первой Партиде не зря уделяется столько внимания этому вопросу. Однако первая мера против прелатов направлена не против прелатов, а скорее в защиту их прерогатив. Признавая, что папа обладает особой и неприкосновенной властью и юрисдикцией, авторы круга Альфонсо пишут: «И если папа сделает кого-либо кардиналом, легатом или кем-либо иным, посылая его по своему поручению, и вручит ему общую власть во всем, что тот сможет сделать, то если он отдельно не назовет какую-нибудь из вещей, перечисленных выше, в которых у папы есть преимущество перед иными епископами, тот не сможет этого сделать, а, если и сделает, это не будет иметь силы»[780]. Заявление о том, что действия легатов в случаях, когда они не занимаются непосредственно тем, что им поручено, или особыми вопросами, зарезервированными за папой, не имеют силы, – это смелый шаг, и похоже, здесь сквозят воспоминания о легатах и кардиналах из числа окружения Альфонсо, которые вмешивались в дела, по мнению придворных, им не подобающие. Разумеется, речь идет о конфликте юрисдикций вроде того, что заставил короля Альфонсо VII Императора распекать Джачинто Бобоне в середине предшествующего столетия, и легаты нередко расплачивались за свои козни чем-то большим, чем легкое презрение.

Конечно, придворные юристы Альфонсо не только защищали клир от посягательств, но решались и на куда более смелые шаги. Закон 18 пятого титула оставляет королю право инвеституры во всем, кроме выбора конкретного прелата, замечая, что каноники должны передать церковные земли на хранение королю на время избрания нового прелата, а когда король утвердит предложенную ими кандидатуру, он вернет эти земли обратно. Все это, по мнению юристов, делается по трем причинам: во‑первых, поскольку короли Испании освободили земли от мусульман и превратили мечети в церкви; во‑вторых, потому что короли основывали церкви там, где их не было, и в‑третьих, потому что они осыпали церковь таким множеством благодеяний, что заслужили, чтобы к ним обращались с прошениями и считались с их требованиями. Эти привилегии в области инвеституры укрепляли прямую связь между королями и новыми прелатами, фактически делая их обязанными друг другу. Статус-кво такого рода сближал короля и духовенство, но одновременно, видимо, подчинял большую часть прерогатив духовенства королю. Даже если клир был склонен противостоять королю по более глобальным вопросам, менее существенные разногласия удавалось уладить благодаря существующим отношениям. Если не принимать во внимание отдельных особенно сварливых клириков, которые могли не соглашаться, можно предположить, что такое прагматичное решение вместе с передачей земли на хранение королю позволяло обойти требование, чтобы епископов после избрания назначал папа, официально не претендуя на право инвеституры.

Но при всех притязаниях на мирскую власть и стремлении удержать легатов дальше от власти, чем предполагали бы папские прерогативы, юристы Альфонсо, по-видимому, отреагировали на критику кардинала-легата Жана д’Абвиля. Еще в 1198 г. Иннокентий III ответил на вопрос епископов Осмы об ославлении клириков, живших с женщинами, немногословным, но крайне значимым постановлением о конкубинате духовенства. В законах 37–38 шестого титула юристы Альфонсо перечислили причины, по которым клирики не должны жить с женщинами (за исключением родственниц, известных добронравным поведением), даже если те лишь прислуживают в доме[781]. Из следующих законов ясно, что клирики, вступившие в брак до принятия обетов, должны разойтись с женами, избегать сексуальных контактов с ними и не допускать даже подозрений в чем-то подобном[782]. Саймон Бартон отмечал, что социальные и юридические тексты с большой тревогой говорят о сексуальных контактах между представителями различных религиозных групп, и можно предположить, что на границы внутри этих групп тоже обращалось большое внимание[783]. Вообще сексуальная мораль клириков, похоже, стала одной из основных тем Первой Партиды, что пробуждает подозрения по поводу крайней актуальности этого вопроса. Короче говоря, события, связанные с миссией, имевшей место в правление предыдущего короля, когда сам Альфонсо Х еще был ребенком, сохранились если не в королевской, то в коллективной памяти, и много лет спустя продолжали занимать короля и его придворных.

Законы, изложенные в «Семи Партидах», предоставляют намного больше материала, чем возможно осветить в предложенном предварительном анализе, но стоит остановиться еще на нескольких вопросах. Во-первых, король, похоже, был убежден, что если оставить папских легатов без присмотра, они станут неподобающим образом вмешиваться во внутренние дела королевства, и необходимо следить, чтобы они не стали играть слишком большую роль в политических играх в королевстве. Во-вторых, отношения между королем и его подданными представлялись юристам взаимодействием почти равных партнеров. Политические прерогативы Альфонсо держали прелатов в несколько подчиненном положении, но предшественники короля и, по всей видимости, сам король поддерживали их и «делали им много добра», так что воздаяние более или менее компенсировало ущерб. В-третьих, его, по-видимому, чрезвычайно заботил моральный облик духовенства, особенно его сексуальная жизнь, которая могла пагубным образом повлиять на пасторские обязанности. Можно сказать, что эта проблема постоянно беспокоила весь мир латинского христианства, и двор Альфонсо не был исключением. Однако, если заглянуть в «Кантиги о Святой Марии», возникает чувство, что вопрос этот стоял острее, чем хотели бы показать авторы Партид.

«Кантиги о Святой Марии»

«Кантиги о Святой Марии» заслуженно привлекали большое внимание как невероятно важный источник по истории духовности и религиозности в Испании XIII в. Литература чудес, связанных с Богоматерью, в тот период была чрезвычайно обширна, и хотя в немалой степени мы можем объяснять это ролью, которую духовенство играло в том, что в современных терминах называется общественным порядком, нельзя недооценивать и значение индивидуальной религиозности. В «Кантигах» мы находим примерно сорок восемь примеров клириков, участвующих в сюжете чудес. Для настоящей работы «Кантиги» интересны тем, как именно изображаются клирики, как они ведут себя в контексте чудес и как они предстают в иллюстрациях, сохранившихся в ранних копиях корпуса.

Например, кантига 32, рассказывающая о «Священнике, знавшем одну-единственную мессу», казалось бы, служит примером скрытой критики епархиального клира, вроде той, которую всего несколько десятилетий назад обрушил кардинал-легат. Жан д’Абвиль неоднократно высказывал неодобрение неграмотными, развратными и держащими по нескольку бенефициев клириками Кастилии и Леона[784]. Герой кантиги 32 – клирик, который умел служить только одну мессу. Епископ, недовольный таким ограниченным литургическим репертуаром, запретил ему служить вообще, но позднее – благодаря вмешательству Девы, пригрозившей епископу вечным проклятием, если он не вернет священнику его место, – вынужден был отменить свое решение[785]. Даже если предположить, что история в «Кантигах» изложена без прикрас и изменений, она предполагает недостаточное внимание к образованию священников, а также чрезмерную требовательность епископов к клирикам их епархии – это резко противоречит требованиям к обучению клириков, изложенным на Третьем Латеранском соборе и, по крайней мере, частично поддержанным Альфонсо Х и его предшественниками, дававшими деньги на университеты[786]. Если видеть в этом чуде некое отражение роли епископов в качестве покровителей образования и культуры, невозможно не заметить отчаяние придворных от того, как духовенство все время беспокоится о документах, цитатах, традициях и приоритетах.

Возьмем другой пример – в кантиге 151 рассказывается о чудесном исцелении священника от пагубной похоти. Мы почти слышим упреки кардинала д’Абвиля, и есть основания подозревать, что обвинения, брошенные в середине века парижским мастером риторики в адрес клириков, позволяющих себе держать конкубин, по крайней мере, косвенно повлияли на текст кантиги[787]. Хвалы, которые возносит клирик Богоматери, по интенсивности не уступают его похотливости – в этом есть немало иронии, но еще есть глубокая уверенность, что Дева Мария избавит священника от этой порочной склонности[788]. Изучение материала «Кантиг» уже показало, что Дева исцеляет клириков и мирян от похоти не меньше шести раз, и кантига 151 – хороший пример того, насколько эта проблема была актуальна для духовенства, по статусу обязанного соблюдать целомудрие[789]. Хотя включение этого чуда в «Кантиги» не подразумевает прямой критики в адрес целибата клириков, есть большие основания подозревать, что именно клирики используются в качестве примера целительной силы Богоматери, потому что их похоть больше всего заметна.

И последний пример – в кантиге 100 описывается одно из многочисленных чудес, «исправляющих ситуацию». Хотя многие священники, упомянутые в кантигах, в той или иной степени не соответствуют стандартам, заданным церковными нормами, исправления такого рода служат важным источником данных в создании портрета духовенства в тексте в целом. В кантиге 100 священник, идущий из одного селения в своем приходе в другой, сбивается с пути и встречает юношу, которого он нанимает проводником и защитником. Юноша предает его в руки разбойников, а те бросают его в яму, грабят и оставляют на смерть. Местные пастухи слышат крики и благодаря вмешательству Девы Марии находят и спасают страдальца[790]. Исследователи видят в этой кантиге указания на трудности, с которыми сталкивались в пути странники, даже помазанные священники, и на многочисленные примеры, когда клирики во время своих перемещений подвергались опасностям, избавить от которых могла только Богоматерь[791]. Конечно, в то время слушатели и читатели не могли не ассоциировать себя с героем – клирики могли стать жертвой преступления и нуждаться в спасении в той же степени, что и все прочие.

Поскольку во многих кантигах клирики становятся объектом насмешек и заслуженного порицания, само собой напрашивается предположение (хотя, возможно, и упрощенное), что придворные авторы придерживались невысокого мнения о моральных качествах духовенства Леона и Кастилии в период правления Альфонсо. Разумеется, простые объяснения в историческом исследовании обычно оказываются неверными. Как явствует из кантиги 100, подобное изображение «очеловечивает» священников. Более того, описана масса инцидентов, которые могли бы возбудить презрение к клирикам, происходящих за пределами Испании. Это может быть указанием на намерение составителей «Кантиг» подчеркнуть космополитический характер поклонения Деве Марии, а также стремлением представить испанских клириков в более выгодном свете, оттенив их образ негативными примерами. Историография, посвященная XII – первой половине XIII в., показывает, что уровень вовлеченности клириков в администрацию Кастилии и Леона за этот период изменился. Если Альфонсо VI, Уррака и Альфонсо VII видели в духовенстве «графов в митрах» и делали их своими главными представителями, то во второй половине столетия люди церкви превратились в главных соратников и полунезависимую силу[792]. При Фернандо III клирики оказались до такой степени вовлечены в крестоносное движение и финансирование войн в Аль-Андалусе, что Лайнхен давно назвал их пешками в руках Фернандо[793]. Усилия по возвращению себе власти на местном и региональном уровне явно привлекли к ним внимание, и переписка между Римом и епархиями королевства показывает, что епископы и архиепископы изо всех сил старались реанимировать свой былой авторитет, но в этом им мешали монахи, выступавшие на стороне королевской власти. Конечно, эти усилия и вызванные ими конфликты в определенной степени послужили причиной негативного изображения духовенства, за исключением святых и легендарных служителей церкви – историческая память часто видоизменяется, отражая современные споры[794].

«История Испании»

Исторический компендиум, который известен как «Первая всеобщая хроника» и который теперь принято точнее именовать «Историей Испании» (Estoria de Espanna), служит и прямым свидетельством трактовки исторических событий современниками, и косвенным указанием на источники, которые они использовали, и влияния, которым они подвергались. Поэтому перед нами важнейший памятник, позволяющий понять, что думали о духовенстве придворные, окружавшие Альфонсо, и его ближайшие вассалы. Чаще всего слово arzobispo (архиепископ) и его производные в этом масштабном историческом сочинении, составленном при дворе Альфонсо Мудрого, появляется в качестве описания источника информации: более 30 раз встречается оборот segun el arzobispo (оформляющий цитату из сочинения Родриго Хименеса де Рады De rebus Hispaniae)[795]. Рассказы, сохраненные «архиепископом», бесценны, но стоит обратить внимание на несколько упоминаний прелатов в тексте «Истории»: какие сюжеты, касающиеся епископов и архиепископов и встречающиеся у Родриго, изменились, что вошло в «Историю Испании», а что оказалось выпущено.

Для начала у нас есть масса сообщений о том, какую роль играли клирики в событиях, относящихся к правлению непосредственных предшественников Альфонсо. Я уже отмечал в другой работе, что «История» развивает сюжет о набегах, совершенных Мартином Лопесом де Писуэргой на посту архиепископа Толедского, и выбор выражений ясно свидетельствует о том, что автор одобряет прелатов, поддерживающих военные усилия короля[796]. И именно Родриго Хименес де Рада вместе с королевой Беренгелой обеспечивал политическую безопасность правлению юного короля Энрике, в котором главную военную роль играл граф Альваро Нуньес де Лара – благодаря этому триумвирату королю удалось сохранить трон и заслужить похвалу историографа, признававшего какая тяжелая им выпала задача[797]. После смерти Энрике в результате знаменитого инцидента с упавшей черепицей королева Беренгела добилась, чтобы престол достался ее сыну Фернандо III – для этого она послала к бывшему мужу дипломатов, которым даны самые лучшие характеристики: они прибыли со смирением, смогли добиться гарантий для своего сеньора и впоследствии возглавили благочестивую процессию, провожавшую останки Энрике, а трон покойного получил Фернандо[798]. Но сходство этих событий с превратностями судьбы, принесшими корону Альфонсо Х, обусловило необходимость в соответствующем изложении, и применительно к персонажам, не вошедшим в рассказ, молчание весьма красноречиво. Однако на раннем этапе события могли быть изрядно подретушированы, и в них могло получить отражение такое отношение к духовенству, которое менее подвержено изменениям нарратива.

Любопытно, что среди персонажей, удостоенных такого повышенного внимания, нет знаменитого духовного сподвижника Сида. В трех случаях, когда в «Истории» фигурирует Херонимо, его деятельность привлекает гораздо меньше внимания, чем в «Песни о моем Сиде», где этот герой играет важную, если не центральную роль. Я ранее уже обращался к изучению примеров, когда образ Херонимо в старокастильском тексте отражает инстинктивные представления того времени о надлежащем поведении клирика. Интересно, что отношения между Сидом и Херонимо описаны в более ласковом тоне, и на характер этих отношений есть лишь намеки, причем сказано, что об этом можно узнать об истории Сида[799]. А вот современник Херонимо Бернар такого лестного и иносказательного описания не удостоился. «История» называет его «мужем благочестивым, и святой жизни, и знатным клириком»[800]. Это не единственное описание Бернара, и в той же главе «Истории» сказано, что его очень любил Альфонсо VI. Но непосредственно за благочестивым описанием прелата, избранного архиепископом Толедским, следует история о том, как королева Констанса и Бернар превратили мечеть в церковь без разрешения Альфонсо VI. Это более пространная версия рассказа, взятого у Родриго Хименеса де Рады, и здесь подчеркивается, какое оскорбление нанесли королю прелат и королева, действовавшие из лучших побуждений, но недолжным образом[801]. Учитывая осложнения, связанные с деятельностью Виоланты Арагонской при дворе Альфонсо, и то, как прелаты королевства периодически объединялись против короля, маловероятно, что напряжение, связанное с нарушениями – какими бы незначительными или благонамеренными они ни были – не повлияло бы на пересказ этого сюжета[802].

Несмотря на сложность этих портретов, содержащихся в «Истории», у нас есть основания полагать, что, будучи составленными при жизни самого Альфонсо, они отражают царившие в то время представления о клириках. О самом Альфонсо сказано, что на похоронах его отца архиепископ Севильский, выступавший также его исповедником, отслужил торжественную мессу и произнес замечательную проповедь – совершенно очевидно, что для Альфонсо имело значение, как именно описываются похороны его отца[803]. Интересно, что хотя братья Альфонсо были архиепископами, похоже, их политическая деятельность была неприятна двору этого короля – особенно тот факт, что они жаловались папе на его покровительство наукам, а один из них снял с себя обеты, чтобы жениться на норвежской принцессе[804]. Это напряжение, по крайней мере, частично объясняет, почему прелаты, которые должны были играть ключевую роль в описании правления его отца, отодвинуты на второй план, и даже в Севилье главную церковную роль играет архиепископ Сантьяго[805]. Сам факт, что эти траектории исторического нарратива остаются в стороне, выдает напряженность, существовавшую в отношении позиции духовенства: в массе случаев духовенство могло играть ключевую роль в правлении королей и графов, но не реже оно участвовало в их свержении.

Систематический анализ упоминаний клириков в сочинениях Альфонсо Х может иметь очень большое значение, и теоретически больше всего данных может дать именно «История Испании». Однако, как и в предыдущих примерах с «Кантигами» и «Семью Партидами», сами по себе данные существуют в туманном мире королевского двора, где индивидуальные настроения, коллективная память и сильная эмоциональная напряженность накладываются друг на друга и влияют на тон и представление источников. В целом, формируется убеждение, что духовенство, как оно представлено в источниках, изображено в определенном соответствии с фактами и собственными воспоминаниями, но для самих авторов аутентичность имела больше значения, чем точность. В связи с этим мы имеем дело с абсолютно средневековым отношением к клиру в рассматриваемых текстах – это совершенно неудивительно, но на это стоит обратить внимание.

Заключение

Невероятный объем источников составляет одну из главных проблем, которые встают перед историком, сделавшим объектом своего изучения Альфонсо Х. Даже по сравнению с материалами, сохранившимися от предшествующего поколения, эти источники богаче, многочисленнее и влиятельнее. Одного этого достаточно, чтобы любые общие выводы были проблематичны. Настоящая статья не предполагает всеохватного подхода, а ставит две основных задачи, основанные на прочтении трех «авторских» комплексов материалов. Во-первых, духовенство в королевствах Альфонсо Х представлено преимущественно так, как этого можно было ожидать в других королевствах латинского христианского мира. Во-вторых, поскольку источники в этом макрообразце созданы на самом высоком уровне, задача отличить точку зрения высокопоставленных сановников от точки зрения самого короля усложняется тем, что они соединяются в самих источниках. Я постарался не столько сфокусироваться на Альфонсо Х и его вассалах, сколько показать, насколько часто клирики изображаются в кастильских и леонских источниках так же, как изображаются священники и епископы в других королевствах.

Из краткого обзора основных источников можно вывести кое-какие инстинктивные заключения, касающиеся этого периода. Священники были похотливы, епископы возглавляли армии, и, по мнению короля, и те и другие должны были сохранять лояльность папе, но одновременно служить королю. Такого рода культурная и социальная перспектива вполне обычна для западнохристианского мира. Сам по себе стереотип, существующий в наших источниках, не должен казаться особенно удивительным или значительным. Однако, как отметил более пятидесяти лет назад Р. Флетчер, мысль о том, что испанская история неотделима и не очень сильно отличается от происходившего за Пиренеями, сама по себе имеет большое значение[806]. Двоюродный брат Альфонсо Людовик IX сталкивался с такими же тенденциями во Франции, и литература его времени отражает схожие настроения; его двоюродный брат Генрих III противостоял политически активному и порой мятежному высшему духовенству. Масштабные параллели такого рода должны заставить неспециалистов задуматься. Как отметил Саймон Даблдей в недавно вышедшей биографии Альфонсо Х, усилия, потраченные королем на борьбу за императорскую корону, свидетельствуют о том, как он был близок к запиренейским властителям[807]. Наблюдения такого рода заслуживают больше внимания, чем они обычно получают в научной литературе. История Испании была и остается тесно связана с событиями, происходящими за пределами полуострова, и источники эпохи Альфонсо Х ясно на это указывают.

Фаустино Мартинес Мартинес

Практика применения «Семи Партид» до издания «Уложения Алькалы‑де‑Энарес» 1348 г.[808]

Мне бы хотелось начать эту статью с выражения глубокой благодарности организационному комитету РАНХиГС, в особенности лично Олегу Валентиновичу Аурову и Александру Владимировичу Марею, моим давним друзьям, разделяющим мою страсть к изучению истории Средних веков и, в особенности, личности Альфонсо X Мудрого. Им обоим я выражаю не только благодарность за их долгую дружбу и вдохновляющий пример, но прежде всего за огромную научную работу по изучению испанского Средневековья в России и Испании, за выдающуюся и профессиональную работу по изучению испанского права и политической мысли. От всей души благодарю моих московских коллег. Важно отметить, что именно в Москве проводится эта конференция, с которой не может сравниться ни одно научное мероприятие, проведенное в этом году в Испании. Несмотря на проведение ряда культурных и научных мероприятий меньшего масштаба, они не имели, насколько мне известно, официального статуса и поддержки государственных органов. Вероятно, невежество поселилось в умах политиков и завладело ими, невежество, ведущее за собой молчание и забвение. Как говорится, нет пророка в своем отечестве, и Альфонсо X явно один из таких пророков. Нам пришлось добраться до далеких славянских земель, лично или в удаленном формате, чтобы почтить восьмисотлетие со дня его рождения в окружении выдающихся (достаточно посмотреть на программу конференции) специалистов по истории Средних веков, истории права, истории литературы, филологии и философии – всех тех дисциплин, без которых невозможно полноценное изучение деяний столь многогранного монарха, как Альфонсо X Мудрый.

Мое выступление посвящено сложной и узкой теме: вопросам, касающимся возможного практического применения Семи Партид до появления «Уложения Алькалы-де-Энарес», изданного Альфонсо XI в 1348 г. Общим мнением является то, что в тот год, как отмечал сам Альфонсо XI, правнук Альфонса Мудрого, этот текст, известный под названием «Книга фуэро законов» (Libro del Fuero de las Leyes)[809], был опубликован по распоряжению короля и с этого момента считался полноценным законным уложением со всеми соответствующими последствиями. Это, в свою очередь, приводит нас к мысли о том, что по мнению Альфонсо XI, до публикации «Уложения», «Семь Партид» таковым не являлись. Таким образом, до кортесов 1348 г., короли Кастилии и Леона, вероятно, не стремились публиковать Партиды или признавать их законами, имеющими силу в рамках юридической системы того времени. Традиционная, каноническая интерпретация этого казуса утверждает (с опорой на слова Альфонсо XI, которые также можно подвергнуть сомнению) как неоспоримую истину то, что Партиды не применялись в качестве уложения законов из-за того, что они не имели юридической силы, с даты своего написания (или завершения) в 1265–1272 гг. до 1348 г. Нарратив, сформированный Альфонсо XI, не вызывает удивления, как и акценты в его версии событий. Текст, изданный в Алькале-де-Энарес не преследовал цель создания правдивого нарратива, напротив, он должен был сформировать дискурс поддержки и укрепления внезапного и рискованного решения короля, в некоторой степени революционного в силу своей новизны и масштаба изменений существовавшего на тот момент юридического ландшафта. Это решение было направлено на укрепление суда, как следует из пролога к «Уложению» и затем из вступления к знаменитому закону «Уложения Алькалы»[810]. Изменения, закреплявшиеся этим законом, должны были основываться на юридической силе предшествовавших юридических текстов, действовавших на момент внесения в них изменений. Альфонсо XI заявлял, что он освободил Партиды от юридического остракизма, вернул из своего рода ссылки, продолжавшейся почти век, и превратил их в ключевой текст всей политической и юридической системы, в основу, на которой с того момента должно было строиться королевское право. Несмотря на то что Партиды как юридический корпус были завершены Альфонсо X, впоследствии они не были опубликованы по королевскому приказу и не относились к действующему законодательству. Они не превратились в активные юридические нормы, являющиеся руководством к действию, в юридические нормы, имеющие силу закона. Именно Альфонсо XI, согласно его собственным заявлениям и информации из других источников, стал тем, кто возвел их в этот статус. «Уложение Алькалы»[811] гласит: «поскольку до сего времени не было королевского приказа опубликовать их, ни воспринимать их как законы». Король не ограничивается публикацией и признанием Партид законами: разночтения в отдельных частях документа (прежде всего двух первых Партид) требовали установить эталон рукописного текста, до того, как провозгласить его королевским законом. Прежде чем провозглашать Партиды юридической нормой, требовалось в точности определить их содержание. В тексте имелись не очень обширные, но очень важные разделы (источники права, наследование короны), бытовавшие в разных рукописных вариантах. В связи с этим король приказал истребовать, уточнить и исправить существующие копии для создания официальной версии – окончательного текста, на который можно было бы ссылаться как на закон, и который действовал бы во всех королевствах под его властью. После создания официальной королевской версии «Книги фуэро законов», Партиды «выполнявшиеся в отдельных вещах» окончательно стали «нашими Законами», и превратились в точный и неизменяемый текст. Больше не было «причины убирать, и менять, и править кому что захочется» их содержание, что, возможно, происходило раньше, и приводило к разным толкованиям у разных юристов. Альфонсо XI приказывает сделать две книги, одну с золотой печатью, а другую со свинцовой. Они должны быть постоянно находиться в его Судебной палате (Cámara), чтобы при необходимости развеивать все возможные сомнения. Таким образом, эти два по сути одинаковых текста, с одинаковым содержанием, законами и словами, превратились в официально одобренные версии Партид, которые должны были иметь приоритет над любыми другими толкованиями. Целью этого нового текста, с учетом тех аспектов правового приоритета, закрепленных в указанном выше законе (королевское право, фуэро, Партиды, итоговое обращение к королю как судье последней инстанции), было превращение Партид в правовую основу жизни во владениях королевства Кастилия и Леон и обеспечение, таким образом, их применения во всех судебных тяжбах как по форальному (муниципальному или сеньориальному), так и по ius commune. Начиная с этого момента Партиды как юридическая норма начали свою долгую историю, которая будет продолжаться до XIX в. Альфонсо XI, таким образом, создал единую версию свода законов для всего королевства, вероятно, до тех пор не существовавшего. Допустимо предположить, что Партиды могли применяться ограниченно или выборочно. Это могло бы объяснить существование, во‑первых, различных версий, поскольку в Средние века правовой текст копировался, потому что применялся, и наоборот: если он регулярно применялся по назначению, то он копировался, а во‑вторых – юридические коллизии, возникавшие из-за разночтений в копиях. Если под влиянием различных интересов возникали различные версии, то это происходило именно потому, что их толкователи стремились к практическому применению этого документа, а это, в свою очередь, объясняет возникновение в копиях отклонений в пользу переписчика. К такому выводу подталкивают сами заявления короля. Хотя напрямую этот аргумент в них не встречается, он читается между строк, ослабляя тем самым аргументацию Альфонсо XI.

Конвенциональный или канонический взгляд на Партиды, основанный в основном на испанской и зарубежной правовой традиции, предполагает, что текст Альфонсо X был создан для замены свода «Зерцало»[812], созданного как для унификации законов, так и обновления существовавшей правовой системы на основе наиболее влиятельной юридической традиции того времени – римского и канонического ius commune. Процесс принятия и адаптации этой правовой традиции, хотя и известной своей фундаментальностью, культурой и теоретической изощренностью, должен был быть контролируемым и управляемым. Она не должна была приниматься единым блоком, а пройти предварительный отбор со стороны монарха и быть им же переведенной на кастильский язык. Само собой разумеется, присутствовало и желание подчеркнуть то, что монарх – это не только судья, но и законодатель, что прослеживается во всех трудах Альфонсо Мудрого, начиная с «Королевского фуэро», родившегося как региональная правовая норма, распространявшаяся на различные регионы Кастильского королевства и Эстремадуры, в которых не было общеизвестного и полного юридического текста, а судебные споры разрешались согласно несправедливым и фрагментированным судебным постановлениям. Это были регионы без писаного права, в которых еще не появилось полноценно сформированной нормативной базы с ее неоспоримостью и четкостью. Так, примерно в 1255 г., началось создание Партид с использованием кастильского «Зерцала»[813], находившегося больше под сильным влиянием памятников форального права Кастилии и Леона, нежели ius commune. Составление Партид, среди прочего, мотивировалось так называемой fecho del imperio[814], и завершилось приблизительно в 1263–1265 гг., предположительно существовавшая вторая редакция, согласно наиболее точным данным филологических и кодикологических исследований, была завершена несколькими годами позже (1270–1275). В любом случае, завершение как первой, так и второй редакции, вероятно, не увенчалось торжественным провозглашением Партид и их последующей официальной публикацией как действующего законодательства. Науке неизвестно подтверждений того, что кортесы, то есть собрание представителей королевств под властью кастильской короны, приняло бы Партиды в качестве свода законов, как и однозначных королевских распоряжений по этому поводу. Сложность и важность работы такого масштаба требовали, как минимум, ее официального оглашения для последующего обеспечения исполнения Партид в указанном выше смысле. Таким образом, согласно классической версии, они никогда официально не публиковались и не провозглашались законами, то есть не были частью юридического корпуса того времени и, следовательно, не могли применяться на практике до 1348 г. Поскольку Партиды не являлись действующими законами, ссылаться на них тоже, вероятно, было нельзя. Однако такая версия открыто противоречит известным эпизодам из юридической практики (чрезвычайно редким, но четко прослеживаемым), которые подтверждают частичное и ограниченное применение Партид при королевском дворе и его судом. Юридические представления эпохи и теория права, о которой говорится в Первой Партиде, а также указанные эпизоды (повторимся, немногочисленные, но имевшие место, причем в деликатных политических вопросах) приводят к вопросу: каким был смысл применения Партид, на каком основании они применялись и в каком качестве, если формально эти тексты законами не считались? Почему они вообще применялись? Как осуществлялось их применение и на каких юридических основаниях? Какие аргументы могли для этого применяться? И как примирить сведения из IX главы «Хроники Альфонсо X» (CRC BAAE. P. 8), подразумевающие юридическую силу Партид во времена его правления, с диаметрально противоречащими им заявлениями Альфонсо XI в «Уложении Алькалы-де-Энарес»?

Из всех правовых памятников, связанных с именем Альфонсо X, мое наибольшее внимание относительно Партид, его самого полного и совершенного нормативного текста, всегда привлекали два момента. С одной стороны, его схожесть или преднамеренное сходство с разнообразными германскими «зерцалами» (Spiegeln), использовавшаяся для обоснования или объяснения целей и происхождения текста. Эти тексты объединяли правовые нормы отдельных регионов или поселений, они служили выразителями местного права и обеспечивали его распространение и применение. Таким образом, они претендовали на то, чтобы стать единственными и всеобъемлющими правовыми нормами. Именно с такой целью Альфонсо приступает к созданию «Зерцала», начиная с копирования самого названия. Однако эту работу он не заканчивает, и в итоге в качестве окончательного текста создаются Партиды. «Зерцало» задумывалось как уложение законов для тех королевств, что находились на Пиренейском полуострове, о чем говорят его источники, в то время как Партиды имели явную имперскую направленность, вследствие чего не удивляет их выборочная ориентация на ius commune. В Партидах, по воле короля, были собраны и упорядочены все правовые нормы земель, находившихся под его властью, и по той же воле короля этот текст носил скорее дидактический характер, из которого не следовал автоматически характер нормативный. Однако последний подкреплялся приемами, отличными от императивного стиля других текстов той же направленности. По сути, это была юридическая энциклопедия, и это предполагало определенную обязательность прописанных норм и их исполнимость с того момента, как они формулируются в разуме короля, причем не только в его непосредственных владениях, на которые они направлены, но и за их пределами. Таким образом, Партиды являются примером рационального права, и эта рациональность обеспечивала их непосредственное исполнение, без необходимости торжественных провозглашений, а по факту того, что они констатировали естественный и очевидный порядок вещей. Если правовая норма или закон были результатом совпадения королевской воли и рациональности, основанной на объективном и неизменном порядке вещей, который король пытался закрепить посредством конкретных нормативных актов, начиная с применения юрисдикции как инструмента для установления справедливости в каждом конкретном случае, то сумма этих двух источников права, этих двух элементов, была более чем достаточна для того, чтобы произвести на свет конкретный юридический текст и затем обеспечить его распространение. Королевская воля и рациональное право были в тот момент основой юридической нормы. При этом потенциальная экстерриториальность этой нормы не уточнялась, за исключением апелляций к практическим, но вторичным соображениям.

Нужно иметь в виду, что законы не создавались и не распространялись так, как это происходит сегодня, через процедуру торжественного оглашения неким централизованным источником власти. Средства коммуникации в то время были гораздо ограниченнее, слабее и уже во всех смыслах, кроме того, они были множественными. Некоторые великие правовые памятники Средневековья не проходили через процедуру обнародования, как это произошло, например, с «Декретом Грациана», с упомянутыми германскими «зерцалами», или даже со сводом Юстиниана. Ни один из этих трудов не прошел через процедуру официального, прямого и однозначного обнародования, во всяком случае – в Средние века. Бытовавшие в то время представления о праве, которых придерживается в своих самых выдающихся трудах Альфонсо X, те представления, о которых писал Фриц Керн, заключались в идее о существовании некоего порядка, основанного на добродетели и древности, на особой идее того, что право происходит от природы и обладает логичностью и устойчивостью, не требующей формального оглашения и насаждения со стороны органов власти. Это было не учрежденное или специально введенное право, но право «обнаруженное» компетентным органом власти, в данном случае – королем, который затем способствовал его всеобщему распространению. Эта средневековая система требовала посредничества монарха, и его посредничество остается необходимым и в XIII в., хотя памятники этой эпохи показывают нам уже совсем другой образ короля: этот король создает право и является его источником, соблюдая, однако, базовые принципы объективного, стабильного, всеобъемлющего и божественного порядка, которому сам монарх обязан своим положением. Поэтому Альфонсо, обосновывая легитимность своего положения и своих юридических трудов, опирается на старые тексты, древние доктрины, на сентенции докторов права, священников и мудрецов. Согласно изложенному выше, если мы ориентируемся на классическую хронологию, то Партиды должны были быть закончены примерно в 1263–1265 гг. и, таким образом, с этих же лет они должны были стать полноценным юридическим комплексом, который должны были применять королевские судьи. Неспроста монарх дополнил составление своего юридического труда обширными реформами в основных принципах работы королевского юстициария, суда, действовавшего при королевском дворе, и других категорий судей. Партиды были приспособлены к тому, чтобы стать действующими законами: они были созданы для этого и такова была их непосредственная, очевидная и логичная судьба. Они были готовы к тому, чтобы быть распространенными на все королевство.

Однако я бы хотел отметить еще один момент: не менее верно то, что введение Партид в юридическую силу сопровождалось рядом фундаментальных и достаточно весомых проблем, которые сказались как на долгой истории самого труда, так и на его обнародовании и исполнении как юридической нормы.

Первая проблема носила материальный характер. Производство все новых копий королевских текстов, которые должны были создаваться официально и под постоянным контролем и направляться субъектам, в которых король был заинтересован и которые ему подчинялись, то есть распространяться по всему королевству, было проблемой. Монарх должен был принимать ее во внимание как минимум ради гарантии точной передачи своей законодательной воли и ее исполнения на местах. Эта ситуация должна была привести к началу колоссальной работы по созданию соответствующих рукописей. Поскольку текст носил открытый характер и мог подвергаться доработке в аспектах, являвшихся предметом споров, возникавших по вопросам королевских решений, принимавшихся вопреки воле королевства в том, что касалось властных прерогатив монарха и путей совершенствования управления делами, касавшимися всего общества, следствием этого стало параллельное хождение разных версий текста, отражавших мнения разных авторов и их неодинаковые интересы, что особенно заметно в Первой и Второй Партидах. Их тексты различаются в таких очень важных местах, как законотворчество (источники права) или же порядок престолонаследия, в чем проявлялся живой, эволюционирующий характер текста (и что делало его применимым на практике). Одновременно оно проливает свет на дискуссии по таким важным областям жизни королевства, как точное определение законодательной (точнее, нормативной, поскольку ни один только закон являлся продуктом законотворчества или его отражением) власти, или того, что касалось наследования после смерти наследника-первенца (что противопоставляло римскоправовую модель, с ее правом представительства, кастильской, склонявшейся к переходу права наследования к следующему наследнику в очереди). Этот живой и динамичный характер текста означает, что авторы стремились к применению или использованию в качестве правовой базы тех или иных версий упомянутых текстов для защиты своих политических (а также юридических и даже конституционных) позиций. Отсутствие единой финальной версии Партид не подразумевало их неприменимости или недостаток официальности, – совсем наоборот. Они получили вполне активное применение, поскольку запись имела в Средние века особую ценность: право, зафиксированное письменно, становилось реальным, ощутимым, материальным. Копировалось то, что было полезно. Если в тексте что-то менялось (например, перечень источников права, в котором, наряду с законом, занимавшим центральное место, ставились судебные прецеденты (usos), местные обычаи (costumbres) и фуэро), то это делалось исходя из интересов переписчика или заказчика копии с целью получения, посредством выделения этих вторичных источников права, собственной выгоды. То же самое мы видим, когда речь идет о предпочтении кастильской модели наследования, в которой преобладающее положение занимает второй наследник мужского пола, в противовес римско-правовой, в которой применяется право представительства. Слова в законах имели цену золота, потому что за ними стояло правосудие и, вместе с ним, право конечного решения и сама власть в полном смысле этого слова. Слова законов можно превратить в физическую реальность, они позволяют менять ее определенным образом и при определенных затратах.

К сказанному выше следует добавить второй аспект проблемы, на который стоит обратить внимание: масштаб работы предполагал не только создание многочисленных обширных копий и их распространение среди ключевых институтов судебной власти, но и то, что Партиды должны были превратиться в завершенное и всеобъемлющее право Короны, стоящим выше всех прочих текстов, фуэро, обычаев и др. Однако Партиды родились в обстановке сплоченной оппозиции знати, сеньоров, Церкви и городов, по сути – в противовес всему политическому телу королевства, что определило невозможность бесконфликтного и регулярного применения этих королевских правовых норм. В королевстве возникла конфликтная ситуация, и королевство защищалось от королевских инициатив традиционным правом, королевство требовало уважать это право и следовать ему, и единодушно отвергало законодательные памятники короля Альфонсо Х, что делает их практически неприменимыми. Объект, которому были адресованы эти приказы и распоряжения, отсутствовал. Ряд конфликтов, возникших в результате введения в силу сначала «Королевского фуэро», а затем – Партид, был реакцией на них знати и городов. Чтобы стать причиной этих вспышек недовольства, нацеленных на оспаривание решений короля, чрезвычайно важных для жизни всего королевства, оба текста должны были иметь юридическую силу. Помимо обращений со стороны знати и городов, уничтожение королевских поселений или результатов усыновлений, всегда направленных против сеньоров, созывы кортесов, отягощавших податное бремя населения истощенных королевств, бесконечная борьба за имперский престол, восстание мудехаров Мурсии и Андалусии, – все эти факторы препятствовали воплощению идей Мудрого короля и, в итоге, нанесли тяжкий вред ему самому и сделали неизбежной остановку его правовых реформ. «Хроника Альфонсо X», начиная с XXIII главы[815], подробно описывает все эти конфликты. Пик этого кризиса, по-видимому, пришелся на 1272 г. Королевство охватил паралич, наиболее отчетливо проявившийся на кортесах в Саморе (1274 г.). Это собрание, по-видимому, окончательно продемонстрировало поражение монарха и необходимость нового пакта для восстановления сложных отношений между королем и его королевством. Я говорю «по-видимому», поскольку реформы политического устройства, предложенные Альфонсо X, имели такой монументальный масштаб, что не могли исчезнуть разом, как по волшебству, несмотря на все приложенные для этого усилия. После провала проекта короля идея о приоритете королевского права была отложена, и на первый план снова вышла правовая система, основанная на древних фуэро. Однако теперь они толковались, отталкиваясь от королевских правовых норм, а королевский суд стал органом, который теперь был склонен ориентироваться на королевское право, прописанное в различных законах Альфонсо X и, особенно, в Партидах – самом всеобъемлющем и полном юридическом труде короля. Юристы Кастилии и Леона, придерживающиеся ius commune, которое в переработанном виде содержалось и в Партидах, могли лишь следовать этой тенденции. Таким образом, королевское право сохранилось, хотя и не в том всеобъемлющем виде, который, вероятно, задумывал Альфонсо X. Оно скорее применялось косвенно, как вторичные нормы, демонстрирующие уважение форальному и сеньориальному праву, следуя образцам, выработанным в королевском суде, этим судебным обычаям, которые на поверку оказались системой судопроизводства, основывающейся на королевском праве, на нормах, сформулированных Альфонсо X в «Королевском фуэро» и Партидах. С тех пор применение как форального права, так и новых законов, и уложений, одобренных королями, несло на себе отпечаток королевских правовых практик, сопровождавших, дополнявших и, в итоге, обобщавших нормативную систему испанского Высокого Средневековья.

Упомянутые выше кортесы в Саморе являются первым моментом, который нам следует принять во внимание при изучении вопроса степени искоренения Партид из правовой практики королевства, того, исчезли ли они или, наоборот, сохранились. Стоит отметить, что на этих кортесах вопрос нормативных реформ короля открыто не поднимался. Скорее там была предпринята попытка упорядочить связь между королевским правом, новым правом и правом королевства в пользу древнего, традиционного права, оказавшемся под угрозой со стороны новой нормативной базы. Для этого была необходима реформа суда, действовавшего при королевском дворе, который должен был ввести в свой состав форальных судей от «провинций», которые, в свою очередь, должны были отвечать за должное применение норм отдельных региональных фуэро, будь то фуэро муниципальные или сеньориальные (так называемые fuero de alvedrío): именно эти памятники форального права являлись объектом атаки со стороны памятников законодательства Альфонсо Х, сначала – «Королевского фуэро», а потом, в целостном виде, в Партидах. Эти тексты, отошедшие на второй план, не были отвергнуты полностью, и теперь восстанавливали приоритет в правовой практике, что сопровождалось необходимыми судебными реформами для рассмотрения запросов и прошений с мест. Алькальды и юристы королевского суда рассматривали дела согласно старым фуэро. Последние переживали момент своего возрождения, о чем свидетельствует пространная форма множества муниципальных судебников. То же самое происходило и с памятниками сеньориального права, часто туманного происхождения, которые кристализировались в «Старом фуэро Кастилии». Интересно отметить прежде всего разделение компетенций, который «Уложение кортесов в Саморе» проводит между тяжбами королевскими и по форальному праву: в первых судьей был король и судил он по своему праву (в частности, по «Королевскому фуэро», как по «Королевской книге», но не только по нему, как будет показано ниже), в то время, как вторые представляли собой полную противоположность как в вопросе того, кто выступал судьей, так и в вопросе применяемой нормативной базы. Среди королевских тяжб самые значимые известны как «дела двора» (casos de Corte), всегда рассматривавшиеся королевским судом, и служившие наиболее полным выражением «судебного старшинства», определенного, хотя и с рядом особенностей, на кортесах в Саморе: предумышленное убийство, изнасилование женщины, нарушение перемирия, нарушение гарантий безопасности (salvo), поджог жилища, перекрытие дороги, предательство, измена, вызов на судебный поединок. По очевидным причинам, такие преступления не появляются в «Королевском фуэро», которое изначально предполагало применение в суде в качестве эталонной нормативной базы. Первый перечень таких преступлений появляется в «Зерцале»[816], из которого исходят постановления кортесов в Вальядолиде от 31 августа 1258 г.[817] Партиды[818] предлагают другой перечень, не включающий измену, более обширный и не ограниченный казусами уголовного права: появляются дела о сиротах, бедняках или очень часто упоминаемые дела против лиц высокого положения[819]. Перечень, содержащийся в Партидах, не совпадает с перечнем, одобренным на кортесах в Саморе, речь о котором шла выше[820], зато совпадает с утвердившимся в практике перечнем в «Законах о порядке действий» (Leyes de Estilo)[821] (Закон XCI), в котором упоминаются дела вдов и сирот, лиц, нуждающихся в попечении (cuitadas personas), а также тяжбы между городами. По мере изменения перечня из него исчезло изготовление фальшивых денег, подделка королевской печати или королевских грамот, поскольку такие преступления, напрямую покушавшиеся на полномочия короля, были включены в процессуальную категорию, подпадавшую под общую концепцию предательства, поскольку предполагали прямое посягательство на распоряжения короля. Если следовать общему мнению о том, что «Законы о порядке действий» были обобщением решений королевского суда, необходимо признать, что образцом, на который ориентировались при принятии этих решений, чрезвычайно важных для жизни всего королевства и короля, должны были быть Партиды, а не «Королевское фуэро», в отличие от других примеров в тех же «Законах о порядке действий», из которых явствует использование судом «Королевского фуэро» согласно договоренностям, достигнутым в Саморе относительно «Королевской книги». Получается, что «Королевской книгой» являлось не только «Королевское фуэро», но и Партиды. Судьи и королевские алькальды применяли эти нормы, как и те, которые были приняты на кортесах в Саморе, в довольно креативной правовой комбинации, которая выходит далеко за рамки саморских норм и применяла практики, не предусмотренные уложениями 1274 г., зато установленные Партидами. Из чего можно прийти к выводу о том, что их применяли, причем квалифицированно, поскольку «дела двора» демонстрируют нам расширение юрисдикции короля и его суда как защитную реакцию на сопротивление оппозиции. Принятие этого перечня было равно передаче в руки монарха важных рычагов контроля над прочими сеньориальными и муниципальными юрисдикциями, и делалось это экспансивным образом, поскольку перечень не был окончательным, особенно если мы обратим внимание на дела вдов, сирот и бедняков, будь то гражданские или уголовные, в которые могли вмешиваться органы как регионального, так и королевского права. В общем и целом, была предпринята попытка наделить монарха большей властью, несмотря на ее кажущееся ослабление по результатам кортесов в Саморе, поскольку в итоге поле королевской юрисдикции расширилось или, по крайней мере, не сузилось. Вместе с этим расширялась юрисдикция его судей, а вместе с ней – поле действия его правовых кодексов. Как работала эта правоприменительная практика и каковы были руководящие установки королевского суда? Вполне возможно, что Партиды применялись на практике королевским судом, в обязанности которого входило претворение в жизнь королевского права там, где оно могло применяться, а также там, куда не распространялось «Королевское фуэро», или оно было недостаточно, или просто не предоставляло нормативной базы по конкретному вопросу. Они всегда применялись как дополнение к «Королевскому фуэро», которое, как явствует из «Законов о порядке действий», было королевской «книгой законов», основной нормативной базой, когда дело касалось источников королевского права (что подтверждает «Уложение Алькалы-де-Энарес»)[822], и которое создавало меньше всего проблем для гармонизации региональных интересов, чего нельзя сказать о Партидах. Это является еще одной причиной, по которой в правоприменительной практике они появляются спорадически, хотя даже такие появления разрушают миф о том, что в кастильской юридической практике после 1265 г. они отсутствовали. Партиды также были книгой законов короля, и, как таковые, применялись реже, чем «Королевское фуэро». Важным, однако, является сам факт их применения, независимо от того, считались Партиды законами или нет.

Практика применения «Королевского фуэро», утвержденная на кортесах в Саморе, как правовых норм, применявшихся в придворных королевских судах, как фуэро в смысле устоявшейся практики работы этих судов, не повлекла за собой серьезных проблем или недовольства со стороны муниципалитетов. Причина этого довольно проста. Упомянутое выше «Королевское фуэро», или «Фуэро законов» (Fuero de las Leyes), было создано на основе множества региональных сводов Кастилии и Леона (Сория, Куэнка, кодекс «Фуэро Хузго»), и включало в себя несколько заимствований из ius commune, применявшихся как нормы процессуального и уголовного права. В этих двух областях права могли возникать разночтения и выноситься решения, противоречащие региональным нормам, которые разрешались посредством передачи права сбора платежей caloñas, денежных штрафов за предусмотренные законом преступления, что затем утвердит Альфонсо XI в «Уложении Алькалы»[823], с целью обеспечить исполнение самих уложений и остального корпуса королевского права. Таким образом гарантировался приоритет основанных на этом корпусе источников права и юрисдикций, для того, чтобы законы считались таковыми, были «действительны» и соблюдались во всех королевствах и землях под властью Короны, в каждом поселении, находящемся в сеньории и юрисдикции представителей знати. Король, используя эти привилегии и упразднение ряда платежей (omecillos, è caloñas), передавал сеньорам полномочия Королевской судебной палаты по сбору этих платежей, что привело к смягчению радикальной оппозиции. На тот момент вопрос стоял скорее в экономической плоскости, нежели в организации уголовного суда. Не стоит также забывать, что «Королевское фуэро» продолжало оставаться региональной правовой нормой в тех местах, где оно было установлено в качестве таковой с 1255 г., что не встретило сопротивления со стороны этих регионов. Это же «Королевское фуэро» также применялось, и достаточно умело, для пересмотра регионального права, то есть некоторые кодексы форального права были глубоко переработаны с учетом этого документа, включили в свой состав ряд его элементов и положений и в итоге стали напоминать скорее кодексы Альфонсо Х, чем старое местное право. По-видимому, именно это произошло, в частности, с фуэро Сории. «Королевское фуэро» не было ни главной, ни неразрешимой проблемой, поскольку существовали доступные способы примирения противостоящих интересов: король получал привнесение в правоприменительную практику своих законов, своего права, а города – получение права собирать судебные платежи (caloñas) за преступления, что выразилось в раздаче им различных королевских привилегий.

Если «Королевское фуэро» с 1274 г. стало главным сводом, используемым в королевском суде, источником норм, который использовался при необходимости обращения к королевскому праву, то это не обязательно произошло в согласии с традицией известных судебных постановлений. Когда мы находим текст, не соответствующий сохранившимся версиям «Королевского фуэро», нужно задать вопрос: откуда возникают такие документы, такие положения и такие отличия? У нас есть три примера правовых текстов, отражающих отдельные практики применения постановлений королевского суда, три сборника, созданных между концом XIII в. и началом XIV в., которые четко демонстрируют присутствие норм, отличных от «Королевского фуэро», в практике применения королевского права, и в такой ситуации нам следует найти удовлетворительный ответ на вопрос об их происхождении и смысле, то есть: что это за нормативные материалы, каково их происхождение, почему они появляются в королевском суде, почему они им применяются и на основании каких аргументов? На сцену снова выходят Партиды: другого подходящего юридического текста не было. Так, «Новеллы» (Leyes Nuevas)[824] воспроизводят ряд формул присяги, которые могли произойти или произошли напрямую от «Зерцала»[825], или из Партид[826], и до «Новелл» они, скорее всего, дошли через Партиды, с учетом незавершенности «Зерцала». Партиды как законченный текст должны были являться точкой отсчета, на которую бы ссылались эти имеющие очевидные процессуальные последствия формулы (отсюда их систематическое перечисление в Третьей Партиде). «Законы о порядке действий» также, вероятно, ссылались на практику применения Партид в вопросах явки в суд[827], условий перемирия[828], совершеннолетия с 25 лет[829], обращения к ius commune[830] или в уже упомянутом случае «дел двора»[831]. Тоже самое наблюдается в законе 125, когда речь заходит о правовых нормах, применяемых королем[832], или в законе 144, рассматривающем определенные действия рабов[833]. Наконец, так называемое «Псевдо-уложение Алькалы-де-Энарес», имеющее ту же природу, то есть являющееся компиляцией постановлений и других материалов придворного суда, однозначно отсылает к Седьмой Партиде в вопросах неуважения к властям и к Шестой Партиде в вопросах наследования[834]. Отсылки настолько четкие и очевидные, что не оставляют никаких сомнений в том, что автор компиляции владел этими текстами, как и авторы его первоисточников. Это еще одна веха в истории практики применения Партид.

Еще два значимых примера мы можем найти в нововведениях двух монархов рубежа XIII–XIV вв. Санчо IV при переработке фуэро Пласенсии 21 января 1290 г.[835] начал со слов о законодательной власти императоров и королей, сеньоров и законодателей, которые могут изменять и расширять законы там, где считают это целесообразным (это могло быть взято из Первой и Второй Партид[836]). В свою очередь, его преемник Фернандо IV, в апреле 1300 г.[837] при дополнении региональных нормативных актов консехо Ньеблы, не найдя в местном фуэро ни одного закона, касающегося супружеской измены между маврами, иудеями и христианами, как и правовых норм, касающихся гарантий безопасности (seguranzas), принимает решение непосредственно применить, и, таким образом, включить в местное право этого андалусского города два закона из Партид – тот, что касался перемирия[838] и о наказании прелюбодеев[839]. Пример короля Санчо имеет более явную риторическую аргументацию при обосновании решения, принятого королем по отношению к региональному нормативному тексту, больше нацеленного на укрепление положения короля или интеллектуального обоснования его действий, нежели являвшегося юридическим актом в узком смысле этого слова. В то же время решение Фернандо напрямую относится к прагматической области юриспруденции: это расширительный акт, который предполагает реальное применение Партид в этих двух казусах регионального права. Король делает свои нормативные кодексы частью региональных уложений, или, точнее, устанавливает общую правовую норму в случае региона Ньеблы. Он дополнял региональное право с помощью королевского, своего собственного, права, основанного на «королевских книгах». Он открыто демонстрировал то, что ранее молчаливо подразумевалось: право короля применялось как дополняющее по отношению к различным региональным сводам форального права. И это королевское право было обширным вспомогательным корпусом, который дополнял юридическую систему Кастилии и Леона того времени, проявляя уважение к местным уложениям, но дополняя их при необходимости.

При Альфонсо XI, бурные события предшествующего периода создали контекст, в котором появилось осознание необходимости успокоить и стабилизировать политическую и юридическую динамику. Главной целью короля был мир, поскольку без него было невозможно правосудие. Король стремился к договору, соглашению с теми сословиями, что до того момента создавали монархии больше всего проблем. Этот договор был заключен со знатью и городскими олигархиями. Первым предлагался обширный арсенал привилегий по сбору штрафов и отдельные юрисдикции. Вторым – закрытые городские советы (regimientos), места в которых должны были закрепиться за соответствующими родами, что закрывало социальные лифты на доминирующие позиции в городской жизни представителям других семей. При этом король не отказывался от сохранения определенной доли контроля, что выразилось в создании должности коррехидоров, обязательных представителей короны. После того, как баланс интересов был восстановлен, король перешел к вопросам правосудия, поскольку это была единственная область, в которой он мог добиться расширения своей власти. Единственной тропинкой, по которой можно было зайти в темный лес иммунитетов и привилегий, который представляло собой правосудие в королевстве, был тезис о том, что система правосудия подорвана, ослаблена и находится в опасности и, таким образом, требовала отправления правосудия железной рукой верховного и неоспоримого королевского суда, формула, которая в кастильских источниках получит название «Mayoría». Реформа королевской юстиции отразилась в трех ордонансах, которые были направлены на ее укрепление и постановку в доминирующее положение: уложения Вилья-Реаль (1346), Сеговии (1347) и, наконец, Алькалы-де-Энарес (1348). В этих уложениях была предпринята попытка создать общую модель королевской юстиции на основе пересмотра ряда ранее существовавших королевских кодексов. Ордонансы предполагали изменения в области процессуального права и юрисдикций, которые должны были опираться на существующие правовые рамки, созданные короной, и таковыми могли служить только уже известные и применяемые королевским судом своды: «Королевское фуэро» и Партиды.

До того мы также находим отдельный пример применения «Семи Партид» в законодательстве того же короля: на кортесах в Мадриде 1329 г. король совершил несколько актов помилования в честь своего совершеннолетия. Сословия просили у него всеобщего помилования, за исключением случаев измены и предательства – именно они являются исключениями в Partid. III.24.4 и также указываются в Partid. III.18.12. Король Альфонсо добавил еще одно исключение: ересь также исключается из перечня преступлений, по которым возможно помилование. Королевское решение таким образом согласуется с текстом Партид. К частному случаю их применения добавляется королевская поправка. Самый известный пример – это постановление от 29 ноября 1345 г., в котором приговор напрямую основывается на Партидах. Речь идет о тяжбе в рамках которой изменялись и пересматривались права и полномочия древнего монастыря в Саагуне относительно дарений[840] и документов, полученных незаконным путем[841]. Еще до этих двух примеров появляется множество документов кортесов конца XIII – первой половины XIV в., в которых говорится о «праве и фуэро» как двух разных областях права, пересекающихся по необходимости. Под «правом» подразумевалось новое право, созданное королем. Под «фуэро» – традиционное, древнее, способное конкурировать с новым, но не всегда достигающее в этом успеха. Первое содержится в ряде уложений кортесов или в «королевских книгах», упомянутых в Уложениях Саморы. Второе проявляется в различных региональных правовых текстах или в рамках судебных процессов в некоторых судах, особенно королевском. Фуэро также было нормативной основой любого суда, в котором право рассматривалось на основе предшествовавших случаев распределения полномочий, как свод, в котором утверждались обычаи и привычки, согласно законам Первой Партиды[842].

Мы говорили о том, что отправной точкой политики Альфонсо XI было правосудие, направленное на переустройство отношений между монархией и сословиями. Это выразилось в ряде уступок, пактов и соглашений, которые привели к укреплению привилегий знати и признанию новой муниципальной организации в пользу городских олигархий. После того, как было достигнуто умиротворение сословий, Альфонсо перешел к выработке правовых актов, направленных на усиление роли королевского правосудия, главного поля действия средневекового монарха, наместника Бога на земле. Правосудие было ключевым инструментом его власти и главным инструментом обоснования его политики. Как аппарат суда, так и его конкретные процессуальные механизмы, субъективные и объективные аспекты судопроизводства, подверглись пересмотру в вышеупомянутых уложениях, санкционированных королем. Два уложения были приняты непосредственно Альфонсо, а третий был результатом договоренностей с кортесами в Алькала-де-Энарес. Процесс реформ в области королевского правосудия и его точных формулировок основывался на ранее существовавших единых правовых нормах, которыми в равной степени могли быть и «Королевское фуэро», и Партиды. Так, в «Уложении Вильи-Реаль»[843], или в «Уложении Сеговии»[844], указывается на существование ряда имеющих юридическую силу текстов, которые исправляются, изменяются и дополняются посредством названных уложений. Это еще более очевидно в содержании «Уложения Алькалы-де-Энарес», которое не только включает многие вышеупомянутые главы, но и напрямую ссылается на практику применения Партид. Монарх узнает это посредством различных прошений от сословий, которые напрямую ссылаются на юридическую силу «Фуэро законов» и «Семи Партид», согласно которым правосудие не может насаждаться сверху, или указывают на то, что короли и сеньоры не всегда действовали согласно этим текстам. Дело доходило до разговоров о том, чтобы провозгласить Партиды законами, при этом смягчив их. Замечательным представляется последующее распоряжение короля, превратившееся затем в королевский закон. «Уложение Алькалы»[845] ссылается на ряд разночтений в толковании нескольких понятий в Партидах относительно того, могут ли юрисдикции и правосудие передаваться другому субъекту «в силу древнего обычая или на время» (luenga costumbre, ò por tiempo). Сомнения в смысле этих слов, в том, что подразумевают в Партидах понятия jurisdicción и señorío, возникли потому, что эти слова в кодексах Альфонсо X ранее становились причиной разночтений, которые настало время разрешить. Король не был озабочен экзегетическими разночтениями, которые проявились бы после вступления Партид в силу, скорее его заботили разночтения, возникшие в недавнем прошлом, в моменты, когда труд Альфонсо Мудрого использовался на практике для ссылок и апелляций, вместе с другими упомянутыми юридическими кодексами: «Фуэро законов» (то есть «Королевское фуэро»), судебными прецедентами (fazañas), древними обычаями Испании и рядом уложений кортесов, то есть правовыми материалами, активно применявшимися на практике и имевшими юридическую силу. Все эти тексты ставятся в равное положение, то есть все они были признаны на практике. Помимо прочих, их уже давно признавал и применял королевский суд. Именно в «Уложении Алькалы»[846] поднимается ряд вопросов относительно того, могут ли правосудие, фонсадо, фонсадера, alzadas de los pleitos (апелляции) или mineras (королевские баналитетные права на рудники) быть уступлены монархом третьим лицам и могла ли такая уступка иметь неограниченный срок действия. Ответы на эти вопросы снова ищутся в Партидах, «Фуэро законов», судебных прецедентах, древних обычаях Испании и уложениях Кортесов, то есть в тех правовых текстах, которые имели юридическую силу и активно применялись в суде во времена составления «Уложения Алькалы-де-Энарес». Далее, тот же закон ссылается на «то, что говорится в Партидах или в фуэро» (lo que se dice en las Partidas, ò en los Fueros) или же «таковым кажется смысл сказанного в Партидах при их должном понимании, потому что эти слова говорят о том, что не должно быть разделено королевство и ни одна часть его не должна быть отчуждена в пользу другого королевства» (et esta paresce la intención del que ordenó las Partidas seyendo bien entendidas, porque estas palabras puso fablando el Regno non debe ser partido, nin enagenada ninguna cosa del à otro Regno). Это говорит о том, что Партиды были частью правовой реальности, были причиной экзегетических разночтений, причем по чрезвычайно важным вопросам, таким как юрисдикция и сеньория короля, то есть по ключевым пунктам политической повестки, направленной на укрепление королевской власти и упорядочение его отношений с королевством. В данном случае меня интересует не то, к каким решениям придет Альфонсо XI, а то, что эти решения король основывал на имевшихся разночтениях в регулярно применявшихся юридических текстах, различные толкования которых приводили к принятию судами противоречивых решений. Эта ситуация требовала королевского указа для однозначного разрешения противоречий, что впоследствии будет сделано в «Законах Торо» 1505 г. Если все упомянутые юридический тексты имеют силу, если все они принимались во внимание, если все они требовали толкования, то все это было результатом их практического применения. Кто-то к ним обращался, кто-то их применял в суде, и это требовало однозначного прояснения противоречивых моментов.

В качестве подведения итогов я хотел бы предложить следующую гипотезу. При дворе короля Партиды, принятые или нет, объявленные законами и затем отозванные под давлением оппозиции или так и не объявленные (что в итоге никак не ограничило их распространение среди образованной части общества), сохранили свою культурную и правовую ценность, благодаря огромной работе, проделанной для их создания и особенно благодаря интересу королевских юристов. Они начали понемногу применяться в тех случаях, когда «Королевского фуэро» было недостаточно для однозначного правового ответа, в случаях, выходивших за региональные рамки, которыми оно всегда было ограничено (эту локальную ограниченность подтверждает и Альфонсо XI в «Уложении Алькалы»[847]). Вполне возможно, что практическое применение Партид основывалось на их первом провозглашении законами, о котором не осталось сведений – это бы объяснило резкую реакцию знати и городов начиная с 1270 г. Реагируют обычно на что-то, и этим чем-то могла быть политико-правовая модель, прописанная в книге «Фуэро законов». Партиды могли стать последней каплей, переполнившей чашу терпения королевства, и в итоге они исчезли так же, как появились, хотя и не были забыты. Придворные судьи, согласно рамкам, установленным кортесами в Саморе, следовали довольно расплывчатой правовой иерархии, согласно которой при рассмотрении королевских дел они обращались сначала к «Королевскому фуэро», а затем – к Партидам, как общему своду королевского права. Эта экзегетическая вероятность уже была рассмотрена Альфонсо Отеро Валерой в его известной работе об отражении Партид в «Уложении Алькала-де-Энарес»[848]. Возможно, это произошло потому, что как «Королевское фуэро», так и, в особенности, Партиды, признавались королевским судом не как законы, коими они никогда не провозглашались монархами и, соответственно, ими не являлись, а в качестве фуэро, понимаемого как юридическая модель, практика или обычай, характерные для королевского двора, применяемые королевскими судьями для дополнения существовавшей нормативной базы. Не перестает удивлять то, что жесткий монизм Альфонсо Мудрого, характерный для первой версии Партид, где говорится о том, что лишь закон является источником права, в дальнейшем смягчается и допускает признание других современных ему источников права: традиции, обычая или фуэро. Таким образом, если сравнить текст Партид с фуэро как пример правовой нормы определенной юрисдикции, как правовой нормы, применяемой судом на основе его собственной традиции, то юридические работы Альфонсо Мудрого, как действующие источники права, вполне попадают в эти рамки. В рамках этой модели, несколько сложной, даже натянутой, если не сказать запутанной (хотя именно в таком виде ее принимает Альфонсо XI в «Уложении Алькалы»[849]), становится возможным примирить как утверждения Альфонсо XI 1348 г., так и историческую реальность источников, подтверждающих практическое применение Партид до того. Партиды, вероятно, не были опубликованы королевским приказом или, по крайней мере, не распространялись за пределами королевского двора. Они тогда не считались законами, что, однако, не мешает утверждать, что сведения о них распространялись юристами, знакомыми с придворными делами, и воспринимались они не как законы, а как правовая традиция, своего рода фуэро, которое, по сути, стоит на одном уровне с законом и может замещать его, как гласят Партиды, «если фуэро является уместным, служит добрую службу и является добрым прецедентом и обычаем, то оно столь сильно, что становится законом» <…> «и потому оно должно быть таким, как закон» («ca si el fuero es como conuiene, e de buen uso e de buena costumbre ha tan gran fuerça que se torna como en ley» <…> «e desta guisa será assi como ley»)[850]. Такая схема работала постольку, поскольку фуэро было результатом юридической практики, сформировавшейся на основе королевских трудов, «королевских книг», как их назвали в Саморе, которые применялись эпизодически самим королевским судом согласно вышеназванным критериям (полнота и широта охватываемых в каждой из работ Альфонсо Мудрого правовых вопросов).

Всякая система стремится к тому, чтобы стать всеобъемлющей и завершенной. Право не является исключением их этой логичной и естественной тенденции. Мир средневекового права предлагал разные пути достижения этих целей: божественное право, естественное право или позитивное право, в котором уже появляются разночтения. Против зарождающегося и начавшего расширяться королевского права, выступало, под защитой принципов общего права, традиционное право, которое было необходимо привести к гармонии с королевским, то есть закрепить нормы более или менее мирного сосуществования двух правовых систем. Решением Альфонсо X было создать приоритетное королевское право, не отменяя форального права. Это явствует из резкости, с которой объявляется приоритет его текстов над другими правовыми документами. На кортесах в Саморе углы были сглажены, и стороны пришли к обратному решению, хотя полностью оно так и не было реализовано. Право фуэро, возникшее в первые века Реконкисты, как попытка адаптации или дополнения старой вестготской «Книги приговоров» (Liber Iudiciorum) было неполным по определению. Оно было недостаточно per se, поскольку возникло для заполнения лакун, исправления недостатков или актуализации готского Liber в качестве основного правового текста христианских королевств. На практике это означало, что право фуэро не могло похвастаться полнотой, которой, в свою очередь, обладало королевское право, становившееся все более значимым и обширным, более сильным, цельным и полным, опиравшееся, среди прочего, на римское в своей основе ius commune, каноническое и феодальное, королевское право, обращение к которому должно было стать естественным и обязательным. Таким образом, напрямую действовал суд при королевском дворе. В нем применялось по необходимости как форальное, так и королевское право, в зависимости от сути дела. Королевское право было основой системы Альфонсо X, в котором «Королевское фуэро» становилось доминирующей юрисдикцией, а Партиды – наиболее полным всеобъемлющим собранием правовых норм. В любом случае, право не ограничивалось законами. Существовало множество иных элементов права, таких как традиции, обычаи, фуэро и прецеденты. Все они были генетически связаны друг с другом, поскольку традиция порождала обычай, обычай – фуэро, а фуэро, в свою очередь порождало закон и наоборот[851]. Такая сложность юридического поля, основанная на многогранности средневековой жизни, позволяет наделить труды Альфонсо Мудрого свойствами Права с большой буквы, и отстоять таким образом их юридический характер, их ценность как правовой нормы, эпизодически и косвенно применявшейся на практике.

Таким образом, Партиды и были в общем смысле слова правом, поскольку они точно применялись в правовой деятельности королями, судьями и иными субъектами. Более того, мы можем определить их как фуэро, юридическую практику или традицию, как узус, основанный на древних законах или правовых проектах. Именно юристы различных судов, в том числе придворного, были теми, кто применял Партиды, пускай осторожно и выборочно, пока в 1348 г. Партиды не превратились в своего рода «вечный закон», о котором недавно писал Хесус Вальехо Фернандес де ла Регера[852]. Они не смогли стать законами сразу, несмотря на изначальную цель их создания, озвученную Альфонсо X, и вместо этого приняли форму фуэро. Со временем, они перестали быть просто законами, просто правом, и стали своего рода собранием постановлений по правовым, политическим и конституционным вопросам, своего рода энциклопедией, на которую ссылались для обоснования различных политических позиций, реформ или изменений вплоть до XIX в. Таким образом, их вступление в силу задержалось, и они стали одновременно юридическими нормами и политической философией, всегда сохраняя эту двойственность, потому что их юридическое значение в конечном счете базировалось на философской основе, то есть – рациональной.

Педро Андрес Поррас Арболедас

Фуэро, Партиды и их толкователи

Представленный ниже небольшой текст представляет собой всего лишь стенограмму моего доклада на Конгрессе, приуроченном к 800‑летию со дня рождения Альфонса X Мудрого и состоявшемуся в Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ (РАНХиГС) в Москве во второй половине сентября 2021 г. Эту работу сложно назвать плодом длительного специального исследования, скорее – это результат двух направлений исследовательской работы, развивавшихся в последние годы. На них я хочу сегодня обратить ваше внимание.

Действительно, одна из бед современной испанской университетской среды состоит в том, что я называю «библиографическим пиратством» (я не уверен в концептуальной точности термина), которое представляет собой распространение практики цитирования работ знакомых исследователей (в том, что их читают, я тоже не уверен), при игнорировании всех остальных публикующихся научных работ. Это, разумеется, может быть результатом публикации в более или менее специализированных научных журналах огромного количества статей, что не позволяет ознакомиться со всем, что публикуется, но также это может быть результатом существующих норм научного цитирования, приводящих к тому, что одним благоволят, а других стараются не продвигать.

В общем, стоит вспомнить известную цитату, которую приписывают президенту нашей Второй республики, Мануэлю Асанье: «Если хочешь сохранить секрет в Испании – запиши его в книге». Не без горечи я вынужден признать, что темы, которым будут посвящены следующие страницы, уже несколько лет как были освящены в публикациях, однако получили очень слабый отклик в других научных работах. Это приводит меня к мысли о том, что их просто никто не читал, включая близких мне лично или профессионально авторов.

Несколько лет назад, по случаю встречи, прошедшей в Доме Веласкеса в Университетском городке Мадрида, куда я попал по приглашению профессора Жерома Девара и ряда других моих хороших французских друзей, мне удалось изложить свои соображения по этим темам. Публиковать мне их не хотелось, поскольку это предполагало определенное повторение моих предыдущих работ. Я надеюсь, что мои друзья-испанисты смогу простить мне то, что сейчас я прибегаю к повторению. Те, кто знаком с организаторами московского конгресса, профессорами О. В. Ауровым и А. В. Мареем, знают об их способностях к убеждению. Я не смог устоять перед их предложением опубликовать мой текст в сборнике по результатам конгресса.

Должен признать, что я не являюсь экспертом ни по личности Мудрого короля, ни по его уникальному труду – «Семи Партидам». Однако любой историк права рано или поздно должен «отметиться» перед этим трудом, что мне приходилось делать неоднократно, с большим или меньшим успехом. Не буду углубляться в то, в каких обстоятельствах я обращался к Партидам, но должен отметить, что работа с ними стала результатом научных изысканий, в принципе находящихся вне «вселенной Альфонса Мудрого».

Приграничное право

Право войны

Обращаясь к сути, стоит начать с концепции приграничного права. В общих чертах можно сказать, что под это определение попадает вся совокупность права, создававшегося на Пиренейском полуострове на протяжении веков Реконкисты, однако стоит с большей точностью обозначить его границы: речь идет о комплексе нормативных актов, рожденных в пылу приграничной жизни, то есть – это право Эстремадуры, если мы используем этот топоним как обозначение по природе своей подвижной границы между исламской и христианской Испанией[853].

На протяжении Средних веков границы христианских государств стали свидетелями как войн, более или менее открытых и объявленных, так и периодов спокойствия и мира, в течение которых происходил неизбежный материальный и культурный обмен с соседями. Оба состояния, мира и войны, коррелировали с юридическими нормами, порожденными потребностями приграничья. Хотя эти нормы начинают появляться с первых лет Реконкисты, именно после установления последней границы, с Андалусией и Мурсией, когда нейтральная полоса между христианами и мусульманами стала чрезвычайно узкой, массово появляются законы, регулирующие как состояние мира, так и состояние войны.

Дело в том, что, как признает сам Альфонсо Мудрый в своих Партидах (Partid. II.22.7), «граница Испании по природе своей неспокойна, и дела ее серьезнее и сложнее, чем дела старых земель». На случай, если у кого-то остаются сомнения в том, о какой территории говорил король, латинские термины обозначают приграничье как «Bethica», а старые земли – как «Antiqua Castella».

Таким образом, область, в рамках которой были созданы рассматриваемые документы, хронологически ограничивается XIII–XV вв., а территориально – долиной Гвадалквивира с восточным выступом на границе с королевством Мурсии.

Нужно выделить, таким образом, два вида юридических норм: право войны, основанное на организации местных, то есть в конечном счете королевских отрядов и их действиях в военных набегах, и, с другой стороны, право мира, сформированное во время перемирий между королями и султанами в соответствующих договорах. Если военное право в итоге было кодифицировано, сначала в фуэро, а затем в законодательстве Альфонсо X, то право мира так и не вышло из области договорного.

Относительно права войны, в документах рассматривается прежде всего организация военных отрядов, а также все, связанное с юридическими аспектами военных действий этих отрядов во время войны. В этом отношении нужно обратиться к содержанию большинства фуэро из региона Куэнка, в которых этой теме посвящен целый раздел. Например, в случае фуэро Алькараса, речь идет о десятом титуле[854]. Там, как и почти во всех схожих документах, мы обнаружим детальную проработку следующих вопросов:

– оборона поселения во время осуществления кавалерийского набега: большая часть местных воинов принимала участие в военных кампаниях, и, таким образом, было необходимо принять меры для обороны поселения на время их отсутствия;

– перечень лиц, обязанных служить в войске: как уже было отмечено, речь шла о большинстве совершеннолетних мужчин, способных держать оружие, за исключением тех, кого оставляли для обороны поселения на время похода;

– снаряжение, которое они должны были иметь: оружие и защитное снаряжение были разными как среди рыцарей, так и среди пехотинцев. Последние должны были отправляться на войну с пиками или арбалетами. В реальности, каждый являлся в отряд с тем оружием, что мог себе позволить или брал его в аренду у жен и других лиц, освобожденных от службы в муниципии;

– учет явившихся участников похода: войсковой нотарий своей первой обязанностью имел составление явившихся на службу, с указанием предоставленного оружия, доспехов и лошади. В этом случае целью было подтвердить, что явившиеся имели должное оружие, а также справедливое назначение компенсаций родственникам павших и назначение доли в военной добыче;

– официалы, участвующие в походе, и их права: помимо рыцарей со своими лошадьми и пехотинцев, составлявших большинство в отряде, документы демонстрируют присутствие лиц, имевших определенные должности, с указанием их обязанностей и прав.

Выделяются следующие категории оффициалов:

– судья со знаменем консехо: городской судья был в то время главным представителем власти в муниципальной организации, и, будучи носителем знамени консехо, являлся официальным представителем города;

– алькальды: должностные лица, ответственные за отправление правосудия в мирное время, в военное время они были обязаны разрешать споры среди участников походов;

– разведчики (atalayeros): они были обязаны наблюдать за перемещениями противника и информировать о них войско, а также сообщать сведения по другим вопросам;

– разведчики (los lenguas): они были обязаны взять «языка», то есть пленных, способных проинформировать о намерениях противника;

– адалиды / альмокадены / альгареро (adalides, almocadenes, algareros): должны были управлять военными действиями;

– куадрильеро приходов: они командовали отрядами определенных кварталов или церковных приходов;

– капеллан: очевидно, духовно окормлял всех участников похода;

– нотарий: как уже говорилось ранее, должен был вести письменный учет воинов, компенсаций и раздела трофеев, а также регистрировать прочие события, произошедшие во время похода;

– цирюльник: помимо прочего, должен был надзирать за участниками набега;

– пастухи: отвечали за скот, как взятый с собой для обеспечения войска продовольствием, так и за животных, захваченных на вражеской территории;

– организационная структура войска: как на марше, так и в бою, отряды делились на две большие части, авангард (algara) и арьергард (zaga). Такая структура отвечала тактике приграничных сражений в Средние века: направление набегов на территорию противника, разворот в притворном отступлении, и засада против врагов, прорвавшихся в глубь территории;

– добыча и ее раздел: вся добыча, полученная в походе, собиралась вместе, после чего производилась ее опись. Прежде чем перейти к разделу добычи среди участников кампании, из расчета одна доля на пехотинца, двойная – на рыцаря, выделялась королевская пятина и компенсации за гибель людей и коней, за полученные ранения, повреждения и утрату оружия и доспехов. Прописывались также юридические нормы обжалования раздела добычи;

– преступления, совершенные в походе: самыми распространенными были кражи, грабежи, нанесение увечий и убийства;

– награды или вознаграждения за боевые подвиги;

– свалить рыцаря: вознаграждался выбивший всадника из седла.

– первым ворваться на башню или замок: это считалось заслуживающим особого отличия действием из-за соответствующего риска и отваги, которую демонстрировал участник штурма, обычно взбиравшийся на стены по лестнице;

– вонзить пику в тело мавра: ввиду приемов использования пики в бою, большим подвигом считалось оставление его вонзенным в тело противника;

– взять в плен алькайда (коменданта замка или крепости): это был действительно выдающийся подвиг, поскольку речь шла о пленении руководителя обороны крепости, что ускоряло ее сдачу;

– захват адалидом поселения или замка: самые отважные воины приграничья, осведомленные о слабых местах в обороне противника, могли совершать ловкие и внезапные атаки, позволявшие им завоевывать для своего короля поселения и крепости;

– оповещение о выступлении мавров: логичным образом награждались те, кто сообщал информацию о вооруженном нападении противника, что позволяло вовремя объявить тревогу и организовать оборону;

– привести пленного мавританского адалида или принести голову перебежчика, человека, отказавшегося от своего языка и веры и бежавшего к врагу, вероотступника, одним словом – ренегата. Практика перемены стороны конфликта была довольно распространенной как среди христиан, так и среди мусульман, что воспринималось как угроза отряду, поэтому ренегатов немедленно казнили, и для получения награды достаточно было принести голову.

С уверенностью можно утверждать, что эти нормы применялись, как и прочие положения фуэро, в тех местах, что упоминаются в тексте из Куэнки. В позднее Средневековье речь шла как о горных районах королевства Мурсия, так и о восточной части королевства Хаен. Очевидно, что комплекс рассмотренных выше юридических норм формировался в предшествовавшую эпоху, во времена возникновения фуэро Куэнки, на основе повседневной практики набегов консехо на мусульманские земли. Поэтому можно говорить о возникновении этого нормативного комплекса на землях Новой Кастилии и Эстремадуры еще до закрепления границы к югу от Гвадалквивира.

Практический успех такого способа организации военных действий, локального по своей сути, привел к тому, что этот раздел фуэро Куэнки использовался как самостоятельный текст, чье авторство приписывалось Карлу Великому или другим императорам. Впоследствии он также использовался в качестве основополагающего правового и регламентирующего текста военачальниками испанских армий.

Однако, если мы ненадолго вернемся в приграничье времен Высокого Средневековья, мы обнаружим, что юридическая сила текста из Куэнки ограничивается северо-восточным краем приграничья. В остальных частях королевства Хаен, включая столичную область, в двух других королевствах, существовавших тогда на территории Андалусии – Кордове и Севилье, – применялись фуэро, пожалованные Толедо. Это также имело место на юго-востоке, в Мурсии или Лорке.

Однако фуэро Толедо и его производные никак не касались вопросов войны и мира, они содержали лишь перевод на кастильский «Вестготской Правды» (Liber [Iudiciorum]). Он был лишь дополнен рядом привилегий, стимулировавших создание отряда рыцарей для защиты города. Таким образом, должно было существовать нечто, что в источниках называется «Приграничным» или «Андалусийским» фуэро, что, скорее всего, было не чем иным, как упомянутые выше «законы Карла Великого» или «императорские законы». Их использование в приграничье Мурсии упоминается как минимум с 1334 г.

Как бы там ни было, Альфонс Мудрый решил распространить нормы организации военных походов на все свое королевство, и в «Зерцале законов», в третьей книге, присутствуют четыре раздела, которые регламентируют организацию войска (5), командование, военные походы и кавалерийские набеги (6), добычу, полученную теми и другими в ходе военных действий (7), и преступления, совершенные в последних (8).

Принимая во внимание сложную судьбу этого законотворческого проекта, неудивительно то, что монарх снова возвращается к этой теме, на этот раз более системно. Во Второй Партиде резюмируется правовая традиция Высокого Средневековья, созданная в приграничье Андалусии и Мурсии. Между фуэро Куэнки и текстом Партид имеются совпадения, прежде всего сущностные, но также и текстуальные. Приграничное право рассматривается с 22 по 30 титулы Второй Партиды, за исключением 24‑го титула, посвященного войне на море и имеющего другие корни.

– Титул 22 рассматривает правовой статус адалидов (adalides), командиров отрядов наемников, альмокаденов (almocadenes), командиров отрядов пехоты, и собственно пехотинцев (peones), а также их обязанности.

– Титул 23 содержит положения о войне, в целом, о командирах, о штандартах и знаменах, об осадных орудиях и о методах ведения войны.

– Титул 25 посвящен теме компенсации ущерба, полученного на войне или erechas (еще до появления печатного издания законов в слове «enchas» была допущена ошибка, сохранившаяся в последующих изданиях).

– Титул 26 полностью посвящен разделу добычи: королевской пятине, участникам раздела, распродаже добычи, организаторам распродаж и писцам-нотариям.

– Титул 27 посвящен gualardones, то есть наградам, которыми отмечались выдающиеся поступки, такие, как вторжение на территорию противника или захват населенных пунктов.

– Титул 28 рассматривает преступления, совершенные во время похода. К наиболее тяжким относятся дезертирство и шпионаж в пользу противника. Также рассматриваются случаи неподчинения командиру, подстрекательство к бунту, воровство или кража у товарищей, нецелевое расходование припасов или отказ в содействии правосудию.

– В титуле 29 собраны правовые нормы, определяющие статус военнопленных и оккупированных территорий. В разделе рассматриваются три темы: обязанность обменивать мусульманского пленника на христианина, находящегося в плену на вражеской территории; защита прав, семьи и собственности пленных; а также возврат прежним владельцам отвоеванного имущества.

– Наконец, титул 30 посвящен посредникам и их обязанностям, как альхакеке (alhaqueques), посредникам, занимавшимся выкупом пленных, или эхеа (ejeas), погонщикам караванов, которым было позволено торговать на территории противника, что сопровождалось дипломатической или разведывательной деятельностью; а также переводчикам-трухаманам (trujamanes).

Таким образом, в случае Партид мы имеем дело с правовой базой, аналогичной «Зерцалу» или фуэро Куэнки, но более обширной.

Право мира

С другой стороны, право мира может рассматриваться как обычное или договорное право, поскольку в его положения включаются как обычаи, распространенные в приграничье, так и перемирия и договоры, скрепленными монархами или сеньорами приграничных областей.

Если проанализировать эти договоры, то представляется возможным выделись следующие устойчивые характеристики:

– территориальные и хронологические рамки имплементации договора;

– приостановка военных действий на время его действия;

– взаимные гарантии безопасности, дававшиеся друг другу королями и султанами во исполнение перемирия;

– двухсторонний характер и взаимность закрепленных в договоре условий;

– неприкосновенность альфакеке как посредников между сторонами конфликта;

– возвращение беглых альмохарифов, сборщиков таможенного тарифа альмохарифе, поскольку бегство на территорию противника часто использовалось как прикрытие для хищения средств, собранных в качестве королевских платежей;

– защита рыцарей, покинувших своего короля и перешедших на сторону противника;

– освобождение пленных, бежавших от тех, кто их захватил, и вернувшихся на родину;

– учреждение паритетного суда для дел между королями, ответственного за разрешение споров, возникших во время действия перемирия;

– обязанность определения местонахождения людей, животных и имущества, вывезенного с территории противника;

– возврат обнаруженного имущества;

– обмен пленными;

– открытие «мавританских проходов», то есть специальных мест для ведения торговли между королевствами мавров и христиан.

– большое количество прочих вопросов, связанных с обстоятельствами конкретной ситуации.

В случае нарушения условий перемирия, за чем пристально следили альмогавары, воины отрядов наемников, по обеим сторонам границы, на сторону-нарушителя немедленно обрушивались наказания, с целью получения компенсации или залога на случай, если жалобы не будут удовлетворены, или установить личность нарушителей окажется невозможным. По этому поводу стоит отметить, что нарушители перемирия часто проникали на территорию противника и уходили с нее в границах разных муниципалитетов, чтобы создать максимальные возможные сложности преследователям.

Сложность установления конкретных нарушителей во время перемирий привела к необходимости регулярного проведения расследований по обе стороны границы, что, естественно, требовало предварительной договоренности между королями и султанами.

Толкователи Партид (партисты)

В период между 1517 и 1544 гг. я обнаружил присутствие ряда квалифицированных юристов с университетским образованием во владениях Ордена Сантьяго в кастильских землях. В период, предшествовавший рецепции ius commune в испанских землях, за исключением королевского двора, почти не было образованных юристов. Местные алькальды, лица, уполномоченные вершить суд первой инстанции, обычно были неграмотными и зависели от помощи муниципальных писцов-нотариев для того, чтобы прочитать те нормы, которые они должны были применять. В такой ситуации, если даже в некоторых местах и присутствовали знатоки, разбиравшиеся в содержании муниципальных фуэро, однако, скорее всего, специалистов такого рода просто не существовало[855].

Очевидно, что ни в итальянских, ни в испанских университетах не готовили специалистов, которые должны были бы работать с такими текстами. Интереса к ним тоже не было, особенно когда их содержание отличалось от новых и модных в тот или иной период идей. С другой стороны, количество выпускников-юристов в принципе было небольшим.

Другими словами, пока новое право не стало всеобщим, не было необходимости иметь легион правоведов с университетским образованием, разбирающихся в бюрократических перипетиях как королевского двора, так и всех нижестоящих ступеней управления королевством. Во времена императора Карла V мы обнаруживаем ряд субъектов, работавших на местах и называемых в королевских указах «толкователями Партид», «партистами». Речь идет об образованных людях незнатного происхождения, не имевших университетского образования, но обученных своими предшественниками или, возможно, самоучках. Однако в те годы дипломированные юристы уже присутствовали во всех административных центрах, где находились квалифицированные судьи, но в поселениях меньшего масштаба их все еще не было.

Очевидно, что университеты того времени не могли должным образом удовлетворить потребность всех уголков страны в юристах.

Об их существовании мы узнаем благодаря официальным ответам на прошения этих толкователей о предоставлении им разрешения (лицензии) на ведение юридической практики, а также благодаря заявлениям, обвинявшим их в оказании правовой помощи без такового разрешения. В период правления императора Карла I становится заметно, как появляются молодые дипломированные юристы, умалчивающие о партистах, действовавших в родных местах молодых университетских выпускников, чтобы монополизировать рынок юридических услуг в пользу последних, там, где этому благоприятствовал закон.

По некоторым прошениям, обнаруженным среди решений Совета по делам Орденов, можно определить область права, в которой считали себя экспертами партисты: особенно они хвастались глубоким знанием Партид (от которых и происходит их название), но упоминали и другие источники права, такие, как «Уложение Монтальво», местные фуэро (что вполне логично), и, конечно, «Фуэро Хузго» и «Королевское фуэро», королевские прагматики и, на землях Ордена Сантьяго, постановления капитула или уложения этого Ордена.

Партисты похвалялись своими знаниями, однако нередко их противники c пристрастием клеймили их как невежд и обвиняли в причинении вреда собственным клиентам из-за ошибок в составлении документов, представленных ими в суд. Раздоры между партистами и дипломированными правоведами имеют достаточно точную хронологию, и зачастую, как это произошло в поселении Кампо-де-Криптана (например, в момент появления ветряных мельниц в той части Ла-Манчи, которая принадлежала Ордену Сантьяго), они присоединялись к социальной борьбе между местными группировками, которая продолжалась в более или менее завуалированной или открытой форме вплоть до восстания комунеро.

На самом деле, «смертный приговор» угрожал партистам уже давно: в уложениях об адвокатах 1495 г. Католические Короли подтвердили закон Partid. III.6.13, гласящий, что закончившие университет правоведы должно подтвердить свою квалификацию перед Королевским советом, Аудиенсиями или Канцеляриями. В прочих случаях лица, выступавшие в роли законных представителей, должны были пройти экзамен в суде, перед которым они собирались выступать. Даже при наличии такой лазейки, как только университеты выпустили достаточно юристов, партистам пришлось исчезнуть: упоминания о них пропадают после 1544 г.

Жоан Путчденголас

Изменить кодекс: Семичастие и последние модификации юридического дискурса Альфонсо Х

Семичастие, «последняя и незавершенная переработка Первой Партиды»[856], является определяющим звеном в процессе реструктуризации правового материала и углубления в научные вопросы, характерного для юридической прозы Альфонсо. Как по типу своей организации, отходящей от унаследованных от римско-канонического права моделей, так и по необычному характеру многих разделов, этот текст продолжает очевидную эволюцию последовательных переработок Партид. Детальное исследование источников, проведенное мной в ходе работы над диссертацией, которая будет скоро опубликована в серии e-Spania Books[857], подтверждает, что речь идет о тексте, составленном в последние годы правления Альфонсо Х, поскольку в нем использованы те же материалы, что и в «Критической версии» Истории Испании (ок. 1282–1284), «Книге о восьмой сфере» (Libro de la Ochaua Espera, 1276–1279 гг.) и «Астрономических играх» (Juegos de astronomía, 1283 г.), то есть произведениях, написанных приблизительно в начале 80‑х гг. XIII в.

То, что мы обычно называем Семичастие (Setenario) – это назавершенный рабочий черновик, содержащий пробелы. Эта work in progress, состоящая из ста восьми законов, представляет собой наброски новой редакции Первой Партиды, отличающейся по своим особенностям от более ранних стадий текста. Действительно, в Семичастии включены темы, отсутствующие в предыдущих редакциях. Двойной пролог, который появляется со второй редакции Первой Партиды, превратился в серию из одиннадцати законов, которая включает панегирик Фернандо III, восхваление Севильи и высказывания общего характера по разным вопросам, в частности, о свободных искусствах. Законы 12–18 предлагают ноэтическую программу, то есть теорию знания, основанную на критическом рассмотрении сновидений и оптических явлений. Это сочетание становится отправной точкой для истории древних верований (анимизма, идолопоклонства и астрологии), тянущейся вплоть до закона 69. Через серию соответствий в Семичастии показано, что эти верования в своей совокупности являлись на самом деле предшественниками христианского учения и его ритуалов. В заключении мы находим незавершенное изображение семи таинств, основанное на Первой Партиде. Эта частичная переработка, регламентирующая религиозные практики, включила и некоторые новые элементы, такие как приготовление елея и детали облачения.

Это краткое изложение содержания Семичастия предполагает, что в него включено множество разделов и тем, не связанных с Первой Партидой. Ограничимся двумя моментами, которые позволят продемонстрировать коренное обновление юридического письма[858]. Рассмотрим, в первую очередь, наложение вымышленных элементов и источников, которое мы обнаруживаем в начале Семичастия в том виде, в котором этот текст сохранился. Попытаемся показать, что оно являет собой совершенно беспрецедентное представление королевской власти. Во-вторых, обратимся к нарративу, заключенному в Семичастии. По нашим предположениям, смысл этого проделанного пути (очень близкого к эволюции, которую претерпела Всеобщая история) в том, чтобы предложить научно-исторический подход к закону.

Король и книга законов: новые сочетания

Чтобы понять дискурсивную конструкцию, характерную для пролога Сетенарио, необходимо обратиться к двум характеристикам Партид. Первая состоит в том, что каждая Партида начинается с одной из букв имени Альфонсо, что создает преемственность между сводом законов и королем. Этот аспект был уже в достаточной мере изучен, и мы не будем останавливаться на нем[859]. Вторая особенность заключается в том, что с самого начала текста сформулирована мысль, которая затем станет общим местом альфонсийской правовой литературы: «Человек должен всегда ставить Бога на первое место, во всех добрых делах, которые он пожелает начать. Ибо Бог есть начало, исполнение и завершение всякого доброго дела»[860]. Эта мысль о конечности или всеобщности, которая повторяется и переформулируется в различных законах Партид[861], связана с представлением о короле как о наместнике Бога, с ограничениями, которые накладывают на книгу сама ее сущность и материальная оболочка, и со стремлением создать правовой кодекс всеобъемлющего содержания.

В Семичастии эти два элемента объединены через библейскую формулу «Альфа и Омега», которой посвящен весь закон 1. «Alfa et O(mega)» в своей латинизированной форме соответствуют буквам имен Альфонсо и Фернандо, что вносит изменения в акростих, рассыпанный по Партидам. В Семичастии этот прием отличается большей конкретностью и выраженностью, так как используется только в начальной главе. Как показал Ж. Мартин, эта конфигурация позволяет провести аналогию между книгой законов и королем на основе числового, языкового и буквенного построения[862]. Также устанавливаются отношения преемственности: природной (с Фернандо III) и божественной (с именем Бога), благодаря чему кодекс Альфонсо превращается в прямого наследника духовного порядка[863].

Что касается идеи бесконечности Бога и конечности произведения, мы находим в Семичастии следующее объяснение:

Потому А справедливо указывает, как мы уже сказали, что Бог это начало, а О – конец, не потому что Бог имеет начало или конец в себе или может быть закончен, а потому что Он дает начало и завершение всем вещам, которые Он создал. И остальные пять букв в середине указывают на другие вещи, которые в нем заключены, согласно мудрости, силе, и добродетели, которыми он обладает. И в этом есть суть Троицы: под силой понимается Отец, под мудростью Сын, а любовь и добродетель в их действиях соответствует Святому Духу. Потому подобает, чтобы всякий человек, кто пожелает начать благое дело, продолжить его и правильно завершить, приступал бы к нему во имя Божье, и исполнял бы его, уповая на силу Его великого могущества, а завершил бы по милости Его любви, которая есть любовь совершенная[864].

Этот абзац соответствует тем же теоретическим предпосылкам, что и Партиды. Тем не менее «имя Бога», начало и оправдание всего этого писания, указано прямо, дабы, через отсылку к Библии, уточнить, что Оно усиливает утверждение права Альфонсо, как эманации божественного порядка.

Изучение источников свидетельствует не только о широком теоретическом охвате этого начального закона, но и о его сложности. Как уже было отмечено, «Альфа и Омега» – это формула, которая встречается в Откровении Иоанна Богослова (1:8, 21:6 и 22:13). Однако в Семичастии она изначально используется в своей латинской, а не греческой форме, что интерпретируется как гапакс[865]. В действительности, написание, которое мы обнаруживаем в Семичастии, не является абсолютно уникальным, поскольку оно уже присутствует, например, в Этимологиях Исидора Севильского или в «Стихах о Юлии Ромуле или о граде Севильском» (Rithmi de Iulia Romula seu Ispalensi Urbe) Гильермо Переса де ла Кальсада (ок. 1250 г.)[866]. Кроме того, в последнем тексте мы обнаруживаем знаменитый акростих, который мог послужить образцом для сотрудников Мудрого короля. Стоит отметить, что Семичастие также включает греческую форму синтагмы: «А – это четвертая буква в слове Альфа <…>»[867], «<…> как указано в начале этой книги, по семи буквам, составляющим Alpha et O <…>»[868], «<…> по названию семи букв, о которых мы говорили в начале этой книги, которые есть Alpha et O <…>»[869]. Унаследованная из библейской традиции и часто встречающаяся в теологических текстах, эта форма появляется и в другом известном произведении, вышедшем из скриптория Альфонсо Х – Planeta Диего Гарсиа де Кампоса[870].

Если говорить о стилистике, акростих может использоваться в текстах различного рода. Прежде всего, не будем забывать, что речь идет о приеме, достаточно распространенном в средневековой словесности. Он может в игровой форме включить имя мецената, автора или даже кописта произведения. Вспомним, например, ранее упомянутые Rithmi de Iulia или Liber ad honorem Augusti Пьетро да Эболи (ок. 1195–1197), где он чествует Генриха IV Штауфена. В случае Альфонсо возможно влияние artes dictaminis в том, что касается репрезентации короля через игру букв. Как продемонстрировала Валерия Бертолуччи Пиццоруссо[871], Годфрид Англичанин в Ars Epistolarius ornatus дает серию вариаций на основе имени Альфонсо.[872]

Это руководство по канцелярскому шифрованию, которое использует склонения и интерпретации per litteram, повлияло на текст первого закона Семичастия.

«Альфа и Омега» также наводит нас на мысль о своего рода прозаизации хрисмона – знака, который часто использовался в кастильско-леонской канцелярии и обозначал слово короля. Монограмма Константина, изначально использовавшаяся в папской канцелярии, была постепенно восстановлена в канцеляриях различных европейских королевств для придания большей торжественности официальным документам[873]. Демонстрируя этот символ, принципиально многозначный и происходящий из разных текстуальных жанров, Альфонсо Х лично фиксирует и скрепляет печатью последнюю формулировку, в которой выражены его интеллектуальные и политические идеалы.

Принципиальное нововведение Семичастия заключается в том, что это имя-формула порождает серию божественных имен. Каждая буква «Альфа и Омега» превращается в инициал семи имен, из которых до нас дошло тридцать пять. Имя короля, отражение этой древовидной структуры, приобщается к божеству и его атрибутам. Оглавление – это тоже своего рода способ введения тематики текста, поскольку приведенные имена зачастую являются первыми звеньями подобных друг другу явлений, о которых идет речь на протяжении всего текста. Имя Angulus[874], например, позволяет предвосхитить содержание закона CV, в котором упоминается жертвенник, то есть камень, расположенный на алтаре:

И сказал Господь наш Иисус Христос про этот самый камень, как о самом себе, так как камень, которым пренебрегли строители, был поставлен во главу угла. И под этим понимается, что те, кто имел власть в мире и был сведущ, не знали Его <…>. И под камнем, поставленным в угол, который образовали обе стены, нужно понимать Его пришествие, объединившее Ветхий закон с Новым, так как в одном находит подтверждение другой <…> Также сказал он святому Петру, когда тот опознал Сына Божия, чтобы тот был тверд как камень, так как на нем, который был настоящем камнем, возведет Свою церковь, освященную на жертвенном камне, что находится на алтаре[875].

Снова перед нами идея единства, центральная для определения божественного имени, также как и отсылка к алтарю, то есть имени Бога, которое следует сразу за «Angulus» в списке закона 1 и представляет основной контекстуальный элемент для понимания важности закона 105. Присутствие жертвенника обобщает эти две темы, упомянутые в начальной главе.

Имена происходят из разных источников. Те, что начинаются на E, восходят к Liber de nominibus hebraicis святого Иеронима[876]. Остальные основываются на Этимологиях святого Исидора (VII, I) и Interpretationes Hebraicorum nominum Ремигия Осерского[877]. Помимо этих известных библейских перечней, также возможно влияние Distinctiones dictionum theologicalium Алана Лилльского в отношении имен на А, за исключением имени Auxilium. Несмотря на отсутствие широкого распространения, этот текст был среди рукописей эпохи Альфонсо Х, сохранившихся в библиотеке соборного капитула Севильи. Еще предстоит провести более подробное исследование, а также изучить историю распространения текстов Doctor universalis в Испании, чтобы прояснить их конкретное использование.

Перона предположил, что этот начальный указатель Семичастия мог быть подражанием кабалистическим образцам[878]. Тем не менее некоторые признаки заставляют меня отвергнуть такую возможность. Во-первых, потому что Семичастие должно было включать всего сорок девять божественных имен, а не семьдесят два, как книга Зоар. Во-вторых, как мы только что убедились, все использованные для создания этих списков источники – произведения христианских писателей, хотя включают еврейские имена. Не было необходимости прибегать к кабалистическим текстам, чтобы найти необходимый материал. Наконец, еще один аргумент: авторы Семичастия, как я продемонстрировал в другой работе относительно закона 69, в котором речь идет о Тетраморфе[879], используют только один еврейский источник и один арабский, и оба служат контрпримерами для подтверждения правоты христианской веры. Допущение кабалистического влияния означало бы несоответствие общей динамике текста.

Прежде чем завершить анализ первого закона, мы должны упомянуть один факт, на который до этого не указывали. Действительно, принято считать, что последовательные переработки Партид объясняются контекстом и, в частности, восстанием магнатов и конфликтом из-за престолонаследия. Хотя появление Семичастия относится к последним годам правления Альфонсо Х (1282–1284), эта ономастическая игра, помимо того что устанавливала связь короля с его предками, также могла символически представлять его потомство. По моему мнению, первый закон не только недвусмысленно выделяет имена Фернандо и Альфонсо как членов правящей династии и создателей правового свода, но также подспудно содержит имена Фернандо и Альфонсо де ла Серда, считавшихся законными наследниками на момент написания Семичастия. По выражению Ж. Мартена, это произведение должно было являть собой «наставления в форме завещания», одновременно духовный завет потомкам и политическое завещание в момент кризиса.

Таким образом, первый закон Семичастия – это беспрецедентное появление короля как автора и как властителя. Это попытка создания всеохватывающего документа, как в буквальном и стилистическом смысле, так и в символическом и формальном. Он искусно сочетает в себе библейскую формулу, ономастический указатель и расшифровку графического символа, предназначенного для репрезентации монархии. Так, он не только переосмысляет содержание юридических кодексов, представляя короля посредством новых приемов письма, но также служит своего рода введением к тексту особой сложности.

История веры, история знания, история закона

Второй аспект, который необходимо отметить, это включение в Семичастие истории культов, что делает более понятной преемственность между юридическим дискурсом и историографическим материалом, всегда присутствующую в культурном проекте Альфонсо Х. Речь идет об истории Откровения или, вернее, точного наблюдения и оценки действительности при помощи зрения и интеллекта. Изображение этого пути через видимое к невидимому сочетает эмпирические, исторические и научные элементы и, давая необходимую картину, предвосхищает нормативное содержание Первой партиды.

Можно выделить пять этапов в этой истории: сны и феномены восприятия, четыре природные стихии, эвгемеризм и идолопоклонство, планеты и астрологические знаки. Первый этап соответствует законам 12–18 – ряду глав, основанных на перечне, который предлагает Макробий в своем «Комментарии к сну Сципиона», посвященном оптическим, онейрическим и эмпирическим явлениям (взгляд, убеждение, прихоть, фантазия, сон, видение и объяснение эвгемеризма). Эти практики представляют собой «нулевой уровень» верования и познания в той мере, в которой они являются непосредственными формами восприятия абстрактной реальности. Каждый феномен – это звено в своего рода цепи связанных между собой определений и соответствует определенной степени восприятия. В отличие от своего древнего образца, Семичастие содержит не интерпретацию снов, а микротрактат о сенсорном и когнитивном опыте, который ведет к ошибочному восприятию реальности и, как следствие, божественного. Отметим, что из упомянутых феноменов трем ранее уже были даны определения во Всеобщей истории и Семи Партидах.

Содержание этих законов позволяет с большей точностью опровергать некоторые их верований, упомянутых далее. Культ огня, например, сравнивается с прихотью (antoiança):

И люди, поклонявшиеся этой стихии, по прихоти своей считали ее более благородной, чем три другие, потому что она выше всех возносилась к небесам, и была очень светлой и сверкающей чудесным сиянием[880].

Подобным образом эвгемеризм приравнивается к фантазии (ffantasía), от которой люди отстранились: «И потому люди оставили эту фантазию»[881]. Через тематику зрения и видения в тексте указывается на двойное возвышение: человеческого взгляда от непосредственного окружения к небесным сферам и человеческого понимания от явлений природы до видения Бога-Отца на троне. Заключение закона 17 – первый теоретический этап этой истории, так как в нем определены цели авторов:

И потому мы хотим показать все эти верования, каждое так, каким оно было для людей, его исповедующих, чтобы те, кто услышит о них, узнали, откуда взялись эти заблуждения, заставлявшие людей неразумно ошибаться[882].

Прежде чем приступить к выполнению этой программы, в законе 18 читателю напоминают, что только Бог достоин почитания – риторическая предосторожность, предшествующая перечислению нечестивых культов.

Второй этап касается людей, поклонявшихся стихиям: «тех, кто первыми начали поклоняться стихиям». В главах 18–22 в рамках одной и той же текстуальной модели описываются культы стихий. Этот этап, чья длительность не указывается, нашел свое завершение в идее разложения:

Потому поклонение четырем стихиям длилось долго, пока не поняли люди, что эти вещи подвластны разложению и что есть другие, более благородные, неподвластные ему, такие как небо и светила. И потому они оставили одни и стали поклоняться другим[883].

Стихии, будучи изменчивыми реалиями, не могли составлять предмет веры. Благодаря возвышению взгляда и восприятия человек пришел к наблюдению за звездами и их почитанию.

С точки зрения тематики, между законами, посвященными стихиям, и теми, в которых речь идет о звездах, есть разрыв, так как посередине помещены две главы: одна об эвгемеризме и другая о ложной вере в сновидения. Этот переход не разрушает полностью связь с предыдущими законами, поскольку в законе 23 есть отсылка к вопросу, связанному со стихиями:

Людьми, что были после тех, кто поклонялся стихиям, овладела фантазия, и они начали поклоняться друг другу. И такова была их вера, что они считали за лучшее поклоняться чему-то живому, что они могли видеть, чем тому, чего узреть не могли[884].

Прежде чем обратить свой взгляд к небу, древние почитали реалии, присутствующие в их непосредственном окружении или, вернее сказать, в их поле зрения. Люди, создания менее непостоянные, чем стихии, превратились в объекты почитания. Такая вера основывалась на отличительных качествах этих индивидов: «И потому они почитали друг друга таким образом, что если какой-то император или король хорошо отправлял правосудие при жизни, его звали богом справедливости»[885]. Тем не менее люди отказались от этой веры по двум причинам, первая из которых была связана с живыми, а вторая с мертвыми. Читателю напоминают, что восхищение достоинствами этих людей превратилось в восхищение их пороками, поскольку развратились сердца людей, перед которыми преклонялись: «И это длилось долгое время, пока они не увидели, как менялись сердца тех богов»[886]. Кроме того, отмечалось там, люди смертны, то есть подвержены физическому упадку. Эта идея приводит ко второму типу рассматриваемых практик, а именно, культу мертвых. Поскольку тела разлагаются и исчезают, люди не могли извлечь выгоду из такого преклонения: «И это длилось очень долго, пока они не увидели, что в этом нет пользы, потому что все разрушается, ибо живые умирают, а мертвые разлагаются»[887]. На протяжении всего закона 23 авторы ведут речь о концепции эвгемеризма, не называя ее. Описанию божеств, отождествляемых с каждым светилом, предшествует вступление, в котором уточняется поведение или характеристики, восхваляемые в некоторых людях.

История следующего верования, о котором речь идет, начиная с закона 24, возвращается к тематике законов 12–17. Сны, предзнаменования и видения – феномены, определившие переход сознания от земных реалий к небесным объектам. Осознание произошло в два этапа. Сначала через наблюдение за небом и затем за светилами: «И они увидели, что те звезды были телами более благородными, чем небеса, и потому стали верить в них»[888].

Характеристики каждой планеты подробно описаны в законах 26–32. Изучение небес и расположенных там тел представляет собой эволюцию исторических рассуждений. Она ознаменована переходом от культов «людей» («omnes») к культам «древних мудрецов» («sabios antiguos»). Это видоизменение верующего субъекта предполагает, что описанные верования заслуживают интереса. Такой переход позволяет вернуться к астрологическому искусству, определение которому было дано ранее в законе 11.

Древние мудрецы насчитали еще восьмое небо над теми семью, о которых мы сказали; на этом небе есть появляющиеся маленькие звезды. И они назвали его небом фигур, потому что, как они говорили, на нем все фигуры лишь угадываются, но не существуют, и в этом, по их словам, было великое достоинство. И поскольку это небо было выше остальных, они считали, что оно ближе к Богу. И потому стали они поклоняться тем звездным фигурам, что были на нем[889].

Этот краткий обзор, данный в концентрированной и скорее описательной, нежели аналитической форме, напоминает начальные главы Книги о восьмой сфере. Можно указать на сходство специфических черт этих текстов, например: зрительное воображение, использующееся при наблюдении за небом; авторитет древних мудрецов в вопросах астрономии; тот факт, что восьмое небо заселено ангелами; существование девятого неба, тесно связанное с аристотелевской темой движения небесных тел; отсылка к фигуре Птолемея.

Астрологический вопрос обусловливает новое направление, которое приобретает повествование. Семичастие указывает, что вера в зодиакальные фигуры родилась из воображения наблюдателей, давших названия группам звезд в соответствии с их конкретным сходством: «<…> они назвали каждую согласно тому, из чего она была составлена»[890]. Отмечается связь каждого знака с одной или несколькими звездами, подробно описываются их астрологические дома и перечисляются животные, принесенные им в жертву. Заключение закона 34 представляет собой поворот в общем рассуждении. Здесь обличается главный недостаток всех предшествующих верований, а именно, поиск божественного в поддающейся определению и локализации реальности, в то время как Богу свойственна вездесущность:

Потому во всех этих верованиях, о которых мы сказали, люди заблуждались в своих исканиях Бога и своем желании познать Его. И поскольку Он во всем, у них не было правильного понимания Его сущности, так как в поисках истинного знания они обращались к конкретному месту и времени, и потому все они впадали в заблуждение[891].

Меняется программа письма. Речь идет уже не о рассмотрении реалий, способных породить тот или иной вид верования, а о всестороннем охвате знаний и упоминаний, которые на основе древних культов позволяют доказать истинность католической веры:

И не только на основании Ветхого Завета и суждений мудрецов и пророков, но и в соответствии с природой небес и других духовных сущностей, мы хотим доказать, что наша святая Вера есть правый закон и истинное верование, и никакая из тех, что были от начала мира или будут до его конца[892].

Начиная с закона 25, текст становится более лаконичным. Глава начинается с осуждения внимания, направленного на творение в ущерб Творцу: «<…> они перестали верить в создателя и верили в создания»[893]. Это явление объясняет заблуждение, в котором пребывали древние цивилизации, поскольку они более доверяли изменчивым и доступным восприятию феноменам, нежели божественным и неизменным реалиям:

И таким образом отдалялись они от правды и укреплялись во лжи, не понимая, что Он – это не что-то, что можно познать пустым верованием, ни прихотью, ни в секте, ни мнением, ни фантазией, сном или зрением, но лишь через закон живой и истинный, созданный и предписанный Богом Отцом, по Его любви, силе и мудрости[894].

Далее в тексте обличается слепота древних, которые, взалкав совершенного познания природы, не развили своего понимания за эти пределы. При этом сотрудники Альфонсо Х располагают божественное выше природы и за ее пределами, на девятом небе:

И в этом есть вера и истинный закон нашего Господа Иисуса Христа, который не происходит из стихий, что подвергаются разрушению, смешиваясь между собой, ни из семи небес, в которых находятся планеты, движущиеся иногда вперед, иногда назад, ни из восьмого неба, которое как нами было сказано, составлено из маленьких звезд, но возникает из девятого, что надо всеми остальными, согласно тому, что говорили философы и древние мудрецы.[895]

Хотя философы и древние мудрецы знали об этом небесном пространстве, похоже, что они его недооценивали. Впрочем, текст прощает их, напоминая, что событием, которое определило переход от пустых убеждений к истинному закону, было пришествие Христа. Это приводит к объяснению всех принципов веры: определение Церкви в ее материальном и духовном измерении (законы 38 и 39), изложение статей веры (закон 40) представление апостолов и изложение содержания Символа веры (законы 41 и 42). Эти элементы представляют собой основы, которые должен знать каждый добрый христианин. Идя дальше, авторы переходят к рассмотрению подобий: «<…> верования других <…> не были правильными, потому что люди не понимали их должным образом. Но они были подобны тому святому закону, что Бог дал миру»[896]. В действительности, далее все знания, присущие ложным верованиям, воспроизводятся с позиций христианского мировоззрения. Снова анализируются стихии (законы 43–46), небеса и светила (законы 47–54) и, наконец, знаки Зодиака (законы 55–66). Каждая из этих совокупностей входит в систему соответствий: стихии сравниваются с Марией, с крещением, с жизнью Иисуса и Святым Духом, небеса с семью божественными дарами (1 Кор. 12:8–10) и двенадцать знаков с апостолами. Через всеобщность этих законов делается попытка прояснить аналогии между природными сущностями и их духовными означающими. Авторы видят определенную форму детерминизма в эволюции человеческой веры, в соответствии с которой религиозные ошибки прошлого лишь способствовали возвеличиванию пути, ведущего к Богу.

Последний этап истории начинается с отсылки к двум авторитетам – Птолемею и святому Иоанну. Эти фигуры символизируют два периода в восприятии божественного. Они воплощают древний и новый закон соответственно. В законе 67 дается краткое изложение концепции реальности этих авторов. Кроме того, здесь приводится третья система соотношения между светилами и христианской тематикой. Следующий закон – своего рода буквальный и символический апофеоз – завершает историческую часть Семичастия точным указанием на место и время, что закрепляет отход от исторической тематики. В действительности, этот закон, посвященный объяснению числа евангелистов, описывает видение конца времен – Отца в его величии, окруженного зверями Тетраморфа. Это изображение приводит к наложению образов, в котором содержится отсылка к источникам трех монотеистических религий. После закона 69 тема визуального, ключевая для понимания истории культов, о которых идет речь в Семичастии, полностью исчезает.

В буквальном смысле, этапы развития этого сюжета соответствуют динамике Всеобщей истории[897]. Тем не менее между двумя историями существуют различия. Во-первых, в Семичастии каждая тема развивается в форме ряда законов, подчиняющихся одной и той же схеме, тогда как во Всеобщей истории каждый вид верований занимает одну главу (разумеется, я не беру в расчет повторы и отсылки, встречающиеся в различных частях текста). Во-вторых, меняется хронология. В Семичастии эвгемеризм и вопрос, связанный с идолопоклонством, перемещены. В соответствии с логикой трансцендентного, эвгемеризм расположен между рассказами о стихиях и светилах. Сведения, относящиеся к идолопоклонничеству, включены в законы 19–34.

Во Всеобщей истории отсутствует описание девятого неба. В то время как Семичастие вводит историю культов в рамках законов, посвященных определению восприятия, Всеобщая история начинается с представления людей, находящихся в своего рода естественном состоянии. Обычно здесь религиозные убеждения всегда связываются с техническими успехами языческих цивилизаций, а в Семичастии в центре внимания неизменно находится то, что предвосхищает христианство. В Семичастии речь идет только о язычестве и христианстве. Упоминания иудейской и исламской традиции встречаются крайне редко, в отличие от Всеобщей истории. Например, в Семичастии нет последовательного изложения истории еврейского народа. Приводимые сведения используются для опровержения ложных верований с помощью комплекса цитат, взятых из пророческих книг и Евангелий. Всеобщая история, напротив, рассказывает, главным образом, об истории древних народов, опираясь на Ветхий Завет. Повествовательные линии Семичастия сходятся на святом Иоанне, в то время как для Всеобщей истории ключевой фигурой является Авраам[898]. Эти различия, несомненно, обусловлены стремлением авторов Семичастия обобщить и упростить историографический проект Всеобщей истории, при этом дополнив его.

В Семичастии мы находим прежде всего обоснование закона с опорой на Закон. Память о верованиях – это, в первую очередь, память христианства, археология «правильной» веры, которая предваряет развернутое описание таинств. Так, законы 12–69 позволяют переосмыслить догматические основы, сделать их более ясными. Они создают двойной континуум: во‑первых, на уровне истории – между древними культами и христианством, во‑вторых, на уровне текста, устанавливая связь между начальной ноэтической рефлексией и конкретными объектами. Аналогично Всеобщей истории, авторы Семичастия сочетают элементы религиозной антропологии с историей происхождения христианства. Однако особый ракурс, который дает введение темы визуальности, равно как и размышления о логике человека, осмысляющего божественное, усиливают научную направленность текста. Введение в текст истории язычества придает ему дидактическое измерение и вносит существенные изменения в тематику по сравнению с предыдущими редакциями. Оно позволяет читателю понять основы веры, обрядов и таинств. Прежде чем изложить эти знания, Семичастие дает определение тому, что есть знание, принимая во внимание неведение, убеждения и ложные верования древних.

Заключение

С помощью этих двух примеров мы попытались показать, что Семичастие включает в себя и демонстрирует новые формы письма в рамках процесса кодификации законов. Это произведение содержит модели и нормы, сформировавшиеся в окружении Мудрого короля, которые при составлении закона конкурируют между собой и дополняют друг друга. Дискурс, свойственный юридическим текстам Альфонсо, трансформируется здесь на основе других дискурсов его эпохи[899]: историографического, научного, морально-дидактического. Семичастие пытается объединить их в совершенно новой форме. По сути дела, этот текст необходимо рассматривать как краеугольный камень и конечное выражение интеллектуальной работы монарха, а также как важнейшее звено в развитии юридической прозы Мудрого короля.

Хосе Мануэль Фрадехас Руэда

Об исторических изданиях «Семи Партид»: образец для издания Грегорио Лопеса 1555 г.[900]

Постановка проблемы

Крэддок[901] утверждает, что «издание Лопеса было подготовлено на основе экземпляра Монтальво с дополнениями и правками, взятыми из манускрипта, также принадлежащего к группе C». Точность этого утверждения установить не представляется возможным, потому что «формальные доказательства уведут нас слишком далеко». Однако возможно предложить простой эксперимент: сравнить три цитаты из Евангелия, представленные в четвертом разделе первой Партиды.

Эти цитаты из Нового Завета, как можно заметить, приведены на латыни и сопровождаются переводом на старокастильский язык. Однако ни в одном из сохранившихся рукописных документов не появляется латинский текст, все цитаты приводятся на кастильском. Имелся ли какой-то источник с латинскими вставками? Это возможно, и эта версия подкрепляется четвертой библейской цитатой, из Ветхого Завета (Пс 44:17), в пятом разделе Первой Партиды, появляющейся в рукописных источниках начиная с изначальной версии, хранящейся в Британской библиотеке (LBL)[902]:

В свою очередь, Орельяна Кальдерон[903] утверждает, что издание Лопеса основывается на версии Монтальво, и достаточно подробно это обосновывает. Достаточно одной детали: например, упоминания в 3.18.91 одного алькальда из Толедо, имя которого в обоих изданиях – Гонсало Руис, но в рукописной традиции он упомянут под именем Гонсало Ибáньеса[904].

Как Крэддок, так и Орельяна Кальдерон, ограничивают свою доказательную базу Первой и Третьей Партидами соответсвенно. Я полностью согласен с наблюдениями обоих. Однако этот аспект нужно рассмотреть подробнее, поскольку компьютерный сравнительный анализ изданий 1491 (IOC) и 1555 (LOP) гг.[905], а также анализ примечательного экземпляра декабря 1491 г. (IDI)[906], выявили детали, которые очень сложно согласовать с утверждениями вышеупомянутых авторов.

В результате компьютерного сравнительного анализа Первой Партиды в версиях 1491 (IOC) и 1555 (LOP) гг. было выявлено, что отдельные лексические формы в издании Лопеса (LOP) были намного более средневековыми, чем в издании Монтальво (IOC), как можно увидеть в таблице 1.

Таблица 1

Сравнительный подсчет по ряду ключевых слов[907]

Седьмая Партида в издании Монтальво завершается разделом 7.33, чье название гласит: «О значении слов и сомнительных вещах и о правильных» (Del significamiento de las palabras & de las cosas dubdosas & de las derechas [fols. LL6r1–LL8v2]). Этот завершающий раздел состоит из преамбулы и тринадцати законов. В свою очередь, Седьмая Партида в издании Грегорио Лопеса заканчивается разделом 7.34, озаглавленным «О нормах права» (De las reglas del derecho [fols. 100r1–102r2]). Этот раздел разделен на тридцать шесть пунктов, предваряемых, как и в любом другом разделе, введением или преамбулой:

Правило есть закон, записанный коротко и общими словами, который легко показывает то, о чем говорит, и имеет силу закона, кроме тех случаев, когда о каком-то вопросе говорит определенный закон этой Нашей книги, который будет противоречить правилу, поскольку тогда должно соблюдаться то, что говорится в законе, а не в правиле. И хотя Мы поместили силу и истолкование правил прямо в законы этой Нашей книги, согласно тому, как надлежит поступать, но хотим показать здесь примеры, которые более всего подходят для их понимания, согласно тому, как это показывали мудрые, для того, чтобы наш труд был наиболее удобен для понимания.[908]

и завершается своего рода финальным обоснованием, который ни в одном другом разделе Партид не встречается:

И поскольку прочие слова, которые древние записали, как правила права, мы записали и распределили по законам этой нашей книги, как мы сказали об этом выше, потому, не желая повторяться, считаем, что достаточно тех примеров, которые мы показали здесь[909].

Возможно, это указывает на то, что Лопес на самом деле не следовал изданию Монтальво, поскольку у того не появляется никакого раздела 7.34, разделенного на тридцать шесть пунктов, каждый из которых озаглавлен как «норма» (regla). Это позволяет с уверенностью предположить, что Лопес, как на то указывает примечание к 1.19.1, fol. 9v, использовал «древнейшие книги Партид написанные от руки» (antiquissimos Partitarum libros de manu conscriptos), чтобы исправить «извращенные… книги этих Партид» (deprauatos… libros istos Partitarum), то есть текст, послуживший основой для его версии – издание Монтальво.

Таблица 2

Последовательность законов 3.28 в изданиях Монтальво (IOC), Лопеса (LOP) и Королевской академии истории (RAH)

Хорошим примером такого дополнения, основанного на рукописных текстах, может служить отсутствие порядка в первых законах раздела 3.28, что продемонстрировано в таблице 2. То, что текст RAH, основанный на рукописи MN7, приводит законы в том же порядке, что и LOP, что Орельяна Кальдерон[910] доказывает на основании анализа всей известной рукописной традиции Третьей Партиды, показывает, что Монтальво, вероятно, имел экземпляр, чьи листы в этой части были перепутаны, и что, возможно, эти листы основывались на списке, в котором либо не было разделения между законами 3.28.3 и 3.28.4, либо переписчик исходного манускрипта забыл прописать заголовок закона 3.28.4, в результате чего он слился с предыдущим, либо это сделал сам Монтальво, либо в его списке эти законы уже были записаны как один[911]. Такая же ошибка обнаруживается в слиянии в законе 3.16.26, в рукописной традиции, законов 3.16.26 и 3.16.27[912].

Однако изучение сохранившихся рукописных образцов Седьмой Партиды не подтверждает существования в них раздела 7.34, появляющегося в издании Лопеса. Все кодексы, содержащие полную копию последней Партиды: EM1, EY2, Y18, Z12, Z16, MN0, MN2, MN3, MN5, HA1, HA2 y BP2, – заканчиваются разделом 7.33 «О значении слов и сомнительных вещах» (Del significamiento de las palabras e de las cosas dubdosas), состоящим из преамбулы и тринадцати законов, как это появляется в издании Монтальво. В нем заголовок завершается «…и о правильных» (& de las derechas), где субстантивированное прилагательное, по-видимому, относится как к «словам», так и «вещам» и противопоставляется «сомнительным». В разных рукописных памятниках наблюдаются следующие вариации завершения заголовка:

[913]

Эти разночтения можно свести к трем основным вариантам: «и о правильных нормах» (e de las reglas derechas), коих большинство, и к двум встречающимся реже. Один – это «о нормах» (de las reglas), второй – содержащий существенную вариацию, в которой появляется существительное: «и о нормах права» (& de las reglas del derecho). Эта часть заглавия относится к последнему закону раздела, чей заголовок имеет следующие вариации:

Этот закон, содержащийся во всех списках, представляет собой непрерывный и нераздельный текст версии Альфонсо X regulae iuris, которые Юстиниан поместил в заключении своих Дигест. По мнению Ариаса Бонета[914], речь идет о вставке, основанной на тексте юстиниановых regulae и примечаниях к ним[915].

Возникает вопрос: как последний закон Седьмой Партиды превратился в печатной традиции Грегорио Лопеса в независимый раздел 7.34? Ведь в инкунабуле Монтальво и в рукописной традиции, как было только что показано, эта часть текста включена в раздел 7.33 как последний закон. Это изменение должно было быть слишком дерзким, чтобы приписывать его ope ingenii самого Грегорио Лопеса[916].

Есть еще одна, третья, деталь в издании Лопеса, не позволяющая однозначно заключить, что основой его издания послужила инкунабула Монтальво. Четвертая Партида преимущественно содержит нормы матримониального права. В разделе 7.6 рассматривается «родство и свойство по которым запрещаются браки», подробно рассматриваются линии родства (7.6.2), степени родства (7.6.2) и «свойство» (7.6.4). Они иллюстрируются двумя генеалогическими древами: одним, изображающем кровное родство (fol. 17v), и вторым, изображающим брачное родство (fol. 18r), в соответствии с нормами «канонического и цивильного права». Иллюстрации сопровождаются пояснениями. Однако в издании 1491 г. нет никаких генеалогических древ, ни тем более норм канонического или гражданского права, несмотря на то что закон 4.6.2 гласит:

И поскольку некоторые сомневаются или не разбираются в цепи степеней, то для наглядности мы сочли за благо нарисовать дерево, которое ясно показывает [как это выглядит], и поместить его в эту книгу, чтобы люди лучше понимали[917].

Допустимо предположить, что Лопес основывался на некоей рукописи, с которой были созданы иллюстрации с генеалогическими древами. Однако рукописная традиция Четвертой Партиды дает очень мало доказательств этой теории. Из восьми кодексов, в которых приводится полный список Четвертой Партиды: EY5, MN0, MN6, T12, T15, T16, V88 и Z51, – только в трех однозначно говорится о том, что в них должны были быть представлены обе иллюстрации (T16, T15 и Z51). Содержимое всех трех различается.

В T16 было отведено место для одной из иллюстраций, а соответствующая заметка была оставлена на верхнем краю листа 10v: «место дабы древо создать» (el espaçio paral arbol ffazer), хотя должно было быть очевидным, что древ должно быть два, поскольку в конце заголовка 4.6.3 (ley.iijª. que cosa es el grado | porque se cuenta el parentesco & quan|tos son), переписчик добавил (fol. 11r1): «здесь должно быть нарисовано древо» (aqui deue ser pintado el | arbol).

В T15 имеется иллюстрация древа кровного родства на листе 20r, а оборот был оставлен пустым для того, чтобы изобразить древо брачного родства. В конце текста 4.6.2 (Lley.ijª. que cosa es ljnea por o desçende | o sube el parentesco & quantas llinas | son), переписчик добавил красными чернилами: «древо должно быть нарисовано здесь» (El arbol a de estar a|quj pjntado) (fol. 19v2). Изображение имеет форму древовидной композиции в виде стрелки, в которой различные степени родства заключены в круги, соединенные линиями. Термины родства приводятся на латыни, а римские цифры обозначают степень. Приводятся лишь четыре термина и степени родства, в соответствии с каноническим правом. По мнению Хорхе Праданос Фернандеса[918], эта иллюстрация проста с точки зрения иконографии и примитивна с точки зрения исполнения, что приводит к мысли о том, что «с большой вероятностью она была выполнена в менее благоприятном социальном окружении[919] или, вероятно, была рабочей копией для будущей рукописи».

Z51 – это единственный манускрипт «Семи Партид», который содержит три искусно выполненные[920], хотя и незавершенные иллюстрации древ кровного и брачного родства. Располагаются они на листах 188v и 189r. Первое древо изображает порядок кровных родственных отношений согласно римскому праву (лист 188v), и в нем восходящая линия родства доходит до «пятого деда и пятой бабки» (El.vº. au|uelo & la |.vª. auuela), а нисходящая – до «пятых внуков и пятых внучек» (los quin|tos njetos | & las quintas | nietas), рассматривая, таким образом, шесть степеней родства, предусмотренных римским правом. Второе древо кровного родства располагается на верхней части листа 189r, и восходящая линия доходит до «четвертого деда и четвертой бабки» (iiijº auue|lo & quarta | auuela), а нисходящая – до «праправнука и праправнучки» (euisnie|to & reuisnieta), то есть в древе рассматриваются четыре степени родства, закрепленные 51‑м каноном IV Латеранского собора 1215 г. Третье древо рассматривает степени брачного родства. Второе и третье древо по своему содержанию идентичны иллюстрациям в издании Лопеса.

Появляется проблема того, как примирить между собой следующие разночтения: 1) средневековая лексика, характерная для текста Первой Партиды в издании Лопеса (LOP), в сравнении с лексикой prínceps у Монтальво (IOC); маловероятно, чтобы Лопес или его печатники, заменили современные на время издания лексические формы quitar, tirar, que, aunque, manera y vez (veces) на средневековые toller, ca, maguer, guisa y vegada; 2) появление раздела 7.34 на основе закона 7.33.13, чего не наблюдается ни в инкунабулах, ни в рукописных копиях[921]; 3) появление в издании древ кровного и брачного родства: несмотря на то что указания на них появляются в рукописной традиции, представляется маловероятным, чтобы Лопес имел доступ к списку Четвертой Партиды, содержащему древа кровного и брачного родства, а также сопровождающие их пояснения.

Решение проблемы

Ответом на эти вопросы может быть тот факт, что Лопес использовал для своего издания не инкунабулу Монтальво, а некий более поздний текст, несмотря на то что многие исследователи указывают в качестве источника именно ее. Утверждение, что Лопес не пользовался изданием 1491 г. (IOC), как то предполагалось ранее, основывается на обнаружении и анализе экземпляра второго издания Монтальво (IDI) от 24 декабря 1491 г., проведенного четырьмя коллегами из Германии на одном семинаре в Севилье.

Рассматриваемый экземпляр хранится в Национальной библиотеке Чили (BNCL). В нем утрачена последняя тетрадь и внешний лист предпоследней. Однако в период между 1570 и 1580 гг. кому-то захотелось реконструировать и повторно издать эту книгу. Утраченные и, соответственно, восстановленные части соответствуют концу раздела 7.30 и трем последним разделам целиком: 7.31, 7.32 и 7.33. Это переиздание имело историографический характер, поскольку для него не было использовано издание Грегорио Лопеса, напечатанное в 1555 г. и переизданное в 1565 г., легко доступное для восполнения утраченного материала. Печатники использовали экземпляр издания Монтальво, что подтверждается фактом того, что восстановленное издание заканчивается разделом 7.33 и законом 7.33.13, хотя, из-за ошибки печатников, он озаглавлен «Ley.xij.» Если бы в качестве образца использовался экземпляр издания Лопеса, то печатники бы включили в него раздел 7.34.

У печатников XVI в. получилась очень искусно сделанная книга: им удалось сохранить исходный dispositio реконструируемого экземпляра; они озаботились тем, чтобы сделать шрифт заголовков больше, чем шрифт основного текста; тем, чтобы преамбула каждого раздела начиналась с littera nobilior; тем, чтобы текст каждого закона, за исключением ошибочного, начинался со знака параграфа; тем, чтобы снабдить текст верхними колонтитулами с указанием Партиды на левой полосе и раздела – на правой; а также тем, чтобы поместить буквенно-числовые обозначения страниц на трех первых листах последней тетради (GGG a GGG3).

Есть одна странность в той тщательности, с которой печатники подготовили издание, и она заключается в том, что последний закон, 7.33.13 (тот, что с 1555 г. превратится в самостоятельный раздел), начинается с littera nobilior, с заглавной R высотой в семь строк. Возникает вопрос: откуда такое нововведение? Маловероятно, что это была случайная инициатива печатников, ведь в остальном они тщательно следовали dispositio исходника. Какое же издание было у них в мастерской и послужило основой для восстановления утраченных листов?

Текст Монтальво переиздавался несколько раз на протяжении первой половины XVI в. с одним замечательным нововведением: к нему были добавлены пояснения на полях на латыни, не связанные с добавлениями, опубликованными в тексте «Семи Партид» издания 1491 г.[922] Новое, пересмотренное издание впервые появляется в Венеции в 1501 г., после чего перепечатывается еще три раза: в 1528 г. в Венеции, в 1542 г. в Алькале-де-Энарес, и, в последний раз, в 1550 г. в Лионе. Все они, в конечном счете, основываются на экземпляре издания 1491 г., но на данный момент не представляется возможным установить, был ли это экземпляр prínceps, из напечатанных в октябре, или это была уже декабрьская версия.

Именно в издании 1501 г., подготовленном Лукой Антонио де Хунта, печатником флорентийского происхождения, появляется нововведение в виде пояснений на полях, которые сохранятся во всех перепечатках Монтальво до 1550 г., и Перес-Мартин[923] (2015: 662) предполагает, что они, вероятно, стали основой для пояснений в издании Грегорио Лопеса. Эти пояснения основываются на четырех пунктах: 1) сжатое изложение содержания закона; 2) части, на которые делится закон; 3) источники закона; и 4) изложение основных юридических проблем, рассмотренных в каждом из них[924].

Этот экземпляр следует изданиям XV в. во всем, кроме маленькой детали, касающейся последнего закона последнего раздела Седьмой Партиды[925]. В этом издании закон 7.33.13 начинается с littera nobilior, использование которой обычно ограничивалось первыми буквами в преамбулах разделов. Поэтому, как уже было показано[926], экземпляр второго издания из BNCL был реконструирован на основе переиздания 1501 г. Однако ни одна из версий Монтальво не могла стать основой для издания Грегорио Лопеса, поскольку в них не появляется ни одна из отличительных черт издания Лопеса: выделение раздела 7.34, средневековая лексика Первой Партиды и наличие иллюстраций древ кровного и брачного родства.

17 августа 1528 г. в венецианской мастерской Грегорио де Грегориса было подготовлено новое переиздание «Семи Партид» в версии Монтальво. Как и в предыдущем случае, с переизданием был связан Лука Антонио де Хунта, который, по-видимому, остался не удовлетворен своим первым переизданием 1501 г.:

<…> желая, чтобы сия работа была напечатана идеальнейшим образом, со всей тщательностью и безо всякого намерения приукрасить ее, повелели пересмотреть ее, и найти истинные и древние оригиналы в Испании. И чтобы должным образом совершить это, был избран в качестве редактора доктор Франсиско де Веласко, который будучи большим знатоком языка, подготовил эти «Семь Партид» (fol. 197v)[927].

Даже обложка этого издания указывает на наличие существенных изменений, поскольку в ней указывается, что в данном издании Партиды:

<…> сызнова при совете и присмотре ученых мужей исправлены и согласованы с истинными оригиналами из Испании и добавлены законы и меры, недостающие в иных частях. Избавлены они от многих недостатков и ошибок, что раньше вносили в них путаницу, и с большим тщанием были они расширены и во всей своей изначальной полноте восстановлены[928].

На страницах двух томов, из которых состоит второе венецианское переиздание, наблюдаются признаки внесенных изменений, как по содержанию, так и лингвистически.

За прологом Алонсо Диаса Монтальво следует содержание разделов Первой Партиды, и в нем указывается, что: «Титулов в Первой Партиде двадцать и пять, и добавлен был двадцатый, о подношениях, которого ранее не доставало» (Los titolos, de la primera partyda, son veynte & çinco, añadido el vigessimo, de las ofrendas, que faltaua). Это текстуальное дополнение сохраняется в двух последующих изданиях, 1542[929] и 1550 гг.[930], но в издании Лопеса оно не появляется. В обоих случаях вставка находится во введении к изданию (хотя в 1542 г. там наблюдается ошибка): «Титулов в Первой Партиде двадцать и четыре [sic], и добавлен был двадцатый, о подношениях, которого ранее не доставало» (Los titolos, de la primera partyda, son veynte & quatro [sic], añadiendo el vigesimo de las ofrendas que faltaua) (1542); «Титулов в Первой Партиде двадцать и пять, и добавлен был двадцатый, о подношениях, которого ранее не доставало» (Los Titolos, de la Primera partyda, son veynte & cinco, añadido el vigessimo, de las ofrendas, que faltaua) (1550). И действительно, на листах 70r2–71r1 в издании 1528 г., 70r1–71r1 в издании 1542 г. и 87r1–87v2 в издании 1550 г. находится раздел 1.20.

Если сравнить его с текстом, приведенным в трех предыдущих изданиях (IOC, IDI и 1501 г.), то обнаруживается, что раздел 1.19 был разделен на две части, и был выделен новый, «О подношениях», в котором под номерами от 1 до 5 содержатся законы бывшие 1.19.6–10, а также добавлена ранее отсутствовавшая преамбула:

Титул XX, в котором говорится о подношениях.

Ной был мужем очень праведным, Бог любил его так, что только его с его сыновьями и его женами освободил от смерти на ковчеге, который он повелел сделать во времена потопа. И все другие мужи, и женщины, как пожелал Бог, должны были погибнуть. И он, зная об этом добре и об этой милости, что сделал ему Бог и тем, кто спасся с ним, после того, как вышел из ковчега, воздал Ему подношения, изо всяких вещей, что он сохранил и смог достать, и из всех других вещей, что были у него в дальнейшем, помимо первых плодов, что подносили Ему другие. И после этого он и другие, что были после него, как в старом законе, так и в новом, должны были совершать подношения Богу из тех благ, что давал Он им. И поскольку в разделе перед этим говорилось о даре первых плодов, следует в этом сообщить о подношениях, что совершают христиане Богу, что это еще одна рента, которую имеют клирики, что служат в церквях. И в первую очередь [надлежит] показать, сколько бывает видов подношений. И подношения, что мужи обещают Богу и церкви, как они должны быть исполнены. И за какие подношения нельзя вознаграждать христиан, если не желают они совершать их по собственной воле, и за какие можно вознаграждать дающих. И от каких мужей не должна принимать подношения Святая Церковь и по каким причинам она их отвергает[931].

Деление раздела 1.19 и эта новая преамбула содержатся в трех из сохранившихся копий Первой Партиды: в копии Британской библиотеки (LBL), в Библиотеке Сабáльбуру (ZAB) и в библиотеке Испанского общества (HS1); вероятно, что Франсиско де Веласко получил доступ к одной из таких копий, что позволило разделить раздел надвое и добавить преамбулу 1.20.0.

Этот новый раздел не попал в издание Грегорио Лопеса, в котором вопросы, касающиеся подношений первых плодов и прочих, рассматриваются в одном разделе – 1.19. Это соответствует структуре трех первых изданий и большей части рукописных копий Первой Партиды. Кроме того, имеется проблематичный аспект, разрешение которого на данный момент не представляется возможным. Это вопрос авторства пояснения к 1.20.0, поскольку в издании 1501 г., включающем пояснения на полях от Монтальво, его нет.

Предположение о том, что Франсиско де Веласко имел доступ к изданиям и копиям других Партид, может подтверждаться вставкой, находящейся в конце Второй Партиды, за знаком параграфа, чье название гласит: «После печати этой Партиды, нашлась новая копия, из которой я узнал, что в последних тетрадях остались следующие ошибки» (Despues de impressa esta partyda, pareçio vna nueua copia | Por la cual colegi auer quedado en los vltimos cua|dernos, los deffectos que sse ssiguen), после чего следуют две колонки строчного текста мелким шрифтом, где указываются необходимые исправления:

En el titulo xxiij ley.xxiij. versiculo. E luego do dize rrebato, Añade ni ellos non les puedan yr a combatyr & versiculo. Ca ssegund al fin do dize guardado, añade de daño. & versiculo. E aun do dize fiziessen. diga fazian Et ley xxiiij versiculo Otrossi. despues de la palabra Arcos, añade. & aun fondas de aquellas que sse tyran por mano. E versiculo E esto do dize, maneras, añade. Assi como castillos de madera <…> (fol. 144v).

Медиевализация лексики у Лопеса

Как уже упоминалось ранее, обращает на себя внимание то, что в издании Первой Партиды у Лопеса чаще встречаются средневековые лексические формы, чем в издании Монтальво 1491 г. Самый яркий пример – это глагол toller, хотя можно также рассмотреть различия в частоте использования таких форм как ca, maguer и vegadas (см. таблицу 1). Этот глагол ни разу не появляется в editio princeps, в то время как у Лопеса он встречается более ста раз. Очень странным представляется, чтобы Лопес, у которого во время подготовки текста «Семи Партид» были дела поважнее, развлекался поиском всех случаев применения глаголов tirar и quitar, которые могли присутствовать в оригинальном тексте, и менял их на соответствующие формы глагола toller. Частичный и некомпьютерный анализ изданий 1528, 1542 и 1550 гг. (таблица 3) показывает, что это изменение появляется в издании 1528 г. и начиная с него переходит во все последующие без исключения, даже в издание Лопеса 1555 г.

Таблица 3

Подборка случаев появления tollerв изданиях 1491, 1528, 1550 и 1555 гг.

Кроме того, стоит обратить внимание на случаи законов 1.4.70 и 1.5.55. Оба закона начинаются с союза que в издании 1491 г., но в остальных версиях – с ca. Если нам сложно представить, чтобы Лопес или его печатники, меняли на средневековый аналог глаголы tirar и quitar, еще сложнее представить, чтобы они забавлялись заменой современного que на архаичное ca, чья частота появления увеличивается на 77 % в издании Лопеса по сравнению с инкунабулой Монтальво 1491 г. Можно отметить тоже самое в случае уступительного союза maguer, который появляется у Монтальво 124 раза, а у Лопеса – 204, то есть почти на 65 % чаще.

Эти факты ведут к одному-единственному выводу: Франсиско Веласко заменил базовый текст Первой Партиды в издании Монтальво, и, в свете включения раздела 1.20 о подношениях, который мы находим только в LBL, ZAB и HS1, следует полагать, что от издания Монтальво до издания Лопеса произошло очень сильное «загрязнение» текста Первой Партиды. Однако по-настоящему оценить степень этого влияния станет возможно, только при сравнении инкунабулы 1491 г., издания 1528 г. и издания Лопеса 1555 г.

Создание раздела 7.34

Издание Грегорио Лопеса оканчивается, как уже было сказано, дополнительным разделом, не существовавшим в издании Монтальво или рукописных копиях, который появляется в результате превращения закона 7.33.13 в отдельный раздел. Уже было показано как в издании 1501 г. появляется новый элемент, который в издании 1528 г. приведет к выделению последнего закона в отдельный раздел, что сохранится на протяжении всех последующих переизданий «Семи Партид»[932]. Во втором венецианском издании, закон 7.33.13 становится самостоятельным разделом «О нормах права», и текст этого закона разделяется на тридцать восемь пунктов, пронумерованных и обозначенных аббревиатурой «Reg.», то есть «норма» (regla), и предваренных преамбулой, как и во всех остальных разделах Партид. Графически эта преамбула наследует littera nobilior из издания 1501 г., что дополняется заглавной буквой в две строки высотой в начале каждой нормы. Это замечательный факт, поскольку в остальных разделах этого издания ни один закон заглавных букв не получил; в них оставлялись только пробелы в три строки высотой, в центре которых помещалась буква. Интересно, что Лопес не убрал этого изменения, что он сделал, например, с разделением надвое раздела 1.19, имевшего определенный вес в рукописной традиции Первой Партиды, в то время как сохраненный им последний раздел вообще не подкрепляется ни одним манускриптом.

Древа кровного и брачного родства

В первых трех изданиях и большей части рукописных копий в Четвертой Партиды, как уже было отмечено, отсутствуют иллюстрации древ кровного и брачного родства. В новом издании они расположены на листах 10v и 11r. Древо кровного родства (ил. 10 во вклейке) выполнено в виде наконечника стрелы, ствол которой обозначает восходящую (до прапрадеда и прапрабабки, «Trasabuelo | Trasabuela») и нисходящую (до праправнука и праправнучки, «Trasnieto y la Trasnieta») линии. В центре располагается лик Иисуса Христа, похожий на изображенный в более грубом исполнении в списке T15.

Древо брачного родства (ил. 11 во вклейке) содержит таблицу из пяти центральных колонок и пяти строк, плюс две ячейки по обеим сторонам первой строки, в которой центральная колонка содержит четыре степени родства, пропечатанные красными чернилами. Вторая и пятая колонки, а также третья и шестая, соединены между собой полукруглой подписью, в которой указаны степени брачного родства и свойства, которые препятствуют браку. Края Т-образной таблицы, где располагаются одиночные ячейки, соединены еще одной полукруглой строкой, гласящей: «эти две внешние ячейки, помещаются для украшения и демонстрации степени брачного родства, а не для запрещения, а другие – да» (Aquellas dos çeldas que sson a de ffuera, sse ponen a decor & demostrar el genero de la affinidad, mas non ha prohibiçion, mas estas otras ssi). В ячейках указываются следующие степени: «El marido ya dexado de la dexada del ermano» и «La dexada del dexado marido de ermana». Исполнение древа схоже с древом брачного родства в манускрипте Z51, за исключением полукруглой надписи, соединяющей крайние ячейки первой строки, освобожденные от брачных запретов.

В качестве дополнительной вставки в оба древа добавлены «Положение о кровном родстве: по этим нормам канонического и цивильного права» и «Положение о брачном родстве: по каноническому и цивильному праву» (Declaraçion ssobre la consanguinidad: ssegund | derecho canonico & çeuil: por estas reglas; Declaraçion de la Affinidad: Segund | derecho canonico & ceuil.), не встречающиеся ни в одном из известных рукописных списков «Семи Партид», и закрепившиеся в печатной традиции. Мы обнаруживаем эти дополнения в изданиях 1542, 1550 и 1555 гг., а также во всех остальных изданиях, основавшихся на версии Грегорио Лопеса.

Такое исполнение иллюстрации встречается в издании 1542 г., но в 1550 г. они меняются. Оба древа представлены в архитектурной форме, характерной для эпохи Возрождения. Древо кровного родства (ил. 12 во вклейке) сохраняет базовую структуру наконечника стрелы, к которой добавляется декор по краям каждой строки. Вся структура древа заключена в форму изогнутого фронтона. Основание древа и кончики лепестков стрелы покоятся на соответствующих пьедесталах. Пояснения помещены на лицевую сторону листа 12.

Древо брачного родства (ил. 13 во вклейке) увенчано треугольным фронтоном, покоящимся на двух колоннах, опирающихся на пьедестал с надписью «Declaracion de la affinidad». На внутренней части внешних колонн расположены еще две квадратные колонны, чьи капители несут элементы брачного родства, освобожденные от брачных ограничений, и которые соединяются полукруглой аркой с пояснительной фразой. Внутри композиции располагаются пять колонок с разными степенями брачного родства. Центральная колонка указывает степени и увенчана статуей Атланта, остальные четыре соединены арками, пересекающимися над центральной статуей и обозначающими степени брачного родства или свойства, которые подразумевают запрет на вступление в брак. По сторонам лицевой стороны пьедестала древа брачного родства, прямо над цоколем, помещены два инициала: «H» слева и «T» справа.

Эти два древа, имеющие идентичную композицию и структуру, перейдут без изменений, за исключением незначительных вариаций, привнесенных гравировщиками, в издание Грегорио Лопеса (LOP) (илл. 14 и 15 во вклейке), причем иллюстрации сохраняют инициалы «H» и «T», которые, возможно, обозначали создателя оригинальной гравюры и перешли без изменений в издание Грегорио Лопеса. В свою очередь, пояснительная надпись к древу кровного родства была напечатана на листе 17r, в то время как древо располагается на листе 17v.

Исполнение этих двух древ останется неизменным до конца XVIII в., когда в издании Бенито Кано 1789 г. оно приобретет «облик древесный, растительный и более натуралистичный»[933].

Заключение

Из приведенных фактов и данных можно сделать два основных вывода. Первый: в издании 1528 г., вышедшем в венецианской мастерской Грегорио Грегорииса, под редакцией Франсиско де Веласко, за счет Луки Антонио де Хунта, ответственного за издание 1501 г., была проделана большая редакторская работа, которая изменила структуру текста «Семи Партид» в издании Диаса Монтальво, поскольку были изменены лексические детали Первой Партиды и восполнен ряд текстовых пробелов, как минимум, в Первой, Второй, Третьей и Четвертой Партидах. Эти вставки, впоследствии, некоторые исследователи приписывали Грегорио Лопесу и его изданию 1555 г.

Второй вывод: Грегорио Лопес основывал свой текст на образце Алонсо Диаса де Монтальво, но опосредованно, через одно из изданий, вышедших после ревизии и редактуры, сделанных Франсиско де Веласко в 1528 г. С другой стороны, пересмотренным изданием, на который опирался Грегорио Лопес, было лионское издание 1550 г., выполненное Матиасом Бономе. Основанием для этого утверждения служит тот факт, что древа кровного и брачного родства, включенные в издание 1528 г. и перешедшие в издание, 1542 г. были существенно переработаны с использованием архитектурных образов, в точности воспроизведенных в издании Грегорио Лопеса, вплоть до сохранения инициалов «H» и «T», появившихся в лионском издании.

Эпоха Мудрого короля: историописание

Наталия Кирилловна Киселева

Реконструкция сюжета о последнем вестготском короле Родриго: от Альфонсо X Мудрого к «старому» романсу

Древнее предание о последнем вестготском короле Родриго начинает складываться в письменных хроникальных источниках в IX в. и продолжает свое оформление и развитие вплоть до «Сарацинской хроники» (Crónica Sarracina) Педро дель Корраля 1430 г. Общий сюжет предания хорошо известен в испанской традиции: дон Родриго (последний король готов) занимает престол после смерти короля Витицы, который славился вероломством и порочностью. Согласно легенде, Родриго – сильный и храбрый воин, однако нравами ничем не отличался от предшественника. Правил король три года и погиб в битве с маврами за Испанию в 711 г. Однако в процессе долгой семивековой истории существования легенды в разных источниках, как в письменной традиции (историографии), так и в устной (народных легендах и романсах), сюжет постоянно трансформировался и в конечном счете претерпел значительные изменения.

Древнейшим пластом предания, согласно исследованию Х. Менендеса Пидаля, оказывается рассказ в арабских хрониках IX в., где впервые упоминается роковое для судьбы испанских королей и Испании вторжение короля Родриго в запертый «королевский мавзолей» (Casa de los Reyes) в Толедо[934]. В некоторых версиях «мавзолей» меняется на пещеру (la cueva), при этом развитие основного сюжета и трагическая развязка остаются неизменными.

Вот как описывается этот эпизод в одной из самых ранних хроник Абена Хабиба (IX в.): «…Муса, завоевав Аль-Андалус, стал продвигаться дальше пока не дошел до Толедо, где находился Двор. Увидел он там дом, называемый Домом Королей, открыл его и нашел там двадцать пять корон. Было там столько же корон, сколько королей в Андалусе – каждый раз, когда умирал король, устанавливали его корону в этом доме… За несколько дней до завоевания Родриго сказал: “Господи! Не погибну я из-за этого дома, должен я непременно открыть, чтобы узнать что хранится внутри”… Родриго, толкаемый злою судьбой, не хотел ничего другого, кроме как открыть дом… И нашли в том доме письмо, в котором говорилось: “Когда откроют эту дверь и войдут сюда люди, чьи фигуры здесь изображены, вторгнуться в эту страну, овладеют ею и победят”. В тот же год в страну пришли мусульмане»[935].

Ключевой для арабской версии рассказа мотив нарушения запрета полностью исчезнет в основной массе латинских хроник XII–XIII в. и появится вновь только в латинской (впоследствии романизированной) хронике 1243 г. «Об испанских событиях» архиепископа Толедо Родриго Хименеса де Рада. Вместе с тем, наряду с историографией, в XV в., как считается, начинает оформляться корпус испанских «старых» традиционных эпических романсов о последнем короле готов Родриго и потере Испании.

Цикл включает в себя отдельные романсы-эпизоды с ключевыми фрагментами легенды. Всего насчитывается восемь сюжетов: от вторжения Родриго в дом Геркулеса до гибели и потери королевства из-за соблазнения Кавы, дочери графа Хулиана. Развитие и эволюция данного цикла вызывает множество вопросов, начиная от проблемы генезиса сюжетов и определения основных источников сложившихся текстов, заканчивая вопросом о том, какие сюжеты принадлежат подлинной народной эпической традиции, а какие оформились под влиянием традиции книжной и литературной.

Испанский романс, как отмечают исследователи[936], в процессе своего развития был весьма склонен к новеллизации, которая, с одной стороны, заключалась в распространении любовных сюжетов в эпическом корпусе (первые эпико-героические романсы не предполагали развитие разного рода любовных линий, а ключевым событием являлось деяние героя). С другой стороны, вместе с процессом новеллизации в повествования эпического типа стал включаться фольклорный материал. В рассматриваемых нами сюжетах очевидно новеллизированными, по всей видимости, являются романсы о встрече Кавы и Родриго у родника (фольклорный мотив: встреча у родника), письмо-жалоба Кавы на бесчестье и романс о покаянии Родриго, восходящий к житийной тематике.

Еще Р. Менендес Пидаль выдвинул предположение, что цикл романсов о Родриго был сложен хугларами под влиянием текста Сарацинской хроники 1430 г. Педро дель Корраля. Известно, что источником хроники П. дель Корраля была кастильская «Хроника 1344 года», в которой впервые подробно освящен эпизод бесчестья дочери графа Хулиана и жалобы девушки на поруганную честь. Кроме того, исследователь отмечает, что хроника Корраля была чрезвычайно популярна и хорошо известна в народной среде во второй половине XV в.[937] В испанской научной традиции и отчасти в зарубежной науке предположение Менендеса Пидаля было встречено весьма положительно и продолжило свое развитие в работах других исследователей. Здесь мы можем отметить исследования С. дель Баррио о «Сарацинской хронике»[938] и Дж. Д. Фоджельквиста об образе дочери графа Хулиана и его эволюции в тексте П. дель Корраля[939]. Однако в настоящее время существует и альтернативная точка зрения, которая представляется нам убедительной. Так, британский исследователь Р. Райт выдвигает предположение, опровергающее теорию о стадиальном происхождении хроник и романсов. По мнению исследователя, и историографические письменные источники, и устные романсы могли существовать параллельно в традиции[940]. Также и Н. В. Возякова замечает, что «хроники также могли обращаться к устным преданиям, следовательно, обязательное чтение «Сарацинской хроники» для сложения цикла о Родриго было вовсе необязательно»[941]. Скорее можно предположить обратный процесс, т. е влияние романсов на «Хронику 1344 года», а, соответственно, и на «Сарацинскую хронику». Иными словами, письменные и устные источники в эпоху Средневековья находились в постоянном контакте и взаимодействии. При этом исследовательница также настаивает на утверждении, что сюжеты могли возникать и развиваться в письменной и устной традиции одновременно.

В рамках настоящей статьи нашей задачей будет проследить эволюцию сюжета о короле Родриго от латинских и кастильских хроник до народного «старого» романса и выяснить, каким образом складывается сюжет, какие изменения он претерпевает и как хроники и устные романсы влияют на развитие легенды. В конечном счете, это позволит попробовать прояснить вопрос о том, какой из сюжетов, вошедших в цикл о короле Родриго, может являться подлинно фольклорным, а не литературным.

Источниками в нашей работе выступают наиболее крупные хроники. Латинский корпус представляют: «Силосская история» (ок. 1110 г.), «Нахерская хроника» (1160 г.? или 1180–1190 гг.), «Всемирная хроника» Луки Туйского (1236 г.) и хроника «История об испанских событиях» Р. Хименеса де Рада (после 1243 г.). Кастильский корпус представляют «История Испании» Альфонсо X Мудрого (1270–1274/83 гг., в издании Р. Менендеса Пидаля – «Первая всеобщая хроника») и «Хроника 1344 года».

Весь сюжет легенды можно разложить на отдельные эпизоды, которые соответствуют определенному набору устойчивых мотивов. В представленной ниже таблице в левой колонке отражены основные сюжетные фрагменты предания о короле Родриго, а в правых колонках отмечено присутствие или отсутствие того или иного сюжетного элемента в разных хрониках. В целом сюжет предания поделен нами на семь фрагментов (1–7), каждый из которых обозначен с помощью основного сюжетообразующего мотива.

Как видно из приведенной таблицы, во всех версиях сюжета неизменным остается мотив 4, который содержит эпизод о соблазнении девушки, остальные элементы сюжета варьируются. Однако отметим, что в целом общая сюжетная канва держится на элементах 1, 2, 4, 5, 6, 7, а все остальное создает сюжетную вариативность. При этом наиболее значительную трансформацию сюжет претерпевает в XIII в., в тексте архиепископа Толедского «Об испанских событиях», где появляются дополнительные мотивы, с одной стороны, значительно расширяющие повествование, а с другой стороны, усложняющие сюжетную семантику и возвращающие в предание о последнем готском короле легендарно-мифологический смысл.

В первую очередь рассмотрим первые три латинские хроники – «Силосскую историю», «Нахерскую хронику» и «Всемирную хронику».

Фрагмент 1. Все три текста начинаются с мотива королевской вины. Король Родриго обвиняется в том, что он ничем не отличается от Витицы: «в жизни и обычаях он был похож на Витицу»[942]. Напомним, что предшествующий король готов Витица был весьма плохим правителем и отличался крайней порочностью, бесчестием и вероломством. При этом уже в этом фрагменте характеристика «плохой король» противопоставляется определению Родриго, как «сильного воина»: «Родриго – был воинственным мужчиной»[943].

Фрагмент 2: Мотив мести. Родриго мстит за изгнание и ослепление своего отца сыновьям Витицы. Тем самым король пытается восстановить честь семьи (рода): «Чтобы отомстить за оскорбление своего отца, он [Родриго] изгнал двоих сыновей Витицы из Испании и изгнал их из отцовского королевства с великим бесчестьем»[944].

Фрагмент 3 также простроен на мотиве мести, только в данном случае сыновья уже Витицы планируют отомстить за свое бесчестье (в эпической традиции, как правило, изгнание приравнивается к потере чести): «…И страдая из-за полученных оскорблений, они решили, что введут мавров [в Испанию] и король всей Испании потеряет ее»[945]. В этом же фрагменте упоминается, что сыновья Витицы сговорились с графом Хулианом.

Фрагмент 4. Мотив соблазнения и мотив вины. Рассказывается о том, как король Родриго соблазняет дочь графа Хулиана: «Граф Хулиан был в ярости из-за соблазнения его дочери, которую Родриго забрал, не для того, чтобы она стала его женой, а потому что она была красива в качестве наложницы»[946].

Фрагмент 5 – ключевой фрагмент во всем сюжете. Мотив последней битвы. Важной частью сюжета является последняя битва испанцев и мавров, где король Родриго предстает эпическим героем, отважным воином, сражающимся за свое королевство и погибающим в битве: «Родриго вступил в первую битву яростный и невозмутимый и сражался неустанно 7 дней подряд…и умер, сражаясь»[947]. Отметим, что данный эпизод отсутствует только в «Нахерской хронике».

Фрагмент 6. Здесь снова появляется мотив королевской вины. Королей обвиняют в гибели готов и Испании: «Рука Бога покинула Испанию из-за злобы ее королей, чтобы не защищать ее во время разорения»[948].

Во фрагменте 7, начиная с «Нахерской хроники», сообщается о том, что Родриго покоится в могиле в городе Визеу[949].

Несмотря на то что новеллистический эпизод о соблазнении девушки представлен во всех трех текстах, он в данном случае не является центральным и основным. Соблазнение упоминается всего в одной фразе и не получает дальнейшего продолжения в хроникальном сюжете. Ключевым же для гибели короля и Испании является мотив королевской вины, который выступает как зачином повествования, так и финальной точкой. Бесчестье, злоба и порочность последних готских королей привели к тому, что «рука Бога» отворачивается от всего готского народа, что приводит к гибели королевства. Вина Родриго в данном случае заключается не столько в соблазнении девушки, сколько в том, что манера правления нового короля ничем не отличается от его предшественника. Вероломством готского короля объясняется и изгнание сыновей Витицы, которые после этого задумывают погубить Родриго. При этом отметим, что в ключевом эпизоде с битвой Родриго предстает как истинный эпический герой, сильный воин, до конца отстаивающий честь и судьбу своего королевства, что несколько смягчает вину и оправдывает героя, придавая ему отчетливый героический статус.

Как можно заметить, в первых двух хрониках XII в. практически не наблюдается разночтений, однако во «Всемирной хронике» XIII в., хронологически предшествующей тексту архиепископа Толедо, содержится дополнительный эпизод о том, как граф Хулиан задумал отомстить королю (фрагмент 4.1). Во-первых, здесь появляются новые характеристики графа – хитрый (artero) и мудрый (sabio), а, во‑вторых, отдельно подчеркивается намерение самого Хулиана обмануть короля, что важно для последующей эволюции сюжета: «Был этот Хулиан человеком хитрым и мудрым, он также был другом Родриго и хитро посоветовал ему отправить коней и оружие в Галлию и Африку…»[950]. Таким образом, к моменту появления хроники Родриго Хименеса де Рада в 1243 г. весь сюжет приобретает законченный вид; именно он и будет переработан сначала архиепископом Толедо, а затем и Альфонсо X Мудрым в его «Истории Испании».

Обратимся снова к таблице. В следующих трех колонках представлена схема сюжета о последнем короле Родриго в хрониках «О делах испанских», «История Испании», для которой важнейшим источником стал текст толедского архиепископа, а также в «Хронике 1344 года», во многом опирающейся на хронику Мудрого короля. Фрагмент 1 и фрагмент 2 остаются неизменными. В первых двух текстах сохраняется и мотив «королевской вины», и мотив «мести» Родриго. А вот в «Хронике 1344 года» мотив мести со стороны Родриго уходит, а сходство с Витицей подчеркивается: «этот король Родриго был сильным в битвах и способным в делах, но поведением очень уж походил на Витицу. В начале своего правления он оскорбил и подверг позору сыновей Витицы, Сисеберта и Эбу, и изгнал их из страны»[951].

Для нашего анализа особый интерес представляет все то, что происходит с сюжетом дальше. Поскольку хроника Родриго Толедского являлась основным источником для «Истории Испании» Мудрого короля, то существенных разночтений в текстах не наблюдается. Во фрагменте 2.1. появляется мотив нарушения запрета. Родриго входит в запертый замок в Толедо: «…когда эти замки´ будут взломаны, и дворец и комната открыты, и будет увидено изображенное, случится так, что придут в Испанию люди такие, как нарисованы на этой стене, завоюют ее и станут здесь сеньорами»[952]. Нарушение героем запрета одновременно связано и с мотивом рокового предзнаменования, которое получает король. Этот героический мотив в то же время отсылает к фольклорно-сказочной составляющей легенды, которая, как уже было сказано, впервые была описана в арабских источниках. Кроме того, в хронике меняются реалии описания: если в арабских источниках это был «дом» (casa), то в хронике Родриго Толедского и «Истории Испании» Альфонсо «дом» меняется на дворец (palacio), что добавляет сказочности в достаточно лаконичное повествование.

Спустя семьдесят лет в «Хронике 1344 года» «дворец» уступит место «дому Геркулеса», отсылая к мифологической и легендарной истории о Геркулесе и его деяниях на территории Испании. Вариант рассказа о вторжении короля Родриго в дом Геркулеса появляется также в старой хронике Ахмеда ар-Раси, более известной под названием «Хроника мавра Расиса», которая сохранилась только в рукописи XIV в.: «И затем, когда ворота уже были открыты, вошел [Родриго] внутрь и обнаружил дворец такой сказочный красоты, что человеку не описать… и была там очень маленькая дверь тончайшей работы, а на ней большие строки: “Геркулес построил этот дом о времена Адама в 4006 г.” Этот дом – одно из чудес Геркулеса. И был там замок из дорогого жемчуга, а на замке греческие буквы: “Король, который откроет эту нишу, увидит чудеса перед своей смертью”. И этот Геркулес, греческий господин, знал то, что должно случиться»[953]. Возможно, этот фрагмент был отредактирован как раз под влиянием текста «Хроники 1344 года», поскольку значимым сюжет о Геркулесе является именно для Испании, а не для арабских халифатов. Как отмечает И. В. Ершова, «статус Геркулеса, как одного из основателей Испании и прародителя первого королевского рода, начал оформляться в латинской хронике Р. Хименеса де Рада, а окончательно сложился в “историях” Альфонсо X Мудрого в “Истории Испании” 1272 г. и “Великой и всеобщей истории» 1284 г.”[954]. При этом отметим, что окончательное закрепление в традиции варианта о вторжении готского короля Родриго в «дом Геркулеса» в Толедо произойдет только в тексте кастильской «Хроники 1344 года». Затем этот вариант уйдет в фольклорную среду и сохранится в сюжетах испанских романсов. И если в хронике «Об испанских событиях» Родриго Толедского сюжет о Геркулесе трактуется как исторический, в «Хронике 1344 года» он все больше обретает легендарный характер.

Дальнейшая сюжетная трансформация связана с эпизодом о соблазнении девушки (фрагмент 4). Согласно тексту «Истории Испании» Родриго соблазняет то ли дочь, то ли жену графа Хулиана. При этом именно соблазнение является причиной гибели Испании[955].

Во фрагменте 4.1 появляется мотив мести за бесчестье. Граф Хулиан задумывает отомстить королю за соблазнение дочери или жены. С этого момента расширяется описание вторжения в Испанию и значительно увеличивается и детализируется описание битвы и обстоятельства заговора Хулиана против Родриго.

Фрагмент 5, построенный на мотиве последней битвы, остается неизменным с точки зрения ее итогового разрешения. В «Истории Испании» битве посвящены три главы, в которых повествуется о том, как мавры трижды вторгались в Испанию. Во время третьего решающего вторжения погибает король. Однако здесь появляются дополнительные детали. Во-первых, увеличивается описание сражения, а во‑вторых, добавлено описание самого короля, выезжающего на битву «в золотой короне и одежде из тяжелой ткани»[956]. Детальное описание становится важным и в следующем эпизоде (Фрагмент 5.1). Судьба Родриго, как сообщают Родриго Толедский и Альфонсо Мудрый, по-прежнему неизвестна. Однако на берегу реки Гвадалете, где проходило сражение, были найдены и корона, и королевская одежда, и конь Орелья[957].

В заключительном эпизоде (Фрагмент 6.1) снова появляется мотив вины. Однако теперь вся вина за гибель Испании лежит на графе Хулиане, который обвиняется в чрезмерной жесткости: «Да будет проклята кровь предателя Юлиана, которая слишком упряма! Да будет проклят его гнев, который был жесток и злобен, поскольку граф стал глупцом в своем бешенстве, обозленным в ненависти, скороспелым в безумии, забывшим о верности, пошедшим против закона, презревшим Бога, жестоким по отношению к самому себе, убийцей сеньора, врагом собственному дому, разорителем собственной земли, виновным, коварным предателем всех своих!»[958]. Иными словами, в большей степени именно граф несет ответственность за разрушенную Испанию. А вину Родриго снова оправдывают героические храбрость и доблесть, проявленные в бою за свое королевство.

Надо сказать, что с каждой новой хроникой сюжет подвергается все большей новеллизации, в частности, усилении акцента на роли в трагических событиях бесчестья, нанесенного дочери графа Хулиана. Так, и в хронике «О делах испанских», и в «Истории Испании», и в «Хронике 1344 года» вина за гибель королевства лежит на Родриго, который сначала вторгся в запертый замок, а затем соблазнил девушку. То есть по сути, не считая начального эпизода с мотивом королевской вины, запрет был нарушен дважды. В то время как в латинских хрониках ключевым в судьбе короля и Испании оставался лишь мотив «королевской вины», в хронике Родриго Толедского говорится, что именно соблазнение становится роковым событием: «Это [соблазнение] стало причиной разгрома готской Испании». В «Хронике 1344 года», видимо, под влиянием романсной традиции разрастается и история Родриго и соблазненной девушки. Она впервые названа по имени Таба (Taba), позже в хронике Корраля ее назовут Кава (Cava), что в переводе означает «плохая женщина» (mala muger), следовательно, в таком случае вина за деяние лежит не только на самом герое. Отметим, что дополнительный эпизод о письме Кавы, в котором она жалуется отцу на свое бесчестье и который существует в «старом» романсе как отдельный эпизод, появляется только в «Хронике 1344 года», до этого момента Хулиан узнает о деянии Родриго со слов девушки. Кроме того, меняются обстоятельства смерти короля: король не гибнет как подобает эпическому герою в битве. Как сообщает «Хроника 1344 года», Родриго мог погибнуть в море или умереть в горах, или его могли съесть дикие звери[959]. Подобный финал в данном случае, восходит к житийному началу и носит скорее характер легенды или фольклорного вымысла, который заимствует эпическая традиция.

Обобщая все сказанное, можно выстроить некоторую классификацию значимых эпизодов во всех хрониках:

29. неизменным во всех текстах остается мотив вины: вина последних готских королей и вина Родриго за соблазнение девушки;

30. общим является мотив мести за поруганную честь, который в процессе эволюции сюжета переходит от Родриго и сыновей Витицы к графу Хулиану и определяет его единоличную вину за гибель Испании;

31. общей является характеристика Родриго: с одной стороны, он плохой правитель, нарушающий запрет (соблазнение/вторжение в замок); с другой стороны – хороший воин, сражающийся за свое королевство.

Все перечисленные общие мотивы: вина, нарушение запрета, месть, героическая битва, встраиваются в эпическую повествовательную модель, где ключевым эпизодом становится вовсе не соблазнение девушки, а битва за Испанию, описание которой разрастается с каждым последующим текстом. Именно эпическая битва с маврами встраивает Родриго-короля в систему эпических персонажей и превращает его в героя-воина; определяет вину графа Хулиана как эпического предателя; гибель героя в битве оправдывает и смягчает вину Родриго за нарушение запрета. Тогда как в системе эпических мотивов соблазнение Кавы, понимаемое как нарушение запрета, становится необходимым поводом к реализации главного эпического деяния короля – гибели за преданную Испанию.

Возвращаясь к вопросу о природе цикла романсов о последнем готском короле Родриго, еще раз отметим, что весь цикл принято относить к эпическому корпусу. Это связано как с перечисленными общими эпическими мотивами, так и с образом самого Родриго, который, как мы выяснили, остается неизменным на протяжении всей истории существования легенды, несмотря на то что сам сюжет подвергается существенным изменением под влиянием разных традиций. Вероятно, в данном случае можно говорить о том, что ядром цикла следует считать романс о проигранной битве и потере Испании, повествующий о ключевом историческом событии легенды (романс «Поражение Родриго» [La derrota de Rodrigo]). В данном сюжете описывается эпизод о том, как войска Родриго проиграли битву маврам: «Воины дона Родриго теряли мужество и бежали, когда в восьмом сражении их враги победили… Родриго покидает свои земли…»[960]. В романсе описание проигранного сражения построено по эпическому принципу. Поражение происходит в восьмой по счету битве (en la octava batalla sus enemigos vencían), что в данном случае гиперболизировано подчеркивает первоначальную силу короля и его войска (в «Истории Испании» сказано, что мавры вторгались в Испанию трижды). Во-вторых, проигранная битва вынуждает короля покинуть свое королевство в одиночестве: «… из королевства уезжает. Один он [Родриго] идет несчастный»[961]. Одиночество героя после проигранной битвы – частый эпический мотив (ср. князь Игорь в «Слове о полку Игореве»). Весь романс построен на антитезе былого величия и нынешних горестей. Традиционный атрибут эпического героя-воина – меч, который, как правило, является непобедимым, в данном случае оказался поврежден в битве: оружие его все измято, там, где раньше было в драгоценных камнях. Меч сломан от ударов, которые он получил[962]. Все, что происходит с дальнейшим формированием цикла, вероятно связано с влиянием других традиций. Так, очевидно, новеллизирован и даже отчасти литературен (сравнение Кавы с Еленой Троянской) эпизод с соблазнением Кавы, который, как мы увидели, достраивается и расширяется уже в хроникальных источниках, возводя изначально периферийный эпизод в разряд ключевых.

Краткая хроникальная история о гибели Испании в латинских хрониках начинает полностью переворачиваться в хронике Родриго Толедского XIII в., который включает в повествование мифологический и сказочный материал. «История Испании» Альфонсо X Мудрого, опирающаяся на текст архиепископа Толедского, также сохраняет мифологический и фольклорный пласт. В последних двух упомянутых хрониках появляется фольклорный мотив «плача» или «всеобщей скорби», которому также будет посвящен один из романсов. Дальнейшая эволюция легенды в «Хронике 1344 года» связана с развитием фольклорного мотива женской жалобы и введением финального эпизода о гибели героя в контекст житийной тематики, которые очевидно проникают в хроникальное повествование под влиянием романсной традиции. В сюжете романса «Покаяние Родриго» (Penintencia de don Rodrigo), построенного на основе житийного мотива покаяния, ведущего отшельнический образ жизни Родриго поедает змей[963], что по мнению героя может искупить его вину за соблазнение девушки и потерянное королевство.

Таким образом, проведенная реконструкция эволюции сюжета и выявленные сюжетные сходства и различия в хрониках и романсах позволяют нам согласиться с мнением Р. Райта о том, что устные романсы и письменные хроники могли возникать и развиваться параллельно. Тесное взаимодействие устной и письменной традиции позволяет сюжетам вбирать в себя черты разных жанровых форм. Анализ сюжета о последнем готском короле в разных источниках позволил как показать влияние на письменный сюжет его устного варианта, так и предположить, что ядром устного варианта легенды стало, по-видимому, сказание о последней битве, приобретающее в хрониках все более эпический вид.

Ольга Писниченко

Хроника как политический дискурс. Модификация поведенческих моделей путем идеализации и трансформации эпических фигур в «Истории Испании» Альфонсо X

В наших прошлых работах мы неоднократно защищали тезис, что идея рыцарства, как сословия, была привнесена в кастильско-леонское общество XXI Титулом Второй Партиды, масштабного правового кодекса, созданного во времена правления короля Альфонсо Мудрого. Ранее мы уже обращали внимание на тот факт, что моральные ценности и поведенческие модели, представленные в кодексе как атрибут рыцарства, так же предстают перед читателем (или слушателем) в исторических хрониках, написанных по инициативе короля. Таким образом, возникла идея изучить поведенческие модели, зафиксированные в «Истории Испании», исходя из того, что они отражают политические воззрения Альфонсо Х.

Нашей главной задачей было проанализировать эпический материал, который является частью «Истории Испании»: легенды, которые до того, как стать частью хроники Альфонсо Х, содержались в более ранних исторических трудах, а также передавались устно поэтами и сказителями. О том, что многие эпизоды «Истории Испании» имеют фольклорное и эпическое происхождение, неоднократно упоминалось в трудах испанских ученых, начиная с Менедеса Пидаля в 1923 г.[964], вплоть до фундаментальной научной работы Диего Каталана 2001 г.[965] Последний доказывает, что хронисты XIII в., как работающие по указаниям Альфонсо Х, так и их предшественники (Родриго Хименес де Рада и Лук Туйский) не только были хорошо осведомлены о содержании устных эпических поэм, но и часто использовали их в своих трудах как исторические источники[966].

Прежде всего во время работы с «Историей Испании» мы обратили внимание на легенды о Ронсевальской битве и роли, которую в ней сыграл Бернардо дель Карпио, Фернане Гонсалесе и образовании Кастильского графства, «Легенду о графине-предательнице», разделении королевств при короле Фернандо I, «Молодые годы Родриго» и весь комплекс эпических сказаний о Сиде. Становясь элементами хроники Альфонсо, эти легенды претерпевали определенные изменения, которые частично могут быть идентифицированы с помощью более ранних источников. Например, эпизод, в котором Сид предстает как вассал Альфонсо VI после завоевания им Валенсии, не упоминается в более ранней хронике «История Родриго Диаса, Кампеадора» (Historia Roderici Didaci Campidocti)[967], написанной через несколько лет после смерти Родриго. Точно так же версия о французском происхождении Бернардо дель Карпио комментируется, как часто воспроизводимая, но не правдоподобная, самими авторами «Истории Испании»[968].

С точки зрения Жоржа Мартина, подобное выборочное использование разнообразных источников и поиск исторической правды, путем выбора более правдоподобной версии события с помощью логических выводов или анализа авторитетности выбранного источника, являются явными доказательствами существования уже сформированного политического дискурса, который отражает «менталитет» и «идеологию» того, кто его продвигает[969]. Что касается нашей собственной точки зрения, то, принимая во внимание выводы множества исследований проблемы, касающихся идеологических дискурсивных и формальных аспектов текста[970], мы не будем затрагивать проблематику формирования исторического дискурса в средневековой хронистике, а будем рассматривать «Историю Испании» с точки зрения политического дискурса, который пользуется эпическим и историческим повествованием, чтобы продвигать определенный образ действия и мышления. Таким образом, речь пойдет о легендах, воссозданных в историческом труде Альфонсо Х, принимая во внимание мировоззрение заказчика и покровителя исторического труда, сформированного средневековыми политическими трактатами, в которых неоплатонический конвенционализм блаженного Августина часто появляется наряду с натурализмом Аристотеля.

В ученых трудах XIII в. политика являлась важным объектом рассмотрения как в трактатах схоластов, написанных под влиянием вновь открытых «Политики» и «Этики» Аристотеля, так и в более узко ориентированных жанрах, таких как письма, проповеди или «Зерцала правителей». Перевод трудов Аристотеля и интерес, с которым они были восприняты как интеллектуальной и политической элитой исследуемого периода, по словам Вальтера Ульманна[971], способствовал существенным изменениям политической мысли средневекового Запада[972]. Исследователи 1990‑х гг., обращая внимание на правовые и теологические элементы, в которых не прослеживается влияние афинского мыслителя, оспаривают мнение В. Ульманна о том, что тексты Аристотеля являлись единственной причиной изменений политических представлений XIII в. Несмотря на это, и Энтони Блэк[973], и Кэри Недерман[974] принимают тот факт, что заново открытые европейцами труды Аристотеля повлияли на появление новых идей в политической мысли XIII в.

Политическая власть, воспринимаемая как атрибут как духовного, так и светского доминирования, являлась предметом доктринальных разногласий о разграничении юрисдикций Церкви и Империи, вылившихся в многолетнюю Борьбу за инвеституру[975]. По мнению Б. Гинэ, одним из важнейших споров в Средние века, было определение отношений между regnum и sacerdotium[976]. Труды Аристотеля позволили переформулировать онтологический статус власти, привнеся в диспут тонкие манипуляции[977] в связи с теоретическим обоснованием естественного политического порядка[978].

Труды Альфонсо Х стали первыми в использовании произведений Аристотеля в политическом дискурсе на Пиренейском полуострове[979]. Наиболее активное применение этих произведений прослеживается в «Семи Партидах», которые, хотя и являлись правовым кодексом, в некоторых моментах принимают форму трактата или «зерцала», предназначенного для будущих монархов, на что обратила внимание уже Ирина Нану[980]. В первых одиннадцати титулах Второй Партиды без труда выявляется идеологический конструкт, отражающий идею суверенитета[981]. У Альфонсо Х последняя определяется как naturaleza[982] – то, что объединяет жителей определенной, политически организованной территории. Условием подобной взаимосвязи является верность государю всех проживающих на его земле, что, в свою очередь, отождествляется с верностью самой земле и определяется как основная политическая связь.

Известно, что политические воззрения Альфонсо Х, утверждающие верховенство королевской власти в его законодательном кодексе, не соответствовали ожиданиям кастильско-леонской знати, которая требовала прерогатив, основанных на старых законах и традициях. Эта ситуация привела к перманентному конфликту между королем и аристократией, в ходе которого многочисленные мятежи постепенно переросли в гражданскую войну в последние годы его правления. С учетом этого контекста исторические труды кастильского монарха воспринимаются как стратегия, суть которой определяется Жоржем Мартеном как «приспособление менталитета к системе полических идеалов»[983]. Анализируя политические представления, получившие развитие в итальянских городах в начале XIII в., Квентин Скиннер отметил возникновение нового самобытного жанра социальной и политической мысли, названного им «гражданской историографией», которая носила более выраженный пропагандистский характер, чем в случае более ранних политических дискурсов[984]. Рассуждения в защиту того или иного политического мнения занимают большое место в городских хрониках, написанных зачастую с одной лишь целью – убедить граждан в преимуществе одной формы правления над другой.

В политическом пространстве Пиренейского полуострова в исследуемый период подобные труды, в которых могли бы обсуждаться или даже критиковаться действия монархов или политические проблемы высшей власти, были просто немыслимы. Однако, по словам Леонардо Фунеса, политическая критика, являющаяся основным элементом политического дискурса, в первую очередь проявилась именно в исторических трудах, созданных в Кастильско-Леонском королевстве[985]. Именно это мы наблюдаем в случае «Истории Испании», где исторический нарратив принимает формы политического дискурса, который перерабатывает широко известные современникам легендарные события в соответствии с принципами аристотелевской аргументации. Хронисты круга Альфонсо Х внедряли эпический материал в описания исторических событий, манипулируя временными рамками и создавая свои собственные интерпретации, основанные на политической идеологии заказчика.

В том, что касается эпического материала, мы прекрасно осознаем те сложности, с которыми сталкиваются исследователи проблемы. Легендарные мотивы, с которыми мы работаем, определяются как таковые историками и филологами[986], а также довольно часто самими хронистами, которые их цитируют. Однако на сегодняшний день мы имеем лишь один практически полный текст эпической поэмы – «Песнь о моем Сиде», лингвистический анализ текста которой свидетельствует о ее создании во второй половине XII в. Другие легендарные повествования, к сожалению, сохранились не полностью, иногда – лишь в нескольких строках, к тому же переписанных и довольно поздних вариантах, относящихся к XIII–XIV вв. Алан Дейермонд объясняет столь небольшое количество рукописных свидетельств тем, что в Испании подобные тексты записывались лишь для использования в представлениях перед публикой, в отличие, например, от французских текстов, которые переписывались для хранения в библиотеках или для знатных ценителей[987].

Несмотря ни на что, существование этих эпических поэм и их приблизительное содержание возможно выявить с помощью косвенных источников, особенно – пересказов и ссылок на них в более ранних хрониках. Можно сказать, что, так же как хронисты короля Альфонсо Х использовали легендарные повествования, чтобы влить их содержание в историописание, современные историки и филологи пользуются историческими материалами чтобы восстановить утраченные эпические поэмы. Так, например, в «Истории Испании» мы сталкиваемся со ссылкой на эпический источник (algunos dizen en sus cantares et em sus fablas de gesta[988]) в момент, когда речь идет о Бернардо дель Карпио. Самым известным примером подобного восстановления, является утраченная «Поэма о семи инфантах де Лара», 550 строк которой были восстановлены Рамоном Менендесем Пидалем[989] с помощью хроник, написанных в XIII–XIV вв.[990] В то же время, важно как можно точнее определять источники эпического материала, который, по словам Хулио Эскалона[991], является частью стратегии политической легитимации применительно к более ранним историческим периодам. Кроме того, изменения во время переноса изложения содержания эпических памятников из одной хроники в другую, помогают определить трансформацию поведенческих моделей, вводимых Альфонсо Х.

Ниже мы поговорим о трех эпических персонажах, чьи жизнеописания стали частью «Истории Испании»: Бернардо дель Карпио, подвиги которого эпос относит к периоду конца VIII – начала IX вв., к временам правления королей Альфонсо II и Альфонсо III. Фернан Гонсалес, живший в середине Х в., являлся современником четырех леонских королей – Рамиро II, Ордоньо III, Ордоньо IV и Санчо I. Что же касается Родриго Диаса де Вивар, то в XI в. он служил Фернандо I и двум его сыновьям – Санчо II и Альфонсо VI.

Известно, что возникновение в Испании легенды о Бернардо дель Карпио было тесно связано с распространением каролингского эпоса на Пиренейском полуострове: этот эпос проник за Пиренеи вместе с клюнийским духовенством и бургундской знатью в эпоху Григорианской реформы. По словам Франсиско Баутиста, Карл Великий впервые упоминается в испанской хронике около 1118 г., в «Силосской истории» (Historia Silense), написанной в Леоне. Ее текст указывает на тот факт, что хронист ранее уже был знаком как с «Жизнью Карла Великого» (Vita Caroli), так и с «Анналами королевства франков» (Annales regni Francorum), принадлежавших перу Эйнхарда[992]. Все указывает на то, что франкский эпос проник за Пиренеи во время похода на Барбастро (часто называемого «крестовым» в испанской историографии) и получил распространение во времена правления Альфонсо VI, чей политический и матримониальный альянс с Бургундским герцогством, а также религиозный с Клюнийским аббатством, привлекли на Пиренейский полуостров переселенцев-«франков».

Возникновение легенды о Бернардо относится именно к этому периоду. Хотя впервые мы можем увидеть ее во «Всемирной хронике» Луки Туйского, написанной в ХIII в. Начиная с ХIII в. хроники, написанные как Лукой Туйским, так и Родриго Хименесом де Рада, включили в свое повествование рассказ об испанской кампании Карла Великого, связав с ним легенду о Бернардо. В «Истории Испании» Альфонсо X Карл Великий появляется в Испании на четырнадцатом году правления Альфонсо II, соответствующем 797 г. от Р. Х.: «El rrey Carlos otrosy… vino com gran hueste et çerco esta çibdat de Barçelona. Et despeus dexo el y su hueste et tornose para Françia» [Кроме того, король Карл … явился с большим войском и осадил город Барселона. А затем оставил там свое войско и вернулся во Францию][993].

В следующей главе читатель знакомится с Бернардо, который вводится в хронику как один из важнейших персонажей в истории Астурийского королевства, поскольку его рождение вписывается в события мирового масштаба: «Andados quinze años del rreynado del rrey don Alfonso el Casto, que fue en la era de ochoçientos et treynta et dos años, quando andaua el año de la Encarnaçion en syeteçientos et nouenta et quatro, et el del inperyo de Costantin en syete, el rrey don Alfonso auia vna hermana que dizian doña Ximena» [По прошествии четырнадцати лет правления Альфонсо Целомудренного, который был 832 годом эры, когда от Рождества Христова шел 694 год, и шестой год правления императора Константина, у короля Альфонсо была сестра по имени Химена][994].

Приступая, таким образом, к пятьдесят четвертой главе, хронист, вводит Бернардо в мировую историю, начиная повествование с самого его рождения. На четырнадцатом году правления короля Альфонсо, на исторической сцене появляется племянник короля, не упоминаемый до этого момента в тексте. Бернардо возникает в повествовании уже взрослым человеком, но хронист возвращается в прошлое, чтобы поведать неизвестную доныне историю его рождения. Читатель узнает, что Бернардо является плодом запретной любви, рожденным пусть и в браке, но в тайном, «воровским образом» (a furto)[995]. Несмотря на столь позднее введение в историю, повествование о рождении племянника короля изобилует подробностями, приводимыми для того, чтобы не допустить сомнений в правдивости написанного. Хроника называет имена отца Бернардо – Сандиаса Салданьи, матери – доньи Химены, сестры короля Альфонсо, обоих графов, которые по приказу разгневанного короля отправились за Сандиасом Салданьей, женившемся без разрешения монарха – граф Ориосгодос и граф Таблат. События так же привязываются к пространству и времени: упоминается о кортесах, созванных в Леоне, во время которых отец Бернардо был схвачен и заточен в замок Луна.

По просьбе неудачливого мужа доны Химены, который признал свою ошибку и принял свою судьбу, Альфонсо забрал своего племянника и воспитал его как родного сына: «Et depues desto enbyo por Bernaldo a Esturias, donde lo criauan, et crióle el muy bien et viciosamente, et amaualo tanto ccamno sy fuese su fijo, por que el non auie fijo ninguno. Bernaldo, pues que fue ya grande mançebo, salió mucho esforzado de gran coraçon et de bueen seso. E era muy fermoso de cuerpo et de cara, et de muy buen engenio, et daua muy buenos consejos en que quier que menester era. Et era de muy buen donayre et de buena palabra, et pagauanse del todos los omnes que le veyan con todas las buenas maneras que auia. Era muy buen caualgador et alançador de tablado et tenie byen armas» [А после этого он послал за Бернардо в Астурию, где тот воспитывался, и вырастил его, воспитывая лично, и любил его так, как родного сына, поскольку не было у него сыновей. Бернардо же, уже будучи взрослым юношей, был наделен добрым сердцем и острым умом. И был он весьма красив лицом и телом, и весьма находчив, и давал добрые советы всем, кто в этом нуждался. И обладал он находчивостью и совершенством речи, и нравился он всем, кто с ним встречался, своими хорошими манерами. Он был добрый всадник и стрелок по мишеням и в совершенстве владел оружием][996].

Бернардо, которого нам описывает хронист, предстает уже взрослым мужчиной, наделенным как красотой, так и умом и военными талантами. После рассказа о его рождении рассказчик упоминает и опровергает другую версию оного, в котором наш герой описывается как племянник Карла Великого[997]. Последующие главы не упоминают о нем: их содержание составляют не менее, а то и более важные события. Так, следующая глава воспроизводит период кровавой борьбы за престол между императрицей Ириной и ее сыном Константином в истории Византии, затем хронист возвращается к завоеванию Барселоны Карлом Великим, которая вскоре вновь оказывается в руках у мусульман и, к его коронации, императором. Интересно, что факт передачи Карлу императорской короны интерпретируется рассказчиком не как награда за военные или управленческие заслуги императора, но как следствие некомпетентности и неспособности Ирины править Ромейской империей. Таким образом, коронация в Риме описана как передача власти от аморального монарха к тому, кто достоин править[998].

Отойдя от имперской тематики, «История Испании» возвращается на Пиренейский полуостров, обращаясь к событиям в Кордовском халифате, где на тот период разгорелся конфликт между Хишамом I и его братьями. Таким образом, «История Испании», в отличие от более ранних хроник, вводит легенду о Бернардо, чье реальное существование довольно сомнительно, не просто в историю Кастилии и Леона, а в мировую историю, описание которой было так важно для Альфонсо Х.

Известно, что исторический период, во время которого произошли события, связанные с Бернардо, весьма слабо документирован. Испанские хроники, предшествующие хронике Луки Туйского, в которых описываются события IX в., ограничиваются лишь перечислением наиболее значимых религиозных событий (чудес и строительства храмов), военных побед и поражений. К тому же все наиболее ранние исторические факты часто переписывались в более поздней хронике без комментариев и без дополнений. Таким образом, первое упоминание о царствовании Альфонсо II относится к «Хронике Альфонсо III», которая позиционировалась как продолжение «Истории королей готов…» Исидора Севильского и приписывалась самому Альфонсо III. Вместе c «Альбельдской хроникой», также написанной в конце IX в., эти две хроники как источники хронологически наиболее близки к событиям, о которых идет речь, и ни один из них не упоминает о Бернардо дель Карпио.

Очевидно, что последний – лишь один из тех легендарных персонажей, чье существование до сих пор не было подтверждено ни одним историческим документом. В 2007 г. Висенте Гонсалес Гарсия издал книгу «Бернардо дель Карпио и битва в Ронсевальском ущелье»[999], в которой защищает историчность персонажа. Книга обобщила материалы исследований автора, проведенных еще в 1970‑х гг., в которых использованы археологические данные. Но, с нашей точки зрения, археологические находки, такие как захоронение доньи Химены, возможной сестры Альфонсо II и матери Бернардо, раскопки замка Луна, в котором был заточен отец Бернардо, и другие аргументы автора не дают достаточных доказательств историчности персонажа. В то же время, в контексте настоящей работы, самым важным является то, что слушатели или читатели «Истории Испании» не ставили под сомнение факт существования Бернардо так же, как и существование Сида или Фернана Гонсалеса. Подобно последним, Бернардо представал перед аудиторией хроники как фигура, конфликтующая с королевской властью, с одной стороны, и как пример храбрости и стойкости характера, с другой.

В свое следующее появление в хронике Бернардо уже находится в оппозиции королю. Он предстает как лидер группы аристократов, восставших против решения Альфонсо II передать правление Леонским королевством Карлу Великому, по причине отсутствия наследников у короля Леона. Аристократы, возглавляемые Бернардо, угрожают Альфонсо II изгнать его из королевства в том случае, если он передаст правление чужеземцу. Когда Карл, оскорбленный подобным отношением астурийцев, переходит Пиренеи и вторгается в Испанию, Бернардо встает во главе астурийской знати присоединяясь со своим христианским войском к отрядам правителя Сарагосы, выступая на одной стороне с мусульманами против франкских завоевателей.

Таким образом, со стороны политий Пиренейского полуострова формируется два блока: один под предводительством Альфонсо II, который вынужден пойти на уступки своему окружению, и второй, к которому и присоединился Бернардо, под предводительством короля Сарагосы, известного нам по «Песни о Роланде»[1000]. Войско Карла также было разделено: часть находилась под предводительством самого Карла[1001], а другая была оставлена в тылу и под командованием Роланда переходила через Ронсевальское ущелье, в котором и приняла бой с испанцами, стянувшими туда оба свои войска. Конец этой битвы известен нам по «Песни о Роланде», но обратите внимание как искусно кастильский рассказчик исказил знаменитую франкскую легенду: читая «Историю Испании», мы видим в этих событиях не войну с неверными маврами и даже не военные подвиги астурийцев, а в первую очередь то, что земля, территория, naturalеza, ставится хроникой превыше всех остальных связей, как вассальных – восстание против Альфонсо, который предает испанскую землю иностранцу, так и религиозных, ставя рядом христиан и мусульман против опасности из-за Пиренеев[1002].

В том что касается Фернана Гонсалеса, то источники, в которых фигурирует кастильский граф, сохранились и дошли до нас в куда большем количестве, нежели относящиеся к какому-либо другому индивиду того времени. Так, диплом из Карденьи от 1 мая 932 г. бесспорно подтверждает, что Фернан Гонсалес являлся на тот момент кастильским графом. В то же время текст дошедшей до нас «Поэмы о Фернане Гонсалесе» (Poema de Fernan Gonzalez) был записан около 1250 г., во время правления Фернандо III, короля, при котором Леон и Кастилия стали единым королевством.

Однако по словам Алана Дейермонда, текст дошедшей до нас «Поэмы о Фернане Гонсалесе» был создан на базе другого, более раннего эпического произведения. Составленная в монастыре Св. Петра в Арлансе в рамках традиции «ученого искусства» (mester de clerecía), поэма, явно должна была способствовать привлечению в монастырь пилигримов, делая акцент на связи монастыря с легендарным кастильским графом. Дейермонд подчеркивает, что «Поэма о Фернане Гонсалесе» содержит куда меньше былинного материала, чем существует среди источников, дошедших до наших дней, а также указывает, что многие фрагменты, представленные в хрониках и романсеро XIV в., отождествленные по своей структуре с эпическим материалом, никак не могли быть заимствованы из поэмы, написанной монахами из Сан-Педро. Впрочем, это никак не влияет на тот факт, что поэма пронизана кастильским патриотизмом, сквозь призму которого идея независимости Кастилии отождествляется с Реконкистой.

Хроника, по времени создания наиболее близкая к периоду жизни Фернана Гонсалеса, была написана в конце Х в. епископом Сампиро. Впрочем, как уже было сказано, наша задача состоит не в исследовании и жизнеописании Фернана Гонсалеса (тем более, что эта работа уже не раз проделана испанскими историками[1003]), а в разборе текста «Истории Испании», в которой не только прослеживаются довольно сумбурные отношения между Фернаном и Леонским королевством, но и представляется возможность проанализировать восприятие этих событий хронистом XIII в. Надо сказать, что это восприятие довольно сильно отличается от интерпретаций тех же событий хронистами, писавшими до первого объединения Леона и Кастилии под властью Фернандо I, от которого в последствии пошли как кастильские, так и леонские короли.

В «Хронике Сампиро» Фернан Госалес описывается как неверный и проблематичный вассал, находящийся в постоянных конфликтах как с королями Леона так и с наваррскими королями. Однако ввиду его военной и политической значимости, не говоря о влиянии, которым он пользуется в своих вассальных территориях, леонские короли не могут себе позволить открытые военные действия. В «Истории Испании» же стремление Фернана к независимости Кастилии неизменно интерпретируется как забота о кастильской земле и кастильском народе[1004]. Этот переход образа от неверного вассала к эпическому герою и основателю кастильской династии заслуживает внимания как для понимания некоторых аспектов политики Альфонсо Х, так и в качестве средства отражения политического превосходства Кастилии над Леоном в ХIII в.

Согласно «Истории Испании», Фернан Гонсалес стал графом во время правления Рамиро II, будучи выбранным народом Кастилии и утвержденным в последствии королем Леона. Повторяя информацию, предоставленную епископом Сампиро, хроника также повествует о восстании, которое кастильский граф поднял против леонского короля Рамиро. Однако хронисты круга Альфонсо Х смещают дату этого восстания на более ранний период, когда Фернан еще не был избран и утвержден графом Кастилии, причем Сампиро не намеками, а абсолютно явно настаивает на предательстве и нарушении вассальной клятвы[1005].

После смерти короля Рамиро Фернан Гонсалес стал одной из основных причин нестабильности леонского королевства. Даже будучи тестем короля Ордоньо III, женатого на его дочери Урраке, кастильский граф оказывает поддержку его брату Санчо, также претендующему на леонский престол. При помощи войск Фернана Санчо окружил Леон, но потерпел поражение и вернулся в Кастилию. Вновь он появился на политической арене Леона после смерти короля Ордоньо, действуя в этот раз против недавнего союзника – Санчо. Возглавляя группу местных аристократов, Фернан Гонсалес отдает леонский трон племяннику Рамиро II. Последний, в свою очередь, заняв трон под именем Ордоньо IV, описывается «Историей Испании» как правитель слабый и постоянно манипулируемый леонской знатью. Ордоньо IV женится на Урраке, дочери Фернана и вдове Ордоньо III. Впрочем, даже с помощью своего тестя он не сумел удержать престол и, изгнанный Санчо I, покинул Леон.

Правление Санчо I, в том что касается Фернана Гонсалеса, отмечено в «Истории Испании» двумя эпизодами, которые отсутствуют в хронике Сампиро – победами кастильского графа над Альмансором и получением Кастилией независимости. И если в настоящее время довольно сложно оценить правдивость легенды, повествующей о независимости кастильского графства, то жизнь и военные кампании Альмансора прослеживаются в самых разных источниках. И эти источники указывают на то, что Фернан Гонсалес никогда не участвовал, да и не мог участвовать в каком-либо военном конфликте с Альмансором, хотя бы потому, что всесильный визирь Кордовского халифата пришел к власти и возглавил военные действия против христиан через 10 лет после смерти Фернана. К тому же нельзя не упомянуть, что военные кампании Альмансора были настолько победоносными, что отвоевали часть территории Пиренейского полуострова, захваченной христианами за предшествующие сто лет. Вследствие мусульманских завоеваний Кастилия потеряла значимую часть своей территории, а Леон был вынужден выплатить контрибуции и содержать войска мавров, расположившиеся в самом городе.

Все это говорит о том, что хронист «Истории Испании» не сомневаясь использовал кастильскую эпику, в которой реальные события смешиваются с народным воображением. Сам же Фернан Гонсалес представлен в историческом труде Альфонсо как герой, сражающийся с врагами, в первую очередь, за свою землю и, благодаря своим военным талантам и силе духа, ставший независимым правителем территории, которая в будущем превратилась в могущественное Кастильское королевство.

Следующий персонаж, занимающий важное место как в хрониках, так и в эпосе – это Родриго де Вивар, знаменитый Эль-Сид[1006]. Его траектория, как историческая, так и эпическая, представляет собой интересный материал, особенно потому, что неплохо документирован.

«История Испании» сообщает, что Родриго был произведен в рыцари королем Фернандо I, после взятия им Коимбры. Как вассал короля, Родриго получает от него наказ заботиться о мире и согласии после его смерти и особенно после раздела королевства на три части между тремя наследниками: Санчо, Альфонсо и Гарсия которые становятся королями Кастилии, Леона и Галисии, соответственно. Изначально Сид, который принадлежит к кастильской знати, играл одну из главных ролей при дворе Санчо II, который, ослушавшись наставления отца, завоевал королевства своих братьев.

После убийства Санчо Сид присягнул на верность Альфонсо VI. Хронист сообщает (и источники подтверждают), что после смерти Санчо, Родриго остался при дворе короля Альфонсо VI. Однако из-за придворных конфликтов (которые возможно имели свои корни во враждебности между леонской и кастильской аристократией), в дальнейшем Сид покинул двор короля Альфонсо (изгнанный королем) и отправился в Сарагосу, предложив свои услуги королю аль-Мутамину. Именно военные успехи Родриго во время его нахождения в Сарагосе, скорее всего стали причиной его возвращения ко двору Альфонсо VI после смерти аль-Мутамина. На то, что его значимость возросла, указывают земли (tenencias), которые он получает от леонского короля.

Следующий конфликт произошел в связи с «недоразумением в Аледо» и, по словам «Истории Родриго»[1007], стал причиной окончательного разрыва между Сидом и его королем. Начиная с этого момента, Родриго де Вивар проводит свою собственную военную кампанию, главным результатом которой стало завоевание Валенсии. Но «История Испании» интерпретирует эти события совсем по-другому. По словам хрониста, Сид, даже пострадавший от королевского гнева, продолжал считаться вассалом Альфонсо VI, а более поздние версии хроники, такие как поздняя версия «Истории Испании», отредактированная в правление Санчо IV, и «Хроника Кастилии», относящаяся ко временам Фернандо IV, даже не упоминают «недоразумение в Аледо». Согласно этим хроникам, завоевание Валенсии было осуществлено Сидом в качестве вассала Альфонсо VI.

Если мы задумаемся над этими историями, то становится понятно, что у каждого из трех эпических героев, представленных здесь, чьи описания занимают большое место в «Истории» Альфонсо Х, есть своя собственная поведенческая модель. Возвращаясь к нашей изначальной идее, что с помощью подобных моделей Альфонсо Х планировал внедрить в кастильско-леонское общество определенные идеи и моральные принципы, ниже постараемся выявить последние в образе рассматриваемых персонажей.

Так, в описании событий, в которых основная роль отводится Бернардо дель Карпио, «История Испании» привносит идею территориальной испанской идентичности. Этот концепт занимает важное место, а в политической теории Альфонсо, в «Семи Партидах» ему отведено довольно значимое место как во Второй Партиде, где прописаны связи, основанные на общей территории, так и в Четвертой Партиде, где и находится определение понятия naturaleza.

Совсем другой подход отмечается по отношению к другому персонажу, который также находится в конфронтации с королевской властью. С историографической точки зрения фигура Фернана Гонсалеса носит весьма двойственный характер. Однако для хронистов XIII в. граф, в первую очередь, является основателем кастильской династии, что определяет отношение к нему в хронике уже не как к вассалу, которым в принципе он являлся большую часть своей деятельности, а как к правителю. С того момента, как Фернан Гонсалес появляется в «Истории Испании», его имя всегда связывается с территорией – Кастильским графством. Имя графа часто фигурирует наряду с именами королей Леона и Наварры в качестве равного им противника и представителя, в первую очередь, тех самых кастильцев, которые одновременно представлены как антагонисты леонцев и наваррцев: «Ouieron su consejo los ricos omnes e los otros caualleros de Castiella de alçar por conde a Ferran Gonçalez, fijo de Gonzalo Nuñez, ca ya era grant cauallero a aquella sazon, e de tomarle por señor, cal amauan mucho yl preçiauau todos. E non fazien en ello sin guisa, ca el eta muy uerdadero de palabra, e derechurero en iuyzio, e buen cauallero darmas, e gano mucha tierra de moros, assi commo adelante diremos, e ensancho Castilla quanto el mas pudo» [Договорились магнаты и рыцари Кастилии провозгласить графом Фернана Гонсалеса, сына Гонсало Нуньеса, поскольку в то время он являлся великим рыцарем. И они приняли его как сеньора, ибо все до единого сильно любили и ценили его. А поступили они так не без оснований, поскольку был он правдивым на словах, и справедливым в приговорах, и добрым рыцарем при владении оружием, и захватил у графов много земель, как мы еще расскажем ниже, и расширил пределы Кастилии настолько, насколько только смог][1008].

Даже его произведение в графское достоинство происходит по обычаю вестготских королей – выбор народа, а не назначением короля Леона. Эта акция, по словам авторов «Истории Испании», оскорбила леонского короля Рамиро II, который, если верить «Пространной редакции» хроники, осудил подобные действия: mal que fizieran los rricos omnes de Castilla em alçar ellos conde syn su mandato, demas que lo non podieron fazer de derecho por syse mesmos ca ninguno non puede fazer conde sy le el rey no faze [зло, которое причинили магнаты Кастилии, избрав графа без приказания, а кроме того, они не могли поступить так согласно праву, ибо никто не должен назначать графа, если этого не сделает король][1009].

Однако после смерти Рамиро II авторы как «Изначальной», так и «Пространной» редакций, нисколько не смущаясь, вводят в повествование рассказ о множестве военных кампаний Фернана, направленных против молодых наследников леонской короны. Хроника сообщает о военных и политических атаках кастильского графа и против своих зятьев Ордоньо III и Ордоньо IV и против Санчо I, который после смерти Рамиро II получил поддержку Кастилии, но, взойдя на престол, был вынужден противостоять непослушанию и провокациям со стороны кастильского графа. Развязка этой сложной ситуации произошла уже в конце правления Санчо I, и в принципе может быть воспринята как основополагающий миф о создании независимой Кастилии, несмотря на то что нет возможности определить степень достоверности этой информации. Повествование о независимости Кастилии не может быть интерпретировано однозначно. Отношения кастильского графа с леонскими королями неоднократно нарушают и не соблюдают нормы отношений между сеньором и вассалом. В то же время, будучи центральной фигурой, Фернан Гонсалес представлен именно как монарх в своем отношении с землей и кастильцами и как основатель династии.

Но почему тогда та же самая хроника стремится скрыть подобные противостояния, когда речь идет о Родриго де Виваре? В конце концов его военная и политическая траектория немногим отличается от предыдущих персонажей. С нашей точки зрения, существует множество факторов, которые повлияли на создание персонажа в истории и в эпосе известного как Сид. Во-первых, эпический материал, связанный с Кампеадором, начинает формироваться в правление Альфонсо VIII, в конце XII – начале XIII в., когда отношения между сеньором и вассалом, основанные на личной верности, были уже четко определены, особенно в том, что относилось к соблюдению личной верности королю. Таким образом, даже «народная» версия уже приписывает Родриго славу верного вассала[1010].

Во-вторых, множество потомков знатных родов времен Альфонсо VI продолжали участвовать в политических и военных акциях в XIII в., при Альфонсо Х. В какой-то мере Родриго – воин и рыцарь – прекрасно вписался в контекст XIII в. История его жизни, места, где он бывал, его завоевания и семейная жизнь могли быть спроецированы на любого из знатных современников Альфонсо Х. Если жизнь Бернардо относилась скорее к «делам давно минувших дней», примерно так же, как и времена Александра Великого, то Сид был намного более похож на людей эпохи Мудрого короля. Поэтому формирование образа верного вассала ставилось хронистами на первый план: ведь этот образ должен был являться примером для подражания.

Эпические персонажи, путь которых мы проследили как в «Истории Испании», так и за ее пределами, имеют одну очень важную общую черту – каждый из них в какой-то момент нарушает вассальную клятву по своей или чужой инициативе и начинает формировать свою собственную независимую территорию. Опираясь на целый ряд исследований, мы с уверенностью можем утверждать, что по крайней мере двое из таких персонажей – Фернан Гонсалес, граф Кастилии, и Родриго Диас де Вивар, правитель Валенсии, добились успеха в этом предприятии и правили своими землями до конца жизни. Однако лишь Фернан Гонсалес сумел закрепить графство за своей семьей, тогда как у Сида, как известно, не было сыновей. Впрочем, тот факт, что дочери Родриго заключили браки с представителями правящих домов Пиренейского полуострова, говорит о том, что при жизни Кампеадора его статус был принят этими самыми домами. Бернардо же, согласно эпосу, был вынужден передать свои земли Альфонсо III и, обманутый, покинуть Пиренейский полуостров, отправившись ко двору французского короля.

По сути, лишь потомки Фернана Гонсалеса смогли закрепить за собой полученные в ходе политической борьбы территории и стать основоположниками новой династии. Лишь путь кастильского графа интерпретируется в хронике как путь создания нового королевства. Остальные герои представлены в первую очередь как вассалы, а их попытки независимости либо игнорируются, либо представлены как неудачные. Эти наблюдения заставляются нас задуматься о том, что средневековая хроника не может и не должна рассматриваться нами как исторический труд, подобный современному. По словам Леонардо Фунеса, «…хроника предлагает мир истории, который претендует на статус модели, адекватно отражающей реальное прошлое, и исследует posibilia с целью обнаружения модели, подходящей для известных realia[1011]…» Это означает, что все события, представленные хронистами круга Альфонсо Х, тесно переплетены с реальностью того, под чьим руководством они были написаны.

Елена Сергеевна Марей

Церковь Испании и Рим в зеркале «Истории Испании» Альфонсо Мудрого

Начиная с раннего Средневековья контакты епископов Испании и римских пап были довольно редкими[1012], что сделало Церковь на Пиренейском полуострове в известном смысле обособленной от Рима (в частности, до XI в. сохранялся мосарабский литургический обряд, а попытки заменить его на римский встречали упорное сопротивление[1013]). Такому положению вещей способствовали как географические условия, так и особенности внутриполитического развития королевства вестготов, в котором верхушка епископата была встроена в политическую систему и потому связана с королевской властью больше, нежели с римской курией[1014]. В XII–XIII вв., во времена Фернандо Святого и в первой половине правления Альфонсо Мудрого, епископы Кастилии продолжали мыслить своим главным союзником короля, а не римского папу. Главной причиной была шедшая Реконкиста: у епископов и у короля был общий враг – мусульмане, против которых Церковь и власть выступали в союзе[1015].

В XIII в. отношения Кастильской Церкви (а именно она интересует нас в первую очередь), кастильской короны и Рима были довольно напряженными – главным образом, как показал П. Линехэн, из-за денег. Ведение Реконкисты требовало значительных средств, которые черпались из церковных терций, обычно шедших на церковное строительство. Папам же требовались средства на ведение Крестовых походов на Востоке. Еще одним камнем преткновения стала реформа церковной дисциплины, которую Рим безрезультатно требовал от Толедо[1016].

Однако Рим был и оставался городом апостола Петра, центром западного христианского мира. История отношений испанской Церкви и римской кафедры нашла отражение в «Истории Испании» – первом светском историческом труде, выполненном в скриптории Альфонсо Х. «История Испании» была написана на старокастильском и предназначалась для светской аристократии: именно в ее глазах Мудрый король хотел создать нужный ему образ Испании, испанской Церкви и Короны[1017]. Поставленная королем задача, естественно, предопределяет и отбор материала, и способы его компоновки и подачи; сказанное распространяется и на описание взаимоотношений римской кафедры и Церкви Испании. Попробуем рассмотреть, в какой степени реальность и политическая ситуация влияют на содержание тех фрагментов «Истории Испании», в которых рассказывается об апостольской кафедре и Церкви Испании. Для этого сравним интересующие нас отрывки с их латинскими источниками. В результате мы сможем увидеть, как хронисты интерпретировали и изменяли текст источника и каковы были причины этих изменений.

Так как разобрать все случаи упоминания римского папы и римской кафедры в тексте в рамках настоящей статьи не представляется возможным, я ограничу свое исследование описанием вестготского периода, как мне кажется, ключевого для историографии XII–XIII вв. Ведь при всех оговорках, Астурия, а потом и Кастилия, и Леон предстают в исторических сочинениях преемниками и продолжателями вестготской государственности[1018]. Собственно, и история испанской Церкви, как мы увидим ниже, для хронистов тоже начинается с эпохи вестготов.

Создававшаяся на протяжении многих лет «История Испании» имеет несколько версий и редакций, а история текста настолько запутана, что начала прояснятся относительно недавно благодаря исследованиям Д. Каталана и И. Фернандес Ордоньес[1019]. «Готские» главы (гл. 385–565) известны в двух редакциях – Изначальной, подразделяющейся в свою очередь на «королевскую» и «упрощенную» версии (1270–1274 гг.), и Критической (1282–1284 гг.). В настоящей статье используется текст Изначальной «королевской» редакции, доступной по изданию Р. Менендеса Пидаля. Этот текст, для которого характерно более верное и внимательное следование источникам, создавался в скриптории Альфонсо Х, вероятно, под его непосредственным руководством.

Источниками тех глав, которые мы будем рассматривать, стали два произведения латинской историографии – «Всемирная хроника» Луки Туйского (1236 г.) и «История об испанских событиях» Родриго Хименеса де Рады (1243–1247 гг.). Произведение Луки Туйского отличается яркой пролеонской направленностью: несмотря на многообещающее название, он пишет историю Леона и Церкви Леона. К Кастилии и Толедо Лука испытывал жгучую неприязнь, что отразилось в его труде. Тем не менее Лука Туйский, будучи одним из образованнейших людей своего времени, много читавший и путешествовавший, сумел создать цельное и законченное произведение, заинтересовавшее хронистов Альфонсо Х[1020].

Родриго Хименес де Рада, архиепископ Толедо, был знаком со «Всемирной хроникой» Луки и свое сочинение во многом построил как ответ на инсинуации епископа Туя. Однако при этом произведение Родриго Толедского носит гораздо более универсальный характер и описывает историю всех христианских королевств Испании (хотя в первую очередь, конечно, Кастилии, которую он пытается представить движущей силой Реконкисты и единственной законной преемницей вестготской монархии). Благодаря своему универсализму «Готская история» стала основным источником хронистов при работе над «Историей Испании»[1021].

Как архиепископ Толедо и примас Испании Родриго Хименес де Рада бывал в Риме, принимал участие в заседениях IV Латеранского собора, пользовался особым расположением папы Иннокентия III, а по поручению папы Гонория III в качестве папского легата возглавил поход против мавров. Таким образом, тема Рима и его взаимоотношений с Церковью Испании должна была получить в его труде достаточное освещение, а через него – и в «Истории Испании».

Характерно, что история прямых контактов Церкви Испании и Рима, согласно хронистам Альфонсо Х, начинается со св. Исидора Севильского (600–636 гг.), хотя в реальности, конечно, они были гораздо более древними. Так, в III в. отступничество испанских епископов Басилида и Марциала стало причиной длительного спора и даже конфликта римского папы Стефана с Киприаном Карфагенским (последний упоминается в «Истории Испании» как мученик, погибший во времена гонений)[1022]. Ни словом не упоминается ни Присциллиан, ни его учение, признанное ересью и доставившее много хлопот Церкви, ни его последователи, довольно многочисленные. Наконец, что удивительно, хронисты обходят молчанием дружбу папы Григория I Великого (590–604) и Леандра Севильского, старшего брата Исидора, хотя для вестготских авторов это – повод для особой гордости[1023]. Хронисты Альфонсо Х должны были знать об особых отношениях римского папы и епископа Севильи хотя бы из «Всемирной хроники». Лука Туйский сообщает, что Григорий и Леандр познакомились в Константинополе, что Леандр попросил папу написать комментарий на библейскую книгу Иова (известную как «Моралии»), а потом, вернувшись в Испанию, проповедовал Никейский Символ веры готам и свевам, и те благодаря его трудам отказались от арианства и приняли кафолическое крещение[1024]. В его рассказе примечательны три момента. Во-первых, Леандр называется легатом римской церкви (Romane ecclesiae legatus), коим он никогда не являлся. Во-вторых, согласно Луке, Леандр отправился на церковный собор в Константинополе, а не в изгнание, как свидетельствует Исидор[1025]. В-третьих, оказывается, что свевам проповедовал тоже Леандр[1026], а не Мартин Брагский, о котором Лука «забыл». Таким образом, в сочинении Луки Туйского Леандр Севильский предстает настоящим апостом готов и свевов, связанным одновременно с двумя главнейшими центрами христианства – Римом и Константинополем.

Несколько иной образ возникает у Родриго Толедского. У него Леандр пострадал от нечестивого короля Леовигильда, который отправил епископа в ссылку – куда, не сообщается, о Григории историк также умалчивает. Правда, на смертном одре король отрекся от своих заблуждений и приказал сыну Реккареду вернуть Леандра из ссылки и во всем его слушаться. Леандр и его брат Фульгенций из Эсихи побуждают короля созвать III Толедский собор, на котором готы отрекаются от арианства. Леандр произносит на соборе гомилию, текст которой, несомненно, был известен Родриго. Примечательно, что король Реккаред в его рассказе предстает активным устроителем собора: он созывает епископов, подкрепляет каноны своей подписью и публично провозглашает единство трех лиц в Боге, тем самым отрекаясь от арианства. Леандру и Фульгенцию достается роль мудрых наставников молодого короля[1027].

Рассказывая о III Толедском соборе, хронисты Альфонсо, разумеется, выбирают версию Родриго Толедского – из-за ведущей роли, которую тот отводит королю Реккареду. Таким образом, из «Истории Испании» естественным образом выпадает упоминание о дружбе Леандра и Григория, и оказывается, что Леандр Севильский благочестив и славен сам по себе, а не благодаря связи с Римом.

Зато с Римом, как оказывается, связан младший брат Леандра, Исидор Севильский, за свою жизнь, кажется, не покидавший пределов Испании. В «Истории Испании» сказано, будто бы Исидор, находясь в Риме при дворе (corte), очевидно, папы, услышал о том, что пророк Мухаммад в Кордове проповедует ислам (что само по себе невероятно), и поспешил из Рима обратно в Испанию[1028]. В другой главе, в которой рассказывается о смерти Исидора, якобы предсказанной им заранее, содержится настоящий панегирик этому святому. Для нас примечательно, что Исидор «с большим почетом первенствовал в Испании, а иногда был викарием папы; а королям, священнослужителям и народу каждый день разъяснял он Закон Божий и явления этого мира, и наказывал им, чтобы они смиренно повиновались римскому первосвященнику, и проклинал тех, кто не желал этого делать, и отделял их от сообщества верных Богу (здесь и далее перевод мой. – Е.М.)»[1029]. Иначе говоря, согласно этому тексту, авторитет Исидора как знатока Закона Божьего и устройства мира еще при жизни святого был признан не только в Испании, но и в Риме[1030]. При этом для Исидора высшим духовным авторитетом является папа римский и апостольская кафедра. В своем «завещании» он прямо подчинил испанскую церковь Риму. У Луки Туйского (а именно его текст вопроизведен в «Истории Испании») были некоторые основания так писать: как показал А. Феррейро, епископ Севильи действительно признавал верховенство кафедры св. Петра в вопросах христианской доктрины и богослужения, а также юрисдикцию папы над епископами Запада (правда, в этом случае решения понтифика не должны противоречить канонам Вселенских соборов)[1031]. Хотя описанное «завещание» Исидора является мистификацией, его смысл, в целом, не противоречит образу мыслей севильского прелата.

Как уже было сказано выше, образ Исидора Севильского в «Истории Испании» целиком заимствован из «Всемирной хроники» Луки Туйского[1032]. Это неслучайно. В 1063 г. мощи святого были перенесены из Севильи в Леон и перезахоронены в соборе. С этого момента в Леоне начинает складываться культ святого, к которому Лука имеет непосредственное отношение: ведь именно он написал «Miracula sancti Isidori» – рассказ о посмертных чудесах святого. «История готов» Исидора является главным, если не единственным источником знаний Луки о королевстве вестготов[1033]. Исидор – один из главных персонажей его «Всемирной хроники», фактически отец всей испанской Церкви, непререкаемый авторитет для современников и потомков, знаток Священного Писания и божественного права, которому нет и не будет равных. В контексте политического и церковного противостояния Леона и Кастилии в XIII в. важно, что Исидор был епископом Севильи, а не Толедо, что только увеличивает его привлекательность в глазах Луки Туйского. Автор неслучайно связывает его с Римом: как и в случае с Леандром, это должно было служить усилению авторитета Исидора и подчеркнуть связь испанкой Церкви с апостольским престолом.

Образ Исидора в «Готской истории» гораздо более сдержанный; вообще, специально о нем Родриго не пишет, видимо, воспринимая его как «леонского» святого. И хотя хронисты Альфонсо Х ориентировались на светскую аудиторию, не рассказать о самом известном вестготском святом (чей культ, к тому же, пережил второе рождение) он не могли. Разумеется, они заимствовали более красочный и запоминающийся образ святого, изложенный Лукой Туйским.

Следующий эпизод взаимоотношений Рима и вестготской Испании относится к 638 г. и связан с письмом епископа Сарагосы Браулиона, адресованного папе Гонорию I. В тексте эта история описана так: «На этом соборе снискал большой почет и уважение епископ Сарагосы Браулион; он произнес там великолепную проповедь, поскольку был он хорошим священником, так что его книги и прочие прозведения до сих пор пользуются любовью и почитанием Церкви. Этот епископ был настолько красноречив и так хорошо выражал свои мысли, что его письма весьма ценились и в римской курии». Источником данного фрагмента, несомненно, послужил отрывок из «Истории об испанских событиях»[1034], причем хронисты Альфонсо только перевели его на старокастильский, нисколько не меняя смысл, разве что добавили похвалу красноречию Браулиона. В свою очередь Родриго пользовался данными так называемой «Мосарабской хроники» (другое название – Continuatio Hispana), написанной в 754 г. неизвестным клириком в Кордове или, возможно, в Толедо[1035]. Однако в «Мосарабской хронике» не упоминается Рим: там сказано лишь, что Браулион выступил на соборе с проповедью и что его произведения клирики читают и поныне[1036]. Родриго узнал о том, что Браулион писал римскому папе, из другого источника (возможно, из соборных актов) и счел нужным эту информацию добавить, да еще и подчеркнуть, что римские священники восхищались его красноречием. Впрочем, подробностей переписки Родриго не сообщает. Между тем, как нам известно, ок. 637 г. папа Гонорий I получил из Испании донесение, будто бы после смерти короля Сисебута, известного своими антииудейскими законами, вестготские епископы перестали обращать иудеев в христианскую веру или делали это недостаточно энергично. Собственно, Браулион в своем письме как раз и ответил папе, что дело обстоит ровно наоборот и что при содействии короля Хинтилы епископы Испании активно проповедуют среди иудеев[1037].

Родриго Толедский мог не знать содержания письма Браулиона: ведь единственная дошедшая до нас рукопись переписки епископа Сарагосы хранилась в архиве Леонского собора; в Толедо ее копии могло и не быть[1038]. Можно также предположить, что Родриго сознательно умалчивает о конфликте между епископами Испании и папой, указывая только, что красноречивое послание епископа Сарагосы было благосклонно принято в Риме.

Не в пример более подробно описана поездка в Рим ученика Браулиона, пресвитера Тайона. Действительно, в 646–649 гг. Тайон по поручению короля Хиндасвинта ездил в Рим, в папскую библиотеку, где скопировал «Моралии на книгу Иова» и «Гомилии на Иезекииля» Григория Великого. Приехав в Испанию, Тайон написал «Сентенции», в основу которых легли как раз «Моралии»[1039].

Согласно «Истории Испании» и Родриго Толедскому, Тайон прибыл в Рим на аудиенцию к папе и попросил у него «Моралии». Однако книги ему не выдали, сославшись на недостаток времени и на то, что книги в апостольской библиотеке хранятся в совершенном беспорядке. Тогда Тайон отправился в церковь Св. Петра, где провел ночь в слезной молитве. В ответ на его просьбы ему явился сам Григорий и указал, в каком именно сундуке хранятся искомые сочинения. Первоисточником этой легенды, по-видимому, следует считать все ту же «Мосарабскую хронику»: Родриго Хименес де Рада копирует ее текст практически без изменений, а хронисты Альфонсо, также на изменяя содержание, переводят на старокастильский. Нас, впрочем, интересует самый конец этого рассказа. Автор «Мосарабской хроники» отмечает, что «с того дня все [клирики] апостольского престола прославляли достопочтенного Тайона, при том, что раньше они смотрели на него свысока, как на малодушного». На этом его повествование завершается. Родриго Хименес, в целом, повторяя информацию своего источника, добавляет, что после обретения книги он получил благословение папы и стал «почитаем в Риме и в Испании»[1040]. Этой фразой Родриго как будто пытается сгладить нелюбезный прием, оказанный Тайону в Риме, и убедить читателя в том, что римский папа на самом деле отнесся к святому с должным уважением (хотя сначала презирал). Добавление Родриго затем перешло в «Историю Испании» и обросло некоторыми подробностями[1041]: так, снискав славу и уважение в Риме в глазах папы и его кардиналов, Тайон стал пользоваться уважением в авторитетом и в Испании.

Хронисты Альфонсо не обошли вниманием диспут Юлиана Толедского и римского папы Бенедикта II, точнее, указали, что диспут имел место быть, но в подробности вдаваться не стали[1042]. Между тем, суть спора была им известна, ведь она излагается в «Готской истории», которой следуют хронисты[1043]. По всей видимости, детали богословского диспута не слишком интересовали авторов «Истории Испании» и их читателей – светских аритократов, так что они решили сократить текст источника, хотя, как мы видели на примерах выше, обычно они просто дословно переводят его на старокастильский.

Примечательно, что в рассказе о теологическом споре Бенедикта II и Юлиана (речь шла о сущности Троицы) вдруг появляется римский император (emperador de Roma), апелляция к которому, в конечном счете, и решает диспут в пользу епископа Толедо[1044]. Император фигурирует и в «Готской истории», и в «Мосарабской хронике», ставших источником этого отрывка[1045]. Принято считать, что автор «Мосарабской хроники» имеет в виду императора Византии Константина IV, который упоминается во втором каноне XIV Толедского собора как pius et religiosus. Между тем, испанская исследовательница М. Вальехо Хирвес отмечает, что среди византийских документов никакого панегирика не обнаруживается; она предполагает, что он был включен в утраченный Liber carminum Юлиана, о существовании которого мы знаем от Феликса Толедского[1046].

Возвращаясь к анализируемому казусу, отмечу, что Родриго Хименес де Рада вставляет прилагательное Romanus, уточняя, о каком именно императоре идет речь (в «Мосарабской хронике» просто imperatoris). Отталкиваясь от «Готской истории», хронисты Альфонсо в свою очередь сделали роль императора в теологическом споре весьма значимой. Именно он поставил в споре точку, отправив в Испанию письмо, в котором признал доводы Юлиана справедливыми – из текста Родриго и «Мосарабской хроники» следует, что это сделал Бенедикт II, что полностью соответствовало действительности. Хронисты Альфонсо описывают совершенно другую ситуацию: император – глава светской власти – является высшим арбитром даже в теологических спорах. По всей видимости, эта модель больше импонировала Альфонсо Х.

Конфликт юрисдикций церковной и светской властей показан и в заключительных «готских главах», где события излагаются в соответствии с «Историей об испанских событиях» Родриго Толедского. Так, король Витица настроил против себя «пожилых и прославленных прелатов Толедской церкви». Те пожаловались на короля в Рим. Желая перетянуть клир на свою сторону, Витица разрешил священникам сожительствовать с женщинами, что противоречило постановлениям собора в Эльвире, а затем «приказал им не повиноваться ни постановлениям, ни документам из Рима, запрещающим им то, что он приказывал делать»[1047]. Примечательно, что власть короля в вопросах церковной дисциплины в данном случае оказывается выше власти Рима. Однако Витица описывается как дурной король. Конфликт с церковью – не только с вестготским епископатом, но с кафедрой Рима – является в глазах хронистов одной из самых страшных ошибок Витицы, приведшей в конечном итоге к гибели королевства готов. Добрый король всегда находится в согласии с Церковью и не употребляет свою власть во вред церковной дисциплине.

* * *

В заключение скажем несколько слов об образе Рима и о том, как он создается. Итак, римская кафедра является безусловным авторитетом в вопросах веры и христианской доктрины. Это – сокровищница знаний о божественном, где хранятся главные сочинения христианских авторов. При этом с римским папой можно спорить, как это делал Юлиан Толедский, но примечательно, что такой спор ведет не к разрыву, а к единению, поскольку служит установлению истины. Все наши авторы старательно рисуют образ единства и бесконфликтных взаимоотношений Рима и Церкви Испании. Говоря словами средневековых авторов, Церковь Испании является членом тела христианской Церкви, глава которой – Рим.

Этот образ в «Истории Испании» строится в основном на материале «Готской истории» Родриго Хименеса де Рады: во‑первых, это вообще главный источник хронистов, во‑вторых, Луку Туйского в основном интересуют только фигуры Леандра и Исидора Севильских. Рассказ о последнем и о связанных с ним чудесах вошел в «Историю Испании». Как правило, хронисты Альфонсо полностью заимствуют нужный фрагмент из сочинений предшественников, стараясь не менять его ни в чем, кроме перевода на старокастильский. Подчеркну, что речь идет именно о целостном фрагменте, а не об отдельных предложениях. Именно целая законченная «история» является своего рода «кирпичиком», и которых строится текст «Истории Испании».

При этом в редких случаях текст источника может подвергаться сокращению – если речь идет о том, что непонятно или неинтересно целевой аудитории (например, подробности богословского спора). Перевод на старокастильский подчас получается довольно причудливым и меняет смысл исходного текста: как в случае, когда папу римского заменил император. По всей видимости, здесь дело не столько в «неграмотности» хронистов, сколько в том, что современные хронистам реалии диктовали им свое понимание текста источника. Таким образом, создание «Истории Испании» нельзя расценивать как механический перевод и соединение отрывков из «Готской истории», перемежающихся фрагментами из «Всеобщей хроники» или других источников. Следует согласиться с Ж. Мартеном, что хронисты Альфонсо выполняли труд не переводчиков, но историков в полном смысле этого слова, создающих новый текст с новым смыслом[1048].

Марио Антонио Коссио Олавиде

О чем еще не сказал Бахтин: гетероглоссия и полифония в Историях Альфонсо X

В 1984 г. Чезаре Сегре задавался вопросом, чтó мог, но не написал Бахтин о средневековой литературе. Оставляя в стороне его наиболее спорные идеи, такие как утопическая народность карнавала[1049], он концентрировал внимание на его подходе к языку и романному дискурсу, таких понятиях, как гетероглоссия (разноречие), диалогизм и полифония, которые он применял по отношению к особой традиции французского roman. В этом новаторском исследовании убедительно показано, что с тех пор, как русский мыслитель стал известен европейским и американским ученым благодаря работам Юлии Кристевой и Цветана Тодорова, его размышления о языке и литературе проявили неожиданную пластичность[1050]. Хотя адаптация идей Бахтина, как правило, ограничивается темами, связанными с художественным дискурсом, в особенности, романом, я, вслед за Сегре, считаю, что эти идеи могут помочь нам лучше понять и другие формы дискурса Средневековья.

В дальнейшем я буду использовать его подход при рассмотрении историографических сочинений Альфонсо Х, сосредоточив внимание на «Всеобщей истории». Я также использую этот опыт интерпретации для того, чтобы оценить пригодность идей Бахтина и внести тем самым свой минимальный вклад в развитие поэтики средневековой историографии, продолжая линию недавних исследований испанской[1051] и других средневековых традиций[1052]. Размышления Бахтина представляют собой интерес в качестве методологических инструментов, позволяющих лучше понять эту прозаическую форму[1053] и продемонстрировать органичность слияния ее текста и его переделок, переводов и адаптаций. Вслед за русским ученым, я полагаю, что эти характеристики соответствуют свойственным эволюции литературного языка процессам, которые выходят за рамки, установленные самыми строгими жанровыми классификациями – типологиями, вызывающими сегодня споры[1054], и для которых в значительной степени свойственна взаимосвязанность различных дискурсивных систем Средневековья[1055].

Хотя до сих пор остается дискуссионным вопросом, какими именно были пространственно-временные координаты историографии на романсе в средневековой Кастилии[1056], никто не сомневается, что официальная дата ее рождения относится к началу культурной деятельности Альфонсо Х во второй половине XIII в. Как утверждает Фунес, среди всех прозаических форм, возникающих в тот момент и продолжающих адаптироваться и развиваться до своего закрепления в первой половине XIV в., историография Альфонсо Х обладает особыми чертами, позволяющими поместить ее в центр универсума кастильской прозы[1057]. Среди этих черт – ее раннее формальное развитие (наследие латинских образцов) – и широкое разнообразие других дискурсивных типов, позволяющее ассимилировать в пределах одной текстуальной матрицы короткое и пространное дидактическое повествование, назидательную и морализаторскую прозу, эпическую поэзию и агиографию[1058]. В то же время это наиболее пластичная и завершенная литературная модель, вводящая стандарт для историописания, действующий по крайней мере до конца XV в. Стоит отметить, что эти две характеристики – способность к адаптации, но в то же время относительная устойчивость, в которой будет заключаться привлекательность историй для авторов последующих переработок XIV и XV вв., – являются чертами, которые Бахтин определил как свидетельствующие о способности романного жанра к обновлению в современности: «Все особенности романа, как становящегося жанра, – композиционные, сюжетные, стилистические, – характеризуются исключительною пластичностью и должны рассматриваться не как твердые жанровые признаки, а как тенденции становления жанра, позволяющие угадывать более общие и глубокие тенденции развития всей литературы»[1059].

Таким образом, неудивительно, что, обладая этими свойствами, историография превратилась в самый популярный в средневековой Кастилии прозаический жанр на романсе – возможно, самый читаемый и, несомненно, самый копируемый. В то время как сакрализированные сегодня произведения Хуана Мануэля или Хуана Руиса, «прокомментированные критикой на тысячах страниц, дошли до нас в очень малочисленных или даже единственных экземплярах, библиотеки, напротив, переполнены кодексами с копиями так называемых хроник»[1060].

Когда мы углубляемся в запутанный текстуальный лес Альфонсовой историографии, как называл ее Менендес Пидаль, возможно, перефразируя слова из «Генезиса» «Всеобщей истории» Альфонсо Х[1061], сразу же бросается в глаза ее высокий уровень гетероглоссии, то есть присутствует «чужая речь на чужом языке, служащая преломленному выражению авторских интенций»[1062]. Гетероглоссическое понимание слова проявляется в повествованиях, избегающих унифицированной позиции, при которой единственные идентифицируемые язык и дискурс – автора или повествователя. Напротив, в исторических трудах Альфонсо Х очевидно присутствие других голосов, принадлежащих античным и средневековым историкам – источникам информации. Они присутствуют в повествовании об истории в виде косвенной речи, прямой речи или обрамленных рассказов. Однако эта речь оказывается переориентирована на выполнение новой цели, связанной с имперскими амбициями Мудрого короля, испанскими и континентальными[1063].

Цель историографических проектов Альфонсо Х – рассказать о событиях в мире и на полуострове, произошедших до его правления, – была бы недостижима без использования гетероглоссической структуры. Зависимость от чужой речи имплицитно проявляется на каждом листе историй, начиная с прологов, которые описывают эти истории как продолжение трудов «древних мудрецов»[1064], «создавших … множество книг, называемых истории и деяния, где рассказали о делах Господа и пророков и святых, а также королей и знати и рыцарства и народов»[1065], «и еще о делах Испании, которая находилась под властью многих»[1066]. Чужие голоса снова слышны уже внутри глав, когда историки рассказывают об историческом развитии, всегда обращая внимание на то, что их источниками являются рассказы «Библейской истории», «арабские труды», «труды мудрецов и святых отцов» или «труды языческих авторов»[1067].

Постоянные отсылки историй к другим авторам и другим текстам свидетельствуют о том, что между историографическим словом и его историческим объектом в качестве посредника находится чужое слово. Согласно идее дискурсивного посредничества между лингвистическим знаком и экстралингвистическим феноменом, которая встречается в работах раннего Бахтина и предвосхищает введенное Деррида понятие différance, еще до того, как приступить к своему труду, сотрудники Альфонсо Мудрого находились перед лицом реальности истории, охарактеризованной и обсужденной авторами, имена которых могут быть отнесены к временам вплоть до библейских пророков. Вспоминая начальное предостережение из Книги Екклесиаста[1068], включенное во «Всеобщую историю», историки должны признать, что «ни о чем новым под солнцем никто не может сказать: это сделано впервые, потому что века назад уже происходили вещи, которые были до нас»[1069]. Исторический объект, отмеченный чужим словом, «опутан и пронизан общими мыслями, точками зрения, чужими оценками, акцентами»[1070].

Вероятно, можно возразить, что феномен чужого голоса, описываемый мной применительно к историям, не является редкостью для Средних веков и встречается не только в историографии на романсе. Это верно; данное понятие может быть отнесено, например, к дискурсам, которые допустимо объединить, пусть и с некоторой долей анахроничности, как «академические». Это касается латинских трактатов по теологии, философии и истории и, что в культурном отношении ближе Альфонсо Х, схоластических энциклопедий XIII в. Достоверность данных текстов, как это объясняют Шеню, Миннис и Помье-Фукар[1071], зависит от авторитета (auctoritas) их источников, слова и авторы которых цитируются открыто и регулярно. Этот способ создания текстов, являющихся одновременно новыми и старыми, как их описывает Винсент из Бове в прологе к «Великому зерцалу» (Speculum maius), соответствует диалогическому пониманию письма, признающему существование «океана» чужих интонаций[1072], о котором говорил Бахтин. Это превращает средневековую текстуальность в «сосредоточие разноречивых голосов, среди которых должен звучать и его [автора] голос; эти голоса создают необходимый фон для его голоса, вне которого неуловимы, “не звучат” его художественно-прозаические оттенки»[1073].

В то время как некоторые кастильские прозаики, такие, как Хуан Мануэль, навязывают в своих произведениях монологический дискурс, чтобы скрыть источники и установить свой писательский авторитет[1074], в случае прозы Альфонсо X мы имеем дело с диалогическим словом, способным отправиться в плавание в море предыдущих значений и выстроить дискурс, их включающий и им отвечающий, иногда при этом их оспаривая. Именно этим аспектам будет посвящена данная работа.

Стоит напомнить, что Бахтин понимает под гетероглоссией феномен, очень близкий многоязычию, а именно сосуществование многих дискурсов внутри единого текстуального пространства, в то время как диалогизм – феномен более сложный, возникающий в результате взаимного освещения различных языков, присутствующих в тексте, и – параллельно – креативной ассимиляции дискурса другого своим собственным, таким образом, что это не приводит к забвению значений, которыми слова обладали раньше. В историях Альфонсо взаимное освещение достигается ab initio, поскольку структура текста создается с помощью перевода – диалогического акта по преимуществу: «перевод всех историй Ветхого Завета, а также всех историй о делах язычников»[1075].

Однако, как отмечала критика, в процессе перевода историй историки не ограничиваются изложением содержания своих источников verbum pro verbo[1076]. Также нельзя сказать, что они полностью следуют принципу sensum exprimere de sensu экзегетической традиции Иеронима. Скорее здесь речь идет о таком переводе, который описан в бахтинской концепции: переводчикам известны классические подходы, но они ими не ограничиваются. Будучи переложены на «язык Кастилии», источники историй частично теряют свой оригинальный стиль. Этот переход более очевиден во фрагментах, взятых из поэтических произведений, поскольку они не только переводятся с одного языка на другой, но и вводятся в дискурс, чья организация существенно отличается от оригинала. В новом дискурсе, в зависимости от интересов историков и той информации об описываемом явлении, которой они располагают, источники могут быть сведены воедино с содержанием других более крупных произведений или даже фрагментами глосс или схолий[1077].

Тем не менее перевод и интеграция источников создает неизбежные трудности, связанные с неоднородностью материала, вводимого в повествование. Несмотря на то что в первой части «Всеобщей истории» Библия – это «дерево, к которому мы, как к основному источнику, всегда обращаемся, когда заканчиваются истории язычников, которыми мы располагаем», одна из ее проблем как источника – в отсутствии хронологии, поскольку в ней «не [разделены] истории и не говорится, что это случилось в таком году, а то в таком»[1078]. Чтобы решить ее, историки продолжают рассказ, адаптируя несколько исправленную версию хронологической таблицы «Хроники» Евсевия-Иеронима, что позволяет им ввести внутрь библейской истории повествования о делах язычников. Чтобы достичь хронологической и нарративной гармонии, замечает Каталан, требуется их вмешательство, которое позволяет привести в соответствие даты и связать между собой новое содержание[1079]. Это вмешательство осознается читателем благодаря появлению текстуальной инстанции, берущей на себя эту функцию: повествовательное nós, в котором сочетается авторитет коллективов Альфонсовых историков и самого короля как тех, кто излагает истории, и их автора[1080].

Повествовательное nós также выполняет роль посредника между противоречащими друг другу точками зрения на одно и то же событие. Иногда оно появляется, чтобы сообщить о том, что, несмотря на утверждение источника, каким бы авторитетным он не был, принимаются поправки другого источника, поскольку новый рассказ более соответствует организации дискурса или кажется более убедительным компиляторам, при этом признается, что существует «разногласие, [которое] наносит ущерб исторической правде»[1081]. Так происходит в рассказе о рождении Авраама. Стремясь выстроить достоверное летоисчисление, историки замечают, что «сказанное Моисеем в Библии» о его рождении, кажется невероятным[1082]; более того, Иероним, Августин, Беда и Петр Коместор возражают против этих подсчетов, и этого достаточно, чтобы убедить их, поэтому они принимают вариант Евсевия-Иеронима.

В других случаях историки используют nós для того, чтобы продемонстрировать свое желание инкорпорировать многочисленные рассказы об одном и том же событии, несмотря на то что это вносит противоречие в согласованное видение истории. В двух взаимоисключающих и противоречащих друг другу рассказах первой и четвертой частей «Всеобщей истории» идет речь о происхождении Буцефала. Согласно первому, взятому у Плиния, он был куплен Александром у одного пастуха из Фарсалии: «Говорят, что когда Александр был ребенком, он купил его и заплатил за него шестнадцать марок одному доброму человеку по имени Фарсил»[1083]. Согласно второму, более известному рассказу, восходящему к «Истории сражений Александра Македонского» (Historia de preliis), это был подарок Филиппу от кападокийского правителя.

В те времена повелитель Кападокии отправил царю Филиппу большого смелого и очень красивого коня, ноги которого были связаны железными цепями таким образом, чтобы он не мог причинить вред людям, поскольку говорили, что он их ел; и звали его Буцефал, и это имя происходило от слова bus, что по-гречески означает бык. И в истории говорится, что назвали его так, оттого что голова у него была как у быка, а на спине железом был сделан знак, или потому что на лбу его виднелись два нароста, похожие на рога[1084].

Осознавая эту двойственность повествования, прежде чем излагать первую версию, историки предупреждают, что расскажут другую в «Истории Александра»: «Но в истории Александра иначе говорится о том, как он получил этого коня, о чем мы расскажем вам позднее, когда речь пойдет об истории Александра, потому что к ней относится это событие, но здесь мы рассказали вам, что об этом говорит Плиний»[1085].

Санчес-Прието Борха отмечает, что во «Всеобщей истории», так же как и в Истории Испании, эта открытость не ограничивается сочетанием рассказов из христианских и языческих источников: авторы также включают, с большой осторожностью, арабские источники[1086]. Эта черта соответствует тому, что Бахтин понимает как тенденцию к энциклопедичности, свойственную прозе, которая стремится представить «колоссальное реально существующее единство мира и истории»[1087]. Таким образом, в идеологическом плане истории отражают экстрадиегетический мир, представляемый Бахтиным как бесконечный симпозиум[1088]. Во «Всеобщей истории» это стремление к всеобщности проявляется во включении арабских источников, служащих добавлением к библейским рассказам и своими повествованиями восполняющих пробелы, а также предлагающих комментарии относительно спорных моментов, не получивших разрешения в рамках христианской экзегезы.

Вернемся к событиям, связанным с рождением Авраама. В повествующем о них разделе, куда включены фрагменты «Книги дорог» андалусского географа аль-Бакри, мы находим объяснение, предвосхищающее возможную критику и оправдывающее обращение к этому и другим арабским авторам, которые приравниваются здесь к христианским комментаторам.

У арабов, как и у нас, есть своя Библия, переведенная с иврита, и поскольку они там меняют местами некоторые истории и помещают другие, они говорят о наших праотцах, также у них есть свои толкователи, и они приводят свои доказательства слов Моисея из Библии, как это делаем и мы. И поскольку убеждения их ошибочны, они не веруют в Иисуса Христа, но много хорошего и верного и правильного они сказали о Библии и о прочей мудрости, и среди них были и сейчас есть великие мудрецы. И там, где они сказали хорошо, мы считаем, нет ничего неправильного в том, что мы сравниваем их слова с нашими, поскольку мы видим, что так делали и так делают наши святые, которые, чтобы доказать Воплощение Господа нашего Иисуса Христа, в том месте Священного Писания, где речь идет о ночи Рождества, приводят также свидетельства и языческих авторитетов, взятые из книг на арабском, равно как и иудейских и христианских, отовсюду, где смогли их найти, потому что они служат выполнению их цели[1089].

Я не буду пытаться прочитать этот пассаж, «вживаясь» в его содержание, поскольку, думаю, это уведет в сторону о того, что мне представляется в нем ключевым: историки утверждают, что включают слова арабских комментаторов, потому что они служат (cumplen) достижению цели этого изложения (a la su entención). Они отстаивают эту идею в том числе, потому что осознают свою роль посредников между содержанием этих документов и историей, которую они создают, а не только переводчиков. Тем не менее нужно помнить, что, равно как и латинские источники «Всеобщей истории», арабские тексты перерабатываются в процессе перевода. Это относится ко всем историческим сочинениям. За исключением считанных случаев – этимологические глоссы, библейские цитаты или стихи на латыни – читатель историй никогда не имеет дела с оригиналами. Это создает впечатление передаваемой речи, что принципиально важно для авторитета, который пытаются выстроить историки. Читателю только остается прочитать и принять слова «второй степени», если использовать терминологию Женетта[1090], которые, по словам историков, принадлежат арабам, но оригиналы – никогда.

Возможно, в предыдущей цитате процесс фильтрации не так очевиден, как в других фрагментах второй части «Всеобщей истории», где историки демонстрируют свое нежелание включать рассказы классических авторов, потому что находят в них «превращения и… странные рассказы»[1091]. Так происходит в случае с «Метаморфозами» Овидия, неправдоподобная сверхъестественность которых в некоторых случаях слишком противоречит христианским нормам, чтобы допустить эвгемеристическую интерпретацию. И в этом месте Овидий рассказывает о странном превращении, одном из тех, о которых он обычно рассказывал в историях, предшествующих этой, и в последующих историях своей главной книги. И поскольку это небылица, мы не хотим здесь рассказывать все так, как это делает он, но лишь столько, чтобы не терять полностью нить повествования, и те истории, которые рассказывает он, мы передадим как можно более кратко[1092].

Подобный способ используется для того, чтобы обозначить присутствие во «Всеобщей истории» голосов менее заметных (или, по крайней мере, не столь изученных) – ее еврейских источников. Они вводятся сгруппировано и сопровождаются репортативными формулами «разъясняют евреи» (departen los judíos), «у евреев считается» (tienen los judíos), «говорят евреи» (dizen los judíos) или «по суждению евреев» (razonan los judíos)[1093].

Как отмечают многие исследователи, включение этих противоречащих друг другу материалов свидетельствует о том, что настоящая цель историй – не единый универсальный рассказ, будь то события в мире или на полуострове, о создание такой истории, в которой будут взаимодействовать как можно больше исторических дискурсов. Некоторые из них повествователи признают достоверными и надежными, в то время как другие могут считаться сомнительными и даже обозначаться как ложные[1094]. Таким образом, для сотрудников Альфонсо Х историческая правда – это полифония, которую стараются не скрыть, а верно представить[1095].

Перевод – это главный из находящихся в их распоряжении инструментов для реапроприации чужих слов, служащий для достижения цели, стоящей перед новым сочинением. Но этот процесс имеет также и другой результат, противоположный описанному выше. Коупленд пишет о том, что в то время как «переводчик стремится ввести язык оригинала с помощью глубокого его понимания… когда он открывается через это активное понимание, от языка оригинала ждут, что он будет наполнять, формировать целевой язык»[1096]. Такая двунаправленность, когда язык оригинала представляется наиболее подходящим для передачи содержания на другом языке, проявляется в некоторых пассажах, где историки объясняют, что предпочитают иностранные термины их эквивалентам в своем родном языке, поскольку они больше подходят к описываемому предмету, давая возможность использовать слово «более легкое для произношения … и более уместное»[1097]. Это происходит также потому что, как отмечает Сальво Гарсиа, историки вынуждены принимать лексические заимствования из-за «того, что в кастильском (или романсе) зачастую отсутствовали соответствующие референты, которые могли бы выразить содержание компилируемых текстов»[1098].

Вместо того чтобы закончить подведением итогов сказанного в этой статье или выстроить образцовое заключение, собирающее воедино все намеченные линии и, в то же время, не оставляющее возможности для последующих дискуссий, я хочу предложить два несвязанных друг с другом вопроса, касающихся историографии Альфонсо Х и последующей эпохи. Исходя из ранее сказанного, я полагаю, что при ответе на них идеи Бахтина также могут быть небесполезны. Первый из них: как следует понимать роль и воздействие нарративного голоса (nós) историй? В известнейшем пассаже «Всеобщей истории» утверждается, что этот голос принадлежит не историкам, а Мудрому королю, ее истинному автору, поскольку именно он организует, корректирует и направляет процесс составления[1099]. Эта тяга к сочинительству и участие в редактировании той же природы, что и в других произведениях Альфонсо Х, например, в прологе к «Книге восьмой сферы», где король заявляет о своем всестороннем участии в проверке текста, что является своего рода микроуправлением, граничащим с компульсивным перфекционизмом: «И затем этот вышеназванный король исправил и приказал записать и убрал рассуждения, которые показались ему лишними и повторяющимися и неправильно изложенными по-кастильски, и добавил другие, которые счел важными, и что касается языка, его он выправил по своему разумению»[1100]. Об этих же качествах сообщает Хуан Мануэль, когда говорит в «Сокращенной хронике» о контроле короля над работой его мастерских:

При дворе благородного короля дона Альфонсо … было множество учителей наук и премудростей, которым он очень благоволил, и … было большое помещение для изучения предметов, о которых он хотел составить книги. Он проживал в разных местах год, два или более, однако, как говорят те, кто жил его милостью, [там] с ним могли поговорить те, кто этого хотел, или когда он хотел поговорить, и также было пространство для его собственных занятий и для того, чтобы рассматривать и изучать ученые предметы, которые он приказывал приводить в порядок учителям и мудрецам, которых держал для этого при своем дворе[1101].

Несмотря на эти сообщения, невозможно отрицать, что в историях nós включает в себя и других участников процесса сочинения, тех, кого Терес Мартин называет makers, но кого правильнее было бы назвать fazedores (создатели) книг. Похоже, речь идет о голосе, в котором сливаются многие другие голоса-участники этой идеальной литературной мастерской, которую представлял себе Бонавентура, где вместе с голосом автора звучат голоса скрипторов, компиляторов и комментаторов.

Второй вопрос: каким образом установка на полифонию и гетероглоссию, которой Альфонсо наделил свои истории, воплощается в порожденном ими беспорядочном множестве текстов? Как и в случае с источниками «Истории Испании» и «Всеобщей истории», быстрая канонизация историй в ученых кругах полуострова приводит к семиотическому взрыву, в результате которого они становятся наилучшим материалом для создания новых историографических сочинений, служа принципиально иным целям, нежели те, что у них были в эпоху Альфонсо Х. Среди наиболее очевидных случаев подобного рода – «Сокращенная хроника» и «Завершенная хроника» Хуана Мануэля, «Хроника 1344 г.» графа де Барселуш и хроники Санчеса де Вальядолида. Исследования последних десятилетий, посвященные историографии после Альфонсо X, с очевидностью указывают на то, что было бы наивным считать эти переработки всего лишь подражанием, цель которого – расширить и актуализировать проекты, начатые Мудрым королем. Помня предупреждение Сьюзен Зонтаг относительно интерпретации («радикальная стратегия сохранения старого текста … [путем] его переделки … Как бы сильно интерпретаторы ни меняли текст <…> они должны утверждать, что вычитывают смысл – его содержимое»[1102]), можно сказать, что до сих пор сохраняется необходимость тщательно изучить, каким образом тексты постальфонсовой эпохи функционируют в одно и то же время как произведения новые и старые, палимпсесты, которые увековечивают и оттеняют голоса, использованные Альфонсо Х для создания нового дискурса, рассказывающего историю на романсе.

Эпоха Мудрого короля: язык и культура

Рафаэль Кано Агилар

Синтаксическая конструкции текстов круга Альфонсо X

1. Синтаксическая структура текстов Альфонсо Х

В своих предыдущих работах[1103] я попытался установить связи между тремя аспектами текстов круга Альфонсо Х – нарративных, экспозитивных или аргументативных, их синтаксические особенности на уровне interoracional и supraoracional[1104], а также природу этих текстов и их повествовательные функции.

В указанных исследованиях были сделаны наблюдения, касающиеся, в первую очередь, уровня supraoracional, согласно которым, подавляющее большинство периодов связано между собой формальными эксплицитными механизмами, что является продолжением традиции таких текстов, как «Кабреросский трактат» (Paces de Cabreros) и «Диспут христианина и иудея» (Disputa del cristiano y el judío), а также юридических текстов. В экспликативных и аргументативных текстах (например, трудах по астрономии или «Партидах») эта цель достигается за счет противительной связи (mas или pero, empero) или адъюнктивных (otrossi) или следственных (onde) наречий. В историческом повествовании («История Испании») повторение соединительного союза e(t) полностью доминирует над другими средствами. Исключение составляют отрывки, в которых содержатся рассуждения и доводы, – в таких случаях используются указанные выше средства. Но для этой насыщенности высказываний средствами связи не свойственно разнообразие коннекторов: помимо e(t) лишь союзы ca, mas и pero встречаются относительно часто, в то время как процент «специфических» коннекторов (por ende, onde, demas, desi, otrossi и т. д.) крайне низок.

Что касается уровня связей между предложениями, было установлено, что в текстах Альфонсо Мудрого (что также соответствует традиции непосредственно предшествовавшей им прозы) отчетливо доминирует подчинительная связь, или гипотаксис, понимаемая в широком смысле (зачастую более 60 % от общего числа). Относительно паратактических отношений можно сказать, что бессоюзная связь (или юкстапозиция) играет маргинальную роль, ее присутствие нерелевантно (что представляет собой полную противоположность поэтическим текстам «ученой литературы» – mester de clerecía). Напротив, присутствие сложносочиненных предложений с эксплицитной связью, практически всегда выраженной утвердительным соединительным союзом e(t), очень велико (около 30 % среди общего числа связей interoracional), особенно в историческом повествовании «Истории Испании». Помимо этого, можно выделить лишь противительные союзы, которые имеют определенную значимость в трудах по астрономии и в письме Дидоны Энею, которое было включено в «Историю»: дискурсивная природа этих текстов объясняет этот факт. Присутствие дизъюнкции (союз о) ощутимо только в Партидах, где она служит для демонстрации возможных альтернатив в воображаемых ситуациях. Что касается сложноподчиненных предложений, здесь наиболее распространенными являются различные типы относительных предложений, что в целом типично для синтаксиса языка. При этом их количество достаточно значительно (более половины всех случаев подчинительной связи) в книгах по астрономии, что объясняется присущей этому виду текстов необходимостью пояснять, описывать, давать характеристику и т. д. Придаточные дополнительные предложения, особенно с прямым дополнением, используются прежде всего для введения косвенной речи, что объясняет их значительное присутствие в «Истории Испании». Далее идут причинные (объяснения и доказательства встречаются в текстах любого типа). Остальные виды придаточных предложений встречаются достаточно редко и в текстах разного характера. Временные придаточные изобилуют (хотя при этом составляют всего 14 % от общего числа придаточных), как этого и следовало ожидать, в историческом повествовании, но очень скудно представлены в описательных (астрономия) и аргументативных (право) текстах. Условными придаточными богаты Партиды (12,5 %), где с их помощью вводятся воображаемые ситуации, которые должен предвидеть законодатель. Здесь также используются другие языковые структуры, выражающие гипотетичность, например, придаточные относительные предложения в сослагательном наклонении, вводимые местоимениями qui(en) или el qui / el que. Придаточные предложения следствия встречаются считанные разы и служат для связи и выделения событий, рассказанных в «Истории». Уступительные предложения сосредоточены главным образом в письме Дидоны Энею, а именно в тех отрывках, где покинутая любовница отвергает как несостоятельные предположения, которые могли бы оправдать бегство ее возлюбленного.

Наконец, нужно отметить, что рекурсия в придаточных предложениях, которая может достигаться посредством введения, с союзом или без него, новых придаточных предложений или через присоединение еще последовательное подчинение, в целом, достаточно распространена в текстах Альфонсо Х[1105]. Юкстапозиция придаточных предложений встречается редко (как и юкстапозиция в целом в текстах Альфонсо Х), несколько чаще мы можем наблюдать их согласование, но наиболее релевантным является последовательное соединение подчинительных конструкций (в общей сложности, четвертая часть придаточных предложений устанавливает подчинительную связь с предыдущим придаточным предложением). Это характерно и для некоторых более ранних текстов, например, «Кабреросского трактата» и «Книги двенадцати мудрецов», но только лишь для них.

2. Анализ «Семичастия» («Setenario») и «Всеобщей истории»

В произведениях, анализируемых специально для этого исследования, ситуация очень похожая, поскольку, хотя тексты круга Альфонсо Х были созданы разными авторами и в разное время, а также имеют различную природу, между ними, несомненно, есть некое «семейное сходство» – доказательство слаженности работы «мастерской», созданной по инициативе Мудрого короля.

2.1

Во «Всеобщей истории»[1106] эксплицитная связь на уровне supraoracional встречается довольно часто как в библейских пассажах (в 89 % всех периодов), так и в части, посвященной истории Древности (88 %)[1107]. Как и в текстах, о которых речь шла выше, наиболее распространенным коннектором является соединительный союз e(t): в библейских пассажах в 45 % случаев связь выражена этим отдельно взятым союзом, в «классических» – еще чаще (53 %). Это соотношение приближается к 60 %, если учитывать случаи, когда e(t) сопровождается другими элементами: по большей части это указательные местоимения, но периодически используются и другие виды местоимений, а также такие коннекторы, как por ende, otrosí, desi, pero (хотя здесь это последнее слово не является собственно союзом), наречия и порядковые числительные. В редких случаях встречаются другие союзы, такие как mas и о, также pero, хотя синтаксический статус последнего еще не очевиден (иногда pero примыкает к составному маркеру en cabo). Из подчинительных союзов лишь несколько раз встречается ca, отдельно или усиленный указательным местоимением или наречием. Такие анафорические элементы как местоимения, клитические и прежде всего указательные слова также выполняют эту функцию, равно как и указательные местоимения и порядковые числительные. Последние помимо своей общей доли присутствия (почти 7 % от общего числа) в некоторых пассажах служат для рекурсивной связи, образуя более или менее длинные ряды перечислений, как, например, в Книгах I и Х, где они приближаются или даже превышают 50 % от общего числа элементов связи[1108]. Наконец, также встречаются некоторые элементы, которые в других текстах круга Альфонсо Х, а также в последующую эпоху будут функционировать как специфические маркеры связи. Однако их присутствие в данных фрагментах еще очень скудно: onde отдельно или с указательным словом используется с некоторой регулярностью, в то время как demás, desi, dond и otrosí встречаются считанные разы, а por ende всегда сопровождается союзом et.

Эксплицитная связь между периодами, или связь на уровне supraoracional, также очень распространена в «Семичастие» (82 %). Как правило, в начале соответствующего закона отсутствует связь с изложенным ранее. Но в некоторых случаях закон (например, II) начинается с отсылки к предыдущему закону посредством анафорического элемента или какого-либо другого средства: “Et todas estas muestran la bondat que Dios en él puso” [Setenario. 8] (Во всех них проявляется добродетель, которую Господь вложил в него)[1109].

Todas estas указывает на буквы, составляющие имя короля дона Фернандо. Они подразумеваются в конце предыдущего закона и помещены в начале следующего. Также закон может начинаться с союза ca (поскольку), служащего для доказательства изложенного в конце предыдущего закона или самого титула закона, как это можно наблюдать в Законе VII[1110] или в содержании этого титула[1111].

Интересный аспект, который четко отделяет «Семичастие» от других анализируемых текстов, в особенности нотариальных документов, хотя и сближает его с Партидами, – это довольно значительная распространенность средств соединительной связи между периодами. Так, e(t) как отдельный коннектор встречается лишь в 14 % случаев, хотя, если учитывать все ситуации, когда он усиливается каким-то другим средством, эта цифра достигает почти 45 % (что тем не менее далеко от тех позиций, которые e(t) занимает в других текстах). В качестве таких усилительных средств могут выступать указательные слова (их сочетание с e(t) встречается несколько чаще, чем просто e(t), – 16 %), а также e(t) porend (10 %). Комбинации с местоимениями otrosí, mas и demás, aun, неопределенными местоимениями и порядковыми числительными используются минимально, но само их наличие придает этому тексту бóльшую по сравнению с другими вариативность. Другие сочинительные союзы (mas, pero и ni) встречаются, но также крайне редко. Кроме того, можно обнаружить союзы, более характерные для подчинительной связи, которые начинают период и связывают его с предыдущим, подтверждая и обосновывая его содержание. Отсюда более частое по сравнению с porque использование ca. В свою очередь, примечательна ситуация со словом que: с возможным значением коннектора и дискурсивного знака связи оно встречается примерно в 10 % случаев (по крайней мере, это единственная функция, которой можно приписать его появление в таких контекстах). Так, в начале закона LIII приводится ряд периодов[1112], которые в определенном смысле продолжают последовательность предложений-доказательств периода предыдущего. Таким образом, похоже, что все эти периоды представляют собой серию обоснований того, что почести, которые древние оказывали Юпитеру, следовало было оказывать Христу[1113].

Затем этот ряд возобновляется, и для введения этих периодов (или суб-периодов) поочередно используются ca и que. В законе LIV мы опять наблюдаем схожую ситуацию, хотя и с другой организацией, которая, судя по всему, указывает на отличающиеся функциональные отношения, но при этом связь всегда осуществляется посредством que и повторения синтаксической схемы, которая также выполняет функцию связующего механизма. В этих случаях перед нами снова последовательность, начинающаяся с que, которое в следующем предложении повторяется вместе с указательным местоимением среднего рода. Иногда за этим следует доказательство, вводимое с помощью ca, так что это можно было бы расценивать как риторическую инверсию придаточного подлежащного предложения[1114].

Это параллельное или повторное размещение экспрессивных средств также составляет специфическую особенность синтактико-дискурсивной структуры «Семичастия», что помимо выполнения своей риторической функции служит для связности дискурса. Такое использование мы видим в случаях, когда que может указывать на оптатив или предыдущую фразу, в которой имплицитно выражен приказ, что вполне типично для заголовков различных пунктов предписаний[1115].

Связь посредством анафорических местоимений (личных, клитических и, в несколько большей степени, указательных, которые тем не менее обычно усиливают et) встречается, но ее доля незначительна. Более релевантным оказывается использование последовательности порядковых числительных как способа систематической организации речи. Этот прием долгое время будет традиционным для экспозитивного дискурса средневековых трактатов и многочисленных литературных форм, порожденных ими. В качестве примера можно привести начало LV закона[1116].

И, наконец, возможно более значимо присутствие (впрочем, также невысокое в процентном соотношении) элементов, по большей части наречных, которые в ту эпоху переходили в разряд или выполняли функцию маркеров связи как внутри, так и за пределами границ предложения. Наиболее часто используемые (еще раз подчеркну, что эта частотность относительна) onde (7 %) и otrosí (8 %). В некоторых случаях они усилены указательными словами, местоимениями или порядковыми числительными. Кроме того, несколько раз встречаются assi (усиленное с помощью porend), asimismo, demas, desi и por ende (последнее слово появляется всего дважды). В других текстах Альфонсо Х мы наблюдаем сопоставимую ситуацию, хотя распределение может быть иным. Тем не менее среди коннекторов не встречается противительный союз empero, наиболее характерный для Партид по сравнению с другими текстами Альфонсо Мудрого.

2.2

Во «Всеобщей истории» механизмы связи на уровне interoracional отличаются, хотя и не очень сильно, от тех, что преобладают в «Семичастие», а также в других текстах Альфонсо, например, в «Книге о восьмой сфере» и Партидах. В то же время они близки механизмам, свойственным для другого большого нарративного текста, появившегося в мастерской Мудрого короля, – «Истории Испании». Так, подчинительная связь между последовательностями предложений возрастает до 17 %, что связано с обилием нарративных рядов, где основным приемом является сочинительная связь, выраженная союзом et. Этот процент мог бы быть еще выше, если бы не многочисленные рассуждения, встречающиеся в тексте и требующие других способов организации[1117]. В сочинении (юкстапозиция здесь также едва представлена) полностью преобладает союзная связь с et, разделительные союзы практически отсутствуют, и только противительная связь за счет рассуждений, аргументации и контраргументации немного превышает 5 % от общего числа паратактических отношений. Сочинительная связь может концентрироваться в нарративных пассажах, представляющих собой сцепление длинных рядов событий[1118].

Паратаксис[1119] «Семичастия» весьма специфичен. По сравнению с нотариальными документами его использование здесь радикально минимизировано: всего 6 % от общего числа. При этом мы видим преобладание, хотя и не столь подавляющее, сочинительной связи с союзом (73 %), следом за которой идет юкстапозиция, присутствие которой в этом тексте относительно велико (почти 16 % от общего числа паратаксиса), и сочинительная связь с противительным отношением (чуть меньше 10 %). Разделительный союз встречается всего однажды. В этом смысле текст близок к Партидам (здесь паратаксис составляет около 8 % отношений) и сильно отличается от других текстов Альфонсо Х – нарративных и экспозитивных (труды по астрономии), – где сочинительная связь чаще выполняет свои соответствующие повествовательные функции. Большее присутствие противительных союзов, каким бы ограниченным оно не было, связано с аргументационным характером текста, в котором выделяются оттенки ситуаций, утверждений или размышлений на какую-либо тему, что достигается введением слов mas или ante (pero все еще выполняет роль скорее маркера противопоставления = «sin embargo»)[1120].

Во «Всеобщей истории» гипотаксис снова становится доминирующим способом построения. Его присутствие не столь значимо, как в «Семичастие», но сопоставимо в тем, что мы наблюдаем в «Истории Испании» (почти 60 %). Здесь также в перечне подчинительных конструкций значительно преобладает всего несколько типов, хотя так или иначе в тексте представлены все разновидности. Относительные конструкции составляют 30 % от общего числа подчинительных связей, хотя это число может быть увеличено до 35 %, если включить сюда придаточные подлежащные или предложения без выраженного антецедента. Вслед за ними достаточно значительное присутствие демонстрируют придаточные дополнительные с прямым дополнением – около 16 %, что связано в первую очередь с большим количеством косвенной речи. Этот процент может возрасти до 20 %, если добавить к ним другие виды дополнительных предложений (подлежащные и приименные). Помимо вышеназванных, только придаточные причины присутствуют в значительном количестве (чуть меньше 12 %), что связано с встречающимися по всему тексту многочисленными рассуждениями, в которых доказывается изложенное или объясняется причина явлений, имеющих отношение к рассказанным событиям. В этих случаях используются ca или porque, несколько раз встречается como в позиции перед главным словом. С помощью ca, которое всегда стоит в постпозиции, вводятся доказательства только что сказанного и обосновывается сам факт включения сказанного в состав текста. Придаточные причины с porque демонстрируют бóльшую позиционную и смысловую вариативность и чаще могут присоединяться друг к другу[1121].

Никакой другой вид подчинительной связи не достигает 10 % от общего числа, и ни один, кроме придаточных времени, не превышает 5 %. Эта относительная распространенность придаточных времени объясняется нарративным характером значительной части текста; здесь придаточные предложения обычно не присоединяются друг к другу в пределах одного периода, за исключением случаев, когда есть отсылка к временным ситуациям другого типа[1122].

В «Семичастии» гипотаксис является доминирующим способом организации предложения (75 %). Это соотношение немного превосходит то, что мы наблюдаем как в Партидах, так и в «Истории Испании», «Всеобщей истории» или «Книге о восьмой сфере». Это же преобладание (с небольшими колебаниями) свойственно для всех анализируемых законов. Однако здесь мы снова сталкиваемся с неравным присутствием видов подчиненных предложений. Придаточные относительные снова составляют наиболее распространенную группу, хотя это преобладание не подавляющее – 32 %. Этот показатель превышает 40 % от числа всех подчинительных связей, если сюда добавить относительные субстантивные[1123] предложения (10 %). Доля придаточных дополнительных предложений достигает 13 %, если объединить в одну группу наиболее многочисленные придаточные с прямым дополнением, придаточные подлежащные и приименные. Подобная ситуация характерна и для Партид, но далека от показателя «Истории», превышающего 20 % за счет обилия косвенной речи. Напротив, особо выделяется относительно высокая частотность придаточных причины (11 %), связанная с отчетливо выявляемой в тексте интенцией аргументировать и разъяснить определенные утверждения, составляющие, так сказать, идеологическое ядро текста. В силу этой своей функции значительное большинство придаточных причины вводятся a posteriori с помощью ca (около 100 случаев) и que (примерно 20 случаев), в то время как предложения с porque (другие средства связи такого типа практически не используются) встречаются менее 50 раз. Этот контраст между причинностью, выраженной с помощью porque (речь идет как об акте высказывания (enunciación), так и о высказывании-результате [enunciado]), и доказательством, вводимым ca, становится понятен, когда эти два типа примыкают друг к другу в одном высказывании[1124].

Здесь с помощью ca вводится не столько доказательство, сколько развитие приведенной аллегории. Напротив, высказывания с que чередуются с высказываниями с ca, наводя на мысль, что они выполняют одну и ту же дискурсивную функцию[1125].

Разумеется, уникальна комбинация porque с отрицанием, придающая высказыванию значение уступки (такое сочетание несколько увеличивает общее число уступительных предложений) и противопоставленная через противительную связь сочинения настоящему придаточному причины с porque[1126].

Никакой другой тип подчиненных предложений не достигает 5 % от общего числа, даже условные представлены минимально (менее 4 %), что резко контрастирует с Партидами (более 12 %) – настоящим правовым текстом. Очевидно, что законы «Семичастия» не мыслятся как те, чье выполнение или невыполнение влечет за собой какие-то последствия, связанные с наказанием или изменением положения человека. Скорее, они устанавливают истины, которые в тексте излагаются и разъясняются[1127]. Только в законе CI присутствие условных предложений возрастает до 11 % Эта исключительная ситуация становится понятна, если учесть, что цель этого закона – не только разъяснить предписания, касающиеся проведения исповеди, но и предусмотреть возможные ситуации, в которых допустимо или недопустимо исповедоваться кому-либо, кроме приходского священника[1128].

2.3

Начало «Семичастия» не отличается от других текстов в плане протяженности периодов. Их распространенность довольно умеренна: периоды, включающие от двух до шести предложений, составляют 70 % от общего числа. Таким образом, более протяженные периоды встречаются лишь изредка, но при этом они более разнообразны, чем те, что мы встречаем в текстах документов. Наиболее длинные могут состоять из 25 предложений. Сложность таких периодов может быть связана не только с их протяженностью, но также, как было указано, с использованием инфинитивов и герундиев, а также зачастую с аккумуляцией (пары или более длинные ряды) номинальных элементов, таких как существительные и прилагательные, которые увеличивают, порой очень значительно, длительность этих абзацев.

Однако этот параметр, как и во многих других средневековых текстах, в высшей степени умозрителен и ненадежен, и пунктуация, предложенная издателем Вандерфордом, тут, разумеется, совершенно бесполезна: так, он делит на два разных периода фрагмент, который, учитывая сильную внутреннюю связь и синтаксическую неразрывность его элементов, должен рассматриваться как единый период (Закон Х: «По причине … в то время»; или в начале Закона III ряд периодов, связанных с помощью que). Аналогичным образом, в ряду, подобном следующему, сложно, если не сказать невозможно, определить, один, два или три периода перед нами[1129].

Только произнесение вслух, что предполагает определенный темп и расстановку пауз, могло бы дать основание для того или иного деления. Впрочем, нельзя сказать, что подобные случаи, оставляющие место для разных интерпретаций, существенно влияют на итоговый вывод. Многокомпонентность «Семичастия», оцененная исходя из рекурсивности отношений сочинения и последовательного подчинения, очень велика: 66 % из всех выделенных в тексте периодов демонстрируют тот или иной тип рекурсивности. Это радикальным образом отличается от того, что мы видим в «Песни о моем Сиде» и «ученой поэзии». Также эта цифра сильно превосходит соответствующий показатель нотариальных документов (при этом в королевских документах и документах, относящихся к последним десятилетиям XIII в., ситуация иная). С другой стороны, что тоже характерно, рекурсивность реализуется прежде всего в сложноподчиненных предложениях с последовательным подчинением (78 %), в то время как расширение придаточных за счет сочинения значительно меньше (17 %), а показатель рекурсивности среди юкстапозиции и вовсе незначителен (4 %), что в значительной степени соответствует соотношению связей между предложениями на первом уровне, хотя в рекурсивных отношениях сочинительные связи встречаются чаще, и появляются виды, практически отсутствующие на более высоких уровнях (например, сложносочиненные предложения с разделительными союзами).

С другой стороны, рекурсивность обычно возникает не в пределах отдельно взятого периода, а концентрируется, порождая, таким образом, периоды, обладающие внутренней сложностью, которая порой достигает невероятных масштабов. К этой крайности нужно добавить тот факт, что периоды с наибольшей внутренней сложностью, как и следовало ожидать, чаще всего оказываются и наиболее протяженными, при этом эта протяженность достигается, как правило, за счет последовательностей инфинитивов и герундиев или длинных номинальных рядов. Кроме того, по сравнению с текстами, о которых речь шла выше, даже королевскими нотариальными документами конца XIII в., уровни рекурсивности гораздо выше, и случаев ее употребления больше. Так, третий уровень рекурсивности достигается более чем в 150 случаев, до четвертого уровня она доходит почти в 40 случаях, пятого – в 10 случаях (интерпретация одного из них вызывает сомнения) и шестого – в двух. Также есть две ситуации, которые можно было бы рассматривать как семичастное присоединение. Наглядным примером может служить следующий период[1130].

Такая степень сложности, не столь уж редкая, хотя, разумеется, и не преобладающая, возникает не случайно: нужно привести достаточную аргументацию, чтобы объяснить, не оставляя места ни малейшему сомнению, мудрость короля Фернандо и его сомнения относительно рискованных советов, которые ему давали.

Синтаксическая структура дискурса «Семичастия» не сильно отличается от текстов последующих эпох, но, как это было показано в предыдущих исследованиях Партид, очень далека от традиции юридических текстов. В то же время эта структура принципиально сближает «Семичастие» с научными трактатами, так что мнение многих ученых, относящих его к этому жанру, имеет теперь также лингвистическое и дискурсивное обоснование. Структура содержания, которая еще может варьироваться на протяжении всего текста, в целом, достаточно устойчива. В начале каждого закона находится общее утверждение, высказанное в аподиктической форме, или представлено положение вещей с объяснениями, доказательствами и т. д., которые обосновывают использование синтаксических средств, обозначенных выше[1131].

Экспозитивный характер, более свойственный для трактатов, проявляется в начальных предложениях глав, построенных как метатекст, где делается отсылка к тому, что было изложено в предыдущей главе, для того, чтобы затем перейти к новому вопросу (впрочем, этот способ используется и в нарративных текстах Альфонсо Х). Таким образом, это другой механизм текстуальной и дискурсивной связи[1132].

При поверхностном чтении может показаться, что во «Всеобщей истории» (или в анализируемых ее фрагментах) часто используются очень длинные периоды, однако это не так, по крайней мере, относительно грамматических основ с глаголом[1133]. Те, что имеют от одной до пяти грамматических основ, составляют почти три четверти от общего числа. Среди них наиболее часто встречаются предложения с двумя основами (около 20 %), а самые редкие – с одной основой (меньше 11 %). Наиболее длинные периоды, включающие шесть и семь основ, занимают по 5 %. Процент остальных, среди которых даже два периода с пятнадцатью грамматическими основами (наиболее длинные среди обнаруженных), еще ниже. Тем не менее, как это будет показано далее, в конструкции именно этих не самых многочисленных отрывков сосредоточена наибольшая внутренняя сложность, за счет чего их обычно выделяют как самые репрезентативные для синтаксического строя произведения (и, следовательно, для синтаксиса текстов Альфонсо Х в целом).

Однако, как и для других проанализированных средневековых текстов, эти подсчеты весьма приблизительны, поскольку, как уже было указано, зависят от не вполне надежных критериев и, в конечном счете, от смысловой и интонационной интерпретации спорных фрагментов. В качестве примера можно привести следующий случай, где в силу полной синтаксической связности ряда строится всего один период из того, что, принимая во внимание интонацию, могло бы образовывать два (именно это сделал Солалинде с помощью пунктуации; Санчес-Прието, напротив, сохраняет один период)[1134].

Собственно, сложность предложения – это один из аспектов, всегда выделяемых в текстах круга Альфонсо Х, в особенности, в таких его амбициозных и масштабных произведениях, как это. Тем не менее проведенный анализ свидетельствует, что в плане расширения придаточных предложений, будь то сочинительная или подчинительная связь, «Семичастие» демонстрирует гораздо бóльшую сложность структуры. Это касается как количества рекурсивных отрывков, так и видов рекурсии и ее интенсивности. Во «Всеобщей истории» количество периодов с тем или иным типом рекурсивности, разумеется, велико, но оно не достигает половины от общего числа (44 %), что далеко от соответствующего показателя «Семичастия» и ближе к показателям нотариальных документов, чуть более высоких. С другой стороны, хотя разница не столь значительна, во «Всеобщей истории» встречается меньше случаев последовательного подчинения придаточных предложений и больше случаев сочинительной связи. И, наконец, рекурсивность не достигает той глубины, которая была отмечена в «Семичастие» или даже в нотариальных документах: она не идет дальше четвертого уровня. Кроме того, не стоит забывать, что в конструкциях такой сложности обычно не используются одновременно ряды с глагольным ядром в личной и безличной формах.

Однако в наиболее длинных периодах встречаются места, в которых проза «Всеобщей истории» достигает высокого уровня разработки, и можно найти конструкции столь запутанные, что стоит значительного труда понять их суть и проанализировать, и в одном случае, как мы увидим, даже кажется, что синтаксическая нить дискурса теряется. Хорошим примером крайне сложного периода будет следующий отрывок: «Et nuestro sennor Dios porque sabie que serie esto asmado desta guysa, por guardar que si fuessen que se non cumpliesse, ca si al Parayso entrassen de cabo, e dela fruta de aquel aruol de saber el bien e el mal comiesen, numqua despues podrien morir, e esto non querie Dios, puso El en la entrada del Parayso un angel con una espada de fuego que numqua iamas alla dexasse entrar a ninguno, nin a ellos, nin a otro omne si Dios lo non fizies»[1135].

Период, очевидно, построен по кольцевому принципу, в лучших традициях средневековой цицеронианской риторики, поэтому его «главное» ядро – puso – находится ровно в центре. Ему предшествует и за ним следуют различные подчиненные конструкции, но несмотря на это уровень глубины рекурсивности, наблюдавшийся в «Семичастие», не достигается, хотя аккумуляция и круговое расположение дают основание для детальной разработки, следы которой видны во фрагменте.

Как уже было отмечено, использование такого циклического способа ведет к очевидной потере синтаксической нити, таким образом, что период обрывается, по крайней мере, лишается главного ядра, и речь начинает движение по новому пути, при том что предыдущий остается непройденным. Этот способ построения, при котором высказывание порождается по мере того как появляются идеи и размышления, но без оглядки назад (как в устном высказывании, хотя выражения этого абзаца совсем не характерны для устной речи), нередко встречается в текстах круга Альфонсо Х, хотя, разумеется, не является определяющим среди видов синтаксической конфигурации. Кроме того, структурирование периода вызывает споры, поэтому издатели – Солалинде и Санчес-Прието – снова расходятся во мнениях относительно его пунктуации и, соответственно, артикуляции: «et alos de su generacion misma e de su conpanna, e alos otros que auer podie delos fijos de Adam, ca fueron muchos, segund dize Iosepho <…>, e aun даже la Biblia misma dize que ouieron Adam e Eua fijos e fijas, et pueden se entender estos fijos e fijas por mas que Caym e Abel e ssus hermanas e Seth su hermano, e yuan se ya esparziendo por las tierras apannaua los Caym, e alos que auer non podie fazie los por fuerça uenir a morar allí a aquella cibdat» [GEI. 11.6–20b][1136].

Как можно наблюдать, тематические синтагмы «alos de su generación … Adam» разрозненны (анаколуф, не имеющий риторической функции), поскольку доказательство (са), ряд ссылок на авторитеты (segund), а также объяснения, соединенные сочинительной связью (до «esparziendo…»), отделяет их от apannaua – единственного кандидата на роль главного слова этих синтагм. В следующей фразе («e alos que auer non podie…»), связанной с предыдущей сочинительной связью, ситуация, судя по всему, повторяется.

С увеличением сложности разработки синтаксиса Партид логически связан порядок рядов предложений по отношению друг к другу. В этом тексте процент инверсии придаточных предложений и их размещения перед главным почти в два раза превышает соответствующий показатель в нотариальных документах и приближается к 22 % от общего числа периодов с каким-либо видом инверсии. Также несколько повышается пропорция периодов, содержащих более одного вида инверсии: 180 случаев инверсии в 121 периоде. Кроме того, встречается больше случаев, когда мы имеем дело с препозицией не только придаточного предложения, но и других придаточных по отношению к нему, образующих рекурсивную структуру. Все это, наряду с такими особенностями топикализация и фокализация дополнений или неличных форм, порождает более сложную и тщательно отделанную синтаксическую структуру, чем та, что мы видим в документах, и, разумеется, очень сильно отличающуюся от структуры «Песни о моем Сиде». Упомянутые инверсии могут быть связаны с причинами когнитивного и дискурсивного характера, но во многих случаях они скорее имеют риторическую природу. Сравнивая с документами, также можно указать на некоторые отличия в видах предложений, содержащих эту инверсию: в «Семичастии» чаще всего в препозиции к главному находятся придаточные сравнительные предложения со значением образа действия, вводимые с помощью así como (более 50 % от общего числа), при этом главное предложение вводится через e(t) assi, а количество присоединяемых придаточных образа действия очень незначительно. На втором месте находятся придаточные времени (quando, pues que, ante que, etc., но fasta que не используется никогда), составляющие чуть более четверти случаев. Следующий затем перечень отличается бóльшим разнообразием. Здесь в порядке убывания (ни один вид при этом не превышает 10 % от общего числа) расположились придаточные причины (porque или pues (que), никогда не используется ca), предложения с que, которые трудно классифицировать, сравнительные, придаточные цели, подлежащные, локативные и дополнительные с прямым дополнением. В большей части этих видов предложений предполагаемая инверсия, вероятно, обусловлена когнитивными причинами.

Наряду с вышеуказанными, внимание привлекают конструкции, вводимые с помощью que, расположенные в начале периода, вслед за которыми идет указательное местоимение с анафорической функцией или наречие, что, несомненно, представляет собой случаи топикализации (здесь фраза с que может быть рассмотрена как придаточное подлежащное предложение)[1137].

Эта модель повторяется несколько раз в LIV законе и в итоге становится, как было сказано (§ 5.1.1.), инструментом дискурсивной связи. В других случаях она используется отдельно, в особенности, когда препозиция не сопровождается новым употреблением анафорического элемента, в результате чего конструкция с que оказывается разъединена (синтаксически, но не дискурсивно) со следующим высказыванием, для которого она служит исходным пунктом сравнения, подобно тому, как это происходит в конструкциях, вводимых así como[1138].

Что касается инверсии придаточных и главных предложений, «Всеобщая история» также не демонстрирует интенсивности или полного нарушения привычных норм. Процент периодов, в которых встречается какой-либо вид инверсии относительно предполагаемого прототипического порядка слов, меньше, чем в «Семичастии» и лишь слегка превышает 17 %. При этом в этих периодах содержится, как правило, не более одного случая инверсии (на 43 периода с инверсией 60 случаев ее употребления). И, наконец, инверсия обычно встречается в предложениях, для которых это наиболее свойственно – придаточных причины, времени и образа действия. В свою очередь, внутри этих видов инверсия сопровождается наиболее подходящими для этого средствами связи: como в придаточных причины, quando, desque, (de[s])pues que или ante que в придаточных времени, (así) como или según в придаточных образа действия. Есть более примечательные случаи, такие как с porque, чья инверсия делает акцент на указанной причине и на самом факте того, что это именно причина[1139].

Или следующий пример со скоплением придаточных цели (или два первых случая следует рассматривать как относительные придаточные с que?) в препозиции к главному, что совсем не свойственно для анализируемых фрагментов. Кроме того, все это еще находится внутри пространного и сложного периода c вставленными одна в другую подчинительными конструкциями, среди которых есть уступительные, что тоже не вполне обычно[1140].

«Всеобщая история», как о том свидетельствуют все исследования, – это текст, основанный на разнообразных источниках, включающий в себя разные модусы дискурса, и, как следствие, для него характерны различные синтаксические траектории и конфигурации. Основу составляет рассказ, основанный в одних случаях на Библии, в других – на текстах латинской традиции. Но этот рассказ постоянно прерывается цитатами из источников, описаниями и в особенности объяснениями. От этого зависит выбор синтаксических средств в построении дискурса, которые мы отметили выше. Сложность и расположение элементов этого дискурса в значительной степени связана со стремлением точно передать движение мысли. Риторический компонент и поиск «правильного» и «подходящего» дискурса также заметны, но прежде всего выделяется желание найти способы, наилучшим образом позволяющие передать то, что хотят сказать.

Выводы

Предпринятое исследование позволяет сделать следующие выводы, характеризующие синтаксическую организацию дискурса текстов Альфонсо Х.

• Абсолютное преобладание эксплицитной связи между периодами – организующий принцип текстов Альфонсо Х.

•  Однообразие коннекторов при преобладании союза e(t), встречающегося отдельно или вместе с другими элементами, с различным его использованием в рамках основного значения прибавления, за исключением «Семичастия» и определенных пассажей «Всеобщей истории», где объяснение и размышление способствуют введению других видов связи (например, последовательность порядковых числительных в «Семичастии»).

•  Меньшая доля паратаксиса (при почти полном отсутствии юкстапозиции), более заметного в «Семичастии», чем в нарративных пассажах «Всеобщей истории».

•  Связь различных видов подчинительных связей с повествовательной функцией каждого текста или каждой части текста.

•  Многокомпонентность, измеряемая длиной, рекурсивностью и взаимным расположением периодов, встречается во всех текстах, но ее присутствие особенно заметно в «Семичастии».

Таким образом, эти два текста становятся парадигмой для последующих текстовых традиций: «Семичастие» – для ученой литературы (трактатов) и «Всеобщая история» – для историографии (или беллетристики).

Франсиско Хавьер Бран Гарсия

Наследие средиземноморских игровых практик в «Книге игр» Альфонсо X Мудрого на основе латинских источников

Король Альфонсо X был очень многогранным монархом: он не только положил начало развитию первоклассной литературной традиции, но и был вынужден пройти на протяжении своего правления через трудные годы, отмеченные разнообразными междоусобицами; годы, на протяжении которых отношения между различными социальными группами (прежде всего знатью и духовенством) приходилось постоянно поддерживать в хрупком равновесии. Если рассматривать отдельно литературное наследие короля, то в нем выделяются своей значимостью «Всеобщая история» (General estoria) и «История Испании» (Estoria de España), начатые около 1270 г. Их дополняют труды юридического и научного характера, среди которых теряется так называемая «Книга игр» (Libro de los juegos[1141]): ввиду ее содержания, она выглядит менее монументальной и вторичной по своей значимости. Сохранился лишь один оригинал этой книги, ныне хранящийся в Королевской библиотеке монастыря Св. Лаврентия в Эскориале[1142]. В этом труде рассматриваются три различных типа игр, что отражено в его полном названии: «Книга шахмат, костей и нард» (1252–1284)[1143]. Что побудило монарха высокой культуры примерить обличье rex ludens? В качестве отправной точки рассмотрим возможный назидательный подтекст труда.

Во многих исследованиях этой книги делается акцент на ее арабских корнях[1144]. Это очевидно даже с точки зрения иконографии: в труде мы находим иллюстрации в типично арабском стиле, включая изображения самого короля. Арабские корни работы особенно заметны в том, что касается шахмат. Эта игра не имеет однозначного аналога среди игр греко-римской античности, хотя на протяжении веков ее сравнивали с ludus latrunculorum, «игрой в наемников», или, другими словами, «игрой в солдатиков»[1145].

Однако практика игры в шахматы, как уже было отмечено, имеет самостоятельное происхождение. Поэма «Стихи о шахматах» (Versus de scachis) является первым европейским текстом, упоминающим шахматы, и она датируется XI в.[1146] После этого мы встречаем шахматы в сочинении «О природе вещей» (De naturis rerum) Александра Неккама, которое включает краткий комментарий к труду «О шахматах» (De scaccis) (ок. 1180 г.), или в «Книге об обычаях людей простых и знатных по поводу игры в шахматы» (Liber de moribus hominum et de officiis nobilium super ludum scacchorum) Якопо да Чессоле (XIII в.), хотя здесь шахматы рассматриваются лишь как гомилетическая модель, социальная метафора[1147]. Только в XVI в. появляется длинная поэма Марка Иеронима Вида «Игра в шахматы» (Scacchia ludus) (впервые увидевшая свет в Лионе в 1525 г.), в которой описывается партия в шахматы между Аполлоном и Меркурием, оканчивающаяся шахом и матом. Путаница между играми усиливалась тем, что в Средние века название ludus latrunculorum часто применялось к шахматам, вероятно, из-за схожести этих стратегических игр[1148]. Однако исследовательский подход, совмещающий методы латинского литературоведения и археологии, позволяет нам выделить ряд типично римских и, шире, средиземноморских элементов при рассмотрении игр в кости и нарды.

Кроме того, как это часто происходит в случае исследования игр, такая постановка проблемы влечет за собой распутывание целого клубка культурных и религиозных элементов.

Отдельную сложность при исследовании наследия Книги игр представляет сам специфический жанр этого произведения, менее защищенный, чем иные (относящиеся к чистой художественной литературе) и менее систематизированный. Немногие осмелились бы вносить правки в стихи Овидия, однако иная ситуация наблюдается с изменениями в содержании медицинских, астрономических, кулинарных и иных трактатов с целью их актуализации. Несмотря на то что игры были неотъемлемой частью жизни всех социальных и возрастных слоев общества, ни в классическую античность, ни в Средние века не обнаруживается полноценного трактата, посвященного их систематизации. Это не отменяет того, что игры часто упоминаются в латинской литературе (у Варрона, Горация, Овидия, Платона, Марциала, Ювенала, Петрония, Исидора Севильского), но эти упоминания не отличаются ни обширностью, ни конкретикой. До труда Альфонса X Мудрого появляется лишь «Ономастикон» (Onomasticon) Юлия Поллукса, написанный на греческом во II в. Однако этот труд представлял собой лишь поверхностный список игровых терминов (166–176 гг., список игр содержится в книге IX). Вероятно, Светоний в своих трудах описывал детские игры, а Клавдий посвятил один из своих текстов игре в кости, но эти работы до наших дней не дошли. Это возвращает к мысли о том, что мы имеем дело с уязвимым литературным жанром. Эти и другие труды не сохранились, и нам неизвестно, насколько подробно и обширно они описывали современные авторам игры. Овидий в «Скорбных элегиях» (Ovid. Tristia. 2.471–485) в общих словах говорит о существовании трактатов, подробно описывающих азартные игры, очки, которые можно было получить в игре в бабки, различные способы бросания костей, игры, похожие на шахматы и крестики-нолики. К сожалению, как уже было отмечено, ни один из этих текстов не сохранился.

Эти античные литературные оазисы отделяют от «Книги игр» Альфонсо X, написанной во второй половине XIII в., лишь элегическая поэма «О старушке» (De uetula)[1149] и, вероятно, Bonus Socius (Добрый товарищ) – трактат о шахматах, нардах и алькерке, не имеющий конкретной датировки, но в любом случае созданный около 1300 г.[1150] Это усложняет задачу по установлению связи между исключительно римскими играми и кастильским монархом. Несколько веков спустя, наконец, появляется «Болонский гражданин» (Ciuis Bononiae), повторяющий информацию из Bonus Socius, и «латинизирующий» ряд элементов, например, alfil (слон) превращается в domina. Затем появляется знаменитый трактат Джероламо Кардано «Книга об игре в кости» (Liber de Ludo Aleae) (составлен ок. 1560 г.). Он считается наиболее полным трудом, посвященным расчетам вероятностей, до появления труда «О расчетах при игре в кости» (De ratiociniis in ludo aleae) Христиана Гюйгенса (1657).

Кости и нарды относятся к той категории игр, над которой Альфонсо X неоднократно просит читателя «задержать разум» (parar mientes), то есть обратить пристальное внимание. Это выражение впоследствии популяризирует маркиз де Сантильяна (среди прочего, в своей притче «О любви и страхе» [De amor é temor]). Оно указывает на сложность содержания труда, несмотря на игровую тематику. Игра с глубокой древности становится исключительно человеческой чертой, отличающей нас от прочих представителей животного мира. Дабы упростить наш текст и ограничить его разумными рамками, следует изложить два предварительных наблюдения. Первое: для Альфонсо X кости предшествуют нардам, поскольку без первых невозможно играть во вторые[1151]. Второе: различные игры с костями, которых всего двенадцать, сводятся к различным видам больших бросков, малых бросков и бросков с совпадающим результатом (называемых в рукописи «парами»). Распространенность игры в кости не позволяет нам приписать ее к исключительно средиземноморскому контексту, поскольку в нее играли различными способами по всей Римской империи, однако латинское наследие представляется если не прямым ее источником, то как минимум далеким предком.

Азартные игры являлись самой распространенной формой досуга среди всех социальных слоев. Ставки были запрещены различными законами, например, leges Titia, Publicia y Cornelia[1152]. Только во время Сатурналий появлялась возможность играть без риска получить штраф. Однако при дворе императоров существовала долгая традиция азартных игр, которая, разумеется, ограничениям не подлежала[1153]. Когда Альфонсо X отстаивает необходимость ограничения использования «фальшивых костей»[1154], его аргументы отсылают нас к известному казусу Калигулы, знаменитого своим жульничеством при игре в кости[1155]. Для ограничения жульничества в Риме применялись различные сосуды для бросания костей, начиная с самых простых (fritilli, pyrgi) и заканчивая более сложными, имевшими форму башенки с уступами внутри, по которым игральная кость перекатывалась несколько раз, прежде чем упасть (turriculae). Разумеется, римское простонародье искало свои способы организации подпольных игр. Можно представить себе эти убогие игорные притоны, в которых могли совершаться любые преступления и насилия без вмешательства городской стражи.

Прежде чем в старокастильском языке для обозначения костей закрепилось слово арабского происхождения dado, в латинских текстах эта игра обозначалась словами alea или, в некоторых случаях, tessera. Скорее всего, именно о костях говорит Петроний в этом фрагменте «Сатирикона» (Perton. Satir. 33.2.2): «Sequebatur puer cum tabula terebinthina et crystallinis tesseris, notauique rem omnium delicatissimam. pro calculis enim albis ac nigris aureos argenteosque habebat denarios»[1156]. В данном случае рассказывается о рабе, который нес дощечку из терпентинного дерева с костями из стекла, и, вместо черных и белых фигур, он нес золотые и серебряные динарии. Эти calculi, игровые фигуры, названные так из-за своего сходства с камешками или по своей роли в игре, иногда интерпретировались как пешки, хотя это противоречит использованию костей (tesserae) на той же дощечке.

Однако самое древнее упоминание костей в средиземноморской литературе (не по дате написания, а по временам описываемых событий) – это рассказ Макробия о Бычьем форуме[1157], месте отправления одного из самых ярких и насыщенных деталями культов классической античности[1158]. Согласно автору, aedituus (жрец) храма Геркулеса в Риме (ara maxima) вызывал божество на партию в кости, и проигравший должен был накрыть ужин и привести проститутку: Геркулес побеждает и принимает в качестве выигрыша Акку Ларентию, из чего можно вывести одно из рациональных объяснений легендарной lupa, вскормившей Ромула и Рема[1159]. Это свидетельство культового использования костей в Риме имеет и другие прецеденты, например, использование astrágalos – плюсневых косточек птиц, которые играли роль примитивного инвентаря для азартных игр и использованию которых, повторимся, приписывается оригинальный религиозный контекст. Кости, в свою очередь, были «взрослой» версией игры в наперстки (nuces), с которыми играли римские дети[1160].

Средиземноморское наследие в играх короля Альфонсо особенно заметно в книге об игре алькерке, которую монарх рассматривает отдельно. Насколько известно, от алькерке ведут свое происхождение современные игры в шашки и крестики-нолики. Несмотря на вероятность того, что первичным источником для Альфонсо X был некий арабский документ, практика этих игр и ряд деталей его нарратива содержат отсылки к римской античности. В многочисленных латинских текстах упоминаются tabulae lusoriae – это обобщающий термин, подразумевающий множество настольных игр, своего рода эквивалент средневековых «нард». Исследования tabulae lusoriae, основанные на расплывчатых упоминаниях в текстах, вынуждены подкрепляться данными археологии и наоборот, археология дополняет свои знания упоминаниями игровых практик, которые оказываются столько же любимыми современниками, сколько сложно идентифицируемыми. Если обратить внимание на одну из самых распространенных разновидностей римских настольных игр, прообраз крестиков-ноликов, то в средиземноморском регионе имеется больше тысячи археологических артефактов[1161]. Такая частота находок свидетельствует о том, что эта игра была частью повседневности на очень обширной территории, что не могло пройти незамеченным для Альфонсо Мудрого.

Что касается шашек, по-видимому, их отдаленным предком были упомянутые ранее ludus latrunculorum, о чем свидетельствуют многочисленные исследования, недавно проведенные в рамках проекта под руководством археолога В. Дасен[1162]. Согласно классическим источникам (Marc. Epig. 7.72, 14, 17, 18; Ovid. Ars amandi. 2.203–208; 3.357–360; Laus Pisonis. 190–208[1163]; Isid. Hisp. Etym. XVIII.60), причем в отношении последнего необходимо соблюдать осторожность, мы получаем квадратное игровое поле, восьми клеток в ширину и высоту, и фигуры, чье количество варьирует от 16 до 24 на игрока (они могут быть белыми и черными или красными и золотыми). В самом кратком изложении принцип игры следующий: фигуры двигаются по осям под прямым углом в любую соседнюю клетку и могут «перепрыгивать» через другие фигуры. При передвижении фигур, фигуры противника могут быть «пойманы» и удалены с поля. Фигуры имеют названия, отражающие их манеру игры: uagi расставляются в начале игры на любой клетке поля, ordinarii перемещаются и могут совершать несколько «прыжков» за ход, как в шашках, заблокированная фигура противника называется alligatus или incitus[1164].

Именно эту игру упоминает Плиний Старший в своей «Естественной истории» (Plin. Nat. Hist. VIII.215). Автор сообщает, что обезьяны «тоже играют в latrunculos». Это подается как доказательство их разума, к чему добавляются прочие действия, свойственные человеку, как, например, завязывание узлов: «Simiarum quoque genera plura. Hominis figurae proxima caudis inter se distinguntur. Mira sollertia uisco inungui laqueisque calciari imitatione uenantium tradunt, Mucianus et latrunculis lusisse, fictas cera nuces uis distinguere»[1165]. В иных отрывках из Плиния животные также демонстрируют особую проницательность, например, лошади, участвующие в скачках без погонщиков. Однако эти примеры не сравнимы с той степенью близости к человеку, которую предполагает способность играть и которая отсылает нас к вышеупомянутому призыву «задержать разум». Игра является рациональной деятельностью и отражением социальной иерархии, в том числе в вопросе проведения досуга.

Этот беглый обзор мы завершим обзором репрезентации игры «todas tablas» в книге Альфонсо X. Это одна из пятнадцати разновидностей игры в нарды, которые упоминает король, и больше всего она похожа на современные короткие нарды. Ранний этап ее возникновения остается предметом дискуссий и некоторые отмечают ее связь с персидской игрой нард (что обуславливает ее заимствование через арабский мир), в которой использовались две игровые кости[1166]. Тем не менее я бы хотел подчеркнуть здесь схожесть с так называемым ludus duodecim scriptorum, в который играли с тремя костями. Конкретно в эти «todas tablas» Альфонсо X можно было играть как с двумя, так и с тремя костями.

Название игры, традиционно переводимое как «игра в двенадцать линий», может также переводиться как «игра в двенадцать точек». В любом случае, поле состояло из трех рядов по двенадцать точек или букв. В некоторых случаях из букв складывались шутливые фразы, облегчавшие запоминание их порядка и оживлявшие игру. Одна из самых известных находок такого игрового поля имеет сходство с меню таверны, что возможно было сделано для обхода вышеупомянутого запрета на азартные игры[1167]. В Средиземноморье имеются многочисленные эпиграфические свидетельства правил и структуры этой игры[1168].

Помимо совпадений в содержании разных источников, подтверждающих у игр латинские корни (прямое или через посредников), как в труде Альфонсо X, так и в античных источниках имеется очень важная параллель: концепция игры как глубоко культурного феномена, свойственного всем слоям общества, и заслужившего, таким образом, внимание великих ученых, начиная с Плиния Старшего и заканчивая королем Альфонсо Мудрым. Что же, давайте сыграем!

Кармен дель Камино Мартинес, Элена Э. Родригес Диас

Рукописное наследие и почерк Альваро де Овьедо

В 1942 г. Мильяс Вальикроса идентифицировал как Альваро де Овьедо одного из переводчиков времен Альфонсо Х, до этого известного как Альваро де Толедо или просто Альваро[1169]. На него указывали как на автора латинской версии «Libro complido de los iudizios de las estrellas» [Совершеннейшая книга о положениях звезд], где он был представлен как Alvarus dicti illustrissimi regis factura eius ex precepto transtulit de ydeomate materno in latinum [Альваро по приказу славнейшего из королей перевел созданное им с родного языка на латынь][1170], и для этой цели он сотрудничал с Иегудой бен Моше ха-Коэном. Сегодня мы знаем, что Альваро был клириком, автором и переводчиком, и его деятельность, связанная с письменной фиксацией, протекала в кругу влиятельного Гонсало Петреса, более известного как Гонсало Перес Гудьель[1171]. Как писал сам Альваро, он был смуглым[1172], имел степень magister, вероятно, в области искусств и путешествовал по северу и югу Кастилии, Франции и Италии, сопровождая Гудьеля в его пребываниях в Витербо и Орвието[1173]. К комментариям, которые он оставил в нескольких рукописях, и его деятельности в качестве переводчика Альфонсо Х нужно прибавить авторство латинского комментария к Tratado de la Azafea [Трактат об астролябии][1174] аз-Заркали, также переведенного Моше ха-Коэном, комментария к De substantia orbis [О сущности мироздания] Аверроэса, который он посвятил Гонсало Пересу[1175], а также двух других не сохранившихся произведений, озаглавленных Liber Benedictus [Благословенная книга] и De creatione mundi [О сотворении мира].

В данном случае наша цель заключалась в исследовании личности Альваро де Овьедо с точки зрения ее культурного измерения через анализ его письма и материальной стороны книг, которые он копировал и к которым составил примечания. Это изучение вписано в исторический контекст Кастилии того времени, что позволяет нам яснее представить интеллектуальную обстановку в Толедо, круг переводчиков Альфонсо, иностранные влияния, присутствующие в почерке Альваро, и возможные пути проникновения в Кастилию определенных технических инноваций XIII в.

В качестве источников для этого анализа использовались три кодекса, содержащие латинские версии трудов по астрономии, переведенных с арабского. Они хранятся в Национальной библиотеке Испании, хотя раньше принадлежали Толедскому собору, куда попали вместе с книгами Переса Гудьеля. Речь идет о рукописях BNE MSS/10009, MSS/10053 и MSS/10063, состоящих из разного рода текстов, которые Альваро комментировал, аннотировал и копировал в период между 1270 и 1282 гг.[1176], подписываясь своим именем на многих страницах. Согласно своим кодикологическим и палеографическим характеристикам, все три кодекса относятся к периоду после 1250 г., и некоторые упоминания исторического характера позволяют достоверно установить их хронологические рамки. Так, в рукописи BNE MSS/10009 (fol. 225r) упоминается король Сицилии Манфред, что указывает на 1258–1266 гг. как на дату post quem, а присутствие Centiloquium [Ста изречений] Гермеса позволяет заключить, что текст появился после 1262 г.[1177]

В рукописи MSS/10053 есть схолии Альваро, помеченные 1270 и 1279 гг., что вводит датировку ante quem для копии кодекса и указывает на время его работы над комментированием рукописи[1178]. Немного ранее пометки 1270 г. Альваро написал внизу fol. 58r: pro fortuna cum rege Castelle [за удачу с королем Кастилии], давая понять, что примерно с этой датой связан его некий личный контакт с Альфонсо Х[1179]. Следует ли отнести к этому времени (около или немного позднее 1270 г.) начало работы над переводом на латынь Libro complido de los iudizios de las estrellas по приказу короля? С уверенностью можно сказать, что в инвентарной описи книг, хранившихся в 1273 г. в скриптории в Альваладьеле, организованном Пересом Гудьелем, фигурируют четыре тетради Али Абенрахеля, которые были переведены с латыни на романсе[1180]. Как известно, Абенрахель – это христианское имя, под которым был известен Абуль Хасан Али ибн Аби-ль Риджаль, автор арабской версии «Совершеннейшей книги о приговорах звезд». Были ли эти четыре тетради свидетельством текущей переводческой работы, которую Альваро выполнял для Альфонсо Х в 1273 г.?

С одной стороны, в список Гудьеля 1280 г. были занесены два экземпляра: первый с произведениями Альпетрагия, содержащимися в 10053 и в другой рукописи того же фонда с шифром 10059[1181], и второй с текстами Alfagranus, переданными в рукописях 10009 и 10053 с аннотациями Альваро[1182]. В 2004 г. Эрнандес и Линехан ставили вопрос, могли ли после 1280 г. с экземпляра с текстами Alfagranus снять переплет, возможно, для какой-либо работы, связанной с копированием или переводом, и через какое-то время включить в состав MSS/10009 или MSS/10053[1183]. Тщательно проанализировав фактуру двух этих кодексов, мы пришли к выводу, что последний из них с большей вероятностью соответствует записи 1280 г. по следующим причинам. То, что сегодня является MSS/10053 (olim BCT 98–21) состоит из разных текстуальных разделов, которые изначально могли быть разделены, то есть похоже, что речь идет о кодексе, состоявшем из различных частей, перегруппированных, возможно, в том же XIII в., но в момент своего изготовления он не представлял кодикологического единства. Исходя из расположения пергамента, видов разлиновки, пробелов и пустых листов, оставленных между произведениями, а также характера вмешательств разных скрипторов, складывается мнение, что существовала некая совокупность текстуальных добавлений, по крайней мере, это относится к первым 130 листам. Некоторым из этих тетрадей присуща кодикологическая характеристика, которая также на это указывает. Из трех изученных кодексов только на рукописи MSS/10053 имеются записанные мелкими римскими цифрами индексы тетрадей, расположенные в нижнем правом углу первого листа, и эта особенность наблюдается лишь в тетрадях 2–19[1184]. Несмотря на то что внутри каждого произведения есть сноски, для технической связи всех частей были добавлены эти индексы, возможно, в тот момент, когда их перегруппировали в то, что сегодня является рукописью 10053. Таким образом, не исключено, что когда в 1280 г. составлялся перечень, этот экземпляр имел иную, нежели сейчас, текстуальную конфигурацию.

Наконец, в рукописи MSS/10063, бóльшая часть которой была скопирована Альваро, есть хронологические отсылки к 1279 и 1282 гг., которые могут быть датой копирования или составления[1185].

Это то, что можно сказать о датировке книг. Но что мы знаем об их локализации? Что касается письменной деятельности Альваро, задокументировано его присутствие в Витебро и Орвьето между 1280 и 1281 гг., ровно тогда, когда там находился Перес Гудьель, которого Альваро считал virtutibus et scientiis habundans [изобилующим достоинствами и науками][1186]. Несомненно, он являлся частью круга интеллектуалов, трудившихся в скриптории в Альваладьеле. В инвентарной описи 1273 г. описывается впечатляющая библиотека и вся обстановка настоящего скриптория, где находились экземпляры, «составленные переводчиком собственноручно» и множество разрозненных тетрадей[1187], возможно, потому что некоторые труды хранились в непереплетенном виде, хотя это обилие текстов в тетрадях, некоторые из которых не были завершены, наводит на мысль о существовании действующего скриптория, в котором велась работа по переводу и копированию. Возможно, часть работы и комментариев Альваро, датированная 1270 г., была выполнена там. С уверенностью можно сказать, что три изученных кодекса имеют общую кодикологическую особенность, которая может указывать на их происхождение. Мы имеем в виду использованный во всех трех случаях пергамент одного типа и, возможно, имеющий один и тот же источник. Речь идет об очень гибкой и крайне тонкой мембране, иногда малоконтрастной (рукопись BNE MSS/10009), а в других случаях контрастной и желтоватой (рукописи BNE MSS/10053 и MSS/10063). Пергамент с такими характеристиками часто встречался в Толедо в XIII в.[1188], поэтому нельзя исключать, что эти три разнородных экземпляра были изготовлены именно там.

В наиболее пространных текстах, скопированных Альваро в рукописи BNE MSS/10063, были использованы кватернионы[1189], сложенные таким образом, что оставляли pars munda снаружи, – технический способ, появившийся в Европе в XIII в. и зафиксированный в Кастилии, в частности в Толедо, с 1246 г.[1190] Тем не менее другие скрипторы, оставившие свои следы в рукописях 10009 и 10053, использовали тетради из пяти (квинионы), а чаще всего шести (секстионы) сложенных вдвое листов. Этот способ также был одним из технических нововведений, применявшихся в книжном деле в Европе XIII в. Прогресс в области выработки пергамента облегчил изготовление все более тонких, подвижных и легких для сшивания мембран, что позволило составлять тетради с бóльшим количеством листов. Так, в противовес раннесредневековым кватернионам, начиная с XIII в. в Европе распространяются тетради, состоящие из пяти и шести двойных листов[1191]. В Кастилии тетради из пяти листов использовались уже в кодексе, датированном 1222 г., а с 1256 г. – все чаще[1192]. Именно рукописи BNE MSS/10009 и MSS/10053 были первыми пергаментными кодексами, сформированными из секстионов, поскольку первый датированный до этого случай – это экземпляр «Фуэро Хузго» на кастильском, скопированный в Севилье в 1288 г.[1193]

Существует другой кодекс, содержание и фактура которого очень похожи на характеристики рукописей, которые мы изучаем. Он также состоит из тетрадей по 12 листов. Мы имеем в виду уже упомянутый экземпляр, который начинается с произведения Alpetragus’a и, возможно, соответствует nº 77/56 инвентарной описи 1280 г.[1194] В нем использован тот же пергамент, что и в рукописях, аннотированных и скопированных Альваро, также совпадает формат и разлиновка, разнородный характер входящих в него текстов и следы вмешательства разных людей, помимо расположения секстионов гладкой стороной наружу. По этой причине мы согласны с Гонсалвесом относительно кодикологической связи, существующей между этой рукописью и деятельностью Гонсало Петреса как скриптора[1195]. Без сомнения, использование в этих книгах очень тонкой мембраны облегчило составление тетрадей с бóльшим количеством листов, но, похоже, этот выбор был связан скорее с привычками скрипторов, потому что в разделах, скопированных Альваро, всегда присутствует традиционный для Кастилии тип тетради, то есть из восьми листов, а тетради из двенадцати листов расположены в разделах, скопированных другой рукой. Был ли скрипторий в Альваладьеле или, в целом, космополитическая деятельность по переписке книг, получившая развитие в Толедо в XIII в., одним из путей проникновения некоторых европейских технических инноваций, представленных в данном случае тетрадями из двенадцати листов? За небольшими исключениями, рукописи, изготовленные в скрипториях Альфонсо Х, включая труды по астрономии, были сделаны так, как это делал Альваро де Овьедо – из кватернионов, которые начинались гладкой стороной пергамента[1196].

Чтобы упорядочить тетради, Альваро пользовался техникой рекламы[1197] (горизонтальной). Другие скрипторы использовали тот же способ, иногда вырезая их переплетным ножом. Помимо индексов, уже упомянутых в связи с рукописью BNE MSS/10053, в MSS/10009 есть также нумерация бифолии[1198] – еще одна из техник, которые начали применять в Европе в XIII в. Эта нумерация сохранилась только в нескольких тетрадях, почти все из которых состоят из двенадцати листов, и располагается в правом нижнем крае (ff. 121–170) следующим образом. На листе fol. 120v остались следы знака горизонтальной рекламы, почти полностью стертого, а на листах с 121r по 126r стоят буквы g, h, i, k, l и m, при этом ‘k’ воспроизводит наиболее распространенную в Толедо форму[1199], а ‘m’ начертана как унциальный майюскул с закрытой первой петлей. В остальной части тетради (ff.127–132) пометы отсутствуют, поскольку считаются только бифолии. Они снова появляются в первой половине следующей тетради (тоже секстиона) между ff. 133r и 138, и на этот раз это буквы n, o, p, q, r и s. На ff. 139–144 снова отсутствуют обозначения, так как они относятся ко второй половине тетради. В следующей тетради, на этот раз состоящей из пяти листов (ff. 145–154) нет букв, но есть маленькие горизонтальные и параллельные друг другу черточки (rayas), расположенные в том же месте и выполняющие ту же функцию: на первом листе (fol. 145r) ничего не заметно, возможно, потому что знак стерт, а с ff. 146r–149r листы встречаются две, три и даже пять черточек. В следующих двух секстионах, напротив, бифолии помечены цифрами, расположенными в первой половине каждой тетради. В первой мы находим цифры от 1 до 5 между точками, при этом цифры от 1 до 3 – римские, 4 и 5 – арабские, а 6 исчезла. Во второй тетради сохранилась только цифра 4 на листе 170r. Нет сомнений, что эти буквы, черточки и цифры, которые в завершенных случаях ведут учет бифолий с пятью и шестью листами, имеют средневековое происхождение и относятся к XIII в. Было бы естественным, если бы эти пометы были сделаны в Толедо, чтобы обеспечить правильный порядок текста в тетрадях с бóльшим количеством листов, чем у традиционных кватернионов. Метод еще не оформился до конца, отсюда коррелятивный порядок, который наблюдается между тетрадями g-m и n-s, но тем не менее это свидетельствует о том, что в 1270–1282 гг., когда эти тетради аннотировались Альваро, переводчики круга Альфонсо Х были знакомы с такой техникой. Эти пометы также самые древние из датированных в Кастилии. Вернемся к вопросу, имела ли к этому отношение космополитическая среда Толедо XIII в.?

Общее строение страниц во всех трех кодексах явно готическое, что характерно для второй половины XIII в. Расположение преимущественно в две колонки, текст помещается под первой горизонталью, что отмечается в Италии с 1250 г., во Франции в 1252 г. и в Кастилии в 1253 г.[1200] Разлиновка достаточно простая, за исключением листов рукописи BNE MSS/10053 с календарями и астрономическими таблицами, требующими более сложного оформления. Она выполнялась свинцом, а в частях, написанных не Альваро, иногда чернилами (рукопись BNE MSS/10009). Свинцовый карандаш порой жесткий, царапает бумагу (рукопись BNE MSS/10053), и им можно линовать только с одной стороны пергамента (рукопись BNE MSS/10063). В других случаях он гораздо более мягкий, и необходимо линовать с двух сторон. В одном случае (рукопись 10009) также использовался металлический карандаш из сплава свинца и меди, который оставил след красновато-коричневого цвета при разлиновке только на одной стороне. Этот иной состав металлического пунсона был известен в Кастилии со второй половины XII в. и использовался в скриптории Альфонсо Х[1201]. Разлиновка чернилами – еще один из способов, распространившихся в XIII в., и его тоже знали в скрипториях Альфонсо Х. Среди датированных кастильских документов разлиновка чернилами встречается во «Всеобщей истории» (1280 г.), а среди датируемых – в «Первом Лапидарии». Оба памятника вышли из королевского скриптория[1202]. И в этот раз книги Альваро подтверждают раннее знакомство сотрудников Альфонсо Х с техническими новинками XIII в.

Учитывая книжный формат ин-кварто, скопированные Альваро листы были подготовлены так, чтобы вместить значительный объем текста – до 64 строк на каждой стороне, что визуально соответствовало готическому представлению о максимальном использовании страницы (ил. 16 во вклейке). С этим связан в высшей степени небольшой размер его почерка: некоторые буквы не более 1 мм. В рукописи BNE MSS/10063 выравнивание было задумано как пространство, разделенное на две колонки, ограниченные простыми вертикалями, между которыми размещались все текстуальные элементы. Дело в том, что Альваро не разлиновывал страницы полностью, а ограничился тремя, четырьмя или самое большее пятью прочерченными горизонтальными строками вверху страницы, ориентируясь на крошечные проколы на полях, служившие ему для того, чтобы начинать писать на каждой странице, не сбиваясь. Далее он переставал линовать и продолжал писать своими почти микроскопическими знаками на плотно прилегающих друг к другу строчках[1203], используя в качестве точки отсчета или уже прочерченную выше линию, или ту, что была проведена на обратной стороне листа, так как она просвечивала на очень тонком пергаменте.

В Толедо и Кастилии эта манера письма (без прочерченных строк) в XIII в. использовалась только в бумажных рукописях. Среди пергаментных кодексов мы обнаруживаем ее в книгах дипломатического и административного содержания уже в XIV в. Возможно, Альваро де Овьедо также использовал бумагу для письма и был знаком с этими техниками, но этот способ подготовки страниц объясняется его мелким почерком и той функцией, которую должны были выполнять эти тетради. Так как Альваро писал без ориентира, а его почерк был очень мелким и компактным, у него не было много причин, чтобы сбиться, хотя из-за усталости или рассеянности это было бы понятно, учитывая, что страница не была разлинована. Так как буквы очень тесно прижаты друг к другу, отклонения едва различимы. Тот факт, что записывая очень длинные тексты без разлиновки, Альваро де Овьедо практически никогда не сбивался, означает, что он обладал высоким мастерством, ставшим результатом обширного опыта, но также и выдающейся способностью к концентрации.

В его текстах не встречается никаких орнаментальных элементов или чернил, отличающихся от тех, которыми написан текст. Самое большое, что мы встречаем, – это пустое пространство, оставленное для рубрик или инициалов, которые так и не были сделаны. Это полное отсутствие цветных элементов акцентирует разнородный характер страниц и сильно затрудняет чтение. Текст, подготовленный таким образом, предназначался для изучения и использования сведущего человека, способного понять очень мелкий почерк Альваро. Эти тетради не были изготовлены для хранения в библиотеке, к которой имели доступ разные читатели, или для перехода из рук в руки. Тетради Альваро не похожи на окончательные экземпляры, скорее это беловые копии его переводов, возможно, как те тексты, «составленные переводчиком собственноручно», упоминаемые в перечне 1273 и 1280 гг. В окончательном варианте не имели бы смысла диаграммы, сделанные Альваро от руки, и неразграниченные таблицы (рукопись BNE MSS/10053), а также незаконченные наброски (рукопись BNE MSS/10063). Больше похоже на то, что эти тетради представляют собой промежуточный этап между черновиком и окончательным вариантом, и Гудьель сохранил их в своей библиотеке, несомненно, потому что сам инициировал их составление.

Некоторые из тетрадей, сделанных другими скрипторами, также не содержат цветных графических элементов, и, таким образом, напоминают тексты Альваро. Другие, напротив, структурировали текст с помощью рубрик красного цвета, и только в паре случаев (рукопись BNE MSS/10009) были использованы декоративные элементы в виде простых виньеток, очень похожие на те, что использовались в Кастилии в то время, в том числе, в некоторых рукописях, вышедших из скриптория Альфонсо Х, что также указывает на хронологию, соответствующую его правлению.

В своих комментариях Альваро использовал маленькие буквы и ряд помет очень личного характера, среди которых можно выделить маленькие человеческие лица и особый вид связки, состоящий из мелких переплетенных букв “d” (ил. 17 во вклейке). Также он часто использовал хвалебные замечания (eulogias) в конце произведений, которые он копировал или комментировал[1204]. Между ними особое место занимает та, что находится на fol. 117v рукописи BNE MSS/10053, на которую не обратил внимания Мильяс и другие авторы, занимавшиеся этими книгами. Речь идет о заметке, написанной буквами латинского алфавита, которая при этом кажется смесью латинских и еврейских слов[1205].

Рука Альваро де Овьедо была идентифицирована Мильясом Вальикроса, как мы уже сказали, благодаря заметке, где он заявляет о том, что родился в Овьедо. Это можно связать, с одной стороны, с многочисленными пометками, рассеянными по листам этих трех кодексов, в некоторых из которых фигурирует его имя – Aluarus, – иногда в развернутой форме (ил. 17 во вклейке), иногда сведенное к условному сокращению, а, с другой, с текстами, полностью им скопированными (BNE MSS/ 10053, ff. 1r–8v, 67r–69v и 136v–141v и бóльшая часть BNE MSS/10063, ff. 13r–75v, на чьих первых листах также присутствуют пометки Альваро).

Его почерк стоит особняком по сравнению с другими, встречающимися в этих рукописях. Последние относятся к готическому текстуальному или гибридному шрифту, в то время как почерк Альваро мы можем квалифицировать как готический курсив. Он соответствует трем основным требованиям, чтобы быть признанным таковым: преобладание треугольной a; f и s выходят за линию письма; в вертикальных линиях букв b, d, h и l есть завитки, хотя, за исключением d, они используются не систематически (ил. 18 во вклейке).

Вслед за этим первым определением общего характера было бы, однако, интересно внести несколько уточнений, поскольку, как известно, готические курсивные шрифты сначала в документальной сфере, а затем и в книжной по-разному эволюционировали в различных европейских регионах, хотя некоторые из них получили большее международное распространение, как, например, те, что использовались в Папской Курии или в университетах. Несомненно, эти классификации основываются, в первую очередь, на почерках профессионалов, работавших с документами, и эти почерки переносились затем в копии кодексов. А в этом случае мы имеем дело с почерком ученого, интеллектуала, обладающего званием magister, что предполагает университетское образование. Мы могли бы отнести его к почеркам, общепринятым в частной сфере, то есть почеркам, использовавшимся людьми не только грамотными, но и принадлежащими к культурной элите своего времени, однако не занимающимися профессионально написанием документов и кодексов.

По своему общему виду он соответствует родовым описаниям, которые мы находим среди упоминаний об автографах, индивидуальных почерках, принадлежащих выдающимся людям[1206]: почти не формализованные и не типизированные, спонтанные, не отличающиеся особой каллиграфичностью, не подчиненные строгой дисциплине, хотя в этом случае стоит подчеркнуть продемонстрированное владение[1207]. Но первое, что привлекает внимание в его почерке, в особенности в наиболее длинных из скопированных им текстов, это его крошечный размер, поскольку высота букв во многих случаях не превышает миллиметра. Несмотря на масштаб, это увесистый почерк с преобладанием толстых штрихов, которые контрастируют с другими более тонкими, в особенности, начальными и конечными.

При детальном рассмотрении компонентов его почерка мы видим, что он использует a унциального типа с двойным овалом и удлиненным вертикальным штрихом, в основном, когда буква стоит отдельно или в начале слова, но также и в конце и середине слова. Кроме того, во многих случаях она выделена курсивом, таким образом, что штрихи делаются без отрыва пера, что в некоторых случаях выглядит как своего рода петля. Подобные варианты мы находим во французских документах того времени и даже среди сохранившихся в Толедском соборе документов, имеющих отношение к Гонсало Пересу. В качестве примера можно привести соглашение между ним и епископом Бургоса, касающееся долгов толедского архиепископа времен его пребывания в должности епископа бургосской епархии. Оно было заключено 6 ноября 1281 г. и заверено императорским нотариусом, находящимся на службе у кардинала Маттео Россо Орсини, а Альваро выступал в этом деле как свидетель[1208].

Высокая начальная a используется в кастильских готических текстуальных шрифтах того времени также в изолированной или начальной позиции, но не в конце или середине слова, возможно, за редчайшими исключениями. Но от использованной Альваро ее отличает, в первую очередь, то, что верхний кривой штрих остается открытым, не образуя этот второй овал.

Буква g представляет собой вариант, более близкий книжному миру или, скорее, индивидуальным почеркам и не выделяется каллиграфическим мастерством, как в этом можно убедиться по подписям членов капитула Толедского собора второй половины XIII в.[1209] Она далека от наиболее распространенной среди профессиональных составителей документов, характеризующейся нижним горизонтальным штрихом, растянутым влево параллельно линии письма, иногда с дополнительным более тонким штрихом.

Что касается букв с вертикальными штрихами, к которым можно добавлять завитки, здесь выделяется волнообразное начертание вертикального штриха в букве b. С другой стороны, как к b, так и к l в определенных случаях добавляется петля, которая завершается вторым движением, в то время как в других случаях, похоже, что буква начертана одним движением, в особенности, когда есть лигатура с предыдущей буквой. Обособленная буква l, выписанная одним движением, обычно наклоняется влево, принимая форму, несколько схожую с начертанием арабской четверки в то время.

Следует отметить заостренный или угловатый штрих в буквах, состоящих из коротких вертикальных штрихов, и соответствующие начальные и конечные штрихи в таких буквах как i, m и n. Также маленький очень тонкий наклонный штрих предшествует вертикальному штриху в t, что помогает отличить эту букву от c.

При этом, в то время как в европейских курсивных шрифтах того времени s пишется в форме сигмы везде, а в Кастилии в финальной позиции[1210], Альваро, судя по всему, не использует такое написание, всегда отдавая предпочтение высокой s с утолщенным и иногда удвоенным вертикальным штрихом, возможно, потому что он не отрывает перо при движении вверх при соединении с верхним горизонтальным штрихом. Иногда используется s с тенденцией к наклону и с двойным изгибом в конце слова, слегка удлиняющаяся под линией письма[1211].

Для этого типа текстов научного содержания характерно обилие разнообразных аббревиатур, среди которых встречается множество сокращений, образованных с помощью дополнительных букв[1212]. Тиронский знак для et не имеет перекладины и передает ее курсивом в форме запятой, как это встречается в кастильском курсивном шрифте того времени, и этот вариант сосуществует с оригинальным. Также своеобразием отличается манера соединять l с линией, сокращающей гласную.

Другой характерный элемент, также отсутствующий в кастильских курсивных документальных шрифтах, это способ передавать знак аббревиации с общим значением или для замещения назальных: он протягивается над сопровождаемой буквой непрерывно без отрыва пера и с утолщением одного из двух горизонтальных штрихов, его составляющих, таким образом, что иногда приобретает вид, напоминающий курсивные d, которые, как мы упоминали, употребляются постоянно или в подавляющем количестве случаев.

Учитывая что, как уже было отмечено, его почерк не совпадает с типичными приемами, использовавшимися в кастильской документации того времени, как королевской, так и нотариальной[1213], мы постарались проследить, где он мог приобрести или расширить свои графические навыки, или, по крайней мере, какие образцы формируют черты, определяющие его почерк и характеризующие его руку.

Для этого мы сопоставили его почерк с двумя видами явлений: с одной стороны, с современными ему образцами почерков, как профессиональных, так и индивидуальных, например, нотариусов или писцов и членов капитула Толедского собора второй половины и, в особенности, последней четверти XIII в. Источники того времени, сохранившиеся в толедском капитулярном архиве, представляют собой интересные образцы, принадлежащие не только профессионалам пера, но и отдельным чинам и каноникам, в том числе, архиепископам, подписывавшим эти документы. Мы уже указывали на некоторые отличия от курсивных документальных шрифтов, использовавшихся профессиональными писцами в Кастилии. Проанализированные индивидуальные почерки также не совпадают по своим характеристикам с почерком Альваро. Либо они с той или иной степенью мастерства копируют кастильские канцелярские или нотариальные модели, для которых свойственен полукурсивный или курсивный шрифт, либо с некоторым трудом воспроизводят модели, близкие тем, что они должны были освоить на начальных уровнях введения в каллиграфию[1214].

С другой стороны, мы сравнили его почерк с письмом нотариусов и писцов, профессионально занимающихся документами, равно как и почерками других интеллектуалов и университетских преподавателей того времени, в особенности из Италии, Англии и Франции. Среди проанализированного материала именно последним принадлежат образцы, наиболее похожие на почерк Альваро. Так, можно выделить сходство между определенными чертами его почерка и теми, что представлены в некоторых французских кодексах, датированных или поддающихся датировке. Один из них (после 1268 г.[1215]) был составлен в университетской среде, а другой (1298 г.[1216]) выполнен монахом аббатства Клерво. В частности, их роднит манера передавать знаки аббревиации. Также есть совпадения с английскими рукописями, написанными курсивными шрифтами, которые считаются типичными для университетской среды[1217].

В заключение можно сказать, что перед нами почерк, свидетельствующий об иностранных влияниях, которые либо были оказаны на испанской территории черед людей, прибывших из других европейских регионов и поселившихся там, либо стали следствием пребывания за пределами Кастилии. Учитывая заявление Альваро о его происхождении из Овьедо, несложно предположить, что там он начал свое обучение письму, но, вполне вероятно, что в какой-то момент он уехал за границу, чтобы завершить образование, и посещал там один из университетов (возможно, в Париже?[1218]), где его почерк мог приобрести черты, схожие с местными курсивными шрифтами университетской среды. В любом случае, манера письма Альваро, несмотря на присутствие элементов, схожих с курсивными документальными шрифтами, ближе к сохранившимся авторским автографам того времени[1219], хотя среди них также нередким было использование почерков, которые мы могли бы квалифицировать как гибридные. Как они, так и в особенности курсивные шрифты прекрасно соответствовали потребностям университетского мира. В первую очередь, это касалось студентов, которые делали свои собственные конспекты или составляли их в дальнейшем, а также преподавателей, писавших, корректировавших или копировавших собственноручно тексты, используемые (или потенциально полезные) в их академической деятельности[1220].

В разделах этих рукописей, скопированных другой рукой, некоторые скрипторы (рукописи BNE MSS/10009, 10053) применяли определенные графические элементы, в то время более распространенные за пределами полуострова. Например, скриптор, делавший примечания в кодексе 10053[1221], использует вертикальные штрихи с вилообразными завитками, и эта манера напоминает английский курсивный шрифт. Или определенные формы буквы a и знак для обозначения союза et с горизонтальной перекладиной, что могло бы указывать на руку некоего французского скриптора[1222] либо кого-то, кто, подобно Альваро, возможно, провел какое-то время по ту сторону Пиренеев. Для других разделов, напротив, характерны отчетливо кастильские особенности (например, рукопись BNE MSS/10053, ff. 9r‑18v).

Итак, согласно своим кодикологическим и палеографическим свойствам, эти три книги должны были быть скопированы в промежуток между 1262 г. и около или чуть позднее 1282 г., возможно, в Толедо и в среде, где работали кастильцы, иностранные писцы и другие люди, которые, как сам Альваро, в своей письменной деятельности испытали иностранные влияния. Это исследование ставит перед нами следующие вопросы: были ли изучаемые нами рукописи переведены и скопированы в скриптории в Алваладьеле? И, учитывая тесные взаимоотношения между Гонсало Пересом и Альфонсо Х, был ли этот скрипторий связан с учеными занятиями Альфонсо Х и его круга?

Сальваторе Ликкардо

Пиренейский полуостров в «космографии» Юлия Гонория и vice versa

Введение

«И не без основания я советую вам овладеть началами космографии, ибо очевидно, вам надлежит знать, в какой части света расположены все места, о которых вы читаете в священных книгах. И этого вы добьетесь наилучшим образом, если поспешите внимательно прочитать книжицу Юлия Пахаря, которую я вам оставил. Он собрал моря, острова, знаменитые горы, провинции, города, реки и народы, разделив их на четыре части, так что почти ничего, относящегося к знанию космографии, не упущено в этой книге»[1223].

Хотя Кассиодор называет автора Юлием Пахарем, этот фрагмент из «Наставлений» представляет собой древнейшее свидетельство о книге Юлия Гонория, обычно известной под названием «Космография». В этой цитате Кассиодор описывает содержание «Космографии» и восхваляет ее полезность. Он дает другим монахам определенные базовые сведения об этом тексте. Во-первых, он описывает его как libellus [книжицу] – в «Наставлениях» этот термин всегда означает небольшую книгу. Во-вторых, он говорит о том, что описание земли в «Космографии» разделено на четыре части. В-третьих, он в том же порядке перечисляет категории (моря, острова, горы, провинции, города, реки и народы), составляющие ее содержание. Хотя большая часть сочинения состоит из серии сухих каталожных данных, в нем есть и раздел, обычно именуемый dimensio [обмер], где приведен короткий, но увлекательный рассказ о географическом предприятии, затеянном четырьмя sapientissimi et electi uiri [мудрейшими и избранными мужами], которые измерили мир в период между последним консулатом Юлия Цезаря (44 г. до н. э.) и правлением Августа[1224]. Кассиодор не только дает нам terminus ante quem в датировке «Космографии», но и дает понять, как именно читатели могли использовать этот географический текст, что объясняет его популярность в качестве учебника в раннее Средневековье.

Приведенный фрагмент из «Наставлений» следует за длинным разделом, посвященным христианским историкам[1225] и Отцам Церкви, а также кратким рассуждением о важности внимательного чтения Библии и надлежащего использования трудов древних комментаторов. Кассиодор видит в географических знаниях еще один инструмент, которым располагают монахи для того, чтобы лучше уяснить смысл божественных писаний. Подобное целевое применение географии подчеркивается в следующем разделе «Наставлений», где объясняются ключевые пометки и аббревиатуры, которые сам Кассиодор оставлял в книгах монастырской библиотеки. Работы по географии наравне с экзегетическими сочинениями, перечисленными выше, и критическими замечаниями, которые делает Кассиодор сразу после этого фрагмента, служат практичным и удобным инструментом, упрощающим понимание Библии.

Это подводит нас к вопросу: насколько полезной была «Космография» для читателей библейского текста? Сколько мест, значимых для библейского повествования, включены в этот текст? Для того чтобы дать окончательный ответ, достаточно беглого знакомства с текстом. Здесь упомянуто лишь несколько местностей, играющих значительную роль в Библии. На самом деле, для цели, указанной Кассиодором, это сочинение категорически не подходит. «Космография» совершенно бесполезна для читателей Библии, потому что если в ней упоминаются места, имеющие и библейское, и классическое или эллинистическое название, автор всегда предпочтет небиблейское. Даже если в тексте содержатся какие-то дополнительные сведения, они совсем не облегчают чтение Библии. Так, например, в списке морей Восточного океана присутствует «mare Asphaltites, hoc est mare Mortuum» [Асфальтовое море, то есть Мертвое море], таким образом указано два разных названия одного и того же озера. Но одно из этих названий не упомянуто в Библии, где знаменитое соленое озеро именуется Соленым морем, Восточным морем или Морем пустыни[1226].

«Космография» даже могла сбить читателя Библии с толку своими неточностями, связанными с географией Святой земли. Даже поверхностный взгляд ухватывает несколько ошибок в определении и местоположении ряда мест. Так что рекомендовать «Космографию» для изучения Библии представляется неудачным выбором. В свете этого как мы можем объяснить тот факт, что несмотря на множество грубых ошибок и непригодность для библейских исследований «Космография» приобрела определенную популярность в течение раннего и высокого Средневековья?

Основная причина успеха «Космографии» заключается в ее простоте и педагогической направленности. Каталоги топонимов служили базовым дидактическим инструментом, помогавшим образованным римлянам изучать классическую литературу[1227]. Такие тексты, составленные в виде сухого списка, практически лишенного любого нарратива, вроде справочника Вибия Секвестра, или более сложных комментариев, например In Vergilii Aeneidem commentarii [ «Комментарии к “Энеиде” Вергилия»][1228] Сервия, использовались для преподавания грамматики и толкования поэтов. Они помогали объяснить упоминания географических названий в классических текстах, преимущественно у Виргилия, но также у Силия Италика, Теренция и Овидия. Благодаря таким пособиям ученики знакомились с местами, отдаленными от них хронологически. Тем самым, они узнавали не только об их названиях, но и о местоположении и культурном значении.

Как видно из текста самой «Космографии», это сочинение содержит «отрывки из сферы или ее содержание» (excerpta eius sphaerae uel continentia). Другими словами, «Космография» – это легенда к глобусу, карта в форме текста[1229]. Далее мы узнаем, какова была основная причина составления этого сборника заметок – это трудности, с которыми сталкиваются ученики, разбирая буквы на многочисленных надписях, нанесенных на карту[1230].

Что касается природы этой пространственной репрезентации, большинство современных ученых переводят слово sphaera как «карта» и предполагают, что «Космография» происходит от двухмерного рисунка в форме эллипса или круга[1231]. С другой стороны, как недавно показала Зилке Дидерих, возможно, списки географических названий экстраполировались со сферической модели мира, то есть с глобуса[1232]. Невозможно установить конкретные характеристики этого глобуса, но можно попробовать сделать заключения об основных его чертах из анализа «Космографии». Например, такие записи, как Anydros и Theriodes gens, предполагают, что некоторые легенды на сфере были записаны по-гречески. Более того, есть основания предполагать, что глобус был очень внушительных, даже монументальных размеров. Он наверняка был крупным, потому что содержал около шестисот надписей. Более того, глобус, использовавшийся как пособие для обучения, обязан был быть большим, чтобы служить моделью Земли и давать ученикам возможность получить сведения о физической и социально-экономической географии. Однако ученик Юлия Гонория жалуется, что искривленная поверхность глобуса мешает ему читать многочисленные надписи. Поэтому на каком-то этапе, чтобы упростить использование сферы на занятиях, учителя и ученики стали читать «Космографию» в качестве брошюры с объяснениями.

Пиренейский полуостров в «Космографии» Юлия Гонория

«Космография», составленная в конце IV или начале V в., представляет собой прежде всего школьный учебник. Этот текст, бесполезный (если не вредный) для экзегетов, мог оказаться весьма ценным на уроках ритора. Содержащиеся в нем списки имен и этнонимов служили удобным справочником, информация которого помогала учащимся разобраться в географических рамках историй, рассказанных классическими авторами. «Космография» содержит конспекты прилежного ученика, который решил организовать материалы курса в виде нескольких списков и собрал на нескольких страницах данные, получаемые обычно только в устной форме и бесструктурно[1233]. Перед нами брошюра, содержащая самую базовую информацию по литературной и исторической географии.

Применительно к географии Пиренейского полуострова «Космография» дает очень ограниченные данные. В тексте имеется немного названий и этнонимов, связанных с этим регионом. Однако полуостров служит важной отправной точкой для организации пространства, получившего отражение в тексте. С него начинаются все разделы, посвященные западной стороне света, за исключением каталога, куда вошли названия островов – его возглавляет Hibero insula, то есть Ирландия. В этом списке имеются испанские острова Ибица (Ebusos insula), Майорка (Balearis maior insula) и Минорка (Balearis minor insula). Каталог морей открывается Кадисским проливом (mare freti Gaditani), Пиренеи (mons Pyreneus) – первые в списке гор, а каталог провинций начинается с Hispania provincia. За ней следуют названия трех других испанских провинций – это Baetica, Lusitania и Gallaecia. Дальше следует список городов, который возглавляют Calpos oppidum и Calpis oppidum – дважды записанный топоним, который можно отождествить с городом Картея у входа в Гибралтарскую бухту. В этом каталоге присутствует также ряд городов, поименованных по названиям народов. В их числе Vettones oppidum, Vaccaei oppidum и Celtibera oppidum, намекающие на веттонов, населявших в доримскую эпоху северо-западную часть Месеты, ваккеев, обитавших на равнинах центральной долины Дуэро, и кельтиберов, живших в центральной и северо-восточной части полуострова. Включение в «Космографию» этнонимов такого рода отражает использование этнических названий в гражданских обозначениях. Пересечение этнической, гражданской и административной терминологии заметно и в других реестрах топонимов, например, Notitia Galliarum. Этот текст представляет собой архив названий городов и провинций, составленный в конце IV в. и содержащий древнегреческие этнонимы в составе названий городов римской Галлии, например, civitas Aeduorum, civitas Cenomannorum, civitas Senonum и civitas Parisiorum.

«Космография» отражает сугубо римский, позднеантичный образ полуострова. С другой стороны, она демонстрирует определенную терминологическую неопределенность, включая Hispania в список провинций, тогда как на самом деле это было название диоцеза. Эта ошибка могла быть следствием неверного чтения надписи на карте Hispania Baetica – официального названия провинции, сокращенно называвшейся Baetica. Знакомый с этим сокращением автор «Космографии» неверно интерпретировал название, сочтя, что оно относится к двум разным провинциям. О позднеантичном характере административного деления, представленного на карте, говорит наличие провинции Gallaecia, созданной после общей реорганизации, предпринятой Диоклетианом.

В тексте содержится всего несколько названий испанских городов, и распределены они неравномерно. Список начинается с юга, с названий Carteia, Hispalis (Севилья), Gades (Кадис) и Corduba (Кордова). Затем, перечисляя всего два города, расположенных в Центральной Испании – Toletum и Vettones oppidum[1234], – «Космография» переходит к провинции Gallaecia, куда помещены города Bracara (Брага), Lucus Augusti (Луго) и Asturica (Асторга). После этого следуют два названия, указывающих на место обитания этнических групп ваккеев и кельтиберов, составитель переходит к провинции Terraconensis, где отмечает Caesaraugusta (Сарагосу) и Terraco (Таррагону).

Зато каталог рек содержит гораздо больше информации и отражает более детальное знание территории. В «Космографии» упомянуты все основные реки Пиренейского полуострова, за исключением Гвадианы (в римские времена называвшейся Anas). Как и в случае с городами, список начинается с юга, переходит на северо-запад Иберии и заканчивается на северо-востоке. В тексте присутствуют Baetis (Гвадалквивир), Tagus (Тахо), Durius (Дуэро), Minus (Миньо) и Hiberus (Эбро). Помимо названия в «Космографии» указаны как минимум исток, устье и длина каждой реки. Часто присутствует и дополнительная информация, например, названия притоков, характеристики течения реки и непосредственных окрестностей. Если названия городов занимают на карте только одну точку, то названия рек растянуты по определенной территории, поэтому пояснительная брошюра содержит детали, необходимые, чтобы найти реку и опознать основные признаки ее течения. Более того, здесь автор добавляет данные из письменных источников, потому что такая информация, как сила речных течений, не могла быть отмечена на карте. Подобные краткие комментарии выдают использование схолий и отражают школьную культуру поздней античности. Характеризуя местность по окружающему пейзажу, «Космография» создает запоминающиеся описания. Благодаря добавлению кое-какой информации возникают конструкции, которые сложнее забыть – так, Дуэро отделяет Галлецию от Лузитании – этот прием упрощает получение информации и фиксацию ее в памяти.

Наконец, последний каталог, содержащий список gentes, включает всего два этнонима, относящихся к группам, проживавшим на Пиренейском полуострове. Это ваккеи, присутствующие также в списке городов, и некие вардеи. Последние, на самом деле, представляют собой иллирийское племя, упомянутое у Плиния Старшего[1235]. Однако их можно отождествить с группой, которую греческие источники называют Βαρδυῆται, а на латыни чаще всего Varduli. Страбон причисляет их вместе с ваккеями к народам, проживавшим в Кельтиберии[1236]. Если вторая интерпретация верна, здесь в каталоге представлены два этнонима, которые не только звучат похоже, но и обозначают два соседних gentes.

Наконец, «Космография» дает ограниченную информацию о физической и социально-экономической географии Пиренейского полуострова, преимущественно относящейся к классическому периоду с некоторыми, порой расплывчатыми данными, отражающими позднеантичные трансформации. Однако полуостров играет центральную роль в ориентации, выступая в качестве важного ориентира, и автор открывает большинство каталогов западной стороной света.

«Космография» Юлия Гонория на Пиренейском полуострове

Как уже было сказано выше, «Космография» пользовалась определенной популярностью в раннее и высокое Средневековье. Сочинение распространялось более чем в одной редакции[1237]. Старейшая рукопись, содержащая его текст, BnF Lat. 2769, f. 23v + BnF Lat. 4808, ff. 53–65 (MSS AI and AII), представляет собой разрозненные фрагменты сборника, которые были переплетены вместе либо изначально, либо сразу после написания двух частей[1238], и это единственное свидетельство наличия редакции А. Это единственная редакция, содержащая колофон, из которого мы узнаем о роли ученика в составлении текста, а также об имени и роде занятий автора. Вторая версия, именуемая редакцией В, древнейшей рукописью которой служит Verona Biblioteca Capitolare II (2)[1239], содержит разделы dimensio (§ 1*-2*) и expositio (§ 3*-7*). В первом изложены результаты общих измерений Земли, проведенных по приказу римского правительства, а во втором – обобщение отдельных категорий и их подразделение по четырем сторонам света. Вообще, редакция В точнее в отношении описания рек, длина которых всегда приводится, и богаче деталями, особенно применительно к южной части света. Кроме того, В содержит ряд интерполяций, в том числе отождествление Нила с рекой Гихон, Дуная – с рекой Фисон[1240] (две из четырех рек, вытекавших из Эдемского сада), а также более подробное описание Нила. За исключением этих позднейших модификаций, различия между А и В можно приписать фрагментам, пропущенным в А – где вместо полного изложения В приводится краткий обзор. Ни А, ни В не отражают оригинального текста, но происходят от общего архетипа. Помимо этих редакций исследователи выделили третью (С). Эта редакция, долгое время приписывавшаяся Этику Истеру, объединяет «Космографию» с географическим введением к «Истории против язычников» Орозия[1241].

Из всех этих редакций на Пиренейском полуострове читали и переписывали редакцию В. О ее распространении свидетельствуют известные свидетели. Во-первых, «Космография» присутствует в так называемом Codex Miscellaneus Ovetensis (RBME R-II‑18)[1242]. Эта рукопись состоит из девяноста пяти листов и содержит двадцать пять различных текстов. Это исторические, географические и святоотеческие сочинения. Основная часть рукописи написана унциалом и может быть отнесена к концу VII в. Кодекс привлекал внимание нескольких поколений исследователей по ряду причин. Во-первых, это единственная рукопись, составленная при вестготах и до сих пор сохранившаяся на полуострове. Во-вторых, в силу кодикологического бытования там присутствуют четыре типа письма: унциал, рустикальный маюскул, вестготский минускул и вестготский курсив. В-третьих, она содержит inventarium librorum Ecclesiae Ovetensis (882 г.) – старейшую опись, сохранившуюся на Пиренейском полуострове. В-четверых, она представляет собой довольно богатое и разнородное собрание географических и историографических текстов, включая Itinerarium Antonini, Breviarium Феста и notitia испанских епископов.

Наконец, на страницах 55v‑61v мы находим неполную версию «Космографии», заслуживающую особого внимания. В рукописи не хватает нескольких рек и всех этнонимов западной части света, начала северной части, соответствующего списку морей, островов, городов, нескольких гор, а также конца раздела, посвященного южной части, то есть каталога рек и народов. Невзирая на эти пропуски, перед нами бесценный источник для изучения процедуры расчетов. На листе 55v имеется маргиналия на арабском языке с переводом фрагмента из «Космографии» – dimensio – с указанием числа лет, месяцев и дней, которые потребовались четверым мудрецам, чтобы обмерить все части света. Глосса составлена в три столбца, идущих справа налево. Использование этих цифр на Пиренейском полуострове зафиксировано с конца XII в. Это самый древний пример арабских цифр и нуля во всех рукописях, созданных в Западной Европе.

Испано-арабская историческая и интеллектуальная культура играла существенную роль в истории распространения «Космографии». На самом деле, этот текст принадлежит к числу источников, которые арабские переводчики Орозия вставляли в свою интерполяцию «Истории против язычников». Сохранившийся в единственной рукописи XIV в., арабский Орозий (Китаб Хурушийуш) появился в Кордове в Х в. и стал плодом сотрудничества мусульманских и христианских редакторов[1243]. Наряду с сочинениями Исидора («Хроникой», «Этимологиями» и «Историей готов») и «О знаменитых мужах» Иеронима, «Космография» служит для расширения географического контекста сочинения[1244]. Здесь используется первая книга «Истории против язычников», содержащая географическое вступление, которое пользовалось авторитетом в течение всего Средневековья[1245].

Другой важный след, оставленный «Космографией» в испанских исторических сочинениях, можно найти в Альбельдской хронике (Chronica Albeldensis)[1246]. Текст, впервые составленный в 881 г., был заново отредактирован в 882 и 883 гг. Автор, чье имя осталось неизвестно, по всей видимости, был монахом, состоявшим при дворе Альфонсо III. Это сочинение, составленное по модели позднеантичных компендиев, вроде Laterculus Полемия Сильвия, имеет энциклопедический характер. Оно сочетает в себе разные типы информации[1247]. Здесь есть части, годящиеся для всеобщих хроник, но к сугубо историографическому материалу добавлена информация самого разного характера.

Первые главы происходят из текстов, циркулировавших в Вестготской Испании. Это Itinerarium Antonini и «Этимологии» Исидора Севильского. В этих разделах «Космография» использована дважды. Она дает материал для вступительной главы: Exquisitio totius mundi et gentium – и обзор рек Испании для четвертой главы (Flumina Hispaniae). «Альбельдская хроника» тесно следует за «Космографией», но излагает сокращенную версию истории. Относя все предприятие ко временам Юлия Цезаря (tempore Iulii Cesaris), она опускает всех прочих исторических персонажей, упомянутых в оригинале, вроде Марка Антония и Августа, которые в «Космографии» служат точками отсчета для датировки изменений отдельных частей света. Имена четверых мудрецов, хотя и слегка измененные, и сферы их деятельности указаны в том же порядке. И время, которое потребовалось «мудрейшим и избранным мужам» для решения этой задачи, и список необходимых предметов (так называемые expositio) – разделы, особенно подверженные риску пропусков и искажений, учитывая количество чисел – отличаются от «Космографии». Аналогичным образом, обзор испанских рек представляет собой сокращенный вариант сообщения Юлия Гонория. Здесь упоминается река Baetis, отсутствующая в редакции А, но включенная в В и С, но исчезает река Дуэро и приводится только протяженность рек без какой бы то ни было дополнительной информации. И наконец, в «Альбельдской хронике», как и в арабском Орозии, «Космография» служит для дополнения географического предисловия, где приведено сжатое описание Пиренейского полуострова, выступающего в качестве пространственных рамок для последующего нарратива.

Эхо империи: история о четверых мудрецах в Chronica Gothorum Pseudo-Isidoriana и Florilegium Italicum

Иное и явно более осознанное использование «Космографии» заметно в Псевдо-исидоровой «Хронике готов» (Chron. Goth. Pseudo-Isid.). Эту хронику непросто интерпретировать, и природа ее сложна. В ней описывается история Пиренейского полуострова от возникновения Hispani до арабского завоевания 711 г. Автор анонимный, а сам текст можно очень приблизительно отнести к 1150 г. Он сохранился в единственной рукописи (Paris, BN lat. 6113, 27r‑49r). Современное название происходит от заголовка Cronica Gothorum a Sancto Isidoro edita («Хроника готов, составленная святым Исидором»). Первая часть рукописи была составлена во второй четверти IX в. и содержит в себе «Бревиарий» Феста. Вторая часть, переписанная в XII в., открывается Chron. Goth. Pseudo-Isid., за которой следуют отрывки из нескольких позднеантичных авторов, в том числе Орозия, Иеронима, Фульгенция и Исидора.

Chron. Goth. Pseudo-Isid. называют «хроникой, основанной на переводе»[1248]. Это действительно продукт обратного перевода на латынь латинских текстов, ранее переведенных на арабский со множеством парафразов и интерполяций. В результате получилась смесь коротких летописных записей и более пространных нарративных фрагментов, почерпнутых из латинской и арабской традиции. Арабский вариант Орозия и «Хроника аль-Рази»[1249] принадлежат к числу арабских текстов, явно связанных с Chron. Goth. Pseudo-Isid., хотя связь между этими источниками остается неясной. Арабский фильтр создает множество препятствий в интерпретации, особенно в отношении имен людей и географических названий. Иногда в переводе теряется даже логическая последовательность. Смешение позднеантичных и арабских текстов особенно очевидно в последнем разделе Chron. Goth. Pseudo-Isid., где содержится весьма своеобразное повествование о завоевании 711 г. Вместо традиционного плача о «гибели Испании» арабское нашествие во главе с Тариком ибн-Зиядом представлено в положительном ключе – своего рода замирение испанских гражданских войн.

Несмотря на эти элементы неопределенности, на сегодняшний день между исследователями существует консенсус относить Chron. Goth. Pseudo-Isid. к середине XII в. Наиболее вероятным регионом, где текст мог быть впервые составлен, является северная или северо-восточная часть Испании. Более того, включение отрывка из «Хроники Аниана» (Chronicon Anianense) в единственную сохранившуюся рукопись Chron. Goth. Pseudo-Isid. может сузить поле для исследований и вероятным местом происхождения хроники станет Риполь – каталанский центр бывшей конгрегации последователей Бенедикта Анианского[1250].

Будучи хронологически обособленным и лингвистически сложным примером повторного употребления, Chron. Goth. Pseudo-Isid. в меньшей степени привлекала внимание исследователей, изучавших цепь передачи «Космографии». Однако Chron. Goth. Pseudo-Isid. использует «Космографию» весьма своеобразно, и это заслуживает внимания. Если в арабском Орозии (Arab. Oros.) и в «Альбельдской хронике» «Космография» служит для дополнения географического предисловия, то в Chron. Goth. Pseudo-Isid. она включена в основной нарратив. Составителей этой хроники смутили странные названия, возникшие в ходе описанного выше процесса ретрансляции, и описание Пиренейского полуострова ничего не берет у Юлия Гонория и основано целиком на Орозии и Исидоре[1251]. Напротив, «Космография» прочно привязана к римскому прошлому. Краткий обзор римской истории, вошедший в Chron. Goth. Pseudo-Isid., касается преимущественно времен Империи и совершенно игнорирует Республику.

Четвертая глава открывается сжатым описанием конфликта между Юлием Цезарем и Помпеем. Упомянув о том, что Помпею отрубили голову, автор касается этимологии слова «Цезарь» в тех же выражениях, что и арабский Орозий. Примером несоответствий, порожденных цепочкой переводов, служит заявление, что это название придумали арабы. Слово «Цезарь» (Caesar) производится от разреза (caesus), который произвели в материнской утробе и из которого вышел живой младенец с густыми волосами. Это странное объяснение происходит от того, что латинский редактор перевел арабское слово аль-Айям, обозначающее «не говорящих по-арабски», то есть «иностранцев» так, как он сам видел иностранцев – «арабы». Однако арабский переводчик называл аль-Айям как раз тех, кто говорит на латыни.

Сказано, что Юлий Цезарь был единовластным повелителем мира. Его мировое господство стало полным, когда он подчинил себе Пиренейский полуостров. Большую роль в этом завоевании сыграло сооружение Августовой дороги, связавшей Пиренеи с Севильей и позволившей римским войскам покорить население полуострова. После этой анекдотической реконструкции правления Юлия Цезаря в Chron. Goth. Pseudo-Isid. следует довольно подробное изложение вступительного фрагмента «Космографии», то есть рассказ о том, как четыре мудреца (sapientissimi et electi viri) измерили мир. Имена этих мудрецов указаны в тексте несколько иначе и в другом порядке. Так, исследователь юга Тодора (Теодот в «Космографии») из последнего становится третьим, а за ним следует исследователь севера – Пелагий (Поликлит в «Космографии»). Хотя в Chron. Goth. Pseudo-Isid. отсутствуют имена консулов, которые оригинал использует в качестве хронологических референтных точек, здесь указано время, когда каждый из мудрецов измерил назначенную ему часть света. Следовательно, этот пассаж не мог быть взят из арабского Орозия, потому что там указано лишь время, которое заняла вся операция (30 лет), да и то вскользь[1252]. Наконец, что самое интересное, автор указывает свой источник, который он называет geometria. Это означает, что рассказ был взят из источника, который он считал неисториографическим – возможно, из схоластического или технического трактата, а не из исторических компиляций, которыми автор руководствуется обычно[1253].

Чтобы понять происхождение и характер такого специфического использования «Космографии», исследователи пытались установить точное взаимоотношение между «иберийскими» свидетельствами, сравнивая различные сообщения о времени, которое потребовалось на выполнение этой задачи[1254]. Однако никто из исследователей до сих пор не обращался к примерам передачи истории, происходившей независимо от предыдущих хроник.

Тем не менее можно найти такую же, как в Chron. Goth. Pseudo-Isid., связь между императорской властью и географическими штудиями и в неисториографических источниках. Выразительность истории об измерении всего мира, заказанном римскими властями, определила забвение автора «Космографии» и тот факт, что заказчиком стал сам Юлий Цезарь. Так сочинение идеально переносится из класса учителя риторики в курию и в глобальную структуру имперской политики. Сюжет об измерении мира (dimensio) приобрел популярность, сравнимую только с expositio (общим обзором информации), и циркулировал отдельно от основного текста.

Его можно найти в обширном сборнике трактатов, известном под названием Florilegium Italicum. Этот «Флорилегий», происходящий, вероятнее всего, из Монтекассино, содержит сочинения по богословию, философии, истории, астрономии, анатомии и другим естественным наукам, принадлежащие перу многих античных и средневековых авторов, в том числе Плиния, Солина, Орозия и Флавия Иосифа. Здесь собрано и множество произведений Отцов Церкви: Исидора Севильского, Августина, Иеронима, Григория Великого, Геннадия Массилийского и Юлиана Толедского. Более того, здесь есть пространные отрывки из Беды, особенно из его книг «О природе вещей», «О счете времен» и «Об орфографии». Этот сборник привлекал внимание исследователей, преимущественно текстами, касающимися арифметики (computus) и астрономии. Наконец, он представляет собой важный источник для изучения средневековых миниатюр, поскольку содержит ряд замечательных иллюстраций.

Оригинал сборника не сохранился, но в нашем распоряжении имеются три разных списка. Это Codex Cavensis 3, ff. 128v‑394v; BnF Lat. 7418 и BNE MSS/19. Первые две рукописи итальянского происхождения. Старейшая из них, Codex Cavensis 3, сохранившаяся в монастыре Кава-де-Тиррени, была изготовлена в скриптории этой обители во второй четверти XI в. Рукопись Paris, lat. 7418 появилась в Италии, а по поводу мадридской рукописи научного консенсуса нет – одинаково вероятно возникновение в Риполе и в Южной Италии[1255].

Положение, которое занимает в сборнике отрывок из «Космографии», отражает интерес переписчиков к тексту такого рода. Рукопись BNE MSS/19 отражает текст, наиболее близкий к тому, что мы находим в Chron. Goth. Pseudo-Isid. Во всех копиях «Космография» находится в одном и том же месте. Dimensio и expositio включены между пассажами из «Этимологий» Исидора. Перед отрывком мы находим Исидоровы определения терминов provincia, patria, terra, locus и territorium (Isid. Etym. XIV.5.18–22). Сразу после него приводится раздел De mensuris agrorum [Об измерении полей] (Isid. Etym. XV.15) – текст, посвященный землемерному делу, открывающийся определением термина mensura и содержащий таксономию терминов, связанных с пространством. Он начинается с таких слов, как orbs, pars, provincia, regio, и завершается мерами длины – palmus, uncia и digitus. Пассаж содержит геометрические зарисовки, представляющие некоторые меры площади.

Все вместе эти фрагменты представляют собой комбинацию римской политической истории и теории с географическими и топографическими описаниями. Будучи рудиментами римского понимания пространства, все эти тексты подчеркивают, что римская имперская власть контролировала пространство и насаждала базовые принципы его организации. «Космография», наряду с адаптацией классического знания, предложенной Исидором, напоминала раннесредневековым интеллектуалам о неразрывной связи между политикой, войной, географией и регистрацией недвижимости.

Хотя такая последовательность – рассуждение Исидора о географических и топографических терминах, dimensio и expositio, взятые из Юлия Гонория, и «Об измерении полей» Исидора – сохраняется во всех копиях, в Codex Cavensis 3 и BnF Lat. 7418 этот триптих стоит после географического описания всей ойкумены, взятого из 14‑й книги «Этимологий». Это самое пространное рассуждение на географическую тему во всей энциклопедии. Обе рукописи открываются картой Т-О и содержат главы de orbe, de Asia, de Europa и de Libya. С другой стороны, в рукописи BNE MSS/19 отсутствует большой раздел о географии мира, а перед определениями provincia и terra содержится короткий пассаж, описывающий характеристики морей (Isid. Etym. XIII.14) и Исидорово описание геометрии (Etym. III.10–12.6). Оба текста включены и в два других списка, но там они предшествуют пространному рассуждению о географии мира. Применительно к геометрии Исидор, как и его предшественники Марциан Капелла и Кассиодор, сообщает, что слово geometria происходит от терминов mensura и terra, вернее от их греческих эквивалентов γῆ и μήτρα. Далее в тексте содержится описание ряда геометрических фигур, сопровождающееся иллюстрациями.

Если придерживаться гипотезы, что BNE MSS/19 происходит из Риполя, этот кодекс по времени и месту составления совпадает с Chron. Goth. Pseudo-Isid. Признавая такую возможность, мы не предполагаем и тем более не утверждаем наличие прямой связи между этим экземпляром Florilegium Italicum и Chron. Goth. Pseudo-Isid. Тем не менее приведенный краткий анализ призван подчеркнуть особую функцию рассказа об измерении мира и возможных его адаптаций. Специфические характеристики повторного использования «Космографии» в Chron. Goth. Pseudo-Isid. указывают, что автор последней или его источник почерпнули рассказ о четверых sapientissimi et electi viri не из исторического текста, а из сборника вроде BNE MSS/19, то есть из такого собрания, где этот текст оказался между фрагментами, посвященными геометрии и содержащими геометрические зарисовки. Следовательно, воспоминания о «Космографии» могли легко ассоциироваться с геометрией, как это и произошло в Chron. Goth. Pseudo-Isid.

Заключение

В раннее и высокое Средневековье «Космографию» Юлия Гонория на Пиренейском полуострове читали, переписывали и использовали как авторитетный источник. В регионе циркулировала редакция В, и «Космография» принадлежит к числу немногих античных текстов, испытавших определенное влияние и латинской, и арабской историографической традиции. Хотя текст лишь вскользь касается географии Пиренейского полуострова, содержащаяся в нем информация о физическом ландшафте, особенно о реках Испании, использовалась для интеграции географических знаний более поздних авторов и литераторов. Наконец, рассказ о четырех мудрецах, по-видимому, представляющий собой переработку полузабытых традиций земельной оценки, проводившейся в эпоху империи[1256], служит напоминанием о притязаниях Рима на мировое господство, а также о тесной связи между географическими исследованиями и императорской властью. В таком виде рассказ был инкорпорирован автором Chron. Goth. Pseudo-Isid. в краткое изложение римской истории и мог обогатить научные сборники, подобные Florilegium Italicum.

Приложение 1

Эпоха Мудрого короля: издание текстов

Энгус Уорд

Издавая оцифрованное знание: «История Испании» Альфонсо X Мудрого в XXI в.

Вступительная часть «Истории Испании» Альфонсо X Мудрого, хроники Испании, для которой он являлся автором в интеллектуальном плане, содержит особенно яркое географическое определение. Ведь хроника начинается с определения пределов не Испании, а скорее Европы, и охватывает территориальное пространство от могучей реки Дон на востоке до Средиземного моря на юге (возможно, более непосредственно интересовавшее Альфонсо) и мою родину Ирландию на западных атлантических окраинах континента. Причудливое совпадение трех географических точек проявляется в участии ирландского ученого в российском издании, посвященном 800‑летию рождения Альфонсо, а приведенный здесь фрагмент единственной сохранившейся рукописи «Истории Испании», созданной в скриптории Альфонсо Х, и его цифрового эквивалента в EED, содержит несколько указаний на то, как может развиваться редактирование текстов в цифровом мире.

De como fue Europa poblada de los fijos de Japhet

1 Evropa comienza en un rio que a nonbre thanays. e de la una parte la cerca el mar mediterraneo, e dela otra el mar oceano.2 Este rio thanais nace en los montes ripheos; y es moion entre asia y europa.3

Enel grand mar oceano de la parte de cierço. ay

muchas yslas. assi cuerno ingla terra a que llama

ron antiqua mientre bretanna la mayor.4E es ybernia ala que llaman yslanda[1257] (ил. 19 во вклейке).

Как сразу становится очевидным, здесь есть ошибка, так как Hibernia переводится не как Ирландия, а скорее как Исландия, и этот характерный элемент средневековой текстологии может послужить нам подходящей отправной точкой для обсуждения ряда явлений, которые возникают применительно к «Истории Испании» Альфонсо Х как объекта издания и, в частности, цифрового издания текста. Хотя можно представить, что усталый скриптор круга Альфонсо Х имел право перепутать похожие названия скалистых островов в холодных северных морях, характер ошибки указывает на общие вопросы о том, как мы относимся и понимаем наше текстовое наследие, а также о том, как мы можем наилучшим образом использовать недавно происшедшие технологические изменения для лучшего понимания этого наследия. Я делаю это потому, что есть элементы средневековой письменной традиции, которые могут пролить свет на наши собственные практики – таким образом, вопрос состоит не столько в том, что мы можем узнать о текстах Альфонсо Х посредством цифрового анализа, сколько в том, что Мудрый король, в свой 800‑й день рождения, может рассказать нам о самом себе. «История Испании» Альфонсо Х возникает здесь не как изображение или текст (так сказать, «История Испании» Альфонсо Х сама по себе). Так что мы можем задать себе вопрос, чем они являются, или даже, прежде всего, что означает в XXI в. говорить об «Истории Испании» Альфонсо Х. Чтобы ответить на этот вопрос, существует ряд непонятных основополагающих категорий, которые вполне могли измениться при переходе от печатного к цифровому представлению. Для того, чтобы проанализировать возможный намек на изменение познавательных возможностей наших взаимодействий с текстовым наследием в цифровом мире, результаты таких взаимодействий должны быть изучены и адекватно осмыслены.

Цифровая архитектура трудов Альфонсо Х: категории эпистемического изменения

Категории, с которыми я здесь работаю, не претендуют на полноту, и я не намерен затрагивать здесь их более широкие последствия. Они всего лишь те, которые возникли из моей собственной практики цифровых изданий в последние годы как категории, значимые для наших будущих взаимодействий с текстовым наследием. Они также возникли из глубокого понимания филологического анализа, закодированного в печатных изданиях, и являются критикой не филологии, а цифровых разработок, которые произошли c огромной скоростью на практике, но не в теории. Мир печати обладает набором основных принципов, которые устоялись и, по сути, стали естественными, на протяжении веков, но то же самое еще не относится к алгоритмическому расположению, которое стремительно формируется вокруг нас.

32. Интерфейсы.

33. Форма книги.

34. Скевоморфизм[1258] (визуальный и лингвистический).

35. Иллюзия глубины экрана.

36. Связанные данные.

37. Композиция и структура данных.

38. Доверие и авторитет.

Интерфейсы[1259]. Элемент, который следует учитывать в любом обсуждении будущего издания текста – это интерфейс. Способ, которым мы взаимодействовали с нашим текстовым наследием, неизменен уже сотни лет, в виде книги, но мы больше не можем считать, что так будет продолжаться в будущем. Я думаю, что характер этого взаимодействия не должен оставаться исключительно в руках программистов и графических дизайнеров, потому что это, – и это столь же верно и для каждой из других категорий, – вопрос не только формы, но и сущности. Способы, с помощью которых мы получали доступ к нашему средневековому текстовому наследию, неизменны уже сотни лет до такой степени, что мы едва ли рассматривали существование «интерфейса» в прошлые годы. Однако цифровой мир предлагает нам ряд возможностей для такого доступа, и то, насколько измененный способ доступа также меняет фундаментальную природу этого занятия, – вопрос, который мало волнует многих за пределами конкретной области информатики для гуманитарных наук[1260]. Конечно, эти комментарии далеко не новы, но я надеюсь подчеркнуть их важность в ответе на вопрос о следующих 800 годах текстологии трудов Альфонсо Х, которые пройдут в формате, существенно отличающемся от прошлого. Степень, в которой эти изменения фундаментально меняют природу понимания прошлого, заслуживает теоретического осмысления.

Форма книги. Тесно связанная с вопросом будущего доступа, она имеет и другую сторону: в какой степени способ, которым мы в настоящее время организуем нашу цифровую жизнь, является функцией культурной формы, предназначенной для совершенно иного мыслительного каркаса. Таким образом, мы внутренне осознали множество способов проведения исследований и размышления о прошлом, так как они были тесно связаны с книжной культурой, которая была всеобъемлющей и казалась естественной. С одной стороны, это означает, что большая часть ранней цифровой продукции принимает форму того, что Йорис ван Зундерт называет «книгоподобным», то есть, по сути, физической книги в цифровой форме[1261]. С другой стороны (и в связи со сказанным выше), мы еще не используем преимущества эпистемического сдвига в концептуальной архитектуре, представленной нам цифровым миром. Это измерение, в основном, касается мыслительного каркаса, который определяет как конструируются цифровые издания, так и способы их чтения, и оно является центральным для представления об цифровой архитектуре трудов Альфонсо Х и самой идее о том, что составляет объект изучения в цифровую эпоху.

Скевоморфизм (визуальный и лингвистический) и иллюзия глубины экрана. Связанный вопрос заключается в форме и словах, которые у нас есть, чтобы мы могли мыслить и понимать наше текстовое наследие. Слова page, archive, página, archivo (и, как я подозреваю, русское страница) уже адаптированы для обозначения совершенно иных вещей по сравнению со своими традиционными значениями. Но затем традиционные значения будут постепенно вытеснены. Я указываю на это вновь не для того, чтобы оплакивать, а скорее чтобы отметить – хотя в этих вопросах есть неявное уменьшение значимости книжной культуры, что может заинтересовать всех нас, библиофилов. В какой момент в будущем термины page и archive будут в первую очередь означать что-то цифровое? И когда это произойдет, будут ли потеряны их первоначальные значения и связанное с ними книжное мышление? И есть ли, следовательно, способ внедрить в новое распоряжение все то, что является фундаментальным для материальной книжной культуры, которую они так долго выражали?

Композиция данных и структура, связывание данных. Последние области общего интереса, которые я считаю фоном для следующего, касаются того, что находится в основе. Как данные в цифровых изданиях собираются и структурируются? В прошлом ученые никогда не задумывались о взаимосвязи между бумагой и ручкой, когда делали заметки, или о порядке, в котором они укладывали свои бумаги, почему было бы это иметь значение? Кого это могло затронуть? Но теперь способ, которым структурируются сырьевые материалы нашей работы, находится вне контроля тех, кто производит издания, и, следовательно, доступ к прошлому. Важно ли это? Изменяет ли это что-то в сущности изданий, которые мы производим, и в характере взаимодействия с текстовым наследием? Возможно, нет, но те из нас, кто занимается исследованиями и анализом специфически гуманитарного порядка, должны задать этот вопрос. Связанный вопрос – это вопрос о связанных данных, который является основой типа издания, предложенного ниже. Как элементы издания связаны друг с другом, кем и почему? В нашей редакционной практике до сих пор мы естественно принимали за должное объектную область, которая, подобно языку Бурдье, на самом деле является результатом культурного и социального процесса[1262]. Скорее всего, этот печатный домен уже не продержится долго, по крайней мере в своем традиционном формате. Связи, создаваемые в печатных изданиях, были либо явно материального характера в виде неизменного печатного отчета о внутренних связях, либо неявно внешних, в умах читателей, которые подталкивают к созданию внедискурсивных связей фиксированным печатным текстом. Но в цифровом мире характер связи совершенно иной. Последствия для того, как мы получаем доступ к средневековым произведениям или, скажем, представляем их в первую очередь, еще не получили твердой теоретической основы.

Доверие и авторитет. С каким (явным) авторитетом это делается? Это все вопросы, которые мы обычно не задаем о печатных изданиях, хотя, возможно, должны были бы задавать. Причина в том, что, как уже упоминалось ранее, форма книги была адаптирована в качестве средства передачи отражения нашего культурного наследия, и авторитет создания знаний поэтому изначально принадлежал тем, кто имел доступ к изданию. Подобная адаптация происходит прямо сейчас, и это один из аспектов, требующий анализа. В мире постоянных перемен, кому можно довериться, чтобы предоставить нам доступ к знаниям и пониманию нашего текстового наследия, и почему? Это все, конечно же, общие вопросы цифровой теории и практики, но, возможно, Альфонсо Х может помочь нам и здесь.

Почти банально сказать, что мир средневековых текстов, с их текучим письмом и взаимодействием с устной традицией, может помочь нам лучше концептуализировать цифровой мир. Конечно, есть много способов, в которых это не верно, но в той мере, в которой культура рукописей встроена в форму культурного взаимодействия, которая уничтожает эффект печатной книги[1263], тем не менее верно, что существуют указания на другую концептуальную рамку в досовременном (до-модерном) мире, и они могут помочь определить пост-модерные культурные взаимодействия. Ниже я хотел бы предложить идею, что проект Альфонсо Х является соответствующим указанием на цифровую текстовость, и что «История Испании», в частности, является отличным примером такого рода, поскольку многие из поставленных выше вопросов могут быть специфически увязаны со средневековой текстовой традицией / традицией Альфонсо X. Я сосредоточусь на статусе объекта изучения (в данном случае – «Истории Испании», но это также может быть и более широкий круг текстов, связанных с Альфонсо Х). И поэтому, по существу, я сосредоточусь на практиках чтения, ментальных схемах и концептуальной архитектуре. Я хотел бы предположить, что издания будущего будут изданием суммы знаний, а не текста, и что это, в определенной степени, соответствует текстовой традиции круга Альфонсо Х. Здесь я опираюсь на недавнюю классификацию цифровых изданий Тары Эндрюс, как компиляцию значимых утверждений об объекте изучения[1264].

Цифровое издание в теории

Как отмечают различные практики этого дела, практика цифровых изданий уже не нова, – в частности, уже на протяжении нескольких десятилетий существуют публикации средневековых текстов[1265]. Однако практика еще не вылилась во что-то похожее на стабильный набор теоретических принципов, или даже на противоположные подходы к изданию, которые развивались на протяжении веков печатной публикации текстов. Я не намерен предлагать такую теорию здесь: скорее я хотел бы предположить, как проект издания текстов Альфонсо Х может помочь в ее развитии. Для целей этого исследования я опираюсь на три главных термина, использованных в работах последних лет, построенных на специфически-англоязычном материале, так как они способны помочь пояснить как суть упражнений по цифровому изданию, так и способы, которыми может развиваться основная концептуальная архитектура.

Три термина, которые я здесь характеризую, образуют, по крайней мере, дополнительную часть структуры того, о чем я собираюсь сказать ниже. Однако должен подчеркнуть, что я имею в виду их использование в очень узком смысле. Я делаю это в свете текущих дебатов о научном издании текстов на английском языке, и здесь, помимо прочего, присутствует значительное влияние работ Робинсона, Шиллингсбурга, Эггерта и Габлера[1266], но я говорю о применении, не выходящем за пределы конкретных примеров, связанных с трудами Альфонсо Х.

iv.Документ: физический объект, на котором записаны как значимые, так и тривиальные вещи (заметки).

v. Текст: значимые вещи (заметки), исходя из которых человек делает выводы об их собственном значении, и которые являются признаком предыдущей попытки человека привнести в них смысл.

vi. Труд[1267]: вместилище негативной диалектики текста и документа, наделенное регулятивными функциями.

Эти рабочие определения стремятся предоставить схему, в рамках которой обсуждаются объекты цифровых изданий. Для целей того, что последует далее, документ – это физический объект, в то время как текст – это реализация значимых заметок в ходе чтения. И тот и другой, если следовать Эггерту, пребывают в состоянии негативной диалектики, и понятие труда как вместилища для совокупности этих отношений является окончательной целью издания. Однако важно отметить, что понятие труда является здесь контекстуальным – оно полностью зависит от контекста и может содержать различные элементы, в зависимости от диапазона контекстов, которые вносят вклад в труд (работу), что может относиться как к структуре труда в его генезисе и истории, так и к контекстам издания. «Текст» как акт интерпретации, конечно же, не является нейтральным и внутренне исключительно дискурсивным: он предполагает ряд внешних ссылок и компетенций в уме читателя, и они обязательно индивидуальны – это понимание «текста» радикально отличается от поливалентных значений, которые прикреплялись к этому понятию на протяжении многих лет. В других обстоятельствах, возможно, попытка представить эти три измерения чтения была бы иллюзорной, но частью гипотезы, которую я здесь выдвигаю, является то, что цифровое издание, возможно, может воспроизводить некоторые из них. И снова, следуя Эггерту: «Научное издание осуществляет, не может способствовать, но осуществляет, теорию или предположение о том, как труд существует и существовал в мире (а не как идеальная сущность) и, следовательно, о том, как он может быть более выгодно воспринят в издании новыми читателями. <…> Это репрезентация, но не представление (труда)»[1268].

Я придерживаюсь мнения, что целью цифрового издания является издание «труда», и что цифровое издание стремится не восстановить идеальный текст, а скорее представить «труд» в его многогранных аспектах композиции и потребления. Эти аспекты могут быть авторскими или направленными на восприятие, и поэтому отдельное издание может создавать иерархию элементов труда-в-мире, но изменчивая природа цифровой текстуальности означает, что не существует «труда как такового», а есть лишь вместилище, зависящее от возникающей диалектики, о которой шла речь выше. И учитывая возможности цифровой практики, способной создавать объемы и виды данных, существует возможность выстроить в одном и том же цифровом издании и архив, и издание как таковое. Конечно, оба они открыты для элементов вмешательства со стороны издателя, и ни одно из них не является нейтральным, но возможность явной отметки издательской позиции на шкале между архивом и интерпретацией означает, что возможны более богатая форма издательской практики и последующее чтение[1269].

На основе сказанного выше о вызовах, представленных собственно цифровым миром, и о трехчастном теоретическом разделении элементов, следующим шагом является попытка набросать картину того, как цифровое издание труда, то есть «Истории Испании», может быть осуществлено как продукт уникальной цифровой концептуальной архитектуры. Гипотезы, которые лежат в основе контура такого проекта, следующие:

• Будущее нашего цифрового текстового наследия лежит в издании «трудов».

•  Издание труда, которое в основе своей является временным и изменчивым, заключается в издании знаний о чем бы то ни было.

•  Издание труда – это сборка утверждений разной достоверности, основанных на различных формах авторитета, и все эти формы должны быть четко указаны.

•  Некоторые из этих утверждений, особенно текстовые и документальные, вероятно, будут занимать более высокое положение в иерархии элементов для этого издания, но любая иерархия может быть перевернута или изменена другими способами применительно к разным изданиям, и пользователю может быть открыт доступ к разным уровням иерархии.

•  Материальный объект может, но не обязан, быть осевым пунктом, вокруг которого организован весь труд.

•  Большая часть сказанного выше всегда была верна, но возможности включения различных видов знаний ныне увеличились, и поэтому эти ключевые элементы и структуры авторитетов должны быть четко указаны.

В случае «Истории Испании» я буду иметь дело только с тремя классами знаний о нашем труде, которые могут быть встроены в цифровое издание, но множество других может быть добавлено в мультиуровневые миры. В целях простоты я ограничил себя элементами, которые традиционно рассматривались как «текстовые»; это не означает, что в цифровом издании нельзя включать вне-текстовые знания или что они не должны считаться центральными.

Если мы представим себе по-настоящему цифрового Альфонсо Х, который эпистемологически отличается от предыдущих изданий, включая EED, и на данный момент ограничимся «Историей Испании», то как это будет выглядеть? Здесь я буду говорить только о трех элементах знания о труде, каждый из которых связан каким-то образом с пониманием «Истории …» и ее представлением.

•  Источники.

•  Похожие тексты/труды.

•  Рукописные редакции/вариации.

Один из способов концептуализировать эти термины – рассматривать их как представление прошлого, настоящего и будущего работы в момент их зарождения, возможно, отражая комментарии Джаусса об анализе литературных жанров как функции горизонтов ожидания и опыта[1270]. Поэтому они представляют собой наиболее простые измерения: ведь их можно представить в линейных и хронологических формах как часть цепи смыслов, но такой, в которой разнообразные элементы не обязательно имеют фиксированное существование. Дополнительные виды знания не обязательно следуют этому линейному шаблону, и, на самом деле, цифровизация может быть особенно полезна в этом многомерном расположении. Но для целей моего примера я сосредоточусь только на этой линейной связи.

Источники

Предварительные вопросы, которые следует задать относительно включения исходных материалов в цифровое издание, могут быть следующими: какова концептуальная связь между текстом и его источниками? как нам следует осмысливать эти связи (1) в качестве читателей и (2) в качестве издателей? Если мы рассматриваем наше текстовое наследие как часть цепи смыслов, возможно, в режиме цепочки памяти, столь ярко проанализированной Мэри Каррутерс[1271], то какие элементы этой цепи следует включить в издание? Конечно, это непосредственно связано с вопросом о статусе издания, в первую очередь – с тем, как издатель решает (или должен решать), что издавать и на какой основе? Какое место занимает наше знание о способе создания труда в нашем издании? Все это непосредственно связано с понятием архивного импульса Эггерта, упомянутого выше, а также с вопросом о том, что стало возможным из того, чего не было ранее. Теперь мы можем включить в архивное измерение наших изданий более широкий спектр текстовых элементов, но возможность сделать что-либо не является теоретическим обоснованием этого действия.

Цитата, приведенная в начале этой статьи, предоставляет нам отличный пример того, как эти вопросы могут быть разработаны на практике. «De como fue Europa poblada de los fijos de Japhet 1 Evropa comiença en un rio que a nonbre thanays. e de la una parte la cerca el mar mediterraneo. e dela otra el mar oceano. 2 Este rio thanais nace en los montes ripheos; y es moion entre asia y europa. 3 Enel grand mar oceano de la parte de cierço. ay muchas yslas. assi cuemo ingla terra a que llama ron antiqua mientre bretanna la mayor. 4 E es ybernia ala que llaman yslanda» [Европа начинается по реке, что носит имя Танаис, и с одной стороны ее окружает Средиземное море, а с другой – море, именуемое Океан. Эта река Танаис рождается в Рифейских горах и является межой между Азией и Европой. В великом море Океане, в северной его части, лежит много островов, как, например, Англия, именуемая по-старому Большой Бретанью; есть Иберния, которую называют Ирландией… (пер. И. В. Ершовой)].

Мы уже знаем основной источник представления Альфонсо о географии Европы – это сочинение «Об испанских событиях» Родриго Хименеса де Рада, произведение, написанное на латинском языке непосредственно перед «Историей Испании» архиепископом Толедо, который был лично знаком с Альфонсо Х. Эквивалентный фрагмент в исходном тексте, здесь воспроизведенный из лучшего издания, звучит следующим образом: «De Europa et generationibus Iaphet Europa autem incipiens a Thanay fluuio ex una parte Tirreno, ex alia Septenrionali et Gaditano Occeano terminatur. Thanaym uero hunc dico qui ex Ripheis montibus oriens adeo preceps ruit ut, cum uicina flumina Meothis et Bosforus gelu sepissime solidentur, solus ex confractuosis montibus euaporans numquam algore Scitio indurescit. Hic Asie Europeque terminus famosus habetur. Fretum autem Gaditanum in finibus Gallecie a Gadibus Herculis nomen habet; Occeanum Septentrionale quod uersus Septentrionem plurimas ínsulas in se tenet, scilicet, Schanciam, Frisiam, Schociam, Angliam et Hyberniam et alias menores» [О Европе и о потомках Иафета. Европа начинается от реки Танаис; с одной стороны она ограничивается Тирренским морем, а с другой – Северным и Гадесским Океаном. Танаис же, о котором я рассказываю, тот, что начинается от Рифейских гор и низвергается от них так, что, хотя соседние реки, Мэотида и Босфор часто сковываются льдом, он единственный, испаряясь от проломленных гор, никогда не затвердевает от скифского мороза. Он является знаменитым рубежом между Европой и Азией. Гадесский же пролив на окраине Галисии именуется так от геркулесовых гадиев; Северный Океан – тот, в северной части которого находятся многочисленные острова – Сканзия, Фризия, Скотия, Англия, Иберния и другие, более мелкие][1272].

В печатной версии, конечно, можно было бы отметить это, возможно, в виде сноски. Но, учитывая гибкость цифрового пространства, в цифровом издании появляется возможность предоставить доступ ко всему фрагменту, или ко всему тексту труда (сочинения), на котором, в данном случае, основана «История Испании». Можно предположить, что предоставление доступа к тексту «Истории об испанских событиях» станет особенно ценным подспорьем при пользовании изданием, поскольку это единственный в своем роде и важнейший источник «Истории Испании». Однако в концептуальном плане это не более чем количественный прогресс по сравнению с предыдущей практикой, так как новация не предполагает никакого значимого утверждения о взаимосвязи между двумя трудами (сочинениями). Фактически, приведенный пример является особенно показательным, поскольку мы знаем также и источники, которые сам Родриго использовал при написании своей хроники – предшествующие по времени труды Орозия и Иордана:

• «Europa incipit ut dixi sub plaga septentrionis, a flumine Tanai, qua Riphaei montes Sarmatico auersi oceano Tanaim fluuium fundunt…» [Европа берет начало, как я сказал, близ областей севера, от реки Танаис, там, где Рифейские горы, протянувшиеся от Сарматского океана, изливают реку Танаис… (пер. В. М. Тюленева)][1273].

• «Thanain vero hunc dico, qui ex Ripheis montibus deiectus adeo preceps ruit, ut, cum vicina flumina sive Meotis et Bosforus gelu solidentur, solus amnium confragosis montibus vaporatus, numquam Scythico duriscit algore. Hic Asiae Europaeque terminus famosus habetur» [Это тот, говорю, Танаис, который, срываясь с Рифейских гор, низвергается настолько круто, что, когда соседние реки, а также Мэотида и Босфор затвердевают от мороза, он единственный из всех рек, согретый испарениями в скалистых горах, никогда не замерзает от скифской стужи (пер. Е. Ч. Скржинской)][1274].

Подразумеваемая цепь связей, конечно, может быть представлена в печатном виде, по крайней мере, в сокращенной форме. Но возможности цифрового архива позволяют более детально представить текстовые и концептуальные связи между всеми элементами, задействованными в данном случае. На самом деле, неважно, осознавали ли авторы «Истории Испании», принадлежавшие к кругу Альфонсо Х, что следуют «Истории об испанских событиях». Степень, в которой тексты Орозия и Иордана могли бы являться частью издания знаний об «Истории Испании» Альфонсо Х, – вопрос совершенно иной, и не требующий нашего внимания. В этом случае знания об источниках предоставляются в различных слоях и на разных уровнях от «Истории Испании». То, как (или даже нужно ли) представить это в цифровом издании, которое является изданием знаний и осмысленных утверждений, как предлагает Тара Эндрюс, является центральным вопросом для издания концептуально иного характера. В какой степени «История об испанских событиях» (и, на самом деле, другие тексты, насколько бы они ни отличались) является частью труда, то есть «Истории Испании»? В данном случае предполагается, что, несмотря на наши подозрения в отношении вне-документальных (но не вне-текстовых, с учетом сказанного выше) данных, этот уровень знаний об «Истории Испании» действительно является значительной частью этого труда (сочинения), хотя и может занимать иной уровень иерархического пространства, чем цепь значений в итоговой версии издания. И то же самое верно на более высоком иерархическом уровне в случае Иордана и Орозия.

Параллельные тексты/труды – перекрывающиеся иерархии и пересекающиеся тела знаний

Если источники трудов (сочинений) представляют собой предысторию цепочки смыслов любого средневекового текста, то что можно сказать о тех документах и текстах, которые являются современными им продуктами той же самой среды или сред, связанных с ней? Обычно они не рассматривались как часть труда. Насколько можно или даже следует включать такой материал в цифровое издание как знание о произведении и смысловые утверждения о нем? Вопрос возникает, в первую очередь, в отношении средневековой письменной традиции, поскольку присущий ей способ составления предшествует современным представлениям об авторитете и индивидуализме[1275] – и, возможно, по этой причине она может указывать на то, как подобные вопросы будут решаться в цифровом мире, чья текучесть одновременно схожа и отличается.

И здесь «История Испании» вновь дает показательный пример.

Dond fue tomado este nombre emperador e que quiere dezir…1

En latin dizen parare por appareiar. Et esta palabra parare segund cuenta hugitio; componese con Jn. e dizen Jmperare.2 Et es Jmperare en el nuestro lenguage tanto cuerno mandar sobre otros e sennorear.3 E deste Jmperare por tal mandar uiene este nonbre Jmperator que es por Emperador. por que ell Emperador es sennor que manda e sennorea sobre otros e sobre Reys[1276] (ил. 20 во вклейке).

Представленный фрагмент располагается между рассказами о конце гражданских войн в Риме и начале империи Юлия Цезаря. Этот раздел стал предметом активных дискуссий, в том числе потому, что находится рядом с текстовой границей и, вероятно, относится к той части хроники, которая была составлена в первую очередь[1277]. Можно предположить, что характер этого фрагмента, где речь идет об основании империи и появлении императоров, был особенно интересен Альфонсо Х в 1270‑х гг., именно в тот момент, когда составлялись две его знаменательные исторические сочинения. В недавнем критическом издании этот фрагмент транскрибирован следующим образом:

«D'ESTE NOMBRE EMPERADOR DÓNDE FUE TOMADO E QUÉ QUIERE DEZIR E A QUIÉN DEVE SER LLAMADO

Dizen en el latín parare por aparejar, e esta palabra parare segunt Ugucio e otros compónese con in, e dizen imperare, e imparare en el latín quiere dezir en el lenguaje de Castilla como mandar todos e señorear, e d'este imperare por tal manera viene este nombre imperator que es por emperador; e emperador por mandador, porque el emperador es señor que manda e aseñorea sobre otros e sobre reyes, e non ninguno sobre él si non Dios» [ОБ ЭТОМ НАИМЕНОВАНИИ ИМПЕРАТОР, ОТКУДА ОНО БЫЛО ЗАИМСТВОВАНО И ЧТО МОЖНО СКАЗАТЬ О ТОМ, КОГО СЛЕДУЕТ НАЗЫВАТЬ ТАКИМ ОБРАЗОМ. Говорят на латыни parare, что означает «оседлать», и это слово parare, согласно Угуцию и другим, соединяется с in-, и произносят imperare, и imparare по-латыни означает то, что на языке Кастилии – «приказывать всем» и «господствовать», и от этого imperare и происходит это наименование imperator, то есть император. И под императором понимают приказывающего, поскольку император – это сеньор, который приказывает, и господствует над другими людьми, и над королями, и никого нет выше него, кроме Бога][1278].

За исключением, кажется, незначительных вопросов, касающихся деталей орфографии и еще более значимого добавления к последнему предложению [e non ninguno sobre él si non Dios – «и никого нет выше него, кроме Бога»], можно считать, что это один и тот же текст. Однако, как видно из сноски, этот фрагмент на самом деле взят из издания «Всеобщей истории», причем в «Истории Испании» есть и другие похожие фрагменты, которые почти дословно встречаются во всемирной истории[1279]. Используя понятия, в которых я изложил эти вопросы, два фрагмента – эти разные тексты, то есть различные контексты чтения каждого документа, подразумевают, что у них разные значения. Поэтому мы предполагаем, что в этих контекстах встреча документа и текста в негативной диалектике, описанной Эггертом, подразумевает, что каждый из них является частью разных трудов (сочинений), которые мы обычно называем соответственно EE [Estoria de España – «История Испании»] и GE [General Estoria – «Всеобщая история»]. И все же, фрагменты, по крайней мере на уровне предложений, в основном одинаковы, и поэтому можно считать текст GE вариантом EE. Если, например, кто-то попытается издать все труды круга Альфонсо Х, – что уже не является невозможным, – статус этих фрагментов станет совершенно иным. Длинные разделы, посвященные Юлию Цезарю, например, появляются дословно в обеих хрониках, и цифровое издание всех произведений круга Альфонсо Х явно показало бы, таким образом, то, что в печатном виде ранее оставалось на усмотрение читателя.

dizen que este ninno salió de luego con cabellos, e con una uedija apartada mientre mas luenga que todos los otros cabellos. Et en latin dizen Cesares por uedija. o por cabelladura. o por cerda de cabellos. Onde fue tomado desta palaura Cesaries este nombre Cesar. e llamado a aquel ninno por aquella cerda con que nascio. E segund esto cesar tanto quiere dezir cuerno el de la uedija o el de la cerda. o el de la crin.ca por tod esto es dicho cesaries.

La segunda razón, porque este niño salló de luego con cabellos e con una vedija apartadamente más luenga que todas las otras, e en el latín dizen cesaries por vedija o cabelladura o cerda de cabellos, onde fue tomado d'esta palabra cesaries este nombre César e llamado a aquel niño por por aquella cerda con que nació, es segunt esto César quiere dezir tanto como el de la cerda, el de la vedija o aun el de la crin, ca por todo esto es dicho cesaries.

Здесь у нас снова появляются документы, содержащие смысловые метки, которые кажутся очень похожими. Экстра-дискурсивные знания, в данном случае – важность концепта империи для Альфонсо Х, и то, что его собственный первенец был известен как Фернандо де ла Серда, добавляют новую информацию к нашему пониманию фрагмента в многомерном смысле. Учитывая, что такая связь между трудами (сочинениями) теперь возможна, издателям следует обдумать, как (и следует ли) это делать, и какой статус будет иметь полученная иерархия текстов. Возможно, в этом смысле рамка относительного текстового расстояния от предполагаемого ядра издания поможет создать необходимую издательскую (и читательскую) концептуальную архитектуру для этого издания.

Рукописные редакции/вариации

Третьим аспектом, который следует учесть в моем ограниченном примере, является восприятие и чтение труда (сочинения); что, как предполагается, отражено в рукописных редакциях труда, которые были созданы в последующие века. «История Испании» снова является отличным кейсом, поскольку благодаря (не-цифровой) работе филологов над хроникой, мы знаем, что существуют множество версий и этапов создания труда, а также около 40 непосредственных рукописных вариантов всякого рода. Если мы придерживаемся традиционного подхода, то разумно читать их линейно и иерархически[1280]. Культурная основа печатного издания делала необходимой иерархию чтений, не потому, что это требовалось явным образом, а скорее из-за физических ограничений. Разные рукописи стали рассматриваться именно как варианты, и если и существовало пространство для их рассмотрения за пределами того, что они могли привнести в выработку идеального текста, то это оставалось на усмотрение искушенного читателя. Такого рода ограничения ныне уже не считаются актуальными, а потому – каково может быть концептуальное и практическое пространство для дополнительного чтения рукописей в цифровой среде? Следует ли переосмыслить эти иерархии, и если да, то как? Если мы принимаем общий взгляд, то можем рассматривать все эти рукописи как части единого произведения в традиционном понимании, но теперь в процессе издания могут быть учтены и другие динамики текстового взаимодействия, что раньше было невозможно. Если мы стремимся учесть это, то каковы последствия для акта редактирования? Какая «История Испании» получается в результате? И каковы «правила игры» в принципе? Издание текста ориентируется на ряд известных научных принципов, которые развивались в течение длительного периода исследований. Могут ли они также применяться к цифровому изданию? И если нет, то какие принципы нам нужны? Аналогичным образом, в цифровых изданиях можно учесть опыт чтения, и я имею в виду как читателя издания, так и читателя-современника создания рукописи в ее историческом существовании. Следует ли учитывать это? Я говорю об этом вовсе не обязательно потому, что предполагаю ответ «да», а скорее потому, что вопросы такого рода могут и должны быть заданы. При печатном издании для них не было места, но в другой концептуальной рамке – в соответствии с указанием Эггерта о возможном – для них место есть. Но мы еще не разработали вопрос о том, каковы могут быть последствия применения этой концептуальной рамки. Примеры постановки этих вопросов многочисленны в текстовой, или имеющей отношение к труду, традиции «Истории Испании» (илл. 21а, 21b, 21с во вклейке).

Три изображения, выбранные из 27 возможных рукописей «Истории Испании», содержащих этот раздел, все представляют версию одной и той же главы, о чем я говорил выше. Быстрый просмотр показывает, что отметки на странице кажутся мало отличающимися от аналогичных в рукописи Е_1. И с точки зрения печатного издания, на данном этапе они способны добавить к объекту исследований немногое. Но даже поверхностный взгляд на изображения показывает, что каждое из них имеет свою историю, что планировка и настройка текста каждого имеют свои особенности, и что в представлении издания как конструкции, построенной на архиве, каждое из них своим способом может способствовать более широкому пониманию труда, каковым является «История Испании». В этом смысле автор цифрового издания вынужден задаться вопросом, какой текст генерируется вместе с документом? Могут ли эти рукописи быть рассмотрены как что-то иное, по сравнению с имеющимся вариантом? И если да, то что это может быть?

Эти примеры обращения с вариантностью относительно непросты, потому что они относятся к разделу «Истории Испании», для которого у нас есть авторский, исходящий от Альфонсо Х образец, созданный в королевском скриптории. Но большинство средневековых рукописей не такие, как эти, как показали нам средства филологического исследования. Особенно заметен в этом отношении шестой раздел текста, идентифицированный Диего Каталаном и Инес Фернандес-Ордоньес, следующий за рассказом о правлении короля Бермудо III, для которого нет прямых доказательств, происходящих от скриптория Альфонсо Х.

Рис. 1. Диаграмма из работы Fernández Ordóñez 2000: 230

Здесь все сохранившиеся рукописи содержат косвенные свидетельства об «Истории Испании» Альфонсо Х. Действительно, современные исследования указывают на то, что, вероятно, завершенной «королевской» версии этого раздела никогда не существовало. Если в рассмотренных выше примерах вопрос состоял в том, можно ли рассматривать рукописные свидетельства как что-либо другое, кроме вариантов текста, то здесь вопрос в другом: ведь что можно сказать о вариации, если все существующие свидетельства являются вариантами? Конечно, это не недостаток издания, это и есть издание (илл. 22а, 22b во вклейке).

Вопрос заключается в том, как мы представляем себе эти рассказы о битве при Лас-Навас-де-Толоса, как «Историю Испании»? Мы можем думать о них как о вкладе в наше знание о многих вещах, как о свидетельствах многих вещей, но какова их взаимосвязь друг с другом и с трудом (сочинением), каковым является «История Испании», которая на тот момент не была завершена? И как могут цифровые издания использовать эти взаимосвязи в будущем? Это ключевой вопрос для нашей будущей издательской деятельности и вопрос, на который можно получить полезный ответ от Альфонсо Х. Это вопрос, связанный с более широким вопросом о знании и понимании и который говорит о возможном эпистемологическом сдвиге в характере издания и в нашем взаимодействии с текстовым наследием.

Визуализация трудов (сочинений), установление связей

Существуют различные способы, которыми эти три набора взаимосвязей (не говоря уже о других многочисленных возможностях «знания о») могут быть включены в цифровое издание труда (сочинения), то есть «Истории Испании». Ниже я предлагаю несколько способов создания такого издания. По иронии, в печатном тексте они могут быть отражены только двухмерно, поэтому читатель должен представить, что глубина экрана позволяет создать иллюзию альтернативных измерений. Эта умственная деятельность по созданию концептуальной многомерности из двумерного документа, конечно же, именно то, что делал средневековый или современный читатель. Эта ментальная деятельность также может быть представлена, по крайней мере, визуально через впечатление глубины экрана.

Один из способов представления различных связей между разными документами, которые я описал здесь, может быть следующим:

Рис. 2

На самом деле, это означает, что мы представляем смысловые отметки на странице, посредством режима транскрипций, интерпретированных для целей издания, и стремимся связать их каким-либо образом друг с другом, а также, возможно, с изображениями документа. Когда они представлены таким способом, места для иерархии интерпретаций не остается. Диаграмма позволяет осуществить некий платоновской идеальной формы труда (сочинения) применительно к маленькому разделу, где встречаются документы и соответствующие им тексты, но здесь мало издательской интерпретации природы отношений между элементами издания. Можно добавить любое количество дополнительных документов, но теоретическая позиция неясна, и на самом деле интерпретация не допускается. В каком-то смысле, это демонстрация наиболее значимого преимущества цифровой диспозиции – ее способности хранить и представлять данные. Таким образом, оно в целом отражает эггертовский архивный импульс, но его цифровой подход по Бедье, предполагающий подозрение к интерпретации за пределами представления свидетельства, не представляет собой никакого качественного скачка в характере издания, ни эпистемологического изменения во взаимодействии с текстовым наследием, и отказывается от ответственности за издательскую экспертизу.

Альтернативой может являться включение фокусного пункта в качестве элемента иерархии, при понимании, что в цифровом режиме любой из узлов предоставляет точку входа. Таким образом, хотя один из документов может находиться в привилегированном положении – и, разумеется, это может быть изданный, по Лахманну, платоновский идеальный текст, а если потребуется – то режим организации и отображения данных позволит читателю принять альтернативную точку зрения. Отражение текста, находящегося в привилегированном положении, а также его вариантов-спутников будет выглядеть так:

Рис. 3

Такой способ организации также может включать варианты, например, из «Всеобщей истории»:

Рис. 4

Здесь мы имеем отражение труда (сочинения), то есть «Истории Испании», и включающее документ, который, по нашему согласию, не является EE, и который, следовательно, учитывает некоторый диапазон знаний, на который я намекал выше как на составную часть издания. Однако здесь наиболее важным является то, что этическая основа организации издания не ясна, и, более того, она не позволяет установить связи между элементами свидетельств, которые непосредственно не связаны с привилегированным документом.

Альтернативным способом рассмотрения отношений в труде/системе, каковой является «История Испании», выступает гнездо (тип схемы), которое содержится в возможном понимании (содержания) труда:

Рис. 5

Вероятно, это более точное представление того, что способно сделать цифровое издание, превосходящее возможности изданий печатных. Однако, в отличие от цифрового мира, и, косвенно, от ментальной рамки, предлагаемой чтением, эта схема носит закрытый характер, и она не предлагает особого отражения отношений между частями. Иерархия создается наличием единственного рукописи из скриптория Альфонсо Х, но она не допускает ситуации отсутствия несомненно авторитетной рукописи или редакции. Попытки представить возможность динамических связей между текстовыми элементами не так легко достижимы, поскольку в большинстве практик чтения такие связи создаются концептуально, в уме, в рамках акта конструирования текста, в том смысле, который я описал выше.

Еще одна причина, почему установление таких связей особенно проблематично в цифровых контекстах, заключается в том, что большинство цифровых изданий, включая EED, основаны на использовании форматов xml и Text Encoding Initiative. Вот пример, с которого я начал, в этом формате

Рис. 6

xml-TEI – это крайне гибкий и мощный инструмент для разметки текста. Но существует проблема с этим форматом на уровне взаимосвязи разных документов, состоящая в том, что он структурирует всю транскрипцию как линейные данные; это логично, так как TEI кодирует ТЕКСТ, а не знания или труды, в том смысле, в котором я пользовался этим понятием. Это очень мощно на уровне отдельного документа, но поскольку xml-TEI считает все внутренне согласованным на странице, попытка включить дополнительную информацию вне дискурса становится проблематичной, и необходимость избегать перекрывающиеся иерархии ведет к сложным решениям как на уровне транскрипции, так и на уровне обработки текста.

Знания, представленные графами,standoff propertiesи распределенными связями

Один из возможных путей к эпистемологическому прорыву в цифровом издании предоставляет использование графических технологий[1281]. Здесь сбор данных является не линейным, а скорее много более релятивистским. Главное преимущество такого подхода заключается в том, что текст/документ является не конечной точкой издания, а скорее одним из (возможно, самых важных) средств рассмотрения знания о труде (сочинении). Недавний пример того, как это может быть полезно, представлен следующим графом, разработанным Еленой Каэтано Альварес и Андреасом Кучера, который представляет главы римской истории в «Истории Испании» (оранжевый цвет), связанные с источниками труда (сочинения) (синий цвет) (ил. 23 во вклейке).

В этом варианте частные знания – труды-источники, – представлены наглядно, но это также всего лишь инструмент доступа к текстам/документам «Истории Испании». Легко представить, что текст любого из свидетельств хроники, или, даже изображения рукописей, или изданная версия, также могут появиться здесь и позволить читателю прочитать любое из свидетельств (однако, в широком понимании) «Истории Испании» в традиционно линейном стиле, но также и в соответствии с любыми классами знаний (в данном случае, источников), которые включены в издание. Недавние издания Hildegraph и издание глосс к «Этимологиям» Исидора Севильского дают представление о том, как в будущем подобные технологии могут применяться для моделирования текстового знания и создания пересмотренного понимания объекта исследования в цифровой (средневековой) практике (ил. 24).

Рис. 7

Возможности использования standoff properties в отношении трудов Альфонсо Х огромны. Ограничения печатных изданий не позволяют создать действительно многомерные представления, но на самом базовом уровне оцифрованная «История Испании» может содержать следующее.

В этом примере каждый узел представляет полные тексты/документы рукописи или печатного издания, динамически связанные со всеми остальными узлами. Издатель может выбрать любой из них, но читатель также может изменить это, выбрав другую точку доступа. Поскольку архив документов является основой, на которой зиждется все остальное, допускается любая возможная связь элементов внутри системы, а также потенциально вне ее[1282]. Получается условное издание труда (сочинения) и издание знаний, потому, что труд (сочинение), такой, как «История Испании», ограничен здесь элементами (открытой) текстовой системы, представленной и состоящей из любого типа соответствующих знаний, независимо от их близости или удаленности от момента создания труда (сочинения). То же делают и печатные издания, но они оставляют концептуальную организацию на волю опытного читателя, который должен создавать систему знаний на основе текстовых и издательских указаний. Так же как и в печатном издании, в цифровой форме каждое из указаний порождает сложные наборы взаимосвязей, так что представление является условным – привилегированный иерархический центр может быть изменен в различных изданиях/объектах исследования. Ментальные рамки чтения учитываются как подсказками для экстра-текстового знания, так и в линейном чтении. И тот же материал может быть переконфигурирован в контексте другого труда.

Рис. 8

Таким образом, можно предположить, что эти же элементы связаны в издании GE, но на этот раз иерархия работает в другом направлении. В итоге, издание знания о чем-либо (в данном случае – о «Всеобщей истории», что определено для целей издания, но только издания) также включает элемент «Истории Испании» в качестве связанного знания. Действительно, «Всеобщая история» может быть еще более парадигматичным примером средневековой текстологии и издания цифровых текстов. Поскольку в ее полноте имеется также набор связанных трудов (сочинений) – «Метаморфозы» Овидия, Библия, «Фарсалия» Лукана, «История против язычников» Павла Орозия, если перечислить всего лишь четверку наиболее известных из них, которые, одновременно, и включены, и находятся отдельно, как в текстовом отношении, так и в уме читателя. Природа «Всеобщей истории» как своеобразного палимпсеста – перевода Вульгаты, который включает и комментарий Иеронима, является особенно показательным примером.

Однако следует отметить, что, в соответствии со сказанным выше, интерфейс (а также программирование в целом) станет все более важным элементом в конструировании изданий. Компетентность в таких вопросах должна быть внедрена в эволюцию издательского дела, поскольку есть разница между тем, что находится в основе, и тем, что можно расположить на поверхности[1283]. Можно рассматривать все это как эзотерические вещи, не имеющие отношения к ученым– гуманитариям. Но новый мир касается не только формы, но и содержания, и того, как будущие ученые будут взаимодействовать с Альфонсо Х; фактически то как Альфонсо и его проект будут пониматься в дальнейшем, зависит от способности гуманитариев формировать эти вещи. И здесь у нас есть модель – это энциклопедический мир Альфонсо Х, включающий различные виды знания, взаимодействующие различными способами и культурными формами: в этом смысле труд может охватывать все сочинения Альфонсо Х как единое целое.

К чему же все это может привести с учетом гипотез, которые я изложил вначале, и, в частности, предложения, что предметом цифрового критического редактирования является условный «труд», понимаемый как сборка значимых утверждений различной авторитетности? Я бы подчеркнул, что любой издательский проект неизбежно должен занять свое место там, что Эггерт описывает как логарифмическую линейку между архивным и издательским импульсами. Хотя издатели вправе выбрать, где они разместят себя в этом континууме, остается факт, что архивный импульс, сбор сырого материала для издания, обычно понимаемый как собрание транскрипций, должен идти впереди[1284]. Также верно, что архивный импульс также предполагает использование суждения с точки зрения издателя, как всегда и было – только выбор элементов теперь может быть большим. Однако в мире, в котором отбор данных все больше автоматизируется, характер этого суждения с точки зрения издателя также изменится. Инструменты, такие, как Transkribus, способны уже преобразовывать печатный текст в повторяющиеся комбинации из единиц и нулей (как это происходит в случае с «Семью Партидами»), и в скором времени они смогут сделать то же самое с рукописным текстом, так что теоретическая дискуссия о статусе используемых данных в цифровом критическом издании пока еще не разрешена[1285]. В некотором смысле битва заключается в классификации и объяснении, что, конечно же, всегда было функцией филологии, и таковой она, безусловно, и останется. Но, возможно, все будет и по-другому.

Возможно, кто-то спросит, почему все это эпистемологически отличается? Разве это действительно так: то, что происходит, означает лишь, что мы стали способны делать вещи, которые делали всегда, но только быстрее и, возможно, более эффективно. Ответ на это утверждение будет резким отрицанием по нескольким причинам, главным образом потому, что я утверждаю, что цифровая форма издания (в этом случае, а также, в более широком смысле, во всех культурных взаимодействиях) является вопросом не только формы, но и фундаментальных принципов, о чем я и намекал в своих общих вопросах, поставленных в начале статьи. В заключение, я сосредоточусь на ряде элементов, специфически ориентированных на то, как мы сможем взаимодействовать с Альфонсо и его текстами в будущем, и как мы будем способны их понимать.

Можно справедливо возразить: то, что я описываю здесь, на самом деле не является истинным ответом на вопрос «что должно быть включено в будущие цифровые издания “Истории Испании” Альфонсо Х?». Однако в некотором смысле сам Альфонсо Х дает нам ответ на этот вопрос в знаменитом прологе к «Истории Испании»: «nos don alffonsso por la graçia de dios. Rey de Castiella. de Toledo de. Leon. De Gallizia. de Seuilla. de ordaua. de Murcia. de Iahen. E dell Algarue. Mandamos ayuntar quantos libros pudimos auer de Istorias en que alguna cosa contasse de los fechos despanna. 20 e tomamos de la cronica dell arçobispo don Rodrigo que fizo por mandado del Rey don Fernando nuestro padre. ⸆ e de la de Maestre luchas obispo de Tuy. e de paulo Orosio e del lucano. e de sant Esidro el primero. e de sant Alffonsso. e de sant esidro el mancebo. e de Idacio obispo de Gallizia. e de Sulpicio obispo de gasconna. e de los otros escriptos de los concilios de Toledo. e de don Jordan chanceller del sancto palacio. e de claudio Tholomeo que departio del cerco de la tierra meior que otro sabio fasta la su sazon. e de dion que escriuio uerdadera la estoria de los Godos. e de Ponpeyo trogo. e dotras estorias de Roma. las que pudiemos auer que contassen algunas cosas del fecho despanna. 21 e compusiemos este libro de todos los fechos que fallar se pudieron della; desdel tiempo de Noe fasta este nuestro. e esto fiziemos por que fuesse sabudo el comienço de los espannoles» (E_1, 2v. EED 1.19–21) [Мы, дон Альфонсо, Божьей милостью король Кастилии, Толедо, Леона, Галисии, Севильи, Кордовы, Мурсии, Хаэна, Альгарве, сын благороднейшего короля дона Фернандо и королевы доньи Беатрис, повелеваем объединить все книги об истории, какие только можем обрести и в которых рассказывается что-либо о событиях в Испании; и возьмем хронику архиепископа Родриго, составленную по приказу короля дона Фернандо, нашего родителя, а также хронику магистра Луки, епископа Туйского, и Павла Орозия, и Лукана, и св. Исидора-первого, и св. Ильдефонса, и св. Исидора-младшего, и Идация, епископа Галисийского, и Сульпиция, епископа Гасконского; и еще труды Толедских соборов и Иордана, канцлера святого престола; и сочинение Клавдия Птолемея, описавшего круг земной лучше, чем любой из мудрецов предшествующих лет; и Диона, написавшего подлинную историю готов; и Помпея Трога и другие истории Рима, которые мы можем достать, повествующие о делах Испании; и сложим эту книгу о всех событиях в ней, которые только сумеем отыскать, от времен Ноя до нашего времени. И сделаем это, дабы было ведомо о происхождении испанцев (пер. И. В. Ершовой)].

Этот акт определения книги в первую очередь касается всего множества объектов, относящихся к авторитету, структуре текста и чтения, которые имплицитно являются частью более широкого понимания libro (книги) – это те «знания», которые должны быть фокусом цифровой «Истории Испании». Труд, каковым является «История Испании», – это не только физический объект, но и цепочка физических и концептуальных феноменов, которые задействованы вблизи от его структуры и рецепции или на некотором удалении. Ограниченный характер моего нынешнего воображения, о котором я упоминал в этой статье, устанавливает границы знания об «Истории Испании» ее существующими рукописями и ее источниками, связанными с ней текстами и историей их рецепции. Но можно представить будущее издание, в котором знания о (например) синтаксисе, просопографии, геолокации или ряде изданий и переводов, которые производятся постоянно, также могут стать более продвинутой частью цифрового труда Альфонсо Х или сети связанных с ним изданий. И, как сказано выше, те же данные, которые являются центральными для издания «Истории Испании», кроме того, могут проявиться (возможно, более периферийным образом) при издании другого труда. Это плавное понимание издания объясняет, почему формулировка Эггерта о возможной диалектике в отношениях между документом и текстом так полезна при изложении теоретической концепции: ведь если в будущем станут доступны для выбора любые данные в процессе работы над изданием, то само понятие труда должно будет стать достаточно гибким, рассчитанным на эту перспективу. И оно должно будет учитывать различные классы информации и разные виды утверждений, независимо от их близости или удаленности от момента составления.

Цитируя (с некоторыми коррективами) Адорно, рукопись (или даже издание) не исчерпывает концепцию труда, поскольку такой труд обязательно остается открытым – благодаря условным и эфемерным цифровым представлением[1286]. Однако, если мы рассмотрим труды круга Альфонсо Х в целом, во всем их бесконечном энциклопедическом великолепии, то, возможно, в поисках модели для синтеза знаний и их связи с другими сферами познания, как предложила Мэри Каррутерс в своей книге «Память», мы сможем обнаружить указания на эпистемологически отличную концептуальную структуру в том самом корпусе сочинений круга Альфонсо Х[1287]. Как показывает пролог к «Истории Испании», всегда было так, что труды (сочинения) были изменчивы вследствие многочисленных влияний и внешних подсказок. Ранее нашу способность представлять это многообразие ограничивала печатная страница. То, что изменилось сейчас – это не сущностная природа труда (сочинения) как таковая (если и была такая сущность), а скорее наша способность представить его вновь, более непосредственно раскрывая сеть элементов внутри и за пределами документов и текстов, которые вносят свой вклад в создание труда. В описании средневековой памяти М. Каррутерс как, одновременно, запаса и подсказки в динамической взаимосвязи с текстовыми представлениями, мы также можем найти указатель. Цепочка памяти, о которой она говорит, может послужить нам отправной точкой для пересмотра представления о том, что такое цифровые критические издания. Мы все, конечно, хорошо знакомы со ссылками в текстах трудов Альфонсо Х, которые указывают на авторитеты. Так, когда «История Испании» говорит нам «segund cuenta eusebio» [как рассказывает Евсевий], или «cuentа don Lucas de Thuy» [рассказывает дон Лука Туйский] или «el arzobispo don Rodrigo» [архиепископ дон Родриго] или «ouidio» [Овидий], мы понимаем, что есть и призыв к внешнему, в смысле другого труда, но также и внутренний элемент практики чтения. Эти призывы одновременно составляют «Историю Испании» и обращаются к аудитории, которая, скорее всего, знакома с этими трудами и, возможно, запомнила их (особенно в случае многих трудов, на которые ссылаются во «Всеобщей истории», в которой Библия играет такую выраженную центральную роль). Наша практика издания до настоящего времени вынужденно учитывала только внутреннюю часть этого дискурсивного элемента, но не так, будто бы мы были средневековыми читателями, столь же хорошо знакомыми с соответствующими трудами. Однако сейчас появляется возможность виртуальных связей, возможно, имитирующих эти ментальные и физические связи. То есть теперь мы больше не обязаны представлять рукописный текст и документ исключительно как что-то внутренне связанное, но также можем сделать его частью цепи понимания, соединения элементов на разном расстоянии от отметок в рукописи, способных потенциально стать объектами текстовых и связанных с памятью подсказок читателю. В том ограниченном смысле, в котором я использовал эти понятия, то, что изменилось, – это не сам документ, который остается прежним, и даже не текст, в смысле возможных значимых толкований, – чтение все еще может быть линейным, поперечным, логическим или раздражающим, как всегда. Скорее речь идет о том, как эти вещи объединяются – образующаяся негативная диалектика, по выражению Эггерта, содержащаяся в вечно временном и всегда условном труде. Новизна цифрового издания заключается, следовательно, в концептуальных рамках, в которых оно функционирует – в возможности понимания элементов труда как части самодостаточного внутренне связанного целого и как звена цепи более широкого смысла, выходящего за его пределы. Возможно, здесь заключается эпистемологический прогресс, издание более широкого смысла (условного) произведения, а не (только) текста. И создание таких изданий становится как пропедевтическим, так и сущностным вопросом – другими словами, такие издания будут предоставлять не только новые знания, но и новый способ восприятия этих знаний. На первый взгляд, это может показаться осуждением печатных изданий и физически существующей книги, но это далеко не так. На самом деле это призыв к цифровым издателям перестать пытаться делать то, что печатные издания делают гораздо лучше, и сосредоточить свое внимание на других ментальных практиках чтения. У нас есть вековой опыт создания физически существующих книг, которые едва ли могут быть улучшены применительно к достижению соответствующих целей. Материальность и удовольствие от чтения, связанные с ними, имеют уникальную ценность. Амбиция корпуса трудов круга Альфонсо Х свидетельствует, что способ, которым чтение может работать в иной последовательности вещей, еще не достигнут в подходах XXI в.

Инес Фернандес-Ордоньес Эрнандес

Новое критическое издание «Истории Испании» Альфонсо Х

В 1906 г. Рамон Менендес Пидаль издал выдающийся исторический текст, составленный по приказу Альфонсо Х Мудрого, который он неверно назвал «Первая всеобщая хроника» (PCG) (переиздания без изменений в 1955 и 1977 гг.). Подзаголовок, добавленный Менендесом Пидалем, – «История Испании, составленная по приказу Альфонсо Мудрого и продолженная при Санчо IV в 1289 г.» – гораздо больше соответствует оригинальному заглавию произведения и опубликованному тексту. В издании содержится лишь часть «Истории Испании» Альфонсо Х, как в свое время показал Диего Каталан[1288]. Издание Пидаля базировалось на рукописях EE E_1 (RBME, Y-I‑2) и E_2 (RBME, X–I‑4), которые уже более ранней критикой отмечались как лучшие свидетели текста[1289]. Тем не менее их текст имеет очень разную природу. Первый, E_1, это оригинал, вышедший из скриптория Альфонсо, который содержит беловую копию текста в его первой редакции, известной как «Изначальная версия» (ок. 1270–1274 гг.). Второй, E_2, это рукопись середины XIV в., включающий несколько текстов, и в нем сочетаются материалы разного происхождения: времен Альфонсо Х и более поздние. Только две первые тетради рукописи E_2 (они идентифицируются как первый раздел E_2, E_2a) относятся к эпохе Альфонсо Х, поскольку изначально принадлежали E_1, из которого их извлекли в середине XIV в. для того, чтобы составить кодекс E_2 начинающийся с рассказа о правлении первого астурийского короля Пелайо. Когда эти тетради заканчиваются на повествовании о 18‑м годе правления Альфонсо II, изданный Менендесом Пидалем текст уже не имеет той степени репрезентативности, и с каждым его разделом связаны различного рода проблемы. В наиболее важном фрагменте содержится «Пространная редакция» текста, составленная в 1289 г. во времена Санчо IV. Она скопирована в третьем разделе рукописи и известна как E_2c. Этот манускрипт E_2c, включающий «Пространную редакцию», начинался с правления Рамиро I и был соединен с оригинальным финалом манускрипта E_1, с E_2a, который частично относился к XIV в., с E_2b, копирующим недостающие сведения о правлении Альфонсо II, следуя «Изначальной редакции» текста. Любое современное издание ЕЕ должно учитывать эту комбинацию свидетелей и версий, выявленную благодаря исследованиям Каталана[1290], не забывая при этом достижений, связанных с изучением передачи текста «Истории Испании», принадлежащих главным образом Ф. Баутисте[1291]. Только таким образом можно реконструировать оригинальный текст с помощью более поздних рукописей, в которых он сохранился.

Это возможно относительно периода вплоть до конца правления Бермудо III, потому как есть кодексы, передающие до этого момента текст первой или «Изначальной» редакции, но, по воле случая, начиная с правления Фернандо I и далее, в нашем распоряжении есть только более поздние и неполные переработки этой версии. Этот недостаток порождает следующую проблему: начиная с указанного хронологического момента следовало бы издавать либо эти переработки, либо сохранившийся текст второй редакции произведения эпохи Альфонсо Х, известной как «Критическая», которая была составлена в Севилье ок. 1282–1284 гг. Она содержит рассказ о периоде, начинающемся с правления Фернандо I и до царствования Фернандо II Леонского[1292].

Новое издание «Истории Испании» должно столкнуться и с еще одной проблемой, связанной с эволюцией практики издания средневековых текстов. В издании Менендеса Пидаля, по большей части палеографическом, написание оставалось практически оригинальным, ударение и другие диакритические знаки, облегчающие чтение, не использовались. Вмешательство издателя ограничилось расстановкой знаков препинания, обозначением с помощью прописных букв антропонимов и топонимов и корректировкой некоторых деталей, которые Пидаль счел дефектом или порчей, основываясь порой на других кодексах, порой на собственном суждении и знании истории. Значительным продвижением в сторону нового издания текста стали палеографические транскрипции манускриптов E_1 и E_2, осуществленные в рамках Испанского семинара изучения Средневековья (Hispanic Seminary of Medieval Studies) Ллойдом Кастеном, Джоном Нитти и Вильгельминой Жонкси-Генкеманс (опубликованы в виде микрокарт в 1978 г., на CD-Rom в 1997 г. и с 2011 г. после проверки, выполненной Педро Санчесом-Прието, Эленой Трухильо Бельсо, Росио Диас Морено и Франсиско Гаго Ховером, они доступны в режиме онлайн в «Цифровой библиотеке текстов на староиспанском языке. Прозаические тексты Альфонсо Х» (Biblioteca Digital de Textos de Español Antiguo. Obras en prosa de Alfonso X el Sabio). Несмотря на то что это издание является палеографическим avant la lettre и воспроизводит такие детали как разрывы строк, оригинальная пунктуация, использование прописных и строчных букв, оно представляло собой оцифрованное текстуальное подспорье, необходимое для нового издания. С опорой на него проектом «Цифровая История Испании» (Estoria de Espanna digital [EED]) были сделаны палеографические транскрипции других наиболее значимых рукописей главных ветвей текстуального дерева, созданного Каталаном[1293], в частности, входящих в так называемое «народное» (vulgar) семейство и восходящих не к королевскому кодексу: Q (BNE, 5795), T (BMP, M‑550), фрагмент Y (RBME, Y-II‑11) и наиболее полной рукописи «Критической редакции», Ss (BCD, 40). Прибегая для каждого раздела текста к различным свидетелям – E_1, E_2a, E_2b, T и фрагменту Y, следуя открытиям Каталана, проект EED с 2016 г. работает над текстом первой редакции «Изначальной редакции», как в палеографической версии, так и в версии, частично адаптированной для чтения в соответствии с критериями критической подготовки кодекса и в любом случае не перестающей быть репрезентативной. В этой последней версии, как и в пидалевской, вмешательство осуществляется на уровне пунктуации, прописных/строчных букв, но, кроме того, применяются некоторые принципы графической подачи Санчеса-Прието[1294], как они были адаптированы для издания «Всеобщей истории»[1295] и в пособии, составленном мной в качестве руководства для нового критического издания, которое я сейчас готовлю (Fernández-Ordóñez 2003)[1296]. Несмотря на огромный прогресс, каковым является онлайн издание EED, остается необходимость сделать еще один шаг вперед в критической подготовке текста. Это касается как расстановки ударений (в EED эта задача не выполнена), так и решения множества проблем, связанных с изменением принятых сокращений или с толкованием средневековой графики и языка, даже в тех случаях, когда используемый свидетель – это оригинал из скриптория Альфонсо Х.

В-третьих, критическим изданием является то, которое устанавливает критический текст исходя из стеммы, внутри которой доказана связь между свидетелями одной текстуальной традиции. Для этого используют примечания к вариантам в критическом аппарате и при необходимости вносят изменения в базовую версию. Менендес Пидаль в своем издании составлял примечания к некоторым рукописям, но это не имело систематического и регулярного характера. Его, в первую очередь, интересовала корректировка этнохоронимов, топонимов и антропонимов, помимо знания всех вариантов в отрывках, в которых были переложены прозой эпические поэмы и сказания. В редких случаях излагалась другая версия. Проект EED предоставляет полезный перечень вариантов, извлеченных автоматически с помощью адаптации программы CollateX Питера Робинсона, разработанной Кэт Смит и Зет Грин в Институте текстологии и электронной обработки Бирмингемского Университета и с помощью Питера Родинсона примененной на практике в Университете Саскачевана. Начиная от пролога и до конца оригинального текста E_1 и фрагмента E_2b (конец правления Альфонсо II, EED, гл. 638; PCG, гл. 627), основной свидетель текста сопоставляет варианты, содержащиеся в Q и T, и, исходя из этого, вносит соответствующие варианты в «Пространной редакции» (то есть E_2c) относительно текста «Изначальной редакции», представленной рукописями Y и T. Однако эти варианты (графические, лингвистические или текстуальные) перечислены без какой-либо иерархии и никогда не используются для возможного примечания или корректировки основной версии текста, поскольку, помимо прочего, для этого понадобились бы другие репрезентативные свидетели текстуальной ветви, дающие основание для примечания или поправки, и на данный момент в EED приводится лишь манускрипт, представляющий версию или текстуальную семью. В новом критическом издании «Истории Испании», которое выйдет в серии Biblioteca Clásica Испанской королевской академии, предпринимается попытка создать критический текст с упорядоченными и обоснованными примечаниями на основании систематического сопоставления значительного (но не исчерпывающего) количества непосредственных свидетелей текста, входящих в главные семьи рукописей.

Выработка критического текста

Это новое издание «Истории Испании» базируется на первой («Изначальной») редакции (ок. 1270–1274 гг.) в том виде, в котором она дошла до наших дней, то есть от пролога и до окончания истории леонских королей. Нет свидетелей этой версии, повествующих о событиях после начала правления Фернандо I, короля Кастилии и Леона, поэтому я приняла решение издать наиболее близкий к ней текст – вторую (или «Критическую») редакцию, составленную в конце правления Мудрого короля (ок. 1283 г.). В ней рассказ доходит до смерти Фернандо II, короля Леона, и середины правления Альфонсо VIII, правителя Кастилии. Что касается дальнейших событий, до нас дошли лишь переработки, восходящие к материалам хронистов круга Альфонсо Х, такие, как «Пространная редакция» и «Хроника Кастилии», составленные в эпоху Санчо IV и Фернандо IV, соответственно. Невозможность с уверенностью реконструировать текст, сформированный при Альфонсо Х, вынуждает исключить из издания рассказ о конце правления Альфонсо VIII, о правлении Альфонсо IX, Энрике I и Фернандо III, основанный на этих позднейших версиях, так как ни одна из них не может быть с точностью связана с историописанием Мудрого короля.

Прежде чем назвать критерий, используемый при выработке каждого раздела критического текста, упомяну общие принципы методологии научного издания текста, в соответствии с которыми осуществляется эта работа. Во всех случаях приоритетной является языковая форма версии текста, взятой за основу издания, и главная задача примечаний – оправдать исправления текста-свидетеля, а также аннотировать варианты, занимающие аналогичное положение в стемме. Критический аппарат положительный, то есть оговаривается как принятое в критически выверенном тексте прочтение и содержащие его свидетели текста, так и отвергнутый вариант. Зачастую исправления опираются также на решающий критерий, содержащийся в косвенных свидетельствах, производных от прототипа, или источниках каждого раздела текста. В издании сохраняется изначальная нумерация глав, соответствующая владычеству или господству (señorío) различных народов, сменявших друг друга на полуострове, но также даются соответствия с «Первой всеобщей хроникой» (PCG) и «Цифровой Историей Испании» (EED).

Первая, или Изначальная, редакция

В разработке критического текста первой редакции, исходя из свидетеля, положенного в основу издания, можно выделить следующие разделы:

1. Пролог, древняя история (гл. I–XIII; PCG, гл. 1–13; EED, гл. 2–14), господство альмухусов (almujuces) (гл. I–II; PCG, гл. 14–15; EED, гл. 15–16), господство африканских племен (гл. I–VII; PCG, гл. 16–22; EED, гл. 17–23), господство римлян (гл. I–CCXXXII; PCG, гл. 23–364; EED, гл. 25–371), господство вандалов, силингов, аланов и свевов (гл. I–XXI; PCG, гл. 365–385; EED, гл. 371–395), история готов (гл. I–CLXXXI; PCG, гл. 386–565; EED, гл. 396–574), история леонских королей (гл. I–LI; PCG, гл. 566–616; EED, гл. 575–627): издание базируется на кодексе Eorig (E_1 + E_2a) из скриптория Альфонсо Х, изначально состоящего из современного кодекса E_1 и двух первых тетрадей составного кодекса XIV в. E_2 (E_2a). Eorig представляет собой первую редакцию или Versión primitiva текста и во всех отношениях может считаться точной копией оригинала. Этот свидетель породил всю «королевское» семейство рукописей, к нему восходящих. Наиболее ранний «член» этой семьи – манускрипт C (BNE, 12837), скопированный до того, как в XIV в. произошло дробление E_2a. Чтения, содержащиеся в манускрипте C, полезны для аргументирования корректировок очевидных описок Eorig. В то же время другое семейство рукописей, обозначаемое как «народное» (vulgar), восходит к утерянному оригиналу и не содержит некоторых из немногочисленных ошибок, присущих «королевской» ветви. В то же время она содержит незначительные преобразования и многочисленные оплошности. Среди ее новшеств – упоминание о перемещении останков Вамбы в Толедо в 1274 г., из-за чего она была также названа «Версия, исправленная после 1274 г.»[1297]. Ф. Баутиста[1298] высказал мысль, что эта семья, возможно, связана с «Пространной редакцией» (скопирована в 1289 г.), поскольку общий смысл их нововведений совпадает в ряде аспектов. Кроме того, обе версии восходят к оригиналу в той стадии, когда еще не были допущены некоторые из ошибок, передаваемых кодексом EorigVersión primitiva.

В выработанном критическом тексте были откорректированы немногие ошибки рукописи Eorig при помощи представителей «народного» семейства, чьи наиболее характерные варианты были также аннотированы (хотя они почти никогда не аргументируют корректировок Eorig). В зависимости от фрагмента, сохранившиеся «народные» свидетели текста не совпадают друг с другом, поэтому в соответствии с практикой поправок потребовалась опора на различные кодексы:

1. a. От пролога до завершения рассказа о варварских племенах (до PCG, гл. 385; EED, гл. 395) аннотация опирается на общее прочтение кодексов Q (BNE, 5795), Y (RBME, Y-II‑11) и L (BNE, 1298). Обращение к трем свидетелям оправдывается целью способствовать прочтению этого семейства текстов, когда в одном из них есть пропуски, и отсутствием побочных свидетелей, содержащих основную часть текста во всем этом длинном разделе. Для некоторых отрывков эту функцию выполняли вторая и пятая части «Всеобщей истории» (GE2 и GE5), поскольку они обращаются к той же компиляции Альфонсо Х (или восходят к ней), и «Критическая редакция», представленная в этом разделе рукописью H (BNE, 9268), как сумел показать Ф. Баутиста[1299]. С того момента, как начинается история варварских племен, вторая редакция («Критическая версия»), представленная рукописью K (RBME, K-II‑13), продолжает использоваться для этой основополагающей цели.

1. b. С начала рассказа о готах (начиная с PCG, гл. 386; EED, гл. 396) среди представителей «народного» семейства появляются манускрипты Q, Y, L и T (BMP, M‑550), так как относительно событий, начинающихся с этого момента, мы располагаем свидетелем данного кодекса середины XIV в., предпочтительным по сравнению с более поздним и содержащим больше изменений L. Затем, когда заканчивается рукопись Q (в гл. XXVIII; PCG, гл. 413; EED, гл. 422), снова вводится сопоставление с L. Смена прототипа Y (начиная с гл. XLV; PCG, гл. 430; EED, гл. 439), который переходит в зависимость от «королевского» семейства, приводит к тому, что «напродная» семья оказывается представлена лишь рукописями T и L до окончания истории готов. При этом использование нового свидетеля второй (или «Критической») редакции, Ss (BCD, 40) (начиная с гл. III; PCG, гл. 388; EED, гл. 397), вместе с K позволяет с большей точностью определить прочтения этой версии и, в целом, избавляет от необходимости сверяться с другими «вульгарными» свидетелями текста при принятии решения о том, должны ли эти прочтения быть отражены в критическом тексте. Особая ситуация наблюдается в главах XL–XLIV (PCG, гл. 425–429; EED, гл. 434–438), где речь идет о периоде, начинающемся со второго года правления Эвриха, и до его конца. В данном фрагменте вызывает сомнение, представлена ли «народная» ветвь TY или L, преобразования которого связаны с изменениями, характерными для текстов этого семейства. По этой причине аннотированы были как одни, так и другие. Наконец, L меняет прототип и интегрируется во вторую (или «Критическую») редакцию, начиная с рассказа о четвертом годе правления Пелайо (гл. CLXXX; PCG, гл. 564; EED, гл. 573), – это ровно то место, с которого снова обнаруживается зависимость Y от «народного» семейства текстов. Чтобы эта ветвь оставалась представленной, по меньшей мере, двумя свидетелями, в финальном разделе (гл. CLXXX–CLXXXI; PCG, гл. 564–565; EED, гл. 573–574) были использованы T и Y, что позволяет ознакомиться с прочтениями, содержащимися в текстах этого семейства.

1. c. Совпадающие с началом истории леонских королей две последние тетради кодекса Eorig были разделены на части и инкорпорированы в эскориальский манускрипт E_2, как и первые тетради – E_2a. До того момента, на котором заканчивается текст этих тетрадей (гл. I–LI, словами «послал император Карл свои письма»; PCG, гл. 566–616; EED, гл. 575–627), критический текст устанавливается с помощью обращения к членам, находящимся выше внутри стеммы «Изначальной редакции» и не восходящим к Eorig., – Y и T, чьи характерные варианты были аннотированы. В случае отдельного пропуска, чтобы определить возможные индивидуальные ошибки, был использован манускрипт G (RBME, X–I‑11). Тем не менее присутствие в этом разделе двух побочных свидетелей – «Критической редакции» (Vc), и «Хроники, сохранившейся фрагментарно» (Crónica fragmentaria, CF) в значительной степени облегчает решение относительно того, какие варианты должны быть включены в издание, учитывая что их характерные переработки исходили из предыдущих стадий эволюции текста[1300], и в них отсутствуют некоторые из ошибок, общих для рукописей, которые передают «Критическую редакцию». Следует уточнить, что до рассказа о шестом годе правления Пелайо (гл. VII; PCG, гл. 572; EED, гл. 583) кодекс Y восходит к тому же тексту, на основе которого была составлена CF[1301].

2. С того момента, как заканчивается оригинальный кодекс скриптория Альфонсо Х, манускрипты, на которых основывается лингвистическая форма критического текста, неизбежным образом относятся к более позднему времени – XIV в., а в тех случаях, когда не существует более ранних свидетелей, – к XV в. Это характерно для истории леонских королей начиная с 18‑го года правления Альфонсо II до конца правления Бермудо III (гл. LII–CCXXX; PCG, гл. 617–801; EED, гл. 628–812). В связи с этим для установления текста «Критической редакции» потребовалось более значительное вмешательство. В каждом разделе была выбрана рукопись, наиболее ранняя среди имеющихся. С учетом свидетеля, который используется в качестве формальной базы каждого фрагмента, должны быть выделены следующие разделы:

2. a. Начиная с 18‑го г. правления Альфонсо II и до его конца (гл. LII–LXII; PCG, гл. 617–627; EED, гл. 628–638) базовым свидетелем является второе ответвление E_2 – E_2b, которое в XIV в. соединило рукопись Альфонсо X с другим кодексом XIII в., содержащим «Редакцию, дополненную риторическими фигурами» (Versión retóricamente amplificada), составленную в 1289 г. E_2b представляет текст «Изначальной редакции» и не содержит ошибок, общих для остальных свидетелей, его передающих (Y, T, G). Он восходит непосредственно к прототипу первой редакции через общую точку пересечения, от которой происходит также «Хронику, сохранившуюся фрагментарно». Как и в случае с предыдущим разделом, E_2b был откорректирован и снабжен примечаниями при помощи Y и T (и в отдельных случаях G). «Критическая редакция» и «Хроника, сохранившаяся фрагментарно» выступают как определяющие побочные свидетели.

2. b. Что касается правления Рамиро I, Ордоньо I и первого года правления Альфонсо III (гл. LXIII–LXXVIII; PCG, гл. 628–643 и 645; EED, гл. 639–654 и 656), то все рукописи, в которых сохранился текст первой редакции, датируются XV в. Среди них кодекс Y наиболее близок к прототипу, вследствие чего он был выбран как формальная основа. Для корректировки его ошибок были использованы родственные кодексы B (BUS, 2022), X (BNE, 10214) и V (BNE, 1277), которые, начиная с рассказа о третьем годе правления Рамиро I (гл. LXV; PCG, гл. 630–631; EED, гл. 641–642), перестают зависеть от «Хроники, сохранившейся фрагментарно», а также косвенные свидетели, содержащие «Пространную редакцию» (представленную третьим ответвлением кодекса E_2 – E_2c) и «Критическую редакцию».

2. c. Рукопись T (вторая половина XIV в.) является формальной основой текста, начиная с рассказа о втором годе правления Альфонсо III и до того момента, как манускрипт обрывается (гл. LXXIX–CCXXIX; PCG, гл. 646–; EED, гл. 657–). Для его корректировки был использован родственный кодекс G, а также свидетели, независимо друг от друга восходящие к прототипу, – Y, с одной стороны, и семейство BXV (эта ветвь ведет рассказ до конца правления Ордоньо II, гл. CX; PCG, гл. 677; EED, гл. 688), с другой стороны. В тех случаях, когда в T встречаются лакуны, в качестве базовой формальной версии был использован текст Y (гл. CIII–CV, PCG, гл. 670–672; EED, гл. 681–683; гл. CXXXIV, PCG, гл. 700; EED, гл. 711), а в его отсутствие G (гл. CCXXIV–CCXXV, PCG, гл. 795–796; EED, гл. 806–807; гл… CCXXIX–CCXXX, PCG, гл. 800–801; EED, гл. 811). Как и в предыдущем разделе, преобразования основываются на однозначных прочтениях, которые предлагают «Пространная» и «Критическая» редакции.

Вторая (или «Критическая») редакция

Лучшим свидетелем из стеммы второй редакции, содержащим историю королей Кастилии и Леона (до конца правления Фернандо II Леонского и окончания «Критической редакции»), является рукопись XV в. Ss, которая была систематически откорректирована при помощи двух представителей другой ветви манускриптов, занимающих более высокое положение, – X (BUS, 1824) и K (BUS, 2211) с некоторыми дополнениями из свидетелей J (RBME, X–I‑6) и N (RBME, Y-I‑12), будь то по причине лакун, смены прототипа или необходимости выбора между прочтениями двух первых свидетелей текста. В случае, когда в Ss встречаются пропуски, в качестве основы брался свидетель X, откорректированный при помощи K и J.

От начала правления Фернандо I до смерти Альфонсо VI (гл. I– CXXXVI; PCG, гл. 802–964; VC, гл. CCXXIV–CCCXLIX) «Пространная редакция», содержащаяся в рукописи E_2, восходит к неполному черновику первой редакции времен Альфонсо Х. Этот вариант был использован как основной косвенный свидетель вместе с рукописью F (BUS, 2628), который также восходит к этому черновику, но не содержит всех дополнений и преобразований E_2. Объединенный свидетель FE_2 мог использоваться только там, где первая и вторая редакции содержат одну и ту же компиляцию Альфонсо X, но не в тех местах, в которых в черновике есть лакуны (например, в рассказе о завоевании Толедо или так называемой Сидовой лакуне). Начиная с рассказа о событиях, следующих после смерти Альфонсо VI и Альфонсо I Арагонского, и до конца текста второй редакции, то есть смерти Фернандо II Леонского (гл. CXLIII–CLXXX; PCG, гл. 965–996; VC, гл. CCCLX–CDIII), прозифицированная версия базового источника текста – «Готской Истории» (Historia Gothica) Родриго Хименеса де Рада, – отделяется от содержания E_2 и F и соответствует «Хронике Кастилии». Поэтому в данном текстуальном сегменте эта хроника выступает как косвенный свидетель, используемый в качестве внешнего подтверждения при корректировке критического текста.

Критический аппарат. Критерии корректирования и аннотации

Аннотация аппарата положительная и всегда содержит указание на номер строки страницы (жирный шрифт), принятый в критически выверенном тексте вариант (прямой шрифт), за которым следует условное сокращение названия свидетеля или свидетелей, его содержащих (курсив). После трех пробелов идет вариант, отвергнутый в критическом издании (прямой шрифт) и условное сокращение названия базового списка (курсив). Косвенные свидетели, которые соответствуют другим версиям текста или источникам, отделяются от прямых свидетелей запятыми. Если содержащаяся в них формулировка отличается от формулировки основного текста, но позволяет аргументировать корректировку, они приводятся вслед за отвергнутым вариантом и помечаются Cf. При этом если прочтение по косвенному свидетелю не отменяет все остальные, оно никогда не отмечается. См. некоторые примеры этой системы:

nn matar QYT, Ss martar E_1

nn ocho días, murió en Córdova YT, CF quinze días E_2Cf. murió Isem amiramomenín de Córdova, e avié ya siete años e nueve meses e ocho días que reinara Vc

nn donas BXV, Vc cosas E_2 dueñas Y

Примечания или корректировка всегда опираются на варианты, которые представляют стемматическую ветвь, реконструированную на базе минимум двух свидетелей, таким образом, единичные варианты свидетелей этой ветви не входят в издание. Однако если в общем для семейства варианте есть незначительные частные расхождения, они приводятся в соответствии со следующими критериями: если речь идет о дополнении, оно включается в скобках; если это альтернативный вариант, он дается в скобках и перед ним ставится знак ~, подразумевая, что приведенное в скобках замещает изложенное непосредственно перед этим. В некоторых случаях, когда оказывается затруднительным свести свойственные семейству варианты к одному общему примечанию, они цитируются с подробным изложением прочтения каждого источника. А если они предлагают альтернативный вариант, то цитируются в конце как косвенные свидетели и перед ними ставится обозначение Cf. Например:

nn e ir buscar otro logar E_1 e buscar QY om. L

nn presentes E_1 poderes (e de caballos e L) QYL

nn dell imperio E_1 del imperio de Roma QY Cf. so el su господство e el poderío de Roma L

nn cueva YT, Vc peña E_2a

nn en Celtiberia Y, CF, Vc en Calabria T e Celambian E_2b

nn despojos (~espejos V) BXV, E_2, Vc desperos Y

Хотя частные варианты не уточняются, всегда указываются лакуны или смены прототипа для использованных в издании прямых свидетелей, чтобы прояснить их отсутствие в примечаниях к конкретным фрагментам. С другой стороны, предпринимается попытка избежать избыточного использования сокращений, принятых в издательской практике, например, om.[1302](опущ.), для того чтобы аннотация была максимально ясной (хотя при этом существует опасность повторений). Так, в случае, если вариант заключается в частичном опущении внутри структурного единства, мы предпочли повторить прочтение:

nn e recibredes E_2Vc recibredes Y

nn sano e con salut BXV, E_2 con salut Y

а не использовать сокращение om.:

nn e recibredes E_2Vc om. e Y

nn sano e con salut BXV, E_2om. sano e Y

Это сокращение использовалось, как правило, в тех случаях, когда опускание влияло на завершенное синтаксическое единство (предложение, полные номинальные синтагмы или синтагмы, ядром которых является предлог) в рукописи, использованной как базовая. Например:

nn e esto que fuese para siempre BXV, E_2, Vc om. Y

nn los suyos E_1om. QYL

Аннотация источника, дающего формальную базу для издания, напротив, исчерпывающа, таким образом, что отмечены пробелы, повторы, вычеркивания и исправления копииста в первой записи или других более поздних копиистов. Если не возникает никаких сомнений, они непосредственно аннотируются и корректируются. Если это не так, используются другие свидетели для внесения исправлений. Например:

nn del mundo QYL del-del mundo (при переходе с одной страницы на другую) E_1

nn Taraçona CQY Taragona (исправлено другой рукой на Taraçona) E_1испорченная L

nn suelem (последняя черточка буквы m исправлена точкой внизу) E_1

nn mandado TL, SsK mandados (s поправлена точкой внизу) E_1

nn muchas batallas YT, CF, Vc muchas (с краю добавлено lides) E_2

nn del(l зачеркнута) T

nn en ganarnos tregua (~treguas G, E_2) YG, E_2, Vc en ganarnos en [пробел] T

nn acabaron (~acabdaron E_2) YG, E_2, Vc olvidaron (исправлено с подчеркиванием) acabaron T

nn to-losanos (to– зачеркнуто) T

Вместе с тем в критическом аппарате не указаны вмешательства, ограничивающиеся добавлением опущенных назальных согласных (quado > cuando), подстрочных диакритических знаков (uencrien > vençrién, vencudo > vençudo) или r (desteramiento > desterramiento, aribe > arribé) в общеупотребительных словах, учитывая, что они естественным образом вводятся копиистами текстов различных ветвей. В аппарате аргументированы лишь неочевидные случаи (fenicos > feniços ‘fenicios’) или те ситуации, когда опущение диакритического знака над назальным нарушает согласование по числу. Также в аппарате не уточняются восстановленные заглавные буквы в начале главы, не обозначенные в манускрипте.

nn feniços fenizos Q fenizes YL fenicos E_1C

nn trayén (~traían L) CQYL trayé E_1

Хотя исправление, как правило, основывается на прямых свидетельствах, в исключительных случаях для этого были использованы свидетельства косвенные непрямые, такие как «Всеобщая история», «Пространная редакция», «Критическая редакция» или латинские источники, поскольку они, восходя к оригиналу (или его черновикам) без посредничества прототипа, могут лучше передавать правильное прочтение. Примеры такого вида вмешательства перечислены ниже:

nn conquirieron GE3, K conquirién E_1C conquiriendo QYT

nn contra mediodía a Ponto contra medio (~mediodía GE3) tiene a Ponto QYT, GE3 contra medio a Ponto E_1C Cf. contra el mediodía el mar Apoto K

nn Católico Vc Catilico E_2a om. YT

nn cortinas de sirgo Vc cortinas de seda BXV, E_2c coronas de sirgo Y Cf. cortinis sericis Chronicon Mundi

nn al faro E_2c, Vc a alfaro B al golfo XV al puerto Y Cf. ad Pharum «Готская история»

nn es en remembrança aquel E_2c, Vc son (~fincan G) en remembrança (de G) aquel YG an remembrança aquel T

nn Los de Córdova mandaron estonces a aquel Humeya e a Issem E_2c Los de Córdova e aquel Isen G Los de Córdova aquel e a Isem T Cf. Los de Córdova cuando aquello oyeron, mandaron así aquel moro que esto dezié como a Isem otrosí Vc

Еще реже реконструкция текста происходила на основании критического суждения издателей. Такие случаи относятся к очевидной ошибке передачи во всех текстах данной традиции.

nn ál al cabo al cabo E_1CQYL

nn vencer otrosí si otrosí vencer si L vencer otrosí E_1QY

nn luego que lo vío, vino muy mansamiente luego que lo (~que·l Y) vío muy mansamiente (~mansamientre Y, mansamente G) YTG Cf. el toro luego que vío al arçobispo, veno so passo escuantra éll muy omildosamientre E_2c luego que llegó a él, tornó atán manso como si fuese una oveja Vc

Если в предыдущих примерах исправление базировалось на косвенных свидетельствах, то в этих последних образцах оно обусловлено реконструкцией, обоснованной повтором слов с одинаковым (ál al) или похожим написанием (vío vino, otro sí si). При копировании это является очень частой ошибкой, что позволяет со значительной долей уверенности предположить, каким было оригинальное содержание текста.

Варианты языка

В этом издании учтена разница между вариантами текста и вариантами языка таким образом, что аннотирование и корректирование текста ограничилось лишь первыми. Поэтому никогда не указываются фонетико-фонологические и морфологические варианты, не оказавшие воздействия на вариант текстуальный (в соответствии со списком Санчеса-Прието[1303]). В этих аспектах сохраняется языковая форма базового свидетеля текста, и здесь не может быть применен закон большинства. В целом, синтаксические и дискурсивные варианты также не аннотируются и не корректируются (согласно перечню Фернандес-Ордоньес[1304]), хотя, как исключение из этих правил можно привести ситуацию, когда анализ конфигурации связей внутри стеммы в одном конкретном locus criticus позволил не только скорректировать в критическом тексте смысловые прочтения, но также с уверенностью идентифицировать «формальные», фонологические и грамматические варианты, производные от оригинала.

Хотя указания вариантов языка не являются частью аппарата, указываемые варианты текстов семейства подробно описывают различия языка между различными свидетелями. Как принятое в критически выверенном тексте прочтение, так и варианты указываются в соответствии с общими принципами орфографического стандарта и представления текста. Различия в датировке и качестве свидетелей, на которых основывается это издание, вынудили меня прибегать к разным видам вмешательства, как в том, что касается исправления текста, так и относительно определения его языковой формы.

Кодекс из скриптория Альфонсо Х

Во всех фрагментах, где издание опирается на рукопись Eorig, изготовленный в скриптории Альфонсо Х, – апограф оригинала и достоверный образец языка того времени, – обычно не отмечаются варианты языка, представляющие собой синтактико-дискурсивную вариативность, хотя гипотетически они могут занимать то же положение в стемме, как, например, варианты выбранных предлогов, грамматического времени, квантификаторов, дискурсивных коннекторов, существительных, перед которыми опущен артикль, или изменение порядка составляющих частей. Во всех этих случаях вариативность относится к грамматическим механизмам, которыми вполне владел любой копиист-носитель языка, и всегда существует частичная синонимия. Этим объясняется тот факт, что лексико-синтаксическая структура текста не претерпевает изменений. Подобным образом, на лексическом уровне также не учитывались замены, в основе которых лежит синонимия, подразумевающая замену конкретного слова на более общее значение (mover, poner ~ fazer; guisas ~ maneras, naturas), когда взаимозаменяются глаголы восприятия (saber, oír, ver, tener, creer) или глаголы говорения (contar ~ fablar, es llamado ~ á nombre ~ dizen), дейктические наречия (desí, allí, ý, otrossí) и даже морфологические производные одного слова (caballerías ~ caballeros, compañón ~ compañero, navíos ~ naves, pueblo ~ poblado, regno ~ regnado, mandados ~ mandamientos). Я также не фиксировала вариативность формул, структурирующих рассказ (avino ~ avino así, ninguna cosa ~ ninguna cosa granada que de contar sea). Исправления, очень немногочисленные, ограничились ошибками Eorig текстуального характера, поскольку целью было сохранить языковую форму кодекса из скриптория Альфонсо Х везде, где она доступна пониманию.

Отдельную проблему представляют те варианты Eorig, применительно к которым я следовала, возможно, в силу недостаточного знания средневекового языка и в которых я могла руководствоваться лишь принципом in dubio pro codice[1305]. Когда эти обстоятельства совпадают, трудно сказать, идет ли речь об ошибке в королевском кодексе (и, таким образом, о текстуальной ошибке) или о редкой языковой форме, не встречающейся в других документах. Несмотря на то что в некоторых случаях допускался второй вариант, я склонялась к исправлению каждый раз, когда его оправдывала сложность толкования фрагмента или отсутствие подобных форм или структур в самом тексте или современных ему документах. Рассмотрим некоторые примеры спорных фрагментов.

В кодексе Eorig в истории Геркулеса читаем: «E por esto era muy malquisto de todas las gentes, mas no osavan ir contra él porque no avié ý quí los defender» («И поэтому он враждовал со всеми людьми, но не решались идти против него, поскольку некому было их защитить», гл. VII). Во всем тексте я не нашла ни единого примера косвенного вопроса, чей субъект – quí – требовал использования инфинитива. Также ничего подобного не было обнаружено в документах того времени – там всегда встречается глагол в личной форме. Структура перестает казаться странной, если мы предположим здесь апокопированную форму конъюнктива (Subjuntivo) в будущем времени defendier, аналоги которой встречаются в кодексе (pudier, dier, vinier, quisier, guiar), что объяснило бы тот факт, что две рукописи «народной» ветви заменили это прочтение на имперфект сослагательного наклонения. Возможно, эта апокопированная форма конъюнктива без дифтонга имеет западноиспанское происхождение, потому что в документах этого региона встречается quiser (Леон– 1237, Саламанка‑1244, Астурия‑1269 и т. д.), over и даже defender (Астурия‑1269)[1306]. Тем не менее полное отсутствие в кодексе из скриптория Альфонсо Х примеров будущего времени конъюнктива без дифтонга заставило меня прибегнуть к исправлению:

nn defendier defender E_1CL deffrendiesse Q defenes Y

Не менее спорный случай встречается далее в истории царя Рокаса, предсказывающего разрушение Трои. И «cuand esto oyeron los troyanos, quisiéronle matar, mas el rey [troyano] non quiso, teniendo que lo dizié con locura. E por end tolloge e metió·l en fierros» («когда троянцы услышали это, они захотели его убить, но король [троянский] не захотел, решив, что тот говорит это от своего безумия. Поэтому его схватили и бросили в темницу», гл. XII). Мы могли бы заключить, что tolloge это описка, в которой опущено безударное местоимение, соответствующее прямому дополнению (которое, разумеется, присутствует во всех остальных свидетельствах), учитывая, что не встречается других примеров ge, где оно бы выполняло функцию косвенного дополнения, без сопровождающего его клитического местоимения в винительном падеже. Однако также допустимо предположить, что ge – это стяжение gele, поскольку первые листы Eorig содержат два других случая сращения двух местоимений (ja = gela, jo=gelo). Кроме того, эпизодически оно встречается в других текстах круга Альфонсо Х, таких, как «Книга о крестах» (Libro de las cruzes)[1307]: «y era much entenduda e sabidor d’estrolomía, ca ja enseñara él» («и он был очень сведущ в астрономии, поскольку обучался ей», гл. X); «E aquellos que lo sopieron dixiéronlo al rey e mostráronjo» («И те, кто это узнал, сказали об этом королю и показали ему это», гл. XXIX). В этом сомнительном случае я выбрала восстановление gele, поскольку оно соответствует обычному для этого раздела кодекса чередованию le для исчисляемых предметов, что, как бы то ни было, привело к предполагаемому сращению ge, так как gelo представляет только антецеденты среднего рода:

nn tollógele tollógelo QL priso·l C levarenlo Y tolloge E_1

Другой очевидный случай единичного употребления в кодексе из скриптория Альфонсо Х представляет собой форма maxst ‘mástil’ («мачта», «флагшток»). В то время как написание mast часто встречается в других текстах, вышедших из того же скриптория, и документах того времени, я не обнаружила ни одного случая употребления этого слова с x, что к тому же не подкрепляется этимологией слова (от старофранцузского mast). Именно поэтому я склонилась к исправлению написания:

nn que subiesse en somo del mast que subiesse en somo del maxst E_1 que subiesse (~sobiese Y) otra vez encima del maste (~ la maste Y) QY que sobiese otra ves L

Гораздо более частыми и менее проблематичными являются очевидные текстуальные ошибки, при которых необходимо дать точную реконструкцию лингвистической формы критического текста, но при этом не возникает вопрос относительно того, какая форма должна быть использована, поскольку она широко представлена в самом тексте. Следует отметить, что если принятое в критическом тексте прочтение – это результат реконструкции, опирающейся на несколько рукописей, но при этом выбранный вариант в чистом виде не встречается ни в одном из них, в первую очередь цитируется реконструированное прочтение, а за ним следуют несколько прочтений, которые ведут к его предполагаемой реконструкции. В этом случае во главу угла всегда ставится следование лингвистическому решению копииста кодекса Eorig в этом разделе, чтобы избежать формального гибридизма (двойная – ss- вместо /s/ в указательных местоимениях, частица no вместо non, артикль ell, числительны cincuaenta и dizeocho, порядок слов и amiramomelín в следующих примерах):

nn d’essos d’esos C d’esos mismos Y d’estos mismos Q de sos E_1

nn d’estas aves más no á de una d’estas aves non á ý más de una QY d’estas aves mas á de una E_1C Cf. d’esta ave más de una en el mundo L

nn en ell en el QYL dell E_1C

nn cincuaenta cincuenta (~cincuanta Q) CQYL cincua E_1

nn dizeocho diez e ocho (~XVIII T) TG, Vc dizecho E_2a

nn era llena de moros toda la tierra era llena toda la tierra de moros Y era toda la tierra llena de moros T toda la tierra era llena de moros Vc era llena de toda la tierra E_2a

nn amiramomelín almiramomelín Y rey amiramomonín T su rey amiramomenín Vc amiramo-lín (cambio de renglón) E_2a

Этот процесс менее сложен в тех случаях, когда в версиях текста, на основании которых вносится исправление, языковая форма совпадает с usus scribendi[1308] рукописи Eorig:

nn luziello Q luzillo CYL luzio E_1

nn quexar le ién (~ié Y, ían L) QYL quexar le E_1

nn assessegó YT assosegó CF as-segó (cambio de renglón) E_2a

nn estrellero CF estrolomio T estrónomo Y estronomiano Ss estrello E_2a

Более поздние кодексы

В широком смысле, установление языка критического текста после завершения работы с рукописью Eorig, подчиняется тем же принципам. Однако обращение к манускриптам XIV и XV вв., несомненно, отдаляет текст от его первоначального вида, как в текстуальном, так и в языковом отношении. В результате количество корректировок возрастает экспоненциально, и непрямые списки позволяют теперь убедиться в оправданности вмешательств на синтаксическом или дискурсивном уровне, которых практически не было в предыдущем разделе. В целом, напротив, язык списка, на котором основывается издание, обычно не вызывает вопросов. Далее приведены некоторые примеры того, как в базовый список были внесены языковые изменения (времена глаголов, присутствие или отсутствие личных местоимений, артикли и квантификаторы), убедительно аргументированные совпадющим прочтением прямых и непрямых свидетелей:

nn mucho d’esto (~d’esto mucho T) YT, CF mucho al rey d’esto Vc mucho E_2b

nn venieran … corrieran a BXV, E_2c venían … corrién Y

nn fuese él BXV él fuese Vc fuese Y

nn Después d’esto BXV, E_2c Después Y

nn bien fasta’l YBXVG, E_2c, Vc fasta’l T

nn en este (~esse E_2c) año YBXVG, E_2c en este año otrossí T

nn los despojos d’ellos YG, E_2 los despojos T

nn toviemos (~tovimos G) YG, E_2 teniemos T

nn Onde YG, E_2, Vc Ca T

nn te llega G, E_2, Vc te ha llegado Y

nn muy bueno YG, E_2c, Vc bueno T

При этом в некоторых случаях этого совпадения оказалось недостаточно, чтобы внести исправления в базовый список. Тем не менее, я всегда фиксировала языковые эквиваленты:

nn conquiriolo E_2b, CF conqueríronlo (~conqueriéronlo T, conquiriéronla G) YTG

nn sus tierras Y su tierra BXV, E_2c, Vc

nn que enderredor d’ellos eran TG de enderredor (~aderredor E_2c) Y, E_2c

nn con todo esto dize TG dize Y, E_2c

nn oviere ende morir T ende morir (~muriere G, murier E_2c) YG, E_2c Cf. muriere Vc

В отдельных случаях корректировки могут обосновываться непосредственно чтениями «Критической редакции», «Хроники, сохранившейся фрагментарно» или «Пространной редакции» или быть результатом реконструкции на основе списков, отчасти противоречащих друг другу. Также, как и в разделе, базирующемся на альфонсийском манускрипте, здесь задачей является согласованность формы, закрепленной в критическом тексте, языковым особенностям соответствующего текста. Так, в следующих корректировках предпочтение было отдано форме axedrezes (с восстановлением забытой r), содержащеймя в манускрипте T, и не включается более древний варинат слова, сохранившийся в Y и E_2c, acedrexes, что было бы анахронизмом. Аналогичным образом в издание попадает quebrantado (форма, которая лежит в основе сокращения, не распространенного в T, вместо более древней формы crebantado), donzelles (вместо прочтения donzeles списков, на которых основана правка), отдается предпочтение vozes (единственный вариант, который может объяснить ошибочное vezes в T) и ver (насмотря на то что ver и veer чередаются в равной пропорции в T, потому что это прочтение объясняет ошибку кодекса). Что касается морфологических вариантов, в издании принимается вариант sintió (а не sentió, поскольку T использует только первый), и реконструированное enemiztat (чей суффикс не соответствует ни одному манускрипту, но этого требует гаплологическая форма T, также добавление [e] объясняет опущение слога – ne-. В других списках встречается клитическое дополнение, что делает необходимой реконструкцию апокопированной формы e·l, которая, безусловно, была неверно интерпретирована копиистом T. В предпоследнем варианте корректировка опиралась на форму G, учитывая, что это прочтение с добавлением гласного объясняет ошибку E_2b, в то время как в последнем предпочтение было отдано прочтению по «Критической редакции», поскольку только там добавляется присутствующий в E_2b артикль к сохраненной форме adelantado:

nn axedrezes acedrexes Y, E_2c e de mucho axedrez G axedezes T

nn quebrantado G crebantado Y, E_2c quebntado T

nn los otros donzelles los otros donzeles (~moços Vc) YG, E_2, Vc los donzelles T

nn a vozes a bozes (~vozes Y) YG, E_2c, Vc a vezes T

nn por ver por veer (~veyer Y, ver E_2c, Ss) YG, E_2c, Vc por ver-dat (переход с одного листа на другой) T

nn sintió GV, E_2c, Ss sentió YB vío T

nn enemiztat enamistat (~enemistad G, Ss, enemizdad E_2) YG, E_2, Vc emiztat T

nn e·l coñocieron y·l coñocieron Y e lo conocieron G e el coñocieron T Cf. e coñocieron el conde E_2c

nn mismo G mesmo Y, CF mio E_2b

nn el adelantado de la mesa Vc adelantado de la mesa T, CF om. Y el de la mesa E_2b

Больше оговорок требует корректировка форм средневекового языка, встречающихся в документах лишь спорадически. В кодексе T, например, относительно часто слог ya или yo по ошибке пишется как y (или наоборот), что объясняется очевидной тенденцией к брахиграфии, свойственной для данного кодекса. Например:

nn desmayado YG, E_2, Vc desmaído T

nn yacuanto de tiempo yacuanto (de Ss) tiempo YG, E_2c, Vc ý cuanto de tiempo T

nn avié (~avía Y) ya regnado Y, E_2c, Vc avié (ý T) regnado TG

nn iré ý YG, E_2c iré yo T

nn ca ý vos atendré Y, E_2c ca yo vos atendré (~atenderé G) TG

Можно было усомниться в языковой природе причастия desmaído, встречающегося в некоторых средневековых текстах, в которых, как кажется, его форма объясняется созвучием. При этом в силу полного отсутствия документальных свидетельств глагола desmaír или desmayir, которые объяснили бы причастие на —ido, и крайне скудного присутствия этой формы на —ido даже в рукописи T я склонна расценивать это скорее как проявление вольности средневековой рифмы или, возможно, неправильно понятое сокращение.

Принятые сокращения

Собрания рукописей

ACTO – Archivo Capitular de Toledo (Toledo, España)

BAV – Biblioteca Apostolica Vaticana (Città di Vaticano)

BCT – Biblioteca Capitular de Toledo (Toledo, España)

BNE – Biblioteca Nacional de España (Madrid, España)

BnF – Bibliotheque Nationale de France (Paris, France)

RBME – Real Biblioteca del Monasterio de San Lorenzo de El Escorial

BMP – Biblioteca Menéndez y Pelyao (Santander, España)

BCD – Biblioteca de Caja Duero (Salamanca, España)

BUS – Biblioteca de la Universidad de Salamanca (Salamanca, España)

СПФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН (г. Санкт-Петербург)

Рукописи «Истории Испании» (Estoria de Espan˜a, EE)

История Испании. Изначальная редакция

B = 2022, Библиотека Университета Саламанки.

C = 12837, Национальная Библиотека Испании, Мадрид.

E_1 = Y-I‑2, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

E_2 = X–I‑4, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

F = 2628, Библиотека Университета Саламанки.

G =X–I‑11, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

L = 1298, Национальная Библиотека Испании, Мадрид.

T = M‑550, Библиотека «Менендес-и-Пелайо», Сантандер.

V = 1277, Национальная Библиотека Испании, Мадрид.

X = 10214, Национальная Библиотека Испании, Мадрид.

Y = Y-II‑11, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

История Испании. Критическая редакция

J = X–I‑6, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

K = 2211, Библиотека Университета Саламанки.

N = Y-I‑12, Королевская Библиотека Монастыря св. Лаврентия в Эскориале.

Ss = 40, Библиотека Каха Дуэро, Саламанка.

X = 1824, Библиотека Университета Саламанки.

Иные

История Испании. T. 2 – Альфонсо X Мудрый и сотрудники. История Испании, которую составил благороднейший король дон Альфонсо, сын благороднейшего короля дона Фернандо и королевы доньи Беатрис. Т. 2 / Под общ. ред. О. В. Аурова, И. В. Ершовой, Н. А. Пастушковой. СПб.: Наука, 2021.

AEM – Anuario de Estudios Medievales. Madrid, Barcelona, 1966—

AHDE – Anuario de Historia del Derecho Español. Madrid, 1924—

Alfonso X. Hist. Novel. – Alfonso X. La historia novelada de Alejandro Magno. Edición acompañada del original latino de la Historia de preliss (recensión J^2) / Ed. por T. González Rolán, P. Saquero Suárez-Somonte. Madrid: UCM, 1982.

Annales de Burton – Annales de Burton / Ed. by R. H. Luard // Annales monastici. London: Longman, 1864. P. 183–500.

Annales placentini gibellini. – Annales placentini gibellini // MGH: SS. Vol. 18. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Hannianai, 1843. P. 457–581.

Arab. Oros. – Kitāb Hurūšiyūš. Traducción árabe de las «Historiae adversus paganos» de Orosio / Ed. por M. T. Penelas Meléndes. Madrid: CSIC, 2001.

BRAH – Boletín de la Real Academia Española, 1914-

Braulionis Ep. – Braulionis Caesaraugustani Epistulae et Isidori Hispalensis Epistulae ad Braulionem. Braulionis Caesaraugustani Confessio uel Professio iudaeorum ciuitatis Toletanae / Еd. R. Miguel Franco, J. C. Martín Iglesias. Turnhout: Brepols Publishers, 2018. Corpus Christianorum Series Latina 114B;

CARAVYC – Cortes de los antiguos reinos de Aragón y de Valencia y principado de Cataluña. Vol. 1. Madrid: Real Academia de la Historia, 1896.

Cassiod. Inst. – Cassiodori Senatoris Institutiones / Ed. R. Mynors. Oxford: Clarendon Press, 1937. [English translation: Cassidorus. Institutions of Divine and Secular Learning and On the Soul / Ed. and transl. by J. W. Halporn, M. Vessey. Liverpool: Liverpool University Press, 2004].

Catalogue 1959 – Catalogue des manuscrits en écriture latine portant des indications de date, de lieu ou de copiste. T. 1. París: Éditions du CNRS, 1959.

Catalogue 1965 – Catalogue des manuscrits en écriture latine portant des indications de date, de lieu ou de copiste. T. 5. París: Éditions du CNRS, 1965.

CC – Rochwert-Zuili P. (dir.). 2010. Crónica de Castilla: Édition et présentation. París: e-Spania Books.

CD Sancho IV – Colección diplomática // Gaibrois de Ballesteros, M. Historia del reinado de Sancho IV de Castilla. T. 3. Madrid: Tipografía de la Revista de Archivos, Bibliotecas y Museos, 1928.

CF – Bautista Pérez, F. La Crónica carolingia (O fragmentaria) entre historiografía y ficción // La corónica. A: Crónica fragmentaria. 2008. URL: https://dialnet.unirioja.es/servlet/articulo?codigo=1059459 (accessed: 26.08.2023).

CHD – Cuadernos de Historia del Derecho (Madrid), 1994—

ChHCA – The Charles Harpur Critical Archive. URL: https://charles-harpur.org/Home/Site/ (accessed: 01.10.2023).

Chron. Albeld. – Chronicon Albeldense // Gil J. Chronica Hispana saeculi VIII et IX. Turnhout: Brepols, 2018: 435–484.

Chron. Goth. Pseudo-Isid. – La chronica gothorum pseudo-isidoriana (ms. Paris BN 6113) / Edición crítica, traducción y estudios por F. González Muñoz. A Coruña: Editorial Toxosoutos, 2000.

Chron. Naierensis – Chronica Naierensis. / Ed. J. A. Estévez Sola // Chronica Hispana Saeculi XII. Pars 2. Turnhout: Brepols, 1995. P. 95–97. (Corpus Cristianorum. Continuatio Mediaevalis. LXXI A).

Çid. – Cantar de Mio Cid. Edición, estudio y notas de A. Montaner, con un ensayo de F. Risco. Madrid: Real Academia Española, 2011.

Cont. Hisp. – Continuatio Hispana // MGH: AA. T. 11: Chronica Minora. Vol. 2. Berolini, 1894. P. 323–369;

Cortes / CLC – Cortes de los Antiguos Reinos de León y de Castilla, publicadas por la Real Academia de la Historia / 5 tt. Madrid, 1863–1903.

CRC BAAE – Crónicas de los Reyes de Castilla, desde don Alfonso el Sabio hasta los Católicos don Fernando y doña Isabel. Colección ordenada por don Cayetano Rosell. Madrid: M. Rivadeneyra, 1875 (Biblioteca de Autores Españoles, 66).

Crónica de 1344 – Crónica de 1344 que ordenó el conde de Barcelos don Pedro Alfonso / Ed. por D. Catalán y M. Soledad de Andrés. Madrid: Seminairo de R. Menéndez Pidal, UCM, 1971.

Crónica de Alfonso X – Crónica de Alfonso X según el Ms. II / 2777 de la Biblioteca dél Palacio Real (Madrid) / Ed. M. González Jimenez. Murcia: Real Academia Alfonso X el Sabio, 1998.

Crónica de Ramón Muntaner – Crónica de Ramón Muntaner // Les Quatre grans cróniques: Jaume I, Bernat Desclot, Ramon Muntaner, Pere III / Ed. F. Soldevilla. Barcelona: Editorial Selecta, 1971.

Crónica del Moro Rasis – Crónica del Moro Rasis / Ed. por D. Catalán Menéndez-Pidal, Mª Soledad de Andrés. Madrid: Gredos, 1974.

CSM – Alfonso X, Cantigas de Santa Maria, hosted at the Oxford University Centre for the Study of the Cantigas de Santa Maria. URL: https://users.ox.ac.uk/~mmlcsm/cantigas_index_new3b.html (accessed: 30.08.2023).

Die Regesten – Bohmer, J. F., Ficker, J., Winkelmann, E. Die Regesten des Kaiserreichs unter Philipp, Otto IV, Friedrich II, Heinrich (VII), Conrad IV, Heinrich Raspe, Wilhelm und Richard. 1198–1272 / 5 Bd. Inssbruck: Verlag der Wagner'schen Universitäts-Buchhandlung, 1881–1901.

Documentos de Clemente IV – Domínguez Sánchez, S. Documentos de Clemente IV referentes a España. León: Universidad de León, 1996.

Documentos de Gregorio X – Domínguez Sánchez, S. Documentos de Gregorio X referentes a España. León: Universidad de León, 1997.

EE – [Estoria de Espanna] // Primera crónica general que mandó componer el Rey don Alfonso el Sabio e se continuaba bajo Sancho IV en 1289 / Publ. por R. Menéndez Pidal. T. 1. Madrid: Gredos, 1955.

EE (Pelayo-Ordoño II) – Versión Crítica de la «Estoria de España». Estudio y edición desde Pelayo hasta Ordoño II por I. Fernández Ordoñez. Madrid: Fundación Menéndez Pidal, UAM, 1993.

EED – Ward, Ae. (ed.). 2016. Estoria de Espanna Digital. v.1.0. Birmingham: University of Birmingham. URL: https://blog.bham.ac.uk/estoriadigital/ (accessed: 26.08.2023).

Espéculo – Epéculo / Ed. y anal. crít. por G. Martínez Díez, con colab. de J. M. Ruiz Asencio. Ávila: Fundación Sánchez Albornoz, 1985. (Leyes de Alfonso X, I).

FR – Fuero Real / Ed. y anal. crít. por G. Martínez Díez, con colab. de J. M. Ruiz Asencio, C. Hernández Alonso. Ávila: Fundación Sánchez Albornoz, 1988. (Leyes de Alfonso X, II).

GE – Alfonso X el Sabio. General Estoria /Edición, introducción y aparáto crítico de Pedro Sánchez-Prieto Borja et al. / 10 vols. Madrid: Biblioteca Castro. Fundación José Antonio de Castro, 2001–2009.

GE V–VI – Alfonso X el Sabio. General Estoria. Quinta y sexta partes / Ed. por P. Sánchez-Prieto, B. Almeida. T. 2. Madrid: Biblioteca Castro, 2009.

GEI – General Estoria. Primera Parte / Ed. A. G. Solalinde. Madrid: Centro de Estudios Históricos, 1930.

HID – Historia. Instituciones. Documentos. Sevilla, 1974—

Hildegraph Project – Hildegraph Project. URL: https://www.adwmainz.de/projekte/das-buch-der-briefe-der-hildegard-von-bingen-genese-struktur-komposition/digitale-editionsumgebung.html (accessed: 01.10.2023).

Hist. Sil. – Historia Silense edición crítica e intoducción de J. Pérez de Urbel, A. González Ruiz-Zorilla. – Madrid: CSIC, 1959.

Iord. Get. – Iordanis. De origine actibusque Getarum (Getica) // Iordanis Romana et Getica / Rec. Th. Mommsen. Berolini: Apud Weidmannos, 1882. S. 53–138.

Isid. Etym. – San Isidoro de Sevilla. Etimologias. Edicion bilingue preparada por J. Oroz Reta y M. A. Marcos Casquero / 2 vols. Madrid: Biblioteca de autores cristianos, 1993.

Isidori De viris ill. – Isidorus Hispalensis. Sancti Isidori Hispalensis Liber de viris illustribus // Codoñer Merino C. El ´De viris illustribus´ de Isidoro de Sevilla. Estudio y edición crítica. Salamanca: Univ. de Salamanca, 1964.

Iul. Honor. Cosmographia – Julius Honorius. Cosmgoraphia // Geographi Latini Minores / Ed. by A. Riese. Heilbronn: Henninger, 1878. P. 21–55.

LA – Die Konstitutionen Friedrichs II. Für das Königreich Sizilien (=Liber Augustalis) // Die Konstitutionen Friedrichs II, für das Königreichssizilien / Hgs. von W. Stürner // MGH. Constitutiones et Acta Publica Imperatorum et Regum inde ab a. MCXCVIII usque ad a. MCCLXXII (1198–1272). T. 2: Supplementum. Hannoverae, 1996. S. 143–472.

Libro de Alexandre – Libro de Alexandre / Ed. Jesús Cañas. Madrid: Cátedra, 2000 (Letras Hispánicas, 280).

Libro de los juegos – Juegos diversos de Ajedrez, dados, y tablas con sus explicaciones, ordenados por mandado del Rey don Alfonso el sabio. Ms. T-I‑6. Real Biblioteca del Monasterio de San Lorenzo de El Escorial.

LOE (BNE) – Alfonso X. Libro de la ochava esfera. Biblioteca Nacional de España, ms. 1197, fols. 2r‑49v.

Luc. Tud. Chron. – Lucae Tudensis Chronicon Mundi / Ed. por E. Falque // Lucae Tudensis Opera Omnia. Т. 1. Turnhout: Brepols, 2003. (Corpus Christianorum. Continuatio Medieualis, LXXIV).

Matth. Paris. Chron. Maior. – Matthaei Parisiensis, monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. by H. Richards Luard / 7 vols. London: Longman, 1872–1880.

Memorias de Fern. IV – Benavides, A. (ed.). Memorias de D. Fernando IV de Castilla / Ed. por A. Benavides. T. 2. Madrid: Imprenta de José Rodríguez, 1860.

MGH – Monumenta Germaniae Historica. 1826—

MGH: Constitutiones. Vol. 1 – Monumenta Germaniae Historica. Ser. Constitutiones et acta publica imperatorum et regum / Ed. L. Weiland. Vol. 1. Hannoverae: Impensis Bibliopolii Hanniani, 1893.

MGH: SS. – Monumenta Germaniae Historica. Ser. Scriptores (in folio). Hannoverae: Impensis Bibliopolii Hanniani, 1826—

MHE. T. 1 – Memorial Histórico Español. Colección de documentos, opúsculos y antigüedades que publica la Real Academia de la Historia. T. 1: Documentos de la época de D. Alfonso El Sabio. Madrid: Imprenta de la Real Academia de la Historia, 1851.

Opúsculos – Opúsculos Legales del Rey Don Alfonso El Sabio, publicados y cotejados con varios códices antiguos por la Real Academia de la Historia / 2 vols. Madrid: De orden y a expensas de S. M. En la Imprenta Real, Madrid, 1836.

Ord. Alcalá (a. 1348) – El Ordenamiento de Leyes, Que D. Alfonso XI hizo en las Cortes de Alcalá de Henares el año de mil trescientos y quarenta y ocho, Publícanlo con notas, y un discurso sobre el estado, y condición de los judíos en España, los doctores D. Ignacio Jordán de Asso y del Río, y D. Miguel de Manuel y Rodríguez. Madrid: Por D. Joachin Ibarra, Impresor de Cámara de S. M., 1774.

Ord. Segovia (a. 1347) – Sánchez, G. Ordenamiento de Segovia, 1347 // Boletín de la Biblioteca Menéndez Pelayo. 1922. № 4. P. 301–320.

Ord. Villa Real (a. 1346) – Gibert, R. El Ordenamiento de Villa Real, 1346 // AHDE. 1955. T. 25. P. 703–729.

Oros. Hist. – Paulus Orosius. Historiarum adversum paganos Libri VII / Ed. C. Zangemeister. Lipsiae: Teubner, 1889.

PartidasDigital (7PD) – Fradejas Rueda, José Manuel (coord.). 7PartidasDigital. Edición crítica digital de las Siete Partidas, Valladolid, Universidad de Valladolid, 2016. Recurso en línea: https://7partidas.hypotheses.org/ (accessed: 01.10.2023)

Partid. – Las Siete Partidas del Sabio Rey don Alfonso el nono, nuevamente glosadas por el Licenciado Gregorio López del Consejo Real de Indias de su Magestad / 3 vols. Salamanca: Por Andrea de Portonaris, impressor de Su Magestad, 1555.

Partid. (Acad.) – Las Siete Partidas del Rey Don Alfonso El Sabio, cotejadas con varios códices antiguos de la Real Academia de la Historia / 2 tt. Madrid: De orden y a expensas de S. M. En la Imprenta Real, 1807.

PCG – Menéndez Pidal, R. (ed.). Primera crónica general de España que mandó componer Alfonso el Sabio y se continuaba bajo Sancho IV en 1289 / 2 vols. Madrid: Bailly-Baillère e Hijos, 1906 (1a ed.) (Nueva Biblioteca de Autores Españoles, 5); Madrid: Seminario Menéndez Pidal, Gredos, 1955 (2ª ed.) (Fuentes cronísticas de la Historia de España, I); Madrid: Seminario Menéndez Pidal, Gredos, Madrid, 1977 (3ª ed.).

Plin. Nat. – Plinius Secundus. Naturalis historiae libri XXXVII / Ed. K. Mayhoff. Leipzig: Teubner, 1875–1906.

Pseud.-Ord. Alcalá – Orlandis Rovira, J. El Pseudo Ordenamiento de Alcalá // AHDE. 1946. T. 17. P. 683–711.

Rod. Hist. – Roderici Ximenii de Rada Historiae de rebus Hispaniae sive historia gothica. // Roderici Ximenii de Rada Opera Omnia Pars I / Ed. Por J. Fernández Valverde (ed.). Turnhout: Brepols, 1987. (Corpus Christianorum. Continuatio mediaeualis LXXII).

Romacero. – Romancero / Ed. por G. Di Stefano. Madrid: Editorial Castalia, S.A., 2010.

Sag. Haakon IV – Hákonar saga Hákonarsonar / Ed. G. W. Dasent // Icelandic Sagas and Other Documents Relating to the Settlements and Descents of the Northmen on the British Isles. Vol. 4. London: Her Majesty Stationery Office, 1894.

Samp. Chron. – Pérez de Urbel J. Sampiro, su crónica y la monarquía leonesa en el siglo X. Madrid: CSIC, 1952. P. 275–343.

Scr. Rer. Franc. – Rerum Gallicarum et Franciscarum Scriptores. Recueil des Historiens des Gaules et de la France / Ed. par M. Bouquet. T. 10. Paris: Aux dépens des libraires associés, 1760.

Setenário – Setenario / Ed. de K. H. Vanderford. Buenos Aires: Instituto de Filología de la Universidad de Buenos Aires, 1945.

Severian. Gabal. Comm. – Severian of Gabala. Commentaries on Genesis // Commentaries on Genesis 1–3 / Ed. and transl. M. Glerup, R. C. Hill. Downers Grove, Illinois: IVP Academic, 2010: 1–94.

Siete Partidas Digital – Siete Partidas Digital. URL: https://7partidas.hypotheses.org (accessed: 01.10.2023).

Strab. – The Geography of Strabo / Ed. and transl. by H. L. Jones / In 8 vols. Cambridge, MA, London: Harvard University Press, 1917–1932.

Vc – Estoria de España. Versión Crítica: (1) Fernández-Ordóñez, Inés (1993): “Versión crítica” de la “Estoria de España”. Estudio y edición parcial desde Pelayo hasta Ordoño II / Ed. por I. Fernández Ordoñez. Madrid: Fundación Ramón Menéndez Pidal-Universidad Autónoma de Madrid, 1993; (2) La “Estoria de España” de Alfonso X: estudio y edición de la Versión crítica desde Fruela II hasta la muerte de Fernando II / Ed. por M. de Campa. Málaga: Analecta Malacitana, 2009. (Analecta Malacitana, 75).

I CC.CCL = Las Cortes de Castilla y León en la Edad Media. Actas de la primera etapa del Congreso Científico sobre la Historia de las Cortes de Castilla y León. Burgos, 29 de septiembre a 3 de octubre de 1986. Valladolid, 1988, 2 vols.

II CC.CCL = Las Cortes de Castilla y León en la Edad Media. Actas de la segunda etapa del Congreso Científico sobre la Historia de las Cortes de Castilla y León. Salamanca, del 7 al 10 de abril de 1987. Valladolid, 1989.

III CC.CCL = Las Cortes de Castilla y León en la Edad Media. Actas de la tercera etapa del Congreso Científico sobre la Historia de las Cortes de Castilla y León. León del 26 al 30 de septiembre de 1988. Valladolid, 1990, 2 vols.

Библиография

1. Альфонсо Х Мудрый и сотрудники. История Испании. 2019 / Под ред. О. Аурова, И. Ершовой, Н. Пастушковой. СПб.: Наука.

2. Бахтин, М. М. 1975. Слово в романе // Проблемы литературы и эстетики. М.

3. Бахтин, М. М. 1979. Эстетика словесного творчества. М.

4. Бахтин, М. М. 2002. Проблемы поэтики Достоевского. М.

5. Бахтин, М. М. 2012. Тезисы к докладу M. M. Бахтина «Роман, как литературный жанр» // Бахтин М. М. Собрание сочинений: в 7 т. М. Т. 3: Теория романа (1930–1961).

6. Бойцов, М. А. 2009. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М.: РОССПЭН.

7. Варьяш, И. И. 2011. Имперская идея на Пиренейском полуострове и концепция императорской власти в Семи Партидах Альфонсо Мудрого // Империи и этно-национальные государства в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время. М.: Наука. С. 410–430.

8. Возякова, Н. В. 2014. Испанский традиционный романс: от фольклорной традиции до блокнота собирателя. М.: ИЦ РГГУ.

9. Гуревич, А. Я. 1976. Популярное богословие и народная религиозность Средних веков // Из истории культуры Средних веков и Возрождения. М.: Наука. С. 65–91.

10. Гуревич, А. Я. 1989. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М.: Искусство.

11. Ершова, И. В. 2017. «О трех Геркулесах, существовавших в этом мире»: античный герой в средневековых испанских хрониках // Диалог со временем. Вып. 59. С. 231–245.

12. Клейне, М. 2015. Образы королевской власти в творчестве Альфонсо X: Rex iustus // Исторический вестник. Альфонсо X: политика и право. Т. 12. № 159. С. 150–199.

13. Кучумов, В. А. 1990. Испанский документ из Архива ЛОИИ АН СССР // Средние века. Вып. 53. С. 204–212.

14. Марей, А. В. 2011. Дружба и доверие в испанском обществе XI–XIII вв.: неправовые регуляторы правового поля. М.: Союзник.

15. Марей, А. В. 2014. Народ и его король: о политической теории Альфонсо Х и ее истоках // Философия. Язык. Культура / Отв. ред.: В. В. Горбатов. Вып. 5. СПб.: Алетейя. С. 329–331.

16. Марей, А. В. 2021. Хроника Альфонсо Х / Пер. со старокастильского, коммент., вступит. ст. А. В. Марея. СПб.: Евразия.

17. Марей, Е. С. 2017. Doctor et legislator Yspaniarum в эпоху Реконкисты: образ святого Исидора во «Всемирной хронике» Луки Туйского // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 2: История. История Русской Православной Церкви. Т. 2. № 74. С. 11–23.

18. Ньето Сория, Х.-М. 2019. Эволюция церковной политики Альфонсо Х: ключи к интерпретации // Альфонсо Мудрый и сотрудники. История Испании, которую составил благороднейший король дон Альфонсо, сын благородного короля Фернандо и королевы доньи Беатрис. Т. 1 / Под общей редакцией О. В. Аурова, И. В. Ершовой, Н. А. Пастушковой. СПб.: Наука. С. 135–147.

19. Подосинов, А. В. 2002. Восточная Европа в римской картографической традиции. Тексты, перевод, комментарий. М.: Индрик.

20. Санчес-Арсилья Берналь, Х. 2015. Теория закона в законодательной деятельности Альфонсо Х Мудрого // Исторический вестник. Т. 12. С. 228–283.

21. Сонтаг, С. 2014. Против интерпретации // Сонтаг С. Против интерпретации и другие эссе. М.: Ad Marginem x Garage.

22. Сота, Х. 2020. Вера «простецов»: нравственно-религиозный облик крестьян в «Кантигах о Святой Марии» Альфонсо Х Мудрого // Средние века. Вып. 81 (4). С. 102–128.

23. Фернандес Ордоньес, И. 2019. «История Испании»: история текста и рукописная традиция // Альфонсо Мудрый и сотрудники. История Испании, которую составил благороднейший король дон Альфонсо, сын благородного короля Фернандо и королевы доньи Беатрис. Т. 1 / Под общ. ред. О. В. Аурова, И. В. Ершовой, Н. А. Пастушковой. СПб.: Наука. С. 177–248.

24. Хайдеггер, М. 2013. Что такое метафизика? М.: Академический проект.

25. Червонов, С. Д., Варьяш, О. И. 1994. Грамоты испанских королей из собрания Лихачёва // Средние века. Вып. 57. С. 262–273.

26. Adorno, T. W. 1973. Negative Dialectics. N. Y.: Continuum.

27. Agudo, R. M.ª 1992. Suetonio. Las vidas de los Césares. T. 2. Madrid: Gredos.

28. Albert, M. 2021. La construcción del poder político entre espejo de príncipes y guía moral – Calila y Dimna (1251) y Exemplario contra los engaños y peligros del mundo (1493) // Figuraciones literarias del poder político en el Siglo de Oro / Sabine Friedrich, Christian Wehr (eds.). Paderborn: Brill Fink (Hispanistisches Kolloquium). P. 35–52.

29. Albuquerque, M. de, Nunes, E.B. 1988. Ordenações Del-Rei Dom Duarte / Lisboa.

30. Albuquerque, R. de, Albuquerque, M. de. 2005: História do Direito Português (1140–1415) / Pedro Ferreira (ed.). Lisboa.

31. Alfonso X el Sabio. 2023. Su obra. Bibliografía. URL: http://www.cervantesvirtual.com/portales/alfonso_x_el_sabio/su_obra_bibliografia/ (accessed: 13.08.2023).

32. Alonso Alonso, M. 1950. Comentario al «De substantia orbis» de Averroes (aristotelismo y averroismo) de Álvaro de Toledo. Madrid: CSIC.

33. Alonso, M. 1943. Diego García, natural de Campos. Planeta (obra ascética del siglo XIII). Madrid: CSIC.

34. Álvarez-Sanchís, J. 2005. Oppida and Celtic Society in western Spain // e-Keltoi. № 6. P. 255–285.

35. Alvira Cabrer, M. 2021. Entre Alfonso X el Sabio y Jean de Joinville: el embajador García Pérez (1252–1267) // El embajador: evolución en la Edad Media peninsular / Ed. por J. M. Nieto Soria, Ó. Villarroel González. Gijón: Trea. P. 59–96.

36. Amador de los Ríos, J. 1875. Historia social, política y religiosa de los judíos de España y Portugal: 3 vols. Madrid: Fortanet.

37. Amaral, A. C. 1821. Memoria V. Para a História da Legislação e Costumes de Portugal // Historia e Memorias da Academia Real das Sciencias de Lisboa. T. 7. Lisboa: Na Typografia da mesma Academia.

38. Anderson, B. 1991. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Revised Edition. London: Verso.

39. Andrews, T. L., Zundert, J. van. 2018. What Are You Trying to Say? The Interface as an Integral Element of Argument // Digital Scholarly Editions as Interfaces / Bleier, R., Bürgermeister, M., Helmut W. Klug, H. W., Neuber F., Schneider, G. (eds.). Norderstedt: Herstellung und Verlag Books on Demand. P. 3–24.

40. Anónimo. 1847. Histoire des rois de France par un clerc anonyme vers 1205 // Histoire littéraire de la France. Vol. 21. P. 731–734.

41. Arco y Garay, R. 1954. Sepulcros de la Casa Real de Castilla. Madrid: CSIC.

42. Arias Bonet, J. A. 1978. Las «reglas de derecho» de la Séptima Partida // Anuario de Historia del Derecho Español. P. 165–191.

43. Arias de Balboa, V. 1999. El derecho de sucesión en el trono. La sucesión de Martín I el Humano (1410–1412). Madrid: Centro de Estudios Políticos y Consticionales.

44. Arias Guillén, F. 2013. A kingdom without a capital? Itineration and spaces of royal power in Castile, c. 1252–1350 // Journal of Medieval History. № 39(4). P. 456–476.

45. Arizaleta, A. 1999. La Translation d’Alexandre: recherché sur les structures et les significations du Libro de Alexandre // Annexes des Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. 12. Paris: Séminaire d’Études Médiévales Hispaniques de l’Université de Paris XIII.

46. Arizaleta, A., Rodríguez Porto, R. M. 2015. Le manuscrit O du Libro de Alexandre dans son context littéraire et artistique: l’activation d’un réseau de signes // Alexandre le Gran à la lumière des manuscrits et des premiers imprimés en Europe (XIIe – XVIe siècle) / Ed. C. Gaullier-Bougassas. Turnhout: Brepols. P. 251–268.

47. Armistead, G. S. 1981. Epic and Ballad: A traditionalist perspective. Olifant, 1981. № 4. P. 376–388.

48. Armistead, G. S. 2010. Epic and ballad in the Hispanic traditional // A comparative history of literature in the Iberian Peninsula. / Ed. by Fernando Cabo Aseguinolaza, César Dominguez. Vol. 1. P. 502–509.

49. Arnaud, P. 1990. La cartographie à Rome / PhD diss. Paris: Université de Paris IV.

50. Askins, A. L-F., Dias, A. F., Sharrer, H. L. 2002. Fragmentos de Textos Medievais Portugueses da Torre do Tombo. Lisboa: Instituto dos Arquivos Nacionais.

51. Ayala, C. 1986a. Directrices fundamentales de la política peninsular de Alfonso X. relaciones castellano-aragonesas de 1252 a 1263. Madrid: Antiqua et Medievalia.

52. Ayala, C. 1986b. Paces castellano-aragonesas de Campillo-Ágreda (1281) // En la España Medieval. № 8. P. 151–168.

53. Ayala, C. 1987. Alfonso X: Beaucaire y el fin de la pretensión imperial // Hispania: Revista Española de Historia. Vol. 47. № 165. P. 5–32.

54. Ayala, C. 1987. Alfonso X: Beaucaire y el fin de la pretensión imperial // Hispania. № 47 (165). P. 5–30.

55. Ayala, C. 1989. Las relaciones de Alfonso X con la Santa Sede durante el pontificado de Nicolás III (1277–1280) // Alfonso X el Sabio, vida, obra y época: actas del Congreso Internacional / Coord. por M. González Jiménez et al. Madrid: Sociedad Española de Estudios Medievales. Vol. I. P. 137–152.

56. Ayala, C. 2004–2005. Relaciones de Alfonso X con Aragón y Navarra // Alcanate: Revista de Estudios Alfonsíes. № 4. P. 101–146.

57. Ayala, C. 2007. Los Obispos de Alfonso VIII // Carreiras Eclesiásticas no Ocidente Cristão / Ed. A. M. Jorge, H. Vilar, M. João Branco. Lisbon: Universidade Católica Portugesa. P. 153–186.

58. Ayala, C. 2009. Alfonso VII y la cruzada. Participación de los obispos en la ofensiva reconquistadora // Castilla y el mundo feudal. Homenaje al profesor Julio Valdeón / Ed. M. I. del Val Valdivieso, P. Martínez Sopena. Valladolid: Junta de Castilla y León. P. 513–530.

59. Ayala, C. 2014–2015. La política eclesiástica de Alfonso X. El rey y sus obispos // Alcanate: Revista de Estudios Alfonsíes. № 9. P. 41–105.

60. Ayala, C. 2016. El levantamiento de 1264: factores explicativos y desarrollo // Arcos y el nacimiento de la frontera andaluza (1264–1330) / Coord. por M. González Jiménez, R. Sánchez Saus. Sevilla: Universidad de Sevilla. P. 59–98.

61. Ayala, C., Villalba, F. J. 1990. Las Cortes bajo el reinado e Alfonso X // Las Cortes de Castilla y León, 1188–1888. Actas de la tercera etapa del Congreso Científico sobre la historia de las Cortes de Castilla y León. Burgos: Cortes de Castilla y León. Vol. 1. P. 239–270.

62. Azevedo, P. de. 1913. Duas Traduções Portuguesas do Século XIV // Revista Lusitana. Vol. 16. P. 109–111.

63. Baer, Y. 1966. A History of the Jews in Christian Spain: 2 vols. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America.

64. Bajtín, M. 1999. Estética de la creación verbal. Siglo XXI.

65. Bajtín, M. 2005. Problemas de la poética de Dostoievski. Fondo de Cultura Económica.

66. Bajtín, M. 2019. La novela como género literario / Trad. de C. Ginés Orta, ed. de L. Beltrán Almería. Madrid, Zaragoza: Editorial Universidad Nacional, Real Sociedad Menéndez Pelayo, Universidad de Zaragoza.

67. Bakhtin, M. 1984. Problems of Dostoevsky’s Poetics. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press.

68. Ballesteros Beretta, M. 1935. Itinerario de Alfonso X, rey de Castilla, III // Boletín de la Real Academia de la Historia.Vol. 107.

69. Ballesteros Beretta, A. 1963. Alfonso X el Sabio. Barcelona, Madrid: Academia de Alfonso X el Sabio.

70. Ballesteros Beretta, M. 1984. Alfonso X el Sabio. Barcelona.

71. Ballesteros Beretta, M. 1911. Las Cortes de 1252 // Anales de la Junta para la ampliación de estudios e investigaciones científicas. T. III. Memoria 3. P. 113–143.

72. Ballesteros Beretta, M. 1918. Alfonso X, emperador (electo) de Alemania. Discursos leídos ante la Real Academia de la Historia en la recepción pública del señor Antonio Ballesteros Beretta. Madrid.

73. Barrero García, A.M., Alonso Martín, M.L. 1986. Textos de derecho local español en la Edad Media: Catálogo de fueros y costums municipales. Madrid.

74. Barletta, V. 2010. Death in Babylon: Alexander the Great and Iberian Empire in the Muslim Orient. Chicago, London: University of Chicago Press.

75. Barletta, V. 2011. Paternidad e imperio: Alfonso el Sabio y Alejandro Magno // La pluma es lengua del alma: Ensayos en honor de E. Michael Gerli / Ed. By José Manuel Hidalgo. Newark, Del: Juan de la Cuesta. Р. 33–52.

76. Barros, C. A. 1993. Afinidades da Estrutura Textual da Primeyra e da Segunda Partidas // Revista da Faculdade de Letras – Línguas e Literaturas. 2ª Série. Vol. 10. P. 109–117.

77. Barros, C. A. 2003. «Ca sse o foro he feyto como conven»: Actos do discurso justificativo em textos da legislação de Afonso X // Os Reinos Ibéricos na Idade Média. Livro de Homenagem ao Professor Doutor Humberto Carlos Baquero Moreno / Luís Adão da Fonseca; Luís Carlos Amaral; Maria Fernanda Ferreira Santos (coords.). Porto: Livraria Civilização Editora. Vol. 1. P. 351–361.

78. Barros, C. A. 2004. Entre lei e «ensinamento»: o discurso legislativo na Primeyra Partida // Linguística Histórica e História da Língua Portuguesa: Actas do Encontro de Homenagem a Maria Helena Paiva / Brito A. M. et al. (eds.). Porto: Faculdade de Letras da Universidade do Porto. P. 51–72.

79. Barros, C. A. 2007. Estrutura Discursiva e Orientação Argumentativa em Textos de Versões Portuguesas da Legislação de Afonso X. Contributo para o estudo do discurso jurídico medieval. Tesis doctoral. Porto: Universidade do Porto.

80. Barros, C. A. 2010. Versões Portuguesas da Legislação de Afonso X. Estudo Linguístico-Discursivo. Porto: Universidade do Porto. (Série do Saber, 10).

81. Barros, C. A. 1993–1994. Convencer ou Persuadir: Análise de algumas estratégias argumentativas características do texto da Primeyra Partida de Afonso X // Cahiers de Linguistique Hispanique Médievale. Vol. 18–19. P. 403–424.

82. Barros, H. da Gama. 1885. História da Administração Pública em Portugal nos Séculos XII a XV. T. I. Lisboa: Imprensa Nacional.

83. Bartlett, R. 1993. The Making of Europe: Conquest, Colonization, and Cultural Change, 950–1350. Princeton: Princeton University Press.

84. Barton, S. F. 2015. Conquerors, Brides, and Concubines: Interfaith Relations and Social Power in Medieval Iberia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

85. Bauer, D., Kinstry, S. J. 1991. Feminism, Bakhtin, and the Dialogic / Bauer, D., Kinstry S. J. (eds.). N. Y: SUNY Press.

86. Bauman, R. 1989. Performance // International Encyclopedia of Communication / Erik Barnouw et al. (ed.). N. Y.: Oxford. P. 262–266.

87. Bautista Pérez, F. 2003. Hacia una nueva «version» de la «Estoria de España» texto y forma de la «Versión de Sancho IV» // Incipit. № 23. P. 1–59.

88. Bautista Pérez, F. 2006. La Estoria de España en época de Sancho IV: sobre los reyes de Asturias. London: Department of Hispanic Studies, Queen Mary, University of London.

89. Bautista Pérez, F. 2008. La materia de Francia en la literatura medieval española. San Millán de la Cogolla: Cilengua.

90. Bautista Pérez, F. 2014. Para la tradición textual de la Estoria de España de Alfonso X // Romance Philology. № 68(2). P. 137–210.

91. Bautista Pérez, F. 2020а. Selva manuscrita: cuatro testimonios poco conocidos de la tradición de la «Estoria de España» // Bulletin of Hispanic Studies. Vol. 97. № 5. P. 497–508.

92. Bautista Pérez, F. 2020b. En busca del texto: historia crítica de la «Estoria de España» hasta Menéndez Pidal // El legado de Ramón Menéndez Pidal (1869–1968) a principios del siglo XXI / Ed. por I. Fernández-Ordóñez I. Vol. 2. Madrid: CSIC. P. 425–451.

93. Bautista, F. 2011. Memoria de Carlomagno: sobre la difusión temprana de la materia carolingia en España (siglos XI–XII) // Rvista de poética medieval. № 25.

94. Beceiro Pita, I. 2003. Notas sobre la influencia de las Siete Partidas en el reino Portugués // Os Reinos Ibéricos na Idade Média. Livro de Homenagem ao Professor Doutor Humberto Carlos Baquero Moreno / Luís Adão da Fonseca, Luís Carlos Amaral, Maria Fernanda Ferreira Santos (coords.). Porto: Livraria Civilização Editora. Vol. 1. P. 487–499.

95. Bell, M. M., Gardiner M. 1998. Bakhtin and Human Sciences. No Last Words / Bell, M. M., Gardiner M. (eds.). Thousand Oaks, Calif.: SAGE Publications Ltd.

96. Beltrán de Heredia, B. 1969. Cartulario de la Universidad de Salamanca (1219–1549). Salamanca: Universidad de Salamanca. Vol. 3.

97. Benavides, A. 1860. Memorias de Don Fernando IV de Castilla: 2 vols. Madrid: José Rodríguez.

98. Bermejo Cabrero, J. L. 1979. Los primeros secretarios de los reyes // AHDE. T. 49. P. 187–296.

99. Berriedale Keith, A. 1956. A History of Sanskrit Literature. London.

100. Bertelloni, F. 2010. La teoría política medieval entre la tradición clásica y la Modernidad // El pensamiento político en la Edad Media / Roche Arnas, P. Madrid: Centro de Estudios Ramón Areces. P. 17–40.

101. Bilić, T. 2016. Orbis quadrifarius: The transmission of Crates’ theory of quadripartite earth in the Latin West // Geographia Antiqua. № 25. P. 129–145.

102. Bisson, T. 2009. The Crisis of the Twelfth Century: Power, Lordship and the Origins of European Government. Princeton: Princeton University Press.

103. Black, A. 1996. El pensamiento político en Europa, 1250–1450. Cambridge: Cambridge University Press.

104. Bleier, R., Bürgermeister, M., Helmut W. Klug, H.W., Neuber, F., Schneider, G. 2018. Digital Scholarly Editions as Interfaces / Bleier, R., Bürgermeister, M., Helmut W. Klug, H. W., Neuber, F., Schneider, G. (eds). Norderstedt: Herstellung und Verlag Books on Demand.

105. Bocados de Oro. Kritische Ausgabe des altspanischen Textes / Еd. Mechthild Crombach. Bonn, 1971.

106. Boer, R. 2007. Bakhtin and Genre Theory in Biblical Studies. Atlanta: Society of Biblical Literature.

107. Bossong, G. 2008–2009. Creatividad lingüística en las traducciones alfonsíes del árabe // Alcanate. № 6. P. 17–38.

108. Bouquet, M. 1760. Rerum Gallicarum et Franciscarum Scriptores. Recueil des Historiens des Gaules et de la France. T. 10. Paris: Aux dépens des libraires associés.

109. Bourdieu, P. 1991. Language and Symbolic Power. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

110. Bourgain, P. 2013. À la recherche des caractères propres aux manuscrits d’auteur médiévaux latins // Bibliothèque de l’École des Chartes. T. 171. P. 185–198.

111. Brandão, F. 1650. Quinta Parte da Monarquia Lusitana. Lisboa: na oficina de Paulo Craesbeeck.

112. Brunner, O. 1973. Land und Herrschft. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft.

113. Buisson, L. 1982. Potestas und Caritas. Die pâpstliche Gewalt im Spämittelalter. Köln, Wien: Böhlau.

114. Burke, J. 1998a. Desire Against the Law. The Juxtaposition of Contraries in Early Medieval Spanish Literature. Redwood City: Stanford University Press.

115. Burke, P. 1998b. Bakhtin for Historians // Social History. Vol. 13. № 1. P. 85–90.

116. Burns, R. I. 1971. Christian-Islamic Confrontation in the West: The Thirteenth-Century Dream of Conversion // American Rewiew. № 76. P. 1386–1434.

117. Burns, R. I. 2001. Las Siete Partidas: 5 vols / Burns, R.I. ed., Scott, S.P. trans. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

118. Butiñá Jiménez, J. 2003. Libro de los hechos del rey Don Jaime / Trad. esp. por J. Madrid: Gredos.

119. Cabrera, E. A. 2017. La actividad lúdica infantil en el Mediterráneo. Sevilla: Wanceulen Editorial.

120. Caetano, M. 1941. História do Direito. Súmula das lições proferidas pelo Ex. mo Prof. Doutor Marcelo Caetano ao Curso do 1.º ano Jurídico de 1940–1941 na Faculdade de Direito de Lisboa (por Ernesto Fernandes e Aníbal Rêgo). Lisboa: s. e.

121. Caetano, M. 2004. História do Direito Português (Séc. XII–XVI), seguida de Subsídios para a História das Fontes do Direito em Portugal no Séc. XVI. Lisboa, São Paulo: Verbo Editora.

122. Calasso, F. 1954. Medio evo del diritto. I. Le fonti. Milano: Adelphi Edizioni, 1954.

123. Calila e Dimna. 1987 / J. M. Cacho Blecua, M. J. Lacarra; 2ª ed. Madrid: Castalia.

124. Cañas Gálvez, F. de P. 2014. Itinerario de Alfonso XI de Castilla. Espacio, poder y corte (1325–1350). Madrid: Ergástula.

125. Cano Aguilar, R. 1989a. La construcción del idioma en Alfonso el Sabio // Philologia Hispalensis. T. 4. P. 463–473.

126. Cano Aguilar, R. 1989b. Período oracional y construcción del texto en la prosa alfonsí // Glosa. Revista del Departamento de Filología Española y sus Didácticas. T. 1. P. 13–30.

127. Cano Aguilar, R. 1996–1997. La ilación sintáctica en el discurso alfonsí // Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. № 21. De la variation linguistique et textuelle. En l’honneur de Jean Roudil. I. Linguistique médiévale. P. 295–324.

128. Cano Aguilar, R. 2001. La construcción del discurso en el siglo XIII // Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. № 24. P. 123–141.

129. Capasso, B. 1869. Sulla storia esterna delle Constituzioni del regno di Sicilia promulgate da Federico II. Napoli: Stamperia della Regia Università.

130. Carande Herrero, R. 1986. Un Poema Latino a Sevilla. Versos de Julia Rómula o la urbe Hispalense de Guillermo Pérez de la Calzada (1250) / Carande Herrero, R. (éd.). Sevilla, Biblioteca de Temas Sevillanos.

131. Carcani, G., Romano, A. 1992. Constitutiones regni Siciliae: ristampa anastatica dell’edizione di Napoli del 1786 / Carcani, G., Romano, A. (ed.). Messina: Sicania. (Monumenta Iuridica Siciliensia I).

132. Cardelle de Hartmann, C. 1999. The textual transmission of the Mozarabic Chronicle of 754 // Early Medieval Europe. № 8(1). P. 13–29.

133. Carmona Ruiz, Mª. A. 2018–2019. La sucesión de Alfonso X: Fernando de la Cerda y Sancho IV // Alcanate: Revista de estudios Alfonsíes. № 11. P. 151–186.

134. Carrasco Manchado, A. I. 2006. Isabel de Castilla y la sombra de la ilegitimidad. Propaganda y representación en el conflicto sucesorio (1474–1482). Madrid: Silex.

135. Carruthers, M. J. 1990. The Book of Memory. Cambridge: Cambridge University Press.

136. Caskey, A. F. 1979. An edition, study, and glossary of the Old Portuguese translations of Partidas I & III of the Alfonsine Siete Partidas. Tesis doctoral. Madison: University of Wisconsin – Madison.

137. Castillo Lluch, M. 2005. Translación y variación lingüística en Castilla (siglo xiii). La lengua de las traducciones // Cahiers d’études hispaniques médiévales. № 28. P. 131–144.

138. Castro, A., Onís, F. de. 1916. Fueros leoneses de Zamora, Salamanca, Ledesma y Alba de Tormes. Madrid.

139. Castro, G. P. de. 1622. De Manu Regia Tractatus Prima Pars. In quo, omnium legum Regiarum (quibus Regi Portugalliae inuictissimo, in causis Ecclesiasticis cognitio permissa est) ex Iure, priuilegio, consuetudine, seu concordia, sensus, & vera dicidendi ratio aperitur… Cum Superiorum facultate. Ulyssipone: Apud Petrum Craesbeeck Regium Typographum.

140. Castro, G. P. de. 1738. Monomachia Sobre as Concordias que fizeram os Reys com os Prelados de Portugal nas duvidas da jurisdiçam ecclesiastica e temporal E breves de que forão tiradas algumas Ordenações com as Confirmações Apostolicas que sobre as ditas concordias interpuzerão os Summos Pontifices. Lisboa: Lisboa Occidental.

141. Catalán, D. 1962. De Alfonso X al conde de Barcelos. Cuatro estudios sobre el nacimiento de la historiografía romance en Castilla y Portugal. Madrid: Gredos.

142. Catalán, D. 1992. La «Estoria de España» de Alfonso X. Creación y evolución. Madrid: Fundación Ramón Menéndez Pidal, UAM.

143. Catalán, D. 1997. De la silva textual al taller historiográfico alfonsí. Códices, crónicas, versiones y cuadernos de trabajo. Madrid: Fundación Ramón Menéndez Pidal, UAM.

144. Catalan, D. 1997. De la silva textual al taller historiográfico alfonsí. Códices, crónicas, versiones y cuadernos de trabajo. Madrid: Fundación Menéndez Pidal, UAM.

145. Catalán, D. 2001. La épica española: nueva documentación y nueva evaluación. Madrid: Fundación Ramon Menéndez Pidal.

146. Cátedra, P., Vauthier, B. 2003. Mijaíl Bajtín en la encrucijada de la hermenéutica y las ciencias humanas / Cátedra, P., Vauthier, B. (eds.). Salamanca: Seminario de Estudios Medievales y Renacentistas.

147. Cerdá Ruiz de Funes, J. 1951–1952. Las glosas de Arias de Balboa al Fuero Real de Castilla // AHDE. T. 21–22. P. 731–1141.

148. Chenu, M.-D. 1950. Introduction a l’étude de Saint Thomas d’Aquin. Paris: Institut d’Études Médiévales-Librairie Philosophique J. Vrin.

149. Cherchi, P. 1998. Alfa et O’ en el Setenario de Alfonso el Sabio // Revista de filología Española. 78. 3–4. P. 373–377.

150. Chiong Rivero, H. 2005. La domna celestial: Las imágenes sacroprofanas en las cantigas de Loor de Alfonso X // Dejar hablar a los textos: homenaje a Francisco Márquez Villanueva. Sevilla: Universidad de Sevilla. P. 65–76.

151. Christys, A. 2006. How can I trust you, since you are a Christian and I am a Moor? The multiple identities of the Chronicle of Pseudo-Isidore // Texts and Identities in the early Middle Ages / Ed. by R. Corradini et al. Wien: Verlag der ÖAW. P. 359–372.

152. Christys, A. 2010a. Christians in Al-Andalus 711–1000. London, N. Y.: Routledge.

153. Christys, A. 2010b. Expanding/expounding the Chronicle of Pseudo-Isidore: Paris, BN lat. 6113 // Zwischen Niederschrift und Wiederschrift: Hagiographie und Historiographie im Spannungsfeld von Kompendienüberlieferung und Editionstechnik / Ed. by R. Corradini. Wien: Verlag der ÖAW. P. 79–91.

154. Clark, K., Holquist, M. 1986. Mikhail Bakhtin. Harvard University Press.

155. Coarelli, F. 1988. Il foro Boario: dalle origini alla fine della Repubblica. Roma: Quasar.

156. Colmeiro, M. 1883–1903. Introducción a las Cortes de los antiguos reinos de León y Castilla: 2 vols. Madrid.

157. Cómez Ramos, R. 2013. El alcázar bajomedieval // Apuntes del Real Alcázar de Sevilla. № 14. P. 118–137.

158. Congar, Y. 1958. Quod omnes tangit ab omnibus tractari et approbari debet // Revue Historique de Droit Française et Etranger. T. 56. P. 210–219.

159. Contino, P., Felch S. 2001. Bakhtin and Religion. A Feeling for Faith. Evanston / Contino, P., Felch S. (eds.). Ill.: Northwestern University Press.

160. Copeland, R. 1991. Rhetoric, Hermeneutics, and Translation in the Middle Ages. Cambridge et al.: Cambridge University Press.

161. Coria Colino, J. J. Francia Lorenzo, S. 1999. Reinado de Fernando IV (1295–1312). Palencia: Aretusa.

162. Cortes 1896. Cortes de los antiguos reinos de Aragón y de Valencia y principado de Cataluña. Vol. 1. Madrid: Real Academia de la Historia.

163. Costa, A. J. da. 1950. Fragmentos Preciosos de Códices Medievais // Bracara Augusta. Vol. 2. P. 44–63.

164. Costa, P. M. de C. P., Fonseca, L. A. da. 2006. Militarium Ordinum Analecta 7: Livro dos Copos / Costa, Paula Maria de Carvalho Pinto, Fonseca, Luís Adão da. Vol. 1. Porto: CEPESE, Fundação Engenheiro António de Almeida.

165. Craddock, J. R. 1986. El Setenario: última e inconclusa refundición alfonsina de la Primera partida // AHDE. T. 56. P. 441–446.

166. Craddock, J. R. 1986. The legislative works of Alfonso X, el Sabio: a critical bibliography. London: Grant & Cutler.

167. Craddock, J. R. 1998. El texto del Espéculo // Initium. Revista Catalana d’Història del Dret. № 3. P. 221–274.

168. Craddock, J. 2008. Palabra de rey: selección de estudios sobre legislación alfonsina: volumen ofrecido en homenaje por su colegas y amigos. Salamanca: Semyr.

169. Crespo Álvarez, M. 2002. Judíos, préstamos y usuras en la Castilla medieval: De Alfonso X a Enrique III // Edad Media. Vol. 5. P. 179–215.

170. Crooke y Navarrot, J. B. 1898. Catálogo histórico-descriptivo de la Real Armería de Madrid. Madrid: Sucesores de Rivadeneyra.

171. Cruz, G. B. da. 1974. O Direito Subsidiário na História do Direito Português // Revista Portuguesa de História. Vol. 14. P. 177–316.

172. D’Alverny, M.-T. 1989. Les traductions à deux interprètes d’arabe en langue vernaculaire et de langue vernaculaire en latin // Traduction et traducteurs au Moyen Age: actes du colloque international du CNRS organisé à Paris 26–28 mai 1986 / Coord. par G. Contamine. Paris: CNRS. P. 193–208.

173. Dante Alighieri. 1993. Convivio / A cura di G. Inglese. Milano: Rizzoli.

174. Daumet, G. 1913. Mémoire sur les relations de la France et de la Castille de 1255 à 1320. París: Fontemoing.

175. Dearnley, E. 2016. Translators and Their Prologues in Medieval England. Martlesham: Boydell & Brewer.

176. Del Camino Martínez, C. 1988. La escritura de los escribanos públicos de Sevilla (1253–1300) // HID. № 15. P. 145–165.

177. Del Camino Martínez, C. 2010. Aprendizaje y modelos gráficos: entre el ámbito profesional y el privado // Teaching Writing – Learning to Write. Proceedings of the XVIth Colloquium of the Comité International de Paleógraphie Latine /Ed. by P. R. Robinson. London: Centre for Late Antique & Medieval Studies, King’s College. P. 205–222.

178. Del Camino Martínez, C. 2018. La formación de una gótica cursiva en la Corona de Castilla // De la herencia romana a la procesal castellana. Diez siglos de cursividad / Ed. por C. del Camino. Sevilla: Editorial Universidad de Sevilla. P. 149–161.

179. Del Corso, L. 2010. Libri di scuola e sussidi didattici nel mondo antico // Libri di scuola e pratiche didattiche. Dall’Antichità al Rinascimento: Atti del Convegno internazionale di studi (Cassino, 7–10 maggio 2008) / Eds. L. Del Corso, O. Pecere. Cassino: Università di Cassino. P. 71–110.

180. Deyermond, A. 1999. Historia de Literatura Española. T. 1: La Edad Media. Barcelona: Ariel.

181. Dias, A. F. 1995. As Partidas de Afonso X: novos Fragmentos em língua portuguesa // Revista Portuguesa de Filologia. Vol. 20. P. 91–124.

182. Dias, A. F. 2001. As Partidas de Afonso X: novos Fragmentos em língua portuguesa – 2 // Romance Philology. Vol. 54. P. 266–273.

183. Díaz de Toledo, P. 2003. Introducción a la querella // Gómez Manrique. Cancionero / Ed. por F. Vidal González. Madrid: Cátedra.

184. Díaz-Diocaretz, M. 1989. Critical Studies // The Bakhtin Circle Today. Leiden: Brill. Vol. 1. № 2.

185. Díaz-Diocaretz, M. 1993. Critical Studies // Bakhtin, Carnival, and Other Subjects. Leiden: Brill. Vol. 3–4. № 2–1/2.

186. Díaz-Más, P. 2010. Comparativism and orality. Critical approaches to the ballads «la boda estorbada» // A comparative history of literature in the Iberian Peninsula / Ed. by Fernando Cabo Aseguinolaza, César Dominguez. 2010. Vol. 1. P. 478–501.

187. Diederich, S. 2019. Kartenkompetenz und Kartenbenutzung bei den römischen Eliten – Teil 2 // Orbis Terrarum. № 17. P. 101–184.

188. Díez de Revenga, F. J. 1984. Alfonso X y su condición del autor literario: la «General Estoria» // La lengua y la literatura en tiempos de Alfonso X. Murcia: Universidad de Murcia. P. 159–168.

189. Díez de Revenga, Fr-J. 1975. Tres Cantigas de la Arrixaca (de Alfonso X a Gerardo Diego) // Murgetana. № 40. P. 75–88.

190. Dios, S. 1993. Gracia, merced y patronazgo real. La Cámara de Castilla, 1474–1530. Madrid: Centro de Estudios Públicos y Consticionales.

191. Djordjević, I. 2000. Mapping Medieval Translation // Medieval Insular Romance. Translation and Innovation / Ed. by J. Weiss et al. Martlesham: Boydell & Brewer. P. 7–23.

192. Döhla, H.-J. 2009. El libro de Calila e Dimna (1251). Nueva edición y estudio crítico de los dos manuscritos castellanas. Zaragoza.

193. Domingues, J. 2012. Recepção do Ius Commune Medieval em Portugal até às Ordenações Afonsinas // Initium. Vol. 17. P. 141–142.

194. Domingues, J. 2013. As Partidas de Castela e o Processo Medieval Português // Initium. Vol. 18. P. 237–288.

195. Domingues, J. 2014a. As Partidas de Castela na Sistemática Compilatória do Livro IV da Reforma das Ordenações // Initium. Vol. 19. P. 353–406.

196. Domingues, J. 2014b. O elemento castelhano-leonês na formação do Direito Medieval Português // Cuaderno de Historia del Derecho. Vol. 21. P. 213–227.

197. Domingues, J. 2015. As Partidas de Afonso X e a Natureza Jurídico-Política do Estado Português // Natura e Natureza no Tempo de Afonso X, o Sábio / José Carlos Ribeiro Miranda, Maria do Rosário Ferreira (orgs.). Vila Nova de Famalicão: Edições Húmus. P. 31–49.

198. Domingues, J. 2016. As Partidas de Castela na Sistemática Compilatória do Livro I da Reforma das Ordenações // Initium. Vol. 21. P. 39–108.

199. Domingues, J. 2019. A Tradição Medieval Portuguesa das Sete Partidas de Afonso X: Фрагменты da Terceira Partida // Initium. Vol. 24. P. 83–194.

200. Domínguez Sánchez, S. 2008. Los procuradores de los reinos hispanos ante la Curia romana en el siglo XIII. León: Universidad de León.

201. Doria, F., Parodo, C. 2012. Le sorti ribaltate. Alcune riflessioni sul gioco dei dadi durante i Saturnalia // Ostraka. Vol. 21. № 1–2. P. 137–155.

202. Doubleday, S. R. 2015. The Wise King: A Christian Prince, Muslim Spain, and the Birth of the Renaissance. N. Y.: Basic Books.

203. Dufourcq, Ch.-E. 1979. Jaime I y su época: 3 vols / Dufourcq, Ch.-E. (ed.). Zaragoza: Diputación de Zaragoza and the Institución Fernando el Católico.

204. Duggan, L. 2013. Armsbearing and the Clergy in the History and Canon Law of Western Christianity. N. Y.: Boydell Press.

205. Edmonds, J. 2000. Tyrian or Imperial Purple Dye: The Mystery of Imperial Purple Dye. High Wycombe, UK: John Edmonds. (Historic Dyes Series. № 7).

206. Eggert, P. 2019. The Work and the Reader in Literary Studies Scholarly Editing and Book History. Cambridge: Cambridge University Press.

207. Ekman, E. 2016. Translation and Translatio. «Nuestro latín» in Alfonso el Sabio’s General estoria // Bulletin of Spanish Studies. Vol. 93. № 5. P. 767–782.

208. Eldevik, J. 2012. Episcopal Power and Ecclesiastical Reform in the German Empire: Tithes, Lordship, and Community, 950–1150. N. Y.: Cambridge University Press.

209. Elliott, C. 2008. Purple Pasts: Color Codification in the Ancient World // Law and Social Inquiry. Vol. 33. № 1. P. 173–194.

210. Emerson, C. 1988. The Problem with Baxtin’s Poetics // The Slavic and East European Journal. Vol. 32. № 4. P. 503–525.

211. Emerson, C. 1999. Critical Essays on Mikhail Bakhtin / Emerson, C. (ed.). Boston: G. K. Hall.

212. Emerson, C. 2002. Bakhtin After the Boom. Pro and Contra // Journal of European Studies. Vol. 32. № 124. P. 3–26.

213. Encyclopedia of Buddhism. 2013 / Ed. Damien Keown, Charles S. Prebish. London.

214. Escalona Monge, J. 2012. Épica y falsificaciones documentales en la Castilla Medieval // Antigüedad y Cristianismo: revista de estudios sobre la Antigüedad Tardía. № 29. P. 175–188.

215. Escobar García, F. 1967. Álvaro, filósofo ovetense // Boletín del Instituto de Estudios Asturianos. № 61 (mayo – agosto). P. 46–65.

216. Estepa Díez, C. 1984. Alfonso X y el «fecho del Imperio» // Revista de Occidente. 1984. № 43. P. 43–54.

217. Estepa Díez, C. 1985. El «fecho del Imperio» y la política internacional en la época de Alfonso X // Estudios alfonsíes. Jornadas: lexicografía, lírica, estética y política de Alfonso X el Sabio / Coord. por J. Mondçejar. Granada: Universidad de Granada. P. 189–205.

218. Estepa Díez, C. 1989. La política imperial de Alfonso X: esbozo de una posible ideología política alfonsina // Homenaje a Marcelo Vigil Pascual: la historia en el contexto de las Ciencias Humanas y sociales / Coord. por M. J. Hidalgo de la Vera. Salamanca: Universidad de Salamanca. P. 205–216.

219. Estepa Díez, C. 1997. Alfonso X en la Europa del siglo XIII // Alfonso X: aportaciones de un rey castellano a la construcción de Europa / Coord. por M. Rodríguez Llopis. Murcia: Editora Regional de Murcia. P. 11–30.

220. Estoria de Espanna Digital. V.1.1. 2020 / Еd. Aengus Ward. Birmingham. URL: https://blog.bham.ac.uk/estoriadigital/

221. Falque, E. 2015. En torno a la figura de Isidoro en el s. XIII: Lucas de Tuy // Antiquité Tardive. № 23. P. 249–260.

222. Faria, M. S. de. 1655. Notícias de Portugal, oferecidas a el-rei D. João IV. Lisboa: impresso na oficina Craesbeeckiana de Lisboa.

223. Farrell, T. J. 1996a. Bakhtin and Medieval Voices / Farrell, T. J. (ed.). Gainesville: University Press of Florida.

224. Farrell, T. J. 1996b. Introduction. Bakhtin, Liminality, and Medieval Literature // Bakhtin and Medieval Voices / Farrell, T. J. (ed.). Gainesville: University Press of Florida. P. 1–14.

225. Fereira, M. 2016. The Medieval Fate of the Cantigas de Santa Maria: Iberian Politics Meets Song // Journal of the American Musicological Society. Vol. 69. № 2. P. 295–353.

226. Fernández Catón, J.Mª. 1993. La Curia Regia de León de 1188 y sus «decretal» y constitución. León.

227. Fernández Gallardo, L. 2000. Alonso de Cartagena. Iglesia, política y cultura en la Castilla del siglo XV / Tesis Doctoral. Madrid: UCM.

228. Fernández Gallardo, L. 2009. La idea de «cruzada» en el «Poema de Fernán González» // e-Humanista. № 12. P. 1–32.

229. Fernández Gómez, M., Ostos Salcedo, P., Pardo Rodriguez, M. L. 1993. El Libro de Privilegios de la Ciudad de Sevilla. Estudio Introductorio y Transcripción. Sevilla: Ayuntamiento de Sevilla.

230. Fernández Ordóñez, I. 2000. La transmisión textual de la «Estoria de Espanna» y de las principales «Crónicas» de ella derivadas // Alfonso X el Sabio y las crónicas de España / Coord. por I. Fernández-Ordóñez. Valladolid: Universidad de Valladolid.

231. Fernández Ordoñez, I. 2000a. Alfonso X el Sabio y las crónicas de España / Dir. I. Fernández Ordoñez (ed.). Valladolid: Universidad de Valladolid.

232. Fernández Ordoñez, I. 2000b. Variación en el modelo historiográfico alfonsí en el siglo XIII. Las versiones de la Estoria de España // La historia alfonsí: el modelo y sus destinos (siglos XIII–XV) / Dir. por G. Martin. Madrid: Casa de Velázquez. P. 31–61.

233. Fernández Ordoñez, I. 2011. La lengua de los documentos del rey: del latín a las lenguas vernáculas en las cancillerías regias de la península ibérica // La construcción medieval de la memoria regia / Ed. por P. Martínez Sopena, A. M. Rodríguez López. Valencia: Universitat de València.

234. Fernández-Ordóñez, I. 1992. Las estorias de Alfonso el Sabio. Madrid: Istmo.

235. Fernández-Ordóñez, I. 1993. La historiografía alfonsí y post-alfonsí en sus textos. Nuevo panorama // Cahier d’études hispaniques médiévales. № 18–19. P. 101–32.

236. Fernández-Ordoñez, I. 1999. El taller historiográfico. La «Estoria de España» y la «General estoria» en el marco de las obas promovidas por Alfonso el Sabio // Scriptorium alfonsí, de los libros de astrología a las «Cantigas de Santa María» / Еd. Ana Domínguez Rodríguez, Jesús Montoya Martínez. P. 105–126. URL: https://www.academia.edu/37778004/_1999_El_taller_historiográfico_alfonsí_La_Estoria_de_España_y_la_General_estoria_en_el_marco_de_las_obras_promovidas_por_Alfonso_el_Sabio_en_J_Montoya_y_A_Rodríguez_coords_El_Scriptorium_alfonsí_de_los_Libros_de_Astrología_a_las_Cantigas_de_Santa_María_Madrid_FUC_p_105_126

237. Fernández-Ordóñez, I. 2001. La transmisión textual de la «Estoria de España» y de las principales «Crónicas» de ella derivadas // Alfonso X el Sabio y las Crónicas de España / Ed. por I. Fernández Ordoñez. Valladolid: Universidad de Valladolid-Centro para la Edición de los Clásicos Españoles. P. 219–260.

238. Fernández-Ordóñez, I. 2002–2003. De la historiografía fernandina a la alfonsí. Alcanate. № 3. P. 93–133.

239. Fernández-Ordóñez, I. 2002a. Estoria de España // Diccionario Filológico de Literatura Medieval Española. Textos medievales y transmisión / Ed. por C. Alvar, J. M. Lucía. Madrid: Castalia. P. 54–80.

240. Fernández-Ordóñez, I. 2002b. Tras la collatio o cómo establecer correctamente el error textual // La corónica. Vol. 30. № 2. P. 105–180.

241. Fernández-Ordóñez, I. 2003. Alfonso X el Sabio. Estoria de España. Cuaderno de trabajo. Madrid: Fundación Santander Central Hispano-Centro para la Edición de los Clásicos Españoles.

242. Fernández-Ordóñez, I. 2004. Alfonso X el Sabio en la historia del español / Biblioteca Virtual Miguel de Cervantes // Historia de la lengua Española / (ed.) Rafael Cano. Barcelona. P. 381–422. URL: http://www.cervantesvirtual.com/obra/alfonso – x–el – sabio – en – la – historia – del – espaol‑0/

243. Fernández-Ordóñez, I. 2009. Alfonso X el Sabio. General estoria. Cuarta Parte. Vol. 1 / Fernández-Ordóñez, I. (ed.). Madrid: Fundación José Antonio de Castro.

244. Fernández-Ordóñez, I. 2019. Las variantes de lengua: un concepto tan necesario como necesitado de formalización // La critica del testo. Problemi di metodo ed esperienze di lavoro. Trent’anni dopo, in vista del settecentenario della morte di Dante. Atti del Convegno di Roma, 23–26 ottobre 2017 / Ed. E. Malato, A. Mazzucchi. Roma: Salerno Editrice. P. 439–467.

245. Fernández-Ordóñez, I. 2020. The Imperium in Alfonso X’s Historiography // The Medieval Chronicle 13 / Ed. por E. Kooper, S. Levelt. Lediden: Brill. P. 1–32.

246. Ferreira, F. L. 1729. Noticias Chronologicas da Universidade de Coimbra. Primeira parte, que comprehende os annos que decorrem desde o de 1288 até principios de 1537. Lisboa: J. A. da Silva.

247. Ferreira, J. de Azevedo. 1980a. Alphonse X Primeyra Partida. Braga: Instituto Nacional de Investigação Cientifica. (Textos de Linguística 3).

248. Ferreira, J. de Azevedo. 1980b. Dois Fragmentos da Terceira Partida de Afonso X // Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. Vol. 5. P. 101–141.

249. Ferreira, J. de Azevedo. 1984. Subsídios para uma edição da Terceira Partida de Afonso X // Boletim de Filologia. Vol. 29. P. 101–118.

250. Ferreira, J. de Azevedo. 1985. Un nouveau fragment de la Terceira Partida d’Alphonse X // Mélanges de Linguistique Dédiés à la Mémoire de Petar Skok (1881–1956) / Deanovic M. (ed.). Zagreb: Zagreb Jugoslavenska Akad. Znanosti i Umjetnosti. P. 45–64.

251. Ferreira, J. de Azevedo. 1987. Dois Fragmentos da Segunda Partida de Afonso X // Arquivos do Centro Cultural Português. Vol. 23. P. 230–271.

252. Ferreira, J. de Azevedo. 1993. Fragmentos das Partidas de Afonso X reencontrados em Braga / Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. Vol. 18–19. P. 367–402.

253. Ferreira, J. de Azevedo. 1995. Um Fragmentos reencontrado da Terceira Partida de Afonso X // Miscelânea de estudos lingüísticos, filológicos e literários in memoriam Celso Cunha / Cunha Pereira C., Dias Pereira P. R. (eds.). Rio de Janeiro: Nova Fronteira. P. 573–596.

254. Ferreira, J. de Azevedo. 2001. Estudos de História da Língua Portuguesa: Obra dispersa. Braga: Universidade do Minho, Centro de Estudos Humanísticos. (Colecção Poliedro. 7).

255. Ferreiro, A. 2021. Epistolae plenae. The Correspondence of the Bishops of Hispania with the Bishops of Rome (Third through Seventh Centuries). Leiden, Boston: Brill.

256. Ferrer i Mallol, M. T. 2011–2013. Jaume I commemoració del VIII centenari del naixement de Jaume I: 2 vols / Ferrer i Mallol, M. T. (ed.). Barcelona: Institut d’Estudis Catalans.

257. Ferrer i Mallol, M. T. 1987. Els sarraïns de la Corona Catalano-Aragonesa en el segle XIV. Segregació i Discriminació. Barcelona: CSIC.

258. Ferrer i Mallol, M. T. 1988. La frontera amb l’Islam en el segle XIV: cristians i sarraïns al País Valencià. Barcelona: CSIC.

259. Fidalgo Francisco, E. 2019. Viejos, viejas y alcahuetas. Consideraciones acerca de la vejez en las Cantigas de Santa María // «Et era muy acuçioso en allegar el saber» Studia philologica in honorem Juan Paredes / Ed. E. Muñoz Raya, E. J. Nogueras Valdivieso. Granada: Editorial Universidad de Granada. P. 323–338.

260. Figueiredo, J. A. de. 1790. Synopsis Chronologica de Subsidios ainda os mais raros para a historia e estudo critico da legislação portugueza. Lisboa: na officina da mesma Academia.

261. Figueiredo, J. A. de. 1792. Memoria sobre qual foi a época da introducção do Direito de Justiniano em Portugal, o modo da sua introducção, e os gráos de authoridade, que entre nós adquirio. Por cuja occasião se trata a importante materia da Ord. liv. 3 tit. 64 // Memorias de Litteratura Portugueza. Lisboa: Academia Real das Ciências de Lisboa. Vol. 1. P. 301–302.

262. Fletcher, R. 1978. The episcopate in the kingdom of León in the twelfth century. Oxford, N. Y.: Oxford University Press.

263. Fletcher, R. 1984. Saint James’s Catapult: the life and times of Diego Gelmírez of Santiago de Compostela. N. Y.: Oxford University Press.

264. Fogelquist, J. D. 2007. Pedro de Corral’s Reconfiguration of La Cava in the Crónica del Rey don Rodrigo. Santa Barbara: University of California Press.

265. Foote, D. 2004. Lordship, Reform, and the Development of Civil Society in Medieval Italy. The Bishopic of Orvieto, 1100–1250. Notre Dame, Indiana: Notre Dame Press.

266. Foronda, Fr. 2020. Privauté, gouvernement et souveraineté: Castille, XIIIe – XIVe siècle. Madrid: Casa de Velázquez.

267. Fouto, A. I. 2010. «Dos que fazem treiçom, ou aleive contra ElRei, ou seu Estado Real». A Transformação do Conceito de Traição Medieval no Contexto da Recepção do Direito Justinianeu e a Construção do Conceito Moderno de Traição // Revista de História do Direito e do Pensamento Político. Vol. 1. P. 7–60.

268. Fradejas Rueda, J. M., Jerez Cabrero, E., Pichel, R. 2021. Las Siete Partidas del Rey Sabio. Una aproximación desde la filología digital y material / Fradejas Rueda, J.M., Jerez Cabrero, E., Pichel, R. (eds.) Frankfurt am Main: Vervuert; Madrid: Iberoamericana.

269. Fradejas Rueda, J. M. 2021a. Incunables de las «Siete Partidas» en Hispanoamérica // Las «Siete Partidas» del Rey Sabio una aproximación desde la filología digital y material / J. M. Fradejas, E. Jerez y R. Pichel (eds.). Madrid: Iberoamericana. P. 175–189.

270. Fradejas Rueda, J. M. 2021b. Las «Siete Partidas»: del pergamino a la red // Alfonso el Sabio y la conceptualización jurídica de la monarquía en las «Siete Partidas» / Mechthild Albert, Ulrike Becker y Elmat Schmidt (eds.). Bonn: University Press. P. 223–264.

271. Fradejas Rueda, J. M. 2021c. Los testimonios castellanos de las «Siete Partidas» // Las «Siete Partidas» del Rey Sabio una aproximación desde la filología digital y material / J. M. Fradejas, E. Jerez y R. Pichel (eds.). Madrid: Iberoamericana. P. 21–35.

272. Fraker, Ch. F. 1996. The Scope of History: Studies in the Historiography of Alfonso el Sabio. Ann Arbor: University of Michigan Press.

273. Freire, P. J. de Melo. 1794. Institutionum Juris Criminalis Lusitani. Liber Singularis. Olisipone: Ex Typographia Regalis Academiae Scientiarum Olisiponensis.

274. Fruoco, J. 2020. Chaucer’s Polyphony. The Modern in Medieval Poetry. Berlin: De Gruyter.

275. Fuero real. 1836 // Opúsculos legales del Rey Don Alfonso el Sabio: 2 vols / Real Academia de la Historia. Madrid: Imprenta Real.

276. Fuero real. 1988 / Еd. Gonzalo Martínez Díez, José Manuel Ruiz Asencio, and C. Hernández Alonso. Ávila: Fundación Claudio Sánchez Albornoz.

277. Funes, L. 2004. La Crónica como hecho ideológico: el caso de la «Estoria de España» de Alfonso X // A Journal of Medieval Hispanic Languages, Literatures, and Cultures. Vol. 32. № 3. P. 69–89.

278. Funes, L. 2007. De Alfonso el Sabio al canciller Ayala: variaciones del relato histórico. URL: https://parnaseo.uv.es/Memorabilia/Memorabilia7/Funes/Funes.Htm (accessed: 01.10.2023).

279. Funes, L. 2008. Reflexiones en torno a una poética del relato cronístico // Bucema. Bulletin du centre d’études médiévales. Hors-série 2. URL: https://journals.openedition.org/cem/10813 (accessed: 01.10.2023).

280. Funes, L. 2017. Ficciones eficaces. Los relatos cronísticos post-alfonsíes y la configuración de una nueva ‘edad heroica // En Doiro antr’o Porto e Gaia’. Estudos de literatura medieval ibérica / Ed. por J. C. Ribeiro Miranda. Porto: Estratégias Criativas. P. 57–74.

281. Funes, L. 2020. De Alfonso el Sabio al Canciller Ayala. Últimas reflexiones sobre un proceso de escritura histórica // Bulletin of Hispanic Studies. Vol. 97. № 5. P. 443–464.

282. Gabler, H. W. 2010. Theorizing the Digital Scholarly Edition // Literature Compass. Vol. 7. № 2. P. 43–56.

283. Gago Jover, F. 2011. «Estoria de España» / Gago Jover, F. (ed.) // Biblioteca Digital de Textos de Español Antiguo. Obras en prosa de Alfonso X el Sabio. Madison: University of Wisconsin. Hispanic Seminary of Medieval Studies. URL: http://www.hispanicseminary.org/t&c/ac/index.htm (accessed: 26.08.2023).

284. Gaibrois de Ballesteros, M. 1922–1928. Historia del reinado de Sancho IV: 3 vols. Madrid: Revista de Archivos, Bibliotecas y Museos.

285. Gamer, H. M. 1954. The Earliest Evidence of Chess in Western Literature: The Einsiedeln Verses // Speculum. Vol. 29. № 4. P. 734–750.

286. Garand, M.-C. 1981. Auteurs latins et autographes des XIe et XIIe siècles // Scrittura e civiltà. № 5. P. 77–104.

287. Garcea, A., Lhommé, M.-K., Vallat, D. 2016. Fragments d’érudition. Servius et le savoir antique. Actes du colloque international à l’Université Lyon 2 (23–25 Avril 2014) / Garcea, A., Lhommé, M.-K., Vallat, D. (eds.). Zürich, N. Y.: Georg Olms Verlag.

288. García Arribas, I. 2003. Historia Natural. Libro VIII / García Arribas, I. (trad.) // Plinio el Viejo. Historia Natural, libros VII–XI / Moure, A. (coord.). Madrid: Gredos.

289. García Avilés, A. 1996. El manuscrito 19 de la Biblioteca Nacional de Madrid: un códice computístico de origen controvertido // Imafronte. № 10. P. 41–50.

290. García Díaz, I. 2002. El Fuero Juzgo. Descripción del manuscrito (códice del Archivo Municipal de Murcia) // El Fuero Juzgo. Estudios críticos y transcripción / Ed. por J. Perona. Murcia: Fundación Séneca y Ayuntamiento de Murcia. P. 15–39.

291. García Fitz, F. 1997. Alfonso X, el reino de Granada y los Banu Asqilula. Estrategias políticas de disolución durante la segunda mitad del siglo XIII // Anuario de Estudios Medievales. Vol. 27. P. 215–237.

292. García Ramila, I. 1945. Ordenamientos de posturas y otros capítulos generales otorgados a la ciudad de Burgos por el rey Alfonso X // Hispania. 5. P. 204–222

293. García Solalinde, A. 1936. «Nuestro latín» en la General estoria de Alfonso el Sabio // Homenatge a Antoni Rubio i Lluch. Miscellánia d’estudis literaris, histórics i linguistics. Vol. 1. Barcelona: s. e. P. 133–140.

294. García y García, A. 1986. La tradición manuscrita de las Siete Partidas // España y Europa, un pasado jurídico común. Actas del I Simposio Internacional del Instituto de Derecho Común (Murcia, 26–28 de marzo de 1985) / Antonio Pérez Martín (ed.). Murcia: Instituto de Derecho Común. P. 655–699.

295. García-Gallo, A. 1951–1952. El Libro de las Leyes de Alfonso el Sabio. Del Espéculo a las Partidas // AHDE. T. 21–22. P. 345–528.

296. García-Pelayo, M. 1968. Del mito y de la razón en el pensamiento político. Madrid: Revista de Occidente.

297. Gardner, I. 2020. Backgammon and cosmology at the Sasanian court // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. Vol. 83. № 2. P. 249–257.

298. Gautier Dalché, P. 1984. Notes sur la «Chronica Pseudo-Isidoriana» // AEM. T. 14. P. 13–32.

299. Gautier Dalché, P. 2013. Géographie Arabe et Géographie Latine au XIIe siècle // Medieval Encounters. № 19. P. 408–433.

300. General Estoria. Primera parte. L7 / Еd. Pedro Sánchez-Prieto Borja, Rocío Díaz Moreno, Elena Trujillo Belso // Edición de textos alfonsíes en Real Academia Española: Banco de datos (CORDE), online. Corpus diacrónico del español. URL: http://www.rae.es (accessed: 7.03.2006).

301. Genette, G. 1982. Palimpsestes. La littérature au second degré. Paris: Éditions du Seuil.

302. Gerli, E. M. 2018. «Mester es sen pecado»: «Libertas inquiriendi/vitium curiositatis» en el Libro de Alexandre // Miríada Hispánica. № 16. P. 35–45.

303. Gerli, M. 2021. Reflections of the long thirteenth century: Curiosity, the politics of knowledge, and imperial power in the Libro de Alexandre // The Routledge Hispanic Studies Companion to the Medieval Iberian: Unity in Diversity / Ed. by E. M. Gerli, D. Ryan. Oxford, N. Y.: Routledge. P. 391–407.

304. Giraud, C. 2008. Reseña de Sère 2007 // Bibliothèque de l’école des chartes. Vol. 166. № 2. P. 578–579. URL: https://www.persee.fr/doc/bec_03736237_ 2008_num_166_2_464698_t9_0578_0000_1 (accessed: 23.09.2021)

305. Girón Blanc, L.-F. 1991. Midrás. Cantar de los cantares Rabbá / Girón Blanc, L.‑F. (ed.). Pamplona: Verbo Divino.

306. Gomes, M. J., Renzi, F. 2022. Suevic King Miro and the Ecclesiastical Identities in North-western Hispania (eleventh-twelfth centuries) // Journal of Medieval Iberian Studies. Vol. 14. № 3. P. 399–423.

307. Gómez Moreno, Á. 1985. La Qüestión del marqués de Santillana a don Alfonso de Cartagena // El Crotalón. № 2. P. 335–363.

308. Gómez Redondo, F. 2002. Historia de la prosa medieval castellana. T. 3. Madrid: Ediciones Cátedra.

309. Gómez Redondo, F. 1998. Historia de la prosa medieval castellana I. Madrid.

310. González Alonso, B. 1995. De Briviesca a Olmedo (algunas reflexiones sobre el ejercicio de la potestad legislativa en la Castilla bajomedieval) // El Dret Comú en Catalunya. Actes del V Simposi Internacional / Ed. por A. Iglesia Ferreiros. Barcelona: Fundació Noguera. P. 43–74.

311. González Cavero, I. 2013. El antiguo alcázar de Murcia: ámbito de poder y reflejo de la soberanía castellana durante los siglos XIII y XIV // Anales de Historia del Arte. № 23. P. 445–454.

312. González Díez, E. 1984. Colección diplomática del concejo de Burgos (884–1369). Burgos: Ayuntamiento de Burgos.

313. González Crespo, E. 1985. Colección documental de Alfonso XI: Diplomas reales conservados en el Archivo Histórico Nacional Sección de Clero. Pergaminos. Madrid: Universidad Complutense.

314. González García, V. J. 2007. Bernardo del Carpio y la batalla De Roncesvalles. Oviedo: Fundación Gustavo Bueno.

315. González Jiménez, M. 1981. Repartimiento de Carmona. Estudio y edición // HID. № 8. P. 59–84.

316. González Jiménez, M. 1985. Unos Anales del reinado de Alfonso X // Boletín de la Real Academia de la Historia. № 192. P. 461–492.

317. González Jiménez, M. 1991. Diplomatario Andaluz de Alfonso X. Seville, El Monte: Caja de Huelva y Sevilla.

318. González Jiménez, M. 1993. Alfonso X el Sabio 1252–1284. Palencia: La Olmeda.

319. González Jiménez, M. 1998a. Cortes de Sevilla de 1261 // Historia, Instituciones y Documentos. Vol. 25. P. 295–311.

320. González Jiménez, M. 1998b. Crónica de Alfonso X Según El Ms. II/2777 de La Biblioteca Del Palacio Real (Madrid) / Edición, Transcripción y Notas por Manuel González Jiménez. Indice por Mª Antonia Carmona Ruiz. Murcia: Academia Alfonso X el Sabio.

321. González Jiménez, M. 2004. Alfonso X el Sabio. Barcelona: Ariel.

322. González Jiménez, M. 2009a. Alfonso X, repoblador // González Jiménez M. Estudios alfonsíes. Granada: Universidad de Granada. P. 205–223.

323. González Jiménez, M. 2009b. Jaime I el conquistador y Alfonso X el Sabio: una compleja relación de encuentros y desencuentros // González Jiménez M. Estudios alfonsíes. Granada: Universidad de Granada, 2009. P. 225–250.

324. González Jiménez, M. 2009c. Las relaciones entre Portugal y Castilla en el siglo XIII // Estudios alfonsíes / González Jiménez M. Granada: Universidad de Granada.

325. González Jiménez, M., Carmona Ruiz, Mª A. 2012. Documentación e itinerario de Alfonso X el Sabio. Seville: Universidad de Sevilla.

326. González Mínguez, C. 1976. Fernando IV de Castilla (1295–1312): La guerra civil y el predominio de la nobleza. Valladolid: Universidad de Valladolid.

327. González Mínguez, C. 1995. Fernando IV, 1295–1312. Palencia: La Olmeda.

328. González-Casanovas, R. J. 1993. Mirrors of Wisdom in the Prologues to «Calila e Dimna»: Reception Models From Bidpai to Alfonso X // Romance Languages Annual. P. 469–477.

329. González-Casanovas, R. J. 1997. Imperial Histories from Alfonso X to Inca Garcilaso: Revisionist Myths of Reconquest and Conquest. Potomac: Scripta Humanistica.

330. González, J. 1977. Sobre la fecha de las Cortes de Nájera // Cuadernos de Historia del España. № 61–62. P. 357–361.

331. Gonzálvez Ruiz, R. 1985. Catálogo // Los cartularios de Toledo. Catálogo documental / Hernández F. J. Madrid: Fundación Ramón Areces. XVI–XXII.

332. Gonzálvez Ruiz, R. 1997. Hombres y libros de Toledo (1086–1300). Madrid: Fundación Ramón Areces.

333. Gründler, B. 2011. Book Culture before Print: The Early History of Arabic Media. Beirut.

334. Guenée, B. 1981. O Ocidente nos séculos XIV e XV: os estados. São Paulo Pioneira/Edusp.

335. Guijarro González, S. 1998. Estudiantes, universidades y cabildos catedralicios en las diócesis castellanas durante la baja edad media // Edades: revista de historia. № 4. P. 39–55.

336. Guijarro González, S. 1998. Las escuelas catedralias castellanas y su aportación a la historia del pensamiento medieval (1200–1500) // Pensamiento medieval hispano: homenaje a Horacio Santiago-Otero / Ed. por J. M. Soto Rábanos. Madrid: CSIC. P. 703–736.

337. Guijarro González, S. 2000. Las escuelas y la formación del clero de las catedrales en las diócesis castellano-leonesas (siglos xi al xv) // La enseñanza en la Edad Media: X Semana de Estudios Medievales, Nájera 1999 / Ed. J. Á. García de Cortázar y Ruiz de Aguirre, F. J. García Turza, J. I. de la Iglesia Duarte. Logroño: Instituto de Estudios Riojanos. P. 61–95.

338. Gurevich, A. 1992. Historical Anthropology of the Middle Ages. Chicago: University of Chicago Press.

339. Gurevich, A. 1993. Medieval Popular Culture. Problems of Belief and Perception. Cambridge: Cambridge University Press.

340. Gurrado, M. 2018. Les écritures cursives dans les livres, premières experiences: les manuscrits datés français entre 1250 et 1420 // De la herencia romana a la procesal castellana. Diez siglos de cursividad / Ed. por C. del Camino. Sevilla: Editorial Universidad de Sevilla. P. 97–110.

341. Habermas, J. 2011. Teoria e Práxis. São Paulo: Unesp.

342. Harris, J. A. 1997. Mosque to Church Conversions in the Spanish Reconquest // Medieval Encounters. Vol. 3. № 2. P. 158–72.

343. Heidegger, M. 1963. ¿Qué es metafísica? Madrid: Cruz del Sur.

344. Herculano, A. 1843–1844. Apontamentos para a História dos Bens da Coroa e dos Forais // Herculano. Opúsculos. Vol. 6. P. 310–311.

345. Hernández, F. J. 2004–2005. Relaciones de Alfonso X con Inglaterra y Francia // Alcanate: Revista de estudios Alfonsíes. № 4. P. 167–242.

346. Hernández, F. J., Linehan, P. 2004. The Mozarabic Cardinal. The Life and Times of Gonzalo Pérez Gudiel. Firenze: Sismel-Edizioni del Galluzzo.

347. Heusch, C. 1993. Les fondements juridiques de l’amitié à travers les «Partidas» d’Alphonse X et le droit médiéval // Cahiers de linguistique hispanique médiévale. № 18–19. P. 5–48.

348. Huici Miranda, A., Cabanes Pecourt, M. D. 2021. Documentos de Jaime I de Aragón. Zaragoza: Anubar. T. 6.

349. Huillard – Bréholles, J. L. A. 1854. Historia diplomatica Friderici Secundi sive Constitutiones, Privilegiis, Mandata, Instrumenta quae supersunt istius imperatoris et filiorum ejus. Accedunt epistolae Paparum et documenta varia / Huillard-Bréholles, J. L. A. (ed). Parisiis: Plon fratres. T. 4. Pars 1.

350. Iglesia Ferreirós, A. 1971. Las Cortes de Zamora de 1274 y los casos de Cortes // AHDE. T. 41. P. 945–971.

351. Iglesia Ferreirós, A. 1977. Derecho municipal, derecho señorial, derecho regio // HID. № 4. P. 115–197.

352. Iglesia Ferreirós, A. 1982. Alfonso X, su labor legislativa y los historiadores // HID. № 9. P. 9–112.

353. Iglesia Ferreirós, A. 1983. El Privilegio general concedido a las Extremaduras en 1264 por Alfonso X. Edición del ejemplar enviado a Peñafiel en 15 de abril de 1264 // AHDE. T. 53. P. 456–521.

354. Iglesia Ferreirós, A. 1989. Derecho municipal y Derecho Territorial en la Corona de Castilla // El Fuero de Santander y su época. Actas del Congreso conmemorativo de su VIII centenario. Santander: Diputación Regional de Cantabria. P. 115–145.

355. Iglesia Ferreirós, A. 1995. Libro de leyes y privilegios // Ciudad de privilegios: escritura y poder a través del Privilegio rodado. Sevilla: Editorial de la Universidad de Sevilla. P. 117–175.

356. Iglesia Ferreirós, A. 1996а. La creación del derecho. Antología de textos. Madrid: Marcial Pons.

357. Iglesia Ferreirós, A. 1996b. La creación del derecho. Manual. I. Una historia de la formación de un derecho estatal español. Madrid: Marcial Pons.

358. Iglesia Ferreirós, A. 1999. De nuevo sobre el concepto de derecho municipal // Initium. Vol. 4. P. 397–409.

359. Iglesia Ferreirós, A. 2002–2003. Por qué nos, don Alfonso, avemos poder de facer leyes // Alcanate. № 3. P. 55–92.

360. Iglesia Ferreirós, A. 2006. Las Leyes de Toro de 1505 o las instituciones hereditarias como pretexto // Las Cortes y las Leyes de Toro de 1505 / Coord. por B. González Alonso. Salamanca: Cortes de Castilla y León. P. 549–596.

361. Iglesia Ferreiros, A. 2008. Frangullas ou migallas // Initium. Revista catalana d’historia del dret. № 13. P. 641–660.

362. Iglesias, H. 2009. Les Vardules ou «Guipuzcoans» de l’Antiquité // Philologia Hispalensis. Vol. 23. № 2. P. 201–216.

363. Jauss, H. R. 1982. Towards an Aesthetic of Reception. Brighton: Harvester Press.

364. Jordán de Asso del Río, I., Manuel y Rodríguez, M. de. 1847. El Ordenamiento de leyes que d. Alfonso XI hizo en las Cortes de Alcalá de Henares el año de mil trescientos y cuarenta y ocho. Madrid: Antonio Calleja.

365. Juan Manuel. 2007. Obras completas / Ed. de C. Alvar, S. Finci. Madrid: Fundación José Antonio de Castro.

366. Juarez Blaquer, A., Rubio Flores, A. 1991. Partida segunda de Alfonso X el Sabio. Manuscrito 12794 de la B. N. Edición y estudios / Juarez Blaquer, A., Rubio Flores, A. (eds.). Granada: Impresur (Taller de edición).

367. Julian-Jones, M. 2019. Review: Ambler S. T. Bishops in the Political Community of England, 1213–1272 // Speculum. Vol. 94. № 2. P. 497.

368. Juste, D. 2016. The Impact of Arabic Sources on European Astrology: some Facts and Numbers // Micrologus. № 24. P. 173–194.

369. Kantorowicz, E. 1976. Federico II, imperatore / Trad. di G. Pilone Colombo. Milano: Garzanti editore.

370. Kantorowicz, E. 1998. Os dois Corpos do Rei. Um estudo sobre teologia política medieval. São Paulo: Companhia Das Letras.

371. Katz, M. R. 2015. A Convent for La Sabia: Violante of Aragón and the Clarisas of Allariz // Culture and society in medieval Galicia: a cultural crossroads at the edge of Europe / Ed. J. d’Emilio. Leiden: Brill. P. 812–836.

372. Keller, J. 1967. Alfonso X, el Sabio. N. Y.: Twayne Publishers.

373. Keller, J. E. 1978. Pius Brief Narrative in Medieval Castilian and Galician verse. From Berceo to Alfonso X. Lexington, Kentucky: The University Press of Kentucky.

374. Keller, J. E. 1990. Drama, Ritual and Incipient Opera in Alfonso’s Cantigas // Emperor of Culture: Alfonso X the Learned of Castile and His Thirteenth-Century Renaissance / Ed. R. I. Burns. Philadelphia: University of Pennsylvania Press. P. 72–89.

375. Kennedy, K. 2007. Influence and power: Arabic iconography in Alfonso X’s book of chess // Lowden, J., Bovey, A. (eds.). Under the influence. The concept of influence and the study of illuminated manuscripts. Turnhout: Brepols. P. 89–96.

376. Kern, F. 1992. Recht und Verfassung im Mittelalter. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft.

377. Klein, J. 1920. The Mesta: A Study in Spanish Economic History, 1273–1836. Cambridge, MA: Harvard University Press.

378. Kleine, M. 2013. El carácter propagandístico de las obras de Alfonso X // De Medio Aevo. Vol 2. № 2. P. 1–42.

379. Kleine, M. 2014a. Imágenes del poder real en la obra de Alfonso X (I): Rex christianus // De Medio Aevo. Vol. 3. № 1. P. 1–42.

380. Kleine, M. 2014b. Imágenes del poder real en la obra de Alfonso X (II): Rex iustus // De Medio Aevo. Vol. 3. № 2. P. 39–80.

381. Kleine, M. 2015. Imágenes del poder real en la obra de Alfonso X (III): Rex sapiens // De Medio Aevo. Vol. 1. № 7. P. 63–98.

382. Kleine, M. 2015a. Los orígenes de la burocracia regia en Castilla: la especialización de los oficiales de Alfonso X y Sancho IV // e-Spania. Revue interdisciplinaire d’études hispaniques médiévales et modernes. № 20. URL: https://journals.openedition.org/e-spania/24245 (accessed: 05.09.2023).

383. Kleine, M. 2015b. La cancillería real de Alfonso X: actores y prácticas en la producción documental. Sevilla: Universidad de Sevilla.

384. Klopsch, P. 1967. Pseudo-Ovidius De vetula. Leiden: Brill.

385. Kluckhohn, A. 1966. Geschichte des Gottesfriedens. Aalen: Scientia.

386. Koselleck, R. 2004. Futures Past. On the Semantics of Historical Time. N. Y.: Columbia University Press.

387. Kosto, A. 2012. Reconquest, Renaissance, and the Histories of Iberia, ca. 1000–1200 // European Transformations: the Long Twelfth Century / Ed. J. Van Engen, T. F. X. Noble. South Bend, IN: University of Notre Dame Press. P. 93–117.

388. Kotecki, R., Maciejewski, J., Ott, J. S. 2018. Between Sword and Prayer: Warfare and Medieval Clergy in Cultural Perspective / Kotecki, R., Maciejewski, J., Ott, J. S. (eds.). Leiden: Brill.

389. Kristeva, J. 1967. Bakhtine, le mot, le dialogue et le roman // Critique. Vol. 23. № 239. P. 438–65.

390. Krysinski, Wl. 1997. La novela en sus modernidades. A favor y en contra de Bajtín. Madrid: Iberoamericana-Vervuert.

391. Kubitschek, W. 1885. Die Erdtafel des Julius Honorius // Wiener Studien. № 7. P. 1–24.

392. Lacarra, M. J. 2006. El «Calila» en España: tres encuentros con los lectores // El cuento oriental en Occidente / María Jesús Lacarra (ed.). Granada: Fundación Euroárabe. P. 129–145.

393. Lacarra, M. J. 2007. El «Exemplario contra los engaños y peligros del mundo»: las transformaciones del «Calila» en Occidente // Exemplario contra los engaños y peligros del mundo / Haro Cortés M. (ed.). Valencia: Universidad de Valencia. P. 15–42.

394. Lacomba, M. 2014. La opinión del consejero en las obras de Alfonso X: función ideal y papel real // Conseiller les juges au Moyen Âge / Martine Charageat (ed.). Toulouse: Presses Universitaires du Midi. P. 167–186.

395. Ladero Quesada, M. 1984. Les Cortes de Castille et la politique financière de la monarchie. 1252–1369 // Parlaments, Estates and Representation. № 4. P. 107–124.

396. Ladero Quesada, M. A. 1987. La renta de la sal en la Corona de Castilla: siglos XIII–XVI // Homenaje al profesor Juan Torres Fontes: 2 vols. Murcia: Universidad de Murcia. Vol. 1. P. 821–837

397. Ladero Quesada, M. Á. 2000. Historia institucional y política de la Península Ibérica en la Edad Media: la investigación en la década de los años 90 // En la España Medieval. Vol. 23. P. 441–481.

398. Ladero Quesada, M. A. 2002–2003. La hacienda real castellana en el siglo XIII // Alcanate: Revista de Estudios alfonsíes. 3. P. 191–250.

399. Ladero Quesada, M. A. 2014. Poder político y sociedad en Castilla (siglos XIII al XV) // Poder político y sociedad en Castilla, siglos XIII al XV. Selección de Estúdios. Madrid: Editorial Dykinson.

400. Lampérez y Romea, V. 1915–1916. Los palacios de los reyes de España en la Edad Media // Boletín de la Sociedad Castellana de excursiones. № 7. P. 213–235.

401. Lara Coira, M. 1995. Privilegio rodado de Alfonso X [Transcripción] // El extramundi y papeles de Iria Flavia. Revista Trimestral. № 4. P. 154–167.

402. Las Siete Partidas de Alfonso X el Sabio: 2 vols. 1491 / Еd. Alfonso Díaz de Montalvo. Sevilla: Ungut and Polono.

403. Las Siete Partidas del Rey Don Alfonso el Sabio: 3 vols. 1807 / Еd. Real Academia de la Historia. Madrid: Imprenta Real. (reprint Madrid: Atlas, 1972).

404. Las Siete Partidas del Sabio rey Don Alonso el nono, nuevamente glosadas por el Licenciado Gregorio López: 4 vols. 1555 / Salamanca: Andrea de Portonaris. (facsimile Madrid: Boletín Oficial del Estado, 1974).

405. Le Goff, J. 1979. La Baja edad Media. Madrid: Siglo XXI.

406. Le Morvan-de Villeneuve, G. 2015. Les vertus des rois wisigoths au service du pouvoir alphonsin dans «l’Estoire d’Espagne» d’Alphonse X le Sage // e-Spania. 22.10.2015. URL: http://journals.openedition.org/e-spania/24961 (accessed: 15.09.2023).

407. Legge, M. D. 1963. Anglo-Norman Literature and its Background. Oxford: Clarendon.

408. Lincoln, K. C. 2018. Mihi pro fidelitate militabat: cruzada, guerra santa y guerra justa contra cristianos durante el reino de Alfonso VIII de Castilla según las fuentes episcopales // Actas del Congreso de Hombres de Guerra y Religión / Ed. C. de Ayala Martínez, J. Santiago Palacios Ontalva. Madrid: Silex. P. 13–33.

409. Lincoln, K. C. 2020. «It Pleased the Lord Bishop»: Episcopal Agency and Cathedral Chapter Reform in the Kingdom of Castile at the End of the Long Twelfth Century (c. 1195–1205) // Episcopal Power and Personality in Medieval Europe, 900–1480 / Ed. P. Coss, Ch. Dennis, M. Julian – Jones, A. Silvestri. Turnhout: Brepols. (Church History Series. Vol. 42). P. 265–284.

410. Lincoln, K. C. 2023. A Constellation of Authority: Castilian Bishops and the Secular Clergy in the Reign of Alfonso VIII of Castile, c. 1150–1225. University Park, PA: Pennsylvania State University Press.

411. Lincoln, K. S. 2018. Beating Swords into Croziers: A case study of Warrior Bishops in the Kingdom of Castile, c.1158–1214 // Journal of Medieval History. Vol. 44. P. 83–103.

412. Linehan, P. 1971. The Spanish Church and the Papacy in the 13th century. Cambridge: Cambridge University Press.

413. Linehan, P. 1975. La Iglesia española y el papado en el siglo XIII. Salamanca: Universidad Pontificia de Salamanca.

414. Linehan, P. 1979. Proctors representing Spanish interests at the papal court, 1216–1303 // Archivum Historiae Pontificiae. № 17. P. 69–123.

415. Linehan, P. 1980. The Spanish Church Revisited: The Episcopal Gravamina of 1279 // Authority and Power: Studies on Medieval Law and Government presented to Walter Ullman on his 70th birthday / Brian Tierney and Peter Linehan. Cambridge: Cambridge University Press. P. 127–147.

416. Linehan, P. 1993. History and the Historians of Medieval Spain. Oxford: Clarendon Press.

417. Linehan, P. 2000. Lucas de Tuy, Rodrigo Jiménez de Rada y las historias alfonsíes // Alfonso X el Sabio y las crónicas de España. Valladolid: Universidad de Valladolid. P. 19–36.

418. Linehan, P. 2002. Fechas y sospechas sobre Lucas de Tuy // Anuario de estudios medievales. T. 32. № 1. P. 19–38.

419. Liuzzo Scorpo, A. 2009. The Idea of Friendship in the Literary, Historical and Legal Works of Alfonso X of Castile (1252–1284). PhDiss. University of Exeter.

420. Llidó Miravé, J., Villarroel González, Ó. 2023. El embajador en la alta y plena Edad Media (siglos V al XIII). Gijón: Trea.

421. Lomax, D. W. 1965. Don Ramón, Bishop of Palencia (1148–1184) // Homenaje a Jaime Vicente Vivens / Ed. por J. Maluquer de Motes y Nicolau. Barcelona: Facultad de Filosofía y Letras. P. 279–291.

422. Lope, M. M. 1988. Bakhtine et la littérature médiévale. Approche critique // Sociocriticism. Vol. 4. № 2. P. 91–114.

423. López Ferreiro, A. 1895. Fueros municipales de Santiago y de su tierra. Santiago de Compostela.

424. López Ortiz, J. 1945. La colección conocida como Leyes Nuevas y atribuida a Alfonso X el Sabio // AHDE. T. 16. P. 5–70.

425. Madhail, A. G. da R. 1940. Livro Verde da Universidade de Coimbra (Cartulário do Século XV). Coimbra: Arquivo da Universidade de Coimbra.

426. Maestre Pedro. 2014. Libro del consejo e de los consejeros / B. Taylor (ed.). San Millán de la Cogolla: Cilengua.

427. Mahé, A. 2009. Reseña de Sère 2007 // Archives de sciences sociales des religions. № 148. URL: https://journals.openedition.org/assr/21187 (accessed: 21.09.2021).

428. Maia, C. de Azevedo. 1997. A abordagem dos textos medievais (Reflexões sobre alguns Фрагменты das Partidas de Afonso X) // Actas do XII Encontro Nacional da Associação Portuguesa de Linguística (Braga-Guimarães, 30 de setembro a 2 de outubro de 1996) / Castro I. (ed.). Lisboa: Associação Portuguesa de Linguística. Vol. 2. P. 157–169.

429. Maravall, J. A. 1967a. Del régimen feudal al régimen corporativo en el pensamiento de Alfonso X // Estudios de historia del pensamiento español / Maravall, J. A. Madrid: Ediciones Cultura Hispánica. Vol. 1. P. 103–156.

430. Maravall, J. A. 1967b. La corriente democrática medieval en España y la fórmula «quod omnes tangit» // Maravall, J. A. Estudios de historia del pensamiento español. Madrid: Ediciones Cultura Hispánica. Vol. 1. P. 173–190.

431. Maravall, J. A. 1972. Estado Moderno y mentalidad social. Siglos XV al XVII. Madrid: Revista de Occidente.

432. Maravall, J. A. 1997. El concepto de España en la Edad Media. 4 ed. Madrid: Centro de Estudios Constitucionales.

433. Marey, A. 2011. Amistad y confianza en la sociedad española de los siglos XI y XIII: reguladores no jurídicos del marco Legal. Moscú: Editorial Soyuznik (en ruso).

434. Marey, A. 2014. El rey, el emperador, el tirano: el concepto del poder e ideal político en la cultura intelectual alfonsina // Cuadernos de Historia del Derecho. Vol. 21. P. 229–242.

435. Markevičiūė, R. 2020. Rethinking the Chronicle. Modern Genre Theory Applied to Medieval Historiography // The Medieval Chronicle 13 / Ed. por E. Kooper, S. Levelt. Leiden: Brill. P. 182–200.

436. Márquez Villanueva, F. 1994. El concepto cultural alfonsí. Madrid: Editorial Mapfre.

437. Martín Expósito, A., Monsalvo Antón, J. Mª. 1986. Documentación medieval del Archivo municipal de Ledesma. Salamanca.

438. Martin, G. 1993. Alphonse X ou la science politique (Septénaire, 1–11) // Cahiers de Linguistique Hispanique Médiévale. № 18–19. P. 79–100.

439. Martin, G. 1997a. Le pouvoir historiographique (l’historien, le roi, le royaume. Le tournant alfonsin) // Histoires de l’Espagne médiévale. Historiographie, geste, romancero / Martin G. Paris. P. 123–136.

440. Martin, G. 1997b. Paraphrase (transcription / traduction. approche lexico – sémantique) // Histoires de l’Espagne médiévale. Historiographie, geste, romancero / Martin G. Paris: ENS Editions. P. 67–105.

441. Martin, G. 2000. El modelo historiografíco alfonsí y sus antecedentes // La historia alfonsí: el modelo y sus destinos (siglos XIII–XV) / Dir. por G. Martin. Madrid: Casa de Velázquez. P. 4–30.

442. Martin, G. 2000. El modelo historiográfico alfonsí y sus antecedentes // La historia alfonsí: el modelo y sus destinos (siglos XIII–XV). Seminario organizado por la Casa de Velazquez. Madrid: Casa De Velazquez. 68.

443. Martin, G. 2020. La «pérdida y restauración de España» en la historiografía latina de los siglos VIII y IX // e-Spania. 36.06.2020. URL: http://journals.openedition.org/e-spania/34836 (accessed: 15.09.2023).

444. Martin, G. 2003. Determinaciones didáctico-propagandísticas en la historiografía de Alfonso X el Sabio. La construcción de los estados europeos // La Edad Media: la propaganda política. URL: https://shs.hal.science/Halshs‑ 00160899 (accessed: 01.10.2023).

445. Martin, G. 2008/2009. De lexicología jurídica alfonsí: naturaleza // Alcanate. Vol. 6. P. 125–138.

446. Martín, J. L. 1989. Las Cortes medievales. Madrid.

447. Martin, T. 2012. Exceptions and Assumptions. Women in Medieval Art History // Reassessing the Roles of Women as «Makers» of Medieval Art and Architecture. Leiden: Brill. Vol. 1. P. 1–33.

448. Martínez Díez, G. 1988. Curia y Cortes en el reino de Castilla // I CC.CCL. Vol. 1. P. 107–151.

449. Martínez Díez, G. 1991. Cortes y ordenamientos de Alfonso X el Sabio (1252–1284) // Annals of the Archive of «Ferran Valls i Taberner’s Library»: Studies in the History of Political Thought, Political & Moral Philosophy, Business & Medical Ethics, Public Health and Juridical Literature. № 11/12. P. 123–163

450. Martínez Díez, G. 2005. El condado de Castilla (711–1038): la historia frente a la leyenda: 2 vols. Valladolid: Junta de Castilla y León, Marcial Pons Historia.

451. Martínez Díez, G., Ruiz Asencio, J.M. 1985. Espéculo / Martínez Díez, G., Ruiz Asencio, J.M. (eds.). Ávila: Fundación Sánchez Albornoz.

452. Martínez, H. S. 2003. Alfonso X, El Sabio: Una biografía. Crónicas y Memorias. Madrid: Editorial Polifemo.

453. Martínez Marina, Fr. 1813. Teoría de las Cortes o grandes juntas nacionales de León y Castilla: 3 vols. Madrid.

454. Martyn, J. R. C. 2013. Gregory and Leander: An Analysis of the Special Friendship between Pope Gregory the Great and Leander, Archbishop of Seville. Cambridge: Cambridge Scholars Publishing.

455. Mason, E. 1984. Legends of the Beauchamps’ Ancestors: The Use of Baronial Propaganda in Medieval England // Journal of Medieval History. № 10. Р. 25–40.

456. Matute Martínez, C. 2001. Interacción de sistemas lingüísticos en el «Libro de las cruzes» (1259) de Alfonso X el Sabio // Cahiers d’Études Hispaniques Médiévales. № 24. P. 71–99.

457. Mayoral, J. A. 1987. Alcázar de Toledo // Patronato de Conservación del Alcázar de Toledo. № 1.

458. McDonald, R. 1984. Problemas políticos y derecho Alfonsino considerados desde tres puntos de vista // AHDE. T. 54. P. 25–53.

459. McDonald, R. A. 1986. El Espéculo atribuido a Alfonso X, su edición y problemas que plantea // España y Europa, un pasado jurídico común. Actas del I Simposio Internacional del Instituto de Derecho Común. Murcia. P. 640–641.

460. McDonald, R. A. 1990. Espéculo. Texto jurídico atribuído al rey de Castilla don Alfonso el Sabio / McDonald, R. A. (ed.). Madison, WI: Hispanic Seminary of Medieval Studies.

461. McKitterick, R. 1997. Carolingian Culture: Emulation and Innovation. Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press.

462. McKitterick, R. 2004. History and Memory in the Carolingian World. Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press.

463. Mencé-Caster, C. 2018. La traduction médiévale. Un déterminant majeur de la construction d’une théorie de l’écriture d’«invention» en castillan // Cahiers d’études hispaniques médiévales. Vol. 41. № 1. P. 37–49.

464. Menéndez Pidal, J. 1906. Leyendas del último Rey Godo (Notas é investigaciones). Madrid: Tip. de la Revista de Archivos, Bibliotecas y Museos.

465. Menéndez Pidal, R. 1923. Relatos poéticos en las crónicas medievales. Nuevas indicaciones // Revista de filología española. Vol. 10. P. 329–372.

466. Menéndez Pidal, G. 1951. Cómo trabajaron las escuelas alfonsíes // Nueva Revista de Filología Hispánica. Vol. 5. № 4. P. 363–380.

467. Menéndez Pidal, R. 1971. Realismo de la epopeya española: leyenda de la condesa traidora. Idea imperial de Carlos V. Madrid: Espasa-Calpe. P. 37–72.

468. Menéndez Pidal, R. 1980. Cantar de Mio Cid / Menéndez Pidal, R. (ed.) // Obras completas: critica de texto y gramatica / Menéndez Pidal, R. Madrid: Espasa Calpe.

469. Menéndez Pidal, F. 2018. Los sellos en nuestra historia. Madrid: Real Academia de la Historia, Boletín Oficial del Estado.

470. Menéndez Pidal, R., Catalán, D. 1957. Romanceros del Rey don Rodrigo y Bernardo del Carpio // Romancero traditional de las lenguas Hispánicas. Romanceros del rey Rodrigo y Bernardo del Carpio. Vol. 1. Madrid: Gredos.

471. Mentxaka, R. 2006. Sobre el concepto de regla jurídica de «Partidas» 7, 34, y sus posibles fuentes // Auctoritas. Melanges offerts au Prof. O. Guillot. París: PUPS. P. 567–580.

472. Merêa, P. 1926. Um novo Fragmento das Sete Partidas em língua portuguesa // AHDE. T. 3. P. 597.

473. Merrills, A. 2005. History and Geography in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press.

474. Merriman, R. B. 1911. The Cortes of the Spanish Kingdoms in the Later Middle Ages // American Historical Review. Vol. 16. P. 476–495.

475. Mettmann, W. 1959–1974. Cantigas de Santa Maria: 4 vols / Mettmann, W. ed. Coimbra: Universidade de Coimbra.

476. Mexía, F. 1992. Libro intitulado nobiliario vero / Ed. de M. T. Pajares Giménez. Madison: Hispanic Seminary of Medieval Studies.

477. Michael, I. 1960. Interpretation of the Libro de Alexandre: The Author’s Attitude Towards his Hero’s Death // Bulletin of Hispanic Studies. № 37. Р. 205–214.

478. Michael, I. 1970. The Treatment of Classical Material in the Libro de Alexandre. Manchester, UK: Manchester University Press. (Publications of the University of Manchester Faculty of Arts, 17).

479. Mikhail Bakhtin and the Epistemology of Discourse. 1990 // Critical Studies / Thomson, C. (ed.). Leiden: Brill. Vol. 2. № 1–2.

480. Millares Carlo, A. 1963. Manuscriptos visigóticos: notas bibligráficas. Madrid: CSIC.

481. Millás Vallicrosa, J. M. 1942. Traducciones orientales en los manuscritos de la Biblioteca de la Catedral de Toledo. Madrid: CSIC.

482. Millás Vallicrosa, J. M. 1950. Estudios sobre Azarquiel. Madrid: CSIC.

483. Miller, K. 1898. Mappae mundi. Die ältesten Weltkarten. Stuttgart: J. Roth. Bd. 6: Rekonstruierte Karten.

484. Minnis, A. 2010. Medieval Theory of Authorship. Scholastic Literary Attitudes in the Later Middle Ages. Philadelphia, Penn.: University of Pennsylvania Press.

485. Modéran, Y. 2003. Les Maures et l’Afrique romaine (Ive – VIIe siècle). Roma: Ècole française de Rome.

486. Moeglin, J.M., Péquignot, S. 2017. Diplomatie et relations «internationals» au Moyen Âge. París: PUF.

487. Mollat, M. 1978. Les pauvres au Moyen Age. Paris: Hachette.

488. Mols, M. 2001. Politik als Wissenschaft: Zur Definition, Entwicklung und Standortbestimmung einer Disziplin // Politikwissenschaft: Eine Einführung / Manfred Mols, Hans-Joachim Lauth, Christian Wagner. Paderborn. P. 25–65.

489. Monda, S. 2008. La Cosmographia di Giulio Onorio. Un excerptum scolastico tardo-antico / Monda, Salvatore, ed. Roma: Arcane.

490. Montes Romero-Camacho, I. 1998. La polémica del testamento de Juan I de Castilla y sus implicaciones sevillanas // HID. № 35. P. 435–472.

491. Montes, E. 1943. Federico II de Sicilia y Alfonso X de Castilla // Revista de Estudios políticos. № 10 (Anejo). P. 1–31.

492. Montoya Martínez, J. 1997. La literatura caballeresca en la obra de Alfonso X // Revista de Filología Románica. № 14–2. P. 299–313.

493. Montoya Martínez, J. 1999. La caballería blanca o caballería «celeste» en la literatura hispánica // La Corónica: A Journal of Medieval Hispanic Languages, Literatures & Cultures. Vol. 27. № 2. P. 7–20.

494. Montoya Martínez, J. 1999. La cantiga num. 169: su puntuacion. La iglesia de la Arreixaca // Composicion, estructura y contenido del cancionero marial de Alfonso X / Ed. J. Montoya Martínez. Murcia: Real Academia de Alfonso X el Sabio. P. 265–280.

495. Moreta Velayos, S. 1990. La sociedad imaginada de las Cántigas // Studia historica. Historia Medieval. № 8. P. 117–138.

496. Morín, A. 2020. Poridades, cosas encobiertas e ascondidas. Lo oculto y lo secreto en «Siete Partidas» de Alfonso el Sabio // CHD. № 27. P. 49–75.

497. Murray, H. J. R. 1913. A History of Chess. Oxford: Clarendon Press.

498. Nakashian, C. 2016. Warrior Churchmen of Medieval England. 1000–1250. N. Y.: Boydell & Brewer.

499. Nanu, I. 2013. La «Segunda Partida» de Alfonso X el Sabio y la tradición occidental de los «Specula principum» / Tesis doctoral. Valencia: Universidad de Valencia.

500. Navarro, D. 2019. Jewish Intertextuality on the Early Life of Abraham in Alfonso X’s General Estoria // eHumanista. Vol. 41. P. 91–104.

501. Navarro, D. 2020. The Presence of Rabbinical Exegesis in the Account of the Flood in the General Estoria // Conflict and Collaboration in Medieval Iberia / Ed. por K. Bergqvist et al. Cambridge: Cambridge Scholars Publishing. P. 137–59.

502. Nederman, C. 1991. Aristotelianism and the origins of political science // The Twelfth Century. Journal of the History of Ideas. Vol. 52. № 2. P. 179–194.

503. Negro, A. 2021. Graph-Powered Machine Learning. Shelter Island, N. Y.: Manning.

504. Nicolet, Cl., Gautier Dalché, P. 1986. Les «quatre sages» de Jules César et la «mesure du monde» selon Julius Honorius: réalité antique et tradition médiévale // Journal des savants. № 4. P. 157–218.

505. Nieto Soria, J. M. 1982. El equpamiento económico de una sede episcopal castellana de nueva creación: Cuenca, 1180–1280 // AEM. T. 12. P. 311–340.

506. Nieto Soria, J. M. 1988. Iglesia y poder real en Castilla: el episcopado 1250–1350. Madrid: Universidad Complutense.

507. Nieto Soria, J. M. 1994. Sancho IV, 1284–1295. Palencia: Diputación Provincial de Palencia.

508. Nieto Soria, J. M. 1998. El «poderío real absolute» de Olmedo (1445) a Ocaña (1469): la monarquía como conflicto // En la España Medieval. Vol. 21. P. 159–228.

509. Nieto Soria, J. M. 2000. Legislar y gobernar en la Corona de Castilla: el ordenamiento real de Medina del Campo de 1433. Madrid: Dykinson.

510. Nieto Soria, J. M. 2003. Sobre los orígenes de la idea de «comunidad política» en la Corona castellano-leonesa // Memoria y Civilización. Vol. 6. P. 5–41.

511. Nieto Soria, J. M. 2008. La «Segunda Partida» en los debates políticos de la Castilla del siglo XV // e-Spania. URL: http://journals.openedition.org/e-spania/ 9993 (accessed: 30.07.2023).

512. Nieto Soria, J. M. 2017. Álvaro de Luna tirano. Opinión pública y conflicto político en la Castilla del siglo XV // Imago Temporis. Medium Aevum. T. 11. P. 467–487.

513. Nieto Soria, J. M. 2021. Las crisis Trastámara en Castilla. El pacto como representación. Madrid: Silex.

514. Nieto Soria, J. M., Martin, G. 2009. L’itinérance des cours (fin XIe siècle – milieu XVe siècle): un modèle ibérique? / Nieto Soria, J. M., Martin, G. (coord.) // e‑Spania. 08.12.2009. № 8. URL: https://doi.org/10.4000/e-spania.18545 (accessed: 30.07.2023).

515. Nogueira, R. R. 1795–1796. Prelecções sobre a Historia do Direito Patrio: Ao curso do quinto anno juridico da Universidade de Coimbra no anno de 1795 a 1796. Coimbra: Imprensa da Universidade.

516. O’Callaghan, J. 1998. Alfonso X and the Cantigas de Santa María: A poetic biography. Leiden: Brill.

517. O’Callaghan, J. F. 1969. The beginnings of the cortes of León-Castile // AHR. № 74. P. 1503–1537.

518. O’Callaghan, J. F. 1971. The Cortes and Royal Taxation during the Reign of Alfonso X of Castile // Traditio. Vol. 27. P. 379–398.

519. O’Callaghan, J. F. 1981. The Ecclesiastical Estate in the Cortes of León-Castile 1252–1350 // Catholic Historical Review. Vol. 67. № 2. P. 185–213.

520. O’Callaghan, J. F. 1983. Una nota sobre las llamadas Cortes de Benavente // Archivos Leoneses. Vol. 37. P. 97–100.

521. O’Callaghan, J. F. 1987. Las Cortes de Fernando IV: Cuadernos inéditos de Valladolid 1300 y Burgos 1308 // HID. № 13. P. 315–328.

522. O’Callaghan, J. F. 1988. Las Cortes de Castilla y León (1230–1350) // I CC. CCL. T. 1.

523. O’Callaghan, J. F. 1988. Alfonso X, the Cortes, and Government in Medieval Spain. Aldershot: Ashgate/Variorum. № 14.

524. O’Callaghan, J. F. 1989. The Cortes of Castile – León, 1188–1350. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

525. O’Callaghan, J. F. 1992. Catálogo de los cuadernos de las Cortes de Castilla y León, 1252–1348 // AHDE. T. 62. P. 501–531.

526. O’Callaghan, J. F. 1993. The Learned King: the Reign of Alfonso X of Castile. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

527. O’Callaghan, J. F. 1996. El Rey Sabio: El Reinado de Alfonso X de Castilla / Trans. Manuel González Jiménez. Sevilla: Universidad de Sevilla.

528. O’Callaghan, J. F. 1999. El Rey Sabio. El reinado de Alfonso X de Castilla. Sevilla: Universidad De Sevilla.

529. O’Callaghan, J. F. 2011. The Gibraltar crusade: Castile and the battle for the Strait. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

530. O’Callaghan, J. F. 2017. On the Ordenamiento de Zamora, 1274 // HID. № 44. P. 297–312.

531. O’Callaghan, J. F. 2019. Alfonso X, the Justinian of His Age: Law and Justice in Thirteenth-Century Castile. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press.

532. Ochoa Brun, M. Á. 1991–1995. Historia de la diplomacia Española: 3 vols. Madrid: Ministerio de Asuntos Exteriores.

533. Olivera Serrano, C. 1986. Las Cortes de Castilla y León y la crisis del reino (1445–1474). El Registro de Cortes. Burgos: Congreso Internacional Sobre la «Historia de las Cortes de Castilla y León».

534. Oliveira Serrano, C. 1988. Las Cortes de Castilla y el poder real (1431–1444) // En la España medieval. Vol. 11. P. 223–260.

535. Orellana Calderón, R. 2006. La Tercera partidas de Alfonso X el Sabio. Estudio y edición crítica de los títulos XVIII al XX. Madrid: Universidad Autónoma de Madrid.

536. Orlandis Rovira, J. 1976. La iglesia en España visigótica y medieval. Pamplona: Universidad de Navarra.

537. Orlandis Rovira, J. 2003. Historia del reino visigodo español: los acontecimientos, las instituciones, la sociedad, los protagonistas. Madrid: Rialp.

538. Orlandis, J. 1944. La paz de la casa en el Derecho español de la Alta Edad Media // AHDE. T. 15. P. 107–161

539. Oroz Reta, J., Marcos Casquero, M. A. 2004. San Isidoro de Sevilla. Etimologías / Oroz Reta, J., M.-A. Marcos Casquero (éds.). Madrid: Biblioteca de Autores Cristianos.

540. Ostos Salcedo, P. 2016. Las «Notas del Relator». Un formulario castellano del siglo XV // Les formulaires: compilation et circulation des modèles d’actes dans l’Europe médiévale et moderne / Ed. par O. Guyotjeannin, L. Morelle y S. P. Scalfati. Charles: Université de Charles. P. 189–209.

541. Otero Varela, A. 1993–1994. Las Partidas y el Ordenamiento de Alcalá en el cambio del ordenamiento medieval // AHDE. T. 63–64. P. 451–548.

542. Otero Varela, A. 2005. Sobre la «plenitudo potestatis» y los reinos hispánicos // Otero Valera A. Estudios historico jurídicos. Vol. 1. P. 323–348.

543. Palma, M. 1988. Modifiche di alcuni aspetti materiali della produzione libraria latina nei secoli XII e XIII // Scrittura e Civiltà. № 12. P. 119–133.

544. Palonen, K. 2003. Four Times of Politics: Policy, Polity, Politicking, and Politicization, // Alternatives: Global, Local, Political. Vol. 28. № 2. P. 171–186.

545. Panateri, D. 2016. Las Siete Partidas como escenario de conflicto político // Revista Chilena de Estudios Medievales. № 9. P. 79–102.

546. Panateri, D. 2017. El discurso del rey. El discurso jurídico alfonsí y sus implicancias políticas. Madrid: Editorial Dykinson.

547. Panateri, D. 2021. Lawmaking and the Normalization of Power during the Middle Ages. The Contribution of the «Siete Partidas» // Alfonso el Sabio y la conceptualización jurídica de la monarquía en las «Siete Partidas» / Albert M., Becker U., Schmidt E. (eds.). Bonn. P. 117–133.

548. Pareja, F. 1935. Libro de ajedrez, sus problemas y sutilezas, según el ms árabe add 7515 (RICH) del Museo Británico. Madrid: Estanislao Maestre.

549. Parkes, M. B. 2008. English cursive book hands 1250–1500. Burlington: Ashgate.

550. Pascual-Argente C. 2010. «El cabdal sepulcro»: Word and Image in the «Libro de Alexandre» // La Corónica. Vol. 38. № 2. P. 71–98.

551. Pastor Bodmer, I. 1992. Grandeza y tragedia de un valido. La muerte de don Álvaro de Luna. Estudio y documentos. Vol. 1. Madrid: Caja de Madrid.

552. Patton, P. A. 2008. Constructing the Inimical Jew in the Cantigas de Santa Maria: Theophilus’ Magician in Text and Image // Beyond the Yellow Badge: Anti-Judaism and Antisemitism in Medieval and Early Modern Visual Culture / ed. M. B. Merback. Leiden, Boston: Brill. P. 233–256.

553. Patton, P. A. 2012. Art of Estrangement: Redefining Jews in Reconquest Spain. University Park, PA: Pennsylvania State Press.

554. Paulmier-Foucart, M. 2001. L’actor et les actores. Vicent de Beauvais et l´écriture du Speculum majus // Auctor et auctoritas. Invention et conformisme dans l’écriture médiévale. Paris: Écoles des Chartres. P. 145–160.

555. Penelas, M. 2001. Contribución al studio de la diffusion de la Cosmografía de Juliu Honorio en la Península Ibérica // Al-Qantara. Vol. 22. № 1. P. 1–18.

556. Pereira Mira, C. B. 2006. Éxodo librario en la biblioteca capitular de Oviedo: el Codex miscellaneus ovetensis (manuscrito escurialense R.II.18) // Territorio, Sociedad y Poder. № 1. P. 263–278.

557. Pereira Mira, C. B. 2009. De codicología altomedieval hispana: don Manuel y el Códice ovetense // Territorio, Sociedad y Poder. № 4. P. 193–202.

558. Pérez de Guzmán, F. 1956. Crónica de Juan II. Madrid: Atlas. (Biblioteca de Autores Españoles, 68).

559. Pérez de la Canal, M. Á. 1956. La pragmática de Juan II de 8 de febrero de 1427 // AHDE. T. 26. P. 659–568.

560. Pérez López, J. L. 1996. Las Siete Partidas según el códice de los Reyes Católicos de la Biblioteca Nacional de Madrid // Dicenda. Cuadernos de Filología Hispánica. № 14. P. 235–258.

561. Pérez Martín, A. 1984. El Ordenamiento de Alcalá y las glosas de Vicente Arias de Balboa // Ius Commune. № 11. P. 55–215.

562. Pérez Martín, A. 2001. El estatuto jurídico de la caballería castellana // La chevalerie en Castille à la fin du Moyen Age. Aspects sociaux, idéologiques et imaginaires / Dir. par G. Martin. Paris: ELLIPSES. P. 13–26.

563. Pérez Martín, A. 2016. El aparato de glosas a las «Siete Partidas» de Alonso Díaz de Montalvo // Carthaginensia. Vol. 31. P. 591–662.

564. Pérez Martín, A. 2019. Estudios sobre monarquía y nobleza en la Edad Media. Madrid: Sanz y Torres.

565. Pérez-Prendes, J. M. 1974. Cortes de Castilla. Barcelona: Editorial Ariel.

566. Perona, J. 1988. Espesores simbólicos de la glosa del mundo: el Setenario alfonsí, una aritmología sagrada // Glossae: revista de historia del derecho europeo. Vol. 1. P. 35–96.

567. Pick, L. K. 2017. Gender, Power, and Religion in the Early Spanish Kingdoms. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press.

568. Pino, M. 2011. El delito de juegos prohibidos. Análisis histórico-jurídico. Madrid: Dykinson.

569. Pinto, P. 2009. Um novo Fragmento português medieval da Terceira Partida de Afonso X // Boletim da Direcção-Geral de Arquivos. Vol. 8. P. 5.

570. Pinto, P. 2015. Dos manuscritos à personagem: o percurso de Álvaro Fragoso, procurador de Évora e da comarca de Entre-Tejo-e-Odiana para os feitos dos forais (revisitando a reforma dos forais de D. João II e D. Manuel I) // eHumanitas: Journal of Iberian Studies. Vol. 31. P. 80–153. URL: http://www.ehumanista.ucsb.edu/ (accessed: 20.02.2021).

571. Piskorski, W. 1930. Las Cortes de Castilla en el período de tránsito de la Edad Media a la Moderna, 1188–1520. Barcelona: Universidad de Barcelona. Facultad de Derecho.

572. Pisnitchenko, O. 2016. A cavalaria no discurso político castelhano-leonês no final do século XIII início do século XIV. Entre vínculo social e forma de vida virtuosa / Tese de doutorado. Belo Horizonte: UMFG. URL: https://repositorio.ufmg.br/handle/1843/BUBD-AQHHDR (accessed: 01.10.2023).

573. Pisnitchenko, O. 2018. Rodrigo Diaz de Vivar, El Cid (1048–1099), Muy Buen Cauallero e de Grande Linaje // Mirabilia: Electronic Journal of Antiquity and Middle Ages. № 26. URL: https://raco.cat/index.php/Mirabilia/article/view/338666 (accessed: 01.10.2023).

574. Pisnitchenko, O. 2020. Bernardo del Carpio e construção da identidade territorial na «Estoria de España» de Alfonso X // Temas Medievales. Vol. 28. № 2. Р. 1–31. URL: http://temasmedievales.imhicihu-conicet.gov.ar/index.php/TemasMedievales/article/view/105/98 (accessed: 01.10.2023).

575. Pizzorusso, V. B. 2002. Interpretatio e auto-interpretatio del nome di un re: Alfonso el Sabio e il nome di dio // Il Nome nel testo: Rivista internazionale di onomastica letteraria. Vol. 4. № 1. P. 11–12.

576. Plinio. 1940. Naturalis historia: 10 vols / Ed. de H. Rackman. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

577. Porras Arboledas, P. A. 1992. El Derecho de Frontera en la Baja Edad Media. La regulación de las relaciones fronterizas en tiempo de treguas y de guerra // Estudios dedicados a la memoria del profesor L. M. Díez de Salazar. Bilbao: Universidad del País Vasco. Vol. 1. P. 261–287.

578. Porras Arboledas, P. A. 2017. Dos temas de época carolina. Los Partistas santiaguistas (1517–1544) y algunas provisiones especiales de la Chancillería de Granada: cartas de omezillo, de guía y aposento y de galeotes (1520–1556) // CHD. T. 24. P. 411–487.

579. Postec, A. 2013. Processus et formes d’écriture d’un maître universitaire au XIIIe siècle: Matthieu d’Aquasparta, ses autographes et leurs copies // Medieval Autograph Manuscripts. Proceedings of the XVIIth Colloquium of the Comité International de Paléographie Latine (Bibliologia 36) / Ed. par N. Golob. Turnhout: Brepols. P. 209–236.

580. Powell, C. J. 1991. The Virgin’s Cures for Lust // Estudios alfonsinos y otros escritos. Homenaje a John Esten Keller y a Anibal A. Biglieri / Ed. N. Toscano Liria. N. Y.: National Endowment for the Humanities, National Hispanic Foundation for the Humanities. P. 118–124.

581. Prádanos Fernández, J. 2018. Memoria y linaje en los textos jurídicos: la iconografía de los árboles de consaguinidad y afinidad en las «Siete Partidas» // Estudios Medievales Hispánicos (6). P. 63–80.

582. Prado-Vilar, F. 2011. Iudeus sacer: Life, Law and Identity in the «State of exception» сalled «Marian Miracle» // Judaism and Christian Art. Aesthetic Anxieties from the Catacombs to Colonialism / Еd. H. L. Kessler y D. Nirenberg. Philadelphia: University of Pennsylvania Press. P. 133–134.

583. Procter, E. S. 1951. Alfonse X. of Castile. Patron of Literature and Learning. Oxford: Clarendon Press.

584. Procter, E. S. 1980. Curia y Cortes in León and Castille, 1072–1295. Cambridge: Cambridge University Press.

585. Puigdengolas, J. 2022. Le lieu de la rencontre: vision du trône céleste et complémentarité des discours dans le Setenario d’Alphonse X (loi LXIX) // HispanismeS, Fronteras. Actes du Colloque de la Société des Hispanistes Français, Pau, 5 au 7 juin 2019.

586. Puigdengolas, J. 2019. Passer le pouvoir: Modalités de réécriture dans le Setenario d’Alphonse X // Écritures du pouvoir. Les cultures politiques dans la Péninsule Ibérique et au Maghreb (VIIIème – XVème siècle) / Lamazou-Duplan, Véronique (dir.). Bordeaux: Éditions Ausonius. Vol. 2. P. 73–85.

587. Queller, D. E. 1967. The Office of Ambassador in the Middle Ages. Princeton: Princeton University Press.

588. Racine, F. 2009. Literary Geography in Late Antiquity / PhD diss. New Haven, Conn.: Yale University Press.

589. Reed, W. 1993. Dialogues of the Word. The Bible as Literature According to Bakhtin. Oxford et al.: Oxford University Press.

590. Reilly, B. F. 1974. The Court Bishops of Alfonso VII of Leon-Castile, 1147–1157 // Mediaeval Studies. № 36. P. 67–78.

591. Reilly, B. F. 1982. The Kingdom of León-Castilla under Queen Urraca, 1109–1126. Princeton, N.J.: Princeton University Press. P. 225–250.

592. Reilly, B. F. 1998. The Kingdom of León-Castilla under King Alfonso VII, 1126–1157. Philadelphia: University of Pennsylvania Press. P. 240–273.

593. Reilly, B. F. 2012. The De rebus Hispanie and the Mature Latin Chronicle in the Iberian Middle Ages // Viator. Vol. 43. № 2. P. 131–145.

594. Reise, A. 1878. Geographi Latini Minores. Heilbronn: Henninger.

595. Ribeiro, J. P. 1792. Memorias Sobre as Fontes do Codigo Philippino // Memorias de Litteratura Portugueza. Lisboa: Academia Real das Sciencias de Lisboa. Vol. 2. P. 46–170.

596. Ribeiro, J. P. 1819. Memorias Authenticas para a Historia do Real Archivo. Lisboa: Impressão Regia.

597. Richards Luard, H. 1880. Matthaei Parisiensis, monachi Sancti Albani, Chronica majora / Ed. by Richards Luard H. London: Longman. Vol. 5: AD 1248 to AD 1259.

598. Rico, F. 1972. Alfonso el Sabio y la General estoria. Esplugues de Llobregat: Ariel.

599. Rico, F. 1985. La clerecía del mester // Hispanic Review. № 53. P. 1–23.

600. Risco, M. 1792. Historia Roderici Didaci Campidocti ante hac inedita, et novissime in antiquo codice Bibliotecae Regii Conventus San Isidori Legionensis reperta. Madrid: Blas Román. P. XX–LXVI.

601. Riva, F. 2019. «Nunca mayor sobervia comidió Luçifer»: Límites del conocimiento y cultura claustral en el Libro de Alexandre. Madrid-Frankfurt: Iberoamericana Vervuert.

602. Robinson, P. 2010. Towards a Theory of Digital Editions // Variants. № 10. P. 105–131.

603. Robinson, P. 2016. The Digital Revolution in Scholarly Editing // Ars Edendi Lecture Series. Vol. 4. P. 181–207.

604. Rochwert-Zuili, P. 2011. El valor del consejo en el «Libro del caballero Zifar» // e‑Spania. Revue interdisciplinaire d’études hispaniques médiévales et modernes. Vol. 12. https://journals.openedition.org/e-spania/20706 (accessed: 08.03.2022)

605. Rodríguez de Almela, D. 1992. Compilación de las batallas campales / Ed. por L. Rodríguez López. Madison: Hispanic Seminary of Medieval Studies.

606. Rodríguez de la Peña, M. A. 2004. La figura del Obispo-cronista como ideólogo de la Realeza de León y Castilla. La construcción de un nuevo modelo de didáctica política en la primera mitad del siglo XIII // La imagen del obispo hispano en la Edad Media / Coord. por M. Aurell, Á. García de la Borbolla García de Paredes. Pamplona: Universidad de Navarra, EUNSA, Ediciones Universidad de Navarra, S.A. P. 115–152.

607. Rodríguez Díez, M. 1909. Historia de la Muy Noble, Leal y Benemérita Ciudad de Astorga. Astorga: Establecimiento tipográfico de Porfirio López.

608. Rodríguez Flores, Mª. I. 1971. El perdón real en Castilla (siglos XIII–XVIII). Salamanca: Universidad de Salamanca.

609. Rodríguez García, J. M. 2001. Scientia potestas est. Knowledge is power: Francis Bacon to Michel Foucault // Neohelicon. № 28/1. P. 109–121.

610. Rodríguez Molina, J. 2004. «In dubio pro codice»: tiempos compuestos y enmiendas editoriales en el «Poema de Mio Cid» // BRAE. T. 84. Cuad. 289. P. 131–171.

611. Rodríguez Velasco, J. D. 1996. El debate sobre la caballería en el siglo XV. La tratadística caballeresca castellana en su marco europeo. Salamanca: Junta de Castilla y León.

612. Rodríguez-Velasco, J. 2010. La urgente presencia de las Siete Partidas // La Corónica. Vol. 38. № 2. P. 99–135.

613. Rosenwein, B. H. 2002. Worrying about Emotions in History // The American Historical Review. Vol. 107. № 3. P. 821–845.

614. Rosenwein, B. H. 2006. Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press.

615. Ross, D. J. A. 1967. Alexander Iconography in Spain: El libro de Alexandre // Scriptorium. № 21. P. 83–86.

616. Rossi, M. C. 2017. Manoscritti di lavoro nell’università delle origini: un progetto in corso e prime riflessioni su un caso di studio // Livres de maîtres, livres d’étudiants. Le manuscrit universitaire au Moyen Âge. Pecia, le livre et l’écrit. Turnhout: Brepols. 20. P. 81–101.

617. Roudil, J. 1968. Les Fueros d’Alcaraz et d’Alarcón: 2 tt. Édition synoptique avec les variantes du Fuero d’Alcázar. Introduction, notes et glossaire. Paris: Klincksieck.

618. Roxburgh, D. J. 2009. Los libros árabes y el scriptorium de Alfonso X // Bango, I., López de Guereño, M.ª T. (coords.). Alfonso X, catálogo de exposición. Murcia: s. e. P. 258–265.

619. Rubin, M. 2009. Emotion and Devotion. The Meaning of Mary in Medieval Religious Cultures. Budapest, N. Y.: Central European University Press.

620. Rucquoi, A. 1998. La double vie de l’université de Palencia (c. 1180 – c. 1250) // Studia Gratiana. Vol. 29. P. 723–748.

621. Rucquoi, A. 2006. Rex, Sapientia, Nobilitas: estudios sobre la Península Ibérica Medieval. Granada: Universidad de Granada.

622. Ruiz García, E. 2002 La escritura: una Vox Dei (siglos X–XIII) // I Jornadas sobre documentación jurídico-administrativa y judicial del reino castellano-leonés (siglos X–XIII) / Santiago Fernández, J., Olmos J. M. (coords.). Madrid, Universidad Complutense. P. 71–92.

623. Ruiz, T. 1982. Oligarchy and Royal Power: The Castilian Cortes and the Castilian Crisis, 1258–1350 // Parlaments, Estates and Representation. Vol. 2. P. 95–101.

624. Sá, A. M. de. 1966. Chartularium Universitatis Portugalensis (1288–1537). Lisboa: Faculdade de Letras de Lisboa, Centro de Estudos de Psicologia e de História da Filosofia. Vol. 1.

625. Sacy, S. 1816. «Calila et Dimna» ou Fables de Bidpai. Paris.

626. Sáez, E., Sáez, C. 1993. El fondo español del Archivo de la Academia de las Ciencias de San Petersburgo. Alcalá de Henares: Universidad de Alcalá. Servicio de publicaciones. (Ensayos y documentos, 17).

627. Sahle, P. 2016. What is a Digital Scholarly Edition? // Digital Scholarly Editing: Theories and Practices / Ed. by M. J. Driscoll, T. L. Andrews. P. 19–40. URL: https://www.openbookpublishers.com/books/10.11647/obp.0095/chapters/10.11647/obp.0095.02 (accessed: 01.10.2023).

628. Sahner, Ch. 2013. From Augustine to Islam: Translation and History in the Arabic Orosius // Speculum. Vol. 88. № 4. P. 905–931.

629. Said, E. 1993. Culture and Imperialism. N. Y.: Alfred A. Knopf.

630. Salvador Martínez, H. S. 2010. Alfonso X, the Learned: A Biography. Leiden: Brill.

631. Salvatore, A. 2018. The Islamicate Adab Tradition vs. the Islamic Shari‘a, from Pre-colonial to Colonial. URL: https://ul.qucosa.de/api/qucosa%3A21097/attachment/ (accessed: 04.03.2024).

632. Salvo García, I. 2010. Los mitos de la creación de la Metamorfosis de Ovidio (Met. I, v. 5–162) en la General estoria de Alfonso X // Modelos latinos en la Castilla medieval / Ed. por M. Castillo Lluch, M. López Izquierdo. Madrid: Iberoamericana-Vervuert. P. 201–222.

633. Salvo García, I. 2014. El mito y la escritura de la historia en el taller de Alfonso X // e-Spania. 19.10.2014. URL: http://e-spania.revues.org/23948 (accessed: 04.03.2024).

634. Salvo García, I. 2018. «E es de saber que son en este traslado todas las estorias». La traducción en el taller de la General estoria de Alfonso X // Cahiers d’études hispaniques médiévales. Vol. 41. № 1. P. 139–154.

635. Sampaio, A. 1997. Primeira Partida de Afonso X. Glossário. Contributo para o Estudo Linguístico. Tesis de licenciatura inédita. Braga: Universidade do Minho.

636. Sampaio, A. 2003. Edição de textos, elaboração de glossários e estudos linguísticos: A Primeira Partida de Afonso X // Gramática e Léxico em Sincronia e Diacronia: Um Contributo da Linguística Portuguesa / Veiga A. (ed.). Santiago de Compostela: Universidade de Santiago de Compostela. P. 143–153.

637. Sampaio, F. C. de Sousa. 1793–1794. Prelecções de Direito Patrio Publico e Particular, Offerecidas ao Serenissimo Senhor D. João Principe do Brasil. Coimbra: Real Imprensa da Universidade.

638. Sánchez Belda, L. 1951–1952. La cancillería castellana durante el reinado de Sancho IV (1284–1295) // AHDE. T. 21–22. P. 171–223.

639. Sánchez del Barrio, A. 1991. Un Nuevo ejemplar de la Crónica Sarracina de Pedro del Corral // Revista de Folklore. Vol. 11b. № 131. P. 147–157.

640. Sánchez Moguel, A. 1894. Naturaleza política y literaria de las Cortes peninsulares anteriores al sistema constitucional. Discurso leído en la Universidad Central. Inauguración del curso 1894–1895. Madrid.

641. Sánchez Saus, R. 2014–2015. Caballeros e hidalgos en la Castilla de Alfonso X // Alcanate. № 9. P. 177–210.

642. Sánchez-Arcilla Bernal, J. 1980. La administración de justicia real en León y Castilla (1252–1504). Madrid: UCM. P. 175–375.

643. Sánchez-Arcilla Bernal, J. 2008/2009. La teoría de la ley en la obra legislativa de Alfonso X el Sabio // Alcanate. Revista de Estudios Alfonsíes. № 6. P. 81–123.

644. Sánchez-Arcilla Bernal, J. 2008. Alfonso XI (1312–1350). Gijón: Ediciones Trea.

645. Sánchez-Prieto Borja, P. 2001–2009. Alfonso X el Sabio. General Estoria: 10 vols / Edición, introducción y aparáto crítico de Pedro Sánchez-Prieto Borja et al. Madrid: Biblioteca Castro. Fundación José Antonio de Castro.

646. Sanz Fuentes, Mª. J. 2014. El testamento de Fernán Díaz de Toledo, el Relator (1455) // HID. № 41. P. 381–406.

647. Sanz González, M. 1994. El derecho de asilo: ¿Misericordia o justicia? // Revista Española de Derecho Canónico. Vol. 51. № 137. P. 477–501.

648. Sanz Martín, Á. J. 2021. Las redacciones de las Siete Partidas durante el reinado de Alfonso X. Una revisión historiográfica // Las Siete Partidas del Rey Sabio: una aproximación desde la filología digital y material / Сoord. por J. M. Fradejas Rueda, E. Jerez, R. Pichel Gotérrez. Madrid: Iberoamericana Vervuert. P. 39–44.

649. São Boaventura, F. de. 1827. Historia Chronologica e Critica da Real Abbadia de Alcobaça, da Congregação Cisterciense de Portugal, para servir de continuação à Alcobaça Illustrada do chronista mor Fr. Manoel dos Sanctos. Lisboa: Impressão Regia.

650. Sarasa Sánchez, E. 2009. La sociedad en Aragón y Cataluña en el reinado de Jaime I. Zaragoza: Instituto Fernando el Católico.

651. Scarborough, C. L. 1993. Women in Thirteenth-Century Spain as Portrayed in Alfonso X’s Cantigas de Santa Maria. Lewiston: E. Mellen Press.

652. Scarborough, C. L. 2007–2008. La voz personal de Alfonso X en una Cantiga murciana // Alcanate. № 6. P. 297–308.

653. Scarborough, C. L. 2009. A Holy Alliance: Alfonso X’s Political Use of Marian Poetry. Newark: Juan de la Cuesta.

654. Scarborough, C. L. 2018. Viewing Disability in Medieval Spanish Texts: Disgraced or Graced. Amsterdam: Amsterdam University Press.

655. Schädler, U. 1994. Latrunculi – ein verlorenes strategisches Brettspiel der Römer // Homo Ludens. Der spielende Mensch. № 4. P. 47–67.

656. Scharfe, H. 1989. The State in Indian Tradition. Leiden: e. a.

657. Schechner, R. 2002. Performance Studies: An Introduction. London.

658. Schmidt, H.-J. 2019. Herrschaft durch Schrecken und Liebe. Vorstellungen und Begründungen im Mittelalter. Göttingen.

659. Segre, C. 1984. Quello che Bachtin non ha detto. Le origini medievali del romanzo // Teatro e romanzo. Due tipi de communicazione letteraria. Torino: Giulio Einaudi. P. 61–84.

660. Sempere y Guarinos, J. 1815. Histoire des Cortes d’ Espagne. Burdeos.

661. Sère, B. 2007. Penser l‘amitié au Moyen Âge. Etude historique des commentaires sur les livres VIII et IX de l’Éthique à Nicomaque (XIIIe – XVe siècle). Turnhout: Brepols.

662. Shillingsburg, P. 2006. From Gutenberg to Google: Electronic Representations of Literary Texts. Cambridge: Cambridge University Press.

663. Silva, J. V. A. da. 1780. Introdução ao novo codigo, ou dissertação critica sobre a principal causa da obscuridade do nosso codigo authentico. Lisboa: na Regia Officina Typografica.

664. Silva, N. E. G. da. 1971. Livro das leis e posturas. Lisboa: Faculdade de Direito da Universidade de Lisboa.

665. Silva, N. E. G. da. 2018. História do Direito Português: Fontes de Direito. Lisboa: Fundação Calouste Gulbenkian.

666. Silveira, A. 2014. A trama da história na concepção de povo nas Siete Partidas // Revista Diálogos Mediterrânicos. № 7. URL: https://www.dialogosmediterranicos.com.br/index.php/RevistaDM/article/view/133 (accessed: 01.02.2022).

667. Simon, J. 2013. Chorography reconsidered // Mapping Medieval Geographies. Geographical Encounters in the Latin West and Beyond, 300–1600 / Ed. by K. Lilley. Cambridge: Cambridge University Press. P. 23–44.

668. Skinner, Q. 1996. As fundações do pensamento político moderno. São Paulo: Companhia das Letras.

669. Snow, J. 1975. Alfonso X y la Cantiga 409: Un nexo posible con la tradición de la Danza de la Muerte // Studies in Honor of Lloyd A. Kasten. Madison: Hispanic Seminary of Medieval Studies. P. 261–273.

670. Snow, J. 1979. The central rôle of the troubadour persona of Alfonso X in the Cantigas de Santa Maria // Bulletin of Hispanic Studies. № 56. P. 305–316.

671. Snow, J. 2013. Huellas sociopolíticas de la devoción mariana del rey Alfonso X en las Cantigas de Santa Maria // Poder, piedad y devoción. Castilla y su entorno (siglos XII–XV) / Dir. por I. Beceira Pita, ed. R. Domínguez Hernanz. Madrid: Silex. P. 53–73.

672. Snow, J. 2016–2017. La utilización política de la devoción mariana en el reinado de Alfonso X, el Sabio (1252–1284) // Alcanate. № 10. P. 61–85.

673. Snow, J. 2020. Mary’s role in the repudiation of their beliefs of Pagans, Jews and Moors // Medievalista. Nº 27. URL: https://journals.openedition.org/medievalista/2832 (accessed: 15.09.2023).

674. Solalinde, A. G. 1930. General Estoria. Primera Parte / Ed. A. G. Solalinde. Madrid: Centro de Estudios Históricos.

675. Sontag, S. 1966. Against Interpretation. N. Y.: Farrar, Straus & Giroux.

676. Spallone, M. 2003. La Cosmographia di Iulius Honorius e Cassiodoro // Segno e testo. № 1. P. 129–181.

677. Spiegel, G. M. 1993. Romancing the Past: The Rise of Vernacular Prose Historiography in Thirteenth-century France. Berkeley: University of California Press.

678. Stallybrass, P., White, A. 1986. The Politics and Poetics of Transgression. N. Y.: Cornell University Press.

679. Stocking, R. 2000. Bishops, Councils, and Consensus in the Visigothic Kingdom, 589–633. Ann Arbor: University of Michigan Press.

680. Stone, M. 1989. El tema de la amistad en la quarta partida de Alfonso el sabio // Actas del X Congreso de la Asociación Internacional de Hispanistas: Barcelona 21–26 de agosto de 1989. Promociones y Publicaciones Universitarias. Barcelona: PPU. P. 337–342.

681. Suárez Fernández, L. 1988. Judíos españoles en la edad media. Madrid: Rialp.

682. Suárez González, A. I. 2008. Nuevo contexto para un libro de monjas (Madrid, Biblioteca Nacional, ms.17820) // Cistercium. № 251. P. 447–470.

683. Tamm, D. 1986. Un paralelo nórdico de la obra alfonsina: la legislación del rey Valdemar II de Dinamarca // España y Europa, un pasado jurídico común. Actas del I Simposio Internacional del Instituto de Derecho Común, Murcia, 26–28 de marzo de 1985 / Ed. A. Pérez Martin. Murcia: Instituto de Derecho Común. P. 81–100.

684. Teijeira, M. D. 2014. Reyes y prelados. La creación artística en los reinos de León y Castilla (1050–1500) / Ed. por M. D. Teijeira, M. V. Herráez, M. C. Cosmen. Madrid: Silex.

685. Tilander, G. 1956. Vidal mayor. Traducción aragonesa de la obra In excelsis Dei thesaurus de Vidal de Canellas: 3 vols / Tilander, G. (ed.). Lund: Håkan Ohlssons Boktryckeri.

686. Tischler, M. 2014. Translation-Based Chronicles, Twelfth to Thirteenth Centuries. New Sources for the Arabo-Latin Translation Movement in the Iberian Peninsula // Journal of Transcultural Medieval Studies. Vol. 1. № 2. P. 175–218.

687. Torres Fontes, J. 1960. La cultura murciana en el reinado de Alfonso X // Murgetana. № 14. P. 57–89.

688. Torres Sanz, D. 1985. Teoría y práctica de la acción de gobierno en el mundo medieval castellano-leonés // HID. № 12. P. 9–88.

689. Trombetti Budriesi, A. 1987. «Liber Augustalis» di Federico II di Svevia nella storiografia / A cura di Trombetti Budriesi. Bologna: Pàtron.

690. Trombetti Budriesi, A. L. 2011. Federico II di Svevia, De Arte venandi cum avibus / A cura di Trombetti Budriesi, A. L. Roma, Bari: Editori Laterza.

691. Ullmann, W. 1999. Historia Del Pensamiento Político En Edad Media. Barcelona: Ariel.

692. Uría Maqua, I. 2000. Panorama crítico del mester de clerecía. Madrid: Castalia.

693. Valdeón Baruque, J. 2004–2005. Alfonso X y el Imperio // Alcanate. № 4. P. 243–255.

694. Valdeón, J. 1970–1971. Las cortes castellanas en el siglo XIV // Anuario de Estudios Medievales. T. 7. P. 633–644.

695. Valdeón, J. 1977a. Alfonso X y las Cortes de Castilla // Alfonso X. Aportaciones de un rey castellano a la construcción de Europa. Murcia. P. 57–70.

696. Valdeón, J. 1977b. Las cortes medievales castellano-leonesas en la historiografía reciente // Las Cortes de Castilla en el periodo de tránsito de la Edad Media a la Moderna 1188–1520 / Piskorsky, V. Madrid. P. V–XXXV.

697. Valdeón, J. 1986. Alfonso X el Sabio. Valladolid: Junta de Castilla y León.

698. Valdeón, J. 1991. Las Cortes de Castilla en la época medieval // Les Corts a Catalunya: Actes del Congrés d’Historia Institucional. Barcelona. P. 341–346.

699. Valdeón, J. 2003. Alfonso X el Sabio: la forja de la España moderna. Madrid: Ed. Temas de Hoy.

700. Valera, D. 1959a. Ceremonial de príncipes. Madrid: Atlas. (Biblioteca de Autores Españoles, 116).

701. Valera, D. 1959b. Doctrinal de príncipes. Madrid: Atlas. (Biblioteca de Autores Españoles, 116).

702. Vallejo Fernández de la Reguera, J. 1985. La regulación del proceso en el Fuero Real: desarrollo, precedentes y problemas // AHDE. T. 55. P. 495–704.

703. Vallejo Girvéz, M. 2012. Hispania y Bizancio. Una relación desconocida. Madrid: Akal.

704. Valls Taberner, F. 1928. Les Constitucións catalanes de les Corts generals de Montçò de 1289 // Revista Jurídica de Catalunya. Vol. 34. P. 265–272.

705. Vallsecchi, Ch. 2000. Oldrado da Ponte e i suoi consilia: un’ auctoritas del primo Trecento. Milano: Guiffrè.

706. Vallsecchi, Ch. 2023. Oldrado da Ponte // Treccani. Dizionario biografico degli italiani. URL: https://www.treccani.it/enciclopedia/oldrado-da-ponte/ (accessed: 14.08.2023)

707. Vanderford, K. H. 1984. Alfonso X. Setenario / Vanderford, K. H. (éd.). Barcelona: Crítica.

708. Varela Rodríguez, J. 2018. Las «Sententiae» de Tajón de Zaragoza. Sus modelos literarios y su aproximación a la teología de Gregorio Magno // e-Spania. Revue interdisciplinaire d’études hispaniques médiévales et modernes. 30.06.2018. URL: http://journals.openedition.org/e-spania/28247 (accessed: 15.09.2023).

709. Vauchez, A. 1987. Les laïcs au Moyen Age. Pratiques et expériences religieuses. Paris: Ed. du Cerf.

710. Vauthier, B. 2007. Bakhtine, Volochinov et Medvedev dans les contextes européen et russe / Vauthier, B. (ed.). Toulouse: Département de slavistique de l’université de Toulouse-Le Mirail, CRIMS. (Slavica occitanica. № 25).

711. Vezin, J. 1978. La réalisation matérielle des manuscrits latins pendant le haut Moyen Age // Codicologica 2: Ëlements pour une codicologie comparée. Leiden: Brill. P. 15–51.

712. Villa Prieto, J. 2016. La amistad en la mentalidad medieval: análisis de los tratados morales de la Península Ibérica // Lemir. № 20. P. 191–210.

713. Villar García, L.M. 1990. Documentación medieval de la catedral de Segovia (1115–1300). Salamanca: Universidad de Salamanca.

714. Villarroel González, Ó. 2018. La formación de los diplomáticos en la Castilla bajomedieval // Studia Histórica. Historia Medieval. Vol. 36. № 2. P. 117–146.

715. Villarroel González, Ó. 2020a. Diplomacia y construcción monárquica: la participación eclesiástica castellana // Medievalista. № 28. P. 192–223.

716. Villarroel González, Ó. 2020b. L’ambassadeur et sa charge en Castille au XVe siècle // Ambassades et ambassadeurs en Europe (XV–XVIIe siècles) / Coord. J. L. Fournel, M. Residori. Ginebra: Droz. P. 47–67.

717. Villarroel González, Ó. 2021. Reyes, obispos y papas en Castilla: el papel de los prelados en las relaciones con el papado (siglos XIII y XV) // AEM. T. 51. № 1. P. 29–72.

718. Villarroel González, Ó. 2023. Embajadores y política exterior de Alfonso VIII // El embajador en la alta y la plena Edad Media peninsular / Llidó Miravé, O., Villarroel González, Ó. Gijón: Trea. P. 153–175.

719. Visentini, C. 2002. De la amistad. Un tema universal en el Medioevo español // Cuadernos de Humanidades. № 13. P. 213–225.

720. Vitória, A. 2020. Une affinité sélective? Les Siete Partidas et la culture juridique au Portugal XIVe – XVe siècles // e-Spania. URL: https://doi.org/10.4000/ e‑spania.35441 (accessed: 04.03.2024).

721. Wacks, D. 2007. Framing Iberia. Maqāmāt and Frametale Narratives in Medieval Iberia. Leiden, Boston.

722. Wacks, D. 2015. Jewish Sources for a Christian Bible. The Cantar de cantares in Alfonso X’s General estoria // Research and Teaching on Medieval Iberian and Sephardic Culture. 18.10.2015. University of Oregon. URL: https://davidwacks.uoregon.edu/2015/10/18/cantar/ (accessed: 22.01.2022).

723. Wacks, D. 2016. Rabbis, a Spanish Biblical History, and the Roots of Vernacular Fiction // Research and Teaching on Medieval Iberian and Sephardic Culture. 10.07.2016. University of Oregon. URL: https://davidwacks.uoregon.edu/2016/07/10/rabbis/ (accessed: 22.01.2022).

724. Wacks, D. 2017. Jewish Sources in the Narrative of Abraham in the General Estoria // Research and Teaching on Medieval Iberian and Sephardic Culture. 24.05.2017. University of Oregon. URL: https://davidwacks.uoregon.edu/ 2017/05/24/abraham/ (accessed: 22.01.2022).

725. Ward, Ae. 2009. Past, Present and Future in the Latin and Romance Historiography of the Medieval Christian Kingdoms of Spain // Journal of Medieval Iberian Studies. Vol. 1. № 2. P. 147–62.

726. Ward, Ae. 2011. History and Chronicles in Late Medieval Iberia. Representations of Wamba in Late Medieval Narrative Histories. Leiden: Brill, 2011.

727. Weiler, B. 2008. Stupor Mundi: Mättaeus Paris und der zeitgenössichen Wahnehmung Friedrichs II // Herrschaftsräume, Herrschaftspraxis und Kommunikation zu Zeit Kaiser Friedirchs II / Hgsv. K. Görich, J. Keupp, Th. Blockmann. München: Utzverlag GMBH. S. 63–95.

728. Weiss, J. 2006. The Mester de Clerecía: Intellectuals and Ideologies in Thirteenth-Century Castile. London: Tamesis.

729. Weiss, J. 1992. La «Questión entre dos cavalleros»: un nuevo tratado político del siglo XV // Revista de Literatura Medieval. № 4. P. 9–39.

730. Willemsen, C. A. 1942. De arte venandi cum avibus // Bibliotheca Augustana. URL: https://www.hs-augsburg.de/~harsch/Chronologia/Lspost13/FridericusII/fri_ars0.html (accessed: 13.08.2023).

731. Willis, R. S. 1934. The Relationship of the Spanish «Libro de Alexandre» to the French «Roman d’Alexandre». Princeton, N.J., Paris: Princeton University Press and Presses Universitaires de France. (Elliot Monographs in the Romance Languages and Literatures, 31).

732. Willis, R. S. 1935. The Debt of the Spanish «Libro de Alexandre» to the French «Roman d’Alexandre». Princeton, N.J., Paris: Princeton University Press and Presses Universitaires de France. (Elliot Monographs in the Romance Languages and Literatures, 33).

733. Willis, R. S. 1957. Mester de clerecía: A Definition of the «Libro de Alexandre» // Romance Philology. Vol. 10. № 3. Р. 212–224.

734. Winckelman, E. 1889. Kaiser Friedrich II. Erster Band. 1218–1228. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot.

735. Winroth, A. 2013. Where Gratian Slept: The Life and Death of the Father of Canon Law // Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte: Kanonistische Abteilung. Vol. 130. P. 105–128.

736. Witt, J. C. 2018. Digital Scholarly Editions and API Consuming Applications // Digital Scholarly Editions as Interfaces. Norderstedt: Herstellung und Verlag Books on Demand. P. 219–48.

737. Wolf, A. 1973. Die Gesetzgebung der entstehenden Territorialstaaten // Coing H. Handbuch der Quellen und Literatur der neueren europäischen Privatrechtsgeschichte. Erster Band. Mittelater (1100–1500). München: Beck.

738. Wright, R. 2012. Hispanic epic and ballad // Medieval Oral Literature / Ed. by К. Reichl. Berlin, Boston: De Gruyter Lexicon, 2012. P. 411–429.

739. Yavari, N., Forster, R. 2015. Global Medieval Mirrors for Princes Reconsidered / Yavari, N., Forster, R. (ed.). Cambridge et al.

740. Yelo Templado, A. 1977. Santa María de la Arrixaca de Murcia // Murcia. № 3 (11). P. 48–50.

741. Zamponi, S. 2013. Premessa // Medieval Autograph Manuscripts. Proceedings of the XVIIth Colloquium of the Comité International de Paléographie Latine / Ed. by N. Golob. Turnhout: Brepols. P. XI–XIV. (Bibliologia 36).

742. Zundert, J. 2016. Barely Beyond the Book // Digital Scholarly Editing: Theories and Practices / Ed. by M. J. Driscoll, E. Pierazzo. Cambridge: Open Book Publishers. P. 83–106.

Сведения об авторах

Ауров, Олег Валентинович – кандидат исторических наук, доцент, зав. кафедрой всеобщей истории Историко-филологического факультета ИОН РАНХиГС (г. Москва, Россия).

Марей, Александр Владимирович – кандидат юридических наук, доцент Школы философии и культурологии Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ (г. Москва, Россия).

Пичель, Рикардо – профессор Департамента филологии, коммуникаций и документации Гуманитарного факультета Университета Алькалы (г. Алькала-де-Энарес, Испания).

Альберт, Мехтильд – профессор Департамента романских языков Факультета искусств Рейнского Боннского университета им. Фридриха-Вильгельма (г. Бонн, Германия)

Беккер, Ульрике – профессор Департамента романских языков Факультета искусств Рейнского Боннского университета им. Фридриха-Вильгельма (г. Бонн, Германия)

Бран Гарсия, Франсиско Хавьер – доцент Кафедры классической филологии Факультета Филологии А Университета «Комплутенсе» (г. Мадрид, Испания)

Варьяш, Ирина Игоревна – доктор исторических наук, профессор кафедры истории Средних веков Исторического факультета МГУ

Вильяроэль Гонсалес, Оскар – профессор Департамента истории Средних веков Факультета географии и истории Университета «Комлутенсе» (г. Мадрид, Испания)

Гонсалес Хименес, Мануэль – почетный исследователь, Департамент истории Средних веков и историографии Факультета географии и истории Севильского университета (г. Севилья, Испания)

Джерли, Э. Майкл – почетный профессор Департамента испанского, итальянского и португальского языков Колледжа искусств и наук Вирджинского университета (г. Шарлотсвилл, США)

Домингеш, Жозе – доцент Юридического факультета Университета Лузиады (г. Порту, Португалия)

Иглесия Феррейрос, Акилино – почетный профессор Департамента истории Юридического факультета Барселонского университета (г. Барселона, Испания)

Камино Мартинес, Кармен дель – профессор Департамента истории Средних веков и историографии Факультета географии и истории Севильского университета (г. Севилья, Испания).

Кано Агилар, Рафаэль – почетный профессор Департамента испанского языка, лингвистики и теории литературы Филологического факультета Севильского университета (г. Севилья, Испания)

Кармона Руис, Мария Антония – профессор Департамента истории Средних веков и историографии Факультета географии и истории Севильского университета (г. Севилья, Испания)

Киселева, Наталия Кирилловна – преподаватель Кафедры сравнительной истории литератур Института филологии и истории РГГУ (г. Москва, Россия)

Коссио Олавиде, Марио Антонио – стипендиат программы «Хуан де ла Сьерва», научный сотрудник Института исследований культуры Средневековья и Ренессанса и цифровых технологий в гуманитарных науках (IEMYRhd), преподаватель Департамента испанской и латиноамериканской литератур Филологического факультета Саламанкского университета (г. Саламанка, Испания); внештатный научный сотрудник Центра досовременных исследований (Center for Premodern Studies) Университета Миннесоты (г. Миннеаполис (Миннесота), США).

Ликкардо, Сальваторе – научный сотрудник Института истории Австрии Факультета наук об истории и культуре Венского университета (г. Вена, Австрия)

Линкольн, Кайл – доцент (лектор) Департамента истории Колледжа искусств и наук Университета Окленд (г. Рочестер (Нью-Йорк), США)

Марей, Елена Сергеевна – кандидат исторических наук, доцент Школы исторических наук Факультета гуманитарных наук ВШЭ (г. Москва, Россия).

Мартинес Мартинес, Фаустино – профессор Департамента римского права и истории права, вице-декан Юридического факультета Университета «Комплутенсе» (г. Мадрид, Испания)

Ньето Сория, Хосе Мануэль – профессор, директор Департамента истории Средних веков Факультета географии и истории Университета «Комлутенсе»; действительный член Королевской академии истории (г. Мадрид, Испания)

О’Кэллагэн, Джозеф Фрэнсис – почетный профессор Фордемского университета (г. Нью-Йорк, США)

Омельченко Дарья Михайловна – кандидат исторических наук, научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН (г. Санкт-Петербург, Россия)

Писниченко, Ольга – преподаватель Центра гуманитарных наук Федерального университета штата Рорайма (г. Боа Виста (Рорайма), Бразилия)

Поррас Арболедас, Педро Андрес – профессор Департамента римского права и истории права Юридического факультета Университета «Комплутенсе» (г. Мадрид, Испания)

Путчденголас, Жоан – доцент Департамента испанистики и иберо-американистики Факультета языков, литератур и зарубежных цивилизаций Университета Тулуза-II им. Жана Жореса (г. Тулуза, Франция)

Родригес Диас, Элена Эсперанса – профессор Депарамента историографии Университета Уэльвы (г. Уэльва, Испания), действительный член Королевской академии истории (г. Мадрид, Испания).

Санчес-Арсилья Берналь, Хосе – заслуженный профессор Департамента римского права и истории права Юридического факультета Университета «Комплутенсе» (г. Мадрид, Испания)

Сота Фернандес Мартос, Хуан – аспирант Школы исторических наук Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ (г. Москва, Россия)

Уорд, Энгус – профессор Департамента новых языков Бирмингемского университета (г. Бирмингем, Великобритания)

Фернандес-Ордоньес Эрнандес, Инес – профессор Департамента испанской филологии Гуманитарного факультета Автономного университета Мадрида, действительный член Испанской королевской академии (г. Мадрид, Испания).

Фрадехас Руэда, Хосе Мануэль – профессор Гуманитарного факультета университета Вальядолида (г. Вальядолид, Испания)

Ил. 1. НИА СПбИИ РАН. ЗЕС.

Картон 290. Ед. хр. 12а (к стр. 144)

Ил. 2. Privilegio rodado de Alfonso X el Sabio,

Fundación Camilo José Cela de Padrón (к стр. 147)

Ил. 3. «Книга об Александре», Biblioteca Nacional de España,

ms.Vitr/5/10, f. 53v (к стр. 197)

Ил. 4. «Книга об Александре», Biblioteca Nacional de España,

ms.Vitr/5/10, f. 45v (к стр. 199, 201)

Ил. 5. Tumbo A de Catedral de Santiago de Compostela (к стр. 200, 201)

Ил. 6. Меч Альфонсо X. (Crooke y Navarrot 1898: 204, Fig. 120) (к стр. 201)

Ил. 7. Лобера (Убийца Волков), меч Фернандо III (к стр. 201)

Ил. 8. Libro de los Privilegios de Toledo Archivo Municipal de Toledo,

Cajón 10, legajo 3, № 7, fol. 15r (к стр. 202)

Ил. 9. «Кантиги Святой Деве Марии». Кантига № 169.

Манускрипт T (Biblioteca de El Escorial, MS. T.I.1. Ff. 225v–226r) (к стр. 242)

Ил. 10. Древо кровного родства в издании Монтальво 1528 г. (к стр. 340)

Ил. 11. Древо брачного родства в издании Монтальво 1528 г. (к стр. 340)

Ил. 12. Древо кровного родства в издании Монтальво 1550 г. (к стр. 341)

Ил. 13. Древо брачного родства в издании Монтальво 1550 г. (к стр. 341)

Ил. 14. Древо кровного родства в издании Лопеса 1555 г. (к стр. 342)

Ил. 15. Древо брачного родства в издании Лопеса 1555 г. (к стр. 342)

Ил. 16. Мадрид, BNE, MSS/10063, fol. 39v.

Страница, подготовленная и скопированная Альваро де Овьедо (к стр. 440)

Ил. 17. Мадрид, BNE,

MSS/10009, fol. 41r.

Примечание Альваро де Овьедо (к стр. 442)

Ил. 18. Мадрид, BNE,

MSS/10063, fol. 25r.

Почерк Альваро де Овьедо

(к стр. 443)

Ил. 19. Patrimonio Nacional. Real Biblioteca del Monasterio de El Escorial,

ms.Y-I‑2, fol. 3r (к стр. 467)

Ил. 20. EED 116. 1–3 (ms.Y-I‑2, fol. 57v) (к стр. 479)

Ил. 21a. Estoria de Espanna, Universidad Complutense ms.158, fol. 4r (к стр. 482)

Ил. 21b. Stockholm, Biblioteca Real, ms.D.1262.a, fol. 2r (к стр. 482)

Ил. 21c. Estoria de Espanna C BNW ms.12837, fol. 2r (к стр. 482)

Ил. 22а. Estoria de Espanna E2, fol. 303v (к стр. 483)

Ил. 22b. Estoria de Espanna Salamanca, fol. 198r (к стр. 483)

Ил. 23. Каэтано Альварес, Е., Кучера, А. Граф: Главы римской истории в «Истории Испании» в их связи с источниками (к стр. 488)

Ил. 24. Модель организации данных, принятая в проекте Hildegraph (https://www.adwmainz.de/projekte/das-buch-der-briefe-der-hildegardvon-bingen-genese-struktur-komposition/hildegraph-graphbasierte-digitale-editionsumgebung.html) (к стр. 488)

Ил. 25. Модель организации данных, созданная в рамках проекта издания глосс к 1‑й книге «Этимологий» Исидора Севильского

(https://db.innovatingknowledge.nl/edition/#right-network)

(к стр. 488)

Примечания

1

Марей 2021: 51.

2

В частности, о переводах книг астрологического и астрономического толка см. статью Г. А. Поповой и цитированную там библиографию: Попова 2015.

3

Мы понимаем всю анахроничность термина «национальный» применительно к XIII в. Однако здесь и далее в этом тексте мы используем его, чтобы избежать практически бесконечной игры в слова, состоящей в чередовании прилагательных «разговорный», «народный», «протонародный», «вернакулярный» и т. д., тем более что ни одно из них в полной мере не соответствует описываемой ситуации.

4

Марей 2021: 52.

5

Funes 1995; Fernández Gallardo 2009 etc.

6

Iglesia Ferreirós 1982, 2002–2003; Keller 1967; O’Callaghan 1993, 2019; etc.

7

Об этом см. классическую работу Х. А. Маравалля: Maravall 1967а.

8

Биллон – сплав меди и серебра с содержанием серебра менее 50 %.

9

Здесь я с некоторыми поправками и дополнениями воспроизвожу свое выступление на конференции. Интересующихся моим подходом отсылаю к работам: Iglesía Ferrerós 1996b.; Iglesía Ferrerós 1996a. Здесь можно найти факты, на которых я базируюсь.

10

Об Альфонсо Х см. библиографии: González Jiménez 2004; González Jiménez, Carmona Ruiz 2012. Эта библиография может быть дополнена материалами следующих сайтов: Biografía. 2023; Bibliografía. 2021.

11

Siete Partidas Digital.

12

Iglesía Ferrerós 1977: [1]115–[83]197. Ср.: Iglesía Ferrerós 1989: 115 (117)–145; Iglesía Ferrerós 1999: 397–409, с исправлением опечаток, допущенных в предыдущей работе.

13

Зерцало. 5, 1, 1.

14

Kluckhohn 1857: 6. Разговор между графом Адельбером де Перигор и Гуго Капетом, который передает Буке (Scr. Rer. Franc. X. Р. 146): «“Quis te Comitem constituit?” Et Adelbertus remandavit ei: “Quis te Regem constituit”» [«“Кто сделал тебя графом?” И Адельбер ответил ему: “Кто сделал тебя королем”»].

15

См. ниже прим. 43. Kern 1973.

16

Ср.: Wolf 1973: 517.

17

«Альфонсо правил многосоставным королевством, о чем свидетельствует его тщательно продуманный официальный титул <…>» (Procter 1961: 3).

18

Huici, Cabanes 2021: 3.

19

Stürner 1996: 145.

20

Caravyc I. 22 (C. Barcelona 1283) 140. Педро Великий больше не созывал кортесы в течение своего правления, и после его смерти преемники восстановили старый титул. Король именуется следующим образом: «nos Alfonsus, Dei gratia rex Aragonum, Majoircarum et Valencie ac comes Barchinone» (Valls Taberner 1928: 265–272).

21

O’Callaghan 1989. Также напомню о работе Piskorski 1930.

22

См. ниже прим. 42.

23

Обхожу молчанием другие скандинавские свидетельства. См.: Tamm 1986: 81–100. В этой работе речь идет о книге законов датского короля Вальдемара II, относящейся к началу XIII в., что выходит за рамки наших интересов.

24

Sanz Martín 2020.

25

Ballesteros Beretta 1963: 153 ss. В работе González Jiménez 2004: 111 ss. отмечается, что 18 марта 1256 г. в Сории королем и пизанскими послами были подписаны важные документы.

26

См. ниже прим. 59.

27

Я не вступаю в эти дискуссии, но следовало бы четко определить, что понимается под редакцией, так как то, что касается одной-единственной книги, неприменимо ко всем семи.

28

Вместе с другими авторами я полагаю, что эта работа по упорядочиванию сводилась к разработке самого Уложения Алькалы, в который включены модификации текста Партид, не претерпевших, таким образом, изменений в результате этой промульгации.

29

Vallsecchi 2013; Ольдрадо родился в Лоди ок. 1230 г. Стоит лишь подчеркнуть, что он переехал во Францию и с 1311 г. находился при Папской Курии в Авиньоне; здесь же 3 августа 1334 г. он составил завещание. Похоже, к этому периоду относятся сборники его консилий (советов). Некоторые авторы полагают, что он умер в 1335 г. Согласно другим свидетельствам, в 1336–1337 гг. он был еще жив, а смерть его следует отнести к 1343 г. Но достоверно известно лишь то, что 10 сентября 1348 г. он был мертв, так как в документе, датированном этим числом, он упоминается как покойный («quondam Oldradi de Ponte de laude legum doctor»). Мне не удалось ознакомиться с работой: Vallsecchi 2000.

30

Ср.: Craddock 1991. Как указывает Крэддок, это древний манускрипт Bb42 Национальной библиотеки, использованный Академией (Aa54. P. 51).

31

См. ниже прим. 62.

32

См. выше прим. 10.

33

Montes 1943: 1–31.

34

Ср.: «Malgrado questo difetto di organicità nella disposizione della materia <…> il Liber Constitutionum di Federico II è stato giudicato ben a ragione il piú grande monumento legislativo laico dell’età di mezzo, non solo in Italia, ma anche in Europa» (Calasso 1954: 441–442), а также см. Otero Varela 1964: 142.

35

Heidegger 1963: 17 (русский перевод: Хайдеггер 2013: 25).

36

[… изумление мира и творец чудесных изменений… (лат.)]. “Obiit autem circa eadem tempora principum mundi maximus Frethericus, stupor quoque mundi et immutator mirabilis” (Richards Luard 1880: 190). (Эти сообщения относятся к 1250; на левом поле страницы напротив этого сообщения указывается, что император умер 13 декабря). См. Weiler 2008: 63–95.

37

[Вдохновитель, пытливый муж, любящий знание, божественный август Фридрих второй, император римлян, король Иерусалима и Сицилии (лат.)] Trombetti Budriesi 2011: 6; в сети можно найти издание пролога, выполненное Biblioteca Augustana (Willemsen 1942). Не имею возможности проверить, могли ли эти слова быть дополнением одного из его сыновей.

38

«Exactly at the time the Libro de Alexandre was being composed, the Emperor Friderick II, cousin to Alfonso X, and stupor mundi, vir inquisitor et sapientiae amator [wonder of the world, investigator, and lover of wisdon], as he proudly calls himself in the prolog to De arte venandi cum avibus (On the Art of Hunting with Birds [1942, I, 1])» (Gerli 2021: 25).

39

«Универсальность его знаний, критический дух и неутолимая жажда познания воодушевляли этого vir inquisitor et sapientiae amator, как называли его современники» (García Pelayo 1968: 144). С этим утверждением согласен, среди прочих Pérez Martín 2019. В его работе указывается на общность установок Фридриха II и Альфонсо Мудрого.

40

[… великий мирянин и священник (итал.)] «che messere lo imperadore in questa parte non erró pur ne le parti de la diffinizione, ma eziandio nel modo di diffinire, avvegna che, secondo la fama che di lui grida, elli fosse loico e clerico grande» (Dante 1993: 257 [IV 10, 6]).

41

Мне неизвестно, кто первый использовал это нарицание. Ср. Iglesia Ferrerós 1982: [1] 9–[109] 114, в особенности Ibid.: 11, где цитируется письмо от 27 февраля 1269 г. епископа Бадахоса, указывающего на «книгу законов и суждений славного и мудрого и победоносного короля Дона Альфонсо»; уже в прологе Хроники Альфонсо Х, возникшей в окружении Альфонсо XI, встречается: «чтобы было известно о том, что произошло во времена короля Дона Альфонсо Мудрого, его прадеда» (Gónzalez Jiménez, Carmona Ruiz 1998: 3–3).

42

LA. Далее я буду цитировать Liber Augustalis по этому изданию с указанием страницы. См. выше прим. 22.

43

См. выше прим. 15.

44

См. Winckelman 1889, где отвергаются другие датировки, среди них 14 декабря 1220 г. Его выводам следует, ссылаясь на упомянутого автора, Э. Канторович (Kantorowicz 1976: 96–97, 146). В свою очередь, Жак Ле Гофф (Le Goff 1979: 221) утверждает, отсылая к работе Канторовича как основополагающей (Ibid.: 307): «в декабре 1220 г. после императорской коронации папой в Риме он вернулся в свое Сицилийское королевство».

45

См. Capasso 1869: 20 и замечания Штюрнера (LA: 7–8), из которых следует, что об оригинальном названии ничего нельзя сказать наверняка.

46

LA Proe. Р. 148: “Presentes igitur nostri nominis sanctiones in regno Sicilie tantum volumus obtinere, quas cassatis in regno predicto legibus et consuetudinibus hiis nostris constitutionibus advesantibus antiquatis inviolabiliter ab omnibus in futurum precimus observari; in quas precedentes omnes regum Siciliae sanctiones et nostras jussimus esse transfusas, ut ex eis que in presenti constitutionum nostrarum corpore minime continentur, robur aliquod nec auctoritas aliqua in iudiciis vel extra iudicia possim assumi”. См. ниже в прим. 53 о «Королевском фуэро».

47

См. ниже прим. 53.

48

LA I.31.

49

Iglesia Ferrerós 2002–2003: 5591.

50

Все эти вопросы освещены в издании Штюрнера, содержащем обширную библиографию; ограничусь напоминанием об одной из работ, также включенной в этот список: Trombetti Budriesi 1987. См. ниже прим. 54.

51

LA I.62.1: “quod pure et sine fraude, non pretio nec timore omnibus conquerentibus absque personarum acceptione prompto zelo iustitiam ministrabunt, curie nostre demania et iura quelibet illesa servabunt, et quod ipsa non negligent et ea in alios nullo alienationis vel locationis titulo transferant, nec per se occupabunt aut occupari permittant, sed occupare et detenta ab aliis nostre curie nuntiabunt, nec a partibus plus recipiant, nisi quod eis constitutione regia et nostra permisimus”.

52

Iglesia Ferrerós 2008: 641 ss.

53

Что касается схожих формулировок в «Зерцале» и Партидах, отсылаю к прим. 9. Относительно их эквивалентов в Liber Augustalis см. выше прим. 46 и 47.

54

Carcani, Romano 1992: 63; Huillard-Bréholles 1854: 42 y n. a: «Hec omnia desunt tam in graeco quam in codice latino 4625». См. выше прим. 50.

55

LA. I.62.1 (левая колонка). По поводу вопросов, касающихся этой интерполяции, и ее связи с Liber Augustalis I.1.47; I 73.1; I 95.3 ссылаюсь на упомянутое издание. См. ниже прим. 63.

56

LA I 79: «et quod in ipsius loci consuetudinibus sit instructus. Examinationem autem litterature et etiam iuris scripti nostre curie examini reservamus».

57

См. выше прим. 31.

58

Iglesia Ferrerós 2006: 549 [551]–595. См. выше прим. 31.

59

См. выше прим. 26.

60

Iglesia Ferreirós 1995: [117] 119–175. Относительно привилегий см.: Fernández Gómez, Ostos Salcedo, Pardo Rodriguez 1995.

61

Partid. Я использую анастатическое переиздание в трех томах, выполненное Boletín Oficial del Estado.

62

См. выше прим. 31.

63

Ср. LA. I.47. См. выше прим. 55.

64

Buisson 1982.

65

Piskorsky 1930.

66

Martínez Marina 1813.

67

Sempere y Guarinos 1815.

68

Colmeiro 1883–1903.

69

Sánchez Moguel 1894.

70

Помимо обязательных общих работ и посвященных правлению отдельных королей монографий, в которых исследуются проблемы, связанные с кортесами, можем сослаться на: Valdeón 1970–1971, 1977b, 1991; Pérez-Prendes 1974; González 1977; Ruiz 1982; Ladero Quesada 1984; Oliveira Serrano 1988; Martín 1989; Fernández Catón 1993.

71

Это направление исследований было открыто Р. Б. Мерриманом в нач. ХХ в. работой Merryman 1911, но наиболее важные труды в этой области принадлежат Дж. Ф. О’Кэллэгену: O’Callaghan 1969, 1971, 1981, 1983, 1987, 1989. Равным образом обязательна для ознакомления книга Эвелин Проктер – Procter. 1980.

72

I CC.CCL

73

II CC.CCL

74

III CC.CC

75

Об этой трансформации см.: Procter 1980: 86–109; O’Callaghan 1989: 21–31; Martínez Díez 1988, 1991. Обобщение наиболее значимых гипотез о происхождении и природе кортесов можно найти в работе Valdeón 1977b.

76

Ballesteros Beretta 1984.

77

Valdeón 1986, 2003.

78

O’Callaghan 1996.

79

Первым приближением к теме было исследование González Jiménez 1993, расширенное затем в работе González Jiménez 2004, с дополнением González Jiménez, Carmona Ruiz 2012.

80

Valdeón 1977a.

81

Ayala, Villalba 1990.

82

Martínez Díez 1991.

83

Ayala, Villalba 1990: 263–270.

84

Мэриндад – административно-географическая единица, существовавшая с XII в. и далее в Арагоне, Кастилии и Наварре. – Прим. пер.

85

Ballesteros Beretta 1911. Бальестерос указывает, что Антонио Лопес Феррейро в своей работе Historia del municipio de Santiago, так же как и Матиас Родригес в Historia de Astorga опубликовали, сами того не подозревая, тетрадь 1253 г., не отдавая себе отчет в том, что речь идет о тексте, выпущенном кортесами.

86

Ballesteros Beretta 1911: 114.

87

Ballesteros Beretta 1911: 120.

88

Ballesteros Beretta 1911: 121.

89

Ballesteros Beretta 1984: 70.

90

Procter 1980: 140–141.

91

O’Callaghan 1989: 35; 1996: 70.

92

González Jiménez 1993: 216–217.

93

González Jiménez 2004: 49–50.

94

Valdeón 1977а: 60–62.

95

Ayala, Villalba 1990: 241, 263.

96

Martínez Díez 1991: 131–133.

97

Sánchez-Arcilla Bernal 2009 = Санчес-Арсилья 2015.

98

Безусловно, Бальестерос нигде не использует термин «тетрадь законов» («cuaderno de leyes»), но, говоря о тетради Нахеры (которую он публикует) и тетради Бургоса, утверждает, что их форма и содержание показывают «общий характер их законов» (Ballesteros Beretta 1911: 115). В своей работе (Ballesteros Beretta 1984) он отмечал, что «договоренности или решения кортесов в большинстве своем сводятся к пространному закону о пошлинах». И затем продолжает: «…тетради кортесов 1252 г. служат матрицей для всех распоряжений кортесов, опубликованных благодаря огромной и плодотворной законодательной энергии Альфонсо Х». По поводу содержания одной из договоренностей Бальестерос пишет: «Закон суров и категоричен…» (Ballesteros Beretta 1984: 70–71, 73).

99

Procter 1980: 223.

100

O’Callaghan 1989: 136.

101

González Jiménez 2004: 50.

102

Ayala, Villalba 1990: 263.

103

Martínez Díez 1991: 132–134.

104

Sánchez-Arcilla Bernal 2009: 92–108.

105

В тетрадях, отправленных в королевство Леон в 1253 г., он по очевидным причинам вместо своего прадеда Альфонсо VIII ссылается на деда Альфонсо IX. Я обращаюсь к экземпляру, сохранившемуся в Муниципальном архиве Ледесмы. См. (Martín Expósito, Monsalvo Antón 1986: 19–36), док. № 2, датированный 10 февраля 1253 г. в Севилье и обозначенный как «Хартия Альфонсо Х консехо Ледесмы, в котором содержится уложение о ценах и различные нормы, … которыми должны будут руководствоваться жители». Мы ссылаемся на это издание.

106

С незначительными изменениями этот текст воспроизводится в версии, которая хранится в Ледесме.

107

В леонских тетрадях: «вред, что вы претерпевали вследствие злоупотреблений, когда продавалось даже то, что продавать не должно».

108

В версии тетради Асторги 24 договоренности, так как копист объединил некоторые из них. Договоренности были опубликованы М. Родригесом Диесом: Rodríguez Díez 1909: 698–701.

109

См.: Orlandis 1944.

110

См.: Castro, Onís 1916, в частности, фуэро Ледесмы: Castro, Onís 1916: 215–286.

111

Fuero de Ledesma, 14: «Todo uizino de Ledesma aquien su casa deronpieren, se poder prouar, peche CCC soldos; e se non, iure con XII uicinos».

112

Fuero de Ledesma, 16: «Todo omne de Ledesma aquien su casa desronpieren e dentro firieren, se firmas podieren auer, peche CCC soldos; e si non poder firmas, iure con XII uizinos e ixca de calomia».

113

Fuero de Ledesma, 17: «Et quien aldea o casa de aldea o cabanna ayena o era derompier, peche CCC soldos; e si firmar non poder, iure con XII e ixca de calonmia».

114

Fuero de Ledesma, 18: «Todo omne que por sanna fura casa ayena, e corral ovier, o casa sin corral, e armas leuar o sin armas, e de la puerta adentro entrar e ferir o mesar o enpellar o derribar, peche CCC soldos; se negar e non ouier firmas, iure con XII e iure manquadra».

115

Fuero de Ledesma, 19: «Todo omne que ua acasa ayena con armas, e de la puerta del corral o de casa entrar con armas por ferir o por deshonrar, e en carrera otrossy, o sin armas, e non ferir nin mesar nen enpellar nin derribar, peche LX soldos, si lo poder firmar; se non iure si quinto».

116

Cuaderno de posturas del concejo de Ledesma [4]: «Qui fuere a casa de otri de morada por fazerle mal, derríbenle a él las casas e salga del regno e peche al rey mille moravedis; e si omne matar (vaya) por (sospechoso)» (ed. cit. p. 21). В кратком изложении этой же договоренности в тетради Асторги есть ошибка, допущенная копистом: «De qui prendar a otri».

117

Martínez Díez 1988: 133.

118

Ballesteros Beretta 1984: 90.

119

То есть внеочередной платеж, устанавливавшийся кортесами по запросу короля.

120

Ballesteros Beretta 1984: 90. Затем Бальестерос приводит грамоту, датированную в Толедо 11 мая 1254 г., в которой речь идет о «рассмотрении тяжб и судебных запретах», высказывая предположение, что она могла быть составлена на этих первых кортесах в Толедо (Ballesteros Beretta 1984: 92). Мартинес Диес относит это последнее утверждение Бальестероса к «Уложениям о назначении и поведении в суде алькальдов Толедо», датированным 15 мая, а не к документу от 11 мая. См.: Ballesteros Beretta 1935: 473.

121

Ballesteros Beretta 1984: 90–91.

122

Procter 1980: 141. На самом деле, в оригинальном тексте говорится «generali curia celebrata», но в присутствии «ciuitatum castrorum et villarum procuratores ad hoc a suis communitatibus destinatos». Выражение «generali curia» Проктер отождествила с кортесами, и таким же образом его понял О’Кэллэген (O’Callaghan 1996: 71–72). По мнению этого исследователя, именно в 1254 г. был впервые использован термин «кортесы» для обозначения ассамблеи, собравшейся в этом году в Толедо. См.: O’Callaghan 1988: 158.

123

O’Callaghan 1989: 36; 1996: 213.

124

Valdeón 1977: 60; 1986: 151.

125

González Jiménez 2004: 80.

126

Martínez Díez 1991: 134–135.

127

О праздновании свадьбы доньи Леонор и церемонии инвеституры принца Эдуарда см.: Ballesteros Beretta 1984: 100–101.

128

O’Callaghan 1989: 34–36; 1996: 72.

129

McDonald 1986. К этой гипотезе я вернусь позднее.

130

González Jiménez 1993: 214.

131

González Jiménez 2004: 77; cfr.: O’Callaghan 1989: 36.

132

Valdeón 1977: 60; 1986: 151.

133

Ayala, Villalba 1990: 241.

134

Ballesteros Beretta 1984: 146.

135

Procter 1980: 142.

136

González Jiménez 1993: 214.

137

González Jiménez 2004: 88.

138

Ayala, Villalba 1990: 242, nota 13.

139

Martínez Díez 1991: 139.

140

Ballesteros Beretta 1984: 167–168.

141

Procter 1980: 142–143.

142

O’Callaghan 1996: 72.

143

González Jiménez 1993: 214; 2004: 93.

144

Ayala, Villalba 1990: 243, nota 14.

145

Martínez Díez 1991: 140–141.

146

В частности, оригинал от 18 января 1258 г., который хранился в муниципальном архиве Ледесмы. Он был дополнен достоверной копией оригинала, датированной 1577 г., которая находилась в муниципальном архиве Понферрады. См.: CLC 1: 54–63. Также сохранились тетради Бургоса, Эскалоны, Лорки и Леона. См.: Ayala, Villalba 1990: 243, nota 15.

147

Ballesteros Beretta 1984: 201–206.

148

Procter 1980: 143.

149

O’Callaghan 1989: 35; 1996: 72.

150

Valdeón 1977: 60; 1986: 151–152.

151

González Jiménez 1993: 214; 2004: 128–130.

152

Ayala, Villalba 1990: 243.

153

Martínez Díez 1991: 141. Ученый, однако, отмечает, что ни в уложении, которое тогда было принято, ни в каком-либо известном нам указе того времени не встречается точного определения «кортесы», но это не мешает ему признать, что, вполне возможно, собрание это «имело институциональный характер кортесов».

154

Ballesteros Beretta 1984: 206.

155

Так, она отмечает, что клаузулы кортесов 1258 г. снова обнародовали декреты 1252 и 1253 гг. Далее она настаивает на клаузулах тетрадей кортесов 1258 г., чтобы затем назвать декретами соглашения этих кортесов. Говоря об аспектах, регламентированных на кортесах, исследовательница упоминает «законы, касающиеся одежды», и включает в их состав принятые в 1258 г. решения. И чуть ниже снова ссылается на «декреты 1258 г.» (Procter 1980: 143, 222, 223, 231–232).

156

O’Callaghan 1989: 136–137.

157

«Согласно уложению Вальядолидских кортесов 1258 г. …» (O’Callaghan 1996: 98).

158

Valdeón 1977: 60; 1986: 152.

159

González Jiménez 2004: 129–130.

160

Ayala, Villalba 1990: 258, 264.

161

Martínez Díez 1991: 141–143.

162

Как верно отмечает Мартинес Диес, сохранившиеся леонские тетради предназначены не для конкретных консехо – как это было с договоренностями 1252–1253 гг. – а для всех жителей королевства Леон, в то время как адресат сохранившихся кастильских тетрадей, отосланных в Бургос, – консехо Арлансона и его пригородов (Martínez Díez 1991: 142). Исследователь не пытается объяснить причину этого различия, которое, в конечном счете, может быть связано с определенной практикой или манерой писцов Канцелярии, назначенных для оформления документов для этих королевств.

163

CLC 1: 63.

164

CLC 1: 60.

165

CLC 1: 55.

166

CLC 1: 56, 58, 60–63. Этот же критерий можно использовать по отношению к тем договоренностям, которые начинаются фразой «Также король повелевает» и которым предшествует другая, начинающаяся со слов «Считаем правильным».

167

CLC 1: 59.

168

CLC 1: 57, 59.

169

CLC 1: 63 in fine.

170

Ballesteros Beretta 1984: 224–229; 1918: 71; Procter 1980: 144; O’Callaghan 1996: 191; González Jiménez 1993: 214; 2004: 133–136; Valdeón 1977: 60; 1986: 152; Ayala, Villalba 1990: 243, 264; Martínez Díez 1991: 143–144.

171

O’Callaghan 1989: 115.

172

Procter 1980: 145; O’ Callaghan 1989: 35; 1996: 80, 130, 155, 162; González Jiménez 1993: 214; 2004: 141–142; Valdeón 1977: 60; 1986: 152; Ayala, Villalba 1990: 243, 264; Martínez Díez 1991: 144–146.

173

Справедливая критика Эвелин Проктер не позволяет принять во внимание свидетельство Ортиса де Суньиги относительно собрания кортесов в Севилье в 1260 г. По предположению Бальестероса, оно могло проходить в конце этого года (Procter 1980: 144–145).

174

Опубликовано (Rodríguez Díez 1909: 715–720) и более новое издание с небольшим исследованием М. Гонсалеса Хименеса (González Jiménez 1998a), на которое мы ссылаемся.

175

González Jiménez 1998a: 301.

176

González Jiménez 1998a: 297–299.

177

Ballesteros Beretta,1984: 367.

178

Procter 1980: 145–146.

179

O’Callaghan 1989: 35; 1996: 72.

180

Valdeón 1977: 61.

181

González Jiménez 2004: 159.

182

Ayala, Villalba 1990: 243.

183

Martínez Díez 1991: 147.

184

CLC 1: 64–85.

185

Ballesteros Beretta 1984: 435–445.

186

Procter 1980: 146–147.

187

O’Callaghan 1989: 35; 1996: 72.

188

González Jiménez 1993: 82–83.

189

González Jiménez 2004: 210–213.

190

Valdeón 1977: 61.

191

Ayala, Villalba 1990: 243.

192

Martínez Díez 1991: 147–148.

193

Ballesteros Beretta 1984: 489–492, 510–514.

194

Procter 1980: 147.

195

O’Callaghan 1989: 35; 1996: 72.

196

Valdeón 1977: 61.

197

González Jiménez 1993: 82–83; 2004: 392.

198

Ayala, Villalba 1990: 243.

199

Martínez Díez 1991: 148–149.

200

González Jiménez 1998b = Марей 2021.

201

См.: Ballesteros Beretta 1984: 568 y ss.; O´Callaghan 1996: 261 y ss.; González Jiménez 1993: 95 y ss.; 2004: 239–272. В «Хронике Альфонсо Х» см. главы: XXIV, XXV и XXVI.

202

Ballesteros Beretta 1984: 637–650; Procter 1980: 149–150; O´Callaghan 1989: 38; 1996: 72; Ayala, Villalba 1990: 244; Martínez Díez 1991: 150–151.

203

Ballesteros Beretta 1984: 683–687.

204

Procter 1980: 150.

205

O´Callaghan 1989: 39; 1996: 72, 275–277.

206

Valdeón 1977а: 61.

207

González Jiménez 1993: 214; 2004: 273–275.

208

Ayala, Villalba 1990: 244.

209

Martínez Díez 1991: 151–152.

210

CLC 1: 87–94.

211

Ballesteros Beretta 1984: 693–697.

212

Procter 1980: 152–153.

213

O´Callaghan 1989: 135; 1996: 277.

214

Valdeón 1977а: 61.

215

González Jiménez 1993: 214; 2004: 275–278.

216

Ayala, Villalba 1990: 246–247, 267.

217

Martínez Díez 1991: 152–153.

218

Так, в «Зерцале» (5, 13, 15) предписывается: «Valedero non deue seer el juyzio que ffuere dado contra el ordenamiento de estas leys». Очевидно, что в этом случае термин «ordenamiento» используется как синоним приказа или предписания.

219

«Зерцало» (1,3,5): «Que todos los ordenamientos de los Santos Padres ssean guardados. Tenemos por bien otrossi que todos los otros ordenamientos de los Ssantos Padres ffezieron que Ssanta Eglesia guarda et manda guardar, mandamos ffirmemente que ssean guardados et tenudos, et que ninguno non ssea osado de venir contra ellos». Похоже, что в этом случае авторы «Зерцала» использовали термин «ordenamiento» как синоним свода положений. Макдональд понимает его как «кодекс законов» (McDonald 1990: 404).

220

Термин «ordenamiento» встречается в Партидах (1, 5, 28; 1, 6, 2; 1, 7, пролог; 1, 15, 7; 2, пролог; 3, 2, 24). В Партидах 2, 27, 2 он используется в значении «приказ», так же, как и в Партидах 1, 34, 13.

221

Sánchez-Arcilla Bernal 2009: 100–103.

222

О придворном суде см.: Sánchez-Arcilla Bernal 1980: 175–375.

223

К подобному заключению приходит Проктер: Procter 1980: 153.

224

Только в одном предписании используется формула «Также король приказывает…», хотя оно и адресовано канцелярии. CLC. I, 41, p. 93.

225

См.: Iglesia Ferreirós 1971; Ayala 1987; González Jiménez 2004: 276–277; Ayala, Villalba 1990: 247.

226

Бальестерос отмечает, что «использует слово vistas вместо «кортесы», а также, что на этом собрании присутствовали представители трех сословий (Ballesteros Beretta, 1984: 737–738). Проктер, не считающая эти встречи кортесами, не упоминает их. О'Кэллэген ограничивается указанием на то, что инфант дон Фернандо рассмотрел жалобы епископов в Пеньяфьеле (O´Callaghan 1989: 39; 1996: 88). Вальдеон их не упоминает. Гонсалес Хименес считает, что они не имели статуса кортесов (González Jiménez 2004: 288), равно как и де Айяла и Вильальба, которые не включают их в свой список. Мартинес Диес также полагает, что речь не идет о кортесах, поскольку не упоминается участие консехо (Martínez Díez 1991: 154).

227

Procter 1980: 153.

228

O´Callaghan 1989: 39.

229

Valdeón 1977а: 61.

230

Ayala, Villalba 1990: 258. Монета (форальная монета) – подать, собиравшаяся королем раз в 7 лет, или чаще (особенно в правление Альфонсо Х) в обмен на его обещание не портить монету в течение этого срока. – Прим. ред.

231

Martínez Díez 1991: 155.

232

Ballesteros Beretta 1984: 878.

233

Procter 1980: 154.

234

O´Callaghan 1989: 39; 1996: 72, 286–288.

235

Valdeón 1977а: 61.

236

González Jiménez 1993: 126, 214; 2004: 310–312.

237

Ayala, Villalba 1990: 244.

238

Martínez Díez 1991: 156–157.

239

Procter 1980: 156–157.

240

O´Callaghan 1989: 37, 39; 1996: 72, 290–292.

241

Valdeón 1977а: 62.

242

González Jiménez 1993: 214; 2004: 314–316.

243

Ayala, Villalba 1990: 245.

244

Martínez Díez 1991: 157.

245

Ballesteros Beretta 1984: 852–853.

246

Procter 1980: 158–160.

247

O´Callaghan 1989: 39; 1996: 72, 294–295.

248

Valdeón 1977а: 62.

249

González Jiménez 1993: 214; 2004: 327–328.

250

Ayala, Villalba 1990: 247–248.

251

«Несколько грамот 1279 и 1280 гг., – утверждает Мартинес Диес, – демонстрируют как нечто привычное созыв представителей нескольких консехо для обсуждения с королем и наследником-инфантом каких-либо вопросов, связанных с управлением королевством, и это не подразумевало никакого собрания кортесов» (Martínez Díez 1991: 157).

252

Ayala, Villalba 1990: 248–250.

253

Procter 1980: 160.

254

Ayala, Villalba 1990: 250.

255

Ballesteros Beretta 1984: 945–953; Procter 1980: 161–162; O´Callaghan 1989: 37; 1996: 305–307; Valdeón 1977а: 61; González Jiménez 1993: 133–134, 214; 2004: 342–344; Ayala, Villalba 1990: 245; Martínez Díez 1991: 160–161.

256

MacDonald 1984, 1986, 1990.

257

Текст тетради был опубликован М. Родригесом Диесом (Rodríguez Díez 1909: 715–720). Позднее тетрадь была снова опубликована М. Гонсалесом Хименесом и дополнена исследованием договоренностей: González Jiménez 1998a.

258

Как мы видели, Гонаслес Хименес и Мартинес Диес не считают это собрание кортесами.

259

CLC 1: 64–85.

260

“49 «И чтобы обязать соблюдать все эти установления и договоренности, я считаю правильным и приказываю, чтобы повсюду … заставили поклясться на Святом Евангелии, что будут выполнять их полностью и как подобает все, и каждое воскресенье, когда к ним приходят люди, пусть напоминают им и указывают на те договоренности…» (CLC 1: 84–85).

261

O’Callaghan 2019, 1993 (=1996); González Jiménez 1991, 1998b, 2004; González Jiménez, Carmona Ruiz 2012.

262

Siete Partidas 1491, 1555, 1807; Burns, Scott 2001.

263

Fuero real 1836; Martínez Díez, Ruiz Asencio, Hernández Alonso 1988.

264

Gaibrois de Ballesteros 1922–1928; Nieto Soria, 1994.

265

Benavides 1860; González Mínguez 1976, 1995; Coria Colino, Francia Lorenzo, 1999.

266

Sánchez-Arcilla Bernal 2008; González Crespo 1985; Jordán de Asso del Río, Manuel y Rodríguez 1847.

267

Мария де Молина и инфант Энрике, брат Альфонсо Х, выступали регентами Фернандо IV, пока он не достиг совершеннолетия в 1301 г. Мария, ее деверь инфант Хуан и ее сын инфант Педро были регентами при Альфонсо XI. Оба инфанта были убиты в 1319 г., а сама она умерла в 1321 г. Ее младший сын инфант Фелипе был регентом во время Кортесов 1322 г.

268

O’Callaghan 1989, 1992, 1998.

269

CLC 1: 95–99 (Паленсия, 1286), 99–106 (Аро, 1288), 106–117 (Вальядолид, 1293, Кастилия), 117–130 (Вальядолид, 1293, Леон).

270

CLC 1: 131–133 (Вальядолид, 1295), 133–135 (прелаты), 135–136 (Куэльяр, 1297), 136–139 (Вальядолид, (1298), 139–142 (Вальядолид, 1299), 142–145 (Вальядолид, 1299, Леон), 145–150 (Бургос, 1301), 151–161 (Самора, 1301).

271

CLC 1: 161–165 (Медина-дель-Кампо, 1302), 165–169 (Бургос, 1302), 169–172 (Медина-дель-Кампо, 1305, Леон), 172–179 (Медина-дель-Кампо, 1305, Кастилия), 179–184, (Медина-дель-Кампо, 1305, Эстремадура), 184–197 (Вальядолид, 1307), 197–221 (Вальядолид, 1312). О Бургосских кортесах (1308) см.: O’Callaghan 1987: 315–328.

272

CLC 1: 221–233 (Паленсия, 1313, инфант Хуан), 233–247 (Паленсия, 1313, Мария де Молина и инфант Педро), 272–292 (Бургос, 1315), 299–329 (Каррион, 1317), 330–336 (Медина-дель-Кампо, 1318, Леон, Эстремадура, Толедо), 337–369 (Вальядолид, 1322, инфант Фелипе), 369–372 (Вальядолид, 1322, инфант Хуан).

273

CLC 1: 372–389 (Вальядолид, 1325), 401–437 (Мадрид, 1329), 593–626 (Алкала-де-Энарес, 1348).

274

CLC 1: 443–456 (Бургос, 1338), 456–476 (Мадрид, 1339), 477–483 (Алкала-де-Энарес, 1345), 483–492 (Бургос, 1345), 627–637 (Леон, 1345).

275

Kleine 2015; O’Callaghan 2019: 51–53.

276

Valladolid 1293.9; CLC 1: 95–99; Sánchez Belda 1952.

277

O’Callaghan 2017; 2019: 15–16.

278

McDonald 1990; Martínez Díez, Ruiz Asencio 1985.

279

Medina del Campo 1305.7; Valladolid 1307.5; Valladolid 1325.5; Madrid 1329. 31; CLC 1: 175, 374–375, 413.

280

Mettmann 1981 2: 331–336, no. 386.

281

Palencia 1286.7; CLC 1: 96–97; O’Callaghan 2019: 124–127.

282

Valladolid 1299.4, CLC 1: 142–143. См. также п. 4 общих тетрадей тех же кортесов; CLC 1: 140–141.

283

León 1293.17; CLC 1: 126.

284

Palencia 1313.18; Burgos 1315.34; Madrid 1329.7; CLC 1: 225–226, 286, 405.

285

González Jiménez 1998a; Jerez 1268.26; CLC 1: 75–76.

286

Материалы этих кортесов см.: López Ferreiro, 1895, 363–385, esp. 364; O’Callaghan 2019: 160.

287

Valladolid 1312.99; Palencia 1313.23; Burgos 1315.22; Valladolid 1322.52; CLC 1: 219, 226–227, 279, 351.

288

Zamora 1301.31; CLC 1: 159.

289

Seville 1252.34 см.: García Ramila 1945, esp. 217; Seville 1253.58 см.: López Ferreiro 1895: 382–383; Madrid 1329.85, CLC 1: 435.

290

Alcalá 1348.3; CLC 1: 595; O’Callaghan 2019: 72–77, 102–105.

291

O’Callaghan 1971; Ladero Quesada 2003.

292

Haro 1288.1–3, 6,17; CLC 1: 101–104.

293

CLC 1: 85–86 (28 марта 1273 г.); O’Callaghan 1989: 131–151.

294

González Díez 1994: 93–96, no. 26 [22 февраля 1255 г.]). О привилегиях 1256 г. и более поздних см.: O’Callaghan 1993: 92–94.

295

Iglesia Ferreiros 1983.

296

Palencia 1313.39; CLC 1: 244.

297

Madrid 1329.25, 49, 50; CLC 1: 411, 420–421.

298

O’Callaghan 2019: 93–94.

299

Valladolid 1312.71; CLC 1: 214; O’Callaghan 2019: 49–50, 104–106; 1993: 47–48; 1989: 161–162.

300

Valladolid 1293.5; Burgos 1301.17; Zamora 1301.5; Valladolid 1325.12; Madrid 1329.40; CLC 1: 121, 149, 152, 377, 417–418.

301

Palencia 1313.14, 41; Valladolid 1322.77; Madrid 1329.69; CLC 1: 238, 244, 360–361, 428–429.

302

Carrión 1317.22; CLC 1: 309.

303

Documentos de Clemente IV: 140–144, nos. 32–33.

304

Documentos de Gregorio X: 240–243, 341–342, nos. 110–111, 193.

Если верить папским документам, на которые ссылается О’Кэллэген, папа Григорий Х отдает Альфонсо Х право собирать эту подать в обмен на его отказ от претензий на имперский трон. На это указывает и тот факт, что датируются эти документы не 1275, а 1274 г., то есть на год раньше, чем в Испанию вторглись Мариниды. – Прим. ред.

305

Haro 1288.12; CLC 1: 103.

306

Zamora 1301.11; CLC 1: 154–155.

307

González Jiménez 1998b: 90–92.

308

Linehan 1980: 144–147; O’Callaghan 2019: 69–81.

309

Valladolid 1307.24; CLC 1: 193–194.

310

Valladolid 1325.35 (прелаты); CLC 1: 399.

311

Seville 1252.19–21, García Ramila 1945: 213–214; Seville 1253.43–44, López Ferreiro 1895: 377–378; Seville 1261.19, González Jiménez 1998a: 303; Jerez 1268.21–25, CLC 1: 73–76.

312

González Díez 1984: 191–196.

313

Haro 1288.10; CLC 1: 102–103.

314

Valladolid 1312.94; Palencia 1313.34; CLC 1: 218, 243.

315

Palencia 1313.17; CLC 1: 225.

316

Burgos 1315.17–18; Carrión 1317.47; Valladolid 1322.43; CLC 1: 277–278, 318, 348.

317

Ladero Quesada 1987.

318

Haro 1288.16; Madrid 1339.26; CLC 1: 103, 471.

319

Seville 1252.32, Ramila 1945: 216; Seville 1253.56, López Ferreiro 1895: 381; Valladolid 1258.31–32, CLC 1: 60.

320

MHE 1: 314, no. 140 (13 октября 1276 г.); Klein 1920: 256–257; O’Callaghan 1993: 118–120.

321

Palencia 1313.35; Burgos 1315.43; Valladolid 1322.65; CLC 1: 243, 288, 358.

322

Medina del Campo 1318.16; CLC 1: 334.

323

O’Callaghan 1993: 96–113; 2019: 227–243.

324

Burgos 1315.23; Valladolid 1322.53; CLC 1: 280, 351–352.

325

Valladolid 1312.102; CLC 1: 220.

326

González Jiménez 1998b: 209–210; Baer 1966: 1: 124–130; O’Callaghan 1993: 106–108.

327

Crespo Álvarez 2002.

328

Villar García 1990: 250–251; Amador de los Ríos 1875 1: 385–386.

329

Valladolid 1258.29–30, CLC 1: 60; Seville 1261.20, González Jiménez 1998a: 303.

330

Jerez 1268.44, CLC 1: 80–82.

331

Suárez Fernández 1988: 140–142.

332

Valladolid 1293.23–24 (Castile); Valladolid 1293.21 (León); CLC 1: 114–115, 127.

333

Valladolid 1293.27 (Castile); Valladolid 1293.24 (León), CLC 1: 116, 128–129; Seville 1252.38, García Ramila 1945: 219.

334

Leyes nuevas in Opúsculos legales del Rey Don Alfonso el Sabio, 2: 181–209, esp. 181.

335

Burgos 1301.18 (Castile); Zamora 1301. 9–10 (León); CLC 1: 149, 153–154.

336

Valladolid 1307.18, 28; Valladolid 1312.100; CLC 1: 191, 195, 220.

337

Palencia 1313.30; Burgos 1315.26; CLC 1: 227–230, 280–284.

338

Madrid 1329.44, 55, 57; Madrid 1339.13; Alcalá 1348.54; CLC 1: 418, 424–425, 465, 613.

339

Помимо многочисленных публикаций по этой теме данный интерес проявился в организации конференции в Бордо под названием «Передвижение дворов (конец XI – середина XV в.): испанская модель?». Публикацию материалов см.: Nieto Soria 2009.

340

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 799.

341

Crónica de Alfonso X.

342

Crónica de Ramón Muntaner: 686–687.

343

Arias Guillén 2013: 459.

344

Таким образом, документация в Кордове составлялась параллельно выдаче привилегий в Вега-де-ла-Гранаде. См.: González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 47.

345

Cañas Gálvez 2014: 40.

346

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 773–779.

347

Arias Guillén 2013: 461.

348

González Jiménez 2009c: 109–112.

349

González Jiménez 2009c: 114–117.

350

Crónica de Alfonso X. P.: 205–206.

351

González Jiménez 2009b: 234.

352

González Jiménez 2009b: 236.

353

Butiñá Jiménez 2003: Caps. 473–474.

354

Carmona Ruiz 2018–2019: 155.

355

О советах, которые Хайме I дал Альфонсо X см.: González Jiménez 2009b: 243–245.

356

Таким образом, за поддержкой к Альфонсо X обратился как Мухаммад I, так и от его врагов из клана Бану Ашкелула, поэтому Хайме I посоветовал ему оказать помощь тому, кто раньше ее попросил. См.: González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 67.

357

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 71.

358

González Jiménez 2009b: 247–249.

359

González Jiménez 2004: 340–341

360

González Jiménez 2004: 336.

361

Подробный анализ соглашения см.: González Jiménez 2004: 181–183.

362

Об отношениях Альфонсо X с этой мятежной группировкой см.: García Fitz 1997: 215–237.

363

Crónica de Alfonso X.: 70.

364

В знак дружбы Альфонсо X 1 января 1256 г. пожизненно даровал королю Наварры Сан-Себастьян и Фуэнтеррабию. См.: Archivo General de Navarra, Comptos. – C. 3. № 3.

365

Hernández 2004–2005: 205; 232–235, doc. 5.

366

Arias Guillén 2013: 465.

367

О разделе земель в Севилье см.: González Jiménez 2009: 60–67. О разделе земель в Кармоне см.: González Jiménez 1981: 59–84.

368

О политике колонизации, проводившейся Альфонсо X см.: González Jiménez 2009a: 205–223.

369

Так, 7 ноября 1258 г. он находился в Навас-де-Оро, вместе с этим окончательный документ о разграничении территории был составлен 8 ноября, и уже в Сеговии. См.: González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 298, docs. 1447, 1448.

370

Подробный анализ всего упомянутого см.: González Jiménez 2004: 239–257.

371

О развитии кортесов см.: Procter 1980; O’Callaghan 1989; Valdeón Baruque 1997: 55–70.

372

González Jiménez 2004: 387–392.

373

Crónica de Alfonso X: 12–14.

374

В рамках обширной библиографии, посвященной конфликту, следует выделить работу: Ayala Martínez 2016: 59–98.

375

O'Callaghan 2011: 75–80.

376

González Jiménez 2004: 107–111.

377

Исследование, посвященное этим бракам, см.: Hernández 2004–2005: 183–187.

378

См.: Carmona Ruiz 2018–2019: 185; Hernández 2004–2005: 197.

379

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 61.

380

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 63–65.

381

Среди прочих можем выделить работы: Ayala Martínez 1987: 5–30; Valdeón Baruque 2004–2005: 243–255; Estepa Díez 1984: 43–54.

382

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 78.

383

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 21.

384

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 32–33.

385

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 74–78.

386

Существует три документа, датированных 9 октября и составленных в Хересе, однако вполне вероятно, что они фальшивы. См.: González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: 46, nota 151.

387

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: XVII–XVIII.

388

Arias Guillén 2013: 465.

389

González Jiménez, Carmona Ruiz 2012: XVIII.

390

Cómez Ramos 2013: 121–122.

391

Lampérez y Romea 1915–1916: 76.

392

González Jiménez 1985: 477.

393

Mayoral 1987.

394

González Cavero 2013: 445–454.

395

Arias Guillén 2013: 459.

396

González Jiménez 2004: 153.

397

Arias Guillén 2013: 465–466.

398

Например, деятельность Альфонсо VIII. Об этом см.: Villarroel González 2023: 153–175.

399

Ballesteros Beretta 1963.

400

González Jiménez 1993.

401

Salvador Martínez 2003.

402

O’Callaghan 1993.

403

Estepa Díez 1984: 43–54; Rodríguez Llopis 1997: 11–30; Estepa Díez 1989: 205–216; Estepa Díez 1985: 189–205.

404

Ayala Martínez 1986a; Ayala Martínez 1989: 137–152; Ayala Martínez 1986b: 5–32; Ayala Martínez 1986a; Ayala Martínez 2004–2005: 101–146.

405

Ladero Quesada 2000: 441–481.

406

Первым, кто уделил внимание дипломатии как таковой, был Мигель Анхель Очоа Брун (хотя для его подхода к дипломатии характерны некоторые устаревшие формы). Его фундаментальный труд: Ochoa Brun 1991: 149–167.

407

См., например, мою работу: Villarroel González 2021: 29–72.

408

González Jiménez 1993: 197–208.

409

O’Callaghan 1993: 17–18.

410

Ayala Martínez 1986а: 15–16.

411

Ibid.

412

Подход к решению этих вопросов можно найти в работах, собранных в издании Llidó Miravé, Villarroel González 2023.

413

См., например, комментарии английского хрониста Матвея Парижского, описывающие могущество Альфонсо Х (о котором он говорит как о «regis Castellae scilicet Hispaniae» [короле Кастилии, то есть Испании]) с геополитической точки зрения (Matth. Paris. Chron. Maior. Vol. 5: 399) на заре его правления: когда Генрих находился в Гаскони, он боялся, что гасконцы обратятся «ad regem Hispaniae potentissimum» (к могущественнейшему королю Испании) (Ibid. P. 396). Он говорит о величине его славы и указывает на его титул «rex gratia» и королевства Кастилия, Леон, Галисия, Толедо, Мурсия, Кордоба и Хаэн (p. 399, в примечаниях манускрипта также указывалось, что он правил восемью королевствами, при этом дважды упоминалась Севилья, и не был назван Леон, ibídem, примечание 4; ранее это было отмечено Антонио Бальестересом Беретта в работе Ballesteros Beretta 1963: 93). В хронике уже упоминаются завоевание Севильи (Matth. Paris. Chron. Maior. P. 25), смерть Фернандо III (Ibid. P. 311) и интересы и действия Альфонсо в Гаскони (Ibid. P. 365–366, 370).

414

Ср. результаты этой работы с другими исследованиями, хотя и неполными, в которых речь идет о более поздних правлениях: Villarroel González 2021: 117–146.

415

Ayala Martínez 1986а: 18–19.

416

Moeglin, Péquignot 2017: 223ff.

417

Péquignot 2009: 173–174; Moeglin, Péquignot 2017: 355.

418

Помимо упомянутых, классической (и предшествующей остальным) работой является: Queller 1967.

419

MGH: Constitutiones.

420

Мы пользовались изданием: Annales de Burton.

421

Matth. Paris. Chron. Maior.

422

Мы пользовались изданием: Annales placentini gibellini: 457–581.

423

Die Regesten.

424

Linehan 1979: 69–123; Domínguez Sánchez 2008.

425

В одном случае мы располагаем свидетельством о посольстве, состоявшем из одного или нескольких посланников, имена которых неизвестны.

426

Moeglin, Péquignot 2017: 382–389.

427

Ochoa Brun 1995: 300.

428

Villarroel González 2020b: 47–67 (в частности P. 59); более широко эти данные представлены в моей работе Villarroel González 2020a: 192–223 (в особенности, P. 196–203).

429

Kleine 2015b.

430

Villarroel González 2020a: 199–200.

431

Fernández Ordoñez 2011: 323–362 (в частности, P. 328–332).

432

Fernández Ordoñez 2011: 323–362.

433

Kleine 2015a.

434

O’Callaghan 1993: 41–42.

435

Villarroel González 2021: 36ff.

436

Villarroel González 2021: 38.

437

Nieto Soria 1988: 54–60; Ayala Martínez 1987: 7–8; Ayala Martínez 2014–2015: 41–42; Villarroel González 2021: 39–40.

438

Об этом см.: Villarroel González 2018; Villarroel González 2021: 43–47.

439

Domínguez Sánchez 2008: 76.

440

Таков пример инфанта Санчо, архиепископа Толедо, который, возможно, учился в Париже. На это указывает Жорж Доме (Daumet 1913: 5–6), но он в качестве источника использовал работу Рикардо дель Арко-и-Гарая (Arco y Garay 1954: 223), который не приводит доказательств этого утверждения.

441

В частности, Хуан Альфонсо, архидиакон Сантьяго (González Jiménez 1993: 134), Фернандо Родригес, королевский секретарь, в двух случаях (Die Regesten 2: 1035; Domínguez Sánchez 2008: 230), Доминго Суарес, епископ Авилы (Domínguez Sánchez 2008: 104) и Рандульфо де Подио Боници (Domínguez Sánchez 2008: 118–119).

442

Лучшим примером является блестящая работа Карлоса де Айяла Мартинеса (Ayala Martínez 1986a), прежде всего, потому что в ней освещается весь европейский контекст в момент каждого из контактов, установленных королем.

443

Ayala Martínez 1986a: 164.

444

Alvira Cabrer 2021: 59–96.

445

См. перевод на английский саги: Sag. Hakon IV: 298ff.

446

Linehan 1975: 27; González Jimenez 1993: 207; Domínguez Sánchez 1996: 166.

447

Nieto Soria 1998: 56.

448

Ayala Martínez 1987: 7–8; Estepa Díaz 1989.

449

См., например, о правлении Альфонсо VIII: Villarroel González 2023.

450

Villarroel González 2021.

451

НИА СПбИИ РАН. ЗЕС. Картон 290. Ед. хр. 12 а.

452

Кучумов 1990: 204–212.

453

Червонов, Варьяш 1994: 262–273.

454

Небесная покровительница, давшая второе название городу: Санта-Марта-де-Ортигера.

455

Sáez E., Sáez C. 1993: 75.

456

СПбФ АРАН. Ф.246.

457

Menéndez Pidal 2018: 231 (nota).

458

Lara Coira 1995: 154–167.

459

Lara Coira 1995: 155. Как отмечает Э. Саэс, нет указания на документ и в авторитетном издании: Barrero García, Alonso Martín 1986.

460

Heusch 1993: 5.

461

См.: Sère 2007.

462

Schmidt 2019.

463

Марей 2011.

464

Ibid.

465

Mahé 2009.

466

Giraud 2008: 578.

467

Foronda, 2020.

468

Foronda 2020: 4; то есть процесс, в ходе которого родственные связи, бывшие ранее наиболее значимой формой социальных отношений, отступали на второй план и уступали свое место иным типам и формам отношений. – Прим. ред.

469

Foronda 2020: 5.

470

Foronda 2020: 6.

471

Foronda 2020: 45.

472

Foronda 2020: 46, 89–95.

473

Исследованиям Фр. Форонда предшествовала работа А. Лиуццо Скорпо, в которой та подробно исследовала концепт дружбы в трудах Мудрого короля; в частности, см.: Liuzzo 2009: 85–95, 161–164, 172–240.

474

Visentini 2002: 214; также см.: Stone 1989.

475

Следующий абзац базируется на работе Висентини: Visentini 2002: 215–217.

476

См.: Heusch 1993: 7–9.

477

González-Casanovas 1993: 469.

478

См.: Foronda 2020: 94, схема 7d.

479

Rochwert-Zuili 2011.

480

Foronda 2020: 76.

481

Villa Prieto, 2016.

482

См.: Lacarra 2007: 19–20.

483

О контактах Пабло Хуруса с Файнером, который позволил ему переработать свои старые ксилографии для сарагосского издания 1493 г., см.: Lacarra 2007: 28.

484

Несмотря на их символическое значение, на сегодняшний день сентенции практически не исследованы, и даже неизвестно, кто является их автором. Можно предположить, что авторство принадлежит группе сарагосских гуманистов. См.: Lacarra 2007: 27.

485

Если не учитывать фундаментальные различия между соответствующими пратекстами восточной и западной традиций.

486

Можно наблюдать даже принципиальное изменение смысла поговорки «Хорошо то подозрение, которое предупреждает об опасности», отсылающей к соответствующей притче «Калилы и Димны», в которой король-лев, напуганный шумом невидимого барабана, выказывает детский страх и отсутствие самообладания, что ставит под сомнение его качества правителя. Помимо этого, так проявляется его манипулируемость, которой амбициозный шакал Димна воспользуется для собственной выгоды. В «Сборнике…» барабан заменен колокольчиком – незначительная деталь по сравнению со сменой смысла сентенции, которая в средневековом рассказе адресуется принцу и предостерегает от чрезмерного волнения по пустякам, указывающего на слабость, в то время как максима инкунабулы превращается в мудрый совет, предназначенный для широкой городской публики.

487

См.: Schmidt 2019.

488

Согласно Карлосу Висентини, горизонтальное измерение, вероятно, уже преобладало, начиная с эпохи Альфонсо Х, чьи юристы повлияли на концепцию дружбы в той ее части, которая относится к светской этике и простому народу. Они рассматривали дружбу не как привязанность, а как социальную добродетель из сферы межличностных отношений, призванную улучшить совместную жизнь индивидов с развитым осознанием свободы в рамках определенного социального сословия, высокообразованного и связанного с королевским двором, уже освободившимся от воинских обязанностей, и содействующую, таким образом, цивилизационному процессу. В заключении своей «прогрессистской» интерпретации Висентини уточняет: «Дружба освобождается от норм, регулирующих поведение двух главных сословий; связи, которые она устанавливает, – это не отношения послушания и покорности. Это горизонтальные связи, строго взаимные и сами по себе создающие пространство свободы. В каком-то смысле, упрощая и редуцируя, можно сказать, что речь идет об опыте свободных, равных и братских человеческих отношений, своеобразном предшественнике современного либерального духа» (Visentini 2002: 220).

489

Villa Prieto 2016: 208.

490

См.: Foronda 2020.

491

Lacarra 2006: 131.

492

Lacarra 2006: 132.

493

Здесь я возвращаюсь к интерпретации, предложенной мной в работе Albert 2021.

494

Scharfe 1989: 22.

495

Encyclopedia of Buddhism 2013: 15.

496

Yavari, Forster 2015: 1.

497

«Desi puso en este libro, lo que traslado de los libros de Yndia, vnas quistiones que fizo vn rrey de los rreyes de Yndia que avia nonbre Diçelen a vn su aguazil a que dezian Bundobet, e era filosofo a quell el mas amaua et de quien mas fiava et a quien mas bien fizo et el que mas sabia. Et mando le que rrespondiese a ellas capitulo por capitulo rrespuesta verdadera et apuesta et que le dixese enxenplos et semejanças por tal que el viese la çertydunbre de su rrepuesta, et que lo ayuntase a vn libro entero, por tal que lo tomase por castigo para sy mismo et quo lo lançaria en sus armarios et que lo dexaria por heredat a los rreyes que despues del veniesen» (Döhla 2009, manuscript B, 123f.) Ссылки на рукопись даются ниже с указанием буквы А или В перед номером страницы. Выделения курсивом, разбиение на блоки и подчеркивание Дёлы в контексте данной статьи не учитываются.

498

О разнообразных значениях см.: Morín 2020: 49–75, 52.

499

Berriedale Keith 1956: 451.

500

«E castigó a Alixandre, e dixo: Sea la primera cosa que fagas, que aguises, como crean los omes que el tu bien fazer non lo podrá aver ninguno, si non, el que te ayudare a la verdat; e que crean los falsos, e lo que fazen daño en tu tierra, que avrán de ti muy cruel pena. E con esto se manterná el tu regnado, e serás tenido por sabio.» (Bocados de Oro 1971: 102) (выделено автором).

501

«et demando les [aquellos rreyes de Yndia] lyçençia para yr buscar aquello por que era venido. Et ellos dieron le todos liçençia e ayuda» (Döhla 2009: A, 121).

502

«Desy torno se al rrey su señor. Et este rrey era muy acuçioso en allegar el saber e en amar los filosofos mas que a otri. Et trabajaua se en aprender el saber, et amaua lo mas que a muchos deleytes en que los rreyes se entremeten. Et quando fue Berzebuey en su tierra, mando a todo el pueblo que tomasen aquellos escriptos e que los leyesen et rrogasen a Dios que les diese graçia con que los entendiesen, e dio les aquellos que eran mas priuados en la casa del rrey. Et el vno de aquellos escriptos es aqueste lybro de Calila e Dina» (Döhla 2009: A, 123).

503

Salvatore 2018: 9.

504

Mols 2001: 25–65, 27.

505

Palonen 2003: 171–186, 177.

506

«Любое поведение, событие, действие или предмет можно изучать как перформанс, анализировать в терминах действия, поведения и демонстрации» (Schechner 2002: 22).

507

Wacks 2007: 44.

508

Wacks 2007: 43.

509

Wacks 2007: 44.

510

«Et aquel que se trabajara de demandar el saber perfetamente, leyendo los libros estudiosamente, sy non se trabajase en fazer derecho e seguir la verdat, non avra del fruto que cogiere sy non el trabajo e el lazerio» (Döhla 2009: 114).

511

«Et nos, pues leemos en este libro, trabajemos de le trasladar del lenguaje de Persya al lenguaje aravigo, et quesymos e tovimos por bien de atraer en el vn capitulo de aravigo en que se mostrase el escolar dyçipulo en la fazienda deste libro, et es este el capitulo» (Döhla 2009: 119).

512

Gründler 2011: 4.

513

Sacy 1816: 9.

514

«Et non me estoruo esto de auer buena parte de este mundo e de la priuança de los reyes ante que fuse a Yndia e despues que torrne ove mas de lo que queria» (Döhla 2009: A, 132).

515

«En esto callo el rrey, et dixo el filosofo: <…> et ayas buena ventura; ca en ty es acabado el saber e el seso e el sufrimiento e la mesura e el tu perfecto entendimiento. <…> Et yo te he departido e glosado e esplanade las cosas et te he dada rrespuesta de quanto me preguntaste, et por ty loe mi consejo e mi saber en conplir lo que deuia […] trabajando mio entendimiento en el consejo e en el castigo leal e en el sermon que te dixe. Aqui se acaba el libro de Calina [sic] e Digna, <…>» (Döhla 2009: A, 483f.) (выделено автором).

516

«Aqui se acaba el libro de Calina [sic] e Digna, et fue sacado del arauigo en latyn e rromançado por mandado del infant don Alfonso, fijo del muy noble rrey don Fernando, en la era de mill e dozientos e nouenta e nueue años. El libro es acabado, Dios sea sienpre loado» (Döhla 2009: A, 484).

517

Альфонсо Х 2019 1: 395–397.

518

Fernández-Ordóñez 2009: 40.

519

«XLI D´un exiemplo de cómo el saber es vida e la neciedad muerte, e del nombre de Atenas, e de la vida por el saber. Onde fallamos un exiemplo d´esto en un libro que fue fecho en India, e á nombre Calida e Dina. E diz que un rey de Persio que falló en sus libros que <…>, ca los sabios d´estos saberes maguer que mueren segund la carne peró siempre viven en memoria» (General Estoria, 2006: f.278). Название главы прямо намекает на «Мудрого короля» – Юпитер, «могущественнейший и мудрейший король, какой был в мире».

520

González-Casanovas 1993: 469–477, 469.

521

González-Casanovas 1993: 476.

522

«Et quando fue Berzebuey en su tierra, mando a todo el pueblo que tomasen aquellos escriptos e que los leyesen et rrogasen a Dios que les diese graçia con que los entendiesen, e dio les aquellos que eran mas priuados en la casa del rrey» (Döhla 2009: A, 123).

523

Márquez-Villanueva 1995: 31.

524

Wacks 2007: 14.

525

Kleine 2015: 63–74.

526

Fernández-Ordonez 2004.

527

Panateri 2021.

528

Инес Фернандес-Ордоньес называет «Семь Партид» «кодексом, служащим справочником для обучения монархов, которые унаследуют корону» (Fernández-Ordonez 1999).

529

Ср.: Mols 2001: 27.

530

При этом ср.: Palonen 2003: 179: «Ключевой Spielraum политики-polity служит парадигмой для политиканства». Это касается и «Семи Партид», которые выступают в качестве нормативного кодекса и (тем не менее) оставляют королю «пространство для маневра», «пересекая границы права как такового и границы уже объявленных юридических постановлений» (Marey 2014: 232).

531

Palonen 2003: 175.

532

Rodríguez García 2001: 114.

533

Bauman 1989: 262. Речь идет о деянии и смотрении.

534

В этом отношении применительно к Фрэнсису Бэкону ср.: Rodríguez García 2001: 111.

535

В своем фундаментальном обзоре традиции «ученого искусства (mester de clerecía)» Уриа Макуа характеризует «Книгу» исключительно как моралистическое произведение и ставит под сомнение традицию критического восприятия указанного текста. Поскольку исследовательнице не удалось увидеть, что это произведение является живым откликом на ряд политических и социальных проблем, актуальных именно для данного исторического момента и для породившей их культуры: полномочия королевской власти, имперские устремления, территориальная экспансия, Уриа Макуа рассматривает «Книгу» всего лишь как урок морали: «который можно извлечь из поражения главного героя: человек, завоевавший и славу, и всеобщее уважение, имевший в своих руках власть над миром, человек, которому все поклонялись, впал в грех гордыни и умер, отравленный собственными людьми». См.: Uría Maqua 2000: 206.

536

Власть (лат.).

537

«С ним было целых десять тысяч повозок с мудрыми сеньорами, // включенными в перечень королевских советников, // одни из них были клириками, другие – рыцарями, // каждый бы признал, что они были ему товарищами» (Libro de Alexandre: 853).

538

Мастерство безупречно.

539

«Человеку следует обладать глубокими знаниями, // Иначе он может навлечь на себя вину и обвинение в предательстве» (Libro de Alexandre. 1 c, d).

540

«Если он не будет язычником, ведущим абсолютно светскую жизнь, // он должен пройти по всему миру и сделать его лучше» (Libro de Alexandre: 2667).

541

«Ты – королевский сын, отличающийся великой ученостью, // я вижу в тебе остроту ума, каковой желал бы обладать сам, // с малых лет ты проявлял лучшие черты рыцаря, // ты намного лучше живущих в одно время с тобой» (Libro de Alexandre: 52).

542

Martínez 2003: 53–101.

543

«Мне знакомы все сложные места семи свободных искусств; // А также качества любого элемента материи; // а еще основное о солнечных знаках (то есть астрономии и астрологии. – Прим. пер.), // ничто важное не может укрыться от моих глаз» (Libro de Alexandre: 45).

544

Libro de Alexandre: 38–46.

545

Rico 1972.

546

Fraker 1996.

547

Martínez 2003.

548

Fraker 1996: 5.

549

Márquez Villanueva 1994: 22.

550

«Отвергал инфант подобные мысли, // скрипел зубами, как голодный лев; … // Инфант был подобен // поведению львенка, // когда он лежит в укрытии и высматривает добычу: // неспособность схватить ее отзывается в его сердце» (Libro de Alexandre: 28–29).

551

«За несколько лет вырос инфанте, // никогда мир не видел столь свирепого ребенка, // который желал стать рыцарем и захватить королевский престол, // он напоминал Геркулеса, столь могучим являлся!» (Libro de Alexandre: 15).

552

«С семи лет отец отдал его учиться чтению, // дал ему почтенных учителей, знающих и мудрых, // лучших из тех, которых только смог найти в Греции, // чтобы научили инфанта семи свободным искусствам» (Libro de Alexandre: 16).

553

Семейная хроника (нем.).

554

Spiegel 1993.

555

Legge 1963.

556

Mason 1984: 25–40.

557

Legge 1963: 197.

558

«Людям ученым, и притом клирикам» (лат.) (Rico 1985: 7).

559

«В миру …, в состязании…, в борьбе» (лат.).

560

«Автор наполняет своего героя тем же стремлением понять и распространить знания, которые определяют композицию всего сочинения», желание, которое «неотделимо от стремления к славе, которое никогда не оставляет главного персонажа» (исп.). См. также: Libro de Alexandre: 13.

561

«Александр всегда устремлен во внешний мир, который он превращает в центр, оставляя там следы своей власти – когда же он прекращает движение вовне и оседает в Вавилоне, он умирает» (франц.) (пер. Н. П. Таньшиной) (Arizaleta 1999: 230).

562

«Все время он покорял, как говорит книга, // укрощал птиц и зверей, диких от природы, // кислую рябину он сделал спелой всю без остатка; // поймите: он поступал так применительно к любой твари. // Те, кто не склонились перед нами в справедливом трепете, // если между нами и ими не будет любви, // когда мы уйдем, у них будет другой сеньор, // совершим ли мы столь тяжкую ошибку? // Так идем же вместе с ними, действуя понемногу, // они узнают наши языки и наше право, // им понравится быть вместе с нами; // И после этого мы будем веселы и довольны» (Libro de Alexandre: 1847–1849).

563

Подробнее см.: Márquez Villanueva 1994.

564

Libro de Alexandre: 2329.

565

Gerli 2018: 35–45; Riva 2019.

566

«Заявлявшие об отсутствии Бога» (лат.).

567

«Природа творящая» (лат.).

568

«Природа, рожденная из себя самой» (лат.). Linehan 1993: 435–436.

569

«Пустое любопытство» (лат.).

570

Libro de Alexandre: 2667. Перевод см. выше в прим. 540.

571

Michael 1970: 286.

572

Weiss 2006.

573

Manuscrito O. Biblioteca Nacional de España, ms, Vit. 5–10.

574

«Нас поражает христологическая тональность сцены Кидна» (франц.) (Arizaleta, Rodríguez Porto 2015: 261).

575

«Комплексное представление короля-мирянина и грешника, представленного согласно нормам христианской иконографии» (франц.) (Arizaleta, Rodríguez Porto 2015: 267).

576

«визуально всесторонне развивая (образ) короля как рыцаря и клирика» и «геополитический масштаб мифа об Александре» (франц.) (Arizaleta, Rodríguez Porto 2015: 261).

577

Martínez 2003: 150–151.

578

Arizaleta, Rodríguez Porto 2015: 264.

579

В 334 г. до н. э. Александр переправился через Геллеспонт и направился прямо к Трое. Там он посвятил свое оружие Афине и возложил венок к могиле Ахиллеса, греческого чемпиона Троянской войны. Говорят, что этот акт предвосхитил образ Александра как нового Ахиллеса, когда он освободил греческие города Малой Азии от азиатского правления.

580

Место памяти (франц.).

581

Ross 1967: 84; Pascual-Argente 2010: 88–89.

582

Elliott 2008: 177–182.

583

Подробнее о технике изготовления и истории применения тирского пурпура см.: Edmonds 2000.

584

Дом Ивреа был также известен как дом пфальцграфов Бургундии, чье происхождение можно проследить до графства Ошерет. Пфальцграф Бургундии, конечно же, был одним из курфюрстов Священной Римской империи. Дом Ивреа взошел на трон Леона в XI в. после женитьбы Раймунда Бургундского, сына Вильгельма I Бургундского, на инфанте Урраке (позже королеве Леона Урраке I), дочери Альфонсо VI. Сын Раймунда и Урраки, Альфонсо VII, носил корону Ивреи и претендовал на титул императора всей Испаний; он был коронован «императором всей Испании» (Imperator totius Hispaniae) в Леоне в 1135 г. Подробнее см.: Bartlett 1993. См. также изображение Альфонсо VII в кодексе Tumbo A собора Сантьяго-де-Компостела.

585

В легендах о рождении, жизни и смерти Александра часто встречаются знамения и чудеса. Многие из них, начиная с Historia de preliis III в., связаны с цветом глаз македонского царя. В указанном тексте утверждалось, что один глаз Александра был карим, а другой – голубым, что считалось в народе знаком великой судьбы. Это крайне редко встречающееся у людей генетически обусловленное явление называется гетерохромией. «Книга об Александре» в свою очередь отмечает, что глаза императора имели разный цвет, правда не такой, как в античной традиции. В ней сказано, что один глаз Александра был зеленым, а другой – красным: «El un ojo ha verde e el otro vermejo» (Один его глаз был зеленым, а другой – золотисто-красным) (Libro de Alexandre: 150 a). Это изменение важно, так как оно связывает образ Александра с давней традицией средиземноморских суеверий, касающихся красных и зеленых глаз – они неизменно ассоциировались со злом, грехом и колдовством. Указанный факт вносит новые черты в созданный анонимным автором «Книги» образ Александра. Что еще более важно, изменение цвета глаз императора было зафиксировано и иллюстратором рукописи O, эта деталь была включена в почти полностью монохромную иллюстрацию, которая появляется на листе 45v. Ограниченный объем статьи не позволяет мне развить эту мысль в рамках данного исследования; означенный вопрос будет подробно проанализирован в отдельной статье: Gerli 2022.

586

Barletta 2010.

587

Weiss 2006: 142.

588

Michael 1970; González-Casanovas 1997.

589

«оружием столь же могущественным, сколько опасным для его целей, в конечном итоге не достигнутых, взойти на престол короля римлян и вновь определить (применительно к своему собственному образу) образную систему империи» (Barletta 2011: 33–52).

590

McKitterick 1997: 134; 2004: 278.

591

«Кроме того, поскольку мы созвали эти кортесы в спешке, ибо должны были исполнить и разрешить некоторые другие дела, которые находятся в нашем ведении и способствуют славе и чести наших королевств, и не можем объявить о некоторых делах, повелели исполнить; мы подтверждаем все уложения, которые названный Король, Наш Отец, да простит Его Бог, велел осуществить на кортесах в Алькале. Кроме того, мы подтверждаем Партиды и законы, которые были составлены во времена королей, бывших прежде Нас, и повелеваем, чтобы они соблюдались и исполнялись так, как они соблюдались и исполнялись во времена названного короля, Нашего отца» (Cortes 2: 155).

592

Об этой ценности права Альфонсо X в эпохе династии Трастамара см.: Nieto Soria 2021: 80–91.

593

Cortes 2: 364.

594

Ibid: 365.

595

Ibid: 372–376.

596

Cortes 3: 222.

597

На Кортесах в Мадриде (1476 г.). См.: Cortes 4: 78–79.

598

Например, на кортесах в Толедо (1480 г.) по вопросу о королевской пятине: Cortes 4: 187–188.

599

Cerdá Ruiz-Funes 1951–1952: 731–1141; Pérez Martín 1984: 33–215.

600

Arias de Balboa 1999: 324.

601

«Собрать там, где умер король, всех высокопоставленных людей королевства, а именно, прелатов и магнатов, а также добрых и почетных людей из городов; и как только они будут собраны вместе, то должны поклясться на Святом Евангелии, что, прежде всего, послужат во имя Бога, и чести и защиты своего сеньора, над ними поставленного, и общего блага территории королевства, и вслед за этим пусть он выберет таких людей, под чью власть он будет передан, и чтобы они служили ему достойно и должным образом» (Partid. II.15.3).

602

«Поскольку каждого касается возведение короля на престол и все должны в этом участвовать» (Espéculo. I.16.5).

603

Congar 1958: 210–219. Относительно исторической перспективы: Maravall 1973: 173–190.

604

О завещании см.: Montes Romero-Camacho 1998: 438 (nota 3).

605

«Собрать там, где умер король, всех высокопоставленных людей королевства, а именно, прелатов и магнатов, а также добрых и почетных людей из городов». О кортесах периода составления «Семи Партид» см.: O’Callaghan 1989: 35ff.; Ayala Martínez, Villalba y Ruiz de Toledo 1990: 39–270.

606

González Alonso 1995: 47.

607

Pérez de la Canal 1956: 659–568.

608

Nieto Soria 2000: 57–61.

609

Nieto Soria 2000: 61.

610

Положение 10 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1419 г.

611

Положение 36 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1427 г.

612

См.: Pérez Martín 2001: 13–26.

613

Подробный анализ данного аспекта см.: Fernández Gallardo 2000.

614

Gómez Moreno 1985: 354.

615

Gómez Redondo 2002: 2870–2871.

616

Rodríguez Velasco 1996: 268–269.

617

Weiss 1992: 9–39.

618

Mexía 1992.

619

Cortes 4: 78.

620

Maravall 1972: 283.

621

Rodríguez Flores 1971: 80.

622

Torres Sanz 1985: 25–26.

623

Rodríguez Flores 1985: 80.

624

Torres Sanz 1985: 25–26.

625

Cortes 3: 458: «…Que ninguno non sea osado de tocar en su rrey e prinçipe commo aquel que es ungido de Dios nin aun de rretraer nin dezir del ningunt mal nin aun lo pensar en su espiritu, mas que aquel sea tenido commo vicario de Dios e onrrado commo por esçelente e que ningunt non sea osado dele rresistir, porque los que al rrey rresisten son vistos querer rresistir ala ordenança de Dios».

626

Cortes 3: 483: «…Por que cosa seria muy abominable e sacrilega e absurda e non menos escandalosa a toda buena poliçia e rrazon natural e a todo derecho canonico e çevil, e enemiga de toda justiçia e lealtat, mayormente de las leyes de vuestros rregnos, si el rey cuyo coraçon es en las manos de Dios, e lo el guia inclina a todo lo quel plaze, el qual es vicario e tiene su logar enla tierra e es cabeça e coraçon e alma del pueblo, e ellos son sus mienbros, al qual ellos natural mente deuen toda lealtat e fidelidat e sujeçion e obediençia e rreuerençia e seruiçio, e por el se ha de guiar e mandar el derecho del poderio, el qual es tan grande, especial mente segunt las leyes de vuestros rregnos que todas las leyes e los derechos tienen so si, por que el su poderio non lo ha delos omes mas de Dios, cuyo logar tiene en todas las cosas tenporales».

627

«Те, кто сопротивляются королю, выглядят как желающие противиться Божественному установлению» (Cortes 3: 458).

628

Cortes 3: 461–485.

629

«… против других законов ваших королевств, а именно Партид, служащих королевским уложениям, которые говорят о благоговении, и послушании, и подчинении, и зависимости по рождению, и верности, и смирении, и лояльности, и честности, которые покорные и верные вассалы обязаны блюсти перед лицом своего короля и сеньора по рождению» (Cortes 3: 492).

630

Cortes 3: 493.

631

Nieto Soria 1998: 181–182.

632

Хотя и с соответствующими дополнениями, относящимися прежде всего к области политической теологии и правовой характеристики королевской власти. Относительно первого аспекта, относящегося к сфере политической теологии, см.: Cortes 3: 483–484. Что же касается правовой характеристики, то здесь, в частности, можно выделить нюансы, связанные с законодательной функцией короля и ее институциональной связью с законами королевства; см.: Cortes 3: 490–491.

633

Про этот выход за пределы Партид, относящийся, в частности, к установлению для короля освобождения от подчинения закону, см.: Pastor Bodmer 1992: 60.

634

«… Закона Божьего, который строго повелевает и оберегает, чтобы никто не осмелился посягать на своего короля и правителя как на того, кто является помазанником Божьим, и не отвергать, не осквернять и не сомневаться в душе своей, но тот, кто является викарием Бога, находится под покровительством как превосходнейший, и никто не смеет противиться ему, потому что сопротивляющиеся королю, рассматриваются как желающие противиться Божественным установлениям» (Cortes 3: 458).

635

Cortes 3: 461: «…Vicarios de Dios son los rreyes cada vno en su rregno puestos sobre las gentes para mantener las en justicia e en verdat quanto enlo tenporal, bien asi commo el enperador en su imperio».

636

Olivera Serrano 1986: 23–24.

637

Sanz Fuentes 2014: 381–406.

638

Bermejo Cabrero 1979: 187–296.

639

Beltrán de Heredia 1969: 373, 400–401, 503.

640

Ostos Salcedo 2016: 189–209.

641

Nieto Soria 2000: 57–61.

642

Nieto Soria 2000: 61.

643

Положение 10 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1419 г.

644

Положение 36 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1427 г.

645

Прагматика опубликована: Pérez de la Canal 1956: 659–668.

646

В Западной Церкви таким образом именуются документы, непосредственно исходящие от папы, изданные его властью по его собственной инициативе. – Прим. пер.

647

Dios 1993: 95.

648

Nieto Soria 2017: 467–487.

649

Carrasco Manchado 2006: 434ff.

650

Díaz de Toledo 2003: 600.

651

Díaz de Toledo 2003: 599.

652

Rodríguez de Almela 1992: fol. 51v.

653

Valera 1959а: 161–167.

654

Valera 1959b: 188–189 (Partid. II.1.10).

655

Valera 1959b: 190.

656

Partid 1988.

657

Pérez López 1996: 235–258.

658

Panateri 2016: 79–102.

659

Nieto Soria 2008.

660

Pastor Bodmer 1992: 60.

661

В настоящем исследовании представлены результаты моей магистерской диссертации: Сота Фернандес Мартос Х. Религиозно-нравственный идеалы мирян в «Кантигах о Святой Марии» Альфонсо Х Мудрого. Маг. дис. М.: НИУ ВШЭ, 2021, машиноп.

662

Moreta Velayos 1990: 117–138.

663

Snow 2016–2017: 61–85; Snow 2013: 53–73; Snow 2020.

664

Scarborough 2009.

665

Kleine 2013: 1–42; Kleine 2014a: 1–42; Kleine 2014b: 39–80; Kleine 2015: 63–98; Клейне 2015: 150–199.

666

Марей 2014: 329–331.

667

Moreta Velayos 1990: 118.

668

На первый взгляд может показаться, что «социальная критика» «Кантиг» лишь подхватывает целый ряд существующих клише в источниках, послуживших для них материалом. Однако в этом, как и в других аспектах, нет сомнений в том, что истории «Кантиг» были подвергнуты тщательному процессу отбора, модификации и адаптации к условиям Пиренейского полуострова, результатом которого стало создание нового произведения, служащего конкретным целям.

669

Среди многочисленных работ по этой тематике стоит выделить недавние работы П. Паттон: Patton 2012; Patton 2008: 233–256.

670

Наиболее популярными оказались исследования об образах женщин разных групп населения. См. наиболее полное из них: Scarborough 1993. О больных см.: Scarborough 2018.

671

Мне близка в данном аспекте позиция Прадо-Вилар, высказанная им по поводу обращенных евреев в «Кантигах», относительно того, что он назвал «чрезвычайным положением» (state of exception): «The figure of iudeus sacer portrayed in these illuminations reflects Alfonso X’s ideal conception of the converted Jew and finds its existence only in the context of the utopian nation represented in the Cantigas. It emerges from the ‘‘state of exception’’ called Marian miracle and exists exclusively on the surface of the parchment» [Фигура iudeus sacer, представленная на этих изображениях, отражает идеальную концепцию обращенного иудея, а его существование проявляется лишь в контексте утопической нации, представленной в «Кантигах». Она возникает из «чрезвычайного положения», определяемого чудом Богородицы, и существует лишь на пергаменте] (Prado-Vilar 2011: 133–134).

672

См.: Бойцов 2009.

673

На этот счет пишет К. Скарборо: «Как предполагает Сноу, принятие роли трубадура было обычным делом, особенно среди провансальских поэтов. Однако дама здесь не кто иная, как Царица Небесная, которая предлагает Альфонсо не любовь, а вечное спасение (Snow 1979: 307). Я согласен со Сноу, но считаю, что в Прологе B Альфонсо Х проявляет гораздо больше, чем желание представить себя поэтом в традициях куртуазной любви; король заявляет, что он не только трубадур Девы, но и ее «тщательно выбранный представитель на земле». Scarborough 2007–2008: 298.

674

См.: Rosenwein 2002: 821–845; Rosenwein 2006.

675

См.: Rubin 2009: 60.

676

Такое предположение было неоднократно выдвинуто в историографии разными исследователями. См. к примеру: Keller 1978: 101; 1990: 72–89.

677

«Cantando e con dança» (CSM. 409.1). И. Сноу уже заметил, что в этой кантиге представлен панорамный образ всего общества: Snow 1975: 261–273.

678

Рассказы, более тесно связанные с Альфонсо Х и членами его семьи были изучены Дж. О’ Кэллэгеном: O’Callaghan 1998.

679

Moreta Velayos 1990: 123.

680

См.: Sánchez Saus 2014–2015: 177–210.

681

Partid. II.21.1. В русской историографии латинский термин «bellatores» обычно переводится как «воюющие». Однако нам кажется важно сохранить коннотации испанского слова, использованного для обозначения этой категории.

682

Partid. II.21.4.

683

О рыцарях в «Кантигах» см.: Montoya Martínez 1997: 299–313.

684

О своднях в «Кантигах» см.: Fidalgo Francisco 2019: 323–338.

685

Любовь к Богородице в «Кантигах» тем не менее не является чем-то чисто духовным, для нее характерна смесь духовного и мирского. Об этой особенности см.: Chiong Rivero 2005: 65–76.

686

См.: Montoya Martínez 1999: 7–20.

687

См.: Sanz González 1994: 477–501.

688

«Un cavaleiro que apóst' e fremos' éra e ardid' e bon guerreiro; mas éra luxurïoso e soberv' e torticeiro» (CSM 152.3–5).

689

См. подробнее: Сота 2020: 102–128.

690

См.: Vauchez 1987: 44. Подробнее о бедности в Средние века см.: Mollat 1978.

691

Гуревич 1976: 69–70.

692

Это проявление того «наивного натурализма» примеров, о котором писал Гуревич. См.: Гуревич 1989: 167.

693

Святой Кирик – мученик IV в., пострадавший вместе со своей матерью Иулиттой во время гонений при императоре Диоклетиане.

694

Это особенно хорошо видно на миниатюрах, сопровождающих эту историю в так называемом «Роскошном кодексе» (Códice Rico, Ms. T‑1-I из Королевской библиотеки монастыря св. Лаврентия в Эскориале), на которых мы видим Матеуса, стоящего и указывающего на небо, и рыцарей, стоящих на коленях в покаянии.

695

На это разнообразие функций намекает кантига 409, которая дает нам полную картину общества, воображаемого Альфонсо X, структурированного на уровнях от короля до подданных и объединившихся в восхвалении Девы. Таким образом, рыцари должны «совершать правильные и весьма красивые деяния» за Деву Марию, «чтобы о них рассказали» (CSM.409.68–70), а деревенские жители (aldeãos) и селяне (rüãos) «не должны быть последними; но как братья все, вознося руки вверх с чистым сердцем, <…> восхвалять Святую Деву» (CSM. 409.80–83, 86).

696

О политической теологии Альфонсо Х см.: Марей 2014: 325–336.

697

Maravall 1997: 471. Понятие Испании, в XIII и XIV столетиях нередко прилагавшееся кастильскими хронистами к Леоно-Кастильской монархии, воспринималось на прочих христианских территориях как объединяющее все земли полуострова, в том числе земли Арагонской Короны и Португалии. По мере того, как шел процесс складывания национальных монархий и оформлялись представления о национальной идентичности в XIV–XV вв., концепция единой Испании становилась ведущей в политической риторике власти, вытесняя имперскую идею.

698

О «Кантигах о Святой Марии» Альфонсо X на настоящий момент создан внушительный историографический материал: филологами, литературоведами, историками искусства, музыковедами, культурологами и историками. См., например: Keller 1967; Torres Fontes 1960: 57–89; Burns 1971: 1386–1434 (особенно см. P. 1413–1434); Fereira 2016: 295–353.

699

Díez de Revenga 1975: 75–88; Yelo Templado 1977: 48–50; Montoya Martínez 1999: 265–280.

700

Присутствие в одном повествовании трех правителей не должно смущать: кантига описывает сюжет из истории Мурсии, во второй половине XIII в. пережившей владычество разного порядка и разной продолжительности и кастильцев, и арагонцев, и гранадцев.

701

См. об этом: Варьяш 2011: 410–430.

702

«Algunes persones, volens a nós fer deservii e minvar la nostra jurisdicció àn donat a vós a entendre que nós, per rahó de la pau qui és tractada entre nós e·ls enamics nostres, volem vosaltres gitar del regne de Valencia e fer vosaltres bateyar e tornar a la fe christiana» (Ferrer i Mallol 1987: Doc. 2).

703

Ibid.: «volem que romangats e estiats el dit regne, en aquella manera que vós e·ls vostres predecessors sotç senyoria nostra e dels nostres antecessors hi sots estats e romases, e encara que és de nostre cor de mantenir e de tractar vosaltres benignament. Per esters dehim-vos e·us manam que romengats el dit regne sots nostra fe, sans e segurs».

704

«Alguns frares, capellans e altres persones van prehican per les esgleyes, places e altres públichs e comuns lochs la Cruada dada per lo papa contra los infeels moros de la fe e, jassia per ventura ells façen lurs preïcacions per zel de bé, emperò lo poble qui aquells ou, no deçernent о no entenent per ventura la intenció del sermonedor, se poria irruir contra los moros d'aqueix regne, los quals stan sots nostra fe, protecció e salvaguarda…» (Ferrer i Mallol 1988: Doc. 182).

705

Ibid.: «per què·us pregam, requerim e manam que proveiscats en deguda manera que·ls dits preïcadors e sermonedors preïcan sàviament e donen entenent al poble que la dita Cruada s'estén als moros strangers e no als de nostra senyoria, hoc encara los avisen de tal manera que·1 poble conega que, si mal alcú era fet als dits moros de nostra senyoria, seria fet dels malfeytors dur e fort greu càstich…».

706

Данная глава является переводом текста, опубликованного в книге: Fradejas Rueda, Jerez Cabrero, Pichel 2021: 103–116.

707

Cruz 1974; Caskey 1979; Ferreira 1980a, 1980b, 1984, 1985; García y García 1986; Craddock 1986; Ferreira 1987, 1993, 1995.

708

Brandão 1650: 6v; Faria 1655: 44; Ferreira 1729: 151–152; Silva 1780: 18; Figueiredo 1790: 39; 1792: 283–286; Ribeiro 1792: 47; Sampaio 1793: 6, 47, 55, 77, 85; 1794: 86; Freire 1794: 47; Nogueira 1795–1796: 40–44; Ribeiro 1819: 177–178; Amaral 1821: 360; São Boaventura 1827: 62, 79–80; Herculano 1843–1844: 310–311; Barros 1885: 127. Брандан – первый автор, который относит время перевода к правлению короля дона Диниша: «Книгу Партид его деда дона Альфонсо приказал король дон Диниш перевести на португальский язык».

709

Azevedo 1913; Merea 1926; Costa 1950: 51.

710

Caetano 1941: 236, 242, 262–263, 268; Cruz 1974: 195–197; Caetano 2000: 297, 342, 482, 546; Albuquerque / Albuquerque 2005: 214–222; Silva 2018.

711

Ferreira 1980a.

712

Ferreira 1980a: lvii – lxi, 1980b: 124–141; 1985: 54–64; 1987: 230–271; 1993: 367–402; 1995: 583–597.

713

Ferreira 2001.

714

Dias 1995: 91–124; 2001: 263–275; Askins / Dias / Sharrer 2002: 47–57, 71–80; Pinto 2009: 5; Sharrer 2014: 179–181.

715

Barros 1993: 109–117; 1993–1994: 403–424; 2003: 351–361; 2004: 51–72; 2007; 2010.

716

Sampaio 1997; 2003: 143–153.

717

Azevedo Maia 1997: 157–169.

718

Beceiro Pita 2003: 387–499.

719

Domingues 2013: 237–288; 2014a: 353–406; 2015: 31–49; 2016: 39–108; 2019: 83–194.

720

Silva 1971: 202–203;

721

Albuquerque / Nunes 1988: 278–280.

722

Albuquerque / Nunes 1988: 310–315.

723

Lisboa, IAN/TT – Chancelaria de D. Fernando, Liv. 2, fls. 92–92v.

724

Chancelarias Portuguesas: Chancelaria de D. Duarte, vol. II (Livro da Casa dos Contos), Centro de Estudos Históricos da Universidade Nova de Lisboa, Lisboa, 1999, doc. 41.

725

Lisboa, IAN/TT – Chancelaria de D. Afonso V, Liv. 13, fl. 35v.

726

Lisboa, IAN/TT – Leitura Nova, Liv. 37, fl. 59–59v (Livro dos Extras).

727

Lisboa, IAN/TT – Leitura Nova, Liv. 7, fl. 175 (Beira Liv. 2).

728

Castro 1622: 253; 1738: 146; Figueiredo 1792: 285.

729

Ferreira 1729: 151–152; Figueiredo 1792: 285–286; Madhail 1940: 53–54; Sa 1966: 229–230.

730

New York, Hispanic Society of America – B 1570 (BITAGAP manid 1451).

731

Costa / Fonseca 2006: 248–256.

732

Domingues 2019: 86–87.

733

Ferreira 1980a: XLIX.

734

AGUC = Главный архив университета Коимбры.

735

AD = Областной Архив.

736

Azevedo 1913: 109–111; Ferreira 1987: 230–271.

737

Ferreira 1987: 230–271.

738

Ferreira 1980b: 124–132; 2001: 401–408; Domingues 2019: 97–108.

739

Domingues 2013: 265–269; 2019: 109–123.

740

Costa / Fonseca 2006: 251–252; Domingues 2012: 141–142; 2013: n. 22; 2019: 124–125.

741

Ferreira 1993: 380–395; 1995: 583–597; 2001: 465–496; Domingues 2019: 126–141.

742

Caskey 1979: 1982–2000; Ferreira 1980b: 132–141; 2001: 408–416; Domingues 2019: 142–153.

743

Domingues 2019: 154–155.

744

Dias 2001: 266–273; Domingues 2019: 156–167.

745

APSJS = Приходской Архив Сан-Жуан-ду-Соту.

746

Ferreira 1985: 54–64; 2001: 328–335; Domingues 2019: 168–173.

747

Domingues 2019: 174–177.

748

Domingues 2019: 178–181.

749

Domingues 2019: 182–183.

750

BSMS = Библиотека Общества Мартина Сармиенто.

751

Domingues 2019: 184–193.

752

Askins / Dias / Sharrer 2002: 51–57.

753

Domingues 2019: 86–87.

754

MNA = Национальный музей археологии д-ра Лейте Вашконселуша.

755

BP = Публичная Библиотека.

756

Silva 1780: 18; Barros 1885: 127.

757

Domingues 2016: 39–108.

758

Domingues 2013: 237–288.

759

Domingues 2014a: 353–406.

760

Freire 1794: 47; Fouto 2010: 7–60.

761

Ferreira 1984: 116.

762

Domingues 2014b: 224–225.

763

Vitória, 2020. В этой статье автор не единожды приводит аргументы, уже изложенные в моих предыдущих исследованиях, не ссылаясь на них должным образом. Например, то, что он излагает в 20–26 абзацах, в значительной мере совпадает с текстом моих работ, опубликованных в 2014 г. и 2016 г. (Domingues 2014a, 2016). Соответствующие прямые ссылки отсутствуют.

764

Domingues 2019: 86–87.

765

Julian-Jones 2019: 497.

766

Nakashian 2016; Duggan 2013; Lincoln 2018: 13–33, 83–103; Kotecki, Maciejewski, Ott 2018.

767

Lomax 1965: 279–291.

768

Reilly 2012: 131–145.

769

Foote 2004: 161–192; Nieto Soria 1982: 311–340.

770

Наиболее известным из них был Грациан, епископ Кьюзи и автор «Декрета»: Winroth 2013: 105–128.

771

Lincoln 2020: 265–284.

772

О деспотической власти и господстве, существовавших в предыдущем столетии, см. в книге: Bisson 2009. Эльдевик показал, что можно сделать вывод о том, что епископы и духовенство выступали в качестве феодальных сеньоров: Eldevik 2012.

773

Reilly 1974: 67.

774

Научная литература о двух королях, появившаяся в последние годы, показывает, какую широкую сеть представляют собой их правления в качестве единой хронологической структуры: O’Callaghan 2019; Doubleday 2015; Martínez 2010; Dufourcq 1979; Sarasa Sánchez 2009; Ferrer i Mallol 2011.

775

O’Callaghan 2019: 3–4, 9–21; Doubleday 2015: 56, 111, 180.

776

Pick 2017.

777

O’Callaghan 2019.

778

Ibid.

779

Partid. I.5.1.

780

Partid. I.5.5.

781

Partid. I.6.37–38.

782

Partid. I.6.39.

783

Barton 2015.

784

Linehan 1971: 20–34.

785

CSM. 32.

786

Guijarro González 1998: 39–55, 703–736; 2000: 61–95; Rucquoi 1998: 723–748; 2006; Kosto 2012: 93–117.

787

Linehan 1971: 20–34.

788

CSM: 151.

789

Powell 1991: 118–124.

790

CSM: 100.

791

CSM: 100.

792

Reilly 1988: 136–160; 1998: 240–273; 1982: 225–250; Lincoln 2023; Ayala Martínez 2009: 513–530; 2007: 153–186; Fletcher 1978; 1984.

793

Linehan 1971: 20–34.

794

Недавним примером изучения этой феноменологии на материалах Пиренейского полуострова XII в. служит великолепное исследование тонкости (и значимости) подобного ретуширования: Gomes, Renzi 2022.

795

Мои подсчеты основаны на издании Менендеса Пидаля (PCG), где орфография стандартизована, и в общее количество включены обороты «segund ell arçobispo don Rodrigo», «dize ell arçobispo» (там, где ясно, что речь идет о Родриго) и «cuenta ell arçobispo don Rodrigo». Я убежден, что в этом огромном тексте есть и менее явные ссылки на текст De rebus Hispaniae, и на некоторые другие сочинения Родриго Хименеса де Рада, но достаточно и этого.

796

Lincoln 2018.

797

PCG. 709–710.

798

PCG. 714–715.

799

PCG. 593.

800

PCG. 601.

801

Harris 1997: 158–172.

802

Katz 2015: 812–836.

803

PCG. 773.

804

Martínez 2010: 143–147.

805

PCG. 769–770.

806

Fletcher 1978: 227–228.

807

Doubleday 2015: 61, 77–79, 191–192.

808

Источник финансирования работы: Proyecto de Investigación DER 2017–84733-R. Proyectos de I + D + i correspondientes al Programa Estatal de Investigación, Desarrollo e Innovación orientada a los Retos de la Sociedad. Plan Estatal de Investigación Científica y Técnica y de Innovación 2013–2016. Ministerio de Ciencia, Innovación y Universidades. Gobierno de España.

809

Ord. Alcalá (a. 1348).

810

Ord. Alcalá (a. 1348).28.1.

811

Ord. Alcalá (a. 1348).28.1.

812

Espéculo.

813

García-Gallo 1951–1952: 345–528.

814

Борьбой за престол Священной Римской империи в 1256–1275 гг.

815

CRC BAAE. P. 19–20.

816

Espéculo. IV.3.5.

817

Córtes de Valladolid (a. 1258). Cap. 4 // Córtes 1: 55.

818

Partid. III.3.5; cfr.: Partid. II.9.19–23.

819

См.: Partid. III.18.41.

820

Córtes de Zamora (a. 1274) // Córtes 1: 94.

821

Leyes de Estilo. Ley 91 // Opúsculos 2: 276–277.

822

Ord. Alcalá (a. 1348).28.1.

823

Ord. Alcalá (a. 1348).28.2.

824

Leyes Nuevas. 25–29 // Opúsculos 2: 192–197. См. также: López Ortiz 1945: 5–70.

825

Espéculo V.11.

826

Partid. III.11.

827

Leyes del Estilo. 25 // Opúsculos 2: 246.

828

Leyes del Estilo. 43 // Opúsculos 2: 253–254.

829

Leyes del Estilo. 70 // Opúsculos 2: 269.

830

Leyes del Estilo. 83 // Opúsculos 2: 274.

831

Leyes del Estilo. 91 // Opúsculos 2: 276–277.

832

Leyes del Estilo. 125 // Opúsculos 2: 288.

833

Leyes del Estilo. 144 // Opúsculos 2: 297.

834

Pseud.-Ord. Alcalá. 27, 31, 34, 35, 38 etc.

835

CD Sancho IV. 287: CLXXV–CLXXVII.

836

Partid. I.1.12; Partid. II.1.2.

837

Memorias de Fern. IV. CLV. P. 210–211.

838

Partid. VII.12.3.

839

Partid. VII.24.9.

840

Partid. V.4.9.

841

Partid. III.18.36–37.

842

Partid. I.2.7–9.

843

Ord. Villa Real (a. 1346). 2, 10, 14–16.

844

Ord. Segovia (a. 1347). 2, 10, 14, 22, 24.

845

Ord. Alcalá (a. 1348). 27.2–3.

846

Ord. Alcalá (a. 1348). 27.3.

847

Ord. Alcalá (a. 1348). 28.1.

848

Otero Varela 1993–1994.

849

Ord. Alcalá (a. 1348). 28.1.

850

Partid. I.2.7–8.

851

Partid. (Acad.) I.2.11.

852

Vallejo Fernández de la Reguera 1985: 495–704.

853

См. мою работу: Porras Arboledas 1992: 261–287.

854

Roudil 1968.

855

См. мою статью: Porras Arboledas 2017: 411–424.

856

Эта формула принадлежит Джерри Р. Крэддоку, который первым начал настаивать на поздней датировке Семичастия внутри корпуса Альфонсо Х. См.: Craddock 1986: 441–446.

857

Puigdengolas, en prensa.

858

В этой работе мы оставим в стороне другой основополагающий для понимания трансформации кодекса момент – единую для корпуса Альфонсо Х дискурсивную организацию, которую мы находим в Семичастии. Мы рассматриваем этот вопрос в серии исследований, озаглавленной «Lector in ffabla», сосредоточившись на организации частей Семичастия, связях между этим текстом и более ранними стадиями редакции Партид на уровне дискурсивной структуры и, наконец, на построении карты понятий и двойном режиме чтения первых одиннадцати законов, который создают овалы, присутствующие в рукописях.

859

См., в частности: Rodríguez-Velasco 2010: 99–135.

860

«A Dios deue omne adelantar et poner primeramiente en todos los buenos fechos que quisiere començar. Ca él es comienço, et fazedor et acabamiento de todo bien». Транскрипция предложена Даниэлем Панатери (Panateri 2017: 64).

861

«<…> porque Dios es primero et comienzo et acabamiento de todas las cosas <…>», SP 2, prólogo; «Todas las cosas maguer hayan buen comienzo et buen medio, si non han buena fin, non son cumplidamente buenas; et esto es porquel acabamiento es cima de todo lo pasado; et por esto dixieron los sabios que todo loor en la fin se debe cantar, ca aquella cosa es cumplidamente buena en sí que ha buen acabamiento», SP 2.19.13; «Et porque toda cosa que home comienza debe puñar primeramente de la traer á acabamiento por lá mas ligera carrera que podiere <…>», SP 3.12; «En qué manera han los casamientos comienzo, et firmedumbre, et acabamiento», SP 4.10.5, заглавие закона.

862

«То, что мы видели, принимает форму аналогичного единства между книгой законов и королем (судя по тому, что имя образует начала ее разделов) и достигает здесь кульминации в утверждении последней аналогии, которая является одновременно числовой, буквальной и языковой <…>» (Martin 1993: 95).

863

Martin 1993: 94.

864

Onde la A con rrazón demuestra, ssegunt de ssuso dixiemos, que Dios es comienço, et la O ffin; non porque Dios ouo comienço en ssí nin puede sser acabado, mas porque él da comienço e acabamiento a todas las cosas que él ffizo. Et las otras cinco letras que sson en medio muestran las otras cosas que en él sson, ssegunt el ssaber e el poder e la uertud que ha. Et esto sse entiende que es la Trinidat conplida; ca por el poder sse entiende el Padre, e el ssaber el Ffijo, e el querer e la uertud con que huebran, el Spíritu Ssanto. Porque conuyene que todo omne que quisiere alguna buena obra començar e sseguir e acabar bien, que la comience en el nonbre de Dios e uaya por ella en la ffiuza del ssu grant poder e acábela con la ssu merçet del ssu amor, que es querer acabado (Vanderford 1984: 7).

865

«<…> случай Семичастия представляется как нечто уникальное, как настоящий hapax legomenon, который мог быть интерпретирован как ошибка» (Cherchi 1998: 374).

866

«Ipse enim principium, ipse finis, dicens ‘Ego sum A et Ω’. Concurrentibus enim in se invicem A ad Ω usque devolvitur, et rursus Ω ad A replicatur, ut ostenderet in se Dominus et initii decursum ad finem et finis decursum ad initium» (Oroz Reta, Marcos Casquero 2004: 270). «Ecce urbis faciem: lucide expectamus / Sed uelatis pedibus: finem ignoramus / Ad summum alfa et o: manus attolamus / Ut quod dedit maneat: tuti maneamus» (Carande Herrero 1986: 50).

867

Vanderford 1984: 3.

868

Vanderford 1984: 33.

869

Vanderford 1984: 49.

870

Alonso 1943: 440, 449.

871

Pizzorusso 2002: 11–12.

872

ALFONSUS, invictissimus rex Castelle, circumspecta cautela incautos plurimos separavit, regem Granate suis legibus subdidit, optimates Granate devicit, et, dum esset adhuc in adolescencia constitutus, suo dominio regimen Murcie subiugavit; item: ALFONSUS, magnificus rex Castelle, animi summo labore virtutes a puericia confirmavit; ALFONSI virtutes, si vixero, per terminos orbis terre scientur; ALFONSO circumspectissimo principum rebellium contio tota cedit; ALFONSUM largitatis thesaurum diligit totus mundus; ALFONSE, flos regum, tuos piissime refove, qui fovere iugiter alienos non desinis; sub ALFONSO magnificor, et sub umbra eius vivo, glorior et honoror; huic ALFONSO, gloriosissimo regum terrestrium, si sumipotens dator vite vitam longevam concesserit, Mahometi satellites sue dictionis dominio subiugabit.

A divina fuit dispositione provisum ac typice figuratum a seculis, quod invictissimus rex Castelle diceretur Alfonsus, ut ipsa res, nomine presignata, vocalibus sui nominis concordaret, dum ab A, triangula littera, fidem trigonam personalis ternarii designante, decurritur in O, divine essencie principio ac fine carentis fidei spericam unitatem, ac in U, clausa inferius et aperta superius, nome premissum concludere illius regis magnifici, qui in solum Deum dirigit aciem mentis totam (Pizzorusso 2002: 15).

873

«Присутствие этого иконографического знака, нагруженного символикой, превращало текст в достойный почитания объект и облекало особый властью фигуру субъекта действия, выраженную вербально. Без сомнения, вид константиновой монограммы оказывал эффект на уровне подсознания на получателя или человека, при определенных обстоятельствах смотрящего на нее. Использование этого способа обращения было обусловлено особой важностью составленного экземпляра. Такое взаимно-однозначное отношение свидетельствует о значении, которое придавалось этой фигуре. Данный элемент дипломатии, изначально применявшийся в канцелярии понтифика, был заимствован различными европейскими королевствами, равно как и определенные клаузулы и подписи. Использование монограммы в папской среде было полностью оправдано, поскольку существовала прямая связь между значением символа и сакральной природой человека, ею обладающего. При применении светской властью ее духовное значение интерпретировалось фигурально как формула божественного права, узаконивающая действия пользователя. Папская подпись рота, тоже имеющая римское происхождение, имела схожую историю в Кастилии и Леоне. Имитация оригинальной модели также предоставляла право на привилегию, в которой проступали черты некой неземной благодати» (Ruiz García 2002: 79).

874

«Angulus quiere tanto dezir commo rrencón. Este nonbre conuyene mucho a Dios; que assí commo en el rrencón sse ayuntan todas las lauores e sse ffirman, assí en Dios sson ayuntados todos los bienes e del rreçiben crecimiento e ffirmedunbre». Vanderford 1984: I, p. 4, l. 14–18.

875

Et dixo Nuestro Ssennor Ihesu Cristo por esta piedra ssobredicha en esta rrazón del mismo, que la piedra que desdennaran los que labrauan, que era puesta en cabeça del rrencón. Et esto sse entiende que los que auyan poder en el mundo e eran entendidos non lo connosçieran, <…>. Et la piedra que fué puesta en el rrencón que ayuntaron amas las paredes, et esto sse entiende por la ssu venida, que ffizo ayuntar la ley vieia con la nueua; ca por la vna sse proeua la otra, <…>. Et otrossí dixo a Ssant Pedro, quandol connosçió que era ffijo de Dios, porque ffuera ffirme commo piedra, que ssobre él mismo que ffuera piedra verdadera labrarle la ssu eglesia, que sse conssagra ssobre la piedra del ara, que es ssobre el altar (Vanderford 1984: 4).

876

Perona 1988: 73.

877

Puigdengolas 2019: 73–85.

878

Perona 1988: 65–68.

879

Puigdengolas 2022.

880

Et las gentes que aorauan este elemento, era tal ssu antoiança que era más noble que estos tres elementos porque era más alto contra los cielos e era muy claro e rresplandiente a marauilloso rresplandor (Vanderford 1984: 54).

881

Vanderford 1984: 56.

882

Et por ende queremos mostrar todas estas crençias, cada vna cómmo era ssegunt aquellas gentes las creyen, por que connoscan los que las oyeren dónde sse mouyen todos estos yerros que ffazían a las gentes errar ssin rrazón (Vanderford 1984: 49).

883

Onde este orar de los quatro elementos duró muchos tienpos, fasta que ssopieron los omnes que estas cosas sse corronpíen e que otras y auya que sse non podían corronper e que eran más nobles, assí commo el cielo e las estrellas. Et por ende dexaron éstas e tornáronssa aorar a aquéllas (Vanderford 1984: 54–55).

884

Omnes ouo y algunos que vinieron después destos que aoraron los helementos, que cogieron ffantasía en ssí e sse començaron aorar vnos a otros. Et era ssu creencia atal que más valía aorar la cosa biua que ueyen que la otra que non podían uer (Vanderford 1984: 55).

885

Vanderford 1984: 55.

886

Vanderford 1984: 56.

887

Ibid.

888

Ibid.

889

Octauo çielo ffallaron por cuenta los ssabios antigos que auya ssobre estos ssiete que auemos dicho, en que están las estrellas menudas que parescen, e a que llamaron çielo ffigurado; porque en él sson, ssegunt ellos dixieron, todas las ffiguras que sson en él asmadas nin ffechas, en que dizían que auya grant virtud. Et porque este çielo es más alto que los otros, tenien que era más cerca de Dios. Et por esso començaron âorar aquellas ffiguras de estrellas que en él estauan (Vanderford 1984: 63).

890

Vanderford 1984: 63.

891

Onde en todas estas maneras que auemos dichas andauan los omnes errados, buscando a Dios e queriendol connosçer. Et commo quier que él es en todo, porque non auyan entendimiento derecho de connosçerle verdaderamientre, llegando por connosçençia verdadera al lugar o él era, por esso cayen todos en estos yerros (Vanderford 1984: 65).

892

Et non tan ssolamientre por la ley vieia nin por los dichos de los ssabios e de las prophetas, mas aun ssegunt natura de los cielos e de las otras cosas spirituales, queremos prouar que la nuestra ssanta Ffe es ley derecha e crençia verdadera, e non otra ninguna que ffuesse desde el comienço del mundo nin sserá ffecha ffasta la ffin (Vanderford 1984: 65).

893

Vanderford 1984: 66.

894

E desta guisa se arredrauan de la verdad e allegáuanse a la mentira, [non] parando mientes de cómmo él non era cosa que se podiese connosçer nin por creencia vana, nin por antojança, nin por seta, nin por opinión, nin por fantasya, nin por suenno, nin por bisión; mas por ley biua e verdadera, fecha e hordenada de Dios Padre por el su querer e por el su poder e por su saber (Vanderford 1984: 66).

895

E ésta es creencia e la fee e la ley derecha de Nuestro Sennor Ihesu Cristo, que non fué tomada de los elementos, que se dannan, mezclándose vnos con otros, nin los siete cielos, do estauan las planetas que han sus mouimienlos a vezes delante, a vezes atrás, nin del otauo cielo, que es figurado de estrellas menudas, segunt auemos dicho; mas fué tomada del nono, que es sobre todos los otros, segunt dixeron los filósofos e los sabios antiguos (Vanderford 1984: 66).

896

Vanderford 1984: 68.

897

О построение истории культов во Всеобщей истории см.: Salvo García 2014.

898

Все эти аспекты были подробно исследованы в моей диссертации Puigdengolas, en prensa.

899

Таким образом, мы разделяем выводы Панатери о дискурсе «Семи Партид», см.: Panateri 2017.

900

Данная работа выполнена при поддержке проекта 7PartidasDigital (шифр PID2020–112621GB-I00y FFI‑2016–75014), чьей целью является критическое цифровое издание кодекса Siete Partidas. Этот проект https://7partidas.hypotheses.org/ реализуется в Университете Вальядолида, финансируется Государственным исследовательским агентством при Королеве Испании и является частью Сети развития «Испанская письменная культура Средневековья: от манускрипта к цифровому носителю (CEMH)» (RED2018–102330-T). Государственное исследовательское агентство. Министерство науки и инноваций.

901

Craddock 2008: 106, n. 15.

902

Списки «Семи Партид» цитируются по шифрам, принятым в проекте 7PartidasDigital (Fradejas Rueda 2021c).

903

Orellana Calderón 2006: 462.

904

Orellana Calderón 2007: 288, n. 324. Это же прочтение содержится в издании RAH (1807: II.610).

905

Fradejas 2021b.

906

Fradejas 2021a.

907

Fradejas Rueda 2021b: tabla 7.

908

Regla es ley dictada breuemente con palabras generales, que demuestra ayna la cosa sobre que fabla, e ha fuerça de ley: fueras ende en aquellas cosas sobre que fablasse alguna ley señalada de aqueste nuestro libro, que fuesse contraria a ella. Ca estonce deue ser guardado lo que la ley manda, e non lo que la regla dize. E comoquier que la fuerça, e el entendimiento de las reglas, ayamos puestos ordenadamente en las leyes deste nuestro libro segun conuiene: pero queremos aqui dezir los exemplos que mas cumplen al entendimiento dellas, segund los sabios mostraron, porque la nuestra obra sea mas cumplida de entendimiento (fol. 100r1).

909

E Porque las otras palabras que los antiguos pusieron como reglas de derecho, las auemos, puestas e departidas por las leyes deste nuestro libro, assi como de suso diximos: por ende non las queriendo doblar tenemos que abondan los exemplos que aqui auemos mostrados (fol. 102r2).

910

Orellana Calderón 2006: 460, n. 407; 470–471.

911

Orellana Calderón 2006: 470.

912

Orellana Calderón 2006: 465.

913

MN0 выносит dubdosas перед & de las cosas.

914

Arias Bonet 1978: 188.

915

Менчака (Mentxaka 2006: 58) уточняет версию Ариаса Бонета и приходит к выводу, что составители «Семи Партид» использовали в качестве источников для написания Норм права (Reglas del derecho) тексты глоссаторов, как цивилистов, так и канонистов.

916

Ариас Бонет (Arias Bonet 1978: 167, n. 7) заметил, что издания Лопеса не совпадают со структурой текста RAH и, следовательно, ни с одним из рукописных списков, к которым имели доступ издатели Академии. Структура также отличается от всех трех списков, к которым у них доступа не было: MN0, BP2 y S22. Последний, согласно Ариас Бонет, содержит дополнительную норму (regla), помещенную между нормами 18 и 19, что соответствует тексту Лопеса, но этот исследователь не заметил, или не посчитал нужным отметить, что издание Монтальво полностью основывалось на рукописной традиции.

917

E porque algunos dubda|rien o non entendrien este entendimiento en estos | grados a menos de los ver por vista touimos | por bien de hazer pintar el arbor que lo demues|tra auiertamente & ponerla en este libro porque | los onbres lo entiendan meior (IOC, sig, B2v).

918

Prádanos Fernández 2018: 74–75.

919

Пример для сравнения можно увидеть в древах манускрипта Z51.

920

Подробное описание с точными художественными терминами можно найти у Prádanos Fernández 2018.

921

Так же, как и Ариас Бонет (Arias Bonet 1978: 167, n. 7), Менчака (Mentxaka 2006: 568, n. 8), отмечает, что в издании Монтальво (IOC) «эта часть [las Reglas] появляется как тринадцатый и последний закон <…> последнего раздела», однако вопросом о причинах этого изменения не задается.

922

Перес Мартин (Pérez Martín 2015: 602) утверждает, что Монтальво в своих первых изданиях «ограничивается указанием после каждого закона Альфонса Мудрого его соответствий с другими законами Партид и отсылок к другим правовым текстам». Это неточно. Издание Монтальво (в качестве источников я использую инкунабулы INC/1119 и INC/1120 из BNE) имеет 369 вставок и 106 соответствий, что предполагает наличие 476 замечаний самого Монтальво; если принять во внимание то, что в «Семи Партидах» 2759 законов (согласно editio princeps) и 181 преамбула к каждому из 181 разделов, можно заметить насколько неточным является замечание про «после каждого закона». С другой стороны, некоторые законы имеют больше чем одно примечание, например, законы 1.1.16 и 1.9.19 имеют четыре примечания, или 1.20.16 и 2.21.11, у которых по три примечания на каждый закон.

923

Pérez Martín 2015: 662.

924

Pérez Martín 2015: 661.

925

Источником этого анализа служит репродукция в микрофильмах с экземпляра, хранящегося в Исторической библиотеке университета Валенсии (BH R‑2/12). Более доступным является экземпляр из библиотеки университета Наварры (FA 131.006), поскольку он оцифрован и доступен в сети (https://dadun.unav.edu/handle/10171/27305 и https://dadun.unav.edu/handle/10171/27317), но в этом экземпляре утеряны первые и последние листы.

926

Fradejas Rueda 2021a.

927

<…> desseando que la dicha obra fuesse perfetisssimamente impressa, con toda diligençia, ssin ninguna auariçia de espender en ella: las fizo rreuer, & escontrar, con los verdaderos originales antiguos de españa. E por dar entero complimiento a todo esto, eligio por gouierno de la impression, al dotor Françisco de Velasco. cual como perito de la lengua, corrigio las dichas ssiete partydas.

Используется экземпляр из «Исторической библиотеки Санта-Крус» университета Вальядолида (IyR 129 и IyR 130).

928

<…> nueuamente con consejo & vigilançia de ssabios ombres corregidas & concordadas con los verdaderos originales de España. & añadidas las leyes & medias que en algunas partes faltauan. Ya de los muchos vicios & errores que tan indignamente antes las confundian con grand diligencia alimpiadas & a toda ssu primera integridad restituidas.

929

Издание 1542 г. было напечатано в Алькале-де-Энарес, в мастерской Хуана де Брокара. Использованный экземпляр хранится в университете Гранады (BHR/ A‑012–002 и BHR/A‑012–003) и доступен в электронном виде (https://digibug.ugr.es/handle/10481/9938 и https://digibug.ugr.es/handle/10481/9939).

930

Это последнее издание XVI в. версии Монтальво. Оно было напечатано в Лионе Матиасом Бономе по заказу севильского книготорговца Алонсо Гомеса и книготорговца из Саламанки, Энрике Тоти. Использованный экземпляр принадлежит университету Комплутенсе и доступен в сети через базу данных Hathi Trust (https://catalog.hathitrust.org/Record/009289884).

931

Titulo. x. x. que fabla de | las ofrendas.

N[8]oe fue muy santo ho|me, a quien dios amo | tanto que a el solo con | sus fijos, & sus muge|res libro de muerte, | en el arco, quel man|do fazer en el tiempo | del diluuio. E todos | los otros homes, & mugeres quiso, quel se | perdiessen. E el conosçiendo este bien, & esta | merçed: que le fizo a el, & a los que escaparon | con el: luego que salio del arca. diole ofren|das, de todas las cosas que metyo y consy|go: & de todos los otros bienes que ouo den|de en adelante, de mas de las primiçias que | les otros le solian dar. E despues desto el & | los ottros que fueron despues del, tanbien en | la vieja ley como en la nueua: vsaron a dar | ofrendas a dios: de los bienes que les el da|ua. E pues que en el titulo ante, deste fabla|mos de las primiçias: conuiene de fablar en | este de las ofrendas, que fazen los cristianos | a dios: que es otra manera de rentas que han | los clerigos, que siruen las eglesias. E mos|trar primeramente, quantas maneras son | de ofrendas. E las ofrendas, que los ho|mes. prometieren a dios, & a la eglesia co|mo son tenudos de las complir. E por qua|les ofrendas, non pueden apremiar a los cri|stianos que las den: sy ellos de ssu voluntad | non las quisieren dar, & por que personas los | pueden apremirar, que ofrezcan. E de que | homes, non resçibe santa eglesia ssus ofren|das: & porque razones las desecha (fol. 70r2).

932

Fradejas Rueda 2021a.

933

Prádanos Fernández 2018: 77.

934

Menéndez Pidal 1906.

935

«Muza, cuando conquistó el Andalus, fué en su excursión apoderándose, hasta que llegó á Toledo, que era la Corte. Vio allí una casa llamada “Casa de los Reyes”, la abrió y encontró en ella veinticinco coronas adornadas con perlas y jacintos, tantas como habían sido los reyes del Andalus. <…> hasta que llegó á ocupar el trono Rodrigo, en cuyo tiempo fué conquistada Alandalus. Pocos días antes de la conquista, dijo Rodrigo: – “¡Por Aláh! No moriré con el disgusto de esta casa, y sin remedio he de abrirla, para saber qué hay dentro de ella.» Mas Rodrigo no se conformó sino con abrirla, impulsado por el destino fatal, y encontró una caja de madera, y en ella de árabes llevando como ellos tocas, arcos árabes y caladas espadas, ricas en adornos. Hallaron también en la casa un escrito que decía: “Cuando sea abierta esta casa y se entre en ella, gentes cuya figura y aspecto sea como los que aquí están representados, invadirán este país, se apoderarán de él y lo vencerán”. Y fué la entrada de los muslimes en este mismo año» (цит. по: Menéndez Pidal 1906: 12; перевод: Возякова 2014: 57).

936

Armistead 1981; Díaz-Más 2010; Romancero; Menéndez Pidal, Catalán 1957.

937

Возякова 2014: 63; Menéndez Pidal, Catalán 1957 (1): 12.

938

Sánchez del Barrio 1991.

939

Fogelquist 2007.

940

Wright 2012.

941

Возякова 2014: 63.

942

Hist. Sil.: 127: «sed vita et moribus Vitice non dissimilis».

943

Chron. Naierensis: 95: «Vir [Rodrigo] bellator fuit».

944

Chron. Naierensis: 95: «Iniuriam patris vlcisci festinans, duos filios Vitice ab Yspannis remouit, ac summo cum dedecore eosdem patrio regno pepulit…».

945

Ibid.: «…adheserunt, ibique de illatis costumeliis ingemiscentes, mauros introducendo, et sibi et toius Ispanie regno perditum iri disposuerunt».

946

Ibid.: «Preterea furor uiolate filie ad hoc facinus peragendum Iulianum incitabat, quam Rodericus rex non pro uxore, sed eo quod sibi pulcra pro concubina uidebatur, eidem calide subrripuerat».

947

Ibid.: 128–129: «Rodericus acer et inperterritus primo subiit pugne; adeo quod per septem continuos dies infatigabiliter dimicans…per aliquot dies paulatim terga prebens pugnando ocubuit».

948

Ibid.: 129: “Receserat enim manus Domini ob inueteratam regum militiam ab Ispania, ni en tempore huius ruyne eam protegeret, omnesque deinceps…”.

949

Ibid.: «Hic requiescat Rudericus, ultimus rex Gotorum».

950

Luc. Tud. Chron. III.62: «Erat hic Iulianus uir sagax et astutus… finxit etiam se esse amicus regi Roderico, et callide consulut ut equos et arma ad Gallias mitteret et ad Africam».

951

PCG. 553: «Este rey Rodrigo era muy fuert omne en batallas et muy desembargado en las faziendas, mas de mannas semeiauase bien con Vitiza en el comengamiento de su regnado denosto et desonrro mal dos fijos de Vitiza: Siseberto et Eba, et echo los de tierra».

952

Ibid.: «En la cibdad de Toledo auie estonces palacio… E el rey mando la abrir… en que estauan escriptas letras ladinas que dizien assi: que «quando aquellas cerraduras fuessen crebantadas et ell arca et el palacio fuessen abier lo que y yazie fuesse uisto, que yentes de tal manera como en aquel panno esta uan pintadas que entrañen en Espanna et la conqueririen et serien ende sennores».

953

Crónica del Moro Rasis. 2: «E después que fue abierta entró [Rodrigo] e fallaron un palacio en quadra tanto de una parte como de la otra, tan maravilloso que non ha ombre que lo pudiese dezir…e avía hy en él una puerta muy sotilmente fecha e asaz pequeña, e enzima della letras gruesas que dezían en esta guisa: “Quando Hercoles fizo esta caza anvada la era de Adam en quarto mil e seis años”. “Esta casa es una de las maravillas de Ercoles…” e avia en él letras griegas que dezian: “rrey en su tiempo esta arca fuere avierta non puede ser que non vera mrvillas ante que muera”. E ese Ercoles, el señor de Grecia, supo alguna cosa de lo que avia de venir» (перевод: Возякова 2014: 59)

954

Ершова 2017: 232.

955

PCG. 554: «El rey Rodrigo acá la fija por fuerça, et yogol con ella Algunos dizen que fue la muger et que ge la forço. Desto se leuanto destroymiento de Espanna et de la Gallia Gothica».

956

PCG. 557: «…el rey Rodrigo andadua con su corona doro en la cabeça…».

957

Ibid.: «… non sabe omne que fue de fecho del rey Rodrigo… pero la corona et los uestidos et la nobleza real de los çapatos de oro et de piedras preciosas et el su cuallo a que dizien Orella fueron fallados en un tremedal cabo del rio Guadalete…».

958

Ibid.: «Maldita sea la sanna del traydor Julian, ca mucho fue perseuerada; maldita sea la su yra, ca mucho fue dura et mala, ca sandio fue el con su rauia et coraioso con su incha, antuuiado con su locura, oblidado de lealdad, desacordado de la ley, despreciador de Dios, cruel en si mismo, matador de su sennor, enemigo de su casa, destroydor de su tierra, culpado et aleuoso et traydor contra todos los suyos» (перевод: История Испании 2: 345).

959

Crónica de 1344. 89: «E otros dizen que moriera en el mar. E otros dixeron que moriera fuyendon a las montañas, e que lo comieran bestias fieras».

960

Romancero: 350: «Las huestes de don Rodrigo / desmayaban y huían, / cuando en la octava batalla / sus enemigos vencían. Rodrigo deja sus tiendas…».

961

Ibid.: «…y del real se salía; / solo va el desventurado, / que no lleva compañía».

962

Ibid.: «Las armas lleva abolladas, / que eran de gran pedrería / la espada va hecha sierra, de los golpes que tenía».

963

Эпизод о поедании героя змеем близок мотиву поедания людей животными, часто встречающемуся, например, в житиях «Золотой Легенды» Иакова Ворагинского.

964

Menéndez Pidal 1923: 329–372.

965

Catalán 2001.

966

Catalán 2001: 64–83.

967

Risco 1792.

968

«Algunos dizen en sus cantares de gesta que fue este Bernaldo fijo de doсa Trabor hermana del Carlos el Grande rrey de Francia, que vino aquella doсa Tribor en rromeria a Santiago… Mas esto non podrie ser. Et por esto, non son de creer todas las cosas que los omnes dizen en sus cantares, ca la verdat es segunt que vos auemos ya dicho, segunt que fallamos en las estorias verdaderas que las fizieron los omnes sabyos» (Цит. по: Fernández-Ordóñez 1989: 145).

969

Martin 2000.

970

Martin 2000.

971

Ullmann 1999: 152.

972

С точки зрения Э. Канторовича, возвращение к Аристотелю тесно связано с идеей политического тела, которая дополняет, а в некоторых случаях и полностью заменяет идею тела мистического символизирующем всеобщий христианский социум, который впоследствии привязывается к определенной политической территории. См.: Kantorowicz 1998: 135.

973

Black 1996: 33–34.

974

Nederman 1991: 179–194.

975

Nanu 2013: 166.

976

Guenée 1981.

977

В первой главе своего труда «Познание и интерес» Юрген Хабермас анализирует трансформацию идей аристотелевской «Политики» в трудах Фомы Аквинского. Среди прочего, философ отмечает исчезновение в рассуждениях Фомы Аквинского принципиального для греческого философа разделения между экономической властью главы семьи и доминирования в общественной среде. Несмотря на то что цель королевской власти, с точки зрения Фомы Аквинского, состояла в том, чтобы направлять людей к добродетели, в соответствии с Аристотелем, такая власть в любом случае была бы деспотичной, поскольку являлась бы доминированием одного-единственного индивида. Таким образом, естественный политический порядок Аристотеля – преобладание воли большинства граждан в общественной сфере – превратилось в преобладание воли одного только монарха как в общественной, так и частной (экономической) сфере. См.: Habermas 2011: 91.

978

Bertelloni 2010: 17–40.

979

Влияние Аристотеля на политические идеи Альфонсо Х явно просматриваются не только в прямых ссылках в самом тексте, но и прослеживается косвенно, что было отмечено многими историками. См.: Nanu 2013; Nieto Soria 2003: 5–41; Ladero Quesada 2014; Silveira 2014; O’Callaghan 1999.

980

Nanu 2013: 109.

981

Понятие суверенитета, – superioritas, – начинают использовать во второй половине XIII в. См.: Ladero Quesada 2014: 68.

982

О понятии naturaleza см.: Martin 2008/2009: 125–138; Silveira 2014; Pisnitchenko 2016: 136–147.

983

Martin 2003.

984

Skinner 1995: 52.

985

Funes 2007.

986

Alvar 2006: 87–112; Deyermond 1999: 68.

987

Deyermond 1999: 68.

988

Fernández-Ordóñez 1989: 145.

989

Menéndez Pidal 1971: 37–72.

990

Deyermond 1999: 70.

991

Escalona Monge 2012: 175–188.

992

Bautista 2011: 70.

993

EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 53.

994

EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54.

995

«…Casó se aquella su hermana a furto del con el conde Sandyaz de Saldaña…» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).

996

EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54.

997

«Algunos dizen en sus cantares de gesta que fue este Bemaldo fijo de doña Trabor hermana de Calros el Grande rrey de Francia., e que vino aquella doña Trabor en rromeria a Santiago, et que, de su tornada, que la conbydo el conde San Dyaz de Saldaña, et que la leuo consigo para su lugar ouoalli con ella su fabla et ella entregóse en quanto el quiso, et que ouo estonces este fijo della. Et el rrey don Alfonso que le rresibio por fijo, que non auie fijo ninguno que fincase por señor del rreyno depues de su muerte, esto non podrie ser. Et por esto, non son de creer todas las cosas que los omnes dicen en sus cantares» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).

998

«… En el diez et ochauo año (de reinado de Alfonso II) enbyo el papa Leo por Carlos rrey de Françia et alçolo enperador de Alemana con consejo et consintimiento de los rromanos, ca se tinien los rromanos por desonrrados de los aseñorear muger que tan mal fechofiziera en cegar a su fijo el enperador Costantin. Por ende loauan ellos mucho los fechos del enperador Carlos, e dizien que meresçie bien ser enperador» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).

999

González García 2007.

1000

Появление в хронике этого персонажа явно указывает на использование в «Истории Испании» французской эпики, учитывая, что ни в каких других испанских хрониках Марсилий, король Сарагосы, не фигурирует.

1001

«…et el fue se por unval que oyendía es llamado el ual de Carlos» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).

1002

Более подробно о легенде о Бернардо дель Карпио и траектории каролингской эпики в испанской хронистике можно прочесть в нашей статье см.: Pisnitchenko 2020.

1003

García González 2008; Martínez Díez 2005; Fernández Gallardo 2009.

1004

В «Истории Испании» Фернан Гонсалес неоднократно описывается как возмущенный тем, что вынужден быть связанным вассальной клятвой с леонским королем и в нескольких сюжетах просит Бога освободить его и его землю …desta premia (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 140).

1005

Samp. Chron.: 328–329: «Hiis factis Fredenandus Gundissalvi et Didacus Munionis contra regem dominum Ranimirum tirannidem gesserunt, necnon et bellum paraverunt. Ille vero rex que erat prudens et fortis comprehendit eos, et unum in Legione, alterum in Gordone ferro vinctos carcere trusit. Multo quidem tempore transacto, iuramento regi dato exierunt de ergastulo. Tunc Ordonius filius regis sortitus est filiam Fredinandi in coniugio nominee Urracam…».

1006

Более подробно об образе и траектории Сида см.: Pisnitchenko 2018: 141–162.

1007

Risco 1792.

1008

EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 118.

1009

EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 119.

1010

«Mio Cid Ruy Díaz por Burgos entró, // en su conpaña sessaenta pendones. // Exiénlo ver mugieres e varones, // burgeses e burgesas por las finiestras son, // plorando de los ojos, tanto avién el dolor, // de las sus bocas todos dizían una razón: // ¡Dios, qué buen vassallo, si oviesse buen señor!» (Çid. 15–20).

1011

Funes 2004: 69–89.

1012

Полный и подробный анализ корреспонденции Рима и епископов раннесредневековой Испании содержится в недавней книге А. Феррейро: Ferreiro 2021.

1013

См. об этом в «Истории Испании»: ЕЕ. 872.

1014

См., например: Orlandis Rovira 2000.

1015

Linehan 1971: 101–104, 108–120. О некоторых аспектах влияния взаимоотношений епископов и королей на культуру XI–XV вв. см.: Teijeira et al. 2014.

1016

Linehan 1971: 13–14, 101–127.

1017

О взаимоотношениях короля и Церкви см., например: Ньето Сория 2019: 135–147; González Jiménez 2004: 406–413.

1018

См., например, Le Morvan-de Villeneuve 2015; Martin 2020.

1019

О целях и обстоятельствах создания «Истории Испании» см.: Díez de Revenga 1984: 159–168; Martin 1997: 123–136; Martin 2000: 4–30; Fernández Ordoñez 2000а. Об истории текста см.: Catalán 1992; Fernández Ordoñez 2000b: 31–61; Фернандес Ордоньес 2019: 177–248.

1020

Linehan 1993: 350–384; 2000: 19–28; 2002: 19–38; Rodríguez de la Peña 2004: 121–129.

1021

Linehan 1993: 313–320, 385–388; 2000: 29–35; Rodríguez de la Peña 2004: 129–136.

1022

Подробнее см.: Ferreiro 2021: 8–44.

1023

Martyn 2013.

1024

Luc. Tud. Chron. 2.72.

1025

«Interfuit tunc dignitate primas ille Catholicus et ortodoxus Leander, Yspalensis archiepiscopus et Romane ecclesiae legatus, sanctitate et doctrina perspicuus. Qui cum Arriane heresis feruorem tempore Leouegildi ab Yspanis condam radicitus nequisset, pro confirmandis sancte et immaculate Trinitatis capitulis ad Constantinopolitanum presulum cetum transmeauit. Ibi aderat beatus Gregorius, doctrina et sanctitate clarissimus, tunc cardinalis uicem Romani antistitis agens, cum quo ipse Leander amicicie fedus pepigit et ab eo postulavit ut librum beati Iob sibi exponeret…» (Ibid.); «Leander <…> in exsilii sui peregrinatione composuit duos adversus haereticorum dogmata libros…» (Isidori. De viris ill. 41).

1026

Luc. Tud. Chron. 2.72: «Ipso namque tempore per eum Sueui unde baptismatis loti Galleciam obtinent».

1027

Rod. Hist. II.14–15; EE. 476.

1028

EE. 478: «Despues desto passo el a Espanna et fuesse pora Cordoua, et predigo y aquella su mala secta; et dizie les en su predicacion que Nuestro Sennor Ihesu Cristo que nasciera de uirgen por obra de Spiritu Sancto, mas que non fuesse el Dios. Quando esto sopo el buen padre sant Esidro, que llegara estonces de la corte de Roma, enuio luego sus omnes a Cordoua quel prisiessen e ge le leuassen; mas el diablo apparescio a Mahomat, et dixol que partiesse daquel logar; ell estonces saliosse de Cordoua et fuxo et passo allend mar…».

1029

EE. 500: «El mantuuo su arçobispado quarenta annos, faziendo Dios por el muchos fremosos miraglos et muchas sennales, teniendo el mucho onrradamientre el primado en Espanna y las uezes del papa; a los reyes, a los sacerdotes y a los pueblos demonstaua les el cada dia la ley de Dios y las cosas que les conuinien en este mundo, e mandaua les, que obedesciessen mucho omildosamientre all apostoligo de Roma e a los que no le quisiessen fazer daua les el su maldicion, et partie los de su companna de loas fieles de Dios».

1030

См.: Марей 2017: 11–23.

1031

Ferreiro 2021: 197–215.

1032

Luc. Tud. Chron. III.3: «Rexit archipresulatum Yspalensis ecclesie XL annis, diuersis fulgens miraculorum signis, primacie dignitate florens et Romani pape in Yspaniis uices gerens. Sacerdotibus, regibus et populis diuinas et humanas leges tradidit et Romano antistiti humiliter obedire precepit. Nolentibus obedire maledictionem intulit, et eos a fidelium consortio separauit». Cfr.: EE.500 (курсивом выделены разночтения).

1033

Falque 2015: 249–260.

1034

«E en este concilio fue muy preciado y muy onrrado Braulio obispo de Çaragoça, et predigo y muy bien, ca era muy gran clerigo, de guisa que los sus libros et los sus escritos que el fizo, oy en dia los ama y los onrra la eglesia. Este obispo fue de tan buan palabra et tan bien demonstraua lo que querie, que las sus epistolas fueron muy loadas en la corte de Roma» (EE. 499); «Huic synodo Braulio Cesaraugustanus episcopus pre ceteris illustris effulsit atque piam doctrinam christianis mentibus decenter infudit; cuius et opuscula nunc usque Ecclesia veneratur. Huius eloquenciam Roma, urbium mater et domina, per epistolare alloquium est mirata» (Rod. Hist. II.19).

1035

Cardelle de Hartmann 1999: 13–15.

1036

Cont. Hisp. 22: «Huic sinodo Braulio Cesaraugustanus episcopus pre ceteris illustris excellit atque piam doctrinam Christianis mentibus decenter infudit; cuius et opuscula nunc usque eclesia relegit».

1037

Braulionis Ep. 16; Ferreiro 2021: 181–196.

1038

Millares Carlo 1963: 28–29.

1039

Orlandis Rovira 2003: 403–410; Varela Rodríguez 2018.

1040

«Unde ab eo die a cunctis in eadem apostolorum sede venerabilis Taio extitit gloriosus, qui ante despicabatur ut ignabus» (Cont. Hisp. 33); «Cumque sequenti die uisionem Romano Pontifici reuelasset, in apostolorum sede uenerabilis Taio extitit gloriosus, qui antea despicabilis habebatur. Et reperto libro prout sanctorum oraculum reuelarat, recepta benedictione papali ad suum principem est reuersus, libro, gaudio, et gloria comitatus, habitus Rome et in Hispaniis uenerandus» (Rod. Hist. II.20).

1041

EE. 505: «Otro dia conto ell obispo aquella vision al papa y a los cardenales, et dalli adelant fue entre ellos onrrado et preciado, ca enante nol preciauan nada, et fallo el libro, assi como los sanctos le dixieran en la vision, e recibio la bendicion del papa, e tornosse pora su sennor Cindasuindo, et aduxo consigo el libro et el buen prez; et assi como dezimos fue ell onrrado en Roma, et por esta guisa lo fue otrossi en Espanna».

1042

EE. 543: «En este concilio mostro el buen arçobispo Julian que el libro que el fiziera de Santa Trinidad que era bueno et verdadero, et prouo lo que y dixiera por buenas razones; ca el enuiara este libro al papa Beneyto, et el papa nol entendio como deuiera et iugaral por malo; e desi tomo el arçobispo Julian el libro et las razones con quel amparaua, et enuiol otra vez a Roma por sus mandaderos que eran un clerigo de missa et un diacono et un subdiacono que eran omnes letrados et buenos et sabidores de Sancta Escritura…».

1043

«Eius (sc. Iuliani) in tempore librum de tribus substanciis, quem dudum Romam miserat primas sanctissimus Iulianus et minus caute tractandus Benedictus Papa Romanus indixerat reprobandum ob id quod “uoluntas genuit uoluntatem”, set sanctus Iulianus ueridicis testimoniis in hoc concilio ad exactionem prefati principis per oracula eorum que Romam transmiserat uerum esse firmauit et apologeticum fecit et Romam misit per suos legato presbyterum, diachonem et subdiachonem uiros eruditissimos et in omnibus Dei seruos et in diuinis Scripturis imbutos, cum uersibus etiam adclamatorios…» (Rod. Hist. III.14). Cfr.: «Eius in tempore librum de tribus substantiis, quem dudum Rome sanctissimus Iulianus urbis regie metropolitanus miserat et minus tractando papa Romanus arcendum indixerat ob eo, quod volumtas genuit volumtatem, ante biennio tandem scripserat, veridicis testimoniis in hunc concilium ad exaggerationem prefati principis Iulianus episcopus per oracula maiora ea, que Roma transmiserat, vera esse confirmans, apologeticum facit…». (Cont. Hisp. 55).

1044

EE. 543: «<…> et enuiol otra vez a Roma por sus mandaderos que eran un clerigo de missa et un diacono et un subdiacono que eran omnes letrados et buenos et sabidores de Sancta Escritura, e enuio con ellos otrossi unos uiessos que fiziera a loor dell emperador de Roma; e los romanos recebiron bien el libro et las razones, et mandaron que se leyessen, et mostraron le et leyeron le all emperador de Roma, diziendo muchas uezes en el “loado es Dios fasta la fin del mundo”; e ell emperador enuio sus cartas all arçobispo Julian por aquellos sus mandaderos quel gradescie, mucho lo quel enuiara dezir et mostrar, et que otorgaua quanto ell alli escriuira, et que era razon buena et derecha; desi onrro los mandaderos dell arçobispo et enuiolos».

1045

«<…> Romam misit per suos legato presbyterum, diachonem et subdiachonem uiros eruditissimos et in omnibus Dei seruos et in diuinis Scripturis imbutos, cum uersibus etiam adclamatorios, secundum quod et olim transmiserat, de laude Romani imperatoris. Quod Roma digne et pie recipiens cunctis legendum induxit atque imperatori adclamando: “Laus tua, Deus, in fines terre” lectum sepius notum fecit. Qui et rescriptim dompno Iuliano per suprafatos legatos cum graciarum actione et cum honore remisit et omnia quecumque scripsit iusta et pia esse depromsit» (Rod. Hist. III.14:); «<…> apologeticum facit et Rome per suos legatos eclesiasticos viros presbiterem, diaconem et subdiaconem eruditissimos in omnia dei servos per omnia de divinis scripturis inbutos, iterum cum versos adclamatorios, secundum quod et olim transmiserat, de laude imperatoris mittit. Quod Roma digne et pie recipit et cunctis legendum indicit atque summo imperatori, satis adclamando: laus tua, deus, in fines terre! cognitum facit» (Cont. Hisp. 55).

1046

Vallejo Girvéz 2012: 244–247.

1047

«Este Sinderedo començo de uuscar mal et agruiamientos por celo de santidad a los omnes ancianos et onrrados que auie en la eglesia de Toledo; e esto non lo fazie el por su seso, mas por conseio e mandauo del rey Vitiza que se temie de la clerecia et se recelaua por las auolezas que fazie. Mas aquellos omnes buenos pararon se contral rey en faz et por el mal que les fazie ell arçobispo apellaron a Roma. Vitiza, el fazedor de la nemiga, temiendosse que uernien contra ell et contra sus maldades, et que farien al pueblo quel non obedesciesse, dio por ende con su maldad licencia et mandamiento a todos los clerigos que cada uno touiesse muchas mugieras et barraganas descubiertamientre, siquier una siquier muchas, como se quisiessen o como se trouiessen, cuedando tornar los assi por esta razon; e de mas mando que non obedesciessen a los establecimientos nin a las posturas de Roma que deffendien tal cosa como aquella que les el mandaua fazer…» (EE.550). Cfr.: Rod. Hist. III.15–16.

1048

Martin 1997: 101–103.

1049

С тех пор эти идеи были в значительной мере оспорены и пересмотрены русской и западной критикой; см., например, работы: Gurevich 1992; 1993; Krysinski 1997 или Emerson 1999; Emerson 1999; 2002. Об утопичности карнавала и его корней см.: Clark, Holquist 1986: 295–320, Emerson 1988: 520; Stallybrass, White 1986: 7–12.

1050

Относительно истории см.: Burke 1998b; литературы и литературоведения – Díaz-Diocaretz 1989; 1993; Thomson 1990; Bauer 1991; McKinstry 1991; Bell-Gardiner 1998; Cátedra-Vauthier 2003; Vauthier 2007; исследований религии – Reed 1993; Contino, Felch 2001; Boer 2007. Что касается медиевистики, где популярность Бахтина оказалась несколько ниже по сравнению с другими областями, см.: Lope 1988; Farrell 1996a; Burke 1998a; Fruoco 2020, или многочисленные работы Луизы Васвари об эротичности и гротескности юмора в средневековой литературе на испанском языке. С помощью этого произвольного перечня я хочу лишь наскоро обрисовать неполную панораму значительного воздействия идей Бахтина на дисциплины ХХ в., изучавшие дискурс (специально избегаю определения «гуманитарные», поскольку не включаю сюда дисциплину, на которую эти идеи оказали наибольшее влияние, – философию). В то же время не могу не признать очередное преобладание англоязычных авторов в этом перечне, которое объясняется моими академическими контактами с рецепцией Бахтина в ее североамериканском варианте.

1051

Mencé-Caster 2018.

1052

Djordjević 2000: 22; Dearnley 2016: 1–18.

1053

Ward 2011: 10–20.

1054

Ward 2009: 158–159.

1055

Markevičiūė 2020.

1056

Fernández-Ordóñez 2002–2003.

1057

Funes 2020: 445.

1058

Funes 2017: 58.

1059

Bajtín 2019: 32 (русский перевод: Бахтин 2012: 645)

1060

Fernández-Ordoñez 1993: 101.

1061

Catalán 1997: 4. Я думаю об описании девственных лесов, где Иувал брал древесину для изготовления своих музыкальных инструментов, являющемся амплификацией Альфонсо X «Схоластической истории» Петра Коместора, в которой уже было расширено краткое библейское упоминание Иавала и Иувала (Быт. 4:20–21): «когда бродили по лесам Иавал со своими стадами и Иувал в поисках древесины для его музыкальных инструментов, они нашли такую густую чащу, как будто никогда еще не ступал там человек, и не рубили там деревьев, и из-за этих зарослей нельзя было там ни ходить, ни пройти из одного места в другое» (GE. 1: 25).

1062

См.: Farrell 1996b: 3 (русский перевод: Бахтин 1975: 137).

1063

Fernández-Ordóñez 1992; Fernández-Ordóñez 2020.

1064

E1, fol. 2ra.

1065

GE. 1: 5.

1066

EE E1. fol. 2va.

1067

GE. 1: 32, 160, 491; 2: 43.

1068

Еккл. 1:10.

1069

GE. 5: 461.

1070

Bajtín 2019: 512 (русский перевод: Бахтин 1975: 90). Для Бахтина акценты – это значения и смыслы, заранее приписанные высказыванию и неразрывно с ним связанные: «Ведь всякое конкретное слово (высказывание) находит тот предмет, на который оно направлено, всегда, так сказать, уже оговоренным, оспоренным, оцененным, окутанным затемняющей его дымкой или, напротив, светом уже сказанных чужих слов о нем. … Направленное на свой предмет слово входит в эту диалогически взволнованную и напряженную среду чужих слов, оценок и акцентов, вплетается в их сложные взаимоотношения, сливается с одними, отталкивается от других, пересекается с третьими; и все это может существенно формировать слово, отлагаться во всех его смысловых пластах, осложнять его экспрессию, влиять на весь стилистический облик Bajtín 2019: 512 (русский перевод: Бахтин 1975: 89–90).

1071

Chenu 1950: 109–113, Minnis 2010: 10; Paulmier-Foucart 2001: 148–150.

1072

Помимо часто цитируемой Libellus apologeticus, это диалогическое сознание также можем видеть в прологе к la Gesta regum francorum usque ad annum 1214: «In quibus[gestis] lector non nostraleget, sed veterum, et quod ego loquor, ipsidicunt, et vox mea ipsorumestlingua» (Anónimo 1847: 732).

1073

Bajtín 2019: 514 (русский перевод: Бахтин 1975: 92).

1074

Необходимость установить свой авторитет заставляет его создавать «Вместо события взаимодействия полноценных сознаний … философский монолог … монологически понятый объектный мир, соотносительный одному и единому авторскому сознанию» (Bajtín 2005: 18 [переведено на испанский с учетом: Bakhtin 1984: 9]; [русский перевод: Бахтин 2002: С. 5]).

1075

GE. 10: 502.

1076

Castillo Lluch 2005: 134.

1077

См.: Salvo García 2010: 202–203.

1078

GE. 2: 6, 629. Как отмечает Каталан (Catalán 1992: 25), историки круга Альфонсо Х быстро отказываются от библейской хронологии, поскольку считают ее недостаточной и неполной: «ни Моисей, ни Иероним, никто из тех, кто ведет библейский рассказ по годам, не делает этого, разделяя истории подсчетом лет, говоря, что это случилось в таком году, а то в таком, а делают они это таким образом, который мы вам здесь укажем. Они говорят так: Адам был сотворен в начале мира, и затем рассказывают обо всех его делах и всю его историю целиком и в конце говорят, что у Адама были сыновья и дочери, и прожил он столько-то лет и умер, но, сколько лет было ему или миру, когда он родил Каина и его сестру Кальману … такого разделения лет и на годы в истории они не делают… И никакие другие деления лет в библейской истории не сделаны, а если они и встречаются, то в очень не многих местах, как вы увидите далее… Но у нас оно есть, поскольку мы считаем необходимым сделать это разделение на события и на истории и на рассказы язычников, которое мы включаем в библейскую историю, а также мы считаем нужным указывать годы, когда случились те события с язычниками, и помещать их в эту историю, и причина этого еще в том, что так делали мудрецы в своих историях, но делали они это только с событиями, касающимися язычников, но не с библейскими, но нам, как мы уже сказали, стоит отделять здесь годы, когда предводителем был Моисей, чтобы вы лучше видели, куда вписываются события язычников в историях этих книг Моисея. Поэтому мы для вас здесь сделаем такое разделение». Историки высказывают подобные замечания относительно организации книг Библии, которое, напоминают они, стало результатом складывания библейского канона. Несогласные с этим порядком, они предлагают реорганизовать канон Соломоновых книг: «Ранее мы рассказали вам историю деяний царя Соломона, как об этом рассказывает Третья Книга Царей и другие мудрецы, которые говорят о нем. Сейчас, поскольку святые отцы помещают в другое место Библии четыре книги, которые составил Соломон, мы, по причине того, что их сочинил Соломон, считаем, что для лучшего порядка их надо поместить после его историй, чтобы все деяния шли друг за другом вслед, так, как это сделал он. И так как святые отцы устанавливают последовательность этих самых четырех книг и ставят на первое место “Притчи” и затем “Екклезиаста”, после “Песнь песней” и в конце “Книгу премудростей”, мы исчисляем время и возраст согласно словам Соломона, сказанным в этих книгах, и так как то, о чем говорится в “Песне Песней”, соответствует возрасту юношества, когда люди работают с песнями и радуясь солнцу, мы располагаем “Песню песней” в этой истории на первом месте. И когда люди выходят из этого возраста, они входят в другой, более разумный, и этому соответствуют “Притчи”, поэтому мы ставим их после “Песни песней”. И, поскольку далее наступает еще более рассудительный возраст, чем предыдущие, а Соломон в “Книге премудростей” говорит о знании, мы помещаем эту книгу третьей после двух других, как полагаем правильным. Но также люди, когда доживают до старости, видят, что пережитое – это ничто, презирают мир и все, что в нем есть. И поскольку Соломон говорит об этом презрении к миру в “Книге Екклезиаста”, мы расположили ее последней из четырех” (GE 2: 629–630, 5: 363). Как замечает Вакс, эта реорганизация ветхозаветного материала также противоречит христианской экзегезе, согласно которой порядок Соломоновых книг был результатом возрастания мудрости царя в его понимании творения. “Песнь песней”, последний этап этого пути, – это наиболее сакральное воплощение человеческого понимания божественного откровения. Вакс находит в этой схеме возможное совпадение со средневековой раввинистической экзегезой, очевидно, с Раши, который устанавливает сходный порядок написания (Wacks 2015, 2017). “Песнь песней Рабба” – и вслед за ней Иосиф бен-Исаак Кимхи и Раша – приписывает эту интерпретацию рабби Ионафану: “Сначала он написал “песнь Песней”, затем “Притчи” и в конце “Екклезиаста”, и об этом можно догадаться из привычного порядка жизни: когда человек молод, он слагает песни, когда делается старше – рассказывает притчи, а когда стареет, говорит о тщетности» (Girón Blanc 1991: 56).

1079

Catalan 1992: 25–37.

1080

С помощью многочисленных лексических заметок и прерываний повествования на это nós зачастую проецируется авторитет наиболее уважаемых источников историй, упоминаемых как «наши латинские [авторы]» («nuestros latinos»), «наши латинские комментаторы» («nuestros latinos esponedores») или «наши латинские мудрецы» («nuestros sabios latinos») (GE. 1: 159; 3: 111). Об этом см.: García Solalinde 1936; Márquez Villanueva 1994: 39; Ekman 2016.

1081

GE. 1: 161.

1082

Исх. 1: 159.

1083

Plinio 1940 2: 564. См. также: «Eidem Alexandro et equi magna raritas contigit. Bucephalan eum vocarunt sive ab aspectu torvo sive ab insigni taurini capitis armo inpressi. XVI talentis ferunt ex Philonici Pharsalii grege emptum, etiam tum puero capto eius decore» (Plinio 1940 8: 108).

1084

Alfonso X. Hist. Novel. 8: 314. В «Истории сражений Александра Македонского» см.: «In ipsis denique temporibus quidam princeps Cappadocie adduxit Philippo regi caballum indomitum, corpore magnum et pulchrum nimis ligatumque ex omni parte catenisferreis; comedebat enim homines et dicebatur ispe caballus Bucefalus propter aspectus torvitatem seu ab insignis, eo quod taurinum caput in armo habebat ustum, seu quod de fronte eius quedam mine corniculorum protuberabant» (Alfonso X. Hist. Novel.: 56).

1085

Plinio 1940 2: 564.

1086

GE. 1: lvi – lviii.

1087

Alfonso X. Hist. Novel.: 225.

1088

В неоконченных заметках (ок. 1961 г.), в которых Бахтин перерабатывает некоторые положения «Проблем поэтики Достоевского», он пишет: «Диалогическая природа сознания, диалогическая природа самой человеческой жизни. Единственно адекватной формой словесного выражения подлинной человеческой жизни является незавершимый диалог. Жизнь по природе своей диалогична. Жить – значит участвовать в диалоге: вопрошать, внимать, ответствовать, соглашаться и т. п. В этом диалоге человек участвует весь и всею жизнью: глазами, губами, руками, душой, духом, всем телом, поступками. Он вкладывает всего себя в слово, и это слово входит в диалогическую ткань человеческой жизни, в мировой симпосиум» (Bajtín 1999: 334) (русский перевод: Бахтин 1979: 318).

1089

GE. 1: 160. Мне представляется достаточно значимым, что историки круга Альфонсо Х проводят имплицитное сравнение между своей задачей по перестройке материалов Вульгаты и тем, как в Коране реорганизуются рассказы ТаНаХа: «поскольку они там меняют местами некоторые истории и помещают другие».

1090

Примечательно, что речь идет об идее, позаимствованной Женеттом у Кристевой (Kristeva 1967: 444), которая выдвинула ее, опираясь на теории Бахтина.

1091

GE. 3: 396.

1092

GE. 3: 87. Как отмечает Сальво Гарсия, с мифом об Актеоне происходит нечто иное: он принимается, поскольку может быть представлен аллегорически (Salvo García 2018: 149–150): «И о произошедшем с Актеоном эти языческие авторы сложили стихи на латыни и записали их; но также знайте, что хотя те авторы и мудрецы, желая рассказать, на что они осмелились, приводят рассказы, эти и многие другие, которые мы вам здесь передадим, и даже ведут в них речь о превращениях одного в другое, но они делают это всегда, чтобы по-другому изобразить события, о которых в рассказах идет речь, и хотят привести там более наглядные примеры того, как наказываются безрассудные и вредоносные вещи. И все эти рассказы о королях и детях и внуках королей и повествуют об обычаях и о том, как исправить плохие и вредные из них и превратить в хорошие; и поэтому мы, чтобы не исключать многие другие хорошие рассказы, которые есть там и относятся к истории, и чтобы не отказываться от этих рассказов из-за превращений, которые описывают авторы и которые похожи на небылицы, но ими не являются, расскажем вам все так, как это сделали язычники и как они записали это в своих книгах и согласно тому, как об этих событиях повествуют наши мудрецы, и таким образом, мы вам разъясним, как эти превращения произошли и что они означают и какая польза и урок в этом есть, а также как это толкуют наши мудрецы» (GE. 3: 205–206). Стоит заметить, однако, что голос историков всегда сопровождает этот герменевтический процесс: они предупреждают читателя о фантастическом содержании, но также объясняют ему пользу аллегорического прочтения, в котором они будут направлять его, объяснив в конце, какой урок можно извлечь из прочитанного.

1093

GE. 1: 39, 200; 2: 140, 247. См. об этом: Wacks 2016; Navarro 2019.

1094

Сомнение относительно имен фараонов, сообщаемых в одной из арабских историй Египта, которая была использована в качестве источника «Всеобщей истории», вынуждает историков сделать длинное отступление и объяснить ее включение. Здесь с очевидностью проявляется необходимость формально обосновывать выбор, обсуждать возможные источники проблемы и преимущества включения сомнительной информации: «И мы обнаружили очень большое расхождение в именах фараонов, которые приводятся в этой Истории Египта, и теми, что сообщают в своих хрониках Евсевий на греческом и Иероним на латинском. И по этой причине мы считаем нужным дать здесь для вас разъяснение их сказаний и имен. Присциан в своей главной Книге говорит о семи частях истории и подтверждает, что их семь, и другие мудрецы, говорящие о том же, считают, что хотя у людей существует семь главных сказаний, которые мы вам уже привели в рассказе о египетской царице Изиде, также существует семь алфавитов, отличающихся друг от друга начертанием, а языков в мире гораздо больше, чем сказаний. Он [Присциан] разъясняет, что тем не менее в этих семи сказаниях главных имен – три, согласно тем народам, которые эти сказания используют. И одно имя греческое, а другое – латинское, все остальные, что не греческие и не латинские, те варварские. Но, хотя все остальные варварские, и египетские в том числе, у этих варваров не один язык и сказания, но множество своих языков и сказаний, поэтому там есть те, которых называют известными именами, и те, кого называют незнакомыми. Поэтому мы считаем правильным, что египтяне на своем варварском или арабском называют своих правителей фараонов одними именами, а другие люди на ином арабском наречии – другими именами; и представляется нам по этой причине, что стоит доверять этим именам и в одних, и в других историях, но прежде всего трудам тех мудрецов, которые писали о них историю. И поэтому, чтобы исполнить все это, мы всегда будем называть вам и те имена, и другие» (GE. 2: 259–260).

1095

Такое же мнение высказывает Ирина Ершова в докладе, где она объясняет, что различные рассказы историй на самом деле не противоречат друг другу, а дополняют, а также указывают на такое видение исторической правды, которое зависит от взаимодействия разных источников.

1096

Copeland 1991: 34.

1097

GE. 8: 52.

1098

Salvo García 2018: 151. Подобное объяснение мы находим в кодексе «Видаль Майор», где оно обосновывает введение (неохотное) латинизмов вместо слов собственного языка в тех случаях, где этого требует содержание законов. Это связано с отсутствием соответствующих эквивалентов в арагонском романсе на ранней стадии эволюции языков полуострова: «столько есть незнакомых слов из латинского, и столько из арагонского, что не могут быть эти слова с легкостью изложены на латинском, разве что приблизительно, и говорящие на романсе не могут понять их, если они не обучены премудростям науки» (Tilander 1956: 2: 522).

1099

«Как мы уже много раз говорили, король создает эту книгу, не потому что он пишет ее собственными руками, но потому что он приводит здесь свои рассуждения и исправляет и соединяет и направляет и указывает, каким образом это нужно сделать, и записывается то, что он приказывает, и по этой причине мы говорим, что король создает эту книгу. Таким же образом, когда мы говорим, что король строит дворец или создает нечто другое, это сказано не потому, что он делает это своими руками, но потому что он приказал это сделать и дал необходимое для этого, и завершается все тем, от чьего имени создается творение, и поэтому мы обычно говорим так» (GE: 2:393).

1100

EE E_1. fol. 2v.

1101

Juan Manuel. 2007: 67.

1102

Sontag 1966: 6 (русский перевод: Сонтаг 2014: 16 [Прим. пер.]).

1103

Cano 1989а, 1989b, 1996–1997, 2001.

1104

Interoracional и supraoracional – термины, использующиеся в испаноязычной лингвистике и обозначающие, соответственно, синтаксические связи между предложениями и на уровне текста как целого. – Прим. пер.

1105

Не всегда с легкостью удается различить эти случаи. Невозможность обратиться к устному высказыванию и отсутствие соответствующих графических средств (пунктуации) приводят к тому, что порой непонятно, относится ли определенная структура только к предыдущему подчиненному предложению или же ко всему целому и, в конечном счете, к главному предложению. – Прим. пер.

1106

Я использовал также издание Первой части «Всеобщей истории», подготовленное Педро Санчесом Прието-Борхой (Sánchez-Prieto Borja 2001–2009. Part. 1) для сравнения с изданием Гарсиа Солалинде (Solalinde 1930. Part. 1).

1107

Мы снова наблюдаем ситуацию, когда каждая Книга начинается, как правило, с периода, не содержащего элементов связи. Но при этом эти элементы могут встречаться в начале различных глав.

1108

В «классических» пассажах, напротив, связь посредством порядковых числительных полностью отсутствует.

1109

Здесь и далее отсутствующий в оригинале перевод на русский язык дается в круглых скобках.

1110

«(Ley VII. – De commo el rrey don Ffernando era bien acostumbrado en siete cosas) Ca el comie mesuradamiente, nin mucho nin poco» (Setenario. 12) ([Закон VII. – О том, что король дон Фернандо имел привычку к семи вещам] Поскольку ел он умеренно, ни много ни мало).

1111

«(Ley X. – De las bondades del rregno de Seuilla) Ca ella ffue antiguamiente casa e morada de los enperadores…» (Setenario. 19) ([Закон Х. – О достоинствах Севильского королевства] Поскольку в древности оно было домом и местопребыванием императоров…).

1112

Они могли бы быть рассмотрены как составляющие одного периода, поскольку во всех идет речь о качествах Христа, но при этом каждый имеет свою собственную структуру, поэтому более предпочтительно считать их разными периодами.

1113

«…ca el ouo en ssi todas estas bondades mas conplidamiente que otro omne. Que assi commo dauan a Jupiter linpiedumbre, assi Ihesu Cristo la ouo <…>. Que non cubdiçio ninguna cosa <…>. Que ffue honesto…» (Setenario. 87) […поскольку он обладал всеми добродетелями в большей степени, чем любой другой человек. Так как чистота, которую приписывали Юпитеру, была у Иисуса Христа <…>. Так как он никогда ничего не вожделел <…>. Так как он был честен…].

1114

«Que el ssu mouymiento ffue tardinero, esto se entiende por la enbiada <…>. Que en el eran todos los saberes ascondidos, esto se entiende llanamiente por Dios, ca el es el saber <…>. Que assi commo dizian que <…>, esto era a ssemeiança de Dios…» (Setenario. 89–90) [Что движение его было медленным, следует из послания <…> Что в нем были сокрыты все знания, без труда можно понять, подумав о Боге, ибо он и есть знание <…> Что, как говорили <…>, было подобно Богу…].

1115

«La viiª, que todo cristiano se deue confesar cada anno» (Setenario. 215) (Седьмая, что каждый христианин должен исповедоваться каждый год).

1116

«Et esto por vii rrazones: la primera, mandó <…>; la iiª, que ffuese todo blanco <…>» (Setenario. 91) [И этому есть семь причин: первая, приказал <…>; вторая, чтобы все было белым <…>] [и так до семи последующих].

1117

Уже было замечено, что в «Истории Испании» при 26,64 % сочинительной связи от ее общего числа в письме Дидоны Энею это соотношение снижается до 14,40 %.

1118

«Estonces metio suenno enel en Parayso e adormeçiol; et el durmiendo tomol una delas costiellas, e enchio de carne el lugar donde la tomara, e fizo de aquella costiella la mugier; et desi aduxo la a Adam e mostrogela; et Adam quando la uio dixo…» (GEI. 6.1–7a) [Тогда он погрузил Рай в дрему и усыпил его; и у него спящего взял одно из ребер и заполнил плотью место, откуда взял его и сотворил из того ребра женщину; и подвел ее к Адаму и показал ее ему; и Адам, когда ее увидел, сказал…].

1119

В зарубежной лингвистике, в отличие от отечественной, паратаксис допускает использование союзов для связи ряда простых предложений в составе сложного. – Прим. пер.

1120

«…porque los omnes non eran adereçados en ssus ffechos asi commo deuian, ante desuiauan e dexauan mucho de ffazer lo que les conuinia…» (Setenario. 23) [потому что люди не были так хороши в своих делах, как должны были, но отдалялись и часто переставали делать то, что им следовало…].

1121

«que muestra tanto como seguydora, porque siguio a su hermano Abel, ca así commo dizen unos uisco poco como el, pero otros cuentan que uisco mucho…» (GEI. 7.47b – 8, 2a) [что она проявила себя как последовательница, поскольку последовала за своим братом Авелем, потому что, как говорят одни, она прожила мало, как и он, но другие рассказывают, что она прожила много…].

1122

«…que el omne ante que dela fruta de aquel aruol comiesse que non era mortal <…>; mas pues que dela fruyta de aquel aruol comiesse que se tornarie mortal» (GEI. 5, 8–13b) [… что человек не был смертным до того, как вкусил плод того дерева <…>; но так как плод того дерева вкусил, стал смертным].

1123

В испаноязычной науке относительными субстантивными (relativas sustantivas) называются придаточные предложения, выполняющие синтаксическую функцию существительного, номинальной синтагмы или местоимения внутри сложного предложения. Такие предложения всегда могут быть заменены на указательное местоимение среднего рода. Например: Me gusta lo que dices – me gusta esto. – Прим. пер.

1124

«Et que no la tanga con ssus uestiduras nin con otra cosa ninguna nin le deue mucho parar mientes a la cara <…>, porque dixieron los santos padres que atal es la cara de la mugier e los mienbros a los peccadores commo la rrede en que caen los pescados; ca maguer la veen, non se ssabiendo guardar, caen en ella» (Setenario. 206) [И пусть не прикасается к ее одеждам и ни к каким другим вещам и не обращает особого внимания на лицо <…>, потому что святые отцы говорили, что лицо женщины и члены грешников – как сеть, в которую попадаются рыбы; поскольку, хотя они ее и видят, не могут спастись и попадают в нее].

1125

«Abastado es; que ningunas cosas non le fallecen nin ha dellas mengua, ante abonda a todo conplidamiente. Marauillosamiente es bien rrazonado; ca el por rrazon derecha e cierta ffaz entender todas las cosas» (Setenario. 3) [Он состоятелен; поскольку ни в чем он не испытывает нужду или нехватку, но всего у него в изобилии. Он на удивление разумен; ибо благодаря правильному разумению и верным поступкам понимает все].

1126

«… que es tanto commo Dios de los dioses; non porque ssea otro Dios sinon el, mas porque los antigos llamauan a los angeles…» (Setenario. 5) […это Бог богов; не потому что есть другой Бог, кроме него, а потому что древние звали ангелами…].

1127

Тем не менее нечто подобное есть и в Партидах, где часто встречаются объяснения этого типа, из чего следует довольно высокий процент придаточных предложений причины (около 10 %).

1128

«Pero cosas podrian acaesçer por que podria yr a otro ssin mandargelo. Et esto sserie ssi aquellos que sse quieren conffessar ffuesse mugier <…>; o ssi ffuesse uaron <…> de quien entendiesse que el clerigo rreçibriesse grant desonrra o pesar ssi lo sopiesse <…>. Et ssi alguno dexasse su parrochia e ffuesse morar a otra…» [Setenario. 214] (Но может случиться так, что пойдут к другому, не послав за ним. И если те, кто хотят исповедоваться, женщины <…>; или если это мужчины <…> и будет понятно, что священнику от этого будет большое бесчестье или печаль, если он узнает <…>. И если кто-то оставит свой приход и отправится жить в другой…].

1129

«Que dixieron a Jupiter que era mesurado en todos ssus ffechos, et esto ssemeia que por Ihesu Cristo lo dixieron; ca el ffue tan mesurado en todo lo que ffizo e dixo que ninguna ssobeiania no y ouo nin cosa en quel pudiessen trauar con derecho. Ca el cunplio la palabra que dixieron los ssabios…» (Setenario. 87) [О Юпитере говорили, что он знал меру во всех своих деяниях, и это похоже на то, что говорили о Иисусе Христе; потому что он был так умерен во всем, что делал и говорил, что никакого злоупотребления не совершал и ничего такого, что можно было бы по праву оспорить. Потому что он исполнял то, что говорили мудрецы…].

1130

«Mas él, commo era de buen seso e de buen entendimiento e estaua sienpre aperçebido en los grandes ffechos, metio mientes e entendio que commo quier que ffuese bien e onrra del e de los suyos en ffazer aquello quel conseiauan, que non era en tienpo de lo ffazer, mostrando muchas rrazones buenas que non se podia fazer en aquella sazón: primeramiente, porque la tierra daquent mar non era conquerida toda e los moros fincarian en ella; et la otra, porque los omnes non eran adereçados en ssus ffechos asi commo deuian, ante desuiauan e dexauan mucho de ffazer lo que les conuinia que ffiziesen segunt ffizieron los otros donde ellos venian» (Setenario. 22–23) [Но он, поскольку был сообразительным и разумным и всегда готов был к большим делам, задумался и понял, что так как он хотел, чтобы из того, что ему советовали, было благо и честь для него и его людей, делать это было не время, и много разумных доводов он привел, что нельзя было сделать это в ту пору: во‑первых, потому что земля та у моря не вся еще была завоевана, и мавры селились бы на ней; и другая причина была в том, что люди не были так хороши в своих делах, как должны были, но отдалялись и часто переставали делать то, что им следовало делать, как делали другие там, куда они приходили].

1131

«Amor uerdadero, ssegunt dixieron los sabios, es muy noble cosa; ca…» (Ley VIII) (Setenario. 14) [Истинная любовь, как говорили мудрецы, это весьма благородная вещь; поскольку… (Закон VIII)].

1132

«Mostrado auemos en la ley ante desta de commo los peccadores rresuçitan <…>. Et agora conuyene que sse diga… (Ley C)» (Setenario. 199)]В предыдущем законе мы показали, как воскресают грешники <…>. И теперь следует сказать… (Закон C)].

1133

В глобальном исследовании этого и других текстов непременно нужно будет учитывать скопления номинальных элементов (согласование существительных и прилагательных или подчинительная связь между ними) – особенность, с которой в значительной мере связана сложность текста.

1134

«…que el mundo auie de auer dos fines y seer destroydo dos uezes. E quela una fin auie de seer…» (GEI. 13.47b‑14, 1a) […что у мира должно было быть два конца, и он дважды должен был быть разрушен. И что один конец должен был быть…]. (Солалинде ставит точку перед «E que», в то время как Санчес-Прието использует только запятую).

1135

GEI. 6.50b‑7.9a. [И Господь Бог наш, поскольку знал, что это будет расценено таким образом, чтобы предотвратить, если они придут, исполнение этого, потому что, если бы они в конце концов вошли в Рай и плод с того дерева познания добра и зла съели, никогда после они не смогли бы умереть, а Бог этого не хотел, поставил Он в вратах Рая ангела с мечом и огнем, который никогда больше никому туда не дозволял войти, ни им, ни другому человеку, если Бог не приказывал этого].

1136

[И тех, что были из его собственного рода, и тех, что принадлежали к его союзу, и других, которых он мог убедить, тех, что были детьми Адама, ибо было их множество, согласно тому, что говорит Иосиф <…>, и даже в самой Библии говорится, что у Адама и Евы были сыновья и дочери, и, видимо, были и другие дети, помимо Каина и Авеля и их сестер и их брата Сифа, и они уже рассеялись по земле, и Каин их ловил, и тех, кого убедить не мог, силой заставлял идти жить в тот город]. Приведен отрывок из издания Солалинде, в котором также непонятно, является ли начало («et alos de su generacion…») частью предыдущего периода. Но в издании Санчеса-Прието фраза «et alos de…» явно начинает период, заканчивающийся словами «fijos e fijas», так что «et pueden se entender…» – это начало нового периода, завершением которого являются слова «Seth su hermano». «E yuan se…» – это независимый период, состоящий из одного предложения, равно как и «apannaua los…», который, таким образом, должен был бы соединяться с предыдущим периодом без эксплицитного коннектора и какой-либо синтаксической связи с ним, в то время как в издании Солалинде он остается фразой, объединенной с предыдущим текстом.

1137

«Que el ssu mouymiento ffue tardinero, esto se entiende por la enbiada que enbio Ihesu Cristo ssu ffijo…» (Setenario. 89) [Что движение его было медленным, следует из послания, которое отправил его сын Иисус Христос…]; «Que al que ffiere el alacran con aquella vnna ssuffre muy gant dolor, assi el dolor que ffaze Nuestro Sennor con la su ssanna es el mayor que podria sser» [И как тот, кого ранит скорпион своим жалом, испытывает великую боль, так боль, которую причиняет Наш Господь своим гневом, величайшая из всех, что могут быть].

1138

«Et que esto deua ser assi fecho e dicho, Nuestro Ssennor Ihesu Cristo nos dio ende enxienplo quando ssano los gaffos…» (Setenario. 199) [И что это должно быть сделано и сказано так, Наш Господь Иисус Христос дал нам того пример, когда исцелил прокаженных…].

1139

«Mas del tiempo passado, por que saben los comienços et los acabamientos delos fechos que y se fizieron, dezimos que…» (GEI. 3.23–25a) [Но о прошлом, потому что знают, когда началось и когда окончилось событие, и то, что было сделано, мы говорим, что…].

1140

«Et este Iubal por aquel saber del arte dela musica que el auie fallado que se non perdiesse enla fin, mas que fincasse pora los que uiniessen despues del e dessa fin, e otrossi por que maguer que sopiera esto delas fines e non aprendiera qual dellas serie primero, pero pora guarda de todo e que non falleçiesse el delo uno o delo al, fizo dos pilares…» (GEI. 14.7–16a) [И этот Иувал, чтобы то знание искусства музыки, которое он получил, не потерялось в конце, но, чтобы сохранилось для тех, кто придет после него и этого конца, а также потому что, хотя он и знал об этих концах, не запомнил, какой из них будет первым, но для сохранения всего, и чтобы не ошибиться в одном или другом, он сделал две опоры…].

1141

В настоящем исследовании нами будет употребляться сокращенное название работы.

1142

Речь идет о рукописи T-I‑6. Также существует копия, хранящаяся в библиотеке Королевской академии истории и датируемая 1334 г.

1143

Оригинальная транскрипция названия – «Juegos diversos de axedrez, dados, y tablas con sus explicaciones, ordenados por mandado del Rey Don Alfonso el Sabio».

1144

Корпус работ по этому вопросу достаточно обширен. В качестве примера стоит упомянуть работы: Bossong 2008; Kennedy 2007; Pareja 1935 и Roxburgh 2009.

1145

Несмотря на кажущуюся очевидной семантику буквального перевода, именно такой смысл здесь имеет уменьшительно-ласкательная форма существительного latro (вор), использовавшаяся уже в республиканскую эпоху в значении «наемник» или «телохранитель».

1146

Поэма датируется приблизительно 1000 г. Оригинал хранится в рукописях 365 и 319 в аббатстве Айнзидельн в Швейцарии (Gamer 1954: 742). 997 г. предлагается как terminus ante quem non на основании специфических деталей текста.

1147

Gamer 1954: 734. Упоминания шахмат до XIII в. остаются единичными случаями кратких отсылок, спрятанных в манускриптах.

1148

Murray 1913: 399.

1149

Эта работа, чье авторство является предметом споров, приписывалась средневековому философу Ришару де Фурнивалю, но эта теория не является общепризнанной. См.: Klopsch 1967 для полной информации по этому произведению.

1150

Все сохранившиеся рукописи, большая часть которых хранится во Франции и Италии, вероятно появились не ранее конца XII в.

1151

Libro de los juegos. fol. 65r.

1152

Pino 2011: 33.

1153

Хорошо известным примером является пристрастие Клавдия к игре в кости, на основе которого, в сатире Сенеки «Отыквление (божественного) Клавдия» (Apocolocyntosis), ему было придумано одно из наказаний в загробном мире (оказавшееся, впрочем, временным).

1154

Libro de los juegos. fol. 65v.

1155

Suet. Calig. 41.2: «Ac ne ex lusu quidem aleae compendium spernens plus mendacio atque etiam periurio lucrabatur. Et quondam proximo conlusori demandata uice sua progressus in atrium domus, cum praetereuntis duos equites R. locupletis sine mora corripi confiscarique iussisset, exultans rediit gloriansque numquam se prosperiore alea usum» [Даже из игры в кости не погнушался он извлечь прибыль, пускаясь и на плутовство и на ложные клятвы. А однажды он уступил свою очередь следующему игроку, вышел в атрий дворца и, увидев двух богатых римских всадников, проходящих мимо, приказал тотчас их схватить и лишить имущества, а потом вернулся к игре, похваляясь, что никогда не был в таком выигрыше» (пер. М. Л. Гаспарова)].

1156

«Следовавший за ним мальчик принес столик терпентинового дерева и хрустальные кости; я заметил нечто весьма (изящное и) утонченное: вместо белых и черных камешков здесь были золотые и серебряные денарии» (пер. Б. И. Ярхо). Тексты на латинском языке приведены по изданиям Майхоффа. Нормализовано только использования V/u.

1157

Marcrob. Saturnalia. I.10.15.

1158

Coarelli 1988: 129–130.

1159

Еще одно упоминание этого имеется у Лактанция в Божественных установлениях, Lact. Div. Instit. I.20.4.

1160

Столь укорененная традиция породила поговорку nuces relinquere, имевшую значение «достичь взрослого возраста» (Pers. 1.10; Catul. 71.131).

1161

Cabrera 2017: 117.

1162

Locus Ludi: The Cultural Fabric of Play and Games in Classical Antiquity. URL: https://cordis.europa.eu/project/id/741520 (дата обращения: 23.09.2023).

1163

Этот текст считается locus classicus по данной теме.

1164

Schädler 1994 детально реконструирует правила этой игры.

1165

«Также и семейства обезьян, внешне очень похожих на людей, различаются между собой формой хвоста. Их хитрость удивительна: говорят, что они натираются птичьим клеем, а к ногам, словно обуваясь, прилаживают петли, которыми, подражая охотникам, пользуются в качестве силков при ловле (птиц). Муциан сообщает, что хвостатые обезьяны при игре в камешки отличают по виду настоящие орехи от сделанных из воска» (пер. Ю. И. Шабага; см.: Плиний Старший. Естественная история. Кн. VIII. URL: http://annales.info/ant_lit/plinius/08shab.htm#215 (дата обращения: 23.09.2023).

1166

Gardner 2020: 255.

1167

Речь идет об экспонате MCR 3574 из Музей римской цивилизации (г. Рим), ранее хранившегося в Капитолийском музее. Надпись гласит: abemus in cena / pullum piscem / pernam paonem / benatores, то есть «на ужин у нас курица, рыба, ветчина, индюк и дичь». В надписи наблюдаются орфографические особенности, образующие ряды по шесть букв с выраженной аллитерацией.

1168

В качестве примера можно упомянуть каталоги CIL XIV.4125; CIL VIII.17938; CIL XIII. 3865.

1169

Millás 1942. Астурийское происхождение было установлено исходя из его собственноручного примечания, оставленного в астрономическом календаре рядом с датой 13 октября: «Dedicatio basilice Ouetensi, hic ego natus fui» (BNE MSS/10053, fol. 63r).

1170

Menéndez Pidal 1951: 365.

1171

Что касается библиографии, посвященной образованному толедскому архиепископу дону Гонсало Петресу, мы ссылаемся на Gonzálvez 1997: 297–416; Hernández, Linehan 2004.

1172

«…Similitudo inter me nigrum et Socratem, cum Socrates sit niger» См. Alonso Alonso 1950: 38.

1173

Некоторые авторы, исходя из его интеллектуального уровня, глубокого знания астрологии, астрономии и характера обсуждения комментируемых им авторов, полагают, что он был университетским преподавателем Escobar (1967: 46–52). Gonzálvez (1997: 608) придерживается такого же мнения, в качестве аргумента ссылаясь на его интенсивную работу в качестве комментатора с учетом взаимосвязи, существовавшей между этой деятельностью и подготовкой к lectio. Об Альваро см. Escobar 1967: 45–48; Gonzalvez 1997: 608–611; Hernández, Linehan 2004: 310–311.

1174

BNE MSS/10053, ff.1r-v.

1175

BNE MSS/10063, ff.56r‑75v. Издано: Alonso Alonso 1950.

1176

Millás 1942: № 39, 40, 41. Он также приписал ему примечание (fol. 77r) в рукописи BNE MSS/10010 (№. 44), при этом почерк не принадлежит Альваро.

1177

Millás 1942: 179; Juste 2016: 187.

1178

BNE MSS/10053, ff.76v, 138v.

1179

Судя по читательским пометам, датируемым 1270 и 1279 гг. и составленным им между 1270 и 1282 гг. аннотациям, Альваро имел в виду короля Альфонсо Х.

1180

…quatro quadernos de Ali Abenrage, trasladado de nuevo, (Hernández, Linehan 2004: 482, №.24). Как верно отмечают авторы, выражение «trasladado de nuevo» («снова изложенный») указывает на новый перевод, осуществленный с предшествующей версии на романсе, см. D’Alverny 1989: 201–202.

1181

Hernández, Linehan 2004: 77/56. Согласно Gonzálvez 1997: 499, Alpetragius 1280 г. больше соответствует кодексу BNE MSS/10059 (olim 98–23), который начинается как раз с De motibus celorum этого автора.

1182

Hernández-Linehan 2004: 492, 76/55.

1183

Hernández-Linehan 2004: 483.

1184

Они видны в ff. 9r (II), 19r (III), 31r (IIII), 39r (V), 43r (VI), 47r (VII), 55r (VIII), 67r (VIIII).

1185

В кодексе BNE MSS/10063 есть датированная пометка на fol. 13r и на fol. 53v, в астрономических подсчетах 1282 г. используется как точка отсчета apud Toletum et apud Urbem Veterem.

1186

BNE, MSS/10063, fol. 75v.

1187

Hernández, Linehan 2004: 482–485, núms. 24, 31, 32, 33, 41.

1188

Некоторые картулярии собора были изготовлены на очень похожей разновидности пергамента, например, BCT mss. 42–20, de 1190 (Gonzálvez 1985: XVI) и те, что относятся к XIII в. mss. 42–21, 42–22, 42–33A. То же самое касается другого кодекса, скопированного в 1255 г. в Толедо (BCT 18–3). Похожий носитель, очень тонкий, но контрастный и местами с сильной желтизной на волосяной части, был использован в «Роскошном кодексе» (Códice Rico), содержащем «Кантиги о Святой Марии» (RBME, T-I‑1). «Кодекс музыкантов» (Códice de los músicos) (RBME b-I‑2), напротив, изготовлен из другого пергамента.

1189

Кватернион – тетрадь, образованная путем сложения четырех листов (в такой тетради насчитывается 8 листов или 16 страниц). – Прим. пер.

1190

Согласно датированным кодексам, указанный новый способ составления тетрадей начали периодически применять во Франции и Германии в первой трети XIII в., а на постоянной основе во Франции и Италии с 1250 г., хотя до 1294 г. встречаются немногочисленные случаи, когда традиционный способ и более современный сосуществовали (Palma 1988: 123, 129–133). В Кастилии первый случай применения такого способа, когда лист пергамента помещается мясной стороной наружу, был зафиксирован в рукописи BNE, MSS/17820 (скопирована в Толедо в 1246 г.). Кодикологические описания есть в работе Suárez 2008: 448–452.

1191

Vezin 1978: 28.

1192

BNE MSS/871. В этом случае наружу все еще помещалась более шероховатая и волосяная сторона пергамента; см. также: BNE MSS/7104.

1193

Murcia, (A)rchivo (M)unicipal, S3, Lib.53, датированный в документации архива, как это показал García 2002: 22–23.

1194

BNE MSS/10059 (olim BCT 98–23), что, похоже, соответствует записи 77/56 в перечне 1280 г., изданном: Hernández, Linehan 2004: 492.

1195

Gonzálvez 1997: 499.

1196

Исключением является толедская рукопись «Кантиг о Святой Марии» (BNE MSS/10069), чьи кватернионы начинаются с волосяной стороны.

1197

Реклама (в кодикологии) – одно или два слова, размещенные под нижней строкой последней страницы тетради, с которой начинается текст на следующей тетради. Обычно реклама бывает горизонтальной (располагается параллельно предыдущей строке); вертикальная же реклама располагается вертикально, то есть параллельно столбцу. – Прим. пер.

1198

Бифолия (в кодикологии) – лист, сложенный вдвое, что дает возможность помещать текст на четырех страницах, что отражается и на принятой в кодексе нумерации. – Прим. пер.

1199

Из трех форм или аллографов, которые имела эта буква в XII и XIII вв., в Толедо отдавали предпочтение той, что более всего похожа на современную строчную букву, которая выписывалась на основе своего рода строчной h с изогнутым штрихом, расположенным справа от его широкой части.

1200

Относительно случаев Италии и Франции см. Palma 1988: 129. Кастильский кодекс был скопирован в Толедо в 1253 г. (BNE Vitr. 15–5).

1201

Например, в эскуриальском Кодексе Музыкантов.

1202

BAV. Urb. Lat. 539; RBME H-I‑15.

1203

Интерлиньяж или расстояние между строками на страницах, скопированных Альваро де Овьедо – 2–4 мм.

1204

Например: Explicit. Domino Iesu Christo gratie amen (BNE MSS/10009, fol. 105v). Deo nostro Domino Iesu Christo sint infinite gratie amen, amen, amen (BNE MSS/10053, fol. 56v). Deo gratie, amen, amen, amen (MS 10063, f.53r).

1205

Заметка, которая начинается словом Tennay, заканчивается словами eloym eloym, обозначающими «Elohim Elohim».

1206

Кратко изложенное состояние вопроса, связанного с интересом, который вызывают автографы и необходимость подходить к ним не только с филологической, но и с палеографической точки зрения, а также сведения о соответствующих проектах, можно найти в работах: Zamponi 2013; Rossi 2017.

1207

Некоторые наблюдения, касающиеся этих вопросов, см. в: Garand 1981: 98ff. Резюмирует эти взгляды, предостерегая от обобщения Bourgain 2013: 188.

1208

ACTO. A.7.G.1.4

1209

Например, подписи архидиаконов Калатравы и Мойи на документе, датированном 1279 г. (ACTO. V.8.B.1.6).

1210

Не путать с сигмой, передающей звук z, которая может находиться в промежуточной позиции.

1211

Со всеми этими вариантами можно ознакомиться рукописи BNE MSS/ 10063, fol. 17r.

1212

Можно сравнить это с тем, что Посте (Postec 2013: 214) отмечает в отношении Маттео д’Акваспарта, хотя он, по словам автора, делает это, чтобы избежать указания на сращение с тильдой.

1213

О королевской документации см. Del Camino 2018, а о нотариальной – Del Camino 1988.

1214

Del Camino 2010: pl. 2 и 9, датированные 1258 г. и 1308 г. соответственно, в последнем есть подпись преемника Гонсало Переса. Примеры, относящиеся к 70‑м гг. XIII в., можно найти в Архиве толедского капитула: рукописи Z.6.A.1.24 (1275), A.4.A.1.1a (1278), V.8.B.1.6 (1279).

1215

BnF Lat. 15819, fol. 305, лист, который, возможно, является автографом Годфруа Футена, преподавателя теологии Парижского университета, Catalogue 1959: 445, pl. LIV и Gurrado 2018: 102, который выделяет его как наиболее древний среди датированных кодексов, написанных курсивным шрифтом: «рабочий рукопись, заполненный пометками» и пример «первых образцов курсивной техники, встречающихся в третьей четверти XIII в. в университетских и научных кругах».

1216

Catalogue 1965: pl. XXXV.

1217

Parkes 2008: 16, pl. 16.

1218

Эрнандес и Лайнхэн (Hernández, Linehan 2004: 75), в разделе, посвященном пребыванию Гонсало Переса в Париже, отмечают, что «программа, которой должен был овладеть магистр, датированная 1255 г., … изобиловала трактатами как о метафизике Аристотеля, так и об арабской науке».

1219

Посте (Postec 2013: 210–217) не только дает детальное описание почерка Маттео д’Акваспарта, но, опираясь на палеографическое исследование, предпринимает интересную попытку реконструировать его возможное образование, а также рассмотреть его почерк в контексте почерков других преподавателей теологии того времени и почерков, встречающихся в документах.

1220

Об особенностях почерков этих интеллектуалов и ученых, в которых сочетались элементы книжной и документальной сфер и соседствовало исполнение al tratto (штриховое) с currenti calamo (беглым письмом), а также о необходимости более полного изучения этих индивидуальных почерков см. Rossi 2017: 90–91.

1221

BNE, MSS/10053, ff. 19–34, здесь он использует пространство на полях совместно с Альваро, который в некоторых случаях, как на листе 21r, добавляет к его примечанию свое.

1222

Впрочем, эти два элемента сами по себе, вероятно, не были определяющими, поскольку речь идет о чертах, общих для английских курсивных шрифтов того времени, см. Parkes 2008: pl. 1 y 4.

1223

«Cosmographiae quoque notitiam vobis percurrendam esse non immerito suademus, ut loca singula quae in libris sanctis legitis, in qua parte mundi sint posita evidenter agnoscere debeatis. Quod vobis proveniet absolute, si libellum Iulii Oratoris, quem vobis reliqui, studiose legere festinetis; qui maria, insulas, montes famosos, provincias, civitates, flumina, gentes, ita quadrifaria distinctione complexus est, ut pene nihil libro ipsi desit quod ad cosmographiae notitiam cognoscitur pertinere» (Cassiod. Inst. 1.25.1). Перевод автора. Другой перевод см.: Halporn, Vessey 2004: 157.

1224

Дата колеблется между 19 г. до н. э. и 4/5 г. н. э.

1225

Cassiod. Inst. 1.17–23.

1226

Соленое море (Быт. 14:3; Втор. 3:17); Море пустыни (Ям ха-Арава) (Нав. 12:3) и Восточное море (Иез. 47:18; Иоил. 2:20).

1227

Длинный и подробный анализ этих списков см. в работе: Racine 2009: 41–64.

1228

См. о нем: Garcea, Lhommé, Vallat 2016.

1229

Последний и наиболее подробный анализ этого фрагмента с географической и исторической точки зрения см.: Diederich 2019: 126–135.

1230

«Propter aliquos anfractus ne intellectum forte legentis perturbet et uitio nobis acrostichis esset, hic excerpendam esse credidimus» (Iul. Honor. Cosmographia. 1).

1231

Monda 2008: 13–14; Modéran 2003: 38; Podossinov 2002: 107–110; Nicolet, Gautier Dalché 1986: 162. Конрад Миллер и Вильгельм Кубичек делали попытки воспроизвести эту карту: Miller 1898: Tafel 4; Kubitschek 1885: 310–311.

1232

См.: Diederich 2019: 127–129. Недавний обзор иконографических данных см. Bilić 2016: 132–138.

1233

Об этом типе публикаций см.: Del Corso 2010.

1234

Об укрепленных городах веттонов, известных в римских источниках начиная с Юлия Цезаря под названием oppida, см.: Álvarez-Sanchís 2005.

1235

Plin. Nat. III.22.143.

1236

Strab. III.4.12. Лингвистический анализ этого названия см.: Iglesias 2009.

1237

Подробнее об этом см.: Arnaud 1990: 511–540; Nicolet, Gautier Dalché 1986: 184–194; Reise 1878: XIX–XXVI, XXXVI–XXXIX.

1238

К таком заключению пришла Маддалена Спаллоне, предположив, что BnF Lat. 2769, ff. 1–23v (AI) и BnF Lat. 4808, ff. 53–65 (AII) происходят от двух разных древних экземпляров, соединенных в Равенне, после утраты начала AII (Spallone 2003).

1239

К остальным sigla codicum относятся все рукописи, содержащие редакцию В. Это (O) (RBME R-II‑18; (S) BnF Lat. 10318; (P) Vatican. Pal. Lat. 973; (R) Vatican. Lat. 3864; (C) BnF Lat. 4871.

1240

Такое неожиданное отождествление встречается также у Севериана Гавальского: Severian. Gabal. Comm. Homil. 5 (перевод см.: Ibid.: 67).

1241

Текст в рукописи из венской Австрийской национальной библиотеки Lat. 181, которая относится к VIII в. Издание см.: Reise 1878: 71–103.

1242

Более подробный анализ и библиография см.: Pereira Mira 2006; Pereira Mira 2009.

1243

Издание см.: Penelas Meléndez 2001. Подробнее о переводчиках и интерполяциях см.: Christys 2010a: 135–157.

1244

О других добавлениях в арабском Орозии, взятых из позднеантичных текстов см.: Sahner 2013.

1245

См. об этом: Merrills 2005: 35–99.

1246

Издание см.: Chron. Albeld: 435–484.

1247

Ср. Chron. Albeld: 185–189.

1248

Издание см.: Chron. Goth. Pseudo-Isid. Об этом тексте см. Gautier Dalché 1984; Christy 2006; Christy 2010b; Tischler 2014. Выражение принадлежит Тишлеру – Tischler 2014.

1249

Издания хроники см.: Crónica del Moro Rasis; Crónica de 1344.

1250

Об этой гипотезе см.: Tischler 2014: 183.

1251

О географии, получившей отражение в Chron. Goth. Pseudo-Isid. см.: Gautier Dalché 2013: 427–433.

1252

Об авторе Chron. Goth. Pseudo-Isid., арабском Орозии и возможном общем их источнике см.: Penalas 2001: 14. В «Хронике аль-Рази» этой истории нет.

1253

Ср. Munoz 2000: 123, nota 23.

1254

См. об этих попытках – Penelas 2001: 15. См. также Приложение 1.

1255

Подробный обзор и компромиссное решение – каталонский монах, работавший в Италии см.: García Avilés 1996.

1256

Simon 2013: 39.

1257

EED. v.1.1; E_1 4.1–4 (3r).

1258

Скевоморфизм – элементы интерфейса с имитацией объема предметов: свет, тени, блики и текстуры. – Прим. пер.

1259

Здесь и далее выделение слов и выражений курсивом и жирным шрифтом воспроизводит аналогичные указания оригинала. – Прим. пер.

1260

К вопросу о статусе цифрового интерфейса обращаются Bleier, Bürgermeister, Klug, Neuber, Schneider 2018. В этой книге особенно см.: Andrews, van Zundert 2018: 3–24.

1261

Персональная коммуникация. См. также: van Zundert 2016: 83–106.

1262

Bourdieu 1991. Особенно см.: Bourdieu 1991: 43–65.

1263

Funes 2008.

1264

Персональная коммуникация.

1265

См., например, обзор в: Sahle 2016: 19–40.

1266

В числе работ, наиболее заслуживающих внимания, см.: Gabler 2010: 43–56; Robinson 2010: 105–131; Robinson 2016: 181–207; Shillingsburg 2006; Eggert 2019.

1267

В понятийной системе настоящей статьи понятие «труд» (work) в понятийной системе русского языка эквивалентно не столько «работе», сколько «сочинению» (произведению, авторскому тексту) как объекту издательской деятельности. В частности, сочинения Альфонсо Х и других средневековых писателей автор далее именует «трудами». – Прим. пер.

1268

Eggert 2019: 6–7.

1269

Eggert 2019: 143, 151.

1270

Jauss 1982: 22–28; Koselleck 2004: 255–275.

1271

Carruthers 1990.

1272

Rod. Hist. I.2.

1273

Oros. Hist. I.2.4.

1274

Iord. Get. 1.45.

1275

См., например, классическую работу об авторстве в Средние века: Minnis 2010.

1276

Электронную копия рукописи см. https://rbme.patrimonionacional.es/s/rbme/item/13129#?xywh=-544%2C376%2C1986%2C1040 (дата обращения: 03.03.2024).

1277

Catalan 1997: 41–47.

1278

GE. V–VI. P. 471.

1279

Представляется несомненным, что направление копирования происходило от «Истории Испании» ко «Всеобщей истории», хотя создание обоих трудов происходило параллельно.

1280

Даже в комментариях о жанровой принадлежности, подобных позиции Джаусса (Jauss 2004), мы понимаем, что традиция хронистики развивается исторически как функция развертывания с течением времени. Но природа этого развертывания по необходимости не является традиционной. Потому сочинения, подобные «Истории Испании», в XXI в. не идентичны своим эквивалентам из XIII в.

1281

Для дополнительного чтения по искусственному интеллекту (knowledge graphs) см.: Negro 2021. В качестве конкретного примера см.: Hildegraph Project. Для прояснения практической значимости опорной разметки (standoff markup) см.: ChHCA.

1282

Таким образом, например, пролог к «Истории Испании» должен включать информационную сеть с данными об источниках (и т. п.), но также и о верном понимании пролога к средневековым текстам. Включение информации, которая носит вне-документальный, но не обязательно вне-текстуальный характер (по терминологии Эггерта [Eggert 2019]) невозможно в печатном тексте как в силу физической невозможности, так и поскольку читатели должны были бы с недоверием относится к подобному дополнению. Но эта информационная сеть скоро будет возможна, и, в результате, познавательные возможности издания изменятся.

1283

О включении кода как фундаментального элемента издания см.: Witt 2018: 219–248.

1284

Существующее здесь препятствие состоит в жестком различии документа и текста, которое учтено в эггертовском симбиотическом отношении (Eggert 2019). Для издательского/архивационного основания (establishment) документа служит не сам документ, но часть издания, которая появляется в результате чтения (и письма). В этом смысле категории текста и документ являются аналитическими средствами, а не производными (foundations) системы верификации (belief system).

1285

Siete Partidas Digital.

1286

Adorno 1973: 5.

1287

Carruthers 1990.

1288

Catalán 1962; Catalán 1992; Catalan 1997.

1289

Bautista 2020b.

1290

Их краткое изложение можно найти в работах: Fernández-Ordoñez 2001; Fernández-Ordoñez 2002a.

1291

Bautista 2003; Bautista 2006; Bautista 2014; Bautista 2020a.

1292

Fernández-Ordóñez 1993; Catalán 1997; Campa 2009; Bautista 2014.

1293

Catalán 1962; Catalán 1997.

1294

Sánchez Prieto 1998.

1295

Sánchez Prieto 2009.

1296

https://blog.bham.ac.uk/estoriadigital/happy-feet-and-commas-penguin-criteria/

1297

Catalán 1997.

1298

Bautista 2003.

1299

Bautista 2014.

1300

Fernández-Ordóñez 1993; Bautista 2003.

1301

Bautista 2003.

1302

Om[itido/a] (исп.) – опущ[ен/а]. – Прим. пер.

1303

Sánchez-Prieto 1998.

1304

Fernández-Ordóñez 2002b; Fernández-Ordóñez 2019.

1305

В сомнительных случаях следовать кодексу (лат.). См.: Rodríguez Molina 2004.

1306

Согласно данным CODEA + (дата обращения: 06.10.2020).

1307

Matute 2001.

1308

Обычным написанием (лат.).

Content

Историк и власть, историк у власти: Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (к 800-летию со дня рождения)
Под общей редакцией О.В. Аурова, А.В. Марея, Р. Пичеля

Вступление

Олег Валентинович Ауров, Александр Владимирович Марей Эпоха Альфонсо X: к постановке проблемы

Мануэль Гонсалес Хименес История одного правления. Альфонсо X, король Кастилии и Леона (1252–1284)

Самый яркий из европейских королей

Увлекательная личность

Начало правления

Имперские дела

Трудные годы

Проблема престолонаследия

Заключение

Эпоха Мудрого короля: политическая история

Акилино Иглесия Феррейрос Вклад Альфонсо X в развитие правовой традиции на Пиренейском полуострове

Хосе Санчес-Арсилья Берналь Кортесы во времена правления Альфонсо Х Мудрого

Кортесы эпохи Альфонсо Х: свет и тени

Кортесы во времена правления Альфонсо Х и историография

Кортесы и договоренности

Заключительные замечания

Джозеф Фрэнсис О’Кэллэген Уложения и практики Альфонсо X в материалах кортесов 1286–1348 гг

Королевское правление

Король и епископы

Экономика

Евреи и христиане

Заключение

Мария Антония Кармона Руис Передвижения и места пребывания Альфонсо X. Типология поездок и центров политического действия

Вводные замечания

Типология поездок

Преодоленные расстояния

Предпочитаемые места пребывания

Вместо заключения

Оскар Вильярроэль Гонсалес Дипломатия на службе у власти: пример Альфонсо X

Охват деятельности Альфонсо Х

Инструменты и люди

Места назначения

Вместо заключения

Дарья Михайловна Омельченко Привилегия Альфонсо X из коллекции академика Н. П. Лихачева: архивоведческие заметки

Эпоха Мудрого короля: политическая теория

Альберт Метхильд Друг-советник: отношения между королем и его приближенным (privado) в «Калиле и Димне» (1251) и «Сборнике примеров против обманов и опасностей мира» (1493)

Ульрике Беккер «Калила и Димна»: вымысел, политические концепции и мир Альфонсо Х

«Калила и Димна»

Статическая мудрость

Круг реципиентов

Политика мудрости: как король приобретает мудрость?

От Хосрова Ануширвана к Альфонсо и его политической культуре

Заключение

Э. Майкл Джерли Страхи императора: Альфонсо X и политико-культурное значение «Книги об Александре»

Хосе Мануэль Ньето Сория Модель монархической власти Альфонсо X в политических конфликтах Кастилии эпохи Трастамара

Малолетство королей и правовое наследие Альфонсо Х

Расширение законодательной власти короля

Партиды и рыцарский идеал в эпоху Трастамара

Модель монархической власти, определенная на кортесах в Ольмедо (1445 г.)

Наследие Альфонсо Х в эпоху Католических королей

Заключение

Хуан Сота Фернандес Мартос «Воображаемое общество» в «Кантигах о Святой Марии»: религиозно-нравственные идеалы мирян

Общество «Кантиг»

Образ рыцарей в «Кантигах о Святой Марии»

Образ крестьян в «Кантигах о Cвятой Марии»

Ирина Игоревна Варьяш «Свои мавры» в политической риторике христианских королей (XIII–XIV вв.)

Эпоха Мудрого короля: право

Жозе Домингеш Средневековая традиция Семи Партид в Португалии

Библиографический обзор

От библиотек к практическому применению

Материальные свидетельства

Влияние на португальские Уложения

Заключение

Post scriptum

Кайл К. Линкольн Клирики и клир по данным корпуса сочинений Альфонсо X

«Семь Партид»

«Кантиги о Святой Марии»

«История Испании»

Заключение

Фаустино Мартинес Мартинес Практика применения «Семи Партид» до издания «Уложения Алькалы‑де‑Энарес» 1348 г.

Педро Андрес Поррас Арболедас Фуэро, Партиды и их толкователи

Приграничное право

Толкователи Партид (партисты)

Жоан Путчденголас Изменить кодекс: Семичастие и последние модификации юридического дискурса Альфонсо Х

Король и книга законов: новые сочетания

История веры, история знания, история закона

Заключение

Хосе Мануэль Фрадехас Руэда Об исторических изданиях «Семи Партид»: образец для издания Грегорио Лопеса 1555 г.

Постановка проблемы

Решение проблемы

Медиевализация лексики у Лопеса

Создание раздела 7.34

Древа кровного и брачного родства

Заключение

Эпоха Мудрого короля: историописание

Наталия Кирилловна Киселева Реконструкция сюжета о последнем вестготском короле Родриго: от Альфонсо X Мудрого к «старому» романсу

Ольга Писниченко Хроника как политический дискурс. Модификация поведенческих моделей путем идеализации и трансформации эпических фигур в «Истории Испании» Альфонсо X

Елена Сергеевна Марей Церковь Испании и Рим в зеркале «Истории Испании» Альфонсо Мудрого

Марио Антонио Коссио Олавиде О чем еще не сказал Бахтин: гетероглоссия и полифония в Историях Альфонсо X

Эпоха Мудрого короля: язык и культура

Рафаэль Кано Агилар Синтаксическая конструкции текстов круга Альфонсо X

1. Синтаксическая структура текстов Альфонсо Х

2. Анализ «Семичастия» («Setenario») и «Всеобщей истории»

Выводы

Франсиско Хавьер Бран Гарсия Наследие средиземноморских игровых практик в «Книге игр» Альфонсо X Мудрого на основе латинских источников

Кармен дель Камино Мартинес, Элена Э. Родригес Диас Рукописное наследие и почерк Альваро де Овьедо

Сальваторе Ликкардо Пиренейский полуостров в «космографии» Юлия Гонория и vice versa

Введение

Пиренейский полуостров в «Космографии» Юлия Гонория

«Космография» Юлия Гонория на Пиренейском полуострове

Эхо империи: история о четверых мудрецах в Chronica Gothorum Pseudo-Isidoriana и Florilegium Italicum

Заключение

Эпоха Мудрого короля: издание текстов

Энгус Уорд Издавая оцифрованное знание: «История Испании» Альфонсо X Мудрого в XXI в.

Цифровая архитектура трудов Альфонсо Х: категории эпистемического изменения

Цифровое издание в теории

Источники

Параллельные тексты/труды – перекрывающиеся иерархии и пересекающиеся тела знаний

Рукописные редакции/вариации

Визуализация трудов (сочинений), установление связей

Инес Фернандес-Ордоньес Эрнандес Новое критическое издание «Истории Испании» Альфонсо Х

Выработка критического текста

Первая, или Изначальная, редакция

Вторая (или «Критическая») редакция

Критический аппарат. Критерии корректирования и аннотации

Варианты языка

Кодекс из скриптория Альфонсо Х

Более поздние кодексы

Принятые сокращения

Собрания рукописей

Рукописи «Истории Испании» (Estoria de Espan˜a, EE)

Иные

Библиография

Сведения об авторах

Примечания