Православие и корейцы

Авторы-составители: Валентин Пак, Герман Ким, Валентин Чен

Вступительное слово митрополита Приморского и Владивостокского Вениамина

Вглядываясь в глубину веков, мы видим, что вся история России это движение не только на Запад, но и на Восток – Восток Небесный и Восток земной, к берегам Тихого Океана. Только в Православной вере Россия обретает истинный смысл своего существования и ее движения на Восток.

Духовная миссия России, данная ей Богом, – нести Свет Христов иным народам.

Как писал священномученик Иоанн Восторгов в статье «Россия и Восток»: «Стойте здесь на грани России пред лицом врага, стойте на этой твердыне Владивостока. Стойте пред лицом Востока с его загадочной судьбою. Но стойте со Христом и с крестом, и тогда Восток, приняв Христа, встретится с нами, как с братьями, а не как со смертельными врагами и хищниками. И не в крови и брани, а в единении веры и любви будет тогда разрешение вопроса об отношениях России и Востока».

Продвигаясь на Восток, город Владивосток стал конечным, сакральным центром на берегах Тихого океана, чтобы владеть Востоком во Христе, неся Свет Христов с крестом и Евангелием всем народам Востока.

Одним из первых народов Востока, кто увидел воссиявший Свет Христов на берегу Тихого океана, оказались корейцы. Через 4 года после основания Владивостока, они начали переселяться на Богоспасаемую Приморскую землю.

В октябре 2017 г. исполнится 153 года со дня добровольного переселения корейцев в Россию.

Первые официальные упоминания о первых поселениях корейцев в Приморье относятся к 21 сентября ст. ст. 1864 г. в докладе поручика Резанова – начальника пограничного поста Приморья, адресованном военному губернатору. Именно эта дата официально признана в истории России, как день добровольного переселения корейцев в Россию.

С открытой душой и чистым сердцем первые переселенцы стали принимать Православную веру. Сначала для принявших Православие корейцев строились фанзовые часовни. С 1882 года в корейских селениях стали учреждать самостоятельные миссионерские станы, первый из которых открылся в Янчихэ. К 1890-м годам в Приморье действовали уже восемь миссионерских корейских станов.

В 1900 г. при непосредственном участии Императора Николая II разрешился важный вопрос о подданстве корейцев, переселившихся в Россию. Было решено принять в русское подданство всех корейцев, отнеся их к сословию государственных крестьян, наделить их землей по 50 десятин на семью и принять меры к скорейшей адаптации их для проживания в Приморье.

Святейший Синод указом от 27 октября 1908 года присоединил к Владивостокской епархии учрежденную в 1897 году Русскую Духовную Миссию в Корее.

К 1910 г. определились основные координаты географии расселения подданных корейцев в Приморской области. Городское корейское население общим числом в 10 477 человек проживало в основном во Владивостоке – 5 834 человека, значительно меньше в Хабаровске – 638, в Никольск-Уссурийском – 2 284, в Николаевске – 1541 человек. Численность сельских корейцев в Никольск– Уссурийском, Иманском, Ольгинском, Хабаровском и Удском уездах составила 40 477 человек.

Во Владивостоке в 1913 году был созван первый Епархиальный миссионерский съезд, принявший решение открыть во Владивостоке при церкви-школе одногодичное катехизаторское училище для корейцев. Для нужд миссии организовали переводческий комитет, были переведены на корейский язык и изданы Служебник, Требник и другие богослужебные книги.

Революционные потрясения 1917 года, казалось, совсем уничтожили ростки Православия среди корейцев в Приморье.

Но настало время возрождения Православия и видимым знаком этого возрождения в корейском народе стало строительство первого православного храма в Пхеньяне. При активном участии Московской Патриархии и Владивостокской епархии в столице КНДР Пхеньяне был построен православный храм во имя Живоначальной Троицы. В августе 2006 года Председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, будущий наш патриарх, в сослужении с архиереями и клириками совершил чин великого освящения храма.

По решению Священного Синода Русской Православной Церкви на Владивостокскую епархию возложено попечение о становлении Православной Церкви в Северной Корее. Православные северокорейские священники Феодор Ким, Иоанн Ра и регент Николай Ким проходили богослужебную практику в Свято-Никольском кафедральном соборе во Владивостоке. Для организации праздничных богослужений и торжеств в православном храме Пхеньяна в помощь корейским клирикам выезжают клирики епархии и хор кафедрального собора Владивостока.

Что касается Приморской корейской диаспоры, то у нас и сейчас есть и успешно развиваются с ними добрые отношения. Мне вспоминается пример личного неравнодушия духовной жизненной позиции Валентина Пака, известного мецената, общественного деятеля, а ныне издателя и одного из авторов сборника «Православие и корейцы» – его помощь сестрам женского монастыря при храме Иконы Казанской Божией Матери в пос. Раздольном. В 2007 году накануне зимы им грозило выселение из здания. Валентин Пак оплатил все счета, выкупил здание и передал его в дар Приморской Епархии. Отвечая на вопросы журналистов перед торжественной церемонией дарения, в которой я принимал участие, будучи архиепископом, Валентин Петрович сказал, что его никто не просил оказать помощь обители, решение он принял самостоятельно, когда узнал о возникшей проблеме из сообщений средств массовой информации. Благотворительные труды мецената особенно известны многим жителям Приморского края. Примечательно, что Валентин Петрович природный кореец и коренной приморец, в детстве он был крещен в православие.

Данная книга «Православие и корейцы» рассказывает о зарождение и развитие православия среди русскоязычных корейцев. В принятии Православия корейские переселенцы видели нравственную, воспитательную и культурную скрепу своей жизни в России и эта вера помогла им выстоять и укорениться на Приморской земле.

Убежден, что выход в свет сборника работ «Православие и корейцы» еще больше укрепит духовную связь русского и корейского народа.

Желаю издательству «Валентин» и в дальнейшем радовать своих читателей хорошей, добротной просветительско-исторической литературой.

С наилучшими благопожеланиями,

митрополит Владивостокский и Приморский, Вениамин.

17 марта 2017 г. Богоспасаемый град Владивосток

Василий Цо[1]

Душой рожденные порывы

Когда-то наши предки, поселившиеся на российском Дальнем Востоке, стали прибавлять к своим коротким и непривычным для слуха трехсложным фамилиям русские имена. Так мой дед стал Павлом. Произошло это в приходской церкви села, где его крестил православный священник. У деда уже не было сомнений как назвать моего отца – только Иваном. Только крестить его он не успел – наступила долгая эпоха всеобщего атеизма.

Так и жили мы десятилетия с нашими простыми русскими именами: Борис Дмитриевич, Анатолий Андреевич, Людмила Валентиновна, Михаил Николаевич, Олег Григорьевич, Нелли Николаевна, Юрий Павлович, Игорь Владимирович, Юрий Михайлович – постепенно привыкнув к новой среде обитания, к ее законам, традициям, нравственным и духовным нормам. И только облик и фамилия напоминают нам о далеких корнях.

Всю жизнь, а это больше, чем полвека, прожив в России и Узбекистане, везде: в школе, институте, на работе – был окружен многими русскими друзьями, знакомыми, сослуживцами, соседями и просто незнакомыми людьми. Великий и могучий русский язык стал единственным и родным для меня языком. Этот язык открыл мне великое таинство русской души, подарил радость общения, трепетное чувство от сознания принадлежности к великой стране Пушкина и Достоевского, Толстого и Ахматовой, Тургенева и Цветаевой, к ее истории и поразивших мир именам в подвигах, науке, культуре, спорте от Александра Невского, Михаила Ломоносова до Юрия Гагарина, Галины Улановой, Александра Солженицына.

Случился в Москве сольный концерт Аниты Цой. Молодая женщина с классическими корейскими чертами лица в течение двух с половиной часов разговаривала со зрителями языком песни. В зале были в основном русские слушатели. Они приняли Аниту, и, как мне показалось, признались ей в любви, завороженные ее восточным обаянием, покоренные ее абсолютно русским характером и не менее прекрасным русским языком. Говорят, на исторической родине ее понимали меньше. Парадокс, да и только. А совсем недавно корейский парень Виктор Ан в один миг влюбил в себя всю Россию, завоевав на Олимпиаде в Сочи 3 золотых и 1 бронзовую медали. Предыдущих три золотых награды в шорт-треке он завоевал в 2006 году на зимней олимпиаде в Турине в составе сборной Южной Кореи. Меня новый русский Виктор Ан поразил, когда в интервью Первому каналу на всю страну на чистом русском языке спел гимн России. И это всего через два года после того, как после долгих и трудных сомнений принял российское гражданство! Мне кажется, вместе с русским языком он мгновенно впитал в себя и часть загадочной русской души, которая в дни тяжелых испытаний возрождается, преодолевает себя и начинает верить в победу.

Рожденным в России, принятым ею и живущим во благо ее Кимам, Цоям, Пакам, Ли, Намам, Огаям, Тенам, Анам пришлось пройти долгий 150-летний путь по земле, чтобы стать естественной составляющей необъятного и неповторимого духовного пространства, о котором точнее, чем русский поэт Федор Тютчев трудно выразиться:

«Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить».

Некоторые мои единокровные выбирают православие. Это глубоко личный выбор каждого человека. И мне думается, что православная вера больше, чем вера, религия. Это культурная и духовная среда обитания, которую нужно сначала принять, полюбить, чтобы потом слиться и навсегда стать ее неотъемлемой частью.

Слово авторов-составителей

Тема православия среди корейцев зрела давно, практически с того самого момента как первые переселенцы из королевства Чосон, переправившись через реку Туманган, оказались на русской земле.

Интерес к теме объяснялся рядом понятных причин. Во-первых, Дальний Восток привлек внимание русской православной церкви в связи с созданием новых епархий в «контактных зонах» между русской и иноэтничными культурами, в том числе и корейской. Во-вторых, корейцы в отличие от других азиатов, охотно принимали православие и российское гражданство, показывая тем самым свое стремление осесть в русском Приморье. В-третьих, Россия пыталась противостоять планам европейских держав и Японии, нацеленных на колонизацию Кореи, поэтому российские чиновники, военные, путешественники и купцы, миссионеры и краеведы оказались пионерами в изучении Корейского полуострова, особенно его северной части.

Первые работы о «закрытом королевстве», «стране-отшельнице», «государстве Чао-сянь» и т. п. с описанием ее природы, населения, хозяйства, культуры, обычаев и верований появились на русском языке раньше, чем на других западных языках.

Труды, посвященные переселению корейцев на русский Дальний Восток, были изданы уже в последней четверти XIX века. Чтобы не перечислять даже основные труды по этой теме, коих немало, порекомендуем читателям книгу «Коре сарам. Библиография и историография» и историко-библиографический очерк «О развитии традиционного корееведения в царской России».

Глубокий след в изучении истории русской духовной миссии в Корее, а также распространения православия среди корейских переселенцев в Приморье, Приамурье и Уссурийском крае оставили после себя архимандрит Феодосий (Перевалов), епископ Вениамин, епископ Хрисанф (Щетковский), иеромонах Павел (Ивановский) и другие. Остались в истории имена первых православных миссионеров, начавших проповедовать среди корейцев, таких как иеромонах Валериан, иеромонах Николай, иеромонах Феодосий, протоирей Иннокентий Верещагин, священники Иоанн Гомзяков, Иосиф Никольский, Илья Пляскин, Александр Новокшенов и Василий Пьянков, однако, к величайшему сожалению нам мало что известно об их жизни и миссионерстве.

К началу нового 20-го столетия в крупных корейских деревнях Приморской и Амурской областей стали строиться православные церкви. Лишь в селе Благословенном Амурской области, известной своей особой судьбой, церковь была заложена почти одновременно с обустройством корейских переселенцев из Приморья. В 1913 году на территории Дальнего Востока действовали 10 миссионерских станов с корейским населением, из которых Корсаковский и Тизинхинский возглавляли православные священники-корейцы Роман Ким и Федор Пак. Церковный приход в Корейской слободке (Синхачхон) во Владивостоке был закреплен за катехизатором Покровской церкви Василием Огаем. Кроме указанных лиц, большим авторитетом в Приморском крае пользовались священники-корейцы Василий Пак, Мефодий Хван, Василий Лян и др.

Октябрьская революция и последовавшее коммунистическое безбожие положили конец как традиционным верованиям корейцев, таким как шаманизм, буддизм, конфуцианство, так и отдалили их от всех религий. Корейцы верно соблюдали лишь ритуальную оболочку в конфуцианской похоронной и поминальной обрядности.

Интерес к религии, ее изучению пробудился вновь в период горбачевской «перестройки, гласности и демократизации», и в начале 1990-х годов появляются первые исследования по истории православия среди корейцев. Одна из первых работ – диссертация М. В. Белова «Русская православная церковь и корейцы, 1865–1917», которой предшествовал опус на английском языке на степень магистра в корейском университете Енсе.

По этой же теме были защищены и опубликованы дипломные работы на корейском языке: Нам Чжонг У «Историческое исследование Православной церкви на примере миссионерской деятельности среди корейцев 1860–1925 гг.» и Ли Бенг Чжо «Корейская миссия православной церкви на российском Дальнем Востока. 1863 – 1916 гг.»

С конца 1990-х гг. тема, связанная с историей русской православной церкви в Корее стала, как отмечает с. О. Курбанов, в известной степени модной. Из печати вышло значительное число публикаций, в том числе книга «История Российской Духовной Миссии в Корее» (М., 1999), посвященная 100-летию православной миссии в Корее и вобравшая в себя ряд трудов дореволюционных русских и современных российских авторов, представляющих православное духовенство и академический мир.

К 150-летию добровольного переселения корейцев в Россию первоначально планировалось переиздание этой книги. Однако в самом начале работы над ней произошли важные события, главным из которых стало поручение Правительства Российской Федерации Министерству регионального развития о проведении юбилейных мероприятий. Вот тогда было принято решение отказаться от переиздания и подготовить новый сборник статей под названием «Православие и корейцы», который нам – авторам-составителям удалось в срок подготовить к изданию благодаря активному соучастию всех заинтересованных лиц.

10 лет назад, когда вышло Распоряжение Правительства Российской Федерации «О мероприятиях, посвященных 140-летию добровольного переселения корейцев в Россию у Общероссийского объединения корейцев (ООК) была идея провести совместно с Русской Православной Церковью конференцию о распространении православия среди корейцев.

По ряду причин тогда не удалось осуществить задуманное. Наверное, не пришло время.

За десять лет картина изменилась, не побоимся этого определения, кардинально. Напомним хронологию развития событий в XXI веке.

С сентября 2000 г. окормлением русской паствы в Сеуле занимался священнослужитель Русской Православной Церкви иеромонах Феофан (Ким), специально командированный в Южную Корею по просьбе владыки Сотирия. Во многом благодаря искреннему участию и стараниям отца Феофана русская православная община Сеула сегодня является поистине дружной православной семьей. Совместные трапезы после литургии, паломнические поездки и вечера встреч помогают объединить русскоговорящих православных прихожан. По благословению Вселенского патриарха Варфоломея специально для нужд русскоговорящих верующих в 1996 г. был освящен храм преподобного Максима Грека.

Иконы, свечи и ладан произвели сильное впечатление на северокорейского лидера Ким Чен Ира во время его легендарного путешествия по России на бронепоезде летом 2002 года и посещения Кафедрального Преображенского собора в Хабаровске. Он распорядился, чтобы подобный храм был построен и в Пхеньяне. И вот необычный храм, украшенный двумя золотыми куполами в форме луковиц, был торжественно освещен в столице коммунистической народной республики.

Почти сразу после возвращения Ким Чен Ира на Родину был образован Православный Комитет. Четверо молодых студентов из КНДР были зачислены на обучение в Московскую Духовную семинарию, где они в рекордно короткие сроки овладели русским и даже церковно-славянским языками.

11 августа 2006 года глава делегации Русской Православной Церкви председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата митрополит Смоленский и Кирилл вылетел из Москвы для участия в освящении храма Живоначальной Троицы в Пхеньяне. В воскресный день 13 августа перед западным входом в храм Живоначальной Троицы, расположенный в районе Чонбек на живописном берегу реки Тэдон в южной части Пхеньяна прошла торжественная церемония, связанная с завершением строительства храма, в которой приняли участие митрополит Кирилл с иерархами и клириками Русской Православной Церкви, а также представителями власти Северной Кореи.

Обращаясь к участникам церемонии, митрополит Кирилл, в частности, сказал: «Мы участвуем в историческом событии. Более ста лет назад русские православные люди прибыли в Корею, и здесь началась жизнь Православной Церкви. С того времени два народа стали лучше понимать друг друга. Однако после Второй мировой войны по политическим причинам Русская Православная Церковь была вынуждена покинуть юг Кореи. Сегодня мы освятим храм Живоначальной Троицы в Пхеньяне. Это корейский православный храм, построенный по инициативе руководителя страны Ким Чен Ира при активном участии Православного комитета КНДР. Этот храм воздвигнут замечательными корейскими мастерами. Русская Православная Церковь с любовью и радостью содействовала этому строительству. Мы особенно рады тому, что в этом храме будут служить корейские священнослужители. Он будет открыт для корейских верующих, а также для всех православных, которые живут в этом городе. В настоящее время расширяется всестороннее взаимодействие между нашими странами, и все больше россиян приезжают сюда. Мы глубоко убеждены, что Троицкий храм будет выдающимся символом российско-корейской дружбы и поможет многим открыть для себя красоту Православия».

5 октября 2011 года, будучи клириком Абаканской епархии, игумен Феофан (Ким) был избран епископом Кызыльским и Тывинским. 25 октября того же года был возведен в сан архимандрита архиепископом Абаканским Ионафаном в Абаканском Спасо-Преображенском кафедральном соборе.

В 2007 году выпускник Санкт-Петербургской духовной академии кандидат богословия Николай Ким был возведен в достоинство протоиерея. По учреждении Общецерковной аспирантуры и докторантуры Русской Православной Церкви стал ее докторантом. Решением Священного Синода от 5 марта 2010 года был направлен в распоряжение Председателя ОВЦС, где состоял сотрудником секретариата Отдела внешних церковных связей по межправославным отношениям. 4 октября 2012 года был переведен в клир Будапештской епархии и назначен настоятелем новообразованного прихода в честь иконы Божией Матери «Живоносный источник» в городе Хевизе.

В 2007 году был рукоположен в диаконы, в 2010 г. посвящен в священнический сан клирик Заиконоспасского ставропигиального мужского монастыря отец Александр (Сон).

22 августа 2012 г. богослужение в день памяти святого апостола Матфея в храме святителя Иннокентия Иркутского возглавил митрополит Хабаровский и Приамурский Игнатий. Владыке сослужили клирики Хабаровской епархии, а также гости города – священники православного храма в честь Святой Троицы г. Пхеньяна Феодор Ким Хве Ир и Иоанн Ра Гван Чер, сообщил сайт информационного отдела Хабаровской епархии.

Как видим, всего за десять с небольшим лет незаметно, но последовательно происходили кардинальные изменения в структуре духовного корейского пространства. И во многом они связаны с взаимоотношениями России и стран Корейского полуострова с одной стороны, и углублением процесса интеграции русскоязычных корейцев в России – с другой. В 2014 году главным событием для российских корейцев станет реализация поручения Правительства Российской Федерации Министерству регионального развития о проведении мероприятий, посвященных 150-летию добровольного переселения корейцев в Россию. В плане мероприятий одними из приоритетных являются проведение по первосвятительскому благословению Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла в рамках юбилейных мероприятий международной научно-практической конференции «Православие и корейцы. К 150-летию проживания корейцев в России», 26–27 мая 2014 г. в Москве и симпозиума «Корейцы на Дальнем Востоке. Православие, история, культура», 4 сентября 2014 г. во Владивостоке. Факт проведения на государственном уровне юбилейных мероприятий трудно переоценить. Достаточно сказать, что это редкий прецедент для России, где проживают более 180 народов. Одно из предположений авторов книги подтверждается публичным высказыванием Министра регионального развития Игоря Слюняева о 150-летии: «…юбилейные мероприятия могут стать положительной практикой и задать стандарт для проведения в дальнейшем аналогичных мероприятий праздничных дат другими народами России». Возможно, для государственного чиновника высокого ранга такой вывод стал следствием личного знания корейцев, являющих собой образец абсолютной интеграции народа в ином жизненном пространстве, с иными традициями, культурой, языком, укладом жизни, менталитетом и религией. Последнее у выходцев из Корейского полуострова изначально, начиная с первых переселенцев, ассоциируется и с православной верой, и с духовным миром, ставшим за 150 лет частью их сознания.

Научно-практическое содержание конференции и симпозиума включает три части: Миссия среди корейских переселенцев русского Дальнего Востока (Южно-Уссурийского края и Амурской области) и Забайкалья (1864–1917 гг); Российская Духовная миссия в Сеуле (1898–1949 гг.) и Современный аспект: Православие как путь интеграции в духовнокультурное пространство России.

Берущие истоки еще в XIX веке, в современный период истории духовные традиции России и Кореи возобновились. РПЦ искренне заинтересована в воссоединении корейского народа и воссоздании единого корейского государства, в подлинной независимости и процветании Кореи. В этом важном межгосударственном процессе заметное место принадлежит новым поколениям русскоязычных корейцев. Будучи носителями двух мировых культур, русской и корейской ментальности, они обладают уникальной возможностью стать связующим звеном во взаимоотношениях государств и народов.

Глава 1

История русской православной миссии в Корее

Архимандрит Феодосий (Перевалов)[2]

Российская Духовная Миссия в Корее (1900 – 1925 гг.)[3]

…Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет»

(Мк. XVI, 15–16)

Приступая к составлению настоящего очерка, мы имеем в виду две главные цели: с одной стороны, нам хотелось бы отметить такое важное событие в жизни Российской Духовной Миссии в Корее как двадцатипятилетний ее юбилей, а с другой – показать насколько удалось нашим немногочисленным миссионерам исполнить свою задачу в такой языческой стране, как Корея, за вышеозначенный период времени. Т. е. показать, могли ли они исполнить большее, чем исполнили при тех скудных силах и средствах, какие имели и имеют в настоящее время.

Предлагая вниманию читателей настоящий очерк, мы считаем необходимым заметить, что все месяцы и числа, встречающиеся в книге, а также дни праздников и постов обозначены по старому стилю; причем заранее просим милостивого снисхождения к нашему слабому труду, в котором без сомнения найдутся ошибки, погрешности и т. п. Вместе с сим считаем своим непременным долгом принести глубокую признательность бывшему управляющему Российским Генеральным Консульством в Сеуле М. Ф. Гефтлеру, любезно снабдившему нас при составлении этой книги необходимыми данными, почерпнутыми из консульского архива и других соответствующих ему источников.

Автор

Основание Миссии

Российская Православная Духовная Миссия в Корее – одна из самых молодых миссий в Православной Русской Церкви по времени своего существования. Она призвана к своему бытию в 1897 г., но фактически начала просветительскую работу только с 1900 г., т. е. ровно 25 лет тому назад.

Основание Миссии вызвано было развитием русского влияния в Корее[4], бывшего довольно сильным в 90-х годах прошлого столетия, когда в Сеуле и других, более густо населенных пунктах полуострова, находились значительные русские колонии с многочисленным русским людом.

Впервые мысль об открытии Миссии подал один из чиновников нашей Дипломатической Миссии в Корее Н. А. Шуйский и вслед за ним, несколько времени спустя, З. М. Поляновский. Первый в одном из своих докладов писал еще в 1889 г. следующее (приводим полностью, как документ, имеющий историческое значение):

«Географическое положение Кореи, а равно и политическое состояние ее, придают важное значение этой стране для русских государственных интересов, и таковое значение ее еще будет возрастать вместе с, несомненно, предстоящим усилением двух соседних нам азиатских держав: Китая и Японии. Это должно побуждать нас озаботиться изысканием мер к приобретению там культурного влияния как составляющего фундамента, на котором строится влияние политическое. Культурное влияние слагается главным образом их трех элементов: 1) из влияния торгово-промышленного, путем водворения в стране иностранных предпринимателей и купцов с их капиталами и товарами; 2) из влияния интеллектуального, путем снабжения страны избытком иностранных интеллигентных сил в виде специалистов по разным отраслям знания и, наконец; 3) в некоторых случаях, как например в данном, из религиозного воздействия, путем деятельности миссионеров. Достигнуть желанной цели двумя первыми путями для нас было бы задачей весьма затруднительной, почти невозможной, в виду превосходства над нами в этом отношении западноевропейских держав, располагающих большими средствами, чем те, на какие мы можем опереться. Остается, следовательно, только поприще православной миссионерской деятельности, посредством которой могло бы образоваться со временем тяготение туземного населения к России, тяготение не только в сфере религиозной, но и культурной вообще, так как православие, служа знамением нашей народности, тесно связано со всеми другими сторонами нашей государственной и общественной жизни.

Помимо этого главного основания для устройства в Корее Православной Миссии, имеются еще другие побудительные причины к тому[5], из коих одна, особенно заслуживающая внимания, заключается в приобретении этим путем средства противодействовать иноверной пропаганде в Корее – католической и протестантской. Первая из них возникла еще во второй половине прошлого столетия[6], и хотя успехи ее и были задерживаемы строго охранявшейся недоступностью страны для иностранцев, а также преследованиями туземцев христиан, доходившими иногда до массового истребления, но в настоящее время положение дел совершенно изменилось. Изолированности страны положен конец, а против преследований католическая пропаганда получила теперь надежную опору во Франции, которая, заключив недавно договор с Кореей, приняла на себя обязанности содействовать распространению католичества и в этой стране. Положим, что в корейско-французском трактате, так же как и в трактатах, заключенных прочими державами с Кореей, не упоминается о праве иностранцев проповедовать свою религию в стране, но, как выяснила практика, это ограничение сводится только к не разрешению проводить богослужения в специальных, особо для того отведенных, помещениях вне европейских поселений и, следовательно, легко может быть обойдено устройством церквей в виде принадлежности частных домов. Таким образом, католичеству предоставляется полный простор наверстать то, чего не было достигнуто им за прежнее время.

Принимая во внимание, с одной стороны, крайнюю неустойчивость политического положения страны, а с другой – исконное стремление католических вероисповедников к приобретению политического влияния, легко допустимо предположение, что наличное число корейских политических партий впоследствии увеличится еще за счет новой, которая, несомненно, будет враждебна нам уже по одному тому, что она католическая. Как всякая политическая партия, она, конечно, будет стремиться к захвату власти и, руководимая такими опытными мастерами интриги, каковыми являются иезуиты, может даже добиться видного положения, что, несомненно, будет сопровождаться такими осложнениями международного характера, в которых мы вовсе не заинтересованы.

Что касается протестантской пропаганды, то представители ее, члены разных американских обществ, появились в Корее с 1884 г. И пока еще не приступили серьезно к осуществлению цели своего прибытия, будучи отвлекаемы от нее представлявшимися им возможностями извлекать из страны, под разными предлогами, денежные средства в свою пользу. Но такое положение не может сохраниться слишком долго, и протестантские миссионеры обратятся, наконец, к своим прямым обязанностям, исполняя которые они вряд ли будут иметь в виду выгоды России. Наконец, еще одним основанием для появления в стране наших миссионеров служит то обстоятельство, что по самому роду своей деятельности, стоя близко к населению и имея вследствие того больше средств для изучения страны, чем люди другой профессии, они могли бы снабжать правительство необходимыми с точки зрения наших государственных интересов сведениями, без которых делается иногда затруднительным правильная постановка вопросов чисто политических.

Обращаясь к рассмотрению местных условий, при которых пришлось бы трудиться нашей Духовной Миссии в Корее, а именно к нынешнему положению страны в религиозном отношении, нельзя не назвать условия эти весьма благоприятными для успеха православной проповеди там. Духовные потребности населения удовлетворяются в Корее тремя религиями: конфуцианством, буддизмом и шаманством, из которых первая, едва ли, впрочем, может быть названа религией, потому что представляет собою только кодекс нравственных правил, отчасти поднимающихся даже до высоты христианской морали, отчасти же проповедующих узкий обиходный эгоизм и ничего не говорящих живому религиозному чувству; последнее даже и не имеется в виду конфуцианством, так как оно тщательно обходит вопросы, вводящие человека в мир сверхчувственный. Тем не менее, как представляющая собой цельное определенное мировоззрение, предрасполагающее своих последователей к рационализму, система конфуцианства могла бы оказать, хотя бы пассивное сопротивление мировоззрению иного характера, если бы находилась в тех же условиях, как в Китае, где благодаря обилию школ, она распространена довольно равномерно в массе населения. В Корее же ее значение много слабее, так как конфуцианские идеи знакомы лишь обособленному от остального населения высшему сословию, составляя для него официальную религию – нравственный кодекс, в среду же народа почти не проникает, за отсутствием путей для того.

Большою силою сопротивления обладает буддизм с его универсальным характером, грандиозностью миросозерцания, тонкой диалектикой и, наконец, боевой организацией, напоминающей отчасти католическую. С такой силой не легко было бы не считаться, если бы буддизм в Корее был в полном расцвете своих сил, но на самом деле этого не только нет, но можно утверждать, что ни в одной из стран, исповедующих теперь эту веру, последняя не находится в состоянии такого глубокого упадка, как именно в Корее. Появившись в ней еще в IV веке по Р.Х. буддизм пулто (по местному произношению) успел не только сделаться господствующей религией, но благодаря умственному богатству, принесенному им с собой, приобрел видное политическое значение, усилившись до такой степени, что буддийские монахи занимали высокие административные должности и даже командовали армиями. Но, увлекшись политической ролью, добившись власти, буддийское духовенство стало уже пренебрегать теми средствами, какие обеспечили им успех, перестало учиться и учить, отвернулось от народа, и вместо того чтобы облегчить ему бремя жизни, само легло на его плечи бременем. Покинутая своими духовными вождями народная масса обратилась к своей прежней забытой вере: шаманство, казалось, искорененное усердием буддийских миссионеров, снова ожило и сделалось для значительной части населения тем, чем раньше была религия Будды. Потеряв опору в народе и спустившись в умственном и нравственном отношениях даже ниже общего уровня, буддизм мог продолжать играть свою роль только при поддержке случайно сложившихся благоприятных для него обстоятельств, и потому, когда последние изменились в связи с заменой династии, покровительствовавшей буддизму, в 1392 г. – буддийское духовенство потеряло всякий престиж и сделалось в глазах населения предметом презрения, символом невежества, тунеядства и распущенности. Попытка Дя-инь-куна (Тэ-вон-гуна), отца нынешнего короля, в бытность его регентом воскресить былое значение буддизма в стране, чтобы воспользоваться им для противодействия начавшемуся распространяться христианству, а также и для того, чтобы найти в нем опору для продления своей ускользавшей у него из рук власти, окончилась неудачей не потому только, что была кратковременна, но главным образом потому, что буддизм в Корее уже был осужден историей на гибель. Только в южной части полуострова он сохранил еще искру жизни, но и ей, без сомнения, суждено было потухнуть.

Последнее обстоятельство указывает на то основание, которого было бы желательно держаться при устройстве там нашей Духовной Миссии. Так как она тем успешнее будет действовать, чем меньше встретит сопротивления, что важно в особенности в начале, то и наиболее благоприятным поприщем для нее была бы северная Корея, где буддизм никогда не был силен, шаманство же его заменяющее и там, как и везде, не обладает силой для сколько-нибудь серьезного сопротивления. Первыми миссионерскими станциями всего удобнее было бы выбрать одну в районе наших торговых сухопутных сношений с Кореей, а другую – в самой столице, чтобы таким образом наши правительственные агенты в Корее могли оказывать большее содействие делу, конечно, в пределах, предписываемых благоразумием.

При дальнейшем развитии православной проповеди существенною поддержкою для нее могло бы послужить образование с этой целью миссионерской школы во Владивостоке, в котором подготовлялись бы к миссионерскому служению молодые корейцы из числа переселившихся в Россию. Воспитанные в России и русской обстановке, они могли бы сделаться прекрасными помощниками миссионеров чисто русского происхождения и значительно содействовали бы упрочению симпатий к России своих соплеменников, находившихся под корейской властью. Кроме того, эта школа могла бы удовлетворить ощутимую потребность (которая с развитием нашего общения с Кореей, еще будет увеличиваться) в добросовестных и знающих переводчиках при работе наших властей с корейцами как в пределах Кореи, так и в самой России, где корейских переселенцев имеется уже значительное количество. Осуществление всех этих мероприятий не сопровождалось бы сколько-нибудь значительным отягощением государственного бюджета, если обратить на это дело часть сумм, доселе отпускаемых на содержание нашей Духовной Миссии в Пекине. Миссия эта, некогда исполнявшая двоякие обязанности и дипломатические и религиозные, была в то время необходимой и даже заслуживала несравненно большей поддержки, чем та, которая ей оказывалась. Но в настоящее время, с учреждением в Пекине нашего дипломатического представительства, за ней остаются только обязанности религиозного характера, и в этом отношении ее организация несоразмерна с целями ее существования. Если имеется в виду не пропаганда, а только поддержание с помощью означенной Миссии православия в среде уже принявших его туземцев, что, насколько я могу судить, действительно так, то для этого средства ее слишком велики, потому что так называемые албазинцы образуют лишь незначительный приход, для удовлетворения нужд которого было бы вполне достаточно одного или двух иеромонахов. И, казалось бы, нет достаточных оснований иметь таковых лиц в количестве четырех и еще архимандрита. Таким образом, оставшиеся за сокращением штата Духовной Миссии в Пекине свободные суммы могли бы быть обращены на устройство более важной для нас в государственном отношении Духовной Миссии в Корее, а если к этим суммам потребуются впоследствии дополнительные из государственного казначейства, то в размере незначительном»[7].

Второй чиновник Дипломатической Миссии в Корее (З. М. Поляновский) направляет своему начальству письмо, касающееся вышеизложенных вопросов (от 3 января 1897 г.). В нем говорится:

«По долгу службы и по обязанности православного христианина беру смелость представить на благоусмотрение Вашего Превосходительства[8] нижеследующие соображения:

В настоящее время православное население г. Сеула состоит, кроме членов Миссии, из: 1) четырех офицеров и 14 нижних чинов, занимающихся обучением охранной гвардии Его Величества Короля Кореи – 18 человек; 2) военного агента, его помощника и 3 нижних чинов, состоящих при нем – 5 человек; 3) 2 офицеров десанта, состоящих при Миссии и приблизительно 90 человек нижних чинов – 92 человека; 4) учителя русской школы и 5) около 30 человек русских подданных православных корейцев, служащих по найму переводчиками в разных сеульских министерствах. В общей сумме все православное население г. Сеула доходит, таким образом, в настоящее время до полутораста (150) человек. Ввиду отсутствия в г. Сеуле православной церкви и священника православное население терпит неисчислимые лишения, не имея возможности удовлетворять свои духовно-религиозные потребности. Для примера укажу на возможность умереть без покаяния, угрожающую каждому из православных жителей Сеула и составляющую для христианина одно из самых ужасных несчастий.

Позволяю себе обратить особое внимание Вашего Превосходительства на последнюю группу перечисленного мною русского населения Сеула, т. е. на православных корейцев. Имея с ними, по исправляемой мною должности вице-консула, постоянные сношения, я пришел к убеждению, что религиозные потребности у них в настоящее время существуют в довольно сильной степени, но что вместе с тем есть большая опасность, что если потребностям этим не будет дано надлежащее удовлетворение, то они, пожалуй, начнут глохнуть. И при здешних не благоприятных условиях может случиться, что через год-другой прежнего христианина не легко будет отличить от корейца-язычника. В первом меня убеждает та искренняя радость, с которой здешние православные корейцы отозвались на мое предложение собираться у меня в дни больших праздников для совместной молитвы, а равно тот факт, что большинство из них окончило миссионерские школы в Южно-Уссурийском крае, а во втором – то, что православные эти, по их собственному признанию, употребляющие (особенно из молодых) все свободное время на духовное пение, приехали сюда, не имея с собой ни одной богослужебной книги, ни одного экземпляра Евангелия, ни одного образа.

В виду всего вышеизложенного, казалось бы, является делом первостепенной важности немедленная присылка в Сеул православного священника и принадлежностей временной церкви, в приискании для которой временного помещения вряд ли встретило бы затруднение. Что же касается постоянного православного храма, то я убеждаюсь, что если бы было признано возможным образовать общество для сбора пожертвований для сооружения храма в Сеуле, то прилив таковых из России в непродолжительном времени позволил бы приступить к святому делу построения православного храма»[9].

Два приведенных доклада оказали свое действие на высшие сферы Петербурга и дошли до сведения Св. Синода.

Синод, идя навстречу добрым пожеланиям верных чад своих, с Высочайшего[10] соизволения Государя Николая II благословил открыть в 1897 г. Православную Духовную Миссию в Сеуле, на общих для наших заграничных Миссий основаниях[11].

Цель Миссии – обслуживание духовных потребностей русских православных людей, проживающих в Корее, и по возможности насаждение св. Веры среди местного туземного языческого населения.

Для вновь учрежденной Миссии в том же 1897 г. был Высочайше утвержден штат служащих в составе трех человек: архимандрита, иеродиакона и псаломщика, с положенным от казны содержанием в 6 870 руб. в год. Из этой суммы причитается архимандриту – 3000, иеродиакону – 2000, псаломщику – 1500 и на наем сторожа и прислуги 370 руб. в год. Впоследствии, когда дело Миссии стало расширяться, к означенной сумме была доассигнована новая, дополнительная, специально для школ, учителей и катехизаторов в размере 3 300 руб. в год.

Таким образом, общий бюджет Миссии стал выражаться в сумме 10 170 руб. в год. Кредит отпускался Хозяйственным Управлением при Св. Синоде непосредственно по полугодиям, в виде перевода на один из местных банков. В таком виде Миссия получала деньги до 1917 г. включительно, т. е. до начала революции в России или, вернее сказать, до захвата государственной власти коммунистами.

Единовременно с утверждением штата выдана была сумма на устройство и обзаведение зданий, а также собрана некая сумма от доброхотных даятелей; в общем, та и другая составили 33 152 руб. 20 коп. Само собой разумеется, что при таких скромных ресурсах нельзя было рассчитывать на сооружение приличного постоянного храма, на что пошло бы, по крайней мере, 30–40 тыс. руб. Поэтому мысль о постройке церкви с первого же раза была отложена на неопределенное время и выстроено было лишь то, чего требовала в данном случае самая насущная необходимость.

В административном отношении Миссия подчинена была сначала петербургскому Митрополиту (с 1897 по 1908 г.), а затем Владивостокскому Архиепископу (с 1908 по 1923 г.)[12] и, наконец, с 1923 г. поступила под руководство Японского Архипастыря[13], в ведении которого и находится в настоящее время[14].

Первый состав Миссии во главе с Архимандритом Амвросием

В первый состав Миссии вошли Архимандрит Амвросий[15], иеродиакон Николай (Алексеев)[16] и псаломщик А. В. Красин[17]. Означенные лица, получив назначение и заручившись всем необходимым для богослужения на чужбине, в начале 1898 г. отбыли к месту нового служения.

Ехали они с большими надеждами на «доброе будущее», пылая жаром ревности к просвещению язычников. Но, к несчастью, как раз к этому времени обстоятельства сложились так, что миссионеры, не успев достигнуть границ «земли обетованной», принуждены были в конце дороги остановиться и здесь сидеть у моря и ждать погоды в буквальном смысле этого слова.

Дело обстояло так: русский престиж, поднимавшийся до сего времени в Корее с неимоверною быстротою, вдруг стал с такою же поспешностью опускаться вниз, и вместо влияния русского в стране стало расти влияние японское[18]. Вследствие такой политической пертурбации, столь неожиданно происшедшей, когда власти корейские настроены были уже не в пользу русских, нашим путникам сразу был прегражден дальнейший путь.

В ожидании благих результатов от начавшейся переписки по данному случаю между Петербургом и Сеулом миссионеры временно приютились во Владивостоке, а потом, чтобы не тратить времени напрасно, перекочевали в Новокиевск[19], где и занялись изучением корейского языка среди местных старожилов корейцев (уссурийских), владеющих своею корейской и русской грамотой[20].

Проживая в Новокиевске, отец Амвросий иногда служил в одной из полковых церквей поселка[21] и здесь, пользуясь свободой слова, произносил громоподобные проповеди (на что он был большой мастер) с жаром ревности древнего пророка. В проповедях своих он обычно не щадил никого и ничего, бичевал всех, кто попадался ему на зубок, не исключая даже сильных мира сего. Особенно доставалось офицерам и чинам военного ведомства за их якобы беспечную и разгульную жизнь, позорящую, по его словам доброе русское имя среди инородцев окраины.

Военные со своей стороны не оставались в долгу. Они тут же стали строчить донос за доносом на «строптивого» архимандрита и отправлять, кому следует. В результате этой неравной борьбы, к общей радости доносчиков, «грозный ратоборец», не увидав «жребия» своего нового служения, отозван был обратно в Петербург, где и получил новое назначение. Этим, собственно, и закончилась его миссия в Корее[22].

С отъездом о. Амвросия вскоре также отбыл псаломщик А. В. Красин, променявший миссионерскую службу на службу банковского «дельца», и из трехчисленного состава миссии остался только иеродиакон Николай. Последний решил, во что бы то ни стало, ожидать благих результатов и, нужно сказать, в ожиданиях своих не ошибся. Действительно ему скоро пришло разрешение от Корейского Правительства на беспрепятственный въезд в Корею. Можно себе представить с какой радостью он принял это известие, после двухлетнего томления в невзрачном пустынном Новокиевске, где кроме солдат и лагерей военных, никого и ничего не было.

Рассказывают, что когда о. Николай получил это разрешение, то он на радостях купил себе ослика, чтобы отправиться на нем сухим путем в Сеул. «Злые языки», подсмеиваясь, говорили:»Наш отец Николай хочет совершить торжественный въезд в Чосонскую столицу наподобие библейского Пророка встречаемого множеством народа и восклицаниями: «айгу, айгу, араса, сарамие!»[23] Действительно история с осликом не лишена была своего рода комизма. Прежде чем оставить Новокиевск, о. Николай решил сделать прощальные визиты своим знакомым корейцам в соседнем селении Янчихэ, находящемся от Новокиевска в 2–3 верстах. Для большей эффектности он воссел на «осляти» и в сопровождении уличных мальчиков, глазевших на «коня» и «всадника», начал торжественное шествие. Нужно было переехать речку, отделявшую поселок от селения. В сухое время года речка представляет собой не что иное, как ничтожный ручеек, через который можно перепрыгнуть, а в дождливое время она разливается на 20–30 сажен и делается довольно глубокой, хотя местами все же можно переехать ее вброд, если только конь мощный, и может противостоять быстроте течения реки. Как раз в это время был полный разлив речки, бушевавшей, бур лившей и с шумом несшейся в море. О. Николай, несмотря на все угрозы рассвирепевшей стихии, самым мирным образом погрузился в пенящиеся воды на своем импровизированном коне, надеясь, что доброе животное вывезет его благополучно на противоположный берег. Ослик шел сначала ничего, ровно, спокойно, без всяких капризов. Но вдруг, дойдя до середины, остановился как вкопанный. Всадник, считая, что животное испугалось, стал его гладить, ласкать, упрашивать: «миленький, хорошенький!» и т. д., но осел не двигался. Тогда на голову упрямца посыпались пинки, щелчки и нелестные эпитеты, но тот продолжал стоять на своем. Между тем прошло 10–15 минут обоюдного испытания характеров «словесного» и «бессловесного», но ни тот, ни другой не сдавались друг другу. Собралась, между прочим, досужая публика, охочая до всяких зрелищ, посмотреть на это даровое представление. Посыпались шутки, прибаутки и всякого рода остроты в адрес «коня» и «всадника», но осел не обратил на это внимания. Седоку ничего не оставалось делать, как сойти с упрямого «коня» и погрузиться по пояс в холодный поток. Лишь только он это проделал, как осел при неистовом хохоте собравшейся толпы двинулся самым спокойным образом в дальнейший путь. Седок, проклиная осла, по пояс в воде шествовал за ним. Однако упрямство не прошло даром ослу. Разгневанный хозяин не замедлил сбыть его в другие руки и направился в Корею морским путем на пароходе.

Эпизод этот сам по себе, конечно, ни о чем не говорит, но он характеризует легкость нрава о. Николая, отличавшегося своими «детскими» причудами, часто вредившими ему по службе.

Распрощавшись с Новокиевском и забрав весь свой скарб и церковное имущество, привезенное из Петербурга, о. Николай в половине 1899 г. благополучно достиг Сеула[24]. В Сеуле в то время не было ни места, ни пристанища, где бы мог он остановиться, поэтому, в ожидании будущего начальника Миссии, ему пришлось временно приютиться при нашей Дипломатической Миссии в доме г-на Поверенного в Делах.

Итак, о. Николай первый из русских православных миссионеров вступил на корейскую землю, первый познакомился с бытом, нравами и обычаями страны и народа, первый, если можно так выразиться, положил молитвенное начало основанию будущей Миссии.

Второй состав Миссии во главе с архимандритом Хрисанфом (Щетковским)

Вместо о. Амвросия на вакантную должность начальника Миссии назначен был архимандрит Хрисанф[25] и при нем псаломщиком, друг его и однокашник Иона Левченко[26]. Посланные без всякой задержки со «стороны корейских властей благополучно достигли Сеула. Прибыли они в первых числах января 1990 г. Помещений для их проживания не было, поэтому им пришлось разместиться, кто как мог, как умел, на частных квартирах.

С прибытием миссионеров, им предстояла неотложная работа по устройству церкви, конечно временной, где они могли бы совершать богослужения, тем более что русские, проживающие в то время в Корее, в течение нескольких лет находились без пищи духовной, следовательно, изголодались по таковой, настойчиво требовали ее. Этот голод нужно было скорее удовлетворить, т. е. насытить всех: кто алкал – накормить, кто жаждал – напоить. Действительно, с этой стороны они достигли того, что и храм появился, и богослужение началось в самом непродолжительном времени.

Устройство церкви при дипломатической миссии в Сеуле

Церковь в разобранном виде (походная) была доставлена о. Николаем, иконостас же для нее и иконы пришли морским путем, через Одессу. Теперь и то и другое требовалось собрать, привести в должный порядок, расставить в удобном для богослужения помещении, но помещения, к сожалению, не оказалось. Миссионеры были в большом затруднении. На выручку к ним пришел наш Поверенный в Делах А. И. Павлов[27]. Последний, узнав, в чем дело, с любезностью доброго русского барина прежних времен предложил им одну из лучших комнат своей квартиры (гостиную, вмещавшую до 60 человек молящихся) для этой святой цели. Миссионеры с радостью приняли предложение милого хозяина и тут же, не откладывая дела в долгий ящик, приступили к установке иконостаса и др. необходимых для богослужения частей храма. Через одну – две недели церковь была уже оборудована и приготовлена к освящению.

Освящение состоялось в один из ближайших воскресных дней после окончания работы, а именно: 17 февраля 1900 г. в день памяти св. Мученика Феодора Тирона. Чин освящения совершал о. Хрисанф с причтом, в торжественной в данном случае обстановке, при пении матросов с канонерской лодки «Отважный», прибывших специально из Чемульпо на это исключительное для Кореи торжество. На освящении, кроме русской колонии во главе с г-ном Павловым, присутствовали чины Корейского двора, представители Дипломатического Корпуса, печати и другие лица. Вновь освященная церковь посвящена памяти св. Чудотворца Николая (6 декабря), небесного патрона государя Императора Николая II.

Нужно отметить, что покойный государь очень сочувственно относился к делу основания Миссии в Корее, поэтому вполне естественно освящение церкви во имя св. Николая.

На следующий день после освящения местные газеты оповестили жителей страны о состоявшемся русском торжестве и первом православном богослужении в Сеуле, причем поместили прочувствованные статьи по адресу русской церкви вообще и ее древнего православия в частности.

Итак, актом освящения церкви было положено начало основания Миссии и миссионерской деятельности в стране. Отсюда самый день 17 февраля 1900 г. стал для Миссии днем историческим, днем святым, днем благословения Божия на все труды в будущем.

Архимандрит Хрисанф как проповедник

Первой проповедью архимандрита Хрисанфа стало выступление со словом Божиим перед русско-поддаными корейцами, проживающими временно в Сеуле, в числе 30 человек. Корейцы эти состояли переводчиками у русских офицеров и др. чинов, находившихся на службе у корейского Правительства. С утратой русского влияния в стране, когда военные инструкторы и пр. служилые люди отозваны были обратно в Россию, переводчики их остались не у дел, почти без всяких средств к существованию. Среди этих-то заброшенных судьбою корейцев, лишенных насущного куска хлеба, и начал вести свою проповедь вновь прибывший миссионер.

Переводчики еще раньше, как только узнали о приезде о. Хрисанфа, сочли нужным явиться к нему, поздравить его с благополучным прибытием. О. Хрисанф со свойственным ему радушием принял их, обласкал и из расспросов узнал, что все они православные, где-то когда-то крестились, но, живя заграницей среди язычников, забыли все, чему их учили перед крещением, не помнили даже имен своих христианских, не говоря уже о вопросах веры.

О. Хрисанф стал, не теряя времени, обучать вере и нравственности этих людей, ведя с ними беседы на духовнорелигиозные темы; причем оделил всех крестиками, иконками, грамотным роздал по Евангелию и молитвеннику, снабдил брошюрами религиозно-нравственного содержания и т. д. В результате добился того, что все они на одной из ближайших недель Великого поста благоговейно поговели, чистосердечно покаялись и сподобились причаститься Св. Христовых Таин, причем дали зарок исправиться и начать жить по Христовым заповедям.

После пищи духовной нужно было позаботиться ему также о пище телесной этих брошенных на произвол судьбы людей, не имевших ни заработка, ни пропитания. Заботясь о том, чтобы избавить их от вопиющей нужды, он предложил некоторым из них быть у него переводчиками и учителями в школе, которая должна была вскоре открыться.

Укрепив ближайшую свою паству пищею духовною и телесною, о. Хрисанф перенес поле деятельности в среду язычников.

Язычники еще раньше, с самого приезда русского «Тэсинбу»[28], заинтересовались его личностью и всячески старались познакомиться с ним поближе. Они стали осаждать его квартиру и расспрашивать: кто он, что намерен делать, каковы его вера и учение и т. д. О. Хрисанф удовлетворял насколько возможно интерес каждого, причем сам со своей стороны старался лучше узнавать внутреннюю сторону их жизни, особенно жизни духовной. Когда посетителей собиралось более или менее значительное количество, тогда он от обычных общежитейских разговоров переходил к собеседованию по вопросам веры и жизни христианской. Беседы часто затягивались за полночь, что было делом далеко не легким для одного человека, тем более что собеседники являлись, чуть ли не каждый день, причем просиживали у батюшки целыми часами. Чтобы облегчить свой труд, он решил разделить его между всеми членами причта так, чтобы каждый имел свой день, свою очередь: но и в этом случае о. Хрисанфу как старшему среди своих сослуживцев приходилось заниматься с посетителями больше, чем другим членам Миссии.

Сначала на собеседования приходили только мужчины, потом выразили желание бывать на таковых и женщины. Но здесь пришлось встретиться с вековыми предрассудками страны, препятствовавшими женщинам появляться в обществе мужчин, как равно и мужчинам в обществе женщин. Женщина по корейским понятиям есть низшее, недостойное мужского содружества существо: она не может ни сидеть вместе, ни идти, ни вступать в разговоры с мужчиной, особенно посторонним. Все это было бы с ее стороны верхом неприличия. Ее роль в доме, роль скромной хозяйки-труженицы, занятой с утра до вечера домашним очагом, хотя временами корейская женщина так же, как и всякая другая, может высказывать свое собственное мнение, даже прикрикнуть на мужа, если он ведет себя недостойно по отношению к своей семье. В виду такой обособленности полов пришлось устраивать отдельные собеседования: одни – для мужчин, другие – для женщин. Но и в этом случае женщины все же шли как-то неохотно к мужчине-проповеднику[29].

Впрочем, религиозный пыл корейцев скоро остыл, любознательность пропала, и сама аудитория проповедника опустела. Однако о. Хрисанф все же не терял надежды на приобретение прозелитов, старался привлечь их к себе и привести в лоно церкви Христовой; но, к сожалению, другие дела, не терпевшие отлагательства, воспрепятствовали ему в этом деле, и он волею-неволею принужден был оставить его до поры до времени.

Попытка перевода богослужебных книг с русского на корейский язык

Среди трудов благовестничества о. Хрисанф предпринял другие, не менее важные по переводу богослужения с русского на корейский. Он исполнял их при помощи тех же русско-подданных корейцев-переводчиков, поступивших к нему на службу.

О трудах этих он писал в одном из своих донесений в Св. Синод следующее: «При переводах своих руководился таким образом: славянский текст молитв переводил предварительно на русский язык, слова последнего тщательно объяснял сотрудникам и в отдельности и в связи с последующими. Когда текст молитв становился для них более или менее ясным, тогда буквально переводил его на туземный язык. Затем при помощи англо-русско-французских словарей проверяли каждое слово. Наконец, как русский, так и корейский текст молитвы читал тем из переводчиков, которые не участвовали в переводе данной молитвы. Выслушав последних, тут же делал исправления в тексте молитв, заменял некоторые слова понятными и употребительными выражениями. Таким способом перевел начальные молитвы, краткий молитвослов, Символ Веры и 10 заповедей закона Божия[30]. Скоро, однако, такой кропотливый труд был признан непригодным из-за обилия погрешностей в тексте. Тогда о. Хрисанф задумал прибегнуть к другому способу переводов, более облегченному.

Зная, что более или менее образованные корейцы понимают китайскую письменность (иероглифы)[31], и могут помочь ему в переводах с китайского, он обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому)[32] с просьбою выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имевшихся у него под рукой книг.

С получением книг дело перевода упростилось. Теперь оставалось только расшифровывать написанное. Приступили было к работе, но, к несчастью, это так же, как и первое не было исполнено. Причина была в том, что вскоре по получении книг о. Хрисанфом в Пекине вспыхнуло неожиданно в июне 1900 г. грандиозное по размерам и жестокости народное восстание, известное под названием боксерского, когда рассвирепевшие мятежники предавали огню и мечу все чужое, иноземное и в том числе христианские миссии. Больше всех пострадали русская православная[33]. О. Иннокентий, лишившись всего имущества и главным образом очень ценной миссийской библиотеки, принужден был затребовать книги из Сеула обратно в Пекин, с тем, чтобы снять с них копии. Вот что он написал по этому поводу в своем письме на имя о. Хрисанфа от 17 августа 1900 г.: «Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-ха-чунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь вскоре возвратить обратно»[34].

Итак, вышеозначенным событием неожиданно случившимся, уничтожившим многолетние труды пекинских миссионеров[35], о. Хрисанф снова был поставлен в положение человека, потерявшего свой плуг. В дальнейшем, при всем своем желании, он не в состоянии был продолжать намеченную работу, так как к тому времени подоспели уже другие дела, не ждавшие отлагательства[36].

Открытие первой школы при Миссии

Хорошо организованная школа, как известно, является одним из лучших проводников религиозно-нравственного просвещения в народе, особенно школа церковная, миссионерская, обращающая усиленное внимание на дух воспитания юношества. О. Хрисанф, сознавая значение просвещения вообще и христианского в частности, не замедлил открыть школу для детей корейцев в первый же год своего пребывания в Сеуле, а именно 15 октября 1900 г.

Школа помещалась сначала в наемном доме, а потом, с постройкой миссионерских зданий, переехала в отведенное ей помещение. Содержание для школы осуществлялось в первые два года за счет личных средств о. Хрисанфа, затем были отпущены некоторые суммы, но в очень ограниченном количестве.

При школе был открыт пансион для двух-трех мальчиков-сирот, которые содержались за счет о. Хрисанфа; остальные ученики были приходящие, ничего не получавшие от Миссии, кроме учебников и письменных принадлежностей.

В программу обучения входили предметы элементарной грамотности, и в том числе корейский и русский языки. Изучение последнего проходило вяло, ибо русский язык утратил к тому времени свое значение в стране.

Количество учеников в первый учебный год было 12, во второй – 10, в третий и четвертый – по 8 человек. Причина уменьшения учащихся – недостаток средств, как о сем свидетельствовал сам о. Хрисанф в одном из своих донесений в Св. Синод, но нам известно, что она крылась не столько в недостатке средств, сколько в неподготовленности учительского персонала из числа корейцев, не сумевших поставить дело правильно и тем заинтересовать своих маленьких учеников. Во всяком случае, школа вскоре стала хиреть, и с началом русско-японской войны была закрыта до другого более благополучного времени.

Сооружение миссийских зданий в 1901–1902 гг.

Среди разнообразных форм миссионерской деятельности о. Хрисанфу пришлось предпринять другие более сложные труды, требовавшие особенного внимания, в частности труд по сооружению миссийских зданий, где можно было бы вести миссионерское дело.

Земельный участок для этой цели приобретен был еще раньше, в 1898 г. через посредство нашего Поверенного в Делах Н. Г. Матюнина, купившего у разных владельцев земли частями, прилегавшими одна к другой. Большая часть земли принадлежала местной французской католической Миссии, меньшая – частным лицам. Земля как тех, так и других владельцев равнялась 1231 кв. цубо[37], за первую часть уплачено было 10654, за вторую – 821, а всего 11475 мексиканских долларов[38].

Покупка земли произведена у французских католиков под предлогом для надобностей русско-корейского банка, функционировавшего в то время в Сеуле, иначе последователи «непогрешимого Рима» не согласились бы продать свое достояние «схизматикам», особенно, если бы узнали, что она предназначается для Православной Миссии. Когда же католики об этом узнали, они стали метать «гром» и «молнию» на покупателей и комиссионеров, устроивших сделку, но было уже поздно, дело сделано, купля совершилась. Главное лицо по продаже земли еп. Мютель, до ныне здравствующий, никак не может себе простить этой оплошности, он до сих пор со вздохом вспоминает про лета давно минувшие и бранит себя за доверчивость к русским. «Одни только русские, – говорит он, – могли меня так провести, и, кажется, никто более».

Первоначальная история означенного участка земли по– своему интересна. Дело обстояло так.

Корейский король[39] Ли-хи Сюган Тхэ-хан-дэ, в то время царствовавший, желая выразить особенное расположение к Русскому Царю, задумал преподнести ему в дар участок земли для будущей, еще проектировавшейся тогда Духовной Миссии в размере 600 кв. сажень, смежный с нашей Дипломатической Миссией, т. е. тот самый, на котором находится ныне Православная Миссия. Он был облюбован заранее русскими для этой цели, но последние почему-то медлили с его покупкой. Корейский король купил его, или, вернее, передал деньги на его покупку (12000 мекс. долларов), у местного французского епископа Мютеля и др. частных лиц (домовладельцев-корейцев). Передавая дар, царственный повелитель снабдил его соответствующей грамотой с приложением своей печати. Текст грамоты приводим в переводе с корейского на русский язык буквально, как он есть: «Я (Король) купил участок земли, принадлежащий корейцам и французам, специально для того, чтобы одолжить его в пользование господину Императорскому Российскому Поверенному в Делах в Сеуле г. Шпейер для постройки потребных Российскому Правительству в Сеуле зданий.

Границы их следующие: с востока от западной стены Русской Миссии (дипломатической) до западной стены патронного склада и восточной стороны Чонидонской улицы. С севера – от южной границы дома товарища министра Ким-хон-нюк и с северной стороны патронного склада до северной стороны улицы перед патронным складом.

Наше Правительство заменило бывшие купчие ведомости новыми. Кроме этого, Я приложил Императорскую печать в доказательство очевидности вящего скрепления дружественных уз между обоими государствами и поэтому издал сей указ.

Гуан-му. 2 год. 1 месяц»[40].

С получением дарственной, наш Поверенный в Делах в Корее А. Н. Шпейер телеграммой своей от 19 января 1898 г. на имя Министра Иностранных Дел гофмейстера Двора Его Величества гр. Муравьева, донес следующее:

«Узнав о том, что мы ищем участок земли для церкви в Сеуле, Король (Корейский) сегодня заявил мне, что он приносит в дар Государю Императору для этой цели смежный с Миссиею (дипломатической) участок площадью более 600 кв. саж. Земля это стоит Императору, по моим сведениям, 12.000 долларов и очень удобна для постройки храма».

На это донесение Министр Иностранных Дел гр. Муравьев телеграммой своей от 28 января 1898 г. на имя г. Шпейера ответил: «Государь император поручает Вам передать Корейскому Королю высочайшую благодарность за принесенный дар нашему Августейшему Монарху – участок земли для русской церкви».

Казалось, извещением графа вопрос исчерпывался. Государь Император, как видно из телеграфного сообщения, повелел благодарить державного жертвователя. Значит, дар принят. Дальнейшие разговоры, кажется, излишни. Но не прошло двух-трех месяцев после того, как новый Поверенный в Делах г-н Матюнин снова возбудил дело о земле, открыв переписку по данному вопросу между Сеулом и Петербургом. Текст этой переписки, как имеющий некоторый исторический интерес, мы приводим здесь почти полностью.

Телеграмма г. Матюнина от 11 апреля 1898 г. на имя Министра Иностранных Дел.

«Участок Духовной Миссии куплен за 10654 доллара за счет Короля у Епископа Мютеля как бы под банк. Король (корейский) таил от своих назначение покупаемой земли, хотя намерение наше всем известно. Вследствие телеграммы Вашего Сиятельства от 24 янв. я счел это положение ниже нашего достоинства и известил Короля честно через бывшего переводчика Миссии, через которого велись переговоры, что Королю надлежало бы прислать в Миссию дарственную запись, помеченную примерно 25 января с указанием цели поднесения Государю Императору участка. Присланный документ гласит об уступке земли под здания и весьма возможно, что Король не решится упомянуть о храме. Участок, пригодный нам для других целей, неудобен для церкви, долженствующей соперничать с другими здесь имеющимися. Как ни поднимать местность – храм будет заслонен от всего почти Сеула моим домом, тогда как статный католический собор парит над городом. Испрашиваю указания, отказаться ли от участка или, если возможно, выкупить его у Короля. Ввиду неимения близко от Миссии подходящего участка и совершенно недостаточного кредита решаюсь усердно ходатайствовать о переименовании Духовной Миссии в причт при дипломатической. Отсутствие церкви сказалось особенно тяжело в Светлый Праздник».

В ответ на донесение министр выслал запрос от 15 апреля 1898 г.:

«Эта телеграмма так невнятно изложена, что мы решительно не можем дать по ней какие-либо указания. Почему дарственная запись ниже нашего достоинства? Как можно выкупать подаренный участок? И какой именно участок вы считаете необходимым для сооружения церкви?»

Г-н Матюнин 17 апреля того же года на это отвечает министру:

«Будьте добры прочесть телеграммы Шпейера 19 и Вашего Сиятельства 23 января. В обоих определенно говорится о поднесении и принятии участка под церковь. Участие Короля ограничивалось выдачею Миссии 3 февраля и 7 апреля денег на покупку земли, причем он тщательно скрывает это от всех. Операция скупки еще не закончена. Остался дом отсутствующего японца, которому японский консул по просьбе Шпейера письменно рекомендовал уступить дом за 500 долл. Эту сумму я имел бы, получить также скрыто, от Короля через переводчика Миссии. Ознакомившись с этим делом, я передал императору через переводчика, что немыслимо, чтобы Государь Император согласился принять даровую землю для иной цели, кроме постройки храма, почему и просил выдать соответственную дарственную запись. В доставленном документе говорится о постройке зданий, и посланец передал, что Король не согласен проставить слово «церковь». Совокупность вышеизложенного я счел ниже нашего достоинства, но не решился объясниться с Королем лично, или через Министра Иностранных Дел, не испросив указаний Вашего Сиятельства. Крайне огорчен, что моя телеграмма оказалась неясной. Может быть, Король предпочтет получить деньги обратно, чем выдать приличествующий документ. Подходящего, смежного с Миссией участка для церкви нет; внутри нашей ограды также, посему, не рациональнее ли начать с переделки в церковь моего зала, на увеличение которого и сопряженные с этим земельные работы понадобится вряд ли более пяти тысяч долларов».

На это донесение получен был ответ из С.-Петербурга от 21 апреля 1898 г. такого содержания:

«В виду представленных Вами данных о дарованном Королем участке земли, Вам надлежит передать по высочайшему повелению Королю (Корейскому), что коль скоро означенный участок принадлежит Его Величеству, Государь Император отказывается от этого дара. Полученные миссией деньги Вы имеете немедленно возвратить Королю. Вопрос о сооружении церкви до представления подробных письменных сведений следует приостановить».

Согласно этому распоряжению г. Матюнин не замедлил, конечно, обратиться к Корейскому Министру Иностранных Дел 23 апреля 1898 г. с соответствующей нотой:

«Как Вашему Превосходительству, без сомнения, известно, Его Величество Корейский Король в январе с.г. выразил бывшему Императорскому Поверенному в Делах г. Шпейеру намерение поднести в дар Его Величеству Российскому Императору участок земли, смежный с нашей Миссией, для возведения на нем православного храма. На что последовало со стороны нашего Государя благосклонное согласие и г. Шпейеру было поручено передать Высочайшую благодарность Его Величеству Корейскому Королю, что г. Шпейером и было сделано. После этого была произведена нами на деньги Его Величества покупка участка у Ей. Мютеля, Ян-шу-цэна и Цой-нен-хо. Остается еще не купленным дом японца. Вашему превосходительству также известно содержание документа, присланного в Миссию Его Величеством вместо дарственной записи, обычной в таких случаях. Все это мною было подробно донесено г. Российскому Министру Иностранных Дел. Сегодня мною получен ответ, что так как земля, о которой идет речь, не составляла собственности его Величества, то наш Государь отказывается от этого дара. Вместе с тем мне предложено возвратить немедленно Его Величеству деньги, полученные от него Миссией. Поэтому прилагаю чек на 10654 доллара и покорнейше прошу Ваше Превосходительство: во-первых, исходатайствовать мне у Его Величества частную аудиенцию, во-вторых, соблаговолите уведомить, сколько было затрачено раньше еще на покупку четырех домиков, на которые в Миссии не имеется документов, и, в-третьих, не отказать уведомить меня в получении настоящей ноты и чека.»

Вскоре после этого (10 мая 1898 г.) г. Матюнин обратился также к Министру Иностранных Дел графу Муравьеву с подробным объяснением приведенного дела, причем не упустил случая «уколоть» державного жертвователя, как простого обычного «ебо», о котором писал, между прочим, следующее: «Ссылаясь на телеграмму Вашего Сиятельства от 21 апреля с.г., имею честь донести, что 23 того же месяца я препроводил Дай-Хонскому Министру Иностранных Дел чек на 10654 долл., но за непрекращающимися поминками по убитой Королеве[41], аудиенция у Короля состоялась лишь только 1-го мая. Не смею утруждать Ваше внимание подробным изложением моего разговора с этим бесцветным и лживым правителем: вместо того, чтобы возложить всю ответственность на тех, кто, собственно, вел это дело, он стал уверять, что у них существует лишь один знак для «дома» и «церкви» и запутался в доводах, которыми дня за два пред тем Министр Иностранных Дел силился оправдаться. В заключение на просьбу Короля устроить, чтобы Государь Император вновь принял подарок, я ответил, что наш Царь никогда и ни в чем своему слову не изменяет и, что я не возьму на себя доказывать возможности дарить имущество, еще не приобретенное. Сегодня, наконец, после долгих и частных препирательств с Министром Иностранных Дел я получил квитанцию в приеме чека и счет на 220 долларов за четыре мазанки, купленные на этом месте еще раньше Королем. На этих днях я закреплю собственность по покупке полуразвалившегося дома, принадлежащего японцу».

На ноту г. Матюнина от 23 апреля 1898 г. корейский Министр Иностранных Дел ответил от 21 (мая того же года) нотою, следующего содержания:

«Я имел честь получить Вашу ноту № 31 с приложением чека на 10654 доллара за участок земли, первоначально принесенной в дар нашим Королем Его Величеству Императору Российскому во время Вашего предместника г. Шпейера, и через его посредство мне было поведено Его Величеством передать Вашему Государю чувства добрососедской дружбы и искренней преданности. Теперь же Ваше Превосходительство по повелению Его Величества Императора Российского возвращаете нам деньги, израсходованные на приобретение упомянутых земельных участков, и просите сообщить, сколько было уплачено за четыре дома, купленных раньше. Глубоко пораженный внезапным возникновением подобного недоразумения между нашими Государями, я немедленно сообщил содержание Вашей ноты Его Величеству и после состоявшейся Вашей аудиенции получил приказание лично переговорить с Вами и просить Вашего посредничества перед Государем Императором, чтобы уладить это щекотливое дело к общему согласию. После тщетного ожидания в течение нескольких дней благоприятного от Вас ответа и, желая, так или иначе, покончить с этим неприятным для нас делом, я решаюсь препроводить при сем Вашему Превосходительству квитанцию в получении вышеупомянутого чека, а также квитанцию в получении стоимости раньше купленных домов»[42].

Ознакомив читателей с этими документами, представляем читателю самому разобраться в этом деле и решить, насколько был прав или не прав г. Матюнин. Во всяком случае, инцидент этот, несмотря на всю его кажущуюся маловажность, не прошел для нас даром в смысле политическом, ибо Корейское правительство с этого момента изменило свое отношение к русским и тут же на глазах наших дипломатических представителей стало заигрывать с японцами. Из-за этого же инцидента, полагаем, прегражден был путь нашим первым миссионерам в Корею. Словом, игра из-за данного маловажного, на первый взгляд, несогласия перешла в серьезную распрю и впоследствии оплачена была дорогой ценой, как со стороны России, так и со стороны Кореи.

Итак, после отказа от преподнесенного Корейским Королем дара, земля была выкуплена у прежних владельцев в том же 1898 г. за вышеуказанную цену и начали возводить на ней Миссийские постройки. Место было расчищено от кирпича и мусора, оставшихся от корейских фанз, и после заготовки материалов приступили к постройке зданий. Здания воздвигались почти все единовременно под наблюдением о. Хрисанфа и его ближайших помощников.

Так выстроены были следующие сооружения: кирпичная ограда, идущая по границе участка, в два-три аршина высоты, с входными воротами в китайском стиле с улицы Чони-донн Тэйдо; внутри двора, с правой стороны от ворот, выстроено школьное здание[43] с квартирой для учителя и классной комнатой; поодаль от него – флигель (род корейской фанзы)[44] с помещением для прислуги и переводчика; с левой стороны от ворот – сторожка[45] и амбар[46] для склада топлива; в центре участка – дом двухэтажный[47] с квартирами для миссионеров и поодаль от него – кухня с баней[48].

Строения все кирпичные, на каменном фундаменте, покрыты волнистым оцинкованным железом. Расходы по постройке и внутренней их отделке, в том числе на материалы, составили 14220 иен 87 сен,[49] а всего с уплатой за участок (11475 мекс. долл., считая мексиканский доллар равноценным иене): 25695 иен 87 сен.

Работы были окончены в 1902 г. В деле устройства зданий много помогали своими советами и знаниями наш Поверенный в Делах А. И. Павлов и драгоман нашей Дипломатической Миссии П. А. Керберг. Строения были довольно красивые и достаточно солидные.

По окончании строительных работ все свободные от построек места на участке были разбиты под сад и огород. В саду проложены дорожки, устроены аллеи, разбиты клумбы, насажаны деревья, цветы, кустарники и т. п. Словом, через два-три года пустырь превратился в густо зеленеющий сад с массой раскидистых тенистых деревьев, где каждый обитатель Миссии может найти прохладу и успокоение, особенно в ясные знойные дни, которыми отличается сеульское лето.

С поселением миссионеров в новые здания Духовная Миссия, известная среди корейцев под именем русского монастыря (Араса-савон) или чаще русской церкви (Араса сени-дан), стала главным средоточием православной жизни в Корее, а ее начальник – выступил как представитель русской Православной Церкви в стране.

Местоположение Миссии считается одним из лучших в Сеуле. Расположена она, как мы уже говорили, рядом с нашей Дипломатической Миссией (ныне Генеральное Консульство) в местности, называемой Се-дэ-мун[50], вблизи королевского дворца Ток-су гун (ныне упраздненного), неподалеку от иностранных консульств. С восточной стороны она соприкасается с садом нашего Консульства, с южной – с владением иностранцев, с северной – корейцев, а с западной ее огибает улица Чони-донн, называвшаяся прежде Посольскою или Дворцовою[51]. Расположение Миссии также весьма удобное. Например, трамвай проходит от нее в нескольких шагах, почта находится в семи минутах ходьбы, железнодорожный вокзал – в 20 мин.[52]

Перенесение церкви из Дипломатической Миссии в Духовную в 1903 г.

Церковь, как уже отмечалось выше, находилась со времени приезда миссионеров в Сеул в доме Дипломатической Миссии, что создавало большие неудобства для богослужения и тем более для исполнения треб, приходившихся иногда на неурочные часы, ибо всякое «лишнее» хождение стесняло и миссионеров и хозяев, не говоря уже о корейцах, приходивших на богомолье в дом Посланника как в запретное «святилище». Ввиду этого церковь с первых же дней после окончания строительных работ перенесена была из-под гостеприимного крова под свой собственный. Для этой цели приспособлено было школьное здание и при нем устроена звонница для колоколов[53]. С перенесением церкви освящена она была в новом для нее помещении тем же о. Хрисанфом 17 апреля 1903 г.

Теперь с церковью жизнь в Миссии изменилась к лучшему, став более регулярной, более планомерной, чем доселе. Миссионеры, водворившись в своем собственном «гнезде», почувствовали себя «дома», при родном им деле.

Впрочем, о. Хрисанф не удовлетворялся временным помещением церкви, он в том же 1903 г. обратился с ходатайством в Св. Синоде об ассигновании потребной суммы на сооружение соответствующего Миссии постоянного храма. Синод на ходатайство о. Хрисанфа ответил, что Правительство, снисходя к просьбе просителя, ассигновало на строительство храма 30 000 руб. с выдачей этой суммы в два срока равными частями по 15 000 руб. в год, в 1904 и 1905 гг. Наступили, наконец, эти давно желанные для Миссии годы, когда, казалось, выдача суммы была обозначена; но, к несчастью, как раз в это время разразилась русско-японская война, которая воспрепятствовала выдаче кредитов, отпущенных Корее, и вопрос о храме был отложен на неопределенное время. Впоследствии один из преемников о. Хрисанфа сделал было снова попытку решить означенный вопрос, но она также не увенчалась успехом. Итак, с тех пор дело с храмом остается неразрешенным в смысле финансовом. Церковь ютится, по-прежнему в школьном помещении, мало пригодном для богослужений, оно не вмещает всех молящихся и, по-видимому, таким положение останется еще долгие годы.

Открытие стана в Мунь-сан-пхо[54]

При разнообразной деятельности в Сеуле, не терпевшей отлагательства, о. Хрисанф не предполагал поначалу распространять проповедь в провинции, тем более, что не имел для сего времени, но один случай, довольно характерный, заставил его открыть стан для этой цели, а именно в деревне Мунь-сан-пхо. Вот что он писал по этому поводу в одном из своих донесений в Св. Синод в 1903 г.

«В прошлом году, вскоре по возвращении моем из России, к нам в Миссию стал ходить один кореец, на вид очень приличный, серьезный и как будто из ученых.

Восточные ученые, да впрочем, и европейские тоже, имеют особый вид, вид сосредоточенного и довольно нервного человека; показался мне и этот таковым.

Для меня это было очень важно, ибо мысль о переводах ни на минуту не выходит из головы: вот, думаю, Господь посылает мне и человека, который сможет в этом помочь… Надежды мои, и именно с этой стороны, не увенчались успехом: стремления у него были более скромные, чем я ожидал: ему хотелось познакомиться с православной верой и затем креститься.

Прошло месяца два его исправного хождения в Миссию, как он вдруг заявил мне, что ему нужно отлучиться в деревню навестить свою семью, обещал снова возвратиться к нам. Действительно, недели через две он снова явился с заявлением, что его односельчане в количестве нескольких человек желают принять православную веру и просят кого-либо из нас приехать к ним и побеседовать с ними и послужить у них, для каковой цели они приготовили даже отдельный дом.

Я так и сделал. На третьей неделе Великого поста, взял с собой корейца-переводчика и отправился верхом на лошади в ожидавшую нас деревню Мунь-сан-пхо. Приехал я туда вечером: деревня очень большая (дворов около 500), длинной лентой растянулась она у подножия невысокой горы на берегу большой реки. В центре деревни на искусственно сделанной площадке стоит одинокая фанза[55], о которой говорил кореец, как о доме, приготовленном для службы. К площадке приделаны с улицы ступеньки в виде лестницы, вокруг самой площадки – живая изгородь из кустарника.

С первого взгляда на фанзу я заподозрил, что это «ыизделие» американских миссионеров: не раз мне приходилось видеть их молитвенные дома, устраиваемые именно таким образом. Когда же я вошел в фанзу, то совершенно убедился в том, что этот дом есть не что иное, как церковь американских миссионеров. Одна комната в доме (большая) предназначалась для собеседований, к ней примыкает другая, поменьше – для женщин и, наконец, еще два небольших кана[56] – помещение для миссионера на случай его приезда. Часть большой комнаты кореец отделил легкой перегородкой в виде иконостаса с царскими вратами, сделал престол, аналой, деревянные подсвечники, разукрасил все это яркими красками и сделал все точно так же как в нашей сеульской церкви, недоставало только икон.

Дом обыкновенного корейского типа, обмазанный глиной, крыт соломой, стены в основе своей сделаны из тоненьких дощечек, просвечивающих насквозь и оклеенных изнутри бумагой, между которыми попадаются американские газеты «Христос» и календари того же издания.

На другой день по приезде в деревню собралось ко мне до 10 человек почтенных старцев, с которыми я и стал вести собеседования. Не знаю, беседы ли мои были не интересны для них или старческое внимание уже притупилось: все время они дремали, и глаза их отягощались сном. Меня это, признаюсь, несколько смущало, и я старался употребить все усилия, чтобы пробудить их хотя бы от физического сна. Иное дело, когда заводил речь о житейских делах и особенно о политике, сразу все пробуждались и наступало удивительное оживление. Три дня по два раза в день я собирал их для беседы, а во время утренних и вечерних молитв читал Евангелие и, в конце концов, все же успел научить их кое-чему»[57].

После о. Хрисанфа посетил селение с той же миссионерской целью о. Николай. Он прожил там две-три недели, провел несколько собеседований и в заключение всего купил вышеозначенную фанзу в собственность миссии за 85 иен. Фанза приобретена была исключительно для молитвенных собраний и собеседований с народом. Катехизатором к вновь приставленному стану был поставлен тот же самый кореец, который зазывал наших миссионеров в деревню. В нем о. Хрисанф увидел «ученого мужа». Этот «ученый муж», как потом оказалось, был христианином какого-то протестантского толка, крестился у американских миссионеров, носил имя Иосифа, фамилию Хан; служил в одной из американских местных миссий, кажется, в качестве проповедника и, не удовлетворившись американскими подачками, оставил прежнюю службу, став православным катехизатором, не будучи сам православным[58]. Насколько отрицательна была эта личность можно видеть из того факта, что он, не имея своей собственности, продал фанзу, как после узналось не свою, а принадлежащую американским миссионерам.

Когда американские миссионеры узнали, что в их молитвенном доме-фанзе функционирует миссия православная, а самый дом передан в руки русских миссионеров, они обратились к о. Хрисанфу с письменным разъяснением, указывая на незаконные поступки г. Хана, как на низкопробное мошенничество.

Вот что, между прочим, писал по этому поводу один из американских миссионеров от 11 декабря 1903 г. в письме своем на имя о. Хрисанфа (выдержки из текста приводим в переводе с английского).

«Могу Вас уверить, что дело, о котором Вы мне сегодня писали, причинило мне не мало огорчений. Не потому, что мы лишаемся дома в Мунь-сан-даль, а потому, что мы теряем доверие к человеку, который находился на службе нашей миссии в течение более пяти лет, а это гораздо более серьезно. Этот человек – Хан-сандаль, о котором Вы упоминаете в Вашем письме и который, как оказывается, продал Вам дом».

Из письма становится ясно, что в 1898 г. Хан и несколько корейцев крестились у американских миссионеров. В течение нескольких лет Хан находился на службе в американской миссии. За это время он построил на общественной или государственной земле дом, взяв деньги на постройку в долг у американских миссионеров. После постройки дом считался принадлежавшим американской церкви. Решив перейти в Православную Церковь, Хан объявил американцам, что дом принадлежит ему и что он возместит ту сумму, которую взял в долг на строительство. Однако прошел год и все ограничивается обещаниями. «Надеюсь, Вы поймете, что я никоим образом не ставлю Вам в вину покупку этого дома. Я вполне уверен, что Вы были обмануты тем же человеком, который через столько лет оказался вероломным по отношению ко мне и к Господу, которого он якобы любил и почитал. Дж. Роб. Мур[59]».

Несмотря на приведенные доводы инославного миссионера, дом остался за Миссией и самый Хан продолжал состоять катехизатором вышеозначенной деревни и пользовался поддержкой предстоятеля нашей Миссии, подпавшего под его влияние и считавшего его хорошим, добросовестным проповедником.

Однако в действительности И. Хан не был хорошим проповедником, да и не мог быть им как человек, не сведущий в вопросах веры вообще и православия в частности.

В проповедях своих, какие говорил (а говорить он мог), речь шла не столько о религии, сколько о материальных выгодах и расчетах своих личных и слушателей. «Если примете русскую веру, ораторствовал доморощенный «вития», то вам будет хорошо и прибыльно: вы будете иметь и одежду, и деньги, и защиту перед начальством…[60] Русские люди очень богатые, добрые, они любят свою веру и помогают тем, кто принимает ее от них… Американцы вам ничего не дадут, они сами смотрят в карман других… они норовят, как бы с нас получить, а не нам дать…» и т. д. в том же роде. Чтобы придать больше веса своим словам, надевал на себя священническое облачение, хранившееся у него в фанзе на случай приезда миссионера, и служил в нем, как знал и как умел, причем не забывал напоминать посетителям, что он такой же «тэ-синбу», как арх. Хрисанф. Само собой разумеется, что подобного рода проповеди ничего не могли принести, кроме вреда, и если односельчане посещали его, то исключительно из праздного любопытства. Поэтому не удивительно, что стан, просуществовав десять лет (с 1903 по 1913 г.), не имел никого из последователей, кроме одного старца, некоего Николая, который, кстати сказать, не замедлил отправиться в другой лучший мир, где нашел себе вечное упокоение. Стан, как не производящий пользы, был закрыт одним из преемников о. Хрисанфа[61], фанза продана[62], а И. Хан удален из Миссии как не нужный, вредный элемент, бесполезный для миссионерской работы.

Этим, собственно, и закончилась история Мунь-сан-пхосского стана и его предводителя Иосифа Хана, история не мало повредившая миссионерскому делу в Корее вообще и предстоятелю Миссии в частности.[63]

Служебные перемены в Миссии в 1900 – 1904 гг.

За первый период существования Миссии в 1900 – 1904 гг. произошли в ней следующие перемены среди служащего персонала.

1) 20 мая 1901 г. скоропостижно скончался псаломщик Иона Левченко, горячо оплаканный всей русской колонией, как человек недюжинного ума и способностей и, еще более того, прекрасных душевных качеств; погребен на местном европейском кладбище вблизи Сеула.

2) На место покойного псаломщика в том же году назначен был русско-подданный кореец Моисей Лянь[64], прослуживший в Миссии что-то около года; уволен от должности за неспособностью нести свои обязанности.

3) В том же году иеродиакон Николай (Алексеев) посвящен был в сан иеромонаха с оставлением его при исполняемых им обязанностях.

4) В 1902 г. на вакантную должность псаломщика прибыл иеродиакон Варфоломей (Селезнев)[65] и вместе с ним три монастырских послушника[66]: Федор, Дмитрий и Иаков, выписанные специально для пения в церкви.

5) В 1903 г. о. Николай и три вышеозначенных послушника выбыли из состава Миссии, поступив на службу в Пекинскую Миссию, куда набирался значительный комплект служащих для усиления возрождаемой там миссионерской деятельности и восстановления разрушенной боксерами Миссии.

Таким образом, к половине 1903 г. в Миссии оставалось всего только два человека: о. Хрисанф и о. Варфоломей. Нет сомнения, что такая частая смена служащих не могла не отразиться на общем ходе миссионерского дела, чего не мог не видеть о. Хрисанф. Но в силу необходимости приходилось мириться с таким положением вещей, так как другого выхода не было, да и не могло быть, ибо служащие не связывали себя обязательством долгосрочного пребывания в Корее, следовательно, всегда, каждую минуту, могли перейти на другое, лучшее, более удобное для них место. Прискорбный факт, но с ним приходилось считаться, тем более что «недуг» этот был свойствен и другим нашим заграничным миссиям, не отличающимся достатком содержания и прочностью положения, а главное не дающим уверенности иметь заслуженный «кусок хлеба» и отраду успокоения во время болезней и на старости лет[67].

Временное закрытие Миссии в 1904 – 1905 гг.

В начале 1904 г., когда натянутость отношений между Японией и Россией достигла крайних пределов, когда ожидали с часу на час с той и другой стороны разрыва дипломатических отношений и единовременно с ним открытия военных действий, наши миссионеры по-прежнему продолжали вести свое скромное дело христианского благовестничества, не подозревая, что скоро придется им распроститься с гостеприимной страной, паствой и Миссией. Они не могли себе представить, что маленькая нейтральная Корея, бывшая, правда, объектом политических распрей и интриг среди враждовавших стран, сделалась бы ареной борьбы враждующих лагерей. Им думалось, что все политические шероховатости, создавшиеся на Дальнем Востоке за последние три-четыре года, пройдут сами собой, сгладятся, так сказать, благодаря дипломатической мудрости. Однако в этом они горько ошиблись. События развертывались с поразительной быстротой, предупредить их, казалось, не было никакой возможности.

Наступило, наконец, роковое 27 января 1904 г. Японская эскадра, как известно, без предупреждения противной стороны вдруг ударила из пушек по нашим военным судам, сиротливо стоявшим на рейде в Чемульпо[68] в количестве двух вымпелов[69] и почти одновременно с сим другая большая эскадра напала на нашу эскадру, стоявшую в Порт-Артуре под командой адмирала Старка. Это было сигналом начала военных действий.

Русские, проживающие в Сеуле, заслышав пушечную пальбу со стороны Чемульпо, о чем они были уже заранее предупреждены со стороны своих секретных агентов, сразу поняли, в чем дело и все, как один, собравшись наскоро, пришли в храм Миссии, и здесь под грохот пушек и звон колоколов принесли первую свою молитву о даровании победы русскому оружию. Очевидцы рассказывают, что многие из них, стоя на коленях, плакали навзрыд, иные, воздерживаясь от слез, глубоко вздыхали и пламенно молились.

Японцы, дав сражение на море, не замедлили высадить свои войска в Корее, являвшейся для них удобной базой. Здесь они заняли все стратегические пункты и в самой стране объявили военное положение. Народ корейский безмолвствовал, правительство преступно молчало, по крайней мере, не выражало никакого протеста против нашествия непрошеных «гостей». Страна сразу оказалась в тисках военных распоряжений и приказов японцев, требовавших беспрекословного подчинения себе всего населения.

Чувствуя себя как дома, японцы не замедлили отдать приказание о выселении всех русских из пределов Кореи в течение нескольких дней. Русские, видя серьезность положения, принуждены были покориться грубой физической силе, тем более, что рассчитывать на какую бы то ни было защиту со стороны корейцев и их оккупантов не приходилось. Начались спешные сборы и лихорадочные приготовления к отъезду.

Духовная Миссия была охвачена паникой. Наши отцы миссионеры не знали, что делать, что предпринять с имуществом: оставить – боялись, вывезти – не представлялось возможным, так как разрешалось взять с собой только самое необходимое. Наконец, решили оставить все, кроме ризницы и своих личных вещей. Второпях вещи оставляли, где попало и как попало. Через 6 дней после открытия военных действий, а именно 2 февраля, все уже были готовы к отъезду. К этому времени здания Миссии были заперты, двери и окна наглухо заколочены, и все остающееся имущество сдано под охрану местной Французской Дипломатической Миссии. Караульным сторожем был приставлен русско-подданный кореец, некий Н. Ким, которому вменялось в обязанности смотреть за оставшимся достоянием и по мере надобности доносить во Французскую Дипломатическую Миссию обо всем, что может случиться на территории Миссии. С отсутствием жильцов жизнь Миссии замерла, двор опустел, в самом доме Миссии царила могильная тишина.

Ликвидировав все, что было возможно, миссионеры отправились в путь-дорогу. Одновременно с ними выехал из Сеула также Посланник А. И. Павлов с чинами Дипломатической Миссии[70]. Отбывшие отправились через Чемульпо в Шанхай, так как других путей отхода из-за закрытия границ уже не было.

Чемульпо в это время представлял собой город плача, стона и рыданий: обе стороны понесли большие потери: было не мало убитых и раненных, изнемогавших от увечий. Легко раненных русских переносили на иностранные военные суда, стоявшие на рейде в количестве четырех кораблей: английского[71], французского[72], итальянского[73] и американского[74] (последний не принимал участия в оказании помощи русским под тем предлогом, что командир судна якобы не получил на этот счет указаний от своего правительства). Тяжело раненных распределяли по местным миссионерским лазаретам, убитых хоронили с военными почестями на местном городском кладбище.

Русская колония, собравшись в Чемульпо, размещена была вместе с командным составом «Варяга» и «Корейца» на вышеозначенных трех иностранных судах и вскоре доставлена в Шанхай.

В Шанхае ризница Миссии, запакованная в ящики, сдана была под присмотр старшего агента морского пароходства Китайской Восточной железной дороги, ему сданы были и другие вещи. Сам о. Хрисанф оставил Шанхай и окружным путем направился в Петербург, где он скоро получил другое назначение[75]. Что же касается о. Варфоломея, то последний, по собственному желанию, пробрался в Маньчжурию в пекло военных действий и там, в одном из полевых госпиталей нес безвозмездно обязанности простого санитара. Этим и закончился первый четырехлетний период существования Миссии в Корее.

Третий состав Миссии во главе с архимандритом Павлом (Ивановским)

После русско-японской войны в 1906 г., когда страсти между враждовавшими сторонами более или менее улеглись, Миссия снова была открыта. На этот раз состав ее оказался более многочисленным, чем предыдущий. Так, во главе учреждения был поставлен архимандрит Павел[76], помощником ему – иеромонах Владимир[77] (Скрижалин), псаломщик – иеродиакон Варфоломей (Селезнев)[78], член прежнего состава, учителем Константин Зигфрид[79], регентом – Федор Перевалов[80]. Кроме означенных лиц, на службу были приняты еще два русских мальчика – сироты[81], взятые из Владивостокского архиерейского дома специально для пения в церкви и подготовления к катехизаторской работе.

Таким образом, в новый состав Миссии вошли три штатных и четыре нештатных члена, а всего – семь человек. Комплект вполне достаточный для ведения возложенного на Миссию дела, по крайней мере, на первых порах.

Прибыли они в Сеул в непродолжительном друг от друга времени и можно сказать «благополучно». Говорим «благополучно», потому что после только что окончившейся войны нельзя было рассчитывать на благополучие в стране, занятой недавними врагами русских. Однако к чести японцев нужно отметить, «враги» оказались в высшей степени корректными и предупредительными по отношению к русским, по крайней мере, наружно. Правда, они организовали тщательную слежку за вновь прибывшими. В дальнейшем, когда японцы узнали, что русские миссионеры не такие уж опасные люди, притом, чуждые политике, они оставили их в покое[82]. Первыми достигли Сеула о. Павел и о. Варфоломей с двумя вышеупомянутыми русскими мальчиками, 14 августа 1906 г., вслед за ними – остальные. Таким образом, к началу 1907 г. Миссия была уже в полном составе, какой намечался для нее ранее.

К этому времени наша Дипломатическая Миссия в Сеуле, как и иностранные, была уже преобразована в Генеральное Консульство в составе четырех человек служащих. Сама Корея как государство потеряла свою независимость; корейское правительство почти уже не существовало, хотя номинально продолжало еще стоять у власти со своим Императором[83] во главе. Словом, жизнь в стране изменилась до неузнаваемости, потекла по другому руслу. Корейцы, как ни странно, симпатизировали в то время японцам, ожидали от них каких-то благоприятных перемен в жизни. Это продолжалось, по крайней мере, первые три-четыре года со времени появления пришельцев, но потом обнаружилось разочарование, которое переросло, наконец, в неприязнь, проявившуюся в форме открытого восстания в 1919 – 1920 гг. и в других выступлениях против японцев.

Что касается русского влияния, то теперь о нем, конечно, не могло быть и речи. Все, что раньше исходило от России и русских, исчезло. Мало того, самое имя «русский» стало предметом поношения не только среди японцев, но и среди местного населения, повернувшегося в сторону Японии, как рыба на приманку. И если о. Павел повел дело Миссии более или менее успешно, так только благодаря своему исключительному природному такту и осторожности, иначе оно зачахло бы на первых же порах.

На другой день по приезде миссионеров в Сеул (15 августа) о. Павел освятил здание Миссии, совершил литургию и вслед за ней молебное пение Богоматери, чем, собственно, и положил начало прерванному миссионерскому деланию. На богослужении присутствовали чины нашего Консульства во главе с Генеральным Консулом и кое-кто из корейцев, оставшихся верными русским[84]. После молебствия присутствовавшие поздравили о. Архимандрита с благополучным прибытием и с добрым началом порученного ему дела.

Оправившись с дороги, миссионеры приступили к поверке оставшегося имущества. Оказалось, что многого не достает: одна часть поломана, другая – расхищена, третья – приведена в негодность. Сторож, который оставался при имуществе, сбежал, другой, временно приставленный, ничего не знал. Французская Дипломатическая Миссия (теперь Консульство), которой была поручена охрана русского достояния, отказалась возместить расхищенное. Словом, виновных не было.

О. Павел, рапортом своим от 20 августа 1906 г. извещая Петербургского митрополита Антония о прибытии своем в Сеул и утрате миссионерского имущества, между прочим, писал следующее:

«Мы воодушевлены желанием всецело отдаться святому благовестническому служению и радуемся, что, наконец, находимся у себя «дома» и у своего дела, не взирая на то, что здания были ограблены в период русско-японской войны и мною теперь найдено, что горе наше состоит не в том, что унесены почти все хозяйственные вещи и взломаны некоторые двери, шкафы и пр., но что самые здания, запертые и лишенные притока света и воздуха в течение двух с половиной лет, не мало пострадали: штукатурка местами обвалилась, большей же частью потрескалась, печи повреждены, крыши протекают и т. д., так что все это требует неотложного ремонта во избежание окончательной порчи помещений»[85]…

Если так дело обстояло с недвижимым имуществом, то еще хуже было с ризницей. Ризница, как уже говорилось, отправлена была в Шанхай и там, в одном из пакгаузов подмочена во время периода дождей. Можно себе представить, что из нее получилось через три года. Когда представлены были ящики и открыты, то вместо риз нашлись в них только полусгнившие клочья. Пришлось обращаться в Хозяйственное Управление при Св. Синоде с просьбою выслать необходимое количество облачений, по крайней мере для праздничных богослужений. Просьба уважена, облачения высланы, но не в таком уже виде и количестве, в каком имелись прежде; причем ризы получены разнокалиберные, простенькие, недорогие[86]. Впрочем, Миссия рада была и такому скромному даянию, иначе служить было бы совершенно не в чем[87].

Жизнь и труды миссионеров

С 1 января 1907 г., когда прибыли на место миссионеры, жизнь в Миссии стала более размеренной, текущей по строго определенному порядку и образцу монастырскому. Так, для богослужения и домашней молитвы, для занятий и отдыха определено было известное количество времени и назначены должные часы. Каждый день начинался и кончался общей молитвой в братской столовой, промежуток дня уделялся послушанию, данному каждому сообразно его знаниям и способностям; свободное время отдавалось отдыху.

В 7 утра обычно начиналась «молитва», состоящая из утренних молитв, часов и чина изобразительных, в 8 – чай, с 9 до 12 дня – занятия в кельях, в 12 дня – обед, с 2 до 4 пополудни – физический труд в огороде или саду, в 4 вечера – чай, от 5 до 7 – домашние занятия, в 7 – ужин, в 8 – «молитва». Вечерняя «молитва» состояла из молитв на сон грядущий, малого повечерия и помянника. После нее все, поклонившись друг другу, расходились по своим местам, и остаток вечера проводили каждый у себя в комнате. Такой порядок наблюдался все время управления Миссией о. Павлом, за исключением праздничных дней, когда домашняя молитва заменялась церковной, труд – отдыхом.

Церковное богослужение совершалось все воскресные и праздничные дни, а также в дни субботние – обязательно. На праздники с вечера – Всенощное Бдение, в праздники – Литургия. Бдение начиналось в 5 ч. вечера, Литургия в 9 ч. утра круглый год. Продолжительность и того и другого богослужения была от часу с половиной до двух часов и более. В субботние дни богослужение отправлялось исключительно заупокойное по православным воинам, за веру и отечество живот свой положившим. С вечера в пятницу служился «па-растас», утром – Литургия с панихидой. После панихиды тотчас же начинался акафист Божией Матери, читавшийся перед образом Тихвинская «Слезоточивая» иконы Божией Матери, принесенной с Афона. Великим постом служба совершалась на первой, четвертой и Страстной седмицах, впоследствии, когда были открыты станы, и в остальные недели, в каждом стане по очереди. В станах богослужение происходило в специально устроенных для сего молитвенных домах-фанзах, перед самодельными маленькими иконостасиками, обставленными вместо икон картинами Спасителя, Богоматери и Угодников Божиих.

Естественно, самым торжественным из всех богослужений было богослужение в день Св. Пасхи. В ночь на светлый праздник Христов Миссия украшалась национальными флагами, разноцветными фонариками, арками и т. п. Храм с внутренней и внешней стороны утопал в цветах и всевозможной зелени[88]. Свет от электрических лампочек разливался по всему храму и вокруг него. Церковь переполнялась молящимися. Среди посетителей можно было видеть не мало местных иностранных резидентов, как-то: американцев, англичан, французов и других, с любопытством взиравших на наше православное торжество. Согласно уставу пасхальное богослужение обычно начиналось в 12 часов ночи Утренею и оканчивалось в 3 часа Литургиею. Начало и конец службы, не смотря на глубокую ночь и царящее в городе язычество, сопровождалось по обычаю русскому «красным звоном», далеко разносившимся по окрестностям спящего города.

После богослужения тут же ночью корейцы-христиане приглашались в братскую столовую для разговенья, где к этому времени накрывались столы и приготовлялись пасхальные яства. Здесь гости рассаживались вокруг столов: с одной стороны, мужчины, с другой – женщины и дружно принимались за предложенные кушанья. В роли хозяина находился при них кто-нибудь из членов причта, тогда как другие уходили в Генеральное Консульство поздравлять Консула. Угостившись вдоволь, корейцы благодарили хозяина и на рассвете мирно расходились по своим домам.

Кроме традиционного пасхального угощения, та же корейская паства еженедельно по воскресным дням, после Литургии приглашалась на чай. Собирались в той же столовой, что и на Пасху. К чаю подавались в изобилии булки, сахар и иногда варенье. При этом случались нередко своего рода курьезы: какой-нибудь кореец или кореянка из новичков, не имевшие понятия о чае, клали столько сахару в чашку, что получался сироп, который, несмотря на всю его приторность, поглощался ими не без удовольствия. Иные под «шумок» тут же рассовывали по карманам куски сахару и хлеба, с тем, чтобы поделиться такими «лакомствами» со своими домочадцами, не бывшими на угощении[89].

Однако, несмотря на дешевизну жизни того времени, чаи эти все же изрядно били по тощему карману миссионеров. Чтобы избежать излишних расходов на такого рода угощения, сахар и хлеб стали выдавать порционно. Гостям это очень не понравилось, они втихомолку стали жаловаться на архимандрита, но на чай все же приходили самым аккуратным образом, даже более охотно, чем в церковь на богослужения.

Стол у миссионеров был один, общий. В столовую приходили все вместе, во главе с архимандритом. Перед вкушением и после вкушения пищи вычитывали положенные молитвы. Блюда были простые, постные, из овощей, зелени и рыбы, но очень питательные. Мясо не допускалось, горячительные напитки – точно также. Иногда время от времени устраивались так называемые званные обеды для чинов Генерального Консульства, но они, обеды эти, тоже были весьма скромными. Словом, в пище и питии всегда соблюдалась строгая умеренность, простота и скромность, излишеств никаких не допускалось.

Что касается труда, то он, как уже говорилось выше, распределен был сообразно способностям каждого. Кроме возложенных послушаний, все члены Миссии должны были в свободное от занятий время изучать корейский язык, для чего приглашены были учителя корейцы, ежедневно дававшие уроки, за исключением дней праздничных и предпраздничных.

И так все, кто состоял в Миссии, находились при деле; каждый выполнял определенную работу. Без дела никто не оставался. Такой порядок наблюдался в течение всего времени управления Миссией о. Павлом, т. е. в течение 6 лет.

Миссионерские труды о. Павла

С прибытием в Сеул о. Павел не замедлил обратиться с проповедью слова Божия к язычникам. Для этой цели он предпринимал время от времени поездки, иногда совершал целые путешествия по Корее, стараясь сеять везде и всюду семена веры Христовой, особенно там, где находил отклик со стороны туземного населения. Чтобы привлечь большое количество последователей, устраивал общие беседы, часто со световыми картинами из жизни Спасителя и Божией Матери. Беседы проводились обычно в гостиной его покоев, или же в убогой фанзе бедняка-корейца, если о. Павел оказывался в глухой отдаленной провинции. Характер бесед был преимущественно вероучительный и нравоучительный с приведением примеров из истории церкви христианской и жизни подвижников благочестия. Число слушателей бывало неодинаковое: оно зависело и от времени года и от состояния погоды, но, в общем, все же собиралось значительное количество интересующихся вопросами веры, особенно женщин и детей. Нет сомнения, что большинство из них приходили из простого любопытства, или по-здешнему выражению, «покугенить», т. е. посмотреть на иностранного проповедника, но бывали и такие слушатели, которые, умилившись сердцем от всего слышанного, тут же на собрании изъявляли желание креститься. Правда, количество последних было незначительно, они являлись скорее исключением из общего числа слушающих.

Подготовка к крещению продолжалась от нескольких месяцев до одного года и более, смотря по тому, кто как готовился, насколько ревностно и прилежно. Перед крещением сдавали экзамен по краткому катехизису и священной истории. Выдержавшие экзамен, допускались к крещению, не выдержавшие – отстранялись до поры до времени. Крещение в большинстве случаев происходило перед Великими Праздниками: перед Рождеством Христовым и Пасхою, но бывали случаи, когда крестились и в другие дни года, особенно в селениях, где принятие крещения зависело от приезда миссионера.

С открытием станов дело проповеди стало осуществляться в более широком масштабе и систематичнее, особенно там, где функционировали школы и молитвенные дома-часовни с очередным богослужением.

Распространяя веру Христову, о. Павел верил в плодотворность своей работы и не менее того верил в духовную восприимчивость корейцев. Насколько он был убежден в последнем, можно видеть из его брошюры «Современное положение христианских миссий в Корее», в которой он с присущим ему рвением доказывает, что корейцы подготовлены к принятию христианства. Вот что он пишет, между прочим, по этому поводу: «Еще до поездки в Корею мы интересовались вопросом о религиозности корейцев и подготовленности их к христианству. Мы расспрашивали официальных лиц, которые близко стояли с корейцам, в особенности Уссурийского края, и получили единодушный ответ: корейцы не религиозны, корейцы не подготовлены, корейцы ленивы и т. д.

Не скроем, что такие отзывы опечалили нас, но, к счастью, мы оказались жертвою и своей неопытности и неопытности лиц, которые так решительны были в своем суждении по очень сложному вопросу. Теперь, ознакомившись с положением дел на месте (в Корее[90]) и изучив факты, опубликованные в печати, мы должны были прийти к заключению, что трудно судить о религиозности отдельных лиц и по преимуществу целого народа и что может сложиться ошибочное мнение у людей, быстрых в суждениях. Трудно судить о религиозности другого народа, во-первых, потому что на характер и обнаружение религиозной жизни смотрят обычно со своей точки зрения, так сказать, меряют других своими духовными идеалами, разумеется, неправильно; во-вторых, религиозные проявления часто скрываются от постороннего наблюдателя и, наконец, в-третьих, религиозные потребности могут лежать под самым тонким слоем равнодушия и затем проявляться с силою во всякий последующий благоприятный момент, пропущенный наблюдателем»…

Вся предыдущая история корейской церкви[91], говорит автор брошюры, история в некоторых отношениях беспримерная, написана кровавыми буквами. История эта громко заявляет о том, какою массою крови и ужасных бедствий, гонений, приобрели и отстаивали корейцы свое верование[92]. И не только отстаивали, но и отстаивают, ибо пролитие крови христиан-корейцев и гонения на них не прекращаются до наших дней. И еще недавно (1900 г.) на острове Квельпарт и на островах юго-западного побережья Кореи произошли неслыханные по жестокости избиения христиан озверевшей грубой чернью, науськанной злонамеренными людьми из-за угла.

Объяснить такие исторические факты увлечением, расчетливостью или стечением обстоятельств, заставляющих корейцев испить мученическую чашу, никак нельзя: того не допускают и многократность, и длительность событий, и самая широта и глубина исторических фактов. Автор брошюры утверждает, что если проследить историю корейской церкви, то мы встретим не мало фактов, говорящих не только о религиозности корейцев и расположению их к христианству, но и о богатстве их религиозной натуры, о способности их к героизму как высшему проявлению духа[93].

Насколько правильно это мнение почтенного автора, не беремся судить. Мы знаем, что в характере каждого народа есть положительные и отрицательные стороны, следовательно, определять религиозные наклонности народа на основании стойкости прежних мучеников едва ли правильно. Не будут ли такие выводы поспешными?

Вообще, нужно сказать, о. Павел идеализировал корейцев, он ожидал от них какой-то особенной религиозной восприимчивости, надеясь, что они вот-вот соединятся с верою во Христа и единовременно с сим приобщатся к культурным нациям мира. Насколько осуществимы были эти мечты, будущее покажет. Во всяком случае, он стремился осуществить их на деле и ради них трудился не за страх, а за совесть так, как подобает доброму, примерному миссионеру.

Богослужебные переводы о. Павла с русского на корейский язык

Желая дать возможность корейцам-христианам молиться на родном для них языке, о. Павел не замедлил удовлетворить эту насущную потребность переводами богослужебных книг с русского на корейский язык. С этой целью он исправил часть переводов, начатых о. Хрисанфом, другую, недостающую, восполнил собственными произведениями. Помогал ему в этом деле учитель миссийской школы (потом священник) Иван Кан, довольно образованный кореец, достаточно хорошо владеющий русским языком, т. е. человек более или менее пригодный для выполнения означенной цели.

Работа по переводам шла почти изо дня в день в течении пяти-шести лет. За этот сравнительно короткий срок о. Павел успел во многом. Так, между прочим, он перевел: краткий молитвослов, часослов, сборник паремий, служебник, требник, избранные песнопения из Октоиха, Цветной и Постной Триоди[94], праздничной Минеи, последование ко св. причащению, чины молебного пения и панихиды, краткую священную историю, катехизис и т. п.[95]. Часть переводов отпечатана и вышла уже несколькими изданиями, часть остается в рукописях и ждет своей очереди выхода в свет[96].

По мере исполнения трудов по переводу, богослужебный славянский язык стал заменяться корейским и с 1910 г., когда работа была более или менее закончена, туземный язык вошел в свои права, т. е. богослужение стало совершаться на родном корейском языке, понятном для туземного населения, за исключением великопостных служб, которые остались не переведенными.

Нет сомнения, что труд этот, огромный по своему значению и объему, требовал большой усидчивости и зоркого внимания, но личность переводчика сама служила поручительством за добросовестность исполнения работы. Правда, в переводы вкрались кое-какие ошибки и неточности, но все это, думается, при пересмотре труда более компетентными лицами со временем будет исправлено, и все недостатки и шероховатости будут устранены.

Что касается апостольских евангельских и псалтырных чтений, употребляемых во время богослужения, то таковые с самого начала заимствовались из книг Священного Писания, изданных местным Британским Библейским Обществом. Следовательно, с этой стороны миссия была также обеспечена.

Словом, в отношении богослужения Миссия с первых же лет своего существования поставлена была в более или менее удовлетворительные условия и с пользою для дела могла обслуживать верующих в храме.

Кроме означенных трудов на корейском, о. Павел имел склонность к писанию литературных произведений на русском языке. Так, время от времени он помещал свои статьи в периодических изданиях на темы, вызванные потребностью времени, преимущественно церковного характера, часто под псевдонимом «кореец». Его перу принадлежат некоторые книги и брошюры, вышедшие в разное время. Вот их перечень.

1) Ко гробу Господню (путевые заметки о поездке в Иерусалим и на Афон). Иркутск, 1903.

2) Современное положение христианских миссий в Корее. Владивосток, 1904.

3) Корейцы – христиане. 2-е изд. Москва, 1905.

4) Иргень. Святое место в Забайкалье. Чита, 1911.

5) Покаянные песни. Уссурийский Свято-Троицкий монастырь. 1911.

6) К небу (Стихотворения). Владивосток, 1911.

7) От святой купели до гроба. Уссурийский Свято-Троицкий монастырь. Авдеевка, Приморская область, 1916.

Из всего вышеприведенного перечня трудов, как видим, о. Павел сделал не мало хорошего, полезного во славу Св. Церкви Православной вообще и Миссии корейской в частности.

Последнюю он украсил не только трудами подвигов своих, но и снабдил ее удобопонятным богослужением, столь необходимым для успеха проповеди среди туземцев. В этом одном, нам думается, его огромная заслуга перед будущею корейскою Церковью. Нет сомнения, что со временем сами корейцы оценят его труд и увековечат достодолжным образом. Помоги Боже!

Открытие станов и школ в провинции

Не удовлетворяясь производительностью стана в деревне Мунь– сан-пхо, функционировавшего с 1903 г., о. Павел с первых же дней приезда своего в Сеул стал нащупывать почву в ближайших от Мунь-сан-пхо селениях и по возможности подготовлять ее. Почва оказалась более или менее приемлемою для предпринимаемого дела, т. е. способною к восприятию семян веры Христовой. Местные жители в большинстве своем сочувственно отнеслись к начинаниям о. Архимандрита, по крайней мере, наружно никто из них не изъявлял неудовольствия к открытию этих христианских ячеек, и станы один за другим стали открываться.

Одним из первых был открыт стан в заштатном городке (ныне селение) Коха, затем в других, ближайших от Коха селениях (Карагай, Соннчон, Ильсан и Марысим).

С открытием станов в каждом из них приобретено было по одному-два клочка земли и устроено по молитвенному дому-фанзе; в каждом поставлено по катехизатору-проповеднику и открыто по школе для детей корейцев с положенным количеством учащих.

Катехизаторам вменялось в обязанность привлекать язычников к христианству, оглашать желающих принять крещение истинами веры православной и проч.; учащим – воспитывать юношество в добрых началах нравственности и давать познания в духе веры и благочестия христианского.

С течением времени, когда число верующих увеличилось, в селении Коха поставлен был священник кореец о. Иоанн Кан[97], посвященный в священный сан из учителей миссийской школы, которому поручено было ведать станами и совершать в каждом из таковых богослужения. В помощники ему, в качестве псаломщика, дан воспитанник миссийской школы А. Г. Ким[98], проходящий означенную службу до сего времени в Миссии не без пользы делу. Таким образом, с открытием станов в селениях стала налаживаться жизнь в духе веры христианской.

Первая из школ (для мальчиков) открыта была в 1906 г. в стенах самой Миссии, вскоре она была преобразована в прогимназию с шестигодичным курсом обучения; вторая, типа одноклассной неподалеку от Миссии на участке, пожертвованном драгоманом нашего Консульства Н. с. Сенько-Буланым, для девочек. Затем в каждом из вышеозначенных станов было открыто по школе того же типа одноклассной школы с четырехгодичным курсом обучения, а всего 7 школ[99].

В курс обучения входили предметы элементарной грамотности с Законом Божиим как основы всех предметов и для желающих изучать языки: русский и английский. Первые годы со времени открытия школ преподавание велось исключительно на корейском языке как родном, общепонятном для учащихся корейцев; потом, с присоединением Кореи к Японии, на японском как государственном для всей страны и, конечно, для учебных заведений, не исключая школ частных, миссионерских.

Преподавательский персонал состоял из 17 учителей и учительниц по предметам общеобразовательным, двух законоучителей и одного учителя пения по предметам специальным, а всего из 20 человек[100]. Число учащихся неодинаково: иногда больше, иногда меньше, но, в общем, оно не превышало 250 – 260 человек того и другого пола.

На содержание школ Миссия расходовала до 3000 иен в год, других источников в виде частных пособий или субсидий не имелось. Расход этот, если принять во внимание скудный бюджет Миссии, едва превышающий 10000 иен в год, был довольно значителен и не мог не отражаться на развитии других сторон миссионерской деятельности в ущерб самому делу.

Вообще, создание школ было делом не из легких не только со стороны финансовой и педагогической, но и финансово-религиозной, особенно для такой молодой Миссии, как наша, которая только начала работать на ниве Христовой. Все надежды, какие возлагались на школы в смысле просвещения христианского, не оправдались или почти не оправдались, за исключением немногих. Причиной столь грустного явления было, как нам кажется, несоразмерное количество школ, открытых сразу, и, главное, неудачный подбор приставленных к ним учителей. Учителями были люди простые, не подготовленные к своим обязанностям, с ничтожным запасом знаний, без всякого педагогического опыта. Поступили они на службу кто, откуда: одни пришли в погоне за «счастьем» из частных корейских школ, другие – из инославных миссий, нередко уволенные со своей прежней службы за проступки или неспособность. Само собой разумеется, что подобного рода лица не могли дать детям существенных знаний, ни тем более вселить в них дух веры христианской, хотя сами и считались христианами. Правда, при школах имелись отцы законоучители, на которых лежало религиозное воспитание юношества, но они, к сожалению, не могли вести систематических занятий с учащимися: один из них, живя в Сеуле, перегружен был хозяйственными делами по Миссии, другой – из провинции, вследствие разбросанности станов, не мог регулярно посещать вверенные ему школы. Словом, так или иначе, дело налаживания работы школ было далеко неудовлетворительным.

Катехизаторы так же, как и учителя, были люди простые, полуграмотные корейцы-землепашцы, с трудом разбиравшие слово Божие. Следовательно, они также не могли быть руководителями, ни тем более ответственными наставниками христианских общин. Вся их деятельность сводилась к обычному чтению Евангелия и положенных молитв в общественных собраниях, не более этого. Большего дать они не могли, да и трудно было ожидать чего-либо другого от людей, мало сведущих в учении христианском вообще и в православном в частности.

Нет сомнения, о. Павел видел несостоятельность своих ставленников, видел непригодность их к миссионерскому деланию, но надеялся, что со временем они лучше подготовятся к выполнению возложенных на них обязанностей путем самообразования, через усердное чтение книг Священного Писания и будут, если не блестящими, то, во всяком случае, полезными работниками на ниве Христовой.

Правда, за время пребывания катехизаторов в станах число обратившихся в православие было довольно значительным, но это отрадное явление следует приписать не столько работе катехизаторов, сколько стараниям самого о. Павла, ибо он путем частых своих посещений селений, многократных религиозных собеседований с народом очень сильно влиял на психологию туземцев. Последнее обстоятельство тем более показательно, что с отъездом о. Архимандрита в Россию продуктивность миссионерской работы сразу понизилась и, в конце концов, почти сошла на нет.

Вообще, идея создания школ и станов, правильная в своей основе, оказалась не по силам такому молодому учреждению, как Русская Православная Миссия, и, полагаем, она была начата преждевременно.

Устройство миссийского подворья во Владивостоке

Еще до приезда своего в Сеул о. Павел стал устраивать подворье для Миссии во Владивостоке, чтобы иметь пристанище для себя и сотрудников своих на случай их приезда в названный город. Кроме того, он питал надежду, что подворье будет приносить доход и тем послужит некоторым подспорьем для пополнения скудного бюджета Миссии.

Место для постройки подворья отведено было Владивостокской Городской Управой в конце Манчжурской улицы при подошве горы, с видом на бухту «Золотой рог», в стороне от населенных районов, довольно красивое. Оно было выровнено, вычищено от камня и обсажено деревьями. При подворье выстроены церковь-школа «Памяти Убиенных Воинов» в минувшую Русско-японскую войну в 1904–1905 гг. и квартиры для учителей. Здесь же проектировалось со временем устроить и помещение для преосвященного Викария Владивостокского. Здание подворья двухэтажное, кирпичное, довольно красивое по архитектуре. Посередине здания при входе в церковь находится вышка (род колокольни) с небольшим количеством колоколов. Устроено оно на доброхотные даяния частных жертвователей, преимущественно чинов военного ведомства, участников бывшей Русско-японской войны».

Церковь при подворье в честь Скорбящей Божией Матери (24 октября) была освящена 9 октября 1907 г. Преосвященным Евсевием, Архиепископом Владивостокским и Камчатским, в сослужении Архимандрита Павла и многочисленного городского духовенства, при большом стечении молящихся.

В день освящения церкви, после литургии, открыта была и самая школа типа смешанной одноклассной с трехгодичным курсом обучения, для детей местных жителей, русских. Тут же единовременно выбраны были: для церкви – церковный староста И. И. Антропов, для школы – попечитель, член местной Городской Управы г. Дюков, взявшиеся за возложенные на них обязанности охотно и несшие их в течение нескольких лет не без пользы делу.

Для несения пастырских и законоучительских обязанностей поставлен был о. Варфоломей, посвященный к дню освящения храма в сан иеромонаха, ему было поручено ведать этим вновь открытым миссийским достоянием в должности заведующего.

Первым из таковых был, как мы уже отметили, о. Варфоломей (Селезнев), служивший в 1907–1909 гг.; вторым о. Владимир (Скрижалин) – в 1909–1911 гг.; третьим – о. Феодосий (Перевалов) – в 1911–1913 гг.

При третьем заведующем по его личному настоянию церковь-школа, как и самое подворье со всем принадлежащим ему имуществом и персоналом отошла из-под ведения Миссии в ведение епархиального начальства. Причина такой передачи крылась в том, что Миссия не в состоянии была содержать на свои средства ни подворья, ни церкви, ни тем более школы, ибо доход, поступавший от кружечного сбора во время богослужений в храме и всякого рода пожертвований от доброхотных даятелей[101], на который рассчитывал о. Павел, не покрывал и половины всего расхода[102]. Поэтому волей-неволей пришлось передать имущество подворья, как и самое подворье в другие, более состоятельные руки. И сама Миссия снова осталась без подворья и церкви на стороне. Таким образом, в настоящее время Миссия не имеет в пределах России никакого движимого или недвижимого имущества.

Образование церковного хора и труды по переложению церковных песнопений на ноты.

Руководство церковным хором, как уже отмечалось, поручено было Федору Перевалову как человеку более или менее знакомому с пением и музыкой церковною, который вошел в состав Миссии исключительно для постановки пения при богослужении.

В то время в Миссии не было еще ни хора, ни готовых певчих, сколько-нибудь знающих пение. Поэтому пришлось ему с первых же дней приезда в Сеул создавать из ничего, если не хор, то по крайней мере «хорик», состоящий из детей корейцев, обучавшихся в миссионерской школе.

Занятия по пению шли в первые 3–4 месяца ежедневно, потом по два-три раза в неделю, за исключением дней предпраздничных, когда спевки учащались до двух раз в день и более. Сначала обучение было совместное для всех отделений школы, потом более способные были отделены специально для хора и стали обучаться по отдельности и в группах. В первой группе (общей) проходилась простая восходящая и нисходящая гаммы и другие соответствующие сему несложные интервалы певческой «мудрости», во второй – более сложные, особенно молитвы и гласы церковных песнопений.

Много труда, стараний и усилий было положено на это скромное, малозаметное, но в то же время необходимое для церкви дело. Дети корейцев, не слышавшие дотоле ни музыки, ни пения, были настоящими дикарями в отношении музыкальной культуры вообще и певческой в частности[103]. Не обладая в массе своей слухом, они пели сиплыми, режущими ухо голосами, не считаясь ни с тонами, ни с правилами музыки, т. е. пели как бы сказать вразброд: «кто в лес, кто по дрова». Преподаватель нередко терял всякую надежду на успех своих трудов. Но, как говорит пословица: «терпение и труд все перетрут». Действительно, это мудрое народное выражение оправдалось. С течением времени дело стало налаживаться и приходить в должную норму. Дети с каждым днем все более и более стали усваивать и одолевать казавшуюся им недоступной «мудрость» певческую, и в результате через два-три года образовался довольно приличный «хорик», не дурно певший. Певчие пели в первое время за богослужением исключительно в один-два голоса, потом по мере навыка стали переходить к нотному партерному в три-четыре голоса пению, иногда довольно сложному[104]. Хор пел обычно все богослужение от начала до конца, тогда как ученики школы, не состоявшие в хоре, пели лишь избранные песнопения, как-то «Верую», «Отче наш», «Богородице Дево радуйся», «Достойно есть» и т. п.

Пение, заложенное 17–18 лет тому назад этим маленьким, незначительным по силе «хориком», поддерживается в том же приблизительно виде и порядке до настоящего времени.

Единовременно с образованием хора Ф. Перевалову поручено было также переложить на ноты, вновь переведенные на корейский язык церковные песнопения по образцам русской духовной музыки, по излюбленным Православной Церковью напевам, по его личному выбору, с тем, чтобы Миссия имела в дальнейшем свои собственные переложения, т. е. имела бы свою главную основу церковного пения.

Положить на ноты ту или другую пьесу, исполняемую на иностранном языке, тем более на корейском, хотя бы с готовой композиции, труд далеко не легкий, если только перелагающий желает сохранить, по возможности, неприкосновенной данную мелодию. Корейский язык, как известно, представляет собой в этом отношении особые трудности. Слова корейские зачастую длинные, многосложные; речь пространная с массой придаточных, вводных и объяснительных предложений. Поэтому самая краткая фраза по-русски, принимает по-корейски вид распространенного предложения и требует нередко повторения нотной строфы. Например, мы поем по-русски: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». По-корейски это звучит: «Хырисытосы-кесо чугыни-дыль-чуннэсо пухварьхаясо, чугомыроссо чугомыль мархасиго, то кванэ иннанджвя дырэгэ моксумыль чусотнанида». Из этой одной краткой пасхальной песни видим, насколько длинна и трудна по произношению речь корейская, не говоря уже о других, более сложных словах, встречающихся в церковных песнопениях и еле выговариваемых.

Как ни трудно было исполнить предложенное переложение, но все же удалось справиться с ним, т. е. удалось сохранить за корейским текстом песнопения возможную близость к русским композициям. Правда, в некоторых переложениях встречаются отступления от общепринятых музыкальных правил, в виду той же растянутости корейской речи, но они не столь существенны, и таким образом общий музыкальный строй ничуть этим не искажается, наоборот, как бы восполняется.

Материалом для переложений служили композиции Бортнянского, Ломакина, Виноградова, Бахметьева, свящ. Круглова, свящ. Аллеманова, Соловьева, а также напевы московский, киевский и др.

Вот краткий перечень сделанных переложений:

1) Всенощное бдение;

2) Литургия св. Иоанна Златоуста;

3) Ирмосы на воскресные и праздничные дни;

4) Стихиры, тропари и кондаки на воскресные и праздничные дни;

5) Херувимская песнь, «Милость мира» и «Достойно есть» в числе нескольких номеров, по музыке разных композиторов.

6) «Хвалите имя Господне», «Слава в вышних Богу», «Величит душа моя Господа» в числе нескольких номеров, по музыке разных композиторов.

7) Служба на Рождество Христово, Богоявление Господне, Св. Пасху и пр.

Все вышеозначенные песнопения положены на 3–4 голоса, написаны партитурами в скрипичном ключе, что представляет большое удобство для регента и для аккомпанемента на фисгармонии. Единственно чего не достает, так это того, что труд этот остался до сих пор в рукописях, не отпечатан за отсутствием средств в Миссии, что очень непрактично для певцов и для самого регента, не говоря уже о том, что с течением времени легко может быть утрачен.

После к указанным переложениям добавлены новые в числе нескольких номеров, положенные на ноты учеником миссийской школы, местным корейцем М. Г. Ким[105]. М. Г. Ким, будучи еще подростком, выказал свои способности по пению и преуспел в нем настолько, что с отъездом Ф. Перевалова (потом иеромонаха Феодосия) в 1911 г. во Владивосток, вступил в исполнение обязанностей регента хора и учителя пения в школе. Регентские обязанности он исполнял в течение трех-четырех лет и за это сравнительно короткое время успел переложить на ноты до 12 номеров церковных песнопений с разных произведений известных композиторов; причем, нужно отдать ему справедливость, переложил довольно умело, не отступая ни на йоту от оригиналов, без каких бы то ни было шероховатостей и дефектов, в духе истиной церковности[106].

Попытка по устроению миссийского храма в Сеуле

По примеру своего предшественника о. Павел не терял надежды на устройство соответствующего достоинству русского имени постоянного храма в Сеуле, который бы отвечал нарастающим потребностям Миссии и способствовал развитию религиозного чувства в молодой корейской пастве.

Сооружение храма, как уже отмечалось, задумано было еще о. Хрисанфом, но по независящим от него причинам отложено на неопределенное время. В бытность начальником Миссии о. Павла вопрос этот снова стал на очередь и вновь столкнулся с тем же препятствием, что и при о. Хрисанфе, т. е. с недостатком финансов.

Чтобы осуществить эту мысль, нужны были средства, притом немалые. Но где их взять? Вот вопрос, на который трудно было ответить. Нельзя было ожидать каких-либо доброхотных даяний извне на сооружение храма, тем более ждать отпуска казенных сумм, выдававшихся по особенному ходатайству только в исключительных случаях. Тогда о. Павел остановился на такой мысли: устроить храм-памятник русско-японской войны с усыпальницей для воинов, погибших в Чемульпо и др. местах Кореи в 1904–1905 гг., в который был бы перенесен их прах и погребен на вечные времена в одной общей братской могиле под церковью. Места свободного для храма-усыпальницы в Миссии не имелось, других подходящих для сей цели участков поблизости не было, поэтому оставалось одно: обратиться к состоявшему тогда Генеральным Консулом в Корее А. с. Сомову с просьбою исхлопотать, если это возможно, отвода части консульского участка, соприкасающегося с Миссией для устройства означенного храма-памятника. Участок консульский был огромных размеров, наполовину пустующий, следовательно, без ущерба для консульства часть его могла быть уступлена Миссии. А. С. Сомов пошел было сначала навстречу доброму начинанию о. Архимандрита, заручился согласием надлежащих ведомств на отмежевание просимого клочка земли и на отпуск необходимой суммы денег, которая в то время находилась в его распоряжении от продажи консульских участков в местечке Мозампо. Таким образом, оставалось лишь только оформить передачу земли и выделение средств, и церковь была бы устроена. Тем более что Св. Синод дал уже на это свое благословение. Но как раз на беду этому делу случилось какое-то несогласие между о. Павлом и г. Сомовым. А. С. Сомов, как оказалось, дал неблагоприятный отзыв об о. Архимандрите и тем дело окончательно провалил.

Тогда о. Павел ухватился, как утопающий за соломинку, за Комитет по Увековечению Памяти Русских Воинов, павших в войну в 1904–1905 гг., находившийся под председательством Великой Княгини Ольги Александровны в Петербурге[107]. К нему он и прибег с просьбою о помощи и содействии в вышеозначенном деле.

Вот что он писал, между прочим, по этому поводу в названный Комитет Великой Княгини от 12 марта 1910 г.: «Славный подвиг чемульпоских героев 27-го января 1904 года составляет, несомненно, одну из славных страниц русской военной истории. Память об этих героях не только должна быть незабвенна для русских людей, но она живет и сохраняется на месте событий в Корее, где тысячи очевидцев со слезами рассказывают о том, как под звуки гимна с криками «ура!» команды «Варяга» и «Корейца» вступили в неравный бой с японской эскадрой и своей геройской смертью навсегда прославили Андреевский флаг. Поэтому вполне понятно, что вскоре по возвращении русских людей в Корею было возбуждено ими ходатайство об увековечении памяти героев, каковое ходатайство было повторено, причем как духовная, так и дипломатическая миссии в Сеуле[108] нашли справедливым и достойным славной памяти героев просить о перенесении их праха из Чемульпо с иностранного кладбища на русский участок дипломатической миссии в Сеуле, с тем чтобы над братской могилой воинов, устроить первый в Корее православный храм (домовая церковь Духовной Миссии приютилась временно в школе). На донесение Генерального Консула от 16 декабря 1908 г. последовала Высочайшая резолюция от 5 января 1909 г. такого содержания: «Вполне согласен». Ввиду же того, что в Корее на Ялу и по северо-восточному побережью разбросаны могилки сухопутных воинов, постоянный надзор за ними из-за отдаленности их невозможен, частое же командирование чиновников для поддержания в приличном виде могилок неудобно и сопряжено с крупными расходами. Начальник Православной Миссии и Генеральный Консул ходатайствовали о высочайшем разрешении на перенесение под проектируемый храм-памятник праха всех воинов, рассеянных по языческой Корее, на каковом донесении от 15 августа 1909 г., за № 46, собственною Его Императорского Величества рукою начертано: «Правильно». Вследствие изложенных обстоятельств в смету Св. Синода как в 1909 г., так и в 1910 г. была внесена сумма на построение в Сеуле храма-памятника, но в обоих случаях сумма эта (30 000 руб.), разрешенная бюджетной комиссией, была исключена по соображениям для нас неизвестным. Возбужденное мною перед Синодом ходатайство о всероссийском церковном сборе на устройство храма в Сеуле, также было отклонено за обремененностью церквей всевозможными сборами и налогами. Так рушились одно за другим наши ходатайства. Но у нас оставалась еще одна надежда, а именно: в мае 1909 г. Генеральный Консул в Сеуле возбудил через свое Министерство ходатайство о 40 000 иен, только что полученных консульством за проданный японцам участок Морского Министерства в Мосампо. Он просил, чтобы деньги эти были обращены на Высочайше одобренный храм-памятник морякам, принявшим славный бой у Чемульпо. Деньги эти, можно сказать, свалились с неба, так как за морской участок в Мосампо в течение многих лет аренда не выплачивалась, и японцы могли его конфисковать. Однако оказалось, что эти деньги по требованию Морского Министерства недавно высланы в Петербург.

«Ныне беру на себя смелость от лица Корейской Духовной Миссии повторить ходатайство Генерального Консула в Сеуле но уже перед названным Комитетом об обращении 40 000 иен на храм-памятник в Сеуле, с тем чтобы Комитет по согласовании с Морским Министерством представил изложенное здесь дело на всемилостивейшее усмотрение Государя Императора в согласии с приведенными Высочайшими резолюциями о построении в Сеуле первого православного храма-памятника и усыпальницы при нем для чемульпоских героев и всех русских воинов, живот свой положивших в пределах Кореи в минувшую войну».

Последовал ли какой-либо ответ на это ходатайство, сказать затрудняемся. Вернее всего нет, иначе бумага имелась бы в делах Миссии. Во всяком случае, известно, что ни просьбы, ни ходатайства, ни царские резолюции не принесли помощи делу. Попытки остались попытками, просьбы «гласом вопиющего в пустыне».

Таким образом, из-за противодействия одного человека, стоявшего в то время у власти в Корее, слову которого, по-видимому, все же придавалось некоторое значение в правящих сферах Петербурга, доброе начинание рушилось вконец. Прах убиенных воинов в Чемульпо и других местах Кореи был собран и перевезен во Владивосток, где и погребен на морском кладбище в «Гнилом Углу» в 1912 г.

Миссия по-прежнему осталась со своей маленькой импровизированной «церковкою», ютящейся в школьном здании, и не может, конечно, мечтать о построении более приличного храма в будущем, ибо собрать несколько тысяч на постройку церкви по нынешним временам – задача невыполнимая или почти невыполнимая, а строить ее частями без капитала, в чаянии частных пожертвований – предприятие рискованное.

Служебные перемены в третьем составе Миссии в 1906–1912 гг.

За шестилетний период управления Миссией о. Павлом (1906 – 1912 гг.) в ее составе произошли следующие перемены:

1) В 1907 г. иеродиакон Варфоломей посвящен был в сан иеромонаха и командирован во Владивосток для несения пастырских и законоучительских обязанностей во вновь устроенную церковь-школу «Памяти убиенных воинов», что на Маньчжурской улице.

2) В 1908 г. рясофорные послушники Федор Перевалов и Константин Зигфрид согласно указу Св. Синода пострижены в монашество, первый с именем Феодосия, второй – Кирилла. Над тем и другим чин пострижения совершал о. архимандрит Павел.

3) В том же году о. Кирилл посвящен в сан иеродиакона с оставлением его при прежних обязанностях в Миссии.

4) В том же году русские мальчики, взятые с Седанки, Константин и Николай Пирожковы снова отправлены в Седанку[109].

5) В том же году Миссия, согласно указу Св. Синода, перешла из под ведения С.-Петербургского митрополита в ведение Владивостокского архипастыря.

6) В 1909 г. иеромонах Варфоломей из-за перехода его в Камчатскую Миссию отчислен из состава Корейской Миссии и вместо него командирован во Владивосток иеромонах Владимир (Скрижалин).

7) В том же 1909 г. за отсутствием рядового иеромонаха в Миссии прибыл в Сеул для временного исполнения пастырских обязанностей, когда-то полагавший начало миссионерству в Корее иеромонах Николай (Алексеев).

8) В 1910 г. монах Феодосий (Перевалов) посвящен в сан иеродиакона и иеромонаха с оставлением его при прежних обязанностях в Миссии[110].

9) В том же году иеромонах Николай отчислен из состава Миссии в Сеуле с причислением его к Миссии Уссурийской во Владивостоке[111].

10) В 1911 г. о. Владимир возвратился из своей командировки в Сеул и вместо него назначен во Владивосток иеромонах Феодосий.

11) В том же году иеродиакон Кирилл отчислен от состава Миссии с причислением его к братству Свято-Троицкого Уссурийского монастыря Владивостокской епархии[112].

12) Вместо о. Кирилла посвящен в сан диакона старший учитель миссийской школы кореец о. Иоанн Кан[113].

13) В 1912 г. диакон Иоанн Кан посвящен в сан священника для несения пастырских обязанностей в станах.

14) В том же 1912 г. начальник Миссии архимандрит Павел вызван в С.-Петербург на чреду священнослужения и проповеди слова Божия, где в непродолжительном времени посвящен был в сан епископа Никольско-Уссурийского, викария Владивостокской епархии с местопребыванием во Владивостоке[114].

15) В том же году церковь-школа во Владивостоке изъята из ведения Миссии и передана в ведение Владивостокского епархиального начальства; единовременно с сим заведующий ее иеромонах Феодосий отчислен к епархиальному ведомству.

Таким образом, из многочисленного состава Миссии к половине 1912 г. оставалось в ней всего лишь два священнослужителя: о. Владимир и о. Иоанн Кан. Первый – штатный, второй – нештатный члены Миссии. Остальные (учители и катехизаторы) – миряне, вольнонаемные корейцы.

Этим, собственно, мы и заканчиваем свой обзор третьего состава Миссии, находившегося под руководством о. Павла, и перейдем к обзору других предстоятелей учреждения, следовавших один за другим после него, которые находились уже в непосредственном ведении Преосвященного Викария Владивостокского.

Архимандрит о. Иринарх (Шемановский)[115]

После о. Павла начальником Миссии был назначен о. Архимандрит Иринарх (Шемановский), служивший перед тем несколько лет на том же миссионерском поприще в пределах крайнего севера в Миссии Обдорской.

На о. Иринарха, перед назначением его в Сеул, возлагались большие надежды со стороны начальства как на человека испытанного и закаленного на миссионерском поприще.

Впрочем, и он сам открыто говорил о своей исключительной трудоспособности и энергии всем, с кем ему приходилось вступать в разговор, утверждая, что он человек сведущий в миссионерстве, что проповедь для него слишком знакомое дело, что Миссию сумеет поставить на такую высоту, как никто до него, и т. д.

– Я так сидеть, сложа руки, не буду, – говорил с уверенностью словоохотливый архимандрит, – у меня работа пойдет во всю ширь. Жизнь миссийская забьет кипучим ключом. Сам стану во главе дела, сам поведу катехизацию в народе, сам буду привлекать язычников к вере во Христа. Я сумею поставить дело, сумею возвести его на должную высоту.

На робкое замечание некоторых лиц, что корейский язык трудно осилить и это большая препона к проповеди, о. Архимандрит с жаром отвечал:

– Э, полноте, господа! Язык для необразованных – неприступная крепость, а для меня – сущие пустяки. При моей памяти и способности, это дело нескольких месяцев, если не сказать недель. Мне не в первый раз изучать языки.

На подобного рода заявления пишущий эти строки как-то раз заметил:

– Вы, о. Архимандрит, напрасно так увлекаетесь быстротой изучения языка. Насколько я понимаю, вы не учитываете всю трудность и сложность корейской речи. Языки, восточные вообще и корейский в частности, не таковы, чтоб можно было ими пренебрегать и тем более относиться к изучению их с такой легкостью. Наоборот, овладение ими из-за их особой конструкции представляет большие, малопреодолимые трудности.

С приездом в Сеул о. Иринарх действительно, как говорят, взялся ретиво за изучение языка. Не удовлетворяясь одним корейским, он принялся за английский. Чтобы лучше воспринять звуки чужой для него речи, запасся огромнейшею трубою наподобие граммофонного рупора, которую приставлял во время уроков то к одному, то к другому уху, тщательно стараясь уловить придыхания и другие тонкости произношения.

В первый месяц занятия его шли якобы сносно, во второй – слабее, в третий – окончательно приостановились.

«Злые языки», подсмеиваясь над ним, говорили: «О. Иринарх прекрасно изучил «два языка» (два корейских слова): пуль – огонь и муль – вода, которые пустил в оборот. Когда нужно говорить «пуль», он говорит «муль», когда «муль» – тогда «пуль».

С окончанием занятий по языковедению, естественно, нужно было ожидать, что о. Иринарх приступит к миссионерской работе, хотя бы через переводчиков, о чем так много и самоуверенно говорил. Однако и этого не случилось. Ни проповеди, ни другие задания Миссии не оправдали его горячих вожделений, и он вскоре потерял к ним всякий интерес.

Отчего произошла в нем такая быстрая перемена, сказать с достоверностью затрудняемся, но, полагаем, не без причины. Причина, по нашему мнению, крылась в том, что преосвященный Антоний (Коржавин), архиепископ Тверской, как-то имел неосторожность предложить ему кафедру епископа Старицкого, Викария Тверской епархии, т. е. хотел возвести его в степень своего ближайшего помощника в Твери. Это так вскружило голову честолюбивому архимандриту, что он стал и во сне видеть архиерейскую мантию. Однако предложение оставалось предложением и дело дальше этого не пошло. Между тем, о. Иринарх не переставал ожидать с часу на час синодского указа о назначении его в Тверь, а, следовательно, и распоряжения своего ближайшего начальства о сдаче Миссии преемнику. Но ни указа, ни распоряжения епархиального начальства, ничего другого подобного сему не последовало. Дело оставалось по-прежнему неопределенным, невыясненным. Это страшно нервировало архимандрита и не давало ему покоя ни днем, ни ночью. При таком состоянии духа ясно, что можно забыть не только про «языки», но и про все на свете. Много нужно иметь сил и самообладания, чтобы отогнать от себя навязчивые, тщеславные мысли и не увлекаться такого рода посулами. Поэтому не мудрено, что такую впечатлительную натуру, как о. Иринарх, постигли горькие разочарования и отсюда и проистекали все печальные последствия.

Между тем до Владивостока стали доходить неблагоприятные для о. Архимандрита слухи о том, что он будто бы ничего не делает, предается «бахусу», чудит и т. п. Насколько были справедливы эти слухи, сказать затрудняемся. Во всяком случае епархиальное начальство не замедлило отозвать его во Владивосток и там в 1914 г. дало ему другое соответствующее назначение, а именно: поставило заведующим церковно-учительскою семинариею на Седанке.

Во Владивостоке о. Иринарх сначала как будто умиротворился или, по крайней мере, делал вид, что умиротворился (должность заведующего семинарией считалась ниже должности начальника Миссии), но не надолго. Перспективы архиерейства снова стали кружить ему голову и не давать покоя. Кроме того, неприятности с учителями семинарии, настроенными по отношению к нему оппозиционно, принесли также немало огорчений. Тогда епархиальное начальство, чтобы раз и навсегда отделаться от докучливого архимандрита, снеслось с кем следует, и в результате состоялось назначение его (в 1916 г.) в Туркестанскую епархию в один из монастырей (Иссыккульский)[116] в качестве настоятеля.

Каково было его служение на новом месте, как он управлял вверенною ему обителью, нам не известно. Имеются лишь только сведения о том, что монастырь Иссыкульский был разграблен, братия перебита и сам о. Иринарх убит восставшими киргизами в 1917 или 1918 г.

В общем, о. Иринарх был прекрасной души человек, очень добрый, отзывчивый сердцем. Всякий, кто к нему обращался, получал от него помощь. Кроме того, он был очень доверчив к окружающим и, главное, не злопамятен. Если на кого и имел негодование, так только на одну минуту, оборвет виновного, тем и делу конец. Правда, любил он иногда поговорить о себе, похвастаться знаниями и способностями, особенно «ученостью», но все это носило невинный характер, по крайней мере никому не вредило из числа посторонних лиц, за исключением разве самого о. Иринарха, потому что язык был враг его.

Не будь он назначен в Корею, а на какой-либо другой, более почетный пост в Россию, несомненно, он был бы на месте, во всяком случае, не было бы тех недоразумений, какие произошли с ним в Сеуле и во Владивостоке.

О. Иринарх во время пребывания своего в Миссии занимался садоводством и главным образом собиранием старинных редкостей корейских, как то: посуды, одежды и всякого рода предметов домашнего обихода – для своего маленького импровизированного музея, который хотел открыть в стенах Миссии. Коллекция вещей была собрана довольно значительная по количеству и сравнительно недорогая по затратам, но все же она стоила ему немалых денег. Это были в основном личные средства и в небольшой мере казенные миссионерские. Впоследствии из-за отсутствия помещения в Миссии музей согласно распоряжению преосвященного Павла передан был иеромонахом Феодосием (в 1918 г.) в собственность Владивостокского Восточного института безвозмездно, где и хранятся его ценности по сие время среди других редкостей Дальнего Востока[117].

Из служебных перемен, бывших при о. Иринархе среди служащих Миссии, можно указать разве только на ту, что в его время посвящен был один из учителей миссийской школы, некий кореец Лука Ким в сан диакона[118]. Других же, более памятных перемен не произошло. Число служащих корейцев в означенный период было то же, что при о. Павле, за исключением русских, которых оставалось всего только два человека: о. Иринарх и о. Владимир.

Игумен Владимир (Скрижалин)[119]

После о. Иринарха вступил в управление Миссией иеромонах о. Владимир (Скрижалин) в качестве заведующего. О. Владимир по настоянию о. Иринарха вскоре по вступлении его в должность возведен был в сан игумена и пожалован орденом св. «Анны» 3-й степени. Не получивши соответствующих полномочий начальника учреждения, о. Владимир тяготился новою для него должностью, не дававшей ему никаких прав и привилегий по службе и тем не менее требовавшей тех же забот и попечений, что и от правомочного начальника Миссии. Тем более, что со вступлением его в должность дела, подлежавшие осуществлению на месте, стали представляться на предварительное благоусмотрение епархиальной власти во Владивостоке, и он, заведующий, мог действовать только в пределах резолюций своего епископа.

Владивосток, нужно отметить, всегда смотрел на Миссию, узкоепархиальным взглядом, не считаясь ни с ее привилегиями, ни с заграничным положением, видел в ней ни что иное, как простой заурядный приход своей епархии, с которым считаться-де излишне[120]. Отсюда шаблонные, ничего не говорящие указы и приказы епархиального начальства, часто ставившие заведующего в тупик, в виду трудности их исполнения, не редко несоответствия законам и обычаям страны. Ненормальность такого явления была очевидна, но средств к исправлению или уничтожению ее не было никаких. Между тем, о. Владимир был уведомлен епархиальной властью, что пост свой он занимает временно, что в недалеком будущем вакансия его будет заменена лицом дипломированным, специально подготовленным для сего, которое займет должность предстоятеля учреждения и направит жизнь миссийскую по определенному руслу. Само собой разумеется, что подобного рода заявление не могло служить подспорьем делу, наоборот, оно тормозило его, приносило существенный вред, тем более что вызвано было ничем иным, как личною неприязнью к о. Владимиру со стороны власть имущих Владивостока.

Служившие в Миссии корейцы, пользуясь непрочностью положения о. заведующего, особенно его одиночеством (он был в то время один русский миссионер в Миссии), стали злоупотреблять своими обязанностями по службе и даже прибегать ко всякого рода обманам и надувательству, особенно в хозяйственных делах, за чем было трудно уследить одинокому человеку при общей и круговой поруке служащих.

Чтобы избавиться от такого рода явлений, о. Владимир обратился к епархиальному начальству с просьбой назначить ему в помощь псаломщика из русских, знающего пение, который смотрел бы за служащими учреждения и помогал ему в деле миссионерства. Просьба эта вызвана была еще тем обстоятельством, что управлявший в то время миссийским хором вышеупомянутый М. Г. Ким, периодически бастовал в церкви, иногда по самым маловажным причинам, и очередные богослужения, нередко, оставались без какого бы то ни было руководителя в хоре. Заявление о. Владимира было принято к сведению и вскоре после сего был прислан псаломщик. Это был молодой человек, только что перед тем окончивший курс в духовной семинарии, П. А. Афанасьев[121].

За время пребывания о. Владимира у кормила правления жизнь Миссии текла обычным порядком, нового в ней ничего не предпринималось, да и трудно было что-либо предпринять в виду тех рамок, в которые был поставлен о. Владимир епархиальными властями.

В 1917 г., как раз в первую волну так называемой» бескровной» русской революции, когда со дня на день ожидалось прибытие в Миссию нового настоятеля, только что окончившего перед тем курс наук в Восточном Институте во Владивостоке, о. Владимир подал прошение об отчислении его из состава Миссии и единовременно с сим просил Протопресвитера Военного и Морского духовенств о зачислении его в Действующую армию на одну из священнических вакансий. Просьбы та и другая были уважены[122] и он, по прибытии своего заместителя, не замедлил распрощаться с Миссией и миссионерской деятельностью и в половине июня вышеозначенного года отбыл к месту нового своего служения.

Итак, пробыв в Сеуле более 10 лет, из них три года в должности заведующего, о. Владимир принужден был оставить свой пост и искать себе пристанища в новой, незнакомой ему военной среде, жить в условиях ежеминутной опасности (или быть убитым или искалеченным вражеской пулей). Каково было его служение на новом месте и жив ли он вообще в настоящее время, мы не знаем. По крайней мере, после того, как он оставил Миссию, не было от него никаких известий.

Иеромонах о. Палладий (Селецкий)[123]

С отъездом о. Владимира в управление Миссией вступил давно ожидавшийся иеромонах Палладий, только что перед тем окончивший курс во Владивостокском Институте.

О. Палладий, насколько нам известно, в дни своего студенчества пользовался особым благоволением преосвященного Павла, епископа Никольск-Уссурийского, помогавшего ему материально и морально для успешного окончания курса в названном Институте. При отправлении его в Сеул владыка обещал ему исхлопотать в самом непродолжительном времени сан архимандрита, т. е. хотел возвести в степень правомочного начальника учреждения. Бесспорно, преосвященный осуществил бы свое намерение, если бы сам о. Палладий не напортил себе, а также и преосвященному Павлу.

Прибыв в Сеул, о. Палладий сразу же усвоил тактику резко противоположную той, которой следовали его предшественники. Например, к начальству стал относиться критически, к подчиненным – высокомерно и пренебрежительно, особенно к корейцам, которых называл не иначе, как неотесанными «дубинами», глупыми кореезами и т. п. Из числа служащих один только псаломщик П. А. Афанасьев успел снискать у него некоторое доверие и расположение. Прочие же все не выходили из одной общей категории «бездельников».

Первое, что сделал о. Палладий, это – закрыл школы, функционировавшие со времен о. Павла, и единовременно с сим, распустил всех 122 учителей и учащихся[124].

Правда, это было сделано не самовольно, а по настоянию владыки Павла, но, тем не менее, удар просветительско-миссионерской работе нанесен был более чем тяжкий, от которого Миссия едва ли сможет оправиться. Преосвященный Павел объяснял свое распоряжение тем, что с наступлением революции в России, принимавшей грозно-затяжной характер, нельзя будет рассчитывать на получение каких бы то ни было сумм на содержание Миссии, и тем более на содержание ее школ. Поэтому в силу необходимости пришлось заблаговременно сделать вышеозначенное распоряжение.

Само собой разумеется, что такое мероприятие, как закрытие школ, не прошло даром, оно подняло целую бурю негодования со стороны заинтересованных лиц, особенно учителей, лишившихся заработка, а, может быть, даже насущного куска хлеба. Учителя, не отдавая себе отчета о происходящем в России «хаосе», весь пыл гнева устремили на о. Палладия, как главного виновника их увольнения. О. Палладий, видя какой оборот приобретает дело, сослался на преосвященного Павла, приказавшего-де ему против воли и желания исполнить «несуразное», по его выражению, распоряжение. Тогда недовольные, оставив о. Палладия в покое, открыли поход против владыки Павла, стараясь очернить, унизить его в глазах христиан-корейцев, называя злейшим врагом просвещения вообще и школьного в частности. Чтобы больше принести вреда и неприятности преосвященному, они составили коллективную бумагу и направили ее в русско-корейский революционный трибунал, собравшийся в то время в г. Никольск-Уссурийске с просьбою, запретить «ненавистному» епископу вмешиваться в дела корейской Миссии в Сеуле как человека бесполезного, даже вредного для миссионерского дела среди корейцев.

Можно себе представить, что произошло после чтения означенной бумаги в корейской революционной толпе, заседавшей в вышеозначенном собрании. Лишь только закончилось чтение бумаги, как послышались дикие выкрики по адресу ни в чем неповинного архипастыря: «Убрать его! Вон его! Долой его! Арестовать его!» и т. д. Нужно заметить, что среди заседавших были не только миряне, но и подведомственные епископу священники-корейцы Никольско-Уссурийского и Посьетского районов, когда-то обласканные, облагодетельствованные своим архиереем, его ставленники, теперь кричали вместе с безумной толпой: «Распни, распни его»! Картина удручающая. Кажется, было забыто все доброе, хорошее, христианское, сделанное владыкою для корейцев вообще и уссурийских в частности. Ведь никому так неизвестно, как пишущему эти строки, с какою бывало любовью и доброжелательством относился он к корейцам, их быту, положению как в самой Корее, так и в Уссурийском крае. Кто больше всех беспокоился об их школах, приходах, как не преосвященный Павел! Кто являлся главным защитником корейцев перед властями во Владивостоке, как не тот же преосвященный? И вот в результате мы видим, чем оплачивают они заботу о них: вместо благодарности – черною неблагодарностью, вместо признательности – дерзким диким походом против своего архиерея. Дальше этого идти, кажется, уже некуда!

Пишущему эти строки как-то раз (в то же революционное время) пришлось быть по делам служебным у преосвященного владыки архиепископа Евсевия и в разговоре показалось уместным высказать архипастырю несколько слов по поводу вышеозначенного выступления корейцев, спросить его, почему он, архиепископ, не выступил на защиту своего преосвященного Викария? Почему не провозгласил своего святительского прещения на эту гнусную революционную банду, собравшуюся судить неподвластного ей архиерея?

Владыка глубоко вздохнув, сказал: «Вы говорите, почему я молчу, почему не выступаю в защиту преосвященного Павла? Посудите сами, перед кем я должен выступить и защитить его? Перед волками и защитить от волков. Вы не знаете, насколько мы теперь безоружны, беззащитны… Мы совершенно потеряли под собой почву… Теперь каждый, кому не лень, может нас «лягнуть», если не сказать более. Лично я разве гарантирован от грубых выходок этой толпы?

На меня так же, как и на преосвященного Викария сыплются обвинения. Вот изволите видеть, как меня аттестуют мои же ставленники».

При этом владыка взял с письменного стола письмо, присланное ему каким-то священником из провинции, и стал его читать. Боже мой, какая это была брань! Какая ложь против архиепископа! Я после двух-трех страниц чтения (письмо было длинное) попросил владыку прекратить читать это невыносимое по дерзости и выражениям «послание». Мне было невыносимо больно за горячо любимого архипастыря. У меня невольно выступили слезы на глазах. Смотрю, у Владыки точно также глаза оросились слезами. Утешать было бесполезно, да и чем утешишь, когда все мы в одном и том же положении. Я молча встал, молча поклонился, молча облобызал его десницу и с тяжелым чувством вышел из его покоев. Вот, думаю, заварилась всероссийская «каша»! Дождались «волюшки»! Нечего сказать, хороша свобода! Воцарившийся «хам», как видно, покажет нам свободу. Нет, говорю себе, от добра добра не ищут, дальше нам ждать хорошего нечего. Мерзость запустения распространяется везде и всюду и, видимо, заполнит собою всю Россию, а может быть даже другие страны.

Между тем, когда Уссурийские корейцы судили преосвященного Павла в Н.-Уссурийске, в Сеуле приблизительно в то же время разнесся слух, что владыка Павел выехал в Токио передавать Сеульскую Миссию японцам[125]. Известие это, как говорится, подлило масла в огонь. Теперь не только недовольные учителя-корейцы, но и сам о. Палладий открыто выступили против своего покровителя, как «злейшего врага» Миссии, старающегося якобы «объяпонить» учреждение.

Чтобы отколоться от «ненавистного» Владивостока и своего «нежелательного» епископа, о. Палладий собрал несколько человек христиан-корейцев, выступавших против Преосвященного, и предложил им решить: желают ли они оставить Миссию в подчинении Владивостока, стремящегося передать ее в руки японцев или же хотят добиться самостоятельного независимого положения? Корейцы, как всегда готовые встать в самых даже маловажных вопросах в оппозицию японцам, конечно, не задумываясь, решили отколоться от «ненавистного» Владивостока. А один из них (священник Иоанн Кан) заикнулся даже об автокефалии корейской церкви (хороша автокефалия при двух-трех десятках христиан!), забывая, что автокефалии даются властью законным порядком, целым народностям во главе с их епископами.

После нескольких обсуждений составлено было прошение за подписями присутствующих (о. Палладий не приложил своей подписи, видимо, считал действия свои все же незаконными) и направлено в Св. Синод. В прошении, между прочим, говорилось, что корейцы-христиане желают, чтобы Миссия была самостоятельною, независимою ни от Владивостокского, ни от Японского, ни от какого-либо другого архиерея, кроме Синода, что во главе ее должен стоять правомочный начальник, непременно в сане архимандрита (а именно: о. Палладий).

Какая судьба постигла прошение, нам неизвестно, полагаем, что оно не произвело впечатления на членов Св. Синода, а если и произвело, так самое отталкивающее, тем более, что изложено было в духе самостийном, революционном, противном любви и смирению христианскому. А, может быть, оно не было принято во внимание, потому что Синод в то время был завален подобного рода бумагами, приходившими со всех концов России. Кроме того, Св. Синод доживал последние дни своей жизни[126].

Словом, так или иначе, дело с прошением провалилось окончательно и, как ни странно, никто из «воинствующих» корейцев не поинтересовался им ни в ближайшее время, ни в последующее. Миссия как была, так и осталась в ведении Владивостокского епархиального начальства, по крайней мере, до поры до времени.

Между тем преосвященный Павел, не зная ничего о происходящем в Сеуле, послал к о. Палладию одного катехизатора, некоего Самуила Ли, когда-то служившего в Сеульской Миссии и потом перешедшего в Уссурийскую, с просьбою дать ему катехизаторское место в каком-либо из станов в провинции, хотя бы при самом минимальном вознаграждении. Самуил не замедлил прибыть в Сеул и предстал пред «грозная» очи о. Палладия с архиерейским письмом в руках. О. Палладий, узнав, в чем дело, тотчас велел ему немедленно убираться вон к «своему архиерею»; причем вдогонку испугавшемуся и оторопевшему просителю добавил: «Ваш архиерей мне не указ, я сам знаю, кого мне принимать, кого гнать, кого миловать!..». Получился грандиозный скандал[127].

Чтобы образумить не в меру расходившегося инока, преосвященный Павел написал ему письмо с выражениями неудовольствия, но довольно корректное по содержанию. В ответ на это получил от него дерзкое послание, грубое, до неприличия оскорбительное, в котором о. Палладий называл архиерея «большевиком» и другими умаляющими честь и достоинство епископа эпитетами.

Далее преосвященному Павлу ничего не оставалось делать, как вышеозначенную грамотку представить на суд архиерейского совета, только что начавшего функционировать во Владивостоке, и ждать его решения.

Епископский совет по рассмотрении дела определением своим постановил: «о. иеромонаха Палладия немедленно отозвать из Сеула во Владивосток в распоряжение преосвященного Викария и вместо него назначить другого иеромонаха по усмотрению Преосвященного».

Итак, пробыв три с половиной месяца в Сеуле, о. Палладий принужден был распрощаться с Миссией и миссионерской деятельностью, к которой готовился столько времени, и снова возвратиться во Владивосток.

Перед возвращением его во Владивосток, Преосвященный Павел, благодаря своему мягкосердечию и незлобию, высказался о нем, между прочим, так: «Пусть возвращается, Бог с ним! Дадим ему какое-нибудь место, вернее всего в корейском стане, пускай его служит… по мере того, насколько осознает свою вину (если только осознает и извинится) я не прочь сделать его своим помощником по Уссурийской Миссии. Кто знает, со временем, может быть, будет еще архиереем… Теперь в нем говорит молодость, пылкость, невыдержанность, а там, Бог даст, все уляжется и он будет хорошим, полезным работником».

Не знаем, осознал ли о. Палладий свою вину, смирил ли себя перед оскорбленным владыкою, несомненно, лишь то, что он вскоре по прибытии во Владивосток снял с себя священный сан без всякого со стороны епархиальной власти повода и поступил на какую-то гражданскую службу. После, по частным сведениям, дошедшим до нас, был якобы выслан (при падении Владивостока в 1922 г.) советскою властью к себе на родину (на Волынь) и там исчез для Миссии бесследно.

Из всего вышеизложенного видно, что революция, разразившаяся в России, докатилась и до Сеула и здесь среди кучки русских людей и некоторых христиан-корейцев разразились, как эхо революции события, наделавшие немало шуму и причинившие много неприятностей. Таков психоз всякой революции, болезненный и неотвратимый: психоз, которым заболела почти вся тогдашняя Россия.

Мы не стали бы приводить вышеупомянутую историю, если бы этот случай был единичный, но дело в том, что подобные факты повторялись и повторяются до настоящего времени и, видимо, будут повторяться впредь, если не будут приняты против них решительные меры. Повторяются они не только у нас, православных, но и в инославных миссиях, отличающихся, как известно, строгостью дисциплины. Например, у местных американских методистов и пресвитериан бывают подобные скандалы, чуть ли не ежегодно, особенно на почве денежной и служебной[128]. Поэтому умалчивать, о такого рода явлениях, по нашему мнению, грешно и преступно.

По отстранении от должности о. Палладия на его место вступил командированный из Владивостока иеромонах (ныне архимандрит) Феодосий[129]. Иеромонах Феодосий был не новым человеком для Миссии: он еще раньше состоял в ней на службе в течение 5–6 лет в качестве регента и учителя пения в школе, следовательно, был знаком с ее порядками и постановкой дела. Он прибыл в Сеул в конце сентября 1917 г., как раз перед отъездом своего предшественника, срочно уезжавшего во Владивосток для отчета в своих действиях начальству.

Не легкая жизнь выпала на долю нового заведующего, она ничего ему не сулила хорошего, кроме одних огорчений, неприятностей и всякого рода забот. Русская революция давала себя знать не только в пределах отечества, но и здесь, за границей. Русские люди, случайно оказавшиеся за рубежами своей отчизны, обречены были на всевозможные лишения вплоть до нищенства. Коммунисты в России проявили себя ярыми врагами веры и народности русской, весь здоровый мыслящий элемент выброшен был за борт, слово «патриот» вытравлялось из всех слоев общества, всякий человек, любящий свою родину, объявлялся, чуть ли не изменником, врагом своего народа и отечества. В это-то беспринципное, ужасное по последствиям время, иеромонаху Феодосию пришлось нести на своих плечах, нелегкое бремя по управлению Миссией; стоять, так сказать, «на Божественной страже» без какой бы то ни было опоры и поддержки извне, со стороны родины и Церкви.

Критическое положение Миссии в первой половине 1918 г.

В 1917 г. Миссия имела еще кое-какие средства, следовательно, могла держаться до поры до времени без особенной нужды. Но с наступлением 1918 г., лишившись казенного содержания и не имея никаких статей дохода, обречена была на всевозможные испытания и всякого рода лишения, от которых, думалось, нет никакого спасения. Заведующий Миссией, видя безвыходность положения, стал обращаться к своим архипастырям[130] во Владивосток с просьбою о помощи и содействии, указывая, что в дальнейшем Миссия не может функционировать без средств к существованию.

Насколько было печально ее положение (да и ее ли одной?) можно видеть из писем преосвященного Павла и владыки архиепископа Евсевия, адресованных на имя иеромонаха Феодосия в первые 3–4 месяца 1918 г. Которые как представляющие некий исторический интерес приводим здесь почти полностью.

Преосвященный Павел, заботясь об обеспечении Миссии в официальном письме своем от 30 января 1918 г. писал из Москвы следующее[131]:

«Вследствие изданного декрета об отделении Церкви от Государства и невозможности получить казенные средства на содержание Сеульской Миссии в текущем году, довожу до вашего сведения и надлежащего исполнения, что согласно моему рапорту от 7/XI – 1917 г. № 1070 на имя архиепископа Владивостокского, резолюцией последнего от 20/ХП – 1917 г. за № 1656 разрешается вам сдать в аренду под различное предприятия, с ведома Генерального Консульства в Сеуле, главное двухэтажное здание Миссии со всеми второстепенными постройками сроком на один год или менее, с тем, чтобы служащие Миссии перешли на жительство в помещение бывшей школы[132], куда перенесли бы и церковь с утварью. О размере арендной платы и условиях имеете сообщить архиепископу Владивостокскому. Если арендная плата будет мала, то соответственно с сим вы имеете сократить жалованье и все расходы по Миссии таким образом, чтобы денег хватило до конца года. Хотя я и предполагаю просить пособие для Сеульской Миссии, но, во-первых, неизвестно получу ли, а во-вторых, вследствие крайне низкого курса рубля пособие это будет ничтожно».

Несмотря на распоряжение преосвященного, ни главный дом, ни второстепенные постройки, о которых упоминается в оном письме, не могли быть сданы в аренду по той простой причине, что не имелось на них арендаторов, да и сейчас то же самое, мало ощущается нужды в европейских зданиях в Сеуле. Жители (корейцы и японцы) предпочитают жить в своих национальных домиках-клетушках, где чувствуют себя куда лучше, чем в наших помещениях. Что касается европейцев, то здесь их очень не много, причем в большинстве своем они имеют собственные особняки, устроенные по своему вкусу и умению.

Далее в постскриптуме преосвященный Павел приписал следующие слова: «Шлю вам привет из Москвы, куда я приехал с трудом 24 января. Поместился в Духовной Семинарии по Садово-Каретной улице. Питаемся скудно, хлеба дают одну четверть фунта очень плохого качества. Заседания Собора идут успешно, но боимся, что нас могут разогнать. Крестный ход из всех московских церквей 28 января вышел грандиозен. Народу участвовало 500 000 человек. Я имел счастье участвовать в крестном ходе, выйдя из Кремлевского Благовещенского собора, где служил Литургию. Получено известие, что Синод, канцелярия и пр. захвачены большевиками. Как будем жить дальше, не ведаем. Возможно, что многие из нас останутся не только без крова, но и без куска хлеба. Вы счастливы, что живете сейчас в Корее. Благослови Вас Господь Бог!»

В другом письме, посланном от 10/23 марта того же 1918 г., владыка писал: «Мною все делается на Соборе для того, чтобы получить скорейшую помощь для Сеульской Миссии, но едва ли помощь так скоро придет. Вы, вероятно, уже слышали, что все синодальные учреждения захвачены, а капиталы (более 40 млн.) опечатаны. Налоги на свечи в 5 руб. на пуд уже сделаны для содержания Собора, а некоторые еще наложили по 10 руб. для содержания духовно-учебных заведений… А от нас все отмахиваются. Нужды и горя по горло у всех. Американская миссия с августа 1917 г. не получает содержания. Некоторые о. миссионеры поступили на частные заработки. Китайская миссия приступила уже к продаже некой недвижимости. Так все бедствуют!.. Здесь в Москве голодаем… Что будет?.. Дальше идти некуда!.. На ваш вопрос, как быть с миссией, отвечаю. Приступите теперь к следующим мерам. 1) Сократите до минимума служащих. Вы писали, что И. Н. Кан и Л. И. Ким хотят ехать в Россию на службу. Посоветуйте им выехать и выдайте денег на дорогу. 2) Приступите к продаже кое-какой недвижимости. В первую очередь продайте школьные дома в Каругае, Коха и Марысими. Дано будет разрешение на продажу дачи за северными воротами, если дадут около одной тысячи иен и если пришлете о том рапорт. 3) Мы все жалованья с 1 января не получаем ни копейки, рекомендую и вам расходовать на себя только то, что требуется на стол и самое необходимое. Ваша задача: протянуть с Миссией как можно дольше в ожидании помощи. Помощь же может прийти и не прийти, ибо дела идут с головокружительной быстротой. Благослови вас Господь на терпение, как и мы терпим и страдаем!»

Спустя несколько месяцев преосвященный Павел, обеспокоенный судьбою первых двух писем, снова писал от 4/17 апреля того же года: «Хотя я и посылал Вам из Москвы два заказных письма, но опасаюсь, что они не дошли. Теперь и денежные письма пропадают… поэтому настоящее письмо посылаю из Владивостока через одного члена Собора. Сообщаю Вам, что я докладывал о бедственном положении Сеульской Миссии, писал доклады спешные, но практической пользы добьемся едва ли скоро. Ибо церковь наша не только бедна, но и нища. А соборы церковные теперь тащат во все стороны, чтобы заткнуть вопиющие нужды на местах… Притом 40 млн. руб. церковных денег были конфискованы. В виду этого я уже писал Вам, чтобы Вы продавали ненужные школьные здания, а затем и дачу за северными воротами. Бывшую женскую школу[133] сдайте в аренду, если нельзя сдать главное миссийское здание. О. Иоанну Кану и Луке Киму, желающим уехать на службу во Владивосток, посоветуйте сделать это. Я уеду из Москвы не ранее 1 мая по новому стилю. Собор закрывается 7 апреля и возобновится с 1 сентября. В Москве голодаем – выдают по одной четверти фунта хлеба. Если не сухари – беда! Жалованья с января не получаем. Потерпите и Вы: деньги употребляйте только на самое необходимое и, если можно, откажитесь временно от жалованья. Я верю, что во второй половине года получите содержание для Миссии. Бедствуют все Миссии: Пекинская тоже приступила к распродаже кое-какого имущества. Спаси Вас Господь, помолитесь и о нас. Архиепископ Евсевий приедет в Москву как член Синода на Страстной. Буду действовать через него».

Не удовлетворяясь приведенными обещаниями преосвящ. Павла, заведующий Миссией счел нужным обратиться к владыке архиепископу Евсевию (тогда архиепископ находился еще во Владивостоке) с тою же покорнейшею просьбою ходатайствовать о содействии Миссии перед центральной церковной властью.

На эту просьбу благостный архипастырь ответил письмом от 2/15 мая 1918 г., из Москвы следующими строками:

«Сейчас я нахожусь в Москве, куда вызван в качестве члена Св. Синода. Ваш рапорт от 28 февраля – 7 марта и письмо я получил как раз перед самым своим отъездом из Владивостока и потому не мог ответить Вам тотчас же, тем более что мне необходимо было переговорить с преосвящ. Павлом, а он находится в Москве. В Москву я приехал 13/26 марта, но преосвящ. Павла в ней уже не было; он уехал на родину. На днях он возвратился в Москву. Вчера был у меня, мы с ним переговорили, и я спешу сообщить Вам результат наших переговоров. Главные ваши недоумения, как оказалось, преосвящ. Павлом уже разъяснены, он раза два писал Вам из Москвы и, между прочим, выслал официальное разрешение на сдачу в аренду миссийских зданий. Он же разрешил Вам, в случае нужды, продать школьные здания, дачный участок и вообще все, без чего можно обойтись. Желающему снять сан вдовому священнику корейцу Иоанну Кану можно не препятствовать в сем. Весь свой штат Вы можете временно распустить, если это необходимо по материальным соображениям. Псаломщика и диакона-корейца можно пристроить во Владивостокской епархии, если они пожелают. Но Вас я убедительно прошу остаться в Сеуле. Переживаемое крайне тяжелое время для Сеульской Миссии, надеюсь, будет продолжаться недолго. Ее обещает поддержать миссионерское Общество и она, полагаю, будет получать, во всяком случае, не меньше, чем получала раньше. Теперь, правда, мы все переживаем такое тяжелое время, что решительно порастерялись и, подчас, трудно сообразить, как надо действовать. Синодальные суммы у нас отобраны, процентные бумаги аннулированы, в казенном ассигновании нам отказано. Но, надеемся, это тяжелое положение для всех нас тоже временное и будет непродолжительно. Принимаются меры, чтобы найти выход из этого затруднительного положения, есть полные основания надеяться, что и сами верующие поддержат Церковь, ее служителей и все церковные учреждения. Вы пишете, что у Вас средств хватит по май. Посредством сокращения штата и продажи всего, что можно продать вы можете просуществовать еще несколько месяцев, а тем временем Бог даст, выяснится и наше положение. Во всяком случае, Патриарх высказал мне решительное намерение поддержать Сеульскую Миссию. Я пробуду в Москве, вероятно, не менее чем до декабря месяца и посему, если будете иметь нужду во мне, пишите в Москву, по адресу: «Садовая-Каретная, здание Духовной Семинарии, члену Св. Синода…». Что у нас творится, об этом лучше не писать, а молить Бога, чтобы возможно скорее жизнь наладилась. Отрадно только то, что созванный еще к 15 августа минувшего года Церковный Собор действует согласно и по-православному. Перед Пасхой сделан был перерыв заседаний Собора, но с 1 июля он возобновил свою деятельность и к 1 сентября, вероятно, закончит. Избранный в ноябре месяце прошлого года и в том же месяце поставленный Патриарх Московский Тихон (был Митрополитом Московским после Макария) произвел на всех самое благоприятное впечатление[134]. Вообще в церкви у нас, кажется, налаживается порядок, разладившийся было после революции. Только Грузинская Церковь отделилась от Русской. Правда, некоторое волнение происходит на Украине, но там, Бог даст, дело уладится. Преосвящ. Сергию японскому я послал письмо из Владивостока незадолго до своего отъезда оттуда. Не знаю, получил ли он его, хотя я послал заказным. Теперь почта доставляет письма крайне неисправно. Ваши отчеты, метрики и клириковую ведомость я получил. Если псаломщик полезен для Миссии и найдутся средства для его содержания, то, пожалуй, лучше бы его оставить. Другого с таким образованием потом не найти, да и Вам без русского человека будет скучновато… От всей души желаю Вам всяких благ. Прошу ваших святых молитв и остаюсь взаимно молящимся и искренно расположенным к Вам, Евсевий Архиепископ Приморский и Владивостокский».

Тут же при письме вложена была небольшая приписка преосвящ. Павла, состоящая из нескольких слов: «Со своей стороны шлю привет и наилучшие пожелания. Терпите, елико возможно, памятуя, что нам гораздо труднее, чем вам в Сеуле. Продайте, что можно. В самом крайнем случае разрешено будет вам продать и бывшую женскую школу. Помолитесь. Любящий епископ Павел»[135].

Приведенные строки двух благостных архипастырей Владивостокских, обращенные к Миссии и ее предстоятелю, были последними, так как вскоре после сего архиепископ Евсевий был назначен управляющим Смоленской епархией[136], а епископ Павел – на кафедру епископа Аксайского, викария Донской епархии[137]. Вслед за сим границы центральной России были закрыты и связь с Москвой и, конечно, с названными архипастырями сама собою прекратилась. Таким образом, Миссия осталась совершенно одинокой, изолированной от высшей церковной власти, без всякой видимой поддержки не только материальной, но и нравственной. Правда, временами она сносилась с Владивостоком, когда город находился во власти «белых», но сношения эти были частичны, непродолжительны, причем часто прерывались из-за переворотов, организованных то «красными», то «белыми», то «зелеными».

Относительно продажи школьных зданий и других второстепенных строений, о чем шла речь в письмах преосвященных владык, то они, здания эти, не могли быть проданы в момент острого кризиса, так как не находилось на них покупателей, а если бы и нашлись таковые, то едва ли бы много дали за них. Во всяком случае, подобная продажа не принесла бы существенной пользы, и тем более не спасла бы Миссию[138].

Итак, к прискорбию своему хочу заметить, что все заботы и попечения добрых архипастырей не увенчались успехом, и помощь так и не поступила ни со стороны Москвы, ни со стороны Владивостока, ни со стороны частных предпринимателей, которые бы пожелали арендовать строения.

Миссия, будучи предоставлена самой себе, сама стала изыскивать средства, сама распределять их и жить соответственно сему по своему личному усмотрению.

Материальное положение Миссии в 1918 – 1925 гг.

В 1917 г., как мы уже писали, жизнь в Миссии протекала более или менее безбедно, потому что казенное ассигнование все же было получено, хотя с большим трудом и натяжками.

Но вот наступил для нее 1918 г. и вслед за ним другие, не менее тяжкие года материального страдания и полной неопределенности положения, когда рушились все надежды, на какую бы то ни было помощь со стороны России, даже частного характера, не говоря уже о казенном ассигновании. Каждый день можно было ожидать закрытия учреждения и полного крушения дела. Если этого не произошло, так единственно только благодаря нравственной поддержке вышеупомянутых архипастырей Владивостокских, отечески советовавших держаться до последнего. Ради ли молитв их, или ради скромных заслуг Миссии, Господь не оставил своего святого достояния, ниспослал вовремя материальную помощь. Поддержка пришла неожиданно со стороны инославных и иноверных лиц, как раз в минуты наибольшего финансового кризиса, когда всякий иен был дорог, когда несколько десятков иен составляли чуть ли не целый капитал.

Первым пришел на помощь начальник местной Англиканской миссии епископ Троллоп, вторым русский гражданин, живший в то время в Иокогаме, М. А. Гинсбург. Первый в течение 19 месяцев выдавал помесячно в виде субсидии по 250–300 иен в месяц[139], а всего предоставил 5100 иен; второй пожертвовал единовременно[140] 10 000 рублей, что составило по курсу того времени 2100 иен. Первая помощь была принята с согласия нашего Генерального Консульства, по предварительном получении уверения со стороны епископа Троллопа, что он, епископ Троллоп, не будет требовать уплаты долга, пока сама Миссия не оправится и не найдет возможным приступить к выплате, разумеется без процентов[141]; вторая сумма поступила в виде дара без каких бы то ни было обязательств со стороны Миссии. Последнее пожертвование тем более знаменательно, что жертвователь по национальности – еврей, по религии – иудей; он, кстати, заметим, был в свое время одним из пионеров русского торгового дела в Корее; следовательно, как таковой, не терял связи с Сеулом, сохранил свои симпатии ко всем русским начинаниям в этой стране в самом широком смысле слова.

С получением вышеозначенных пособий Миссия вздохнула более или менее свободно, по крайней мере, на первое время вышла из затруднительного положения.

В 1920 г., чтобы снова не остаться без средств к существованию, иеромонах Феодосий обратился непосредственно в патриаршее управление в Москву[142] с покорнейшей просьбой об оказании помощи в наискорейшем по возможности времени. К ходатайству этому, направленному при любезном содействии английских миссионеров через Лондон, приложена была докладная записка о Миссии вообще и о ее значении для Кореи в частности. В записке этой, между прочим, говорилось следующее: «В 1918 г. Миссия, будучи оторванной от родины и не имея никаких статей дохода, осталась без всяких средств к существованию, в каковом положении находится в настоящее время. Вследствие этого она была принуждена большую часть служащих распустить и остаться с крайне недостаточным штатом людей. И самую просветительскую деятельность свести до минимума. Если до сего времени она не прекращает своей деятельности, так исключительно благодаря помощи извне – со стороны инославных лиц… Заведующий Миссией неоднократно обращался с такою же приблизительно просьбой к Владивостокскому епархиальному начальству, но в ответ обычно получал одни «пожелания» и те с октября 1919 г., по случаю закрытия русской границы, прекратились. Теперь, претерпевая ту же материальную нужду, что и в 1918 г., мы поставлены в необходимость обратиться непосредственно в Управление Его Святейшества с всепокорнейшею просьбой о помощи, тем более, что сознаем всю важность и ответственность возложенных на нас обязанностей по управлению учреждением; обязанностей, которые не можем прекратить или оставить без надлежащих распоряжений высшего духовного начальства…

К сему считаем своим долгом присовокупить следующее: по глубокому нашему убеждению, вынесенному из многолетнего пребывания в Корее, закрытие нашей Миссии имело бы в высшей степени отрицательные, почти непоправимые последствия. Православная Миссия в Сеуле, как ни скромны были ее силы и средства, успела пустить прочные корни в религиозном, бытовом и политическом сознании того полупервобытного народа, среди которого она призвана работать. Русская церковь в Сеуле являлась и является не только светильником православия, животворящего религиозного начала, но и рассадником, проводником духовных и культурных влияний русского народа на Дальнем Востоке. Посредством русской церкви, ее служителей, ее паствы, поддерживалась и поддерживается та связь между Россией и народами Востока. Наконец, нельзя упускать из виду, что в сознании корейцев Православная Церковь неразделимо связана с Россией, в какой бы временной слабости она не находилась, ибо всякий кореец осознает тесную связь его родины с Россией. Поэтому закрытие Миссии, просуществовавшей с более 20 лет, было бы, как нам кажется, большим ударом как для выполнения религиозно-просветительных задач Православной Церкви, так и для национальных и политических интересов русского дела на Дальнем Востоке.[143]

Просьба эта, к сожалению, не имела успеха, да и достигла ли она цели назначения? Сомневаемся. По крайней мере, о дальнейшей судьбе ее до сих пор ничего неизвестно.

Чтобы не терять времени в ожидании средств из Москвы, иеромонах Феодосий в том же 1920 г. обратился с такою же просьбой к нашему послу в Японии, г. Крупенскому, прося поддержать его просьбу, направленную Российскому Агенту торговли и промышленности в Токио г. Миллеру об отпуске необходимой суммы для нужд Миссии, хотя бы в размере 3500 иен[144].

Просьба эта, безусловно, была бы отклонена, если бы не поддержал ее бывший министр юстиции Омского Правительства Г. Г. Тэльберг, проживавший со своей семьей в Миссии и случайно оказавшийся по делам службы в Токио. Г. Г. Тэльберг еще перед отъездом своим в Японию высказался, что он сделает все возможное для Миссии, чтобы помочь бедствующему учреждению. Действительно, не прошло пяти-шести дней со времени его отъезда, как он уже извещал заведующего следующими обнадеживающими словами: «Я два раза беседовал с послом и коммерческим агентом о Миссии и добился некоторых успехов. Куйте железо, пока горячо: немедленно пришлите послу докладную записку. Не ручаюсь, конечно, за успех, но авось выгорит. Я и дальше сделал некоторые шаги по этому делу»[145].

Заведующий Миссией не замедлил, конечно, долго ждать себя, доставил требующееся и в результате получил сумму в размере 3500 иен.

В 1921 г. иеромонах Феодосий (теперь уже начальник Миссии) обратился с такою же просьбою к преосвященному Михаилу, епископу Владивостокскому, прося его содействия перед Приморским Правительством об отпуске необходимой суммы на дальнейшее существование Миссии хотя бы в размере 2500 руб.

На просьбу эту не последовало ответа ни со стороны преосвященного, ни со стороны Епархиального Совета.

Тогда (в 1922 г.) просьба была повторена с присовокуплением запроса, может ли Миссия надеяться на получение просимой суммы в минувшем году? На такой категорический вопрос Владивостокское епархиальное начальство ответило указом такого содержания[146]:

«Владивостокский Епархиальный Совет сообщает Вашему Высокопреподобию, что на содержание Миссии и на хозяйственные надобности отпущено из казны на первое полугодие 1922 г. 1200 руб. золотом. О высылке этой суммы одновременно с сим заготовлена ассигновка во Владивостокское казначейство, но ввиду задержки казенных выдач вообще рассчитывать на получение отпущенной суммы в скором времени нельзя. О результате по получении денег Вам будет сообщено дополнительно»[147].

Из-за такого неопределенного ответа, вернее отписки казенной (чего и нужно было ожидать), иеромонах Феодосий принужден был обратиться еще раз в Токио к г. Миллеру с тою же всепокорнейшею просьбою, прося его отпустить незначительную сумму, хотя бы в размере 1200 иен. Просьба, благодаря любезному содействию нашего Поверенного в Делах Д. И. Абрикосова, была уважена и на этот раз, но с большими натяжками и оговорками, даже с требованием подписки от просителя, чтобы он, проситель, впредь не обращался с такого рода просьбами, так как у него, Миллера, не имеется-де на этот счет лишних сумм, коими бы он мог располагать по своему усмотрению[148].

После такого решительного предъявления ничего другого не оставалось делать, как изыскивать средства у себя дома на месте и тем существовать насколько возможно.

Чтобы осуществить эту мысль, начальник Миссии, не откладывая дела в долгий ящик, сдал все свободные помещения под квартиры частным лицам и часть центрального участка (огород) – в аренду китайцам. С этого времени Миссия почувствовала себя несколько устойчивее в смысле финансовом, хотя общие недостатки не сошли с ее пути, остались те же, что и в минувшие года.

В настоящее время квартируют в Миссии исключительно русские, временно проживающие в Сеуле, и среди них, бывший наш консул в Сейсине (Чончжин) А. С. Троицкий с семейством. Доход, получаемый от квартир, очень незначителен, он не превышает 170 – 180 иен в месяц, но все же на него можно кое-как тянуть время, если бы только он был прочен и постоянен. Но дело в том, что сегодня он есть, завтра нет, значит, снова то же бедствие.

Итак, за весь вышеозначенный восьмилетний период Миссия получила извне, со стороны посторонних лиц 11 900 иен и за квартиры от жильцов за последние два-три года 3000 иен с небольшим, а всего до 15 000 иен. На эти деньги, главный источник которых был, как видели, совершенно случайный, нужно было содержать членов Миссии, хор певчих, прислугу; тратить значительную часть на отопление, освещение, воду; поддерживать в чистоте и порядке здания; производить неотложные починки, ремонт и т. п. Если бы не вышеозначенные поступления, то, вне всякого сомнения, подобного рода расходы были бы непосильны Миссии, и она волей-неволей должна была бы закрыться[149].

Прочитав вышеозначенные строки о «пособиях», читатель невольно задаст себе вопрос: «А где же паства? Почему она не принимала и не принимает участия в поддержке учреждения? Неужели верующие не могли собрать в пользу своих духовных отцов некую толику и тем отстранить от них финансовый кризис? Ведь это, кажется, долг каждого христианина, искренне верующего и сыновне преданного церкви».

Бесспорно, в этих и подобных сему случаях верующие должны были бы прийти на помощь учреждению, прийти по нравственной обязанности добрых христиан и послужить делу Божию не по принуждению, а по своей доброй воле. Но, спрашивается, где они, эти верующие? Ведь их всего-то насчитывается от 500 до 600 человек, не более; причем эта маленькая горсточка людей находится кто в провинции, кто – в Японии, кто – в Приморье, и т. д., так что на Сеул падает самая незначительная кучка православных корейцев-бедняков, перебивающихся, как говорится, «с хлеба на воду», от которых ждать помощи – то же, что от нищего подаяния.

Вот поэтому-то иеромонах Феодосий и принужден был в минуты финансового кризиса просить поддержки у посторонних, часто не причастных к делу Миссии лиц и учреждений; по этой же причине и сдал помещения под квартиры жильцам, ибо другого выхода не было, и не предвиделось в будущем, по крайней мере в скором будущем.

Личный состав Миссии в 1917–1925 гг.

Ко времени приезда иеромонаха Феодосия в Сеул, т. е. к концу 1917 г., в состав Миссии входили, кроме заведующего: священник, диакон, два псаломщика (один из них исполняющий обязанности) и 7 катехизаторов, а всего, включая заведующего, 12 человек.

Из них: заведующий и один из псаломщиков – русские, остальные – корейцы.

Местопребыванием для заведующего, диакона и русского псаломщика был Сеул, для других – станы в провинции.

Содержание в 1917 г. получали все более или менее нормальное, но с 1918 г., с наступлением финансового кризиса, оно было сокращено на 30 % и, наконец, с 1 мая того же года было окончательно прекращено, за исключением трех лиц: заведующего, диакона и исполняющего обязанности псаломщика, кои оставались при Миссии для несения очередной службы при самом, так сказать, минимальном вознаграждении. Всем же прочим служащим предложено было или оставить службу, или, если хотят, оставаться при ней без всякого вознаграждения, при одной бесплатной квартире. Желающих работать при таких условиях, конечно, не нашлось; причем это вынужденное обстоятельствами времени распоряжение вызвало неудовольствие и породило большую неприязнь со стороны обездоленных лиц к оставшимся членам Миссии. Так, например, священник о. Иоанн Кан по получении расчета, не задумываясь долго, явился к заведующему и безапелляционно заявил ему, что он снимает с себя рясу…

– Что Вас заставляет идти на такой рискованный шаг? – спросил заведующий.

– Одиночество! – ответил вопрошаемый.

– Как одиночество?

– Жена умерла… Никого нет… Я один…

– Ну, так что же из того, что жена умерла… Ведь не первый же день Вы живете без жены? Пора, кажется, привыкнуть к вдовству…

– Кто как, а мне не привыкнуть… Мне тяжело без жены… без близкой подручницы в жизни…

– Верю… Но насколько я помню, вы и раньше, когда не были еще одиноким, точно так же заявляли предшественникам моим о желании снять с себя сан, да и мне уже успели при первой же встрече напомнить о сем через посторонних лиц, совершенно не причастных к вашей жизни…

– Прежде я хотел снимать из-за неприятностей с консульским драгоманом Сенько-Буланым… Побили меня напрасно… ни за что…

– Так, но теперь?

– Теперь жить трудно… Не могу один… Нужно все делать самому… Самому прибирать, убирать… да и скучно одному… То ли дело жена…

– Полноте, ведь вы не двадцатилетний юноша, чтоб так легко рассуждать… Вы взрослый человек… Вам 40 лет… Прежде чем решиться на такой шаг, нужно хорошенько подумать, на что идете, чего лишаетесь… Вспомните, как принимали священство… Что Вам говорили при посвящении… Как должны блюсти врученное Вам богатство благодати… И вдруг нате, не хочу священства… Разве это шутка? Мало ли что взбредет в голову, неужели все нужно осуществлять на деле… Ведь такие шаги, как снятие сана, должны быть результатом известной душевной борьбы, рассуждения… Вы знали, на что шли…

– Нет, не знал…

– Как не знали?!

– Мне перед посвящением ничего не сказали… велели посвятиться, я и посвятился.

– Ну, так что же из того, что ничего не знали?.. Чего вам сказать?

– Не сказали, что во второй раз нельзя жениться… Если бы сказали, то я… конечно… не…

– Ах, что там «не»! И посвятились и покинули бы свой сан также легко, как и теперь…

– Пусть будет так, по Вашему… Но держать меня насильно никто не может, я решил…

– Да никто Вас и не держит… Можете хоть сейчас снимать и идти куда угодно… «Вольному воля, спасенному рай»… Вы не дитя, чтоб держать вас и усовещевать… сами знаете, что хорошо, что плохо… Только об одном прошу, подайте мне прошение, если можно, теперь же… Слова – словами, а дело – делом…

На этом разговор прекратился и более не возобновлялся. Прошение было подано и направлено кому следует, но результаты от него остались неизвестными, так как проситель вскоре после сего отправился во Владивосток и там, по-видимому, добился того, чего желал. Во всяком случае, из Миссии он выбыл навсегда, не сохранив с ней никакой связи в дальнейшем.

Нужно заметить, что этот почтенный иерей, в бытность о. Владимира заведующим, обвенчал в одном из станов какую-то корейскую чету в Великую Пятницу, о чем, конечно, никто из членов Миссии не знал. Прошло три-четыре недели после бракосочетания, о. Владимир по обыкновению стал записывать брак в метрические книги и к ужасу своему заметил, что он совершен в неузаконенное время. Отец Владимир призывает к себе о. Иоанна и спрашивает:

– Вы когда венчали последний брак?

– В пятницу, – отвечает тот.

– Знаю, но в какую?

– Перед Пасхой…

– Значит в Великую?

– Да, кажется, в Великую…

– О. Иоанн! – в ужасе воскликнул вопрошающий, – Да вы что с ума сошли?! Да Вы что, с Луны что ли слетели? Иль у Вас ум за разум зашел? Ведь вам слава Богу, сорок лет, а Вы точно младенец, как будто первый день на свете живете…

Чтобы избавиться от нежелательной переписки с начальством, брак, конечно, пришлось записать под другим числом, а первую запись исправить и тем замять дело.

С отъездом о. Иоанна стали расходиться также один за другим катехизаторы и, наконец, после всех – псаломщик П. А. Афанасьев. Последний, не отчисляясь от Миссии, отбыл во Владивосток для поступления в Восточный Институт, где хотел пополнить свое образование. С падением Владивостока (в 1922 г.) П. А. Афанасьев снова прибыл в Сеул, чтобы пристроиться к Миссии на прежних, конечно, основаниях, но как раз незадолго перед тем состоялось официальное отчисление его от состава Миссии, как не состоявшего на службе в течение трех лет, поэтому о причислении его вновь к учреждению не могло быть и речи.

В настоящее время (1925 г.) Миссия состоит из тех же лиц, что и в конце 1918 г., а именно: начальника Миссии, священника-корейца, недавно рукоположенного в священный сан и псаломщика-корейца (он же регент), а всего из трех человек.

Первый из них занимает штатную, остальные два – нештатные должности. Кроме означенных лиц, Миссия продолжала и продолжает поддерживать небольшой церковный хор певчих, состоящий из детей-корейцев в числе 10–12 человек, за недорогую сравнительно плату и держит два-три человека прислуги для поддержания чистоты и порядка в помещениях и вне помещений: в саду и огороде, окружающих Миссию. Вот и весь штат, весь состав служащих Миссии за последние 7–8 лет.

Деятельность Миссии в 1917–1925 гг.

Деятельность Миссии за вышеозначенный период, как отмечалось уже ранее, нельзя сказать, чтобы была особенно активной в смысле проповеди слова Божия по вышеизложенным причинам, т. е. по отсутствию сил и средств. Продуктивность ее работы, в смысле просвещения язычников, была незначительной по сравнению с предшествующими годами материального благополучия, ибо служащие, как это ни прискорбно, не в состоянии были нести планомерной проповеднической работы, будучи сами поглощены заботой о хлебе «насущном». Чтобы существовать кое-как, им приходилось и приходится до настоящего времени искать для себя побочного труда на стороне и тем пополнять свой тощий бюджет. Особенно ярко выразилась беспомощность Миссии в смысле распространения христианства со времени закрытия школ[150] и увольнения катехизаторов[151], чья деятельность является необходимым звеном в миссионерской работе. Правда, школы Миссии, как говорилось ранее, далеко не отвечали своему назначению, катехизаторы не имели должной подготовки, но все же при них работа по религиозному просвещению населения, так или иначе, шла.

Теперь за отсутствием тех и других, Миссия осталась как бы без рук: она не в состоянии сама собою предпринимать каких-либо наступательных шагов в толщу языческую, куда могут проникнуть только туземцы. Ни для кого не секрет, что катехизаторы и учащееся юношество, воспитываемое на основах веры, являются наилучшими проводниками христианских идей в родной для них среде, невольными проповедниками Евангелия Христова, облагораживающего невзрачную жизнь поселянина. Это факт, нужно сказать, общепризнанный, неоспоримый! У нас за неимением всего этого работа миссионерская сузилась до крайних пределов и все старание Миссии приложено только к тому, чтобы сохранить имеющуюся налицо общину православных. И в этом последнем, думается, заключается главная задача Миссии в настоящую пору отечественного «лихолетья», т. е. задача уберечь в целости и неприкосновенности, как вещественные, так и духовные ценности.

Впрочем, члены Миссии, насколько было возможно, трудились не за страх, а за совесть. Так, между прочим, они совершали неопустительно богослужения во все воскресные и праздничные дни, а также в дни говенья и постов[152]; вели очередную проповедь в храме и вне храма внебогослужебную с народом; совершали положенные требы; предпринимали время от времени поездки в станы и др. места провинции; учили малолетних, оглашали взрослых и т. д. Словом, делали все, что могли делать, насколько были в силах и состоянии. Другого, большего дать не могли, да и трудно было ожидать при настоящих условиях жизни. Благодарение Богу еще и за то, что есть, а об остальном позаботится уже сам Господь Бог! Пусть будет Его святая воля!

Служебные перемены в составе служащих Миссии в 1917–1925 гг.

За последний восьмилетний период среди служащих Миссии произошли следующие перемены:

1) 1 октября 1917 г., как уже говорилось выше, вступил в управление Миссией, командированный из Владивостока иеромонах Феодосий (Перевалов) в качестве заведующего.

2) С 1 января 1918 г. за отсутствием средств в Миссии всем служащим было сокращено содержание на 30 % и с 1 мая того же года выдача такого окончательно прекращена за исключением трех лиц: заведующего, диакона и и.о. псаломщика, оставшихся для несения очередной службы в церкви. Лишенные жалованья не замедлили, конечно, выбыть из состава Миссии, разошлись, кто куда мог. Например, священник Иоанн Кан и псаломщик П. А. Афанасьев отправились искать «счастья» во Владивосток, другие – по разным местам Кореи. Таким образом, ко второй половине 1918 г. в Миссии оставалось всего только три человека: иеромонах Феодосий, диакон Лука Ким и исполняющий должность псаломщика А. Г. Ким.

3) В 1920 г. иеромонах Феодосий утвержден в должности начальника Миссии[153].

4) В 1921 г. псаломщик Н. А. Афанасьев, согласно указу Владивостокского Епархиального Совета, отчислен из состава Миссии, как фактически не состоящий в ней на службе свыше трех лет[154].

5) В 1923 г. Миссия по распоряжению Св. Синода в Москве изъята из ведения Владивостокского епархиального начальства и передана в ведение японского Преосвященного (со времени получения указа, с 26 января 1922 г.)[155]. Распоряжение это было вызвано тем обстоятельством, что начальник Миссии послал как-то письмо владыке митрополиту Евсевию в Москву, письмо частного характера, в котором, между прочим, не преминул упомянуть о плачевном положении вверенной ему Миссии. Письмо это, как можно видеть из последующего, сыграло свою роль, т. е. послужило главной причиной изъятия Миссии из ведения Владивостокского епархиального начальства и передачи ее в ведение японского Архипастыря. Владыка Евсевий, как гласит указ, представил письмо Патриарху, а сей последний в Св. Синод. Синод, согласно воле и благословению Святейшего Патриарха Тихона, сделал соответствующее сему распоряжение, и Миссия, сохранив свою прежнюю самостоятельность, была поставлена в зависимость от японского преосвященного. Насколько будет прочно ее новое положение при руководстве японского архиерея, покажет будущее.

6) В том же 1923 г., 5 марта, начальник Миссии возведен в сан архимандрита с оставлением его при прежних обязанностях[156].

7) В 1924 г., 31 марта, диакон Лука Ким возведен в сан священника. Миссия при двух священнослужителях – архимандрите и иерее – осталась без диакона.

Регистрация миссионерского имущества

Как ни странно, недвижимое имущество миссийское (центральный участок и постройки на нем) не было зарегистрировано по законам страны вплоть до 1924 г. Если были на землю купчии, то они в данную пору не имели уже силы законных регистрационных документов, и представляли собой не более чем акты частной сделки, не оформленные соответствующим правительственным органом. С переходом власти к японцам в Корее, местное правительство неоднократно объявляло о необходимости регистрации недвижимой собственности до известного срока, в противном случае грозило взимание высокой пени за запоздалую регистрацию. Наши прежние начальники Миссии, нужно заметить, проявили в этом случае странную беспечность, если не сказать более, считая, видимо, что Миссия как русское правительственное учреждение (таковым оно слыло у японцев) не может встретиться с недоразумениями на почве владения своей собственностью.

Но вот наступили времена отечественного «лихолетья», времена борьбы «белых» с «красными» или «красных» с «белыми»; времена, когда везде и всюду даже за границей стали появляться самозванные хозяева не принадлежащего им имущества, будь оно царское, казенное или церковное, когда случайные властители под титлом СССР возомнили себя обладателями всего русского достояния, не считаясь ни с какими правами законных владельцев.

В эту тяжелую и опасную пору ничего другого не оставалось делать, кроме как искать выхода из создавшегося положения, выхода, при котором, в случае соглашения Совдепии[157] с Японией, имущество Миссии могло бы быть ограждено от посягательств как советской, так и «живоцерковной» большевистской власти («присноравляевцев» евдокимовского толка), т. е. поставлено под охрану местных законов страны. Что же нужно было в этом случае сделать? Что предпринять? Казалось, Миссия стояла перед неразрешимой проблемой. Зарегистрировать имущество на имя Русской церкви – значит потерять все в ближайшем будущем; на частное лицо – оно носило бы частный характер и повлекло бы за собой обложение городским налогом довольно высоким по количеству земли и, конечно, непосильным для учреждения в пору безденежья, не говоря уже о том, что законность такой регистрации могла бы быть оспариваема заинтересованными лицами. Оставалось одно: включить его в «Имущественное Общество Японской Православной Церкви» (Идзи-Зайдан), признаваемое японскими властями за юридическое лицо, тогда как Миссия не признается за таковое. Кроме того, за включение в общество говорило и то обстоятельство, что главою его (Президентом) всегда считался и считается русский епископ в Японии, следовательно, опасаться каких-либо действий со стороны членов названного общества (японцев) не было оснований.

Ознакомившись с положением и правами Идзи-Зайдана, начальник Миссии с благословения Высокопреосвященнейшего Сергия, архиепископа Японского, приступил к осуществлению своего плана в срочном порядке.

Для этой цели прибыл специально командированный из Токио диакон о. М. Кавамура, который как знаток местных законов повел дело с большим тактом и умением. Правда, он столкнулся с немалыми препятствиями со стороны окружного суда, требовавшего точных данных. Суд интересовало, например, является ли начальник Миссии представителем Русской Церкви в Корее? Имеет ли он право распоряжаться миссийским имуществом? Кем и когда на это уполномочен? Почему и для чего включает имущество в Идзи-Зайдан? И т. д. По представлении всех этих данных, имевшихся на руках, а также по заявлении Генерального Консульства, что оно, Консульство, не имеет со своей стороны каких-либо препятствий на означенную передачу имущества в общество Идзи-Зайдан для пропаганды православия на вечные времена, дело пошло более успешно и через три-четыре недели со дня приезда о. Кавамуры благополучно завершилось, и были получены соответствующие сему документы.

Единовременно с регистрацией центрального участка земли и домов на нем, зарегистрирован также другой участок, так называемый «школьный», но во избежание высокой платы (гербового сбора) без строений. Центральный участок, как специально церковный, удалось провести бесплатно, тогда как строения на нем и школьный участок с уплатой денежной пени. Таким образом, в общей сложности процедура регистрации обошлась вместе с проездными и наградными о. Кавамуре в сумму около 500 иен.

После окончания дела начальник Миссии сообщил Владыке архиепископу о совершившемся факте, с приложением документов, прося его принять таковые и хранить в своем несгораемом сейфе.

Владыка Архиепископ в ответ на сообщение написал в письме своем от 13 июля 1924 г. следующее (письмо приводим в выдержках):

«Я искренне и сердечно рад, что по первым впечатлениям казавшееся мало возможным, почти безнадежным дело зарегистрирования миссийских земель и построек, в конце концов, было закончено блестяще, хотя и с великими трудами, но с минимальными расходами. Да, именно, о. Кавамура «искушенный – по всячески» при совершении всех этих операций в Токио и больше, только Кавамура мог перескочить через все препятствия, кои неожиданно отовсюду «выползали», и в конце оказаться полным триумфатором…

«Я искренне радуюсь за Корейскую Духовную Миссию, отныне навеки нерушимую. Поздравляю!

Неоцененную услугу оказал Вам и Вашей Миссии в этом деле Г. М. Гефтлер[158], очаровавший, кстати, М. Кавамуру. Все, что он написал, сделал во время процесса передачи, было существенно необходимо для успеха…

«Документы на регистрацию ваших земель и домов на имя Нихон Христос Сейкоосай Идзи-Зайдан диакон Кавамура вчера передал мне. Но и он уже ставит вопрос: где их лучше хранить… Дело в том, что Японская Православная Церковь и Идзи-Зайдан – две вещи разные!

Лисицы имеют норы, птицы гнезда, а Идзи-Зайдан живет в воздухе. Ибо это общество вкладчиков и таким образом одна частица его в Сеуле, Тейдо 22.

Все документы хранил я, так как у меня был сейф – несгораемый сундук. Но он пожелал доказать, что ничего нет в мире вечного и… сгорел 1 сентября (старого стиля) 1923 г.

Мы решили документы передать Вам, как вкладчику и просить Вас, их хранить. Если же будут копии с них, копии благоволите прислать мне, президенту Идзи-Зайдана, к сведению. Ведь документы здесь совершенно не нужны. Мы без согласия вкладчика, т. е. Вас, не можем юридически (по правилам) ни продать вашей земли и домов, ни сдать в аренду, ни заложить, ни обменять… мы не можем даже брать на себя инициативы по всем эти вопросам. На что же ваши документы нам? А вы наоборот… (или ваши преемники): можете продать землю и дома, сдавать их в аренду, закладывать, обменивать… Но для всех этих операций нужно будет согласие Идзи-Зайдана (номинальное, ибо директора разом не собираются и печати их хранятся у меня): в этом и силен Идзи-Зайдан, так как он охраняет земли и дома от чьего-либо произвола. Конечно, не было случая, чтобы Идзи-Зайдан пошел в разрез с вкладчиком. А Вам-то, полагаю, и сноситься с ним не будет повода.

Итак, документы на Ваши земли и дома, получите, храните. А если копии с них будут готовы, то ко мне пришлете»[159].

Копии, разумеется, тотчас же были представлены, а оригиналы приняты на хранение в миссийском сейфе.

Итак, дело с регистрацией благополучно закончилось и все опасения по поводу захвата имущества само собой исчезли.

Что касается других земельных участков, находящихся в провинции, то они остались при прежней регистрации, как они были зарегистрированы при покупке. Тем более, что участки именные, записанные на имя прежних начальников Миссии, и, кроме того, не представляют из себя особой ценности. Следовательно, опасаться за них в смысле утраты не приходится.

Святыни миссийского храма

Храм миссийский, несмотря на всю скромность своих размеров и бедность обстановки, не лишен некоторых особо чтимых святынь христианских, перед которыми верующие могут изливать свои чувства в молитвах за себя и ближних своих. Особенно ценно нахождение этого сокровища в таком языческом центре, как Сеул, отдаленном от христианского мира вообще и православия в частности на целые тысячи верст.

Из святынь, имеющих историческое значение, более замечательны следующие: 1) Икона Божией Матери Тихвинская «Слезоточивая», празднующаяся 17 февр.) писана на св. Афонской горе, пожертвована благоговейным иноком Пантелеймонова монастыря о. Дионисием. Размер 24x16 верш. На обратной стороне образа надпись такого содержания:

«Сия икона Пресвятыя Богородицы, именуемая Тихвинская «Слезоточивая» – подобие чудотворной иконы афонской; писана и освящена на Афоне; посылается в дар и благословение от св. горы Афонския – земного удела Царицы Небесной, – Российской Православной Духовной Миссии в Корее для русского православного соборного храма в Сеуле во имя св. и чуд. Николая, в память исполнившегося столетия со дня рождения великого сибирского и американского миссионера высокопреосвященейшего Иннокентия, Митрополита Московского (1797–1897), – в благодатную помощь и духовное утешение всем трудящимся и имеющим трудиться на миссионерском поприще в Корее и всем там православным христианам. Св. Афонская гора, 15 марта 1900 г.»[160]

К названному образу питают особое благоговение корейцы-христиане, которых часто можно видеть перед ним коленопреклоненными. Находится в обустроенном киоте за левым клиросом.

2) Икона Божией Матери Тихвинская довольно древнего письма, в металлическом позолоченном окладе, дана в благословение Миссии высокопреосвященным Евсевием, архиепископом Владивостокским и Камчатским в 1909 г. Размер иконы 10 с половиной на 9 вершков, находится в алтаре.

3) Икона Божией Матери «Отрада и Утешение» – благословение великого пастыря Российской церкви протоиерея о. Иоанна Кронштадтского. Размер 8x6 верш. Находится в алтаре перед жертвенником.

4) Образ св. и чуд. Николая, очень древнего письма, в металлическом посеребренном окладе, пожертвован как фамильный бабкою архимандрита Павла (Ивановского) в 1908 г. Размер иконы 12x11 верш.

5) Образ пр. Серафима Саровского чуд., освящен в Саровской пустыни в день открытия св. мощей угодника Божия, 19 июля 1903 г. Размер иконы 25x17 верш.

Кроме перечисленных икон, имеются также частицы св. мощей и др. святыни, как то:

1. Св. Древа Креста Господня.

2. Камня гроба Господня.

3. Св. Василия Великого (1 января).

4. Св. Андрея Первозванного (30 ноября).

5. Часть ризы св. Феодосия, архиепископа Черниговского чуд. (5 февраля).

6. Св. Феоны Солунского.

7. Пр. муч. Иакова.

8. Свящ. муч. Харлампия (10 февраля).

9. Св. Иакова иеродиакона.

10. Св. вел. муч. Пантелеймона (27 июля).

11. Св. Иоанна Предтечи Господня (29 августа).

12. Св. муч. Кирика (15 июля).

13. Пр. Дионисия Афонского.

14. Пр. муч. Евфимия Афонского (1 мая).

15. Пр. муч. Игнатия Афонского (1 мая).

16. Пр. муч. Акакия Афонского.

Все поименованные частицы заключены в металлическом позолоченном ковчеге в отделенных одна от другой чашечках. Залиты воскомастикой. Приобретены они были еще о. Хрисанфом, в 1900 г.; но, к сожалению, приобретены частным образом, без надлежащих документов, поэтому для общего поклонения и лобызания не выносятся, хранятся в ризнице.

Ризница

Первоначальная ризница миссийская, как уже говорилось, содержала значительное количество ценных облачений, но все они, за некоторыми исключениями, были утрачены в Шанхае в русско-японскую войну, так что вскоре после этого архимандриту Павлу пришлось выписывать другую, новую ризницу, но уже более скромную, чем была первая.

Впрочем, от первой ризницы все же остались кое-какие предметы. Из них более ценные и замечательные следующие:

1) Золотой наперсный архимандричий крест с короной, украшенной аметистами и бриллиантовыми розочками, художественной работы, с частицей св. Древа Креста Господня; подарен преосвящ. Сергием, епископом Ямбургским, викарием С.-Петербургской епархии (ныне митрополит Нижегородский)[161]. При кресте массивная золотая цепочка.

2) Напрестольный большой тяжеловесный сребропозолоченный крест с эмалевыми украшениями, художественной работы Овчинникова.

3) Потир такой же сребропозолоченный с эмалевыми украшениями, прекрасной художественной работы Овчинникова, с полным при нем прибором.

4) Сребропозолоченное напрестольное Евангелие с эмалевыми украшениями с обоих сторон, в лист величины, работы того же Овчинникова.

5) Митра златошвейная, украшенная 8-ю жемчужинами[162], дар протоиерея о. Иоанна Кронштадтского[163].

6) Облачение священническое красное, с золотым накладным узором, одно из лучших, сохранившихся от прежней ризницы – дар того же протоиерея о. Иоанна Кронштадтского.

7) Епитрахиль малинового бархата, шитая золотом – дар и собственноручная работа по вышиванию Вел. Княгини Александры Петровны, во иночестве монахини Анастасии[164].

8) Шелковая каштанового цвета пелена в рост человека с разрезом для руки, с раки св. Иннокентия Иркутского чуд.; пожертвована преосвящ. Иоанном, епископом Киренским, викарием Иркутской епархии[165], в 1910 г.

Приведенным перечнем исчерпываются все достопримечательности миссийской ризницы. Других более ценных предметов в смысле историческом или художественном не имеется.

Библиотека

Описывая святыни храма и достопримечательности ризницы, нельзя не упомянуть о библиотеке миссийской, столь же многострадальной, как и сама Миссия.

Библиотека стала собираться со времени основания Миссии, т. е. с 1900 г. о. Хрисанфом, дополнялась о. Павлом и восполняется по сие время архимандритом Феодосием.

Называют ее «многострадальною», потому что за 25 лет своего существования чего только она не видела! За отсутствием специального для библиотеки здания ее то и дело переносили с места на место, из комнаты в комнату, из помещения в помещение. А разве лежание на кухонном полу целыми годами (в 1904–1906 гг.), сырость воздуха, замкнутость помещения не должны были влиять на книги разрушительно? Нужно еще удивиться, как большая часть книг при таком небрежном отношении к ним избегла тления и сохранилась в целости.

В настоящее время книг в библиотеке насчитывается до 3749 томов, названий до 1474, из них до 200 томов иностранных при 183 названиях. Из них имеются духовные, светские и иностранные[166]. Из духовных – творения св. отцов и сочинения пастырей и учителей церкви; из светских – произведения классиков и сочинения ученых, по всем отраслям науки, из иностранных – произведения разных авторов на всевозможные темы, как духовные, так и светские. По количеству и разнообразию сочинений библиотека была бы довольно значительной, и не менее того ценною по содержанию и стоимости, особенно в нынешнее время, когда русские книги ценятся, чуть ли не на вес золота, а некоторые из них становятся библиографической редкостью; но, к сожалению, многие сочинения или разорены, или затеряны, или порваны, вследствие тех же дефектов хранения. Поэтому ценность библиотеки и достоинство ее, как научного хранилища, значительно умалены.

Первым стал приводить в порядок библиотеку по отделам архимандрит Феодосий в бытность его еще послушником в 1906–1907 гг. библиотека приведена в надлежащий вид и, нужно отдать справедливость, сделана довольно удачно.

Теперь при библиотеке заведен такой порядок: никто из посторонних лиц в нее не допускается. Всякий, желающий пользоваться книгами, выбирает их по каталогу и получает на дом при взносе залога и уплате небольшой суммы денег за право чтения в течение месяца. Нет сомнения, что при такой постановке дела, библиотека сохранится на долгие времена и, кроме того, восполнится новыми произведениями от дохода с абонентов.

Посещение Миссии архипастырями и другими видными особами в 1900–1925 гг.

В минувшее 25-летие Миссия имела честь принимать в своих скромных стенах некоторых архипастырей и других видных особ, небезызвестных по своей служебной деятельности на общественно-государственной лестнице, что можем видеть из нижепомещенного перечня.

1) 4 марта 1900 г. Миссию посетил командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал Гильдебранд.

2) 18 января 1901 г. – адмирал Скрыдлов.

3) 16 февраля 1902 г. – адмирал Скрыдлов присутствовал со штабом броненосца «Петропавловск» на литургии[167].

4) 4 октября того же года – Е. И. В. Великий Князь Кирилл Владимирович[168], проездом из России в Порт-Артур.

5) 15 февраля 1903 г. – преосвящ. Иннокентий, епископ (ныне архиепископ) Пекинский.

6) 28 мая 1908 г. – известный писатель Немирович-Данченко.

7) В том же году – профессор Владивостокского Института Г.В.Подставин[169].

8) 4 мая 1909 г. – преосвящ. Иоанн, епископ Киренский, викарий Иркутской епархии, с известным миссионером-проповедником протоиереем о. Иоанном Восторговым[170]. Прибыли они, как синодальные ревизоры, по пути из Токио в Россию, в сопровождении преосвящ. Сергия, епископа Киотского, викария преосвящ. японского[171]. Высокие гости пробыли в Миссии три-четыре дня, посетили братские могилы в Чемульпо и др. местах.

9) В 1913 – 1914 гг. – преосвящ. Павел, епископ Николо-Уссурийский, викарий Владивостокской епархии. Владыка приезжал исключительно для работ по переводам богослужебных книг с русского на корейский язык, причем каждый раз жил в Миссии по месяцу и более.

10) В 1914 г. – снова профессор Г. В. Подставин.

11) 17 января 1916 г. – Е.И.В. Вел. Князь Георгий Михайлович со свитою, в сопровождении высших японских сановников, причем на прощание пожертвовал в пользу Миссии 300 иен.

12) В том же году – Российский Императорский посол в Токио г-н Малевский-Малевич.

13) В том же году – вновь назначенный Императорский посол в Токио г-н Крупенский в сопровождении первого секретаря Посольства Д. И. Абрикосова.

14) 22 апреля 1918 г. (день св. Пасхи) – местный англиканский епископ Троллон в сопровождении своих пасторов. Владыка простоял всю светлую утреню и вслед за нею литургию от начала до конца.

15) Через два дня после первого посещения епископ Троллоп с теми же пасторами снова посетил Миссию, на этот раз специально для принесения поздравлений о. Феодосию со днем праздника Пасхи.

16) 8 апреля 1919 г. – все местные англиканские миссионеры-пасторы во главе с Викарием своей Миссии г-ном Дрейком.

17) 18 января 1920 г. – бывшие министры Омского правительства, как-то: генерал Будберг, адмирал Смирнов, Третьяков, Ильин и др.[172]

18) 27 июня 1921 г. – бывший профессор Петроградского университета, ныне проживающий в Харбине, г-н Гинс.

19) 29 августа того же года – преосвященный Нестор, еп. Камчатский. Владыка пробыл в Миссии два-три дня, проследовал далее в Токио.

20) 6 января 1922 г. (день Крещения Господня) – епископ Троллоп снова посетил литургию вслед за ней Великое освящение воды. После богослужения заходил на чашку чая к начальнику Миссии.

21) 3 апреля того же года (день св. Пасхи) – стояли светлую утреню и литургию в числе других молящихся местный французский консул Г. Галлюа с супругой и др. видные лица из числа местной иностранной колонии.

22) 1 июля 1921 г. – преосвящ. Сергий, архиепископ японский. Владыка прибыл в Миссию специально для ознакомления с новой для него корейскою паствою. За время пребывания в Сеуле Преосвященный посетил барона Сайто, англиканского епископа Троллопа и др. видных лиц.

23) В день приезда Владыки Архиепископа не преминул сделать ему визит вышеозначенный англиканский епископ г-н Троллоп со своими пасторами.

24) 17 декабря 1923 г. – преосвящ. Нестор, епископ Камчатский. Владыка простоял литургию и вслед за нею сказал слово присутствующим в храме, в тот же день отбыл в Харбин.

25) 30 декабря 1923 г. Миссия снова встречала владыку архиепископа Сергия, прибывшего на этот раз проездом в Харбин[173]. Владыка пробыл два-три дня, отстоял всенощное бдение и литургию, причем отслужил благодарственное Господу Богу новогоднее молебствие 1 января 1924 г.

Вот все те видные лица, которые посетили Миссию за минувший 25-летний период ее существования.

Статистические данные Миссии за 1900–1925 гг.

Здесь считаем уместным привести статистические данные Миссии за 1900–1925 гг. для общей наглядности ее работы за минувший 25-летний период.

Таблица 1. Число земельных участков

Из приведенной таблицы видим, что 11 участков земли в общей сложности занимают площадь 18 128 цубо, или около 5 с половиной десятин при стоимости 12 427 иен. Земля в основном малопригодна для какой-либо эксплуатации и, конечно, малоценна, в особенности в провинции; приобреталась исключительно в миссионерских целях для устройства школ и молитвенных домов.

Таблица 2. Число построек

Общая стоимость недвижимого имущества, как-то земель и построек на них, составляет 29 138 иен.

Таблица 3. Число крещений, браков и погребений за 1900–1925 гг.[174]

Из приведенного числа 675 крещений вычитаем 95 погребений, в остатке получается цифра 580 (см. табл. 3). Цифра эта не совсем точна, если примем во внимание погребение лиц чужих, иноприходных, не числившихся в книгах Миссии по крещению. Поэтому вернее всего при подсчете вычесть не общую цифру погребений, а лишь ту, под которой числятся умершие, принявшие крещение в Миссии и записанные в ее метрических книгах, а таких значится всего 86 душ. Таким образом, вычитая из 675 крещений 86 погребений, получим в остатке 589. Эта сумма и будет общей для корейцев и русских, принявших крещение в Миссии, записанных в ее книгах, кои доселе здравствуют. Ее можно подразделить по тем же метрическим данным на лиц мужского пола и женского, на корейцев и русских, что увидим из нижеприведенной таблицы.

К началу 1925 г. численность служащих и прихожан в Миссии составляла (см. табл. 4):

Таблица 4. Общее число служащих и христиан Миссии по станам за 1924 г.

В означенную таблицу не вошли русские, временно проживающие в Сеуле, за исключением начальника Миссии как предстоятеля учреждения и тех русских, кои крещены в Миссии и записаны в метрических книгах, а таковых числится всего 19 человек. Таким образом, приведенное число верующих в Миссии можно подразделить так (см. табл. 5):

Таблица 5.

а всего, с учетом служащих Миссии, 592 человека[175].

25-летний юбилей Миссии

17 февраля 1925 г. исполнилось ровно 25 лет со дня основания Миссии, или, вернее, начала миссионерской деятельности православными миссионерами в Корее, ознаменовавшегося актом освящения церкви. Чтобы отметить это выдающееся для православных лиц событие, как юбилей, архимандрит Феодосий заблаговременно снесся по этому поводу с Владыкою Архиепископом, прося его дать ему соответствующие сему указания. Владыка в письме своем от 7 января 1925 г. ответил: «Юбилей нынче, конечно, лучше бы не праздновать, но об этом после…».

Спустя некоторое время Преосвященный при личном свидании с Архимандритом Феодосием действительно высказался не в пользу празднования юбилея.

«Теперь, – сказал он, – когда Россия и Церковь находятся в угнетении, не время юбилейных празднеств и торжеств…».

В соответствии с этим указанием архипастыря начальник Миссии решил ограничиться в означенный день обычным богослужением с присовокуплением молебного пения в храме.

17 февраля в 1925 г. как раз падало на Чистый понедельник, когда все торжества по Уставу в Церкви отменяются на всю первую седмицу Великого Поста. Поэтому юбилейный день приурочен был к неделе Православия, приходившейся на 2 марта.

1 марта вечером по обыкновению отслужено было всенощное бдение, утром в праздник – литургия Василия Великого и вслед за ней – благодарственное Господу Богу молебствие с коленопреклонением и положенными «многолетиями». Молебен закончился хвалебною песнею св. Амвросия Медиоланского «Тебе Бога хвалим» и торжественным звоном «во вся тяжкая». Богослужение совершал по обыкновению Архимандрит Феодосий в сослужении священника о. Луки Кима при хоре певчих русских и корейцев, певших довольно стройно.

После богослужения некоторые из присутствующих в храме заходили к начальнику Миссии поздравить его с знаменательным днем торжества и пожелать скорого возрождения и укрепления учреждению во благо и пользу св. Церкви Православной.

Так, скромно, можно сказать келейно, закончился миссийский юбилейный праздник, о котором никто не знал, кроме кучки православных.

Какова будет судьба Миссии во втором ее 25-летии, будущее покажет. Во всяком случае, хочется верить, что настоящее тяжелое для нее время, время гонений на св. Православную Церковь Христову в России, не будет продолжительным и с грядущим торжеством Православия в многострадальном отечестве нашем, уповаем, она снова оживет, укрепится и, Бог даст, справит свой будущий полувековой юбилей в полном благоденствии и радости духовной с сознанием успехов своей работы. Пусть будет так! Помоги Боже!

Приложение

Статистические данные о корейцах по их вероисповеданиям за 1924 г.

В заключение очерка не лишним считаем на основании официальных сведений, дать статистические данные о вероисповедании корейцев вообще и христианских миссиях в частности, за 1924 г.

Из этой общей суммы народонаселения принадлежало к разным вероисповеданиям следующее число лиц:

Прежде всего, приведем численность народонаселения в Корее к началу 1925 г.

Остальная масса населения (17 252 687) находится вне веры, если не считать шаманизма, выплывающего время от времени из толщи народной в виде древнего пережитка, суеверия и ничего общего с вероисповеданием не имеющего.

Последователи христианского учения распределяются по миссиям, работающим в стране в течение последних нескольких десятков лет (берем за начало католическую миссию, как самую старшую по времени ее основания); язычники – по своеобразности своего жреческого учения, распространяемого в той или другой форме в противовес христианству, что можно видеть из нижеследующих таблиц.

Христианские Миссии в Корее с главными их резиденциями в Сеуле[176]

К началу 1925 г. общая численность последователей христианских Миссий в Корее составляла:

Из всех вышеозначенных Миссий самое прочное положение, в смысле трудоспособности, занимает католическая французская, затем – англиканская епископальная; в смысле материальном – методистская и пресвитерианская американские. Последние две субсидируются Америкой в сумме 500 000 амер. долларов, что в переводе на местную валюту составляет свыше 1 млн. иен в год, тогда как англиканская миссия получает от Англии всего только 50 000 иен, французская от Франции 85 000 фр. в год, т. е. довольствуется, так сказать, «крохами» по сравнению с другими. Особенно бедна католическая миссия при ее крайне обширном поле деятельности и низком курсе франка, упавшего в настоящее время до 15 франков за иену. Если католики ухитряются сводить концы с концами, то только благодаря доходам, получаемым с рисовых полей, которые приобрели в свое время за бесценок и теперь сдают для обработки своим же христианам исполу.

Что же касается нашей православной Миссии, то она, как мы видели из настоящего очерка, никогда не отличалась материальным благосостоянием даже в былое время отечественного благополучия, не говоря уже о настоящем «безвременье», охватившем и обезличившем все русское не только у себя дома, но и за границей.

Численность язычников в Корее[177]

К началу 1925 г. язычников в Корее разных учений и толков насчитывалось следующее (см. табл. 7):

Буддизм корейского и японского исповеданий, как обозначено в таблице, имеет свои особенные оттенки и национальный колорит, свойственный тому и другому народу в отдельности, хотя, в сущности, представляет собой одно и то же общебуддийское учение. Представителями первого являются монахи, живущие при монастырях, второго – японские бонзы при храмах.

В графе конфуцианистов не значится численность последователей не, потому что их нет, а потому что конфуцианство с японской официальной точки зрения считается не религией, а философским учением, хотя при корейских королях и слыло за религию.

Что касается остальной массы корейского населения (17 252 687 человек), то она, как мы имели уже случай говорить, находилась и находится вне веры, обходится без какого бы то ни было вероисповедального культа, по крайней мере официально не значится принадлежащей к какой-либо из имеющихся в стране религий. Правда, некоторые корейцы обращаются иногда при случае к конфуцианству, к буддизму или шаманизму (более всего к шаманизму), но только при случае! Раз случая нет, значит, обращение излишне.

Вообще, нужно сказать, религии у корейцев нет в том смысле, как мы ее понимаем. Миросозерцание их (если только можно назвать его миросозерцанием) зиждется исключительно на суевериях и предрассудках. Большинство из них крайне фанатичны. Суеверия принимаются настолько, насколько в них ощущается потребность. Например, при болезни, беде, несчастьи кореец, пожалуй не прочь пошаманить, чтобы отогнать от себя злого духа, гнетущего его самого и его семью; при отсутствии детей – принести жертву о чадородии Будде или, когда приспеет время поклонится праху предков… И только! Если кореец верит чему, так только себе, т. е. живет умом, но ничуть не сердцем. Он может иметь сразу несколько религий или не иметь ни одной. В том и другом случае удручаться не будет. Поэтому, не мудрено, при двух-трех верованиях (буддизме, конфуцианстве и шаманстве) он не редко принимает четвертое, как добавочное. Он все четыре верования совместит в себе и ни на одном из них серьезно не остановится. Пишущему эти строки, неоднократно приходилось спрашивать некоторых из корейцев, как и насколько они держатся своих верований (пусть они фантастичны или сказочны). Ответы были получены самые разноречивые, сбивчивые, неопределенные, по которым нельзя судить о сущности их общего верования, если только оно есть. Но находились и такие лица, которые чистосердечно признавались, что они ни во что не верят, потому что из потустороннего мира никто к ним не приходил, никого они не видели, не осязали. Хотя, впрочем, верховное начало (хананим) все же признается ими, но тоже как-то неопределенно.

И вот среди этого народа христианским миссионерам приходится вести дело проповеди; вести его с одним евангелием в руках; учить, наставлять, приводить ко Христу. Каковы будут плоды от всей этой общей христианской работы, насколько обильны и доброкачественны – будущее покажет.

Заключение

Заканчивая настоящий очерк, не лишним считаем присовокупить следующие строки:

Как известно, всякая религия, внедряющаяся в чужую страну, является также проводником новых культурных начал и делается невольной пособницей к упрочению политического влияния родной своей страны. В особенности это применительно к христианству, к его идеологии. Высокогуманные принципы христианства, подтверждаемые примерами добронравной жизни проповедников, в большинстве случаев производят громадный переворот в миросозерцании вновь обращенных, симпатии которых в силу означенного обстоятельства, невольно устремляются в сторону страны, давший им новую веру.

Вот эта-то причина заставляет правительства иноверных стран (мусульманских и языческих), где проповедуется Евангелие, быть в отношении иностранных миссионеров постоянно на стороже и считать их, если не «злом», то, во всяком случае, только «терпимыми», но не более того.

В данном случае языческая Япония следует, конечно, примеру своих единоверных собратий. Правительство ее, несмотря на кажущуюся внешнюю симпатию к миссионерам, зорко следит за действиями христианских миссий, особенно за миссионерскими школами и благотворительными учреждениями, высматривая, не ведется ли в них политической пропаганды, противной духу и основам страны. Язычники, не будучи знакомы с учением Христовым о распространении веры на земле, не редко задают себе вопрос: почему и для чего иностранцы тратят время и деньги на чуждый, иноплеменный для них народ, посылают целые полчища миссионеров, открывают массу школ, больниц, приютов и т. п.? Не лучше ли эти суммы тратить у себя дома, среди своего родного народа?

Американские Миссии, как располагающие огромными силами и средствами для своей пропаганды, невольно наводят на такого рода размышления иноверных властей, которые следят за ними с особой зоркостью, хотя можно сказать, что и другие Миссии не избегли вышеозначенного правительственного надзора.

Что касается нашей, Православной, то она, как самая скромная, не обладавшая ни силами, ни средствами сколько-нибудь достаточными и не питавшая, конечно, никаких политических вожделений, считалась и считается в смысле благонадежности самою, можно сказать безобидною. Но и ей подчас приходится чувствовать на себе то же самое зоркое «око» правительственной бдительности, конечно, в рамках приличия и благонамеренности.

Несмотря на все эти и другие подобные сему препятствия, наши миссионеры несли посильный свой труд, несли в честь и славу имени Христова, во благо и пользу Св. Церкви православной, несли как знали и умели, не за страх, а за совесть. Правда, были со стороны их некоторые ошибки, промахи, недочеты, как в каждом новом, трудном начинающемся деле, но где и с кем их не бывает? Кажется, тот не ошибается, кто ничего не делает. Нужно еще удивляться, как при той вопиющей нужде, недостатках, часто беспомощности, наши миссионеры смогли все же многое сделать и тем более сумели уберечь в незыблемости облик учреждения наравне с другими богатыми цветущими миссиями. Это служит, конечно, к чести бывших предстоятелей учреждения, и делалось ими исключительно по любви ко Христу и Его Св. Церкви.

Окидывая беспристрастным взором 25-летнюю деятельность нашей Миссии и ее насельников, считаем своим долгом принести дань благодарности, во-первых, высокочтимым Архимандритам (ныне в Бозе почившим) о. Хрисанфу и о. Павлу, потрудившимся в деле созидания Миссии и насаждения Православия среди корейцев; во-вторых, прочим отцам и братиям, сотрудникам их, живым и умершим, понесшим те же проповеднические труды за вышеозначенный период времени. Живым желаем здравия и долгоденствия с мирным преуспеянием в добронравной жизни во Христе Иисусе; умершим – вечного упокоения в Царствии Отца Небесного. Пусть те и другие вознесут свои горячие молитвы о родной им, когда-то очень близкой сердцу Миссии Корейской. Да не оставит ее Господь впредь своей милостью, ниспошлет мир и благоденствие, сохранит в незыблемой силе и крепости на долгие времена во спасение младших наших собратий, пребывающих во тьме язычества. Пусть эти собратья, вместе с нами, прославят Единого Истинного Бога, во святой Троице славимого и поклоняемого, Отца и Сына и Св. Духа…

Аминь.

Архимандрит Феодосий.

Корея. Сеул. 17/30 июня 1926 г.

Священник Дионисий Поздняев[178]

К истории Российской Духовной Миссии в Корее (1917–1949)

Российская Духовная Миссия в Корее была учреждена Указом Святейшего Правительствующего Синода № 2195 от 24 июля 1897 г. Со дня своего основания до 1908 г. Корейская Миссия находилась в ведении Петербургского митрополита, а с 1908 по 1922 гг. – в ведении Владивостокского архиепископа.

Открытие Российской Духовной Миссии в Сеуле было продиктовано политическими интересами России на Корейском полуострове. Учрежденная по инициативе с. Ю. Витте и финансировавшаяся лично Государем Императором, Сеульская Миссия должна была через миссионерскую и культурную деятельность обеспечивать политическое влияние России в Корее. Подтверждает политический характер принятия решения об открытии Миссии в Сеуле и тот факт, что в первый период своего существования Сеульская Миссия не числилась в церковных финансовых отчетах, по которым проходили зарубежные Миссии Русской Православной Церкви, финансировавшиеся Святейшим Синодом до революции 1917 г.

1917 г. стал переломным для всего русского общества. Церковь в России лишилась государственного статуса, однако вместе с тем обрела свободу от 200-летней опеки светского обер-прокурора. Было восстановлено Патриаршество.

Если в России советская власть начала повсеместные гонения на Церковь, то за ее пределами, в частности в Корее, Церковь освободилась от необходимости играть политическую роль.

Сеульская Миссия, возглавленная с 1917 г. иеромонахом Феодосием (Переваловым), в результате революции лишилась средств, посылаемых Синодом на ее содержание. Ко второй половине 1918 г. в составе Миссии оставались только три человека – иеромонах Феодосий, диакон Лука Ким и псаломщик А. Ким. Не имея никаких статей дохода, Миссия была обречена на всякого рода лишения и испытания. Владивостокский архиепископ Евсевий разрешил сдать в аренду главное миссийское здание в Сеуле со всеми второстепенными постройками, с тем чтобы служащие Миссии переехали в пустовавшее здание школы, куда надлежало перенести также и миссийскую церковь. Несмотря на указ правящего архиерея, ни основное здание, ни пристройки к нему не были сданы в аренду по причине отсутствия заинтересованных арендаторов (привыкшие к традиционному жилью корейцы и японцы избегали жить в домах европейской постройки, жившие же в Сеуле европейцы имели собственные роскошные особняки). По этой причине Миссия была вынуждена начать продажу принадлежавших ей земельных участков, прежде всего пустовавших школьных домов в провинции.

Викарий владивостокского архиепископа, преосвященный Павел, прежде сам возглавлявший Сеульскую Миссию, писал 17 апреля 1918 г. архимандриту Феодосию из Москвы: «Сообщаю Вам, что я докладывал о бедственном положении Сеульской Миссии Собору и писал доклады спешные, но практической пользы добьемся едва ли скоро, ибо Церковь наша не только бедна, но и нища, а сборы церковные теперь тащат во все стороны, чтобы заткнуть вопиющие нужды на местах. Притом 40 миллионов церковных денег конфискованы. Ввиду этого я уже писал Вам, чтобы Вы продавали ненужные церковные здания, а затем и дачу за северными воротами. Бывшую женскую школу сдайте в аренду, если нельзя сдать главного миссийского здания… Бедствуют все Миссии: Пекинская тоже приступила к распродаже кое-какого имущества»[179]. Покупателей на здания Миссии не находилось. Несмотря на все трудности, владивостокский архиепископ Евсевий просил отца Феодосия не покидать Сеул. Миссия фактически была предоставлена самой себе. Позднее иеромонах Феодосий писал, что закрытия Миссии не произошло лишь «только по нравственной поддержке архипастырей владивостокских, отечески советовавших… держаться до последней крайности»[180].

Неожиданная поддержка пришла Миссии со стороны инославных и иноверных. Так, начальник англиканской миссии в Сеуле епископ Троллоп поддерживал Миссию в течение 19 месяцев денежными субсидиями. Также и проживавший в Токио иудей М. Гинсбург пожертвовал Сеульской Миссии крупную денежную сумму, без каких-либо обязательств со стороны Миссии. Корейской Миссии также оказало помощь и Российское Императорское Посольство в Токио. Несмотря на оказанную помощь, Начальник Миссии должен был сдать в аренду под огороды значительную часть земель. Все свободные квартиры были также сданы русским эмигрантам. Бедная корейская паства не в состоянии была материально поддержать Миссию (к тому времени в Приморье, Корее и Японии проживало около 6 000 православных корейцев, в самой Корее – около 600 человек).

В 1920 г. иеромонах Феодосий (Перевалов) был утвержден в должности Начальника Корейской Миссии (Указ Владивостокского епархиального совета от 2 ноября за № 8079).

С поражением белого движения в Приморье стали невозможными церковные связи между Владивостоком и Сеулом. Миссия бедствовала. Начальник Миссии, иеромонах Феодосий, обратился с письмом к архиепископу Евсевию, все еще находившемуся Москве. Владыка Евсевий представил письмо Начальника Миссии Святейшему Патриарху Тихону, решением которого Миссия была изъята из подчинения Владивостокскому епархиальному управлению (Указ Синода от 4 ноября 1921 г. за № 1571). В соответствии с этим указом с момента получения синодального решения (26 января 1922 г.)

Миссия стала подчиняться архиепископу Токийскому Сергию (Тихомирову) – ближайшему русскому православному епископу, сохранившему верность Московскому Патриарху. Фактически Миссия отошла в ведение владыки Сергия в 1923 г.

Сеульская Миссия оказалась перед необходимостью срочной регистрации своей недвижимости, поскольку советские власти пытались претендовать на церковное имущество за границей на правах преемника Российской Империи. Существовала и опасность того, что на имущество Миссии станут претендовать живоцерковники. В случае соответствующего договора СССР с Японией, под чьей властью тогда находилась Корея, Сеульская Миссия могла лишиться всего своего достояния. Регистрация имущества на имя Русской Православной Церкви привела бы к потере собственности в будущем, регистрация на частное лицо повлекла бы за собой слишком высокое налогообложение, к тому же законность такой регистрации оспаривалась бы разными частными лицами. Было принято решение включить церковное имущество в «Имущественное общество Японской православной Церкви», признаваемое правящими японскими властями за юридическое лицо. Вскоре все имущество было зарегистрировано должным образом, о чем Начальник Сеульской Миссии сообщил архиепископу Токийскому Сергию в письме от 13 июля 1924 г. В Токио были направлены все соответствующие копии, оригиналы же хранились в архиве Сеульской Миссии (часть имущества еще прежде была зарегистрирована на частное лицо – игумена Владимира (Скрижалина), заведовавшего Миссией с 1914 до 1917 г.).

После прекращения нормальной связи с Московским Патриархатом Корейская Миссия несколько раз подвергалась попыткам захвата (как имущества, так и церковной власти) со стороны разных лиц. Первая такая попытка была сделана в 1925 г. при Начальнике Миссии архимандрите Феодосии. Дело носило имущественный характер и предпринималось лишь в целях наживы. При этом на место архимандрита Феодосия предполагалось поставить корейского священника. Зачинщики этой акции были силой выведены с территории Миссии русскими эмигрантами, нашедшими приют в Корее в послереволюционные годы.

Революция разрушительно действовала не только в России, но и за ее пределами. Отцу Феодосию пришлось нести на себе тяжкое бремя управления Сеульской Миссией в сложные годы – в условиях, когда из России не только не приходилось ожидать поддержки, но даже существовала угроза. Самые разные силы пытались препятствовать деятельности Миссии. Сеульская Миссия вынуждена была фактически прекратить свою миссионерскую деятельность с закрытием школ в середине 1917 г. и увольнением миссийских катехизаторов. Деятельность Миссии свелась к сохранению православной общины в Корее и пастырской деятельности среди русских эмигрантов. Члены Миссии продолжали совершать богослужение в праздничные и воскресные дни, проповедовать в храмах и вне храмов, совершать требы и поездки в миссионерские станы, находившиеся в провинции (в Кехе и Каругай; их духовно окормлял священник Л. И. Ким, скончавшийся в 1930 г.), продолжали учить детей и оглашать взрослых. 5 марта 1923 г. за труды по управлению Миссией архиепископ Токийский Сергий возвел отца Феодосия в сан архимандрита.

Необходимо было сохранить в целостности и неприкосновенности все ценности – как духовные, так и материальные, которые благодаря русским миссионерам в годы перед разрушительной русской революцией были кропотливо собраны в Корее. Во многом благодаря самоотверженным трудам отца Феодосия Миссия продолжала существовать, хотя преимущественно ограничивалась деятельностью церковноприходской. За время его управления Миссией были крещены 75 человек. В 1930 г. архимандрит Феодосий обратился к архиепископу Сергию с просьбой освободить его от должности Начальника Сеульской Миссии. С согласия владыки он переехал в Токио, где скончался в 1933 г.

С 1930 г. прямое управление Сеульской Миссией принял Токийский архиепископ Сергий. Из клириков в Корее остался один лишь диакон Алексий Ким Ки Хан (впоследствии именно он сыграл главную роль в деле захвата Сеульской Миссии раскольниками). Фактически Миссией управлял Приходской Совет, в основном состоявший из русских эмигрантов.

В 1931 г. по благословению архиепископа Сергия из Маньчжурии в Сеул прибыл священник А. Чистяков. Его деятельность в основном ограничивалась совершением треб и богослужений. Он также должен был заведовать хозяйством Миссии. Несмотря на отсутствие средств, Сеульская Миссия продолжала посильную миссионерскую деятельность. Около двух раз в году о. А. Чистяков посещал миссионерские станы в провинции. К 1931 г. численность православных корейцев на территории Кореи достигла 1 100 человек.

Отцу А. Чистякову, так же как и архимандриту Феодосию пришлось столкнуться с попыткой захвата Миссии. На этот раз попытка была предпринята со стороны раскольничьего Карловацкого Синода в 1933 г. Постановлением Зарубежного Синода к титулу проживавшего в эмиграции в Харбине Преосвященнейшего Нестора (Анисимова), епископа Камчатского, был изменен и его титул и он стал возглашаться за богослужением как епископ Камчатский и Сеульский. Владыка Нестор был возведен в епископский сан еще задолго перед революцией. Его епископскую хиротонию возглавлял тогда владыка Сергий (Тихомиров). Впоследствии владыка Нестор прекрасно чувствовал выразившееся в принятии нового титула своего рода предательство по отношению к владыке Сергию. Последний всегда оставался верным московской церковной власти, а владыка Нестор под давлением харбинских архиереев, подчинившихся Карловацкому Синоду, стал претендовать на управление Корейской Миссией. Владыка Нестор отправил несколько писем митрополиту Сергию, где пытался оправдаться и просил принять его извинения. В конечном итоге владыка Нестор так и не был допущен в Корею, да и сама Сеульская Миссия пожелала остаться верной представителю законной церковной власти – митрополиту Сергию (Тихомирову).

Харбинская епархия Русской Православной Церкви Заграницей, тем не менее, не оставляла намерений завладеть Сеульской Миссией. На севере Кореи проповедовали миссионеры из Харбина. В поселке Новина близ корейско-китайской границы был также построен храм для русских эмигрантов, приезжавших в Северную Корею из Маньчжурии в период летней жары в Китае.

Трудившийся еще до 1917 г. в Сеульской Миссии псаломщик П. Афанасьев с 1919 по 1922 г. обучался в Восточном институте во Владивостоке. После захвата большевиками Владивостока он вернулся в Сеул, где надеялся вновь устроиться на службу в Духовной Миссии. По причине длительного отсутствия в Миссии незадолго до эмиграции в Сеул Афанасьев был официально выведен за штат ее сотрудников, поэтому вновь принять его на службу было непросто. Владыка Сергий (Тихомиров) также не благословил его на труды в Миссии. Подчинившись в 1931 г. правящему архиерею Харбинской епархии, П. Афанасьев открыл на севере Кореи миссионерский стан, где за два года трудов привел к православной вере и огласил около 450 корейцев. Позднее, в мае 1933 г., он был рукоположен в сан священника (о его деятельности после 1933 г. не сохранилось сведений)[181].

В 1936 г. архиепископ Сергий назначил Заведующим Сеульской Миссии архимандрита Поликарпа (Приймака), который прибыл в Корею из Токио в апреле 1936 г. К краткому периоду 1936 – 1940 гг. относятся попытки возрождения миссионерской деятельности на территории Кореи. Миссия в 1936 г. организовала строительство часовни-церкви в Омпо (Северная Корея). Впрочем, успех их миссионерства не мог быть значительным – по-прежнему не хватало средств на открытие школ и на содержание катехизаторов. Деятельность Сеульской Миссии все-таки преимущественно была церковно-приходской. Паства архимандрита Поликарпа проживала в 17 населенных пунктах Кореи и насчитывала около 150 человек.

В июле 1940 г. собор православных японцев самочинно объявил о прекращении церковного общения с Русской Православной Церковью – митрополит Токийский Сергий был отстранен от управления Японской Церковью. Оставив кафедру, он, однако, не сложил с себя обязанностей Начальника Русской Духовной Миссии в Японии. Не отказался он и от архипастырского окормления Русской Духовной Миссии в Корее. В ведении митрополита Сергия Корейская Миссия и ее начальник находились с 1936 г. Более того, митрополит Сергий, лишенный помощи со стороны православных японцев, при помощи Сеульской Миссии обустроил на окраине Токио домовый храм, в котором совершал богослужения до своей смерти 11 августа 1945 г. Под давлением японских властей по военным и политическим обстоятельствам владыка Сергий 8 октября 1941 г. (резолюция № 212) был вынужден отказаться от попечения о Корейской Духовной Миссии. Всю полноту власти и ответственность за сохранность имущества владыка Сергий передал архимандриту Поликарпу, назначив его Начальником Духовной Миссии, подчеркнув собственноручно слово «Российской» в упомянутой выше резолюции.

Японские военные власти с началом войны строго ограничили деятельность Миссии духовным окормлением русских эмигрантов. Под предлогом усиления безопасности были запрещены поездки в миссионерские станы, были предприняты попытки ограничить общение русских с корейцами. За время войны, впрочем, Миссия не подвергалась попыткам захвата имущества (если не считать просьб японцев пожертвовать на нужды войны колокола из миссионерских станов – их власти взяли без разрешения архимандрита Поликарпа; колокола же в Сеуле удалось сохранить).

После окончания войны в соответствии с Указом Святейшего Патриарха Алексия I от 27 декабря 1945 г. № 31 управляемая архимандритом Поликарпом Корейская Миссия, «временно самостоятельная», находилась все-таки в ведении Московского Патриарха.

В период американского управления Кореей Сеул переполнился беженцами с Севера Кореи. Именно нехватка квартир и стала причиной новых покушений на собственность Миссии. Прибывали русские эмигранты, покидавшие Северную Корею и Китай. Некоторые из них участвовали в попытке захвата Миссии в 1925 г. Среди них был и диакон Алексий Ким Ки Хан. В 30-х годах он трудился в Миссии, но, по свидетельству архимандрита Поликарпа, по причине слабого образования и отсутствия интереса к миссионерской работе он был мало полезен для дела. Митрополит Сергий терпел его присутствие в Миссии лишь постольку, поскольку он был, по словам владыки, «осколком от старой Миссии» (Ким учился в миссийской школе в 1907 – 1912 гг.)

Диакон Алексий был временно принят на службу в Миссию из жалости и из нежелания давать повод упрекнуть русских в безразличии к миссионерским трудам среди корейцев.

В то время, видя доброжелательное отношение к христианским миссионерам со стороны американских военных властей в Корее, архимандрит Поликарп предпринял попытку упорядочить деятельность Миссии и расширить помещения для ризницы, библиотеки, церковных собраний и т. д. Для этого необходимо было отказать в аренде миссийских зданий ряду лиц, проживавших в Миссии и даже незаконно сдававших в целях прибыли часть занимаемых квартир. Обиженные квартиранты старались оклеветать архимандрита Поликарпа перед властями. В частности, пользуясь националистическими чувствами корейцев, эти люди распространяли слухи о том, что имущество Миссии принадлежит ненавистной Японии (при этом вспоминалось о регистрации собственности Миссии в 1925 г., проведенной архимандритом Феодосием). Архимандрит Поликарп писал председателю Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата митрополиту Николаю (Ярушевичу) 21 июля 1946 г.: «В Корее у нашей Миссии находятся «доброжелатели» из русских беженцев, которые по некоторым соображениям (главным образом, кажется, потому, что хотят удержаться в миссийских удобных для них квартирах) наговаривают американцам, что наша Миссия, мол, была японским имуществом… и потому-де теперь имущество должно перейти американцам…»[182]

В середине 1947 г. противники архимандрита Феодосия, рассчитывавшие на получение миссийского имущества, объединились и направили в Токио письмо раскольничьему архиепископу Вениамину (Басалыге) (феофиловский раскол) с просьбой решить вопрос об их «духовном окормлении». Благодаря помощи западных миссионеров, знавших архимандрита Поликарпа долгие годы, удалось убедить власти воспрепятствовать приезду архиепископа Вениамина в Сеул. Конфликт, тем не менее, не был исчерпан.

В начале октября 1948 г. диакон Алексий Ким Ки Хан неожиданно выехал в Токио, откуда он вернулся уже священником (его рукоположил архиепископ Вениамин), утвержденным в должности «Начальника Корейской Миссии». 12 декабря 1948 г., после Божественной Литургии в храме Миссии, противники архимандрита Поликарпа зачитали письмо архиепископа Вениамина, требующего сдать все дела Начальника Миссии Алексию Ким Ки Хану. Разорвав русскую копию послания архиепископа Вениамина, отец Поликарп заявил, что не подчиняется требованиям незаконной церковной власти. Архимандрит Поликарп просил всех разойтись. Толпа недоброжелателей насильно выволокла отца Поликарпа из храма, разорвала его рясу и разбила стекла в дверях храма. Отца Поликарпа пыталась защитить горстка русских прихожанок, но лишь полиции удалось остановить потасовку. Вечером того же дня полиция арестовала архимандрита Поликарпа.

18 декабря в присутствии Ким Ки Хана и еще нескольких его сторонников полицейский чиновник предложил «по просьбе верующих передать им церковь для возобновления богослужения». Чиновник спросил, согласен ли о. Поликарп с распоряжением церковной власти в лице архиепископа Вениамина. Архимандрит Поликарп дал отрицательный ответ. «Признаешь ты или не признаешь, сдаешь ты или не сдаешь – это нас не касается… Мы признаем, и мы сдаем, в целях общественного спокойствия…» – таково было заключение полицейского чиновника. Тут же, без подписи о. Поликарпа, был составлен соответствующий протокол, закреплявший права на миссию за раскольниками.

Пребывание архимандрита Поликарпа в тюрьме Кемукван завершилось лишь 29 декабря 1948 г. благодаря защите адвоката, нанятого стараниями одной благочестивой русской прихожанки. Суд не нашел, естественно, никакой вины за отцом Поликарпом, однако о возвращении имущества Миссии можно было не думать – это было бы возможно лишь через суд, решение которого не было бы в пользу о. Поликарпа. 10 мая 1949 г. архимандрит Поликарп писал в телеграмме на имя Святейшего Патриарха Алексия: «… Меня всячески принуждают сдать Миссию и уйти из Миссии. Молюсь в своей келии»[183]. «Выйдя из тюрьмы, я не ходил в церковь и жил исключительно подаянием»[184].

18 июня 1949 г. о. Поликарп был вторично арестован и заключен в тюрьму. В своей автобиографии он позднее писал: «… Ко мне были применены азиатские пытки… (21 июня. – Прим. авт.) По истечении 11 дней меня вместе с матерью выслали из Южной Кореи в Северную, причем все наше личное имущество было конфисковано»[185]. В Журнале Московской Патриархии архимандрит Поликарп писал: «29 июня в сопровождении агентов полиции нас (с матерью. – Прим. авт.) доставили к 38-й параллели и предложили идти. Через несколько часов мы достигли пограничного пункта Северной Кореи, где нас доставили к офицеру… 3 июля мы прибыли в Пхеньян»[186]. Так завершилась история Российской Духовной Миссии в Корее.

Юлия Мазурика[187]

Учреждение Корейской Духовной Миссии как попытка осуществления российского культурного влияния в Корее

В современных постколониальных исследованиях большое внимание уделяется изучению проблем «культурного колониализма». Одним из наименее изученных аспектов данного дискурса является христианское миссионерство, которое в XIX – первой половине XX вв. находилось в тесной взаимосвязи с колониальной политикой ведущих стран Запада, часто выходя за рамки исключительно религиозной деятельности и преследуя более широкомасштабные цели. Российское правительство, видя большой успех иностранных миссионеров на этом поприще, также стремилось к учреждению своих православных миссий в странах, где имело наибольший политический и экономический интерес.

Ярким примером учреждения духовной миссии «в противовес все увеличивающемуся влиянию иностранных миссионеров», а также с целью «проведения в корейскую жизнь православных русских начал» является Российская духовная миссия (далее – РДМ) в Корее, учрежденная в 1897 г. по инициативе Министерства иностранных дел Российской империи и лично министра финансов с. Ю. Витте. Посредством распространения православия предполагалось способствовать усилению российского культурного влияния в Корее, укрепляя тем самым влияние политическое.

В этой связи целью данной статьи является исследование взаимосвязи между основными задачами, ставившимися перед Корейской духовной миссии при учреждении, и их последующей реализацией. На основании архивных делопроизводственных документов (переписки обер-прокурора Св. Синода, министра финансов с. Ю. Витте и руководства российского МИД) сделана попытка проанализировать причины угасания внимания к деятельности Корейской духовной миссии в правительственных кругах Российской империи, а также степень реальных возможностей Русской Православной Церкви (далее – РПЦ) соперничать с католическими и протестантскими миссионерами в Корее.

Реальным толчком к обсуждению вопроса об организации Корейской духовной миссии послужила записка секретаря и драгомана Российской дипломатической миссии в Корее Н. А. Шуйского, направленная в МИД весной 1889 г., спустя пять лет после установления официальных русско-корейских отношений. В записке по вопросу «об устройстве Православной миссии в Корее» [1, л. 3-12]. Н. А. Шуйский писал о необходимости для России приобретения в Корее «культурного влияния» как «фундамента, на котором строится влияние политическое». Под «культурным влиянием» он понимал влияние торгово-промышленное («водворение в стране иностранных предпринимателей купцов»), интеллектуальное (прибытие в страну «специалистов по разным отраслям знания») и религиозное (воздействие путем деятельности миссионеров). Однако же, Н. А. Шуйский добавлял, что первые два направления для России «весьма затруднительны и почти невозможны ввиду превосходства западноевропейских держав, располагающих несравненно большими средствами», в то время как «поприще православной миссионерской деятельности» могло бы быть весьма успешным.

По мнению Н. А. Шуйского, православная миссионерская деятельность в Корее могла бы способствовать формированию «почтения туземного населения к России», а также «противодействовать иноверной пропаганде в Корее – католической и протестантской», которая еще не успела развернуть широкой проповеднической деятельности в стране. Еще одним основанием для учреждения миссии являлась возможность получения от миссионеров, стоявших по роду своей деятельности близко к населению, необходимых с точки зрения российских государственных интересов сведений.

По прочтении «любопытной записки коллежского асессора Шуйского» российский посланник в Китае А. М. Кумани (18861890) доносил директору Азиатского департамента МИД, что считает возможным применять мысли Шуйского постепенно, поскольку начать необходимо с «устройства небольшого училища во Владивостоке для немногих миссионеров из русских и корейцев». По его мнению, «дело было бы прочнее, если б они [православные миссионеры. – Ю. М.] посылаемы были для проповеди в Корею только тогда, когда достаточно подготовились бы к успешной деятельности и когда потребность или польза в учреждении там Духовной Миссии выяснилась бы полнее и точнее» [1, л. 22–22 об.].

После переписки, инициированной запиской Н. А. Шуйского, дело об учреждении РДМ в Корее было приостановлено в МИД вплоть до 3 января 1897 г., когда вице-консул Дипломатической миссии в Корее 3. М. Поляновский обратился с просьбой направить православного священника в Сеул и построить там храм. Эта просьба была связана с увеличивавшимся числом православного населения в столице Кореи, которое, по подсчетам вице-консула, составляло 150 человек (в числе которых российские военные инструкторы, учителя русской школы, русские подданные православные корейцы и др.) [10, с. 179–181].

Примечательно, что с 1896 г. вне всякой связи с МИД вопрос об учреждении РДМ в Корее поднимался Министерством финансов и лично его главой с. Ю. Витте, который вследствие нового соотношения сил в восточноазиатском регионе после японско-китайской войны 1894–1895 гг. активно взялся за формирование новой дальневосточной политики Российской империи. В ходе стремительного усиления российского влияния в Корее, которое достигло своего зенита в 1896–1897 гг., учреждение Миссии рассматривалось в Министерстве финансов как одна из форм обеспечения культурного влияния Российской империи в Корее.

Дело об учреждении в Корее православной миссии, хранящееся в фонде Канцелярии Министерства финансов (РГИА, Ф. 560), открывается выпиской из письма коммерческого агента Д. Д. Покотилова из Сеула от 14/26 октября 1896 г. [8, л. 1–3], в которой сообщалось о «все увеличивающемся влиянии американских миссионеров» в Корее. Д. Д. Покотилов указывал на множество миссионерских школ, в которых корейские дети приобретали чисто американские симпатии – фактор, с которым, по мнению коммерческого агента, России придется очень серьезно считаться в будущем.

В этой связи он вспоминал о записке назначенного консулом в Тяньцзин Н. А. Шуйского относительно необходимости учреждения РДМ в Корее, указывая на то, что Миссия могла бы стать противовесом все возраставшему влиянию американских миссионеров в стране.

«Приходится, однако, с грустью сознаться, что миссионерский дух вполне отсутствует среди даже выдающихся слуг нашей церкви. Это мы видим воочию на примерах Пекина и Токио, – читаем в письме Д. Д. Покотилова по поводу отсутствия миссионерского сознания среди российского православного духовенства. Д. Д. Покотилов высказывал удивление тем фактом, что даже «блестящий пример преосвященного Николая Японского», не увлекал на миссионерское поприще молодых монахов: ни один из них не ужился в Японии дольше 1–2 годов, стремясь возвратиться в Россию, заняться написанием магистерской диссертации и сделать духовную карьеру. «Можно быть уверенным, что если бы удалось найти для Кореи второго епископа Николая, то успех его трудов в здешней стране был бы не менее велик, чем успех православной миссии в Японии», – делал вывод он, добавляя что «дело насаждения православия» в Корее будет во многом зависеть от выбора начальника Духовной миссии.

Примечательно, что дело об учреждении РДМ в Корее было решено Министерством финансов и духовным ведомством в максимально короткий срок и без участия МИД. В декабре 1896 г. директор канцелярии Министерства финансов обратился с письмом к директору Азиатского департамента МИД с просьбой ознакомиться с донесениями российских дипломатических представителей в Сеуле, касающихся экономического положения в Корее, в том числе с запиской Н. А. Шуйского об учреждении православной миссии [1, л. 38]. 1 февраля 1897 г. запрашиваемые документы были отправлены, а уже 28 июня 1897 г. министр иностранных дел М. Н. Муравьев получил от с. Ю. Витте уведомление об учреждении Корейской духовной миссии, на что 20 июня 1897 г. было получено «всемилостивейшее соизволение Его Императорского Величества». МИД не замедлил вмешаться в процесс дальнейшей организации Духовной миссии, отметив, что именно МИД рассматривал это вопрос еще в 1889 г. и что только совместными усилиями всех ведомств будет возможным успешное функционирование православной миссии в Корее. В письме к товарищу обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблеру от 29 июня 1897 г. М. Н. Муравьев отмечал, что создание РДМ в Корее может вызвать негативную реакцию со стороны Японии, которая стремится к усилению своего влияния в Корее и в учреждении РДМ может усмотреть шаг на пути к активизации в Корее российской политики [См. подр.: 5].

Дело об отправке Миссии в Корею затянулось вплоть до 1899 г., главной причиной чего стала высылка российских военных инструкторов и финансового советника К. А. Алексеева из Кореи весной 1898 г. Приоритеты российской политики на Дальнем Востоке в этот период окончательно были отданы Маньчжурии, и Корея отошла для России на задний план в борьбе с Японией за сферы влияния в регионе: путем уступок в Корее российское правительство рассчитывало добиться для себя большей свободы действий в Северо-Восточном Китае.

К тому же Н. Г. Матюнин, российский дипломатический представитель в Корее в 1897–1898 гг. неоднократно доносил в МИД о том, что не уверен в способности православных миссионеров вести успешную миссионерскую деятельность в Корее, вследствие чего он ставил под сомнение саму возможность конкурировать на равных с иностранными миссионерами в стране. В этой связи даже обговаривалось предложение о переименовании РДМ в Корее в причт при дипломатическом представительстве, но, тем не менее, было решено оставить Миссию в виду того, что ее наличный состав (3 человека) и финансовое содержание будут способствовать проведению миссионерской деятельности «в весьма скромных размерах» [1, л. 94-145].

Действительно, с момента прибытия в Сеул первого православного миссионера иеродиакона Николая (Алексеева) в январе 1899 г. налицо было полное невнимание к нуждам новоучрежденной миссии со стороны как непосредственных ее организаторов, так и Св. Синода. В связи с переориентацией дальневосточной политики Российской империи, деятельность Корейской духовной миссии стала неинтересной ее учредителям, которые предоставили ей возможность развиваться собственными силами. Это негативным образом отразилось, прежде всего, на финансировании Миссии, которая в сравнении с финансовым обеспечением Китайской и Японской духовных миссий имела наиболее малочисленный штат и наименьшие результаты деятельности соответственно (См. Табл. 1).

Положение Миссии еще более усугубилось с началом русскояпонской войны 1904–1905 гг., поскольку с высадкой японских войск на территории Кореи ее члены более чем на два года покинули страну, вернувшись в новом составе лишь в августе 1906 г. Прибывшему в Сеул новому начальнику Миссии пришлось все начинать с нуля, поскольку дом и участок Духовной миссии были разграблены, а отправленное на сохранение имущество за три года пришло в негодность [3, л. 18–18 об.].

Таблица 1. Статистические сведения о деятельности Корейской духовной миссии[188]

Особенно негативно на положении Миссии в послевоенный период сказалось ослабление престижа России после ее поражения в войне с Японией, а также подозрительное отношение японской администрации в Корее к деятельности русских православных миссионеров. «С одной стороны, ей предстоят японцы, фактические и бесцеремонные хозяева страны, – наши недавние политические недруги, народ весьма подозрительный и вообще скудный на симпатии. С другой стороны – корейцы – 12-миллионная масса, разочаровавшаяся в могуществе и значении России, и теперь относящаяся к нам нередко с явной, несдерживаемой насмешкой», – характеризовал положение Миссии ее начальник архимандрит Павел (Ивановский) в отчете за 1906 г. [9, л. 2].

Даже при таких весьма невыгодных условиях проповеди, архимандрит Павел (Ивановский) пытался поставить миссионерское дело на твердую почву. Им было возобновлено прошение в Св. Синод об устройстве в Сеуле православного храма, о чем Синод высказался благосклонно еще в 1903 г., обещая предоставить средства на его постройку. Тем не менее, несмотря на поддержку российских посланников в Корее по этому вопросу, которые отмечали, что «низенькая, убогая классная комната, в которой ютится ныне Православная Церковь в Сеуле, не может никого прельстить, и корейцы тщательно ее обходят и толпами устремляются или в роскошный католический собор, или в просторные протестантские церкви». И даже, несмотря на попытку архимандрита Павла построить в Сеуле церковь-усыпальницу, где были бы захоронены останки всех русских воинов, погребенных в Корее, вопрос о постройке храма был неактуален ни для Синода, ни для МИД, ни для инициаторов учреждения Корейской духовной миссии из Министерства финансов.

Министерство финансов заявило, что постройка храма едва ли может считаться неотлагательной в виду изменившейся расстановки сил на Дальнем Востоке, и указало лишь на недостаточность средств на церковно-строительные нужды внутри Российской империи [См. подр.: 2]. Иными словами, Корея не была больше сферой российских интересов, вследствие чего российские чиновники и дипломаты не были заинтересованы в финансировании миссионерской деятельности в стране, где доминировали японцы. Это неблагоприятным образом отразилось на положении русских православных миссионеров, ограниченных материально и предоставленных самим себе в деле проповеди.

Вплоть до 1917 г. включительно Корейская духовная миссия получала из Хозяйственного управления Св. Синода немногим более 10 000 руб. в год. Изредка тому или иному начальнику Миссии удавалось получить дополнительное единоразовое вспомоществование от Св. Синода в размере 1 500 – 2 500 руб. [См., наир.: 7. – 1915. – № 5–6. – с. 266]. Такое низкое финансирование православной миссии в Корее стало свидетельством полной утраты интереса к ней среди государственных чиновников.

О тяжелом материальном положении Миссии регулярно доносили российские дипломатические представители в Корее, отмечая, что средств миссии едва хватало на поддержание ее положения. Высказывались даже предложения либо о ее закрытии, либо о сокращении штата для увеличения сил Владивостокской миссии или подчинении архиепископу Японскому [2, л. 54–59, 62–63]. Тем не менее, Миссия продолжала существовать, ведя минимальную миссионерскую деятельность.

Начальниками РДМ в Корее архимандритами Хрисанфом (Щетковским) (1900–1904) и Павлом (Ивановским) (1906–1912) неоднократно предлагались проекты по реорганизации Миссии, увеличению ее личного состава и материального обеспечения [1, л. 170–171; 7], тем не менее, все они так и остались на бумаге. Архимандрит Павел (Ивановский) в своих письмах в Россию отмечал, что нередко сами корейцы называли православную миссию «нищенской». «…Мы не стыдимся бедности, зная, что она не порок, – писал он в одном из своих писем. – Но когда эту бедность выставляют вне дома, как показательницу православия, на позорище пред лицом иностранцев и иноверцев…то тогда она обращается уже в своего рода преступление…». «Ведь в гости принято всюду ходить в приличном платье, а нас десять лет принуждают работать в гостях – за границей в рубище и говорить: смотрите, вот это православие, а мы представители его», – жаловался на положение сеульских миссионеров он [6].

Таблица 2. Приходно-расходный отчет РДМ в Корее за 1915 г.

Имеющийся у нас приходно-расходный отчет РДМ в Корее за 1915 г. наглядно демонстрирует как материальное обеспечение православных миссионеров, служивших Корее, так и весь спектр проводимых ими миссионерских мероприятий. Основные средства, как видно из Таблицы 2, затрачивались на «расходы по дому» и жалованье миссионерам. Наличие в 1915 г. остатка в бюджете Корейской духовной миссии, свидетельствует, на наш взгляд, о низкой активности православных миссионеров в Корее, свыкшихся к этому времени со своим скромным положением и занимавшихся лишь поддержанием уже существующих результатов.

Таким образом, деятельность православных миссионеров в Корее так и осталась лишь попыткой проведения российского «культурного влияния», поскольку осуществлению более масштабных «культурных» целей, которые были бы сопоставимы с результатами миссионерской работы иностранных миссионеров, препятствовал целый ряд причин. По нашему мнению, главными факторами низкой результативности Корейской духовной миссии, наряду с изменением в начале XX в. внешнеполитической стратегии Российской империи, были пассивная миссионерская традиция РПЦ, огосударствление Церкви в Российском государстве, а также отсутствие эффективной практики использования «культурного влияния» в российском имперском дискурсе в целом. Российское правительство желало бы значительных успехов православных миссионеров в Корее, однако не было готово их финансировать. Св. Синод, в свою очередь, лишь частично финансировал Российские духовные миссии за границей, ползшая средства на их содержание из сумм Государственного казначейства. Зависимость высшего органа управления РПЦ от государства в этот период затрудняла как финансирование духовных миссий, так и решение наиболее важных миссийских проблем, каждая из которых непременно согласовывалась с МИД или Государственным советом. Подобная ситуация, на наш взгляд, и обусловила невозможность эффективного российского культурного присутствия в Корее.

М. В. Шкаровский[189]

Российская Православная Духовная Миссия в Корее в 1917–1949 гг.

Российская Православная Духовная Миссия в Корее была учреждена указом Святейшего Синода от 2–4 июля 1897 г. и к 1917 г. включала 12 человек: заведующий (иеромонах), священник, диакон, два псаломщика и семь катехизаторов (заведующий и один псаломщик были русскими, а остальные – корейцы). Кроме церкви свт. Николая Чудотворца в Сеуле, Миссия имела пять миссионерских станов – фактически приходов в провинции в разных частях страны, с несколькими сотнями православных корейцев (около 600). При каждом из станов был молитвенный дом-фанза и небольшой клочок земли. До 1918 г. эти станы обслуживались священником, псаломщиком и пятью катехизаторами-корейцами. Революционные события 1917 г. и последовавшая вскоре утрата связей с Россией значительно осложнили деятельность Миссии. Когда иссякли все средства к существованию, служащие станов прекратили свою деятельность и селения остались без руководителей. Еще в первой половине 1917 г. были уволены миссийские катехизаторы, поэтому в дальнейшем их роль исполняли местные старожилы-корейцы. 1 июля пришлось закрыть все семь школ для корейских детей из-за отсутствия средств на их содержание и уволить 17 учителей-корейцев. [23, с. 284–285]

1 октября 1917 г. в качестве заведующего Корейскую Духовную Миссию возглавил иеромонах Феодосий (в миру Феодор Перевалов, 1875–1933). В 1894 г. он поступил послушником пещер Гефсиманского скита Троице-Сергиевой Лавры, в 1897 г. был принят в монастырь. В период Русско-японской войны 1904 – 1905 гг. Ф. Перевалова командировали в Маньчжурию на театр военных действий псаломщиком походной церкви, с 1906 г. он находился на службе во вновь открытой Духовной Миссии в Корее в качестве регента и учителя пения, в 1908 г. принял монашеский постриг. В 1910 г. отец Феодосий был рукоположен архиепископом Владивостокским Евсевием во Владивостоке во иеродиакона и иеромонаха. В дальнейшем он нес миссионерские послушания на подворье Корейской Миссии во Владивостоке и в других местах Владивостокской епархии, в 1916 г. был судовым священником на крейсере «Орел».

В результате революции в России Корейская Духовная Миссия полностью лишилась высылаемых ей Святейшим Синодом денежных средств. Не имея никаких собственных статей дохода, Миссия оказалась в чрезвычайно бедственном положении. К середине 1918 г. в ее составе осталось только три человека – иеромонах Феодосий (Перевалов), диакон Лука Ким и псаломщик Алексей Ким. Миссия сохранила также маленький детский хор из 10–12 человек и два – три служащих.

Архиепископ Владивостокский Евсевий (Никольский) разрешил сдать в аренду главное миссийское здание в Сеуле со всеми второстепенными постройками, с тем, чтобы служащие Миссии переехали в пустовавшее задние школы, куда следовало перенести также и миссийскую церковь. Однако ни основное здание, ни пристройки к нему не были сданы в аренду из-за отсутствия заинтересованных арендаторов, и заведующему Миссией пришлось начать продажу принадлежавших ей земельных участков, прежде всего пустовавших школьных домов в провинции.

Викарий Владивостокского архиепископа, епископ Павел (Ивановский) писал 17 апреля 1918 г. иеромонаху Феодосию из Москвы: «Сообщаю Вам, что я докладывал о бедственном положении Сеульской Миссии Собору и писал доклады спешные, но практической пользы добьемся едва ли скоро, ибо Церковь наша не только бедна, но и нища, а сборы церковные теперь тащат во все стороны, чтобы заткнуть нужды на местах. Притом 40 миллионов церковных денег конфискованы. Ввиду этого я уже писал Вам, чтобы Вы продавали ненужные церковные здания, а затем и дачу за северными воротами. Бывшую женскую школу сдайте в аренду, если нельзя сдать главного миссийского здания… Бедствуют все Миссии: Пекинская тоже приступила к распродаже кое-какого имущества». Несмотря на все трудности, архиепископ Евсевий просил отца Феодосия не покидать Сеул. Таким образом, Миссия фактически была предоставлена самой себе, а покупателей на ее здания не находилось. Позднее иеромонах Феодосий писал, что закрытия Миссии не произошло лишь «только по нравственной поддержке архипастырей Владивостокских, отечески советовавших… держаться до последней крайности». [19, с. 352–353]

В этих условиях Миссии получила материальную поддержку со стороны инославных и иноверных. Так, начальник Англиканской Миссии в Сеуле епископ Марк Троллоп поддерживал Православную Миссию ежемесячными денежными субсидиями по 250–300 йен с июня 1918 по декабрь 1919 гг. (в общей сложности 5100 йен). Проживавший в Иокагаме пионер российской торговли в Корее иудей М. А. Гинсбург также пожертвовал Миссии в конце 1918 г. 10 тысяч рублей (что тогда было эквивалентно 2100 йен) без каких-либо обязательств с ее стороны. Кроме того, по ходатайству Токийского архиепископа Сергия и министра юстиции белого Омского правительства Г. Г. Телберга три-четыре раза небольшую помощь Миссии предоставляло Российское посольство в Токио, продолжавшее работать до признания Японией СССР в 1925 г. [31, р. 488]

Несмотря на оказанную помощь, отцу Феодосию пришлось сдать в аренду под огороды значительную часть земель, что стало основным источником дохода на долгие годы. К счастью д л я работников Миссии, в их собственности имелось небольшое рисовое поле, что позволило им получать пропитание и часто спасало от голода. Все свободные квартиры также были сданы русским иммигрантам. Бедная корейская паства не в состоянии была материально поддержать Миссию (к тому времени в Приморье, Маньчжурии и Японии проживало около б тысяч православных корейцев, в самой Корее – около 600 человек). [19, с. 353]

Согласно указу Временного Высшего Церковного Управления в Омске от 19 июля 1919 г. Корейская Миссия по-прежнему подчинялась Владивостокскому архиепископу. Указом от 2 ноября 1920 г. Владивостокский Епархиальный совет утвердил иеромонаха Феодосия в должности начальника Корейской Миссии. Ее подчинение Владивостокскому архиепископу сохранялось и в период существования Дальневосточной республики 1920–1922 гг. [30, р. 15, 48]

С поражением белого движения в Приморье стали невозможными прежние церковные связи между Владивостоком и Сеулом. В этих обстоятельствах Японская Православная Духовная Миссия, ставшая основой для Японской Православной Церкви, казалась лучше всего подходящей, чтобы поддержать Корейскую Миссию и защитить ее от юридических претензий советского и японского государств. Идея поручить руководство Корейской Миссию русскому иерарху в Японии неоднократно высказывалась и раньше. В частности, викарий Владивостокской епархии епископ Павел (Ивановский) писал об этом в Токио Владыке Сергию (Тихомирову) в 1917 г. [23, с. 263] Непосредственной же причиной подобного решения стало частное письмо, посланное из Сеула иеромонахом Феодосием ставшему в 1920 г. наместником Патриаршего престола и митрополитом Крутицким и переехавшему в Москву Владыке Евсевию (Никольскому), который передал письмо Святейшему Патриарху Тихону. Указом Священного Синода от 4/17 ноября 1921 г. Миссия была изъята из подчинения Владивостокскому Епархиальному управлению. В соответствии с этим указом с момента получения синодального решения (26 января 1922 г.) Миссия стала подчиняться архиепископу Токийскому Сергию (Тихомирову). В 1921 г., в преддверии грядущего захвата красными войсками Приморья, вопреки протестам епископа Владивостокского и Приморского Михаила (Богданова), Высшим Русским Церковным Управлением за границей (ВРЦУ) была учреждена самостоятельная Харбинская епархия в своем подчинении (Владыку Михаила уведомили об этом указом от 29 марта 1922 г.). В данной связи статус Корейской Миссии некоторое время казался неопределенным, но 2/15 декабря 1922 г. и образованный вместо упраздненного ВРЦУ Русский Архиерейский Синод за границей принял решение о передаче Духовной Миссии в Корее в управление архиепископа Сергия. [27, с. 5]

Фактически же Миссия перешла в ведение Владыки Сергия (Тихомирова) в 1923 г., который приезжал в Сеул впервые 1 июля 1921 г., а затем – для знакомства с новой паствой – 30 декабря 1923 г. Дважды, проездом в Токио, – 19–31 августа 1921 и 17 декабря 1923 гг. в Сеуле побывал епископ Камчатский Нестор (Анисимов). 5 марта 1923 г. в соборе Никорай-до за понесенные труды по управлению Миссией архиепископ Сергий (Тихомиров) возвел о. Феодосия в сан архимандрита, а 31 марта 1924 г. рукоположил диакона Луку Кима в сан священника. [23, с. 298–303] Следует отметить, что Корейская Миссия находилась под личным управлением Владыки Сергия и никогда не объединялась с Японской Православной Церковью, в частности, с проживавшими в Корее православными японцами, которых окормляли приезжавшие к ним японские священники. [30, р. 15, 49]

Число этих японцев, селившихся в различных частях Кореи постепенно росло. Вопрос их окормления был решен Собором Японской Церкви, и священник Антоний Такай Макио из Нагасакского прихода, который также окормлял православных японцев, проживавших в Маньчжурии и на Тайване, являлся постоянным японским священником для Кореи в течение почти всего колониального периода. Уже в июле-августе 1919 г. он посетил, по крайней мере, 23 хозяйства православных японцев в Корее, некоторых знакомых русских в Сеуле и Пусане, а также начальника Миссии отца Феодосия. Хотя в это время в Корее проживали, как минимум 100 православных японцев, они никогда не упоминались ни в каких материалах Духовной Миссии, и, таким образом, существовал явный недостаток взаимодействия между японскими и корейскими единоверцами. Одной из причин являлся лингвистический барьер, другой – социальные различия – японцы были гораздо богаче. Определенные связи обеспечивали только русские эмигранты, в частности, отец Антоний Такай дружил с некоторыми проживавшими в Корее русскими. [31, р. 487]

В 1924 г., накануне установления советско-японских дипломатических отношений, Корейская Миссия оказалась перед необходимостью срочной регистрации своей недвижимости, поскольку советские власти пытались претендовать на все церковное имущество за границей на правах преемника Российской империи. Существовала и опасность того, что на имущество Миссии станут претендовать поддерживаемые руководством СССР раскольники-обновленцы. В случае соответствующего договора с Японией, под чьей властью тогда находилась Корея, Духовная Миссия могла лишиться всего своего достояния. Между тем японские власти отказывались признать Корейскую Миссию как самостоятельное юридическое лицо. Регистрация имущества на имя Русской Православной Церкви привела бы к потере собственности в будущем, а регистрация на частное лицо повлекла бы за собой слишком высокое налогообложение, к тому же законность такой регистрации могла оспариваться другими лицами. В этой связи было принято решение включить миссийное имущество в «Имущественное общество Японской Православной Церкви», признаваемое японскими властями в качестве юридического лица (часть собственности еще раньше была зарегистрирована на частное лицо – игумена Владимира, заведовавшего Миссией в 1914–1917 гг.). [19, с. 354–355]

Совет директоров общества возглавлял Токийский архиепископ Сергий, который в письме от 13 июля 1924 г. сообщил отцу Феодосию, что все имущество Миссии зарегистрировано должным образом, уверил в полной неприкосновенности ее авуаров и отправил архимандриту оригиналы соответствующих документов. Вскоре Японская Церковь послала в Сеул своего эксперта по регистрации собственности диакона Моисея Кавамуру, который узаконил юридическое состояние Корейской Миссии, сохранив ее от советского поглощения. [23, с. 294–295] После прекращения нормальной связи с Московским Патриархатом Миссия несколько раз подвергалась попыткам захвата (как имущества, так и церковной власти) со стороны разных лиц. Первая такая попытка была сделана в 1925 г., дело носило имущественный характер и предпринималось лишь в целях наживы. При этом на место архимандрита Феодосия предполагалось поставить корейского священника. Зачинщики акции были силой выведены с территории Миссии русскими эмигрантами, нашедшими приют в Корее в послереволюционные годы.

Следует отметить, что после взятия Владивостока частями Красной армии 25 октября 1922 г. в течение нескольких недель около 15 тысяч русских беженцев прибыли в ближайший корейский порт Вонсан, из них приблизительно 7 тысяч оставались в стране в течение нескольких месяцев или даже лет. К середине 1920-х гг. в Корее еще проживали 2–3 тысячи русских эмигрантов, большинство из которых бедствовали, добывая средства к существованию мелкой торговлей, контрабандой, или случайными заработками. [21, с. 61]

Эти люди нашли в Миссии естественный центр для проведения своих культурных и общественных мероприятий, также как и место проживания. Способные вносить арендную плату эмигранты стали жителями почти всех сдаваемых в аренду помещений Миссии и скоро получили заметное влияние на ее деятельность. Это русское население стало новым явлением в жизни Миссии, в значительной степени временно превратив ее в церковную организацию российских беженцев, что, в частности, повлияло на политическую ориентацию Миссии. Так, например, архимандрит в середине 1926 г. писал, что он отказывается идентифицировать СССР с Россией: «Россия осталась за верными церкви и родине людьми, которые не поклонились «красному зверю». [23, с. 292]

В феврале 1925 г. Япония установила дипломатические отношения с Советским Союзом, в сентябре того же года Российское генеральное консульство в Сеуле (последним управляющим которого в 19211925 гг. был М. Ф. Гефтлер) оказалось закрыто, и его сменило Генеральное консульство СССР, занявшее прежнее здание, рядом с территорией Духовной Миссии. [21, с. 61] Вслед за первым советским консулом Борисом Шармановым стали появляться и «красные русские» – сотрудники консульских учреждений и внешнеторговых организаций. С этого времени, вплоть до 1945 г., «гражданская война» среди сеульских русских уже не прекращалась. Немногочисленная «белая» и совсем крохотная «красная» общины друг с другом принципиально не общались. Ситуацию усугубило то обстоятельство, что «враждебные штабы» – здания советского консульства и Духовной Миссии, ставшей главным центром «белых русских», оказались в непосредственном соседстве друг с другом. [1, с. 154]

В начале 1925 г. в составе Миссии были три миссионера (архимандрит Феодосий, священник Лука Ким и псаломщик Алексей Ким), хор певчих из 10–12 русских и корейцев, пять станов, 570 православных корейцев и 19 прихожан-иностранцев. Из общего числа – 592 прихожанина, 194 проживали в Сеуле, 113 – в Марысими, 89 – в Сончоне, 77 – в Каругае, 63 – в Кёхе и 56 – в Ильсане. Библиотека Миссии в Сеуле насчитывала 3749 томов. 17 февраля 1925 г. исполнилось 25 лет со дня начала деятельности православных миссионеров в Корее (освящения церкви в Сеуле). Архимандрит Феодосий хотел отметить этот юбилей, но архиепископ Сергий при личном свидании с ним высказался не в пользу празднования: «Теперь, когда Россия и Церковь находятся в угнетении, не время юбилейных празднеств и торжеств». В соответствии с этим указанием начальник Миссии ограничился в день юбилея обычным богослужением с добавлением молебного пения в храме. 30 июня 1926 г. отец Феодосий завершил написание интересного и содержательного очерка «Российская Духовная Миссия в Корее», изданного в том же году в Харбине. [23, с. 284–287, 308–309, 312]

Архимандриту Феодосию пришлось нести на себе тяжкое бремя управления Миссией в сложные годы – в условиях, когда из России не только не приходилось ожидать поддержки, но даже существовала угроза. Миссия была вынуждена фактически прекратить свою миссионерскую деятельность с закрытием школ в середине 1917 г. и увольнением миссийских катехизаторов. Ее работа фактически свелась к сохранению православной общины в Корее и пастырской деятельности среди русских иммигрантов. Члены Миссии продолжали совершать богослужение в праздничные и воскресные дни, проповедовать в храмах и вне храмов, совершать требы и поездки в находившиеся в провинции миссионерские станы (к 1930 г. их уцелело только два – в городах Кёхе и Каругай), продолжали учить детей и оглашать взрослых. Миссионерские станы духовно окормлял скончавшийся от недоедания 12 декабря 1929 г. священник Лука Ким. [2, с. 141–142]

Во многом благодаря самоотверженным трудам отца Феодосия Миссия продолжала существовать, хотя преимущественно ограничивалась церковно-приходской деятельностью. За время его управления Миссией были крещены 75 человек. В 1930 г. архимандрит Феодосий обратился к Владыке Сергию с просьбой освободить его от должности начальника Миссии по состоянию здоровья. С согласия архипастыря он переехал в Токио, где, к глубокому огорчению митрополита Сергия, отец Феодосий в начале 1933 г. заболел крупозным воспалением легких и скончался 23 января того же года. 25 января митрополит Сергий в сослужении 10 японских священников совершил чин отпевания в Никольской церкви на Суругадае; похоронили архимандрита Феодосия в Токио на православном участке кладбища Дзосигая, расположенного недалеко от крупного железнодорожного вокзала Икэбукуро, на севере исторического центра Токио. В 1930 г. прямое управление Миссией взял на себя Токийский архиепископ (со 2 апреля 1931 г. митрополит) Сергий. Из клириков в Корее остался один лишь диакон Алексий Ким Ки Хан. Фактически Миссией управлял приходской совет, в основном состоявший из русских эмигрантов. [19, с. 355–356] Зимой 1930/1931 г. архиепископ Сергий (Тихомиров) сделал своему по прежним петербургским временам близкому другу епископу Севастопольскому Вениамину (Федченкову), проживавшему тогда в Париже и пребывавшему в юрисдикции Московского Патриархата, письменное предложение прибыть к нему на помощь в миссионерской работе и, в частности, встать во главе Корейской Духовной Миссии. Владыка Вениамин первоначально согласился, но, как видно из активной переписки Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) с архиепископом Сергием (Тихомировым) и митрополитом Литовским и Виленским Елевферием (Богоявленским), временно управляющим западноевропейскими приходами Московского Патриархата, все же было решено, по просьбе Владыки Елевферия, оставить для пользы дела епископа Вениамина в Западной Европе. [11, с. 303–325]

В письме от 5 января 1931 г. митрополит Сергий (Страгородский) поручил Владыке Елевферию побывать в Париже и встретиться с главой русского Западноевропейского экзархата митрополитом Евлогием (Георгиевским) и его сотрудниками. В Париже митрополит Елевферий пробыл в течение месяца (с 3 по 27 февраля), ожидая отбывшего в Константинополь Владыку Евлогия. Вернувшийся 24 февраля митрополит Евлогий сообщил о своем переходе в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. За митрополитом Евлогием последовала значительная часть русской церковной эмиграции, а также Парижский Свято-Сергиевский богословский институт. Оставшийся в подчинении Московской Патриархии инспектор Свято-Сергиевского института епископ Вениамин был уволен митрополитом Евлогием.

Указом Московской Патриархии временным управляющим Западноевропейской епархией был назначен митрополит Елевферий, который встречался в Париже и с епископом Вениамином. В письмо от 7 марта 1931 г. Владыки Вениамина Заместителю Патриаршего Местоблюстителя говорилось: «Я, согласно указу Московской Патриархии, остался в каноническом подчинении ей и временно управляющему оставшейся верною Русской Православной Церкви паствою митрополиту Елевферию. А, кроме того, я обязан доложить Вашему Высокопреосвященству, что по моему искреннему и давно уже образовавшемуся мнению… оказываюсь нередко не вполне согласным с массою эмиграции. Если же что и удерживало еще меня здесь, так это Богословский институт… При таком стечении обстоятельств я не смог счесть случайным совпадением получение именно в это время, даже в самый последний день пребывания митрополита Елевферия в Париже (13/26 II), обстоятельного письма от архиепископа Японского Сергия, которое я и прочел вслух митрополиту.

В письме же своем архиепископ Сергий предлагает мне стать «начальником православной миссии в Корее» (и вообще быть помощником ему, со временем, даже и возможным заместителем его); при этом он прислал мне подлинный указ Московской Патриархии с определением от 18 декабря 1929 г. № 220, о том, что ему предоставляется право «делать распоряжения, касающиеся православной миссии в Корее, с донесением о важнейших из них Патриархии». По силе этого права архиепископ Сергий готов бы и сам «назначить» меня «начальником миссии»; но и он полагает, что в связи с другими вопросами об организации миссии в Корее, и вследствие моей зависимости от Московской Патриархии, надлежит снестись ему с Вашим Высокопреосвященством – в случае моего согласия на его предложение.

При этом он пишет, между прочим, что давно думал именно обо мне, как помощнике ему; что «мысль» обо мне его «никогда не покидала», и когда он писал в Патриархию рапорт о Корейской миссии; где, в частности, просил «вопрос о назначении преемника о. архимандриту Феодосию оставить открытым до получения» «подробного доклада о состоянии миссии в Корее и проекта полной реорганизации ее, во главе с самостоятельным епископом, если продолжение миссии будет желательным», то «под епископом» этим, «возможным главою Корейской миссии» он «еще в 1929 году разумел только» меня недостойного. Посему я почел сей зов как послушание Богу, идущее от Ангела Японской Церкви. Посему я известил архиепископа о своем «согласии», прося Вашего разрешения и благословения». [11, с. 303–325]

Два дня спустя, 9 марта епископ Вениамин отправил митрополиту Сергию (Страгородскому) новое письмо: «Долг имею донести Вашему Высокопреосвященству, что архиепископ Японский Сергий сделал мне письменное предложение прибыть к нему на помощь в его миссионерской работе и, в частности, – стать во главе Корейской миссии. В случае моего согласия он имел обратиться за окончательным решением вопроса к Московской Патриархии. Ответив со своей стороны ему согласием, я честь имею доложить об этом Вашему Высокопреосвященству, ожидая от Вас и Священного Патриаршего Синода, а через Вас – от Самого Господа нашего Иисуса Христа, послушания, какое ему будет угодно возложить на мое недостоинство».

Епископ Вениамин уведомил о своем решении и письмах митрополиту Сергию (Страгородскому) и митрополита Елевферия. Узнав об этом, Владыка Елевферий 17 марта 1931 г. сообщил Заместителю Патриаршего Местоблюстителя о необходимости пребывания епископа Вениамина в Париже: «По частным сведениям из Парижа преосвященный Вениамин действует с присущей ему энергией, ободряет малое стадо, понемногу привлекает новых членов, возрождает интерес к стоянию в Истине, быть верными Патриархии. Расширение церковного дела, если Бог судит то, будет идти, если не произойдет чуда Божия, медленно. Если бы Господь послал священника, по энергии могущего заменить епископа Вениамина, то тогда можно было бы отпустить его в Японскую миссию. Но теперь, когда дело положительно только в зачатке, я полагаю, епископ Вениамин нужен в Париже. В Японской миссии неотложной нужды в нем пока нет». [11, с. 303–325] Прислушавшись к рекомендации Владыки Елевферия, митрополит Сергий (Страгородский) 31 марта отправил следующее письмо епископу Вениамину: «Что касается Японии или Кореи, то я бы просил Вас пока с этим повременить. Теперь же Вы нужны в Западной Европе. О настоящем моем совете Вам Вы сообщите и архиепископу Сергию, вероятно, и он будет со мною согласен». Епископ Вениамин выполнил просьбу Заместителю Патриаршего Местоблюстителя и остался в Париже, на Пасху 1931 г. сообщив митрополиту Сергию: «Относительно Японии и Кореи – слушаюсь Вашего голоса совершенно спокойно; принимаю как послушание. Архиепископу Сергию напишу». [5, с. 182–185]

В марте 1931 г. по благословению архиепископа Сергия (Тихомирова) из Харбина в Сеул прибыл священник Александр Чистяков. Его деятельность в основном ограничивалась совершением треб и богослужений, он также заведовал хозяйством Миссии. Несмотря на отсутствие средств, продолжалась посильную миссионерскую деятельность. Около двух раз в году отец Александр посещал миссионерские станы в провинции. В 1931 г. численность православных корейцев на территории Кореи составляла 1100 человек, в 1934 г. действовала одна церковная школа. К концу своего пребывания в Сеуле (1935 г.) священник Александр Чистяков крестил еще 87 корейцев, что в трудных для Миссии условиях было немало. Рукоположение Алексия Ким Ки Хана во диакона в 1932 г. митрополитом Сергием в Токио означало возобновление института корейского духовенства. [31, р. 490] Эти данные свидетельствуют, что православные корейцы снова стали преобладать среди паствы Миссии, и их количество начало понемногу расти. При этом число русских в Корее продолжало сокращаться до конца 1920-х гг., пока российская колония в Сеуле не стабилизировалась на количестве 100–200 человек.

После отделения от Московского Патриархата в конце 1920-х гг. и особенно после личного разрыва в 1931 г. с ее иерархами Владыки Сергия (Тихомирова) Русская Православная Церковь за границей (РПЦЗ) предприняла попытку подчинить себе Корейскую Духовную Миссию. На заседании Архиерейского Синода РПЦЗ от 7 ноября 1933 г. проживавший в Маньчжурии епископ Камчатский Нестор (Анисимов), который некоторое время поддерживал линию Владыки Сергия (Тихомирова) на сохранение канонических связей с Московским Патриархатом, но все же потом перешел в юрисдикцию РПЦЗ, был возведен в сан архиепископа и назначен начальником Русской Духовной Миссии в Корее с пребыванием в Харбине и с титулом Камчатского и Сеульского. [24, с. 203]

Следует упомянуть, что архиепископ Нестор был личным другом Владыки Сергия (Тихомирова), который задолго до революции возглавлял его архиерейскую хиротонию. Впоследствии архиепископ Нестор чувствовал выразившиеся в принятии нового титула своего рода предательство по отношению к митрополиту Сергию, он отправил в Токио несколько писем, где пытался оправдываться и просил принять свои извинения. В конечном итоге Владыка Нестор не был допущен в Корею, да и большая часть корейской православной паствы осталась верна митрополиту Сергию (Тихомирову). На заседании Архиерейского Синода от 13 апреля 1934 г. было решено освободить архиепископа Нестора от должности начальника Корейской Духовной Миссии, а «Архипастырское руководство миссионерской работой в Северной Корее вновь поручить Преосвященному Архиепископу Харбинскому и Маньчжурскому Мелетию». [6, л. 18]

Таким образом, Харбинская епархия Русской Православной Церкви за границей продолжила попытки своей миссионерской деятельности в Корее. На севере страны еще с 1925 г. проповедовали миссионеры из Харбина. [32, $. 273] При этом важную роль сыграл служившийся в Корейской Миссии с 1915 г. псаломщик Павел Афанасьев. Выплата его зарплаты была прекращена в мае 1918 г. из-за отсутствия средств, в 1919–1922 гг. он обучался в Восточном институте во Владивостоке и после взятия Красной армией этого города вернулся в Сеул, где надеялся вновь устроиться на службу в Духовную Миссию. Из-за длительного отсутствия в Миссии, незадолго до возвращения в Сеул, – в 1921 г. П. Афанасьев был официально выведен за штат ее сотрудников, поэтому вновь принять его на службу оказалось непросто. Владыка Сергий (Тихомиров) также не благословил псаломщика на труды в Миссии. Тогда П. Афанасьев самостоятельно начал проповедовать Православие в северной Корее и к 1929 г. обратил в Православие 120 корейцев в г. Пхеньяне (по-японски Хэйдз П). [28, р. 75] Подчинившись в 1931 г. правящему архиерею Харбинской епархии архиепископу Мелетию (Заборовскому), П. Афанасьев открыл в Пхеньяне миссионерский стан, где за два года обратил в православную веру около 450 корейцев, из которых 50 стали его активными прихожанами. Сначала он был пострижен Владыкой Мелетием в сан монаха, а в мае 1933 г. рукоположен во иеромонаха. [7, л. 46–49] Отец Павел имел в Пхеньяне домовую церковь, но паства оставалась немногочисленной. Англиканский настоятель пастор Чадвел (впоследствии епископ) знал иеромонаха, и тот не раз пользовался его материальной поддержкой. После 1939 г. сведения об отце Павле отсутствуют. По предположению архимандрита Августина (Никитина) этот русский миссионер и его дело не пережили коммунистического режима и Корейской войны 1950–1953 гг. [1, с. 154]

В 1937 г. в имении Ю. М. Янковского «Новина» (фактически небольшом русском курорте, основанном в 1926 г.), расположенном на северо-восточном побережье страны вблизи корейско-китайской границы (у порта Чхонджин), был построен Воскресенский храм для русских эмигрантов, приезжавших в Северную Корею из Манчжурии в период летней жары в Китае (они жили в «Новине» или находившемся поблизости курорте «Лукоморье»). [25, с. 111; 14, с. 271–286] Миссионерский стан с домовой церковью в Пхеньяне и Воскресенский храм в имении «Новина» оставались в ведении Харбинской епархии Русской Православной Церкви за границей до 1940-х гг. (последние упоминания о них встречаются в 19391940 гг.). [26, с. 69]

В марте 1936 г. митрополит Сергий назначил заведующим Корейской Миссии молодого и энергичного иеромонаха Поликарпа (в миру Георгия Кондратьевича Приймака, 1912–1989). Г. К. Приймак родился 1 апреля 1912 г. во Владивостоке в крестьянской семье, в 1919 г. эмигрировал с семьей в Маньчжурию, где в 1930 г. окончил гимназию в Харбине. В 1931 г. он приехал с матерью в Японию, учился в Токийской Духовной семинарии. В Токио духовным наставником юноши стал митрополит Сергий, 8 марта 1936 г. Владыка рукоположил его во диакона в Воскресенском соборе Токио, 13 марта совершил монашеский постриг отца Георгия Приймака с именем Поликарп, и 15 марта рукоположил во иеромонаха с награждением набедренником и золотым наперсным крестом. 29 марта отец Поликарп был назначен временно исполняющим обязанности священника церкви свт. Николая в Сеуле, на следующий день покинул Токио и в начале апреля прибыл в Корею. 17 марта 1937 г. он был утвержден в должности священника Никольской церкви. [9, л. 7–8; 4, с. 334–335]

К периоду 1936–1939 гг. относятся попытки возрождения миссионерской деятельности на территории Кореи. В 1936 г. Миссия организовала строительство часовни-церкви в Омпо (Северная Корея). Фактически деятельность отца Поликарпа в тот период распространялась на весь Корейский полуостров. Его паства проживала в 17 городах, таких как Пхеньян, Хопучин, Кайсю, Каругай, Кёхе, Ресин и др. В основном эти общины состояли из русских, корейцев же, находящихся в постоянном контакте с ним, по данным заведующего Миссии, насчитывалось около 150 человек. По этой причине и из-за политики японских властей богослужения и проповеди совершались на церковнославянском и русском языках и только ектении – на корейском. [3, с. 58] Таким образом, успех миссионерства не был значительным – по-прежнему не хватало средств на открытие школ и на содержание катехизаторов. Деятельность Миссии оставалась преимущественно церковно-приходской.

В 1936–1938 гг. о. Поликарп несколько раз ненадолго приезжал в Японию. Следует отметить, что Корейская Миссия не рассматривалась, как часть Японской Православной Церкви, на Соборах последней никогда не было представителей Миссии и не разбирались ее дела. Таким образом, Японскую Церковь и Корейскую Миссию объединяло только личное возглавление их митрополитом Сергием. Параллельное существование православных японцев на полуострове продолжалось в течение всего колониального периода, так в 1935 и 1936 гг. Соборы Японской Православной Церкви, регистрировали 135 их представителей в Корее. Последующее небольшое увеличение числа православных японцев – до 162 в 1940 г., вероятно объясняется ростом количества японских военнослужащих. На первом послевоенном Соборе в июле 1946 г. еще говорилось о необходимости удаления из списков членов Церкви «приблизительно 130 прихожан, живущих в Корее». [30, р. 37] К этим православным японцам в 1930-е гг. по-прежнему один раз в год приезжал из Нагасаки священник, хотя позднее отец Поликарп писал, что и ему периодически приходилось духовно окормлять их. 8 октября 1939 г. митрополит Сергий в Воскресенском соборе Токио возвел иеромонаха Поликарпа в сан игумена и назначил его председателем Хозяйственного комитета при Миссии. [9, л. 9]

13 июля 1940 г. Собор православных японцев под давлением властей страны, стремившихся по военным и политическим обстоятельствам отстранить иностранцев от руководства религиозными организациями, объявил о прекращении церковного общения с Московским Патриархатом, и митрополит Токийский Сергий был отстранен от управления Японской Церковью. Оставив кафедру, он, однако, не сложил с себя обязанностей начальника Русской Духовной Миссии в Японии. Не отказался он и от архипастырского окормления Русской Миссии в Корее. Более того, митрополит Сергий, лишенный помощи со стороны православных японцев, при помощи Корейской Миссии обустроил на окраине Токио домовый храм, в котором совершал богослужения, до своей смерти 11 августа 1945 г. [22]

Таким образом, эта Миссия, единственной из всех зарубежных Русских Православных Миссий фактически осталась под юрисдикцией Московского Патриархата. По мнению некоторых историков с началом Второй мировой войны Русская Православная Церковь за границей была близка к подчинению Корейской Миссии путем поглощения всей Японской епархии, от которой Миссия зависела. [30, р. 18] Однако, хотя русские иерархи в Харбине и хиротонисали 6 апреля 1941 г. во епископа Токийского японского протоиерея Иоанна Оно Киичи, это не означало включение Японской Православной Церкви в состав РПЦЗ.

Под давлением японских властей по военным и политическим обстоятельствам Владыка Сергий 8 октября 1941 г. был вынужден формально отказаться от попечения о Корейской Духовной Миссии. Всю полноту власти и ответственность за сохранность имущества он передал о. Поликарпу (последний раз они виделись лично в ноябре 1941 г.), назначив его начальником Миссии, и, подчеркнув слово «Российской» в своей резолюции от 8 октября (это было связано с требованием японских властей ограничить деятельность Миссии окормлением русских эмигрантов, и Владыка пытался избежать противодействия японцам и сохранять ее правовой статус). [3, с. 58] 23 ноября того же года митрополит возвел отца Поликарпа в сан архимандрита. Однако митр. Сергий еще около трех лет продолжал фактически возглавлять Корейскую Миссию, последнее письмо с указаниями архимандриту Поликарпу было послано 19 октября 1944 г. [8, л. 175] В дальнейшем японские власти сделали эту связь невозможной.

Еще в 1936 г. новый генерал-губернатор Кореи Минами Хиро начал проводить политику активной японизации и ассимиляции путем запрещения употребления корейского языка в средствах массовой информации, преподавании и общественной жизни. До этого времени японские власти относились к Корее, как к внешней территории, а затем она стала рассматриваться в качестве части «большой Японии» – базы для экспансии в Китае. Однако если большинству религиозных организаций Кореи разрешили оставить богослужение на корейском языке, в отношении Православной Миссии была выбрана иная тактика. В то время как японцы стремились национализировать другие религиозные организации Кореи, высылая иностранцев, Православную Миссию они решили «загнать в гетто», жестко ограничивая ее деятельность духовным окормлением русских эмигрантах.

В 1941 г. японские военные власти выслали из Кореи всех иностранных миссионеров, как «проводников чужого влияния», кроме архимандрита Поликарпа. Это исключение было сделано в связи с тем, что русские были важны для японских планов в Маньчжурии и России, и их решили не трогать. После начала Второй мировой войны, под предлогом мер по обеспечению безопасности, власти запретили поездки архимандрита в миссионерские станы и пытались ограничить общение русских с корейцами, которых всячески старались отсечь от Миссии. Отцу Поликарпу фактически запретили покидать Сеул, а православным корейцам – приезжать из провинции в Миссию и посещать богослужения в ее храме. Только проживавшие в Сеуле корейцы могли это полулегально делать. [3, 59]

Также были полностью запрещены православные богослужения на корейском языке, и они в соответствии с указанием митрополита Сергия от октября 1941 г. проводились только на церковно-славянском. В 1951 г. архимандрит Поликарп писал в своей автобиографии: «Из-за невозможности тогда миссионерствовать по политической ситуации митрополит Сергий ограничил мою деятельность духовным окормлением только русских в Корее с охранением имущества Миссии». [9, л. 10] Контакты начальника Миссии с большинством его паствы оказались разорванными, и в годы войны он окормлял менее 30 православных корейцев. Впрочем, в военный период Миссия почти не подвергалась прямым попыткам захвата имущества. [8, л. 176] Однако японские власти потребовали пожертвовать на нужды войны колокола из миссионерских станов, о. Поликарп не дал своего согласия, и, в конце концов, они были взяты без разрешения архимандрита; колокола же самой Миссии в Сеуле удалось сохранить. Всего за 1935–1945 гг. в Никольском храме Сеула было совершено 37 крещений, два венчания и 35 отпеваний. [17, с. 293]

В конце войны, поскольку русские иерархи в Маньчжурии тайно отправили ходатайство о присоединении к Московскому Патриаршеству, Корейская Миссия, возможно, была передана под их власть уже в 1944 г., хотя сама Харбинская епархия РПЦЗ формально перешла в юрисдикцию Московского Патриарха только 27 декабря 1945 г. В соответствии с датированным этим же числом указом Патриарха Алексия I управляемая о. Поликарпом Корейская Миссия, «временно самостоятельная», была принята в ведении Московского Патриарха, а сам архимандрит утвержден ее настоятелем. [3, с. 59] 1 апреля 1946 г. архиепископ Харбинский Нестор (Анисимов) написал архимандриту Поликарпу, что Корейская Миссия включена в состав новообразованного Восточно-Азиатского экзархата. Это известие было получено в Сеуле 29 мая и признано в ответном письме о. Поликарпа от 21 июня 1946 г., приложившем к нему отчет о своей деятельности и состоянии Миссии. [8, л. 174] Таким образом, несмотря на временное прерывание связей, Корейская Духовная Миссия неизменно оставалась преданной Московскому Патриархату.

В указанном письме архиепископу Нестору о. Поликарп писал: «Преждевременная кончина Владыки Митрополита Сергия неблагоприятно отразилась на Духовных Миссиях в Японии и в Корее… Епископ Николай Оно, ставленник японской жандармерии и возглавитель «группы маловеров-спекулянтов» (выражение покойного Владыки Сергия. А. П.) среди большинства православных японцев остался не признанным. И, конечно, после окончания войны наш Владыка Митрополит автоматически возглавил бы опять Японскую Православную Церковь… И наша Миссия в Корее вздохнула бы тогда облегченно… приходится много времени и сил употреблять на то, чтобы «отлаиваться»… Простите, так в шутку я называл свою деятельность при японцах, которые особенно в период войны 1941–1945 гг. с разных сторон подбирались к имуществу Миссии. К сожалению, вместо отдыха и регулярной прямой работы по Миссии, приходится продолжать «отлаиваться»… Будь жив Владыка, ничего, пожалуй, этого не было бы. Но… Владыки нет… Вы поймете, поэтому, мою особенную благодарность местному Генеральному Консульству СССР, которое помогло мне связаться с Патриархией и с Вашим Высокопреосвященством. Остро чувствовавший раньше одиночество и оторванность в работе по защите от посягательств на имущество Миссии, я опять обрел силы и надежду видеть спасенным здесь слабо тлеющий огонек Православия, готовый вот-вот затухнуть. Не оставьте же Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший Владыка, нашей Миссии без своих забот и попечений. Верю, что под мудрым водительством Вашего Высокопреосвященства – опытного миссионера – положение Духовной Миссии в Корее закрепится, – и из захиревшей, почти мертвой, она восстанет обновленной и цветущей». [8, л. 175–176]

Вторая мировая война не очень заметно повлияла на жизнь не только «белой», но и «красной» русской колонии в Корее. Даже после того, как 8 августа 1945 г. СССР официально объявил войну Японии, сотрудники советского консульства не были арестованы, японские власти лишь запретили им покидать территорию консульства. Эти ограничения действовали только неделю, так как 15 августа война в Корее завершилась, и страна освободилась от 35-летней оккупации. [1, с. 155] Изгнание японцев, раздел Кореи на северную и южную части по 38-й параллели, и установление там соответственно «коммунистического» и «демократического» режимов стало началом нового этапа истории Православной Миссии, очень осложненного постепенно разгоравшейся борьбой двух послевоенных сверхдержав – СССР и США. Контраст между строгим контролированием и притеснением христиан на Севере Кореи, где они представлялись опасными конкурентами коммунистов, и поддержкой христиан на Юге, где американцы видели в них естественных союзников, вызвал «религиозную эмиграцию» на юг. Это стало причиной переезда в район Сеула некоторого количества православных корейцев и антисоветских настроенных русских эмигрантов из Северной Кореи и Маньчжурии.

Вызванная притоком беженцев острая нехватка жилой площади стала причиной новых покушений на собственность Духовной Миссии. Некоторые из покинувших Китай русских эмигрантов участвовали в попытке захвата Миссии в 1925 г. Среди участников этого покушения был и диакон Алексий Ким Ки Хан. В 1930-х гг. он трудился в Миссии, но, согласно свидетельству архимандрита Поликарпа, по причине слабого образования и отсутствия интереса к миссионерской работе оказался мало полезен для дела. Митрополит Сергий терпел о. Алексия присутствие в Миссии лишь постольку, поскольку он был, по словам Владыки, «осколком от старой Миссии» (Ким учился в миссийской школе в 1907–1912 гг.). Таким образом, диакон Алексий фактически был временно принят на службу в Миссию из жалости и нежелания дать повод упрекнуть русских в безразличии к миссионерским трудам среди корейцев. [19, 359–360]

Тем временем, изменилось настроение прежней «белой» эмиграции в Сеуле, прежде всего в связи с политикой советских властей по оказанию помощи интеграции русской православной диаспоры с Московским Патриархатом, за что архимандрит Поликарп к лету 1946 г. выразил благодарность генеральному консульству СССР в Сеуле. [8, л. 175] Многие из этих русских приняли советское гражданство и уехали из Сеула после того, как консульство СССР было закрыто американцами в 1946 г. из-за его предполагаемой поддержки нелегальной левой оппозиции. К лету 1947 г. взрослое русское эмигрантское население Сеула сократилось примерно до 20 человек. [20, с. 48]

В первое послевоенное время, видя доброжелательное отношение к христианским миссионерам со стороны американских военных властей в Корее, о. Поликарп, подобрав себе новых помощников, возобновил активную миссионерскую деятельность. В этом деле ему, по благословению Московского Патриарха, оказывал материальную помощь Восточно-Азиатский экзархат (с центром в Харбине). [9, л. 10] Кроме того, архимандрит предпринял попытку упорядочить деятельность Миссии и расширить помещения для ризницы, библиотеки, церковных собраний и т. д. Для этого необходимо было отказать в аренде миссийских зданий ряду лиц, проживавших в Миссии и даже незаконно сдавших в целях прибыли часть занимаемых квартир. Обиженные квартиранты старались оклеветать о. Поликарпа перед властями. В частности, пользуясь националистическими чувствами корейцев, эти люди распространяли слухи о том, что имущество Миссии принадлежит ненавистной Японии (при этом вспоминалось о регистрации собственности Миссии в 1925 г., проведенной архимандритом Феодосием). [19, с. 360] Архимандрит Поликарп так писал об этой ситуации в упоминавшемся письме архиепископу Нестору от 21 июля 1946 г.: «В Корее у нашей Миссии находятся «доброжелатели» из русских беженцев, которые по некоторым соображениям (главный образом, кажется, потому, что хотят удержаться в миссийских удобных для них квартирах) наговаривают американцам, что наша Миссия, мол, была японским имуществом (это базируют на том основании, что некоторое недвижимое имущество зарегистрировано на имя Имущественного Общества Японской Православной Церкви…) и поэтому-де теперь имущество должно перейти американцам». [8, л. 175]

Представление, что это было «японское имущество» оказалось широко распространенным и среди корейцев и сыграло существенную роль в дальнейших событиях. Конфликт тлел до 1947 г., когда для участия в конференции по вопросу объединения Кореи в Сеул приехала советская комиссия, снова разместившаяся в здании Российского консульства рядом с Миссией и превратившая эту часть Чонг-Донга в «центр коммунистической пропаганды» в Сеуле. Дом архимандрита Поликарпа находился по соседству, и советские делегаты посетили его, кроме того, произошел публичный скандал в церкви. До сих пор не вполне ясны отношения сотрудников комиссии с о. Поликарпом в это время – в середине 1950-х гг. некоторые православные корейцы говорили, что видели изображение Сталина в доме архимандрита Поликарпа, красный флажок на церковных воротах и шумные заседания, которые «комиссары» устраивали в Миссии. В тоже время местные русские эмигранты утверждали, что о. Поликарп никогда не был настроен коммунистически. [31, р. 487] 7 января 1947 г. в Токио для управления Японской православной епархией при содействии оккупационной администрации США прибыл находившийся в юрисдикции русской Северо-Американской митрополии архиепископ Питсбургский Вениамин (Басалыга), делегация же Московского Патриархата не была пропущена в Японию американскими властями. 5 июня того же года противники архимандрита Поликарпа из среды русских эмигрантов и корейцев, имевшие к нему претензии в личном плане и рассчитывавшие на получение миссийского имущества, объединились и направили два письма епископу Вениамину с просьбой решить вопрос об их «духовном окормлении», убрать о. Поликарпа и назначить нового священника (эти письма осталось без резолюции). [30, р. 20]

Не вполне ясно, как авторы писем поняли природу церковных преобразований, которые произошли в военной и послевоенной Японии, поскольку оба ходатайства просто называют Токио центром Японской Православной Церкви с довоенного периода, и просят, чтобы новый священник был послан оттуда или из США. Обвинения против начальника Миссии в основном касаются духовной дисциплины и этики; о. Поликарп подозревается в прелюбодеянии и обвиняется в увольнении сотрудников в связи с личными разногласиями, несоблюдение поста, организации группировок, игнорировании Корейского комитета и использовании церковного капитала по собственному усмотрению. Соответствующие ходатайства подписали 6 русских и 58 корейцев. Правдивость этих обвинений установить невозможно, однако следует отметить почти полное отсутствие политических мотивов; хотя русские и упоминали организацию о. Поликарпом вечера для советских офицеров и праздничное освещения здания церкви 1 мая, но не было никакого предположения о шпионаже.

Благодаря помощи западных миссионеров, знавших архимандрита Поликарпа долгие годы, ему удалось убедить власти воспрепятствовать приезду архиепископа Вениамина в Сеул и временно предотвратить поглощение им Корейской Миссии. [19, с. 361] В то время как в Японии в свете холодной войны борьба за Православную Церковь шла полным ходом, власти Южной Кореи все еще расценивали это как внутренний духовный вопрос. Конфликт, тем не менее, не был исчерпан. Летом 1948 г. группа «корейских дельцов» подала в Имущественное попечительство заявление о своих правах на имущество Миссии, но архим. Поликарпу, по его словам, удалось «отбиться». [9, л. 16]

Хотя оппозиция о. Поликарпу не исчезла, внутренние волнения в Миссии, возможно, со временем прекратились, если бы не произошло обострение американско-советского кризиса на Корейском полуострове. Южнокорейские и американские власти стали подозревать Православную Миссию в качестве канала коммунистического влияния. Вероятно не без участия властей, в начале октября 1948 г. архиепископ Вениамин (Басалыга) в тайне от архимандрита Поликарпа вызвал диакона Алексия Ким Ки Хан в Токио, рукоположил его во иерея и назначил «начальником Корейской Миссии». [9, л. 17] Вряд ли это оказалось сделано по инициативе Владыки Вениамина, который, по отзывам современников, был совсем не агрессивен в церковном плане.

12 декабря 1948 г., после Божественной литургии в храме Миссии, противники архимандрита Поликарпа зачитали письмо архиепископа Вениамина, с предписанием сдать все дела начальника Миссии о. Алексию Ким Ки Хану на основании того, что православные японцы признали юрисдикцию митрополита Феофила. Разорвав русскую копию послания архиепископа, о. Поликарп заявил, что не подчиняется требованиям незаконной церковной власти, так как Корейская Миссия никогда не была в ведении Японской консистории, а лишь в личном ведении митрополита Сергия (Тихомирова). Архимандрит попросил всех разойтись, но толпа недоброжелателей насильно вывела его из храма, разорвала рясу и разбила стекла в дверях церкви. Отца Поликарпа пыталась защитить несколько русских прихожанок во главе с его матерью, но лишь полиции удалось остановить потасовку. Вечером того же дня архимандрит Поликарпа и его мать были арестованы и заключены в полицейский участок. По свидетельству начальника Миссии, захват ее имущества произошел с согласия американской администрации. [9, л. 11, 18]

18 декабря в присутствии о. Алексия Ким Ки Хана и нескольких его сторонников полицейский чиновник предложил «передать им церковь для возобновления богослужения» и спросил, согласен ли о. Поликарп с распоряжением церковной власти в лице архиепископа Вениамина. Архимандрит Поликарп дал отрицательный ответ. «Признаешь ты или не признаешь, сдаешь ты или не сдаешь, – нас это не касается… Мы признаем и мы сделаем, в целях общественного спокойствия…» – таково было заключение полицейского чиновника. Тут же, без подписи о. Поликарпа, был составлен соответствующий протокол, закреплявший права на Духовную Миссию с ее земельными участками, постройками, движимым имуществом и библиотекой за раскольниками. [19, 361–362] До 23 декабря архимандрит вместе с матерью сидел в полицейском участке, затем мать освободили, а начальника Миссии перевели в тюрьму Кемукван, где от него продолжали добиваться признания законными распоряжений из Токио. Пребывание архим. Поликарпа в тюрьме Кемукван закончилось 29 декабря 1948 г. благодаря защите адвоката, нанятого стараниями одной благочестивой русской прихожанки. Суд не нашел никакой вины за о. Поликарпом, его обвинение в «политической неблагонадежности» и шпионаже в пользу СССР сфабриковать не удалось. [9, л. 11, 18] Возвращение захваченного имущества Миссии оказалось чрезвычайно сложным – это можно было сделать лишь через суд, решение которого почти наверняка не было бы не в пользу о. Поликарпа. 10 мая 1949 г. архим. Поликарп писал в телеграмме на имя Патриарха Алексия: «Меня всячески принуждают сдать Миссию и уйти из Миссии. Молюсь в своей келии». [19, с. 362]

Еще в январе 1949 г. о. Поликарп и его мать приняли советское гражданство. Выйдя из тюрьмы, архимандрит находился под наблюдением полиции и жил подаянием, но, несмотря на это, принял все меры, чтобы вернуть Миссию через суд, так как имел для этого законные основания. По свидетельству о. Поликарпа ему с помощью экзарха Московского Патриархата в Америке архиепископа Макария почти удалось добиться успеха в деле возвращения Миссии, однако этому помешали новые репрессии. [9, л. 12]

18 июня 1949 г. о. Поликарп был вторично арестован по обвинению в шпионаже и заключен в тюрьму. В отделении полиции архимандрита допросили и заявили, что поскольку стало известно о принятии его в советское гражданство, то он подлежит высылке по распоряжению южнокорейских властей. В своей автобиографии от 3 января 1951 г. о. Поликарп отмечал: «… Ко мне были применены азиатские пытки… [21 июня]. По истечении 11 дней меня вместе с матерью выслали из Южной Кореи в Северную, причем все наше личное имущество было конфисковано». [19, с. 362]

29 июня в сопровождении полицейских архимандрита Поликарпа и его престарелую мать доставили к 38-й параллели и предложили идти дальше самим. Через несколько часов они достигли северокорейского пограничного пункта, где их доставили к офицеру. 3 июля 1949 г. архимандрит прибыл в Пхеньян, где ему была оказана советским посольством необходимая материальная и медицинская помощь. [12]

Вскоре Патриарх Алексий прислал о. Поликарпу телеграмму, полную заботы о дальнейшей судьбе Корейской Миссии: «С удовлетворением узнали мы о Вашем освобождении. Сердечно поздравляем. Прошу прислать ответ о состоянии Миссии в Сеуле, о причинах высылки и Ваших соображениях о дальнейших мероприятиях по восстановлению деятельности Миссии». [9, л. 39] Ответная телеграмма архимандрита была краткой и не внушала оптимизма: «… Все движимое и недвижимое имущество Миссии незаконно передано через полицию корейцам, признавшим феофиловскую юрисдикцию. Думаю, что восстановить деятельность Миссии можно будет только после того, как будет восстановлена законная власть в Южной Корее». [9, л. 40] 18 июля о. Поликарп рассказал в Пхеньяне корреспонденту ТАСС об истории своего служения и высылки из Южной Кореи. 9 сентября 1949 г. архимандрит, согласно новой телеграмме Патриарха Алексия, выехал из Пхеньяна в Харбин, где стал служить в Никольском кафедральном соборе.

В дальнейшем бывшего начальника Миссии без малейших оснований называли в южнокорейской печати советским агентом. Еще в середине 1960-х гг. православный корейский студент-теолог Александр Чанг в своей работе писал, что «в действительности он секретно работал на коммунистическую шпионскую сеть». [9, р. 325] Однако материалы хранящегося в Государственном архиве Российской Федерации личного дела Владыки Поликарпа полностью опровергают эти утверждения. Наоборот, чиновники Совета по делам Русской Православной Церкви относились к нему, как к бывшему эмигранту (несмотря на его героическое поведение в Сеуле), с явным недоверием. [9] Впрочем, в одной из справок Совета отмечалось, что архимандрит «зарекомендовал себя как честный, порядочный человек, патриотически относящийся к нашей родине… Реакционные священники именуют Поликарпа большевиком, патриаршим агентом, вегетарианцем, бессеребренником». [17, с. 293]

Только 21 декабря 1950 г. архимандрит Поликарп приехал из Харбина в Москву. В сентябре 1951 г. он был назначен в Иерусалим начальником Русской Духовной Миссии в Палестине и служил там до апреля 1955 г., затем был духовником Свято-Николаевского женского монастыря в Мукачево. 19 июля 1957 г. в Троице-Сергиевой Лавре состоялась хиротония о. Поликарпа во епископа Кировского и Слободского, которую возглавил Патриарх Алексий. В ноябре 1962 г. Владыка Поликарп был назначен епископом Архангельским и Холмогорским, в январе 1966 г. – епископом Ивановским и Кинешимским, а в июле 1968 г. епископом Пензенским и Саранским. 16 декабря 1969 г. он был уволен на покой и проживал в Симферополе, где и скончался 23 июля 1989 г. Погребли Владыку на кладбище с. Пионерское в Крыму, в тех местах, где он, будучи на покое, часто рисовал. [15, с. 493–494]

Таким образом, при активном содействии южнокорейских властей и американской оккупационной администрации Русская Православная Миссия в Сеуле перешла в юрисдикцию возглавлявшего Северо-Американский митрополичий округ митрополита Феофила (Пашковского, 1874–1950). Церковные, также как и дипломатические, торговые и культурные связи между Россией (в тот момент СССР) и Южной Кореей были насильственно расторгнуты. Начальником Миссии стал о. Алексей Ким Ки Хан, управлявший ею до середины 1950 г. Падение Сеула в первые дни Корейской войны поставило православных прихожан перед выбором – остаться под коммунистической властью или уходить на юг с отступавшими войсками. Большинство, по всей видимости, бежало в Пусан, взяв с собой церковные святыни, но их пастырь – о. Алексий остался и был арестован коммунистами 9 июля 1950 г., депортирован на север страны и бесследно исчез (вероятно, погиб). Во время боев за Сеул здание Российского консульства оказалось разрушено, принадлежавшие Миссии постройки сильно пострадали, а церковь взорвали. [18, с. 131]

После изгнания северян из Сеула православные корейцы вернулись к разрушенным зданиям Миссии, и первоначально были вынуждены собираться во дворе. Однако вскоре они получили неожиданную помощь. В период боевых действий с греческой экспедиционной бригадой в составе войск ООН в Корею прибыли священники Элладской Церкви, что в дальнейшем имело серьезные последствия. В 1952–1953 гг. православная церковь в Сеуле была восстановлена с помощью пожертвований греческих солдат, и корейцев стали окормлять священники бригады. Особым рвением в этом плане отличался архимандрит Андреос (Халкиопоулос); несколько сотен новых прихожан приняли святое крещение и были обучены основам христианской веры. Греческие солдаты присоединились к корейскому церковному хору и стали участвовать в православных праздниках на территории Миссии. Определенную поддержку корейские миряне получали также от эфиопов (особенно от их полкового священника Арайи Селассиэ) и от немногочисленных американских православных солдат, но только греческие священники помогли им возобновить богослужебную жизнь. После окончания войны два молодых корейца – Костас Ким и Александр Чанг были взяты учиться в Коринфской теологической семинарии. [29, р. 325–326]

В самом конце войны – 15 июля 1953 г. в Сеул на несколько дней прилетел известный архипастырь Северо-Американской митрополии епископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). Он прибыл с целью передать благословение православным воинам, находившимся в американской армии и частях ООН, а также посетить сильно пострадавшую в ходе боев Корейскую Духовную Миссию. В своих заметках о посещении Кореи Владыка так описывал свои впечатления: «Вечером того же дня было служение в храме православной нашей Сеульской Миссии… Приходят молодые и пожилые корейцы. Всего собирается человек 40. Мы надеваем рясы, облачаемся и служим акафист по-славянски и по-гречески… Молимся за корейский народ и за все народы мира, – и за это малое стадо православное, чудом сохранившееся среди полуразрушенного города, его полуразбитой миссии… Говорю им слово, которое переводит на корейский язык пожилой кореец, староста, бывший переводчик русской дипломатической миссии в Сеуле… Раздаю корейцам крестики, иконки». [13, с. 377]

На следующий день епископ Иоанн раздал в здании Миссии привезенные из США подарки и провел собрание прихожан, на котором они предложили двух кандидатов «для посвящения постоянного пастыря-корейца». Владыка выразил согласие на проведение рукоположения и обещал материальную помощь от Православной Церкви в Америке, однако общее впечатление от увиденного у него осталось тяжелое: «Миссия Сеульская почти разрушена, и число членов уменьшилось более чем в 10 раз…». [13, с. 378]

После окончания кровопролитной войны 1950–1953 гг. Корея была разделена на два государства по 38-й параллели. В северной части (так называемой Корейской народной демократической республике) православная церковная жизнь исчезла на несколько десятилетий, а в южной сохранилась и получила дальнейшее развитие. Побывавший в Сеуле вскоре после войны американец Ричард Ратт позднее вспоминал: «Трогательно было присутствовать на литургии весной 1954 года, которая служилась и пелась на корейском языке, но по русским напевам, с несколькими ектениями по-славянски и по-гречески, причем солдаты отвечали хором на свой распев. Было еще любопытнее принимать участие в приходском пикнике с корейцами, греками и эфиопами. Каждая группа со своей национальной пищей, и я – один неправославный среди всех. Я долго буду хранить теплую память об «агапе», последовавшей за освящением новой школы при церкви [устроенной на пожертвования греческих солдат в старом миссионерском доме]». [31, р. 489–490]

Прежде чем покинуть Сеул и вернуться в Грецию архимандрит Андреос (Халкиопоулос) способствовал тому, чтобы намеченный им в качестве преемника благочестивый мирянин Борис Мун Хичун, избранный членами православной общины в Сеуле, смог принять духовный сан в Токио. 9 января 1954 г. Борис был рукоположен епископом Токийским Иренеем (Бекишем) во диакона, а на следующий день – во иерея, но это было в последний раз, когда рукоположение корейца совершил православный Токийский архиерей. [31, р. 490]

Вхождение в состав Северо-Американской митрополии Японской епархии создавало непреодолимые трудности для жителей Южной Кореи. Освободившись после окончания II Мировой войны от многолетнего гнета, корейцы считали совершенно неприемлемой любую зависимость от Японии, многие из них прямо ненавидели японцев. Поэтому подчинение Японской епархии, даже формальное, стало для Корейской Миссии невозможным; ее члены хотели разорвать последнюю связь с Токио, откуда управлял ими русский епископ из Америки. Это стало основной причиной того, что состоявшийся 24, или по другим сведениям, 25 декабря 1955 г. съезд корейских православных христиан (их насчитывалось тогда около 400) принял решение присоединиться к Константинопольскому Патриархату в лице Греческой архиепископии в Америке. [30, р. 21] С 1956 г. их окормлял греческий экзарх Константинопольского Патриарха в Северной и Южной Америке архиепископ Паковое (Коукоузис), который получил экзотический титул экзарха Атлантического и Тихого океанов. Новая надпись на портале храма в Сеуле гласила: «Корейская Православная Церковь. Диоцез [епархия] Греческой Северо-Американской Православной Церкви». [31, р. 489] Так начался «греческий период» в истории Православия в Корее, который в основном продолжается до настоящего времени.

С 1954 г. основную тяжесть приходской деятельности в Сеуле нес единственный священник Борис Мун, отдавший миссионерскому делу 21 год своей жизни. В 1957 г. был отремонтирован и достроен храм. Только спустя два десятилетия Православная Миссия в Южной Корее активизировала свою деятельность благодаря трудам новых пастырей, прибывших сюда из Греции. В 1970 г. решением Патриарха Афинагора и Константинопольского Синода была учреждена специальная митрополичья кафедра, объединившая под своим управлением православные приходы в Новой Зеландии, Индии, Корее, Японии, Сингапуре, Индонезии, Гонконге и на Филиппинах (это был своеобразный ответ на учреждение Московским Патриархатом в 1970 г. автономной Японской Церкви и автокефальной Американской Православной Церкви). Несколько десятилетий Корейская Православная миссия находилась под омофором митрополита Новозеландского Дионисия (Псиахаса). В 1975 – 1990-х гг. начальником Православной Миссии в Южной Корее являлся грек архимандрит Сотириос (Трампас). В его ведении находились три православных общины, расположенные в самых больших городах страны: Сеуле, Пусане и Инчхоне, которые помимо о. Сотириоса окормлял корейский священник Даниил На. В миссионерском центре Сеула действовал храм в честь Успения Богоматери. С 1980-х гг. в Сеуле выходит еженедельник «Ио Бо» на корейском языке. В 1968 г. для маленьких православных корейцев было построено здание воскресной школы, которую посещает около 500 детей. В 1973 г. в Сеуле был организован Музей истории Православия в Корее. [10, с. 317–318]

Следует отметить открытие в Сеуле помимо церкви Успения Божией Матери храма свт. Николая Чудотворца, освящение которого 24 сентября 1978 г. совершил митрополит Новозеландский Дионисий. В 1982 г. был освящен новый храм в честь Благовещения Пресвятой Богородицы во втором по величине городе страны – Пусане, а также основана Богословская семинария в Сеуле. Ее работа проходит в тесном контакте с Ассоциацией православной молодежи Кореи, которая является членом Международной молодежной православной организации Синдесмос. Миссия также занимается социальной работой, при миссионерском центре функционируют «Общество любви к бедным» и «Касса стипендий для нуждающихся студентов». Основной бюджет Миссии складывается из добровольных взносов верующих, перечислений из фондов «Апостолики Диакония» («Апостольское служение» – миссионерская организация при Свящ. Синоде Элладской Церкви) и частных пожертвований через общество корейско-греческой дружбы. О популярности Православия в Корее говорит уже тот факт, что во время Олимпийских игр в Сеуле (1988 г.) на центральном стадионе была сооружена православная часовня. [2, с. 144–145]

В 1993 г. назначенный на Корейскую кафедру архимандрит Сатириос был хиротонисан во епископа Зельского, викария митр. Новозеландского Дионисия. В дальнейшем построили новые православные храмы в Чонджу и Палангли, а в конце 1990-х гг. – часовню в г. Ислан, в Капьёнге возник небольшой женский православный монастырь Преображения Господня. В 1995 г. вблизи сеульского храма свт. Николая были возведены здания, в которых расположился Миссионерский центр, освященная во имя свт. Николая Чудотворца Богословская семинария, а в дальнейшем и две небольшие церкви – Успения Пресвятой Богородицы и прей. Максима Грека. [18, с. 131] В июне 2004 г. Владыка Сатириос был возведен в сан митрополита Корейского, получив также формальный титул экзарха Японии.

Несмотря на фактическое закрытие Российской Духовной Миссии в Корее, в стране остались православные корейцы, которые помнят, что их родители были крещены русскими священниками, и в последние два десятилетия начали возобновляться связи Православия в Корее с Россией. В марте 1990 г., во время конференции Всемирного Совета Церквей «Справедливость, мир и целостность творения», проходившей в Сеуле, Корейская Православная Миссия гостеприимно встречала у себя участников этой конференции – представителей Матери – Русской Православной Церкви. В том же году верующие Кореи собрали 1,5 млн. долларов для выпуска значительного тиража Библии на русском языке в рамках проекта гуманитарной помощи России. [16] В 1990-х гг. в Санкт-Петербургской Духовной Академии проходили стажировку православные студенты из Южной Кореи, в частности, священник Иустин (Канг Те Янг) и чтец Владимир (Юнг Кил Ли). В 1995 г. в этой стране появился приход Русской Православной Церкви за границей, который возглавил перешедший в ее юрисдикцию из Константинопольского Патриархата корейский священник. [18, с. 131]

В мае 1999 г. президент Республики Корея Ким Де Чжун во время своего официального визита в Россию посетил Патриарха Московского и всея Руси Алексия II; в ходе их встречи обсуждался вопрос об открытии храма Русской Православной Церкви в Сеуле. Вскоре такая церковь была открыта вблизи православного храма свт. Николая, в одном из помещений приходского дома, ее освятили в честь преп. Максима Грека, чья судьба была связана с Россией. С сентября 2000 г. по благословению председателя Отдела внешних церковных связей митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла (нынешнего Патриарха), окормлением российской общины в Сеуле занимается окончивший Смоленскую Духовную семинарию священнослужитель Московского Патриархата, родившийся в корейской семье в г. Южно-Сахалинске иеромонах Феофан (Ким), [1, с. 162–163] 6 июня 2006 г. он был возведен в сан игумена.

В июне 2003 г. началось строительство в русском стиле православного храма Московского Патриархата в столице КНДР – Пхеньяне, которое завершилось через три года. 13 августа 2006 г. перед западным входом в храм Пресвятой Троицы, расположенный в районе Чонбек на берегу реки Тэдон в южной части Пхеньяна прошла торжественная церемония, связанная с окончанием строительства храма, в которой приняли участие митрополит Кирилл (Гундяев) с иерархами и клириками Русской Церкви, а также председатель Комитета Православия КНДР Георгий Хо Ир Дин и чиновники правительства. Обращаясь к участникам церемонии, Владыка Кирилл сказал: «Мы участвуем в историческом событии. Более ста лет назад русские православные люди прибыли в Корею, и здесь началась жизнь Православной Церкви. С того времени два народа стали лучше понимать друг друга. Однако после Второй мировой войны по политическим причинам Русская Православная Церковь была вынуждена покинуть юг Кореи. Сегодня мы освятим храм Живоначальной Троицы в Пхеньяне. Это корейский православный храм, построенный по инициативе руководителя страны Ким Чен Ира при активном участии Православного комитета КНДР. Этот храм воздвигнут замечательными корейскими мастерами. Русская Православная Церковь с любовью и радостью содействовала этому строительству. Мы особенно рады тому, что в этом храме будут служить корейские священнослужители. Он будет открыт для корейских верующих, а также для всех православных, которые живут в этом городе».

Затем митрополит Кирилл, архиепископ Владивостокский и Приморский Вениамин, епископ Абаканский и Кызылский Ионафан, епископ Егорьевский Марк в сослужении русских и корейских клириков совершили чин великого освящения храма. По окончании крестного хода вокруг храма в основание престола храма был вложен ковчег с мощами святого новомученика Сергия Ракверского. Затем была совершена Божественная литургия, за которой Владыка Кирилл рукоположил выпускника Московской Духовной семинарии диакона Феодора Кима в сан пресвитера для служения в новоосвященном храме. В дар Комитету Православия КНДР была передана необходимая для его деятельности техника. 14 августа митрополитом Кириллом за литургией в сан иерея был рукоположен кореец диакон Иоанн Ра, также получивший образование в Московской Духовной семинарии. Таким образом, впервые был открыт приход Московского Патриархата в Пхеньяне. В 2007 г. исполнилось 110 лет со дня основания Российской Духовной Миссии в Корее, и к этому времени миссионерская деятельность Русской Православной Церкви на корейской земле была снова возобновлена.

Глава 2

История православия среди корейцев России

Валентин Пак[190]

Православные корейцы в Приморье: как Холони стал Павлом

Активное переселение корейцев в Южно-Уссурийский (ныне Приморский) край целыми семьями началось в 1863 году, когда в 15 верстах от Новгородского поста образовалось первое корейское село Тизинхэ на берегу одноименной реки. В дальнейшем переселение набирало силу, временами достигая массового масштаба, исчисляемого несколькими тысячами человек, как это было зимой 1869–1870 гг. Уже в 1879 г. в Южно-Уссурийском крае насчитывалось до 19 корейских сел.

Как утверждают многие ученые, основная причина здесь крылась в тяжелом экономическом и социальном положении корейских крестьян, вызванным неурожаем в северных провинциях Кореи в течение ряда лет, а также жестокой эксплуатацией со стороны местных чиновников. На самом деле события того периода были более сложными, нередко трагическими.

Одним из первых подробно описал корейское переселение на территорию нынешнего Приморья военный географ Николай Михайлович Пржевальский в своей книге «Путешествие в Уссурийский край. 1867–1869». Он также отметил наличие крещеных корейцев. По официальным данным, в 1867 году в этом районе проживало 1.415 человек. В 1870 году уже 6. 543 человека. Все корейские переселенцы в этот период получали от русской администрации помощь для обустройства, они имели возможность взять столько земли, сколько могли обработать. И освобождались от налогов, что позволяло весь урожай оставлять себе.

Уже в первые годы формирования корейского населения в Южно-Уссурийском крае государственная и местная власть обратили внимание на необходимость распространения здесь православной христианской веры. Преосвященный Амурский епископ Вениамин направил в места компактного проживания корейцев двух священников, в обязанность которых входила подготовка корейцев к принятию святого крещения и дальнейшего удовлетворения их религиозных потребностей. Вскоре в помощь им, специально для работы среди корейцев, был приглашен из Забайкальской области священник с большим опытом миссионерской деятельности.

Несмотря на определенные сложности, обращение корейцев в православие, особенно в первые годы иммиграции, шло довольно быстрыми темпами. Много было крещено детей у корейских переселенцев в 1869–1870 гг. Всего за 1871 г. православие приняли 363 человека.

Нельзя не отметить, что этому во многом способствовал тот факт, что большинство корейцев считали крещение актом вступления в русское подданство и поэтому охотно соглашались на этот обряд. По мере увеличения корейского населения на территории края появлялись новые православные часовни, церкви, школы. При этом, в Посьетском (ныне Хасанском) районе, население которого в конце XIX– начале XX веков почти на девять десятых состояло из корейцев, притч местных храмов непременно имел священников корейского происхождения. Поэтому этнические корейцы могли не по нужде, а по душе блюсти православные церковные требы и религиозные праздники.

О том, как распространялась православная вера, а вместе с ней школьное образование, русский язык в конце XIX – начале XX веков среди корейских переселенцев в Южно-Уссурийском крае, хочу рассказать на примере истории конкретных корейских поселений, которых насчитывался здесь не один десяток.

Тизинхе

Впервые о корейских переселенцах, появившихся в Южно-Уссурийском крае, упоминается в рапорте начальника Новгородского поста поручика Василия Резанова, датированном 30 ноября 1863 года. В нем говорится о 14 семьях беженцев из Кореи «в числе 65 душ обоего пола». В полутора десятках верст от поста в долине реки Тизинхе эти корейцы поставили сначала 6 фанз. За зиму построили еще несколько жилищ. С весны сумели поднять около 15 десятин целины. «Когда я видел Тизинхе в мае 1864 года, – писал в своем отчете порученец военного губернатора Приморской области штабс-капитан Петр Гельмерсен, – все переселенцы были уже в домах, построенных, правда, наскоро, низеньких и тесных, но в которых корейцы могли очень хорошо зимовать… земли было вспахано очень много по тем средствам, которыми можно было располагать… и селение представляло очень оживленный вид, и, при всей бедности новых жителей, у них не было видно обыкновенных спутников бедности – грязи и лени».

На сельском сходе в Тизинхе впервые в России был избран сельский староста-кореец. Им стал Цуй Ин Кыги. Первые корейцы, которые в январе 1865 года приняли православие, тоже были из Тизинхе. Имена по святцам Петр, Антон, Павел получили корейцы Унгуди, Кегый, Холони, а также их жены, ставшие, соответственно, Марией, Феодосией и Ксенией. В 1868 году как раз в Тизинхе была открыта первая школа для корейских детей, где 18 мальчиков и 3 девочки стали обучаться русской речи и письму, осваивать арифметические действия, основы географии, знакомиться с православием.

Деревня Тизинхе стала селом, когда в 1897 году корейцы воздвигли здесь Свято-Иннокентьевский православный храм с двумя куполами. В разные годы псаломщиками и катехизаторами служили в этом храме Роман Ким, Вячеслав Ким и Кирилл Кван, которые стали затем священниками в корейских селах Хаджида, Нижний Мангугай и Усть-Сидеми. А Федор Пак, родившийся в Тизинхе, здесь же и пригодился. Сначала он служил псаломщиком в Свято-Иннокентьевской церкви, затем окончил духовную семинарию в Казани и вернулся в родные края миссионером. Через год отец Федор Пак был уже в сане священника и настоятеля прихода в Тизинхе.

Спустя почти 25 лет после появления первой корейской деревни в Южно-Уссурийском крае в Тизинхе значится уже 177 семейств с числом 906 душ. (Об этом докладывал в 1889 г. в Приамурское губернаторство вице-губернатор Приморской области Я. О. Павленко).

Адими

Это селение появилось на карте Южно-Приморского края в начале 1870-х годов. Уже в 1878 году здесь было 46 фанз, где проживали 176 человек: из них 96 мужчин, 80 женщин. Крещеных по православному обряду насчитывалось 29 человек. («Сборник главнейших официальных документов по управлению Восточной Сибирью», г. Иркутск, 1884 г.).

В 1892 г. Адими разделили на два самостоятельных посёлка: Верхнюю и Нижнюю Адими.

В Нижней Адими находились церковно-приходская (министерская) школа, церковь, волостное правление и фельдшерский пункт. Нижнеадиминский храм – каменный, вместительный, благолепный, – был освящен в честь Святителя и Чудотворца Николая Мирликийского и Святой мученицы Царицы Александры. Он был построен в 1900 году на средства местных крестьян-корейцев в память принятия их в русское подданство.

Школа в Нижней Адими в разные годы была министерской и церковно-приходской. В 1900 году ее передали в ведение Владивостокского епархиального училищного совета. Это было решение крестьян Адиминской волости. Они надеялись, что их дети в этом случае не только получат хорошее школьное образование, но и духовное воспитание в рамках церкви Христовой. В том же 1900 году был учрежден Адиминский миссионерский стан с резиденцией миссионера в деревне Нижняя Адими – все это способствовало росту селения и духовно-культурному развитию корейских переселенцев.

В 1906 году, по инициативе Адиминского волостного старшины П. Н. Югая, сельчание решили построить новое, более удобное и просторное здание школы. При этом помимо обязательных двух классов, открыть еще и третий – класс ручного труда для обучения сапожному, кузнечному, слесарному, столярному, переплетному и другим ремеслам. А также – бухгалтерские курсы. Новая школа открылась в 1908 году, она славилась большой библиотекой и кинематографом (его приобрело Адиминское волостное правление за 170 руб.). Здесь ежегодно обучались 70 детей. Известно, что один из выпускников впоследствии поступил в Благовещенскую духовную семинарию, еще пятеро – в Казанскую учительскую семинарию. Впоследствии они преподавали в местных церковно-приходских школах.

В Верхней Адими с 1901 года действовала церковно-приходская школа, построенная и содержащаяся на средства сельского общества. В 1912 году в ней обучались 22 мальчиков, преподавателями и законоучителями здесь были Иоанн Ни, иеромонах Феодосий, Василий Лян, М. Сергиенко.

На месте Верхней Адими сейчас находится поселок Пойма, на месте Нижней Адими – Ромашка.

Брусья

В конце 1880-х появилось корейское село Брусья. Известно, что в 1911 году здесь проживали около 300 корейцев. В селе была одноклассная церковно-приходская школа, где учительствовали Семен Югай, Михаил Кан. Учениками были в основном мальчики. Местные газеты того времени сообщали о Рождественском празднике, устроенном 27 декабря 1915 года в брусьевской школе по инициативе Михаила Кана, с участием благотворителей. Праздник начался с Божественной литургией, которую вел заведующий школами Адиминского миссионерского стана отец Иоанн Толмачев. После службы о. Иоанн с крестом обошел все фанзы селения, а вечером в школе состоялась елка. Дети декламировали стихи, пересказывая их содержание по-корейски для тех, кто не знал русского. Потом звучали песни, был хоровод и подарки для детей. На вечере присутствовали около 200 человек.

Заречье

Селение Заречье, основанное в 1880 году выходцами из Кореи и переселенцами из поселков Тизинхэ и Янчихэ, – ещё один пример православной составляющей жизни приморских корейцев.

По мере роста числа жителей в селении открыли две школы: министерскую для мальчиков и школу грамоты для девочек. Построили церковь-часовню. Но все это размещалось в тесных и холодных фанзах. В 1901 году на имя епископа Владивостокского и Приморского Владыки Евсевия от неизвестного жертвователя поступила крупная сумма – 5.023 рубля.

Все эти средства целиком были обращены на постройку церкви-школы в Заречье. Корейское общество села из собственных и волостных средств собрало еще около двух тысяч рублей. Строительные работы начались в 1902 году и велись под руководством старшины Янчихинской волости П. С. Цоя. За один летний сезон были возведены церковь-школа на 80 человек, каменное здание с двумя квартирами для учителя и для миссионера. Освящение церкви-школы – светлой, вместительной, с прекрасным иконостасом, – состоялось в феврале 1903 года. Престол церкви был освящен в честь Покрова Пресвятой Богородицы.

По завершению службы епископ Евсевий пригласил к церковному амвону Цоя и объявил, что его за полезные труды по благоустройству этой церкви-школы, а также других школ во вверенной ему волости Государь Император наградил золотою медалью на Станиславской ленте, с надписью «За усердие». И вручил награду тут же.

В заключение Владыка сказал доброе слово назидания школьникам, оделил всех крестиками и сфотографировался вместе с детьми.

Село Заречье служило также местопребыванием миссионера Зареченского миссионерского стана, самого южного прихода Владивостокской епархии, расположенного вблизи русско-китайско-корейской границы.

Корсаковка

Эта корейская деревня, названная в честь генерал-губернатора Восточной Сибири Михаила Семеновича Корсакова, появилась в долине притока реки Раздольной в 1869 году. Со временем она стала одним из крупных населенных пунктов края. Здесь в 70-е годы XIX века насчитывалось около 150 корейских фанз, где проживало свыше 700 человек, а в 1911 году – уже 1142 человека, из них 610 мужчин. Главным занятием крестьян-корейцев было земледелие. Они выращивали овес, различные виды проса, кукурузу, бобы, картофель, овощи. Ремесленным производством в селении занимались только женщины, они вырабатывали грубые ткани из конопли и особые свечи из соломы.

Многолюдность селения потребовала устройства в нем двух школ: церковно-приходской и школы грамотности. В обеих обучались около 100 школьников. Преподавателями были Виктор Ким, Роман Цой, Сергей Тен, Павел Ню, священником – о. Иоанн Литвинцев. В 1913 году Корсаковская церковно-приходская школа на Приамурской выставке в Хабаровске, посвященной 300-летию Дома Романовых, была награждена серебряной медалью.

Именно в Корсаковке в 1879 году была построена первая в крае миссионерская часовня Св. Иннокентия Иркутского. Правда, в связи с ветхостью здания, в 1887 году ее упразднили. Спустя год возвели церковь во имя Св. Иннокентия Иркутского Чудотворца. Она была освящена 17 октября 1888 года. В память об этом событии на месте первой часовни в 1890 году был установлен памятник в виде пирамиды, увенчанной отлитым из металла орлом. Надпись на монументе, на корейском и русском языках, гласила: «Сей памятник сооружен усердием корейцев деревень Корсаковки, Кроуновки, Пуциловки и Синельниково в память события 17 октября 1888 года».

При Иннокентьевской церкви с. Корсаковки было создано приходское попечительство помощи нуждающимся. Во время Первой мировой войны оно оказывало помощь семьям, кормильцы которых были призваны в армию. В конце 1914 года Совет попечительства собрал несколько мешков чумизы для раздачи нуждающимся семьям. Корсаковские крестьяне не были в стороне от общероссийских забот и проблем.

Газета «Далекая окраина» в декабре 1914 года сообщала: «Жители села Корсаковки (корейцы) по инициативе сельского старосты А. П. Ким, по общественному приговору решили: сделать рождественский подарок раненым воинам и от мирских сумм ассигновали 260 руб. Тут же, на сходе, пожертвовали следующие лица: Иван Ким -25 руб., Иван Цой -20 руб., Александр Ни -10 руб., Иван Пак -10 руб., Иван Кник -5 руб., Феодосий Ни – 5 руб., а всего 335 руб.».

Краббе

Название полуострова Краббе, данное в честь вице-адмирала Николая Карловича Краббе, управляющего Морским министерством, является обобщающим для нескольких корейских селений, которые стали появляться на этом полуострове с 1873 года. Известно, что в 1878 году на Краббе проживали 78 православных корейцев.

В последующие годы количество крещенных в православную веру значительно увеличилось, чему способствовала активная деятельность миссионеров. В разные годы на полуострове были: часовня, церковь-школа, две церковно-приходские школы. Первая глиняная побеленная часовня была построена в память посещения корейских селений Алексеем Александровичем Романовым в 1873 году. Со временем здание часовни обветшало, тогда решено было построить новое здание церкви-школы.

Возведению церквей и школ на полуострове много способствовало Краббенское церковно-приходское попечительство, образованное в 1906 году. Его председателем был избран приходской священник, товарищем – крестьянин Иван Ни, казначеем – сельский староста Петр Ким, делопроизводителем – сельский писарь Андрей Ким. Всего членами попечительства стали сначала около 30 человек. Не прошло и месяца, как число членов возросло до 60, причем каждый старался внести членский взнос – не менее одного рубля, а некоторые – два рубля и даже пять.

Всего в 1907 году на Краббе было принято в лоно православной церкви 98 человек, в том числе два глубоких старика (весьма редкое явление среди корейцев).

С увеличением числа членов возрастали и средства попечительства. Первым крупным жертвователем явился церковный староста П. И. Ким, внесший на нужды попечительства 98 руб. 25 коп; крестьянин А. Ф. Когай пожертвовал 100 руб., краббенское общество – 130 рублей. Всего с сентября 1906 по январь 1908 гг. на нужды попечительства поступило пожертвований более 1 тыс. 300 рублей. Часть этих средств была употреблена на благоукрашение храма, школы, частично на ремонт здания церкви-школы.

В 1903 году на полуострове Краббе была освящена вновь сооруженная церковь-школа с престолом во имя Св. Апостолов Петра и Павла. А весной 1915 года по предложению местного священника О. В. Лян сход решил купить пустующий кирпичный дом, чтобы перестроить его в школу. На приобретение и ремонт дома потребовалось 2.200 руб., большую часть средств выделило сельское общество. Освящение школы состоялось 8 ноября 1916 года.

Краббенское церковно-приходское попечительство принимало деятельное участие в устройстве православных праздников: рождественских елок, пасхальных торжеств, Кирилло-Мефодиевских дней по случаю окончания учебного года. Об одном из таких праздников сообщила публикация в газете «Владивостокские епархиальные ведомости» в 1906 году: «… ученики Краббенской школы… встречали Пасху и разговлялись несколько своеобразно. Перед праздником все ученики внесли на разговление кто сколько мог. На собранные деньги купили муки, масла, жена священника напекла куличей; попечительство от себя купило детям свинью. С утра ученики со всех разбросанных по полуострову селений собрались в правлении, где для них накрыли пасхальный стол. Присутствовали тут и взрослые сельчане-корейцы, разговлялись «по-русски».

Кроуновка

Селение Кроуновка, основанное корейскими иммигрантами в 1869 году по правому берегу одного из притоков реки Раздольной, было названо в честь вице-адмирала Александра Егоровича Кроуна, военного губернатора Приморской области.

Согласно документальным свидетельствам, спустя 10 лет после основания Кроуновки, здесь было 103 фанзы, где проживали 484 человека. В 1895 году сельским старостой в Кроуновке был Иван Цой, его помощником и сельским писарем – Федор Кан. В деревне действовала церковно-приходская школа, где в это время обучались 32 школьника. Учительствовал здесь Иван Кунс, выпускник Корсаковской школы. В 1904–1905 гг. в Кроуновской школе преподавали священник о. Иоанн Литвинцев и учитель – крестьянин Иннокентий Павлович Ким.

На средства сельского общества в селе была построена часовня в честь Покрова Пресвятой Богородицы, со временем к ней был достроен алтарь.

Пуциловка

Это селение образовали корейские переселенцы в 1869 году на отведенных им землях в долине реки Суйфун. Для указания местности и для поселения корейских новоселов из областного правления был командирован чиновник по особым поручениям Михаил Павлович Пуцилло. (Он стал создателем первого «Русско-корейского словаря», который был отпечатан в Петербурге в 1874 г. на деньги, выделенные Великим князем Алексеем Александровичем).

Несмотря на молодость (М. П. Пуцилло было в то время 23 года), чиновник с большой самоотверженностью выполнял порученное ему дело. Днем и ночью молодой чиновник хлопотал об обустройстве быта беженцев. Их было в общей сложности около пяти тысяч человек, многие сильно истощены. Пуцилло потратил на голодающих практически весь свой капитал – около одной тысячи рублей.

Полтора года провёл Пуцилло на реке Суйфун, результатом его неустанных трудов стало возникновение более 10 цветущих деревень, где проживали здоровые, сытые, работящие жители.

По свидетельству современников сами корейцы до такой степени были благодарны ему, что провожали (Пуцилло покинул край в 1871 г.) со слезами и в знак благодарности воздвигли два памятника – оба с надписью: «Капитан Михайло Павлович Пуцилло. За любовь и справедливость к корейскому народу».

По настоянию корейцев, одно из основанных ими селений получило название Пуциловка.

К концу XIX века в Пуциловке насчитывалось 148 дворов, и проживали свыше тысячи человек. Имелась церковь, позже появилась школа.

Корейцы в Пуциловке активно участвовали в событиях, связанных с православием, образованием. Так, первая церковь Иоанна Предтече была построена при их участии в 1889 году, но через несколько лет она сгорела от неосторожного обращения с огнем. К 1903 году стараниями сельского общества был выстроен новый храм. В мае 1903 года он был освящен архиепископом Приморским и Владивостокским Преосвященным Евгением. Богослужение было торжественным, храм заполнили молящиеся корейцы и русские.

В Пуциловке действовали две церковно-приходские школы: одноклассная и школа грамоты. В разные годы здесь преподавали священник о. Петр Богородицкий, псаломщик Виктор Ким, учителя Михаил и Александр Цой.

В 1916 году в Пуциловке Владыка Евгений освятил новопостроенное кирпичное здание двухклассной церковно-приходской школы, которое, как писали современники, по красоте и удобствам было одним из лучших не только в уезде, но и в области. В школе были три классные комнаты (каждая на 60 учеников), рекреационный зал, учительская, специальные комнаты для учителей, кухня. Во всех классах были устроены кафедры, в киотах находились иконы: в одном – Спасителя, в другом – Божией Матери, в третьем – Св. Николая Мирликийского Чудотворца.

В зале, рассчитанном на общую молитву – икона «Благословение Иисусом Христом детей».

Память об основателях деревни живет в архивных документах, в экспозиции музея, созданного учителями и учениками местной школы. Пуциловские следопыты нашли старое кладбище, где над корейскими могилами стоят православные кресты.

Янчихе

Это корейское поселение относилось к числу самых первых, появившихся на территории Южно-Уссурийского края. Янчихе было основано в 1867 году в долине одноименной реки (ныне река Цукановка). В 1911-м, когда эти места объезжал податный инспектор С. П. Казанский, здесь находились три самостоятельные деревни: Нижнее, Среднее, Верхнее Янчихе. Общее число жителей составляло 2.207 человек.

В каждом из этих селений были сельские правления, школы и церкви.

Самый первый православный храм-часовню янчихинцы построили еще в конце 1860-х годов. Со временем здание обветшало и в 1882 году они возвели новую церковь, которая была освящена во имя Св. Филиппа, Митрополита Московского, и Св. Иннокентия Иркутского. Денежные средства на храм выделил Миссионерский комитет.

Первая церковно-приходская одноклассная школа в Верхнем Янчихе была открыта в 1897 году, в специально построенном сельским обществом помещении. В 1913-м здесь обучались 27 мальчиков. В Нижне-Янчихинской церковно-приходской школе обучалось в это время 47 мальчиков. Здесь же действовала женская церковно-приходская школа.

В мае 1903 года ученики всех янчихинских школ собрались в Нижнем Янчихе для сдачи внутренних экзаменов. Для этого сюда прибыла из Владивостока экзаменационная комиссия во главе с епархиальным наблюдателем. Как раз в это время в Посьетском районе находился военный министр России А. Н. Куропаткин. Поэтому школьники вместе с экзаменационной комиссией отправились в урочище Ново-Киевское (ныне пос. Краскино) для встречи с высокопоставленным гостем.

Мальчиков и девочек в школьной форме выстроили рядами в ограде церкви 2-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. При выходе из церкви военному министру был представлен епархиальный наблюдатель церковных школ о. с. Алякринский. Он дал обстоятельные ответы на вопросы высокого гостя: всех ли учащихся корейских детей окрестили, сколько времени продолжается курс их обучения, каким путем обучаются первоначальному русскому разговорному языку.

О том, как происходило общение военного министра непосредственно с корейскими школьниками, было рассказано в очерке газеты «Дальний Восток»: «Военный министр пожелал лично убедиться в беседе с одним из корейских мальчиков, насколько свободно он владеет русской речью, и с этой целью задал ему несколько вопросов: как его зовут, из какой деревни, есть ли там река, ловит ли он рыбу и какую рыбу он ловит?

На все эти вопросы мальчик быстро отвечал в правильных русских выражениях и лишь на последний вопрос затруднился ответить по-русски и… назвал рыбу по-корейски.

После этого г. военному министру были представлены девочки-ученицы Янчихинской церковно-приходской школы во главе с заведующим, священником о. Прозоровым, которому было также предложено несколько вопросов о том, насколько развито среди корейцев обучение девочек и какая ближайшая практическая цель этого обучения.

Военный министр, прощаясь с епархиальным наблюдателем, пожелал ему успехов в этом, «святом великом деле».

Фаташи

В селении Фаташи, основанном корейскими переселенцами в 1870-е годы, к 1911 году действовала церковноприходская школа, где учительствовал Иван Догай. С июля 1915 года школой стал заведовать и преподавать в ней Закон Божий священник-миссионер о. Николай Котляров. Ему пришлось достраивать начатую здесь ранее часовню. О том, насколько трудным оказалось это дело, о. Николай рассказал в очерке «О постройке часовни в селении Фаташи» (газета «Владивостокские епархиальные ведомости», 1916 г.).

Большого труда стоило о. Николаю уговорить крестьян не прекращать постройку (в связи с началом Первой мировой войны не стало хватать средств и рабочих рук – мужчины ушли на фронт). Он призвал жителей Фаташи помнить, что церковь нужна для молитвы о воинах-ратниках, чтобы Бог воротил их живыми и невредимыми. Работы были завершены в конце 1915 года, освящение состоялось 22 декабря. Собралось все село, пришли люди из других сел. «Нельзя описать радости, написанной на лицах молящихся во время первой Божественной Литургии, – вспоминал о. Николай. – От мысли, что в их селе, хоть с великим трудом, но выстроен храм, в котором можно изливать все радости и невзгоды земной жизни…». Присутствующий на торжестве священник о. Лян сказал прочувственное слово. Храм был приравнен к солнцу, «под лучами которого благодатно созревает и оживает все, а под кровом храма должна созревать, крепнуть и распространяться вера во Христа среди корейцев».

Тема распространения православия среди корейцев в Южно-Уссурийском крае, в частности, подробно освещена в книгах серии «Земля Вольной Надежды» издательства «Валентин». Здесь опубликованы не только редкие архивные документы, фотографии, которые рассказывают о том, как переселялись корейские семьи в Россию, как шёл процесс их адаптации на новой земле, вхождение в православную веру. Здесь также представлены уникальные списки – более тысячи фамилий корейцев, одних из первых переселенцев в Россию. Возможно, это кому-то поможет в восстановлении родственных связей.

Архимандрит Августин (Никитин)[191]

Россия и Корея: обзор церковных связей

Первые контакты

История русско-корейских связей восходит к эпохе Киевской Руси. В 1236 г. киевский престол занял Ярослав II Всеволодович (1195–1246); ранее он княжил в Новгороде, затем во Владимире. Ярослав II был устроителем русских земель после нашествия татаро-монгольских войск; он первый из русских князей ездил в ханскую резиденцию. Известный европейский путешественник Плано Карпини, посетивший в XIII веке Монгольское государство, отмечал, что в ставке великого хана он видел много послов, в том числе русских и корейских: здесь был «знатный муж Ярослав, великий князь Руссии, а также сын царя и царицы грузинской, и много великих султанов, а также князь солангов (корейцев – А. А.)».

В дальнейшем русско-корейские контакты были редкими и косвенными. В начале XVIII века эти контакты стали более частыми, и это имело место в Пекине. В 1807 г. сопровождавший Русскую Духовную миссию в Пекин помощник пристава М. Попов доносил директору Кяхтинской таможни П. Д. Ванифатьеву: «Приметны в Пекине в числе съезжающихся к новолетию корейцы. Они привозят на продажу разные лекарства, шелковые материи и писчую бумагу».

В Пекине русские купцы задерживались на долгие месяцы и здесь они нередко являлись свидетелями приезда в китайскую столицу корейских послов и купцов. Корейских посланцев обычно поселяли в Пекине в помещении российского посольского двора, если ко времени их приезда там не оказывалось русских торговых караванов. Поэтому китайцы называли этот двор корейской факторией, когда в нем поселялись корейцы, и русской факторией, когда его занимали русские. А в 1808 г. в Пекине русская и корейская миссии обменялись подарками.

Первыми русскими, ступившими на землю Кореи, были моряки фрегата «Паллада», обследовавшие в 1854 г. прибрежные воды Корейского полуострова. Среди них был писатель И. А. Гончаров, изложивший затем свои впечатления об этой стране в известной книге «Фрегат «Паллада». «Корейцы бывают в Пекине, – писал Гончаров, – наши отец Аввакум и Гошкевич видали их там и даже, кажется, по просьбе их, что-то выписывали для них из России».

В этих строках русский писатель упомянул о корабельном священнике – им был архимандрит Аввакум (Честной), ранее пребывавший в Пекине в составе XI-й Русской Духовной миссии (1830–1840 гг.). Другой член экипажа «Паллады» – И. А. Гошкевич, переводчик МИДа, также долго жил в Пекине и хорошо знал китайский язык. Впоследствии он стал первым русским консулом в Хакодате (Япония).

Корея. Начало христианизации

Христианство появилось в Корее сравнительно поздно – в конце XVIII в. Как известно, в IV–VI вв. в Корею проник буддизм северного направления (махаяна), ставший к X в. государственной идеологией. В эпоху позднего Средневековья усилилось влияние конфуцианства, которое, в свою очередь, было объявлено государственной религией в XIV в. «Будда, Конфуций, шаман, обожание (обожествление – прим, автора) гор – все это смешалось и составило религию простого человека в Корее, – писал в начале XX-го столетия русский писатель и публицист Н. Г. Гарин-Михайловский, совершивший путешествие в Корею в 1898 г. Русский исследователь вел долгие беседы с местными жителями и даже кратко изложил систему их религиозных воззрений.

Есть сведения, что католические миссионеры побывали в Корее еще в XVII в. В том же столетии два голландских корабля потерпели кораблекрушение у корейских берегов. Один из спасшихся моряков, Хенрик Хамель, после долгих лет пребывания в Корее, бежал в Японию, оттуда он перебрался на Запад и первым из европейцев описал эту загадочную страну. До XIX-го в. это было единственным свидетельством о Корее, известным Европе.

Достоверно известно о том, что христианство проникло в Корею в 1784 г. Молодой кореец Сенг, много слышавший о христианской религии, проповедовавшейся в Китае европейскими миссионерами, решил познакомиться с ними. Вскоре случай помог юноше. Его отец был назначен одним из членов посольства, отправлявшегося в Китай, и ему было разрешено присоединиться к свите посольства. По прибытии в Пекин Сенг имел несколько встреч с католическими миссионерами, которые не только подробно ознакомили его с христианской религией, но и крестили его, назвав Петром, в надежде, что он будет первым камнем («петрос» – греч. – камень) в здании новосозидаемой корейской Церкви. По возвращении из Пекина Петр Сенг познакомил своих друзей с христианским вероучением.

Вскоре вокруг него начали группироваться последователи христианства, которые и выступили в качестве первых проповедников Христова учения среди своих соотечественников. Появление новой религии не могло остаться незамеченным корейским обществом, ревниво охранявшим от каких-либо изменений религию и обычаи, унаследованные от предков. Христианство с самого начала своего появления в Корее встретило множество противников и, главным образом, в правительственных кругах, стремившихся остановить распространение нового учения.

Не прошло и года со времени возникновения первых проблесков христианства в Корее, как один из правительственных чиновников написал послание против христиан, в котором убеждал их отказаться от нового учения. По распоряжению правительства это послание было напечатано и широко опубликовано. Насколько известно, это был первый официальный акт, в котором упоминалось о существовании христианства в Корее. Но, несмотря на такие строгие меры, направленные против христиан-корейцев, их число с каждым годом увеличивалось.

В 1789 г. христиане-корейцы решили создать у себя церковную иерархию и с этой целью обратились к католическому епископу, жившему в Пекине, с просьбой прислать им священников, присутствие которых в Корее было необходимо для жизни христианских общин. Но только через два года католический епископ в Китае смог отправить к христианам-корейцам молодого китайского священника Якова Цию. После долгих странствий и разных затруднений на корейской границе Цию лишь в начале 1795 г. удалось добраться до Сеула. Появление первого христианского священника в Корее было встречено христианами с радостью, но оно же послужило причиной новых гонений на корейских христиан. Главное обвинение, возводившееся на них, заключалось в том, что они якобы формируют тайное общество, разрушающее своим учением все основы государства, не признающее ни религии, ни обычаев предков.

Особенно тяжелым для корейских христиан был 1801 г. В это время в большинстве христианских семейств оставались в живых только престарелые женщины и дети, но и те подвергались различным гонениям. Миссионеры были вынуждены скрываться. Церковные службы совершались ночью, вполголоса, в бедной обстановке, причем нередко грубая скамейка с самодельным деревянным крестом над ней служила престолом, а убогая хижина – храмом.

С 1802 г. корейские христиане пользовались относительным спокойствием и, за исключением единичных случаев казней (в 1804 – 1805 гг.), массового преследования против них уже не осуществлялось. Число верующих опять стало постепенно возрастать, и за короткое время в Корее вновь образовались христианские общины.

В 1831 г. корейская церковная иерархия получила свое окончательное устройство. В этом году папа римский Григорий XVI учредил в Сеуле корейское апостольское викариатство, назначив первым корейским викарием епископа Брюгера, проповедовавшего в то время в Сиаме (Таиланд). Папой были посланы в Корею католические миссионеры. Но первому корейскому епископу не удалось проникнуть в Сеул. После трехлетних странствований, ожидания и различных лишений епископ Брюгер скончался в 1834 г. в Маньчжурии, на границе с Кореей, почти накануне своего вступления в эту страну. На его место был назначен епископ Имбер, прибывший в Корею лишь в 1837 г.

С 1840-х годов гонения на корейских христиан возобновились с новой силой и особенно были жестокими в конце 1860-х годов. В 1866 г. была совершена казнь епископа Девелуи и многих миссионеров. Что касается простых христиан, то их больше не судили, как прежде, а по одному только доносу бросали в тюрьмы, где многие умирали от болезней и голодной смерти. С этого времени и вплоть до 1870 г. мученической смерти было предано свыше 12 тысяч корейцев-христиан. Немало также их погибло за это время от голода и лишений.

В 1875 году Япония втянула Корею в серию вооруженных конфликтов. А в 1876 г. вынудила ее подписать договор, по которому признавала Корею независимым, т. е. свободным от китайской опеки государством. Это дало Японии доступ в корейские порты и право прохода через ее территориальные воды. Японское вмешательство положило конец изоляции Кореи: в последующие годы была заключена целая серия договоров с западными державами (в 1882 г. с США, в 1883 г. с Великобританией, в 1884 г. с Россией, в 1886 г. с Францией).

С этого времени иностранные миссионеры получили право проповедовать свою веру, что говорило о признании в Корее свободы вероисповедания. На полуострове появились протестанты, которые не только приобщали корейцев к своей вере, но и строили школы и больницы. Они привнесли достижения западной науки и цивилизации во многие области корейской жизни, начиная от гигиены и сельского хозяйства и заканчивая электрификацией. В Корее начался процесс модернизации, поощряемый королем Коджоном, пришедшим на смену регенту Тэвонгуну.

Для корейских христиан наступило более спокойное время. Правители постепенно прониклись веротерпимостью ко всем существовавшим в стране религиям. К концу XIX-го века уже насчитывалось более 30 тысяч корейцев-католиков; в Сеуле было воздвигнуто два больших собора. Католические миссионеры устраивали здесь школы, семинарии, больницы.

Своеобразной реакцией на христианское влияние Запада стало новое религиозное учение, зародившееся в Корее в начале 1860-х гг. Оно получило название «тон-хак» («восточное учение»); его создателем был кореец Чхве Чжеу (Чху Чже У, 1824–1864). «Восточное учение» стремилось эклектически сочетать издавна существовавший в Корее культ поклонения небу, различные мистические пророчества с основными элементами трех восточных религий: конфуцианства, буддизма и даосизма. Как показывает само название, движение тон-хак противопоставлялось христианству («западному учению») и, казалось, отрицало его, но в действительности испытало на себе его влияние.

Распространение христианства в Корее происходило на фоне увеличивавшегося влияния учения тон-хак; буддизм, конфуцианство и даосизм также сохраняли свое влияние в стране. Это привлекло внимание российских востоковедов; один из них – П. И. Ждан-Пушкин в 1875 г. опубликовал исследование под названием «Корея. Очерк истории учреждений, языка, нравов, обычаев и распространения христианства». В этом сочинении русский автор уделил внимание истории буддизма и конфуцианства в Корее (глава 11. Религия, культ предков. Жрецы. Народные суеверия).

Особое внимание П. И. Ждан-Пушкин обратил на распространение в Корее христианства (глава 16), которое насаждалось там католическими миссионерами. Говоря о католическом влиянии в Корее, автор отмечал, что оно не очень глубокое и «вследствие всего этого мы, по крайней мере, полагаем, что корейцы пока не принадлежат в полном смысле слова к католицизму. Мы были бы вполне довольны, если бы наше замечание обратило на себя внимание русских миссионеров», – таково было предложение отечественного исследователя, выдвинутое им за четверть века до появления первого русского православного храма в Сеуле.

В 1880-е гг. в Корею проникли и протестантские проповедники различных конфессий, но на первых порах их успехи были незначительны в сравнении с успешной деятельностью католических миссионеров. В 1892 г. в России была издана книга, озаглавленная «Очерки Кореи» (СПб. 1892). Ее автор – М. А. Поджио, сотрудник Азиатского департамента МИДа, пишет: «С 1882 г. протестантские миссионеры также начали обращать внимание на Корею, но до сего времени (конец 1880-х гг.) деятельность их ограничилась только в отправлении в Корею нескольких тысяч экземпляров Нового Завета, переведенного на корейский язык миссионерами Мак-Интаер (Me. Intyre) и И. Россом (John Ross), принадлежащим к Соединенной Пресвитерианской Шотландской Церкви, и издавна проживающими в Маньчжурии».

Что касается миссии Англиканской Церкви, то с начала своей деятельности в Корее в 1890 году она имела две «станции»: в Сеуле и в Чемульпо. В каждом из этих городов была построена небольшая церковь. К концу 1896 г. в составе миссии было уже 16 проповедников. Первым главой англиканской миссии в Корее был епископ Чарльз Джон Корф. В книге А. Гамильтона «пер. с англ.) отмечалось: «Члены англиканской миссии в Корее в их повседневной практике высоко держат знамя миссионерского идеала, требующего от носителей его всяческих жертв, высокого героизма и твердости».

Активную деятельность в Корее развернули и методисты, преуспевшие в катехизации местных жителей. Как отмечал в своей книге польский этнограф Вацлав Серошевский, в Сеуле «самыми многочисленными и лучшими из начальных миссионерских школ считаются школы методистов; в их воскресных школах в 1897 году обучалось до 900 учеников. Единственное в Корее высшее женское училище тоже основано методистами».

В своих очерках о Корее Вацлав Серошевский пишет также о местных верованиях, о посещении буддийского монастыря Сок-оан-са, о похоронных обрядах. В. Серошевский совершил путешествие в Корею и Японию в 1903–1904 гг. Ранее, за участие в польском освободительном движении он был приговорен к 7 годам каторги и в 1878 году сослан в Якутию. В 1905 году он выступил в печати за свободу Польши, был предан военному суду, но бежал за границу.

По некоторым оценкам к концу XIX-го в. в Корее насчитывалось около 40 000 католиков и до 6 000 протестантов. В начале XX-го столетия наблюдается значительный рост числа католиков. Так, в русской печати отмечалось, что на 1904 год «в Корее число всех христиан равняется приблизительно 120 тысячам, причем почти все они католики, число протестантов не доходит и до тысячи, а число православных даже до двухсот». Но со временем соотношение изменилось в пользу протестантов: к концу 1970-х гг. в (Южной) Корее христиане составляли около 20 % от общего числа приверженцев различных религий, причем 16 % из них это протестанты и лишь 4 % – католики.

Русско-корейские отношения в конце XIX-го века

В 1884 году Россия установила с Кореей дипломатические отношения, и вскоре началось систематическое изучение Кореи русскими научными экспедициями, направлявшимися главным образом в северные, совершенно ранее не исследованные районы. Наиболее значительными были экспедиции И. И. Стрельбицкого (1895–1896), В. Л. Комарова (1897), А. Г. Лубенцова (1898) и А. И. Звегинцева (1898). В экспедиции Звегинцева принимал участие писатель Н. Г. Гарин-Михайловский.

В своих записках отечественные путешественники делились своими наблюдениями о религиозной стороне жизни корейцев. Так, князь К. Н. Дадешкалиани (состоял при канцелярии Приамурского генерал-губернатора), совершивший поездку по Корее в 1885 году, писал: «Корейцы – последователи учения Конфуция, но религия эта, некогда идейная, до того ими искажена, что их смело можно назвать идолопоклонниками; как храмы, так и проезжие дороги заставлены множеством изображений злых, добрых, мудрых, коварных и тому подобных богов… Меня уверяли, что католическим миссионерам легко удается обращать корейцев в христианство; я действительно видел этих крещеных корейцев, но они столько же христиане, сколько были последователи Конфуция».

Российское влияние в Корее усиливалось, и в 1885 г. между обеими странами был заключен договор, 4-я статья которого гласила, что в корейских портах, открытых для иностранцев, русским подданным «предоставляется право свободного отправления богослужений».

В конце 1880-х гг. Корея находилась в сильной зависимости от Китая и Японии, и корейские власти видели в России противовес устремлениям этих стран утверждаться здесь и в будущем. И когда в сентябре 1888 г. Сеул посетил великий князь Александр Михайлович, тогдашний правитель Кореи благодарил его «за нравственную поддержку», оказываемую правительству Кореи правительством России. Корея «из всех стран более всего уповает на Россию и на поддержку с ее стороны», – такие заверения были даны великому князю.

Основанное в 1860 году, религиозное учение тон-хак стало ксенофобным и националистическим. Его лидер – Чху Чже У был казнен в 1864 году, после чего оно стало политическим. В 1893 г. приверженцы тон-хак («восточное учение») подняли восстание против христиан в южной части Кореи. Его новый лидер Чон Пон Чжин в 1894 году поддержал восстание, переросшее в кровавые крестьянские бунты. Правительство не в силах было подавить беспорядки, и вынуждено было обратиться за помощью к Китаю. И это, – несмотря на подписанный 10 лет назад договор, по которому Китай и Япония согласились не держать своих войск на территории Кореи. По просьбе короля китайцы пришли и подавили восстание. Этим немедленно воспользовались японцы и послали свои войска, якобы «защищать корейцев». Японская армия в два раза превосходила по численности китайскую; ее вторжение объяснялось необходимостью защиты японских подданных, находившихся в Корее.

Это явилось причиной японо-китайской войны (1894–1895), из которой Япония вышла победительницей. Она оставила свои войска в Корее и заявила всем иностранным государствам о своих имперских амбициях относительно Кореи. К августу 1895 г. Япония окончательно изгнала всех китайцев из Кореи. В результате Корея обрела формальную независимость; по Симоносекскому договору 1895 г. Китай и Япония признали Корею в качестве самостоятельного государства. Но по-прежнему не прекращалась политическая борьба прокитайской и прояпонской группировок внутри страны.

В 1895 году японцы убили враждебную к ним королеву Мин, чтобы избежать формирования прорусского правительства. Они заставили короля сформировать прояпонское правительство, которое приступило к столь решительным реформам, что вызвало сильнейшее сопротивление по всей стране.

В 1895–1896 гг. поездку по Корее совершили полковник генерального штаба Карнеев и поручик Михайлов. Русские путешественники побывали на юге страны и в своих записках они отметили возросшую активность западных миссионеров – как католиков, так и протестантов. «Деятельность католических миссионеров обширна и весьма почтенна, – писал Карнеев.

– В Корее находится 26 французских миссионеров. Во главе их стоит архиепископ Mutel, пользующийся в Сеуле всеобщим уважением. При нем находятся 4 миссионера, остальные находятся внутри страны». Здесь речь идет о главе католических миссионеров в Корее епископе Мютеле, резиденция которого находилась в Сеуле. «Обращают на себя внимание дом католического архиепископа, строящийся католический собор и католический приют», – писал Карнеев, переходя затем к рассказу о деятельности рядовых пастырей Римско-Католической Церкви.

Одним из них был французский священник о. Бодуне (X. Baudounet), живший в городке Чончжу. «Р. (падре) В. уже давно в Корее, доволен своей деятельностью, хвалит корейцев как народ добрый, послушный и трудящийся, – писал Карнеев. – Корейцы относятся к нему с видимым почтением. По мере успеха проповеди он передвигается из города в город. Получает очень маленькое содержание. Какая разница между этим подвижником и американскими миссионерами Сеула и Фусана, получающими по 200 долларов в месяц и на каждого ребенка по 100 долларов в год, одевающихся во фраки и живущими в каменных домах!»

По сведениям, имевшимся у Карнеева об американских миссионерах, в то время в Корее находились пресвитериане, методисты и баптисты Северных Штатов и пресвитериане Южных Штатов. В то время пресвитериане вели свою работу в Сеуле, Пусане, Вонсане и Пхеньяне. «Все миссионеры эти часто делают поездки и во внутрь страны, – писал Карнеев. – Доказательством успеха их проповеди служит недавно выстроенная в Сеуле церковь, исключительно на средства христиан-корейцев Пресвитерианской Церкви. Церковь (храм) эта стоила свыше двух тысяч рублей, что составляет для корейцев весьма значительную сумму».

Методисты занимались миссионерской деятельностью в Сеуле, Инчхоне (Чемульпо), Вонсане и Пхеньяне. Они имели типографию, в которой печатали книги на корейском, китайском и английском языках. «В европейском квартале (Сеула) заслуживает упоминания типография ежемесячного журнала «The Korean repository, издаваемого методистами», – сообщал Карнеев. Здесь речь шла об издании, основанном американскими миссионерами – Аппенцеллером и Хальбертом. Журнал выходил в свет с 1892 до 1898 г. (с перерывом в 1893–1894 гг.).

Кроме того, в Сеуле в те годы подвизались два представителя Библейского общества – английского и американского. Что касается посланцев из России, то, как отмечал Карнеев, «православных миссионеров в Корее ни одного, даже нет священника при Русской миссии». (В 1890 году сеульские власти выделили участок земли для захоронения иностранцев. Первым из них здесь нашел упокоение д-р Джон Герои (Heron) из пресвитерианской миссии. После этого, на протяжении ряда десятилетий, здесь росло число могил; ныне их сохранилось более 350. Здесь похоронены иностранцы, прибывшие в Корею из Англии, Германии, Франции, Бельгии, Италии, США, Канады, Австралии, Японии, с Филиппин, а также из России. В 1985 году историческое кладбище было объявлено «мемориальным парком» и взято под охрану государства. В 1986 году Объединенная Сеульская Церковь воздвигла на территории кладбища часовню).

Карнееву довелось познакомиться в Корее и с нехристианскими культами. Во время своей поездки русский путешественник и его спутники прибыли в город Кончжу, где они побывали в крепости, возвышавшейся на скале. Там они посетили буддийскую святыню; это была «небольшая кумирня с шестью буддийскими бонзами (чуни)». «По нашей просьбе, – пишет Карнеев, – чуни совершил служение, для чего надел на спину кусок красной шелковой материи с вышивкой и тремя лентами: желтой, зеленой и малиновой; взял в руки колокольчик на ременной петле (без сердечника), кусочек рога, поставил перед изображением Будды медную чашку со стружками красного дерева и затем начал петь молитву, изредка позванивая в колокольчик. Молитва продолжалась недолго. Чуни встал раз на колени, сделал земной поклон и окончил молитву».

В те годы буддизм не был в Корее первенствующей религией. Тогдашний правитель страны – король Коджон («И-хянг») (1863–1907) был приверженцем конфуцианства, «соблюдающим обряды религии перед дощечками своих предков». По свидетельству Карнеева, «король отличается полной веротерпимостью и очень расположен к миссионерам и их деятельности».

Однако были и другие местные влияния. Как отмечает современная исследовательница Ю. В. Ионова, «в конце XIX в. корейская королева Мин сделала попытку возродить шаманизм как национальную религию, а шаманам вернуть их почетное положение, для чего она даровала им право находиться во дворце и присвоила им высокие титулы. Она пыталась организовать общенациональный шаманский культ под контролем центра, чтобы ослабить, а затем и ликвидировать влияние государственных конфуцианских деятелей. После дворцового переворота в 1895 году, когда королева Мин была убита, шаманы были изгнаны из дворца, и шаманство вновь оказалось на положении полулегального культа».

В ходе переворота слабый и колеблющийся Коджон остался заложником в руках японцев. Но 11 февраля 1896 г. король, ненавидевший и боявшийся японцев, бежал из своего дворца в переодетом виде и скрылся в здании русской дипломатической миссии, где и находился в течение 375 дней, – до тех пор, пока в стране не улеглись политические волнения. Полковник Карнеев находился в Корее как раз в это время. Как отмечал он в своих записях под 24 апреля 1896 г., «на Фусанском рейде находились суда нашей эскадры: «Отважный», «Забияка», минные крейсеры «Всадник» и «Гайдамак» и миноноски «Уссури» и «Сунгари». На другой день суда нашей эскадры ушли из Фусанской бухты, за исключением крейсера 2-го ранга «Забияка», который оставлен был стационаром в Фусане».

Опираясь на помощь России, Коджон смог избавиться от иностранного влияния в Корее и сформировал прорусское правительство. Он отменил все договоры, навязанные ему японцами, и объявил Корею независимой державой. В мае 1896 г. один из родственников короля – Мин-ион-ван прибыл в Россию, где присутствовал при коронации взошедшего на престол императора Николая II. 9/21 ноября 1896 г. в Сеуле состоялось торжество по случаю закладки Арки Независимости. Она должна была свидетельствовать об освобождении Кореи от китайского господства. На церемонии закладки арки, план которой был составлен с помощью жившего в то время в Сеуле русского архитектора Сабатина, присутствовало от 4 до 5 тысяч человек.

12 октября 1897 г. король, чтобы подчеркнуть свою независимость от Китая, принял титул императора. Он отпраздновал свою коронацию на территории Русской миссии и провозгласил новое наименование своей империи – «Тае Хан», а свою династию назвал «Квангму» – «прославленный воин». Он приказал реставрировать и укрепить меньший дворец, который соединил проходами с американским и британским посольствами. Когда работы были закончены, он переселился в этот дворец и жил там, хотя и в безопасности, но все же в большом страхе перед японцами. В течение последующих семи лет в Корее преобладало русское влияние.

В середине 1890-х г. численность русской колонии в Сеуле достигла приблизительно 100 человек. Все сильнее ощущалась потребность в удовлетворении культурных запросов россиян, живших в Сеуле. Поэтому в корейской столице была учреждена русская общественная библиотека. Она была основана членами местной русской колонии; ее работу вело правление под председательством начальника российской миссии в Корее. «Кроме доставления подходящего чтения членам колонии библиотека бесплатно снабжает книгами и журналами нижних чинов и русско-подданных корейцев, – сообщалось в церковной прессе в 1897 году. – Ежемесячные взносы (по 1 доллару с членов колонии) дали по 1 июня 370 долларов, из которых 300 долларов израсходованы на журналы».

В 1897 году в Сеуле насчитывалось более 120 русских и 30 православных корейцев. Большинство из этих корейцев окончило курс в православной миссионерской школе Южно-Уссурийского края. Но в корейской столице не было православного священника, и поэтому по праздникам в российской миссии богослужение совершалось в «помещении десанта» (охраны), куда собирались все православные, и где один из матросов читал молитвы. Но этим все и ограничивалось, поскольку таинства и требы мог совершать только священник. Вот что отмечалось по этому поводу в церковной печати: «Отсутствие священника крайне заметно для всех православных, а так как русская колония все увеличивается, то тем более желательно бы было по возможности в скорейшем времени иметь в Сеуле священника. Правда, нет помещения, но за этим дело не станет, а со временем, может быть, усердием православных удастся построить и храм. Католики и протестанты в этом нас давно опередили: у первых в Сеуле два собора, а у вторых – один».

Вопрос о приезде православного священника в Сеул неоднократно поднимался в церковных кругах. «Приходится жалеть, что в Сеуле, где в настоящее время так много русских, нет ни православной церкви, ни православного священника, – отмечалось в журнале «Православный благовестник» в 1897 году. – Отсутствие православной церкви в Сеуле, как приходилось слышать от бывавших там русских, вызывает даже удивление в корейцах, которые никак не могут себе объяснить, отчего у всех европейцев, живущих в Сеуле, есть и церкви, и священники, и миссионеры, и только у одних русских нет. Несомненно, что православный русский священник, который бы поселился в Сеуле, оказал бы великую услугу как пребывающим (там) русским, так и русскому делу, послужив сближению и оказывая противодействие всему антирусскому и враждебному, в чем недостатка, по словам знающих, положение дел в Сеуле, не имеется».

Учреждение Русской Православной миссии в Сеуле

По мере развития русско-корейских отношений возникла необходимость создания церковного представительства при Русской дипломатической миссии в Сеуле. В 1897 г. Синод Русской Православной Церкви принял решение об учреждении Русской духовной миссии в Корее, в задачу которой входило бы попечение о русских православных христианах, пребывающих на Корейском полуострове, а также проповедь Православия среди местного нехристианского населения.

Русско-корейские связи в те годы развивались успешно; корейцы видели в России гаранта государственной независимости. Об этом сообщал в своих записях Н. Г. Гарин-Михайловский, который во время пребывания в Корее посетил город И-Чжоу. В своем дневнике 18 октября 1898 г. русский публицист отмечал: «Корейцы по-прежнему любезны до бесконечности. Начальник города, кунжу, прислал к нам цуашу (предводителя дворянства) с вопросом, не надо ли нам чего… Любезность кунжу этим не ограничилась. Он первый сделал нам визит и на наше замечание, что он предупредил нас, сказал: «Имя русского в Корее священно. Слишком много для нас сделала Россия и слишком великодушна она, чтоб мы не ценили этого. Русский – самый дорогой наш гость. Мы между двумя открытыми пастями: с одной стороны Япония, с другой – Китай. Если нас ни та, ни другая пасти не проглатывают, то, конечно, благодаря только России». Быть может, такого рода сообщения и побудили обер-прокурора Св. Синода Русской Православной Церкви К. П. Победоносцева написать в своем отчете за 1900 г.: «Успех Православной миссии в Корее ныне можно считать вполне обеспеченным».

20 июня 1897 г. последовало Высочайшее соизволение на учреждение православной миссии в Сеуле и на сооружение здесь первого православного храма. Поскольку число православных христиан в Сеуле было относительно невелико, было решено на первых порах ограничиться пристройкой к зданию Русской дипломатической миссии помещения для домовой церкви. «Одно из наиболее красивых мест возвышенного холма, откуда открывается вид на столицу, занимает дом Русской миссии. При последней предположено соорудить первый православный храм в Корее», – сообщалось в одном из разделов трехтомного «Описания Кореи» (СПб. 1900, тт. 1–3).

В состав миссии были назначены архимандрит Амвросий (Гудко), иеродиакон Николай (Алексеев) и псаломщик А. Красин. В начале 1898 г. члены миссии отбыли из России к месту своего назначения. На постройку в Сеуле церкви и дома для причта было ассигновано из казны 25 тысяч рублей. Но правительство, выделив эту сумму, признавало, что она весьма незначительна даже для начала, особенно в сравнении с положением инославных миссий, действовавших в Корее. Поэтому архимандрит Амвросий, накануне отъезда из России, через церковную печать обратился к русским христианам с просьбой о пожертвованиях на дело православной проповеди в Корее.

Признавая заслуги католических миссионеров, которые к тому времени обратили в христианство свыше 30 тысяч корейцев, о. Амвросий свидетельствовал о том, что «вся остальная масса народа, числом свыше 13 миллионов душ, продолжает пребывать в вере Будды, Конфуция и в грубых формах идолопоклонства». «Пусть никого не смущает то обстоятельство, что мы просим пожертвований, еще не прибыв в Корею и не начав дела, – продолжал о. Амвросий, – ибо ожидающие нас там нужды нам и здесь известны, а затем ведь и для начала дела нужны средства и большие средства».

И снова начальнику миссии приходилось обращаться к опыту инославных проповедников, подвизавшихся в Корее. «Католические миссионеры располагают многими сотнями тысяч; нам необходимы, по крайней мере, десятки, чтобы можно было в десятки лет потверже поставить то дело, из-за которого они хлопочут вот уже более сотни годов», – отмечал о. Амвросий.

У начальника Русской Духовной миссии были большие планы. По прибытии в Сеул архимандрит Амвросий намеревался приступить к возведению церкви. «Первый православный храм в Корее мы намерены строить во имя Святителя и Чудотворца Николая, да будет он сильным хранителем в морях, вокруг Кореи, плавающих и в волнах язычества погибающих, – писал о. Амвросий. – Этого храма давно уже с нетерпением ждет проживающая там наша русская колония (всего около 100 человек), которая до сих пор мучилась там без церкви и священника. Благолепие этого храма должно бы сколько-нибудь соответствовать величию того угодника Божия, во имя которого он имеет быть построен, и имя которого хорошо известно, вероятно, даже корейским язычникам».

Заканчивая свое обращение к благочестивым читателям, о. Амвросий приводил адреса, по которым можно было высылать пожертвования на нужды православной миссии: в Санкт-Петербурге – в Хозяйственное управление при Святейшем Синоде, в канцелярию Санкт-Петербургского митрополита, священнику Александру Васильеву (Фонтанка, 154); в Москве: в Синодальную контору, в редакцию «Московских ведомостей», настоятелю Покровского монастыря архимандриту Амфилохию, в канцелярию Миссионерского общества (Сретенка, дом Спасской церкви); в Киеве – отцу наместнику Свято-Успенской лавры.

Но на первых порах в деятельности миссии встретились большие трудности. Дело в том, что в эти годы русское влияние в Корее стало уменьшаться, уступая место японскому. И в то время, как члены миссии приближались к месту своего служения, в Корее произошел ряд политических событий, неблагоприятных для России. В силу этих обстоятельств русские подданные, жившие в Корее, стали уезжать из этой страны. Финансовый советник, дирекция и служащие русско-корейского банка также покинули Сеул. По предложению российского поверенного в делах в Корее, члены Русской Духовной миссии должны были на время поселиться в Уссурийском крае, в ожидании более благоприятных обстоятельств.

Архимандрит Амвросий поселился на некоторое время в г. Новокиевске, но вскоре был отозван в европейскую часть России, где получил новое назначение. Псаломщик Красин временно поступил на государственную службу, и только иеродиакон Николай продолжал терпеливо ждать перемены к лучшему. Наконец в начале 1899 г. корейское правительство разрешило иеродиакону Николаю обосноваться в Сеуле. Прибыв в столицу Кореи, о. Николай устроился при Русской дипломатической миссии и, в ожидании приезда из России своих будущих соработников, стал присматриваться к корейцам и наставлять их истинам православной веры.

Указом Святейшего Синода от 7 сентября 1899 г. начальником Русской Духовной миссии был назначен архимандрит Хрисанф (Щетковский), выпускник Казанской Духовной академии, в течение пяти лет трудившийся миссионером среди донских калмыков. Вот что сообщалось в церковной печати по поводу его нового назначения: «14 сентября (1899 г.) в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста, за литургией в соборе Александро-Невской лавры, Высокопреосвященнейшим Антонием, митрополитом Санкт-Петербургским, посвящен в сан архимандрита вновь назначенный начальник Корейской миссии о. иеромонах Хрисанф. Отец архимандрит Хрисанф, в миру Христофор Петрович Щетковский, уроженец Донской епархии, 31 года от роду. Первоначальное и среднее образование получил в Донском духовном училище и семинарии, по окончании курса которой в 1890 году, был определен священником походной церкви станицы Великокняжеской (для калмыцких степей). Овдовев, он поступил в число студентов Казанской Духовной академии в 1895 году, по окончании которой в настоящем году и получил назначение начальника Корейской миссии. В непродолжительном времени, через Одессу, о. архимандрит выезжает к месту своего служения».

Отец Хрисанф подыскал себе помощника на должность псаломщика – это был миссионер Иона Левченко, как и его начальник, трудившийся среди донских калмыков. В декабре 1899 г. оба миссионера выехали из России в Корею. К этому времени в Сеуле находился не только иеродиакон Николай, но и вернувшийся в состав миссии А. Красин. В ожидании приезда начальника миссии они занялись подготовкой к катехизаторской службе: изучали корейский язык, знакомились с корейцами. В одной из комнат дома российского посланника был установлен иконостас; по воскресным и праздничным дням они устраивали молитвенные собрания, на которых под управлением А. Красина пел хор из крещеных корейцев и казаков местной охраны.

Обустройство Русской миссии

12 февраля 1900 г. архимандрит Хрисанф и псаломщик Иона прибыли в Сеул. Собственного помещения новая миссия еще не имела, и русский посланник в Сеуле А. И Павлов предоставил в ее распоряжение здание бывшего русско-корейского банка. О цели прибытия миссии было напечатано во многих корейских газетах.

Русская колония радостно встретила приехавших миссионеров. На следующий день, в присутствии всех русских, во главе с посланником Александром Ивановичем Павловым, и некоторых крещеных корейцев, был совершен благодарственный молебен. Сообщение об этом было опубликовано в русской церковной печати. В корреспонденции из Сеула сообщалось: «Прибывший архимандрит новой церкви при миссии после молебствия сказал членам миссии и всем русским в Сеуле приветствие: «… Мы, православные русские, привыкли, где соберемся, там первым делом позаботиться о храме Божием. Благодаря стараниям нашего поверенного в делах, церковь устроена…» Потом архимандрит вынес крест и провозгласил: «Этот крест нам особенно дорог потому, что подарен отцом Иоанном Кронштадтским, который обещал молиться за нас».

17 февраля состоялось освящение домовой церкви и совершена Божественная литургия. Так в 1900 году было положено основание Русской Духовной миссии в Корее. С этого времени архимандрит Хрисанф стал периодически совершать литургию в домовой церкви русского консульства в Чонг Донге.

Чонг Донг, – «Долина Добродетели», – эта часть города, названная так в честь могилы второй королевы династии Иу. В конце XIX-го века это было сравнительно слабо населенное место, находящееся между Большими Западными Воротами и главной дорогой, идущей от Летнего Дворца (где была убита королева Мин) к Большим Южным Воротам, главным воротам города. Все иностранные дипломатические миссии, кроме германской, были расположены в этом районе. На углу, ближайшем к Южным Воротам, стоял заново отделанный дворец «Добродетельного Многолетия», где жил король. Рядом с ним находилась ограда англиканской миссии с маленькой церковью в корейском стиле и небольшим госпиталем св. Петра. По соседству было консульство Великобритании. К западу, позади дворца и консульства, находилось американское посольство. К югу от него была расположена американская Методистская миссия. Отсюда дорога вела прямо к Западным Воротам между домом французского посольства и холмом, покрытым лесом, на вершине которого стоял дом с колоннами, принадлежавший русскому консульству. Все здания были окружены большими садами.

Вот как описывал архимандрит Хрисанф домовую церковь: «Храм, благодаря стараниям посланника А. И. Павлова, устроен весьма удобно и уютно. Он занимает довольно просторную комнату в доме посольства, которая, в восточной своей стороне оканчиваясь полукругом, отделяется от большей своей части аркой, в которой и установлен иконостас. Пол полукруглой части комнаты несколько приподнят, устроена солея, амвон, клиросы и вполне поместительный алтарь, а с главной веранды дома устроен совершенно отдельный ход. Церковь может вместить в себя до 80 человек молящихся, и с этой стороны вполне удовлетворяет потребностям местного православного населения, коего в Сеуле проживает около 50 человек (русских 25 человек и корейцев около 20-и».

Правда при этом начальник миссии с сожалением свидетельствовал о том, что «утварь церковная имеется в самом ограниченном количестве. Причем ризы и облачения для святого престола и жертвенника от долгого неупотребления при здешнем сыром климате попрели и местами порвались».

Несмотря на то, что корейцы могли посещать домовую церковь, проводить при этом храме катехизацию новообращенных было неудобно. Как отмечал о. Хрисанф, «дом посланника находится в глубине миссийского двора, куда доступ корейцам весьма затруднителен и, тем более, что у ворот миссии всегда стоит страшный для корейцев вооруженный казак». Поэтому вскоре после учреждения миссии началось строительство дома для катехизации будущих корейцев-прихожан.

Еще в 1898 г. для миссии был приобретен земельный участок в районе Динг-Донг (Чонг Донг), расположенный недалеко от центра столицы. В 1901 г. приступили к строительным работам, а в 1902 г. территория миссии была полностью благоустроена. Были выстроены дом для миссионеров, колокольня, дом для переводчиков, здание школы с комнатами для преподавателей и подсобные помещения.

Существенную помощь миссионеры получили из России: «Государь император по всеподданнейшему докладу управляющего министерством финансов, высочайше повелеть соизволил отпустить из сумм Государственного казначейства 2500 рублей на первоначальное хозяйственное обзаведение и меблировку комнат Корейской духовной миссии», – сообщалось в «Православном благовестнике». Участок был огражден кирпичной стеной в корейском национальном стиле.

6 марта 1902 г. здание православной духовной миссии было освящено. Об этом также сообщалось в церковной печати. Торжественная церемония проходила «в присутствии русского посланника г-на Павлова и членов миссии и посольства, командира мореходной лодки «Гиляк», русских колонистов. После молебствия присутствовавшие были приглашены начальником миссии архимандритом Хрисанфом к столу… Постройке здания духовной миссии много содействовал посланник Павлов». Миссионерский дом был построен с террасами на обоих этажах – характерной особенностью всех иностранных посольств той эпохи в Корее. На террасах стояли пальмы в горшках; все было устроено с целью произвести благоприятное впечатление на посетителей.

В качестве храма теперь было решено временно использовать здание школы. В Москве специально по заказу миссии были отлиты колокола. Для строительства храма архимандриту Хрисанфу был отведен угол русского участка, прилегавший к Западным Воротам возле вершины холма. Он построил маленькую кирпичную церковь на участке, возвышавшемся над Посольской улицей. Она была освящена 17 апреля 1903 года в честь Святителя и Чудотворца Николая. Корейской миссии большую поддержку оказал протоиерей Иоанн Кронштадтский, поддерживавший с о. Хрисанфом тесные связи. В знак своего благословения новому очагу Православия о. Иоанн прислал свое праздничное золотого цвета облачение, которое до сих пор хранится в миссии как драгоценная реликвия. (В «нижнем» храме преп. Максима Грека, где совершается богослужение для русских прихожан).

Начало миссионерской деятельности

Вскоре некоторые жители Сеула и его окрестностей стали приходить к отцу Хрисанфу с просьбой познакомить их с православным вероучением. Самой большой трудностью для членов миссии было незнание корейского языка, но неожиданно для себя они получили помощь со стороны православных корейцев, ранее проживавших в Уссурийском крае, а впоследствии переехавших в Сеул. Когда стало известно о прибытии в Корею членов Русской духовной миссии, они пришли к архимандриту Хрисанфу и предложили ему свои услуги в качестве переводчиков.

Их было здесь немного, всего 25 человек, но, живя в нехристианской среде, без священников и православного храма, эти корейцы забыли даже то, как нужно полагать на себя крестное знамение. Православных корейцев пришлось собирать на квартире архимандрита Хрисанфа, вести с ними религиозно-нравственные беседы. Он наделил их крестиками, иконами, молитвенниками и евангелиями. Эти наставления не остались бесплодными: крещеные корейцы стали регулярно посещать храм, а в Великом посту большинство из них причастилось Св. Таин.

Одного из наиболее способных корейцев, владевшего русским языком, привлекли к огласительным беседам с некрещеными. Многие корейцы, приезжая в Сеул по своим делам, часто – просто из любопытства, заходили в здание православной миссии. Познакомившись здесь с христианским вероучением, некоторые из них оставались в Сеуле на несколько недель, принимали крещение и затем отправлялись к себе домой в провинцию. Отдельно от мужчин огласительные беседы велись и для женщин. Таким образом, православная миссия приобрела учеников, большая часть которых проживала по северо-западному побережью Кореи: Хе-чжу, Сон-хоа, Мунь-хоа, Ань-Ак и др.

В октябре 1900 г. при Русской духовной миссии была открыта школа для корейских мальчиков. Правда, в ней училось первоначально всего 12 человек, и в следующем году их число не увеличилось. «В самые последние годы была учреждена в Сеуле и православная миссия во главе которой стоит архимандрит Хрисанф. Он прибыл в Корею в 1900 г., и в конце этого же года была открыта в Сеуле православная миссионерская школа и начата постройка церкви. Православных корейцев, однако, пока еще немного», – писал П. Ю. Шмидт о начальном этапе истории русской миссии.

Но, тем не менее, число корейцев, принимавших Православие, постоянно росло. Скромные масштабы школьного просвещения в определенной степени восполнялись благодаря симпатиям корейцев к обрядам Православной Церкви. «Будучи воспитаны на конфуцианских книгах, предписывающих своим последователям исполнение всевозможных церемоний, – писал псаломщик миссии Иона Левченко, – большинство корейцев являются поборниками внешнего обрядового служения, в котором выражается та или иная религиозная идея. Все наши православные обряды отличаются той именно драгоценной особенностью, что весьма наглядно выражают христианские истины, которые через эти обряды и легче воспринимаются, глубже вкореняются в сознании. Вот почему и корейцы с таким вниманием наблюдают за всеми действиями священника во время богослужения, с детской любовью и почтительностью относятся к священным изображениям и предметам, с особенной тщательностью полагают на себя крестное знамение и вообще питают благорасположение ко всей обрядовой стороне нашего православного богослужения».

Перевод богослужебных книг

Сотрудники Русской миссии придавали большое значение переводу вероучительных и богослужебных книг, но при этом возникли трудности, связанные с особенностью переложения церковно-славянских текстов на корейский язык, поскольку добровольные переводчики не владели церковной терминологией. С большим трудом удалось перевести начальные молитвы, Символ веры и десять заповедей Моисеевых. Но вскоре переводческая деятельность миссии была значительно облегчена и сделалась более эффективной.

Этому способствовало то обстоятельство, что до конца XIX в. в Корее письменно-литературным языком был ханмун – кореизированный стиль китайского вэньяна. Корейское фонетическое буквенно-слоговое (лигатурное) письмо было изобретено еще в 1444 г., но много веков официальным письмом в стране оставалось китайское, и лишь в 1894 г. было введено смешанное (иероглифо-буквенное) китайско-корейское письмо.

Поэтому, зная о знакомстве корейцев с китайской письменностью, архимандрит Хрисанф обратился к русскому начальнику Пекинской Православной миссии с просьбой прислать китайские переводы вероучительных книг. Книги были пересланы из Пекина в Сеул, и с тех пор корейцы могли читать в китайских книгах то, что им до тех пор излагалось только устно через переводчика.

В 1900 г. для православных корейцев были переведены с китайского языка «Православное исповедание» св. Димитрия Ростовского, Часослов и «Чин крещения язычников». Корейцы, принимавшие Православие, нуждались также в ознакомлении с Библией. Помощь в этом деле пришла благодаря трудам находившейся в Корее протестантской миссии методистов. В 1900 г. ее сотрудниками был закончен перевод на корейский язык книг Священного Писания Нового Завета, а в 1902 г. – книг Ветхого Завета.

Первые шаги, предпринятые сотрудниками Русской духовной миссии, постепенно стали приносить плоды. Но слишком кратким было время пребывания ее сотрудников в Корее, и влияние католической и протестантских миссий в стране ощущалось в гораздо большей степени. В связи с этим возникла потребность в подготовке собственных переводческих кадров. Эту задачу взяла на себя Казанская «инородческая учительская семинария», куда были направлены на учебу 7 корейцев. «Учатся корейцы в семинарии очень усердно, особенно же старательно изучают они русский язык», – отмечалось в «Православном благовестнике» в 1902 году.

В те годы в Казани имелась Переводческая Комиссия, учрежденная на средства православного Миссионерского Общества. Эта Комиссия занималась переводом и изданием книг для тех народностей, среди которых действовали миссии Русской Православной Церкви. Приезд в Казань корейцев существенно продвинул переводческую деятельность Комиссии. Для начала была напечатана и издана «Азбука для корейцев», с приложением отдельных терминов и выражений, а также обширного материала для чтения в форме рассказов (всего 91).

Затем Комиссия приступила к печатанию на корейском языке избранных песнопений и чтений из литургии. (Литургия и Евангелие были переведены еще в начале 1880-х гг., но за неимением в Казани «носителей» корейского языка, эти рукописные подстрочники лежали без употребления. С появлением в Казани «природных» корейцев появилась возможность проверить правильность и удобопонятность перевода, исправить текст, а затем напечатать).

В дальнейшем переводческая деятельность православных миссионеров была продолжена. При этом язык перевода несколько отличался от языка, принятого в других корейских миссиях. Так, англиканская миссия приняла терминологию, основанную на римско-католической практике, бытовавшей в то время в епархии Северного Китая. Ее удобство заключалось в том, чтобы, по крайней мере, внешне не обнаруживать разъединенности христианского мира. Миссионеры других протестантских Церквей, наоборот, хотели подчеркнуть свою обособленность от Рима и придумали новую терминологию, пользуясь разговорным корейским языком в противовес возвышенному языку англиканской литургии.

Православные книги по языку стоят отдельно: их церковная терминология большей частью совпадает с англиканской, кроме одного слова – «священник», который в католическом и англиканском переводе значит «предстоящий в жертвоприношении», а в православном же переводе значит «духовный отец». Также и со словом «диакон», – которое при сходстве смысла иначе звучит и имеет в письме другой знак. Для таинства Евхаристии англикане употребляют слово «Misa», а православные и по-корейски говорят «литургия», хотя в 1950-е годы вошло в употребление и у православных слово «Misa». «Таинство» православные миссионеры перевели как «отуо», «тайна», в противоположность католическому и англиканскому «songsa», «святое действие», хотя последнее слово стоит в заглавии корейского православного молитвенника.

Лингвистические особенности, которые имеются в тексте православной литургии, это, во-первых, употребление чисто корейского слова «Hunanim», «Небесный Дух» для Бога, вместо производного от китайского языка «Ch’onju», «Господь Неба», употребляемого католиками и англиканами, и затем транслитерации с русского всех собственных имен, как «Jisus Hristos», вместо западного «Jesu Kristo».

Русско-английские связи в Сеуле

Архиманндрит Хрисанф прибыл в Корею в то время, когда там уже укоренились катехизаторы ряда инославных Церквей. Вот что сообщал он, например, о деятельности англиканских миссионеров: «В сравнительно недавнее время – в 1890 году – в Сеуле открыла свои действия англиканская миссия Епископальной высокой Церкви. Во главе миссии стоит известный (на Востоке) по своей подвижнической жизни епископ Корф. Главный миссионерский стан этой миссии находится верстах в 60 от Сеула на острове Кан-хоа; в Сеуле же имеется две англиканские церкви, из коих одна при английском посольстве, а другая – специально миссионерская – находится в корейской части города. Эта последняя церковь украшена, между прочим, иконами русской живописи, подаренными епископу Корфу преосвященным Николаем Японским. В распоряжении епископа имеется 20 человек миссионеров, которые трудятся в разных местах Кореи. В Сеуле и порте Чемульпо устроены два госпиталя (мужской и женский) и амбулатория; уход за больными, а также и миссионерствование среди женщин-кореек находится в ведении сестер общины святого Петра в Лондоне. При главном миссионерском стане существует собственная типография, в которой печатаются миссионерские издания на корейском языке. Англиканская миссия, кроме ежегодной правительственной субсидии в размере 2000 фунтов стерлингов (20000 рублей), получает солидное вспомоществование от офицеров английской восточно-океанской эскадры. Количественный успех англиканской миссии весьма незначителен: за одиннадцатилетний период существования миссии в Корее ими окрещено всего 80 человек корейцев обоего пола. По правилам миссии срок оглашения определен трехгодичный, без всякого сокращения и послабления…».

С англиканскими миссионерами архимандрит Хрисанф установил дружеские отношения. В сентябре 1900 г. в местном англиканском храме было совершено рукоположение катехизатора Джорджа Брайля. Как отмечал в своем миссионерском журнале епископ Корф, русский архимандрит присутствовал при этом и «выказал свою братскую любовь к нам тем, что присоединился к моему духовенству при возложении рук на посвящаемого – знак (как я решился ему об этом сказать в притворе) грядущего еще более тесного единения».

В Корее Англиканская Церковь именовалась Songgonghoe – «Святое Общество для всех»; Православной Церкви было усвоено название Chonggyohoe – «общество правильной доктрины». Английский автор А. Гамильтон, побывавший в Корее в начале XX в., так оценивал положение русской миссии: «Живет в Сеуле русских очень мало; это собственно персонал посольства, посольская стража, православные священники и несколько торговцев».

Перед христианскими миссионерами из разных стран и Церквей, жившими в Корее, стояла общая задача – противодействие нехристианским религиям, имевшим большое влияние в стране и, в первую очередь, буддизму. По словам А. Гамильтона, «в настоящее время буддийские догматы пользуются везде в Корее большим уважением, буддийские храмы и монастыри созидаются в различных частях империи, и японские и корейские буддийские жрецы сообща ведут борьбу с западными миссионерами. Корейский император, со своей стороны, охотно поощряет распространение этой религии и жертвует крупные суммы на восстановление разрушенных храмов, лежащих вне Сеула… Буддизм занял первенствующее положение в стране, и хотя чисто этическое учение Конфуция там и поныне признается, тем не менее, Корею следует причислить к государствам, исповедующим религию буддийскую».

Однако, как свидетельствовал тот же английский автор, в Корее «ныне терпимость к западному вероучению сделалась всеобщей», и это значительно облегчало работу христианских миссионеров. Что же касается членов Русской миссии, то в тяжелые для них времена они неоднократно пользовались помощью англичан.

Русско-японская война 1904–1905 гг.

В конце XIX в. Россия усилила свое влияние не только в Корее, но и в Маньчжурии. В 1896 году китайское правительство подписало договор, предоставлявший России право строить железную дорогу в Северном Китае (КВЖД). В 1898 г. у Китая были взяты в аренду две южные гавани Маньчжурии: Порт-Артур и Да-лян-ван (Дальний), причем Порт-Артур был превращен в крепость. Одновременно началась военная оккупация Маньчжурии и подготовка к оккупации Кореи. Все эти действия вызывали недовольство Японии, которая тоже имела виды на эти земли. Японское правительство пыталось завязать переговоры, предлагая раздел сфер влияния: предоставить России права на Маньчжурию, а Японии – на Корею. Однако царское правительство отказывало Японии в праве держать в Корее войска и требовало нейтрализации Северной Кореи. Наиболее проницательные политики понимали, что рано или поздно произойдет столкновение Японии с Россией. А тем временем деятельность Русской миссии в Корее продолжалась.

Благодаря трудам о. Хрисанфа молодая православная община в Сеуле зажила полнокровной жизнью. За время его миссионерской деятельности были крещены 14 корейцев; это только один пример плодотворной деятельности энергичного начальника миссии. Готовилась к печати книга первоначальных наставлений в вере; в окрестностях Мунсана, города в 35 км к северу от Сеула действовали корейские катехизаторы. (Мунсан был разрушен во время корейской войны 1950–1953 гг., в нем не осталось ни одного прежнего здания).

В отчете о деятельности Русской духовной миссии в Корее за 1902 г. сообщалось, что в школе для корейских православных мальчиков обучалось 10 человек, из которых 6 находились на полном содержании миссии. «Дети воспитываются в строго православном духе, – отмечалось в отчете, – они изучают Символ веры, заповеди, краткие рассказы из Священной истории Ветхого и Нового Завета. С корейским же учителем они проходят «Тысячесловие» (Чхнь-чжа-мунь). Посещая неопустительно церковные службы, ученики поют на корейском языке «Верую», «Отче наш» и «Господи, помилуй», а на славянском языке принимают участие в прочих песнопениях литургии и всенощной».

В 1905 году в Москве вышла в свет книга «Корейцы-христиане». Ее автор – архимандрит Павел (Ивановский) (будущий начальник РДМ в Корее) писал: «Протестантские миссии главный тормоз своей деятельности усматривают в почитании корейцами предков – в культе предков. Это понятно, потому что почитание родителей и предков у корейцев является краеугольным камнем общественной и религиозной жизни. Протестанты же не признают молитв за умерших. Другое дело – Православная Церковь; ее высокохудожественный, умилительный погребальный чин, служение сорокоустов, панихид, особые дни поминовения усопших – общие и частные – все это должно прийтись по сердцу корейцам. И вот, если отбросить недостойное и незаконное в корейском культе предков – поклонение духам, то все остальное послужит не помехой, а, наоборот, помощью в делах православной миссии».

В своей книге архимандрит Павел пишет: «Дай Боже, чтобы над Кореей скорее воссияло солнце Православия, воссияло уже светом невечереющим…».

Все шло хорошо до того момента, когда разразилась катастрофа. Япония прервала долго тянувшиеся переговоры с Россией, и в ночь с 26 на 27 января 1904 г. начала военные действия. Без объявления войны японцы напали на три русских корабля и потопили их в гавани Инчон (в то время она была известна под именем Чемульпо, название, принадлежащее всему району гавани). Японцы принудили корейского императора подписать договор, предоставлявший японским войскам свободный проход через страну. Война была короткая – немногим более года – и на Корейском полуострове военных действий не велось. Но война перечеркнула все планы России в Корее, а русская крепость Порт-Артур была потеряна.

Корея подверглась японской оккупации, и все русские граждане были вынуждены покинуть ее пределы. 12 февраля 1904 г. русская дипломатическая миссия на французском крейсере «Паскаль» покинула Корею. С большой скорбью расстался с паствой и о. Хрисанф. В феврале 1904 г. вместе со своими сотрудниками он выехал из Кореи. Имущество миссии было описано и вверено на сохранение французскому посольству.

Перед отъездом архимандрит Хрисанф обратился за помощью и к англиканским миссионерам. Он оставил экземпляр своего корейского катехизиса в англиканской миссии, и о. Вильфред Герней с помощью «доброго плотника по имени Николай» посещал и поучал 20 или 30 семейств в Сеуле и Мунсане.

Сотрудники православной миссии были высланы из Сеула японской военной администрацией и нашли временный приют в Шанхае в отделении Пекинской Православной миссии. По возвращении в Россию о. Хрисанф был рукоположен в епископа Елизаветградского, но его архипастырское служение длилось недолго – в 1906 г. он скончался от туберкулеза, прожив всего 37 лет.

Миссионерская деятельность о. Павла (Ивановского) (1906–1912 гг.)

В ноябре 1906 года Корея была вынуждена подписать договор признания над собой японского протектората. Император Коджон безуспешно пытался призвать на свою сторону иностранных государственных деятелей во время Гаагской мирной конференции в 1907 году. В ответ на это проявление неповиновения японцы вынудили Коджона отречься от престола в пользу его сына Сунджона.

Новый период в истории Русской миссии в Сеуле наступил после нормализации отношений между Россией и Японией. Достойным преемником о. Хрисанфа стал архимандрит Павел (Ивановский). С четырьмя помощниками, прибывшими вместе с ним из России в Сеул, он энергично трудился на миссионерском поприще.

За 6 лет своего пребывания в Корее отец Павел широко развернул проповедническую деятельность и создал 5 миссионерских станов, 7 школ на 220 мест для корейских детей, а также ряд молитвенных домов. Все они находились вокруг столицы в направлении к Мунсану на расстоянии не более 40 км от Сеула. Число христиан в каждом из этих мест составляло от 50 до 100 человек (к сожалению, все эти церкви были упразднены в 1920-х гг.). Отцу Павлу удалось построить церковно-приходскую школу даже во Владивостоке, где, как известно, с давних времен жили выходцы из Кореи.

Архимандрит Павел имел при себе русского диакона. Первого корейца, которого он представил к рукоположению, звали Канг Джон. Это был молодой человек 34 лет. Архиепископ Токийский Сергий (Тихомиров) рукоположил его в сан диакона в 1911 году и в сан иерея в 1912 году. (Несколько лет спустя о. Канг Джон устранился от исполнения своих обязанностей. Умер он в Харбине в 1939 г.)

Значительное внимание о. Павел уделял переводу богослужебных книг на корейский язык. Часть переводов была отпечатана в нескольких изданиях. Эти переводы давали возможность совершать все богослужения и требы для корейцев на их родном языке. Отцу Павлу удалось продолжить дело своего предшественника архимандрита Хрисанфа. Вместе с корейским переводчиком Каном они проделали большую работу, переведя молитвослов, часослов, паримийник, служебник, требник, избранные службы из Октоиха, Триоди и праздничной Минеи, а также краткую историю Ветхого и Нового Завета, катехизис, последование к Святому Причащению и чин панихиды. Многие переведенные книги были вскоре отпечатаны в типографии; часть переводов так и осталась в рукописях. В свою очередь, рясофорный послушник Федор Перевалов с помощью М. Г. Кима положил на ноты многие песнопения на корейском языке, сохранив при этом основы русских церковных мелодий.

В 1910 г Корея потеряла независимость и стала японской колонией. 22 августа 1910 г. японский генерал Тераути Масатаке вынудил корейского премьер-министра Ли Ван Яна подписать документ об аннексии, по которому Корея отказывалась от своей автономии. Это было официальным концом королевства династии Чосон.

Установление колониального режима не означало для немногочисленных сеульских россиян ничего хорошего. Японцы воспринимали русских как своих недавних противников, так что отношение властей к русским сеульцам было не слишком доброжелательным. Большинство русских предпринимателей, которые вели с Кореей дела до 1910 г., предпочли покинуть Корею. Поэтому в 1910–1917 гг. русская община в Сеуле была очень невелика. Состояла она в основном из консульских чиновников, православных миссионеров, да десятка-другого торговцев и предпринимателей.

В 1912 г. архимандрит Павел был отозван в Россию и возведен в сан епископа Никольско-Уссурийского, викария Владивостокской епархии. Но и на родине он не оставил попечения о корейской миссии, продолжая управлять ею из Владивостока и оставаясь фактическим начальником вплоть до самой кончины в 1919 г. Период руководства архимандрита Павла корейской миссией стал самым ярким во всей ее истории до начала Второй мировой войны. Главной сферой деятельности миссии этого времени была неустанная проповедь Православия местному населению, и результаты этой проповеди были плодотворными.

Со времени своего основания Русская духовная миссия в Корее находилась в подчинении митрополита Петербургского, а в 1908 г. перешла в ведение епископа Владивостокского. Это подчинение сохранялось и в период существования Дальневосточной республики (1920–1922 гг.).

Русская миссия в 1912–1930 гг.

Когда в 1912 году архимандрит Павел принял епископский сан, на его место в Корею был назначен архимандрит Иринарх (Шемановский). К этому времени Корея была официально аннексирована Японией (1910 г.) В 1914 году о. Иринарх уступил место игумену Владимиру (Скрижалину). В 1917 г. в течение трех с половиной месяцев миссия была на попечении иеромонаха Палладия (Селецкого), но в том же 1917 году в Сеул прибыл архимандрит Феодосий (Перевалов). Число корейцев, обращенных в Православие, непрерывно увеличивалось и дошло до 500 человек. В 1913 г. Ким Люк, второй кореец, был рукоположен в диаконы. Он был российским подданным из Сибири и был воспитан в православной вере. (Скончался он в 1930 году).

(В «нижнем» храме преп. Максима Грека (Сеул) хранится подлинник грамоты, извещающей о том, что «Павел, архиепископ Владивостокский и Камчатский, рукоположил в сан диакона Луку Кима в 11-й день августа 1913 года»).

Октябрьская революция 1917 года многое изменила в положении русских, живших в Корее. В Сеуле в первые послереволюционные годы оказалось немало россиян. Японские колониальные власти в целом относились к их присутствию терпимо. Ведь «белые русские», во-первых, воспринимались как потенциальные союзники в борьбе с «красной Москвой», а, во-вторых, просто вызывали человеческое сочувствие. В течение нескольких недель после занятия Владивостока Красной Армией, в Вонсан, наиболее близкий к Владивостоку корейский порт, прибыло 15 тысяч русских беженцев.

Примерно половина из них тут же отправилась дальше в Китай, но около семи тысяч остались в Корее на несколько месяцев или даже лет. Японские и корейские благотворительные организации собрали пожертвования, которых хватило на то, чтобы как-то прокормить беженцев и помочь им с билетами на дальнейший путь.

Утрата связей с Россией значительно осложнила деятельность миссии. Так, при иеромонахе Палладии пришлось закрыть все школы из-за отсутствия средств на их содержание, а при иеромонахе Феодосии в связи с революционной обстановкой прекратилась высылка денег из России. Миссия оказалась в бедственном положении. Тогдашний англиканский епископ в Корее Марк Троллоп принял большое участие в судьбе Русской миссии. В 1918 г., в праздник Воздвижения, он написал епископу Монтгомери (члену Общества распространения Евангелия), что ввиду уменьшения числа его собственного духовенства на 7 человек (служивших в то время в Европе), он употребил излишек оставшихся у него сумм Общества на жалованье русскому священнику о. Феодосию, платя ему по 250 иен в месяц (около 30 фунтов), и этим давая возможность продолжать миссионерскую работу.

Письмо это вызвало неоднозначную реакцию у архиепископа Кентерберийского Рандела Дэвисона, заявившего, что «вопрос о Троллопе и о Русской Церкви ставит ряд важных проблем». «Но, – закончил он, – вероятно, мы поступим правильно, если разрешим и впредь давать деньги с условием смотреть на это как на временную помощь в тяжелую минуту для поддержки братьев-христиан». (Видимо он опасался того, что Троллоп будет постоянно субсидировать Русскую православную миссию).

Помощь англикан продолжалась до конца 1919 года. К этому времени Русская миссия снова могла существовать самостоятельно. Для того чтобы выйти из бедственной ситуации, русским миссионерам пришлось сдавать в аренду помещения и земельные участки. С этого времени аренда земли стала для миссии единственным источником дохода на долгие годы. К счастью для работников миссии, в их собственности имелось небольшое рисовое поле, что позволило им получать пропитание и часто спасало от голода. По этим и другим причинам деятельность миссии, столь активная при архимандрите Павле, пришла в упадок. Из миссионерских станов к 1930 г. уцелело только два – в городах Кехе и Каругай. Их опекал священник Ким.

Аннексировав Корею, японцы по-прежнему проводили там антикорейскую политику. Первый этап японской колонизации был отмечен жестокими репрессиями в отношении сил сопротивления оккупантам. Эти репрессии еще больше обострили чувство национального унижения, так как были запрещены собрания и любые публикации на корейском языке. В Маньчжурии, куда в начале 1920-х гг. эмигрировало более 2-х миллионов корейцев, сформировалось вооруженное сопротивление. В 1919 г. в Шанхае под председательством Ли Сын Мана было сформировано временное правительство. 1 марта 1919 г. в Сеуле была выпущена прокламация с призывом к сопротивлению во имя обретения независимости, подписанная 33 деятелями корейской науки и искусства. Они призывали к началу всенародного сопротивления оккупантам.

Но японцы в ответ на это начали проводить либеральную политику «бунка седжи», желая хотя бы внешне сделать свою колониальную политику либеральной. Право издавать газеты и журналы на корейском языке, было возвращено в 1920 году.

В своей политике декореизации японцы никогда не вмешивались в вопросы языка христианских общин, и само преследование христиан в Корее не было так сильно, как в Японии. Тем не менее, они насаждали в Корее синтоизм, о чем свидетельствовал, например, русский путешественник и ученый П. Ю. Шмидт, побывавший в Сеуле в 1926 году. Он остановился в советском консульстве, размещавшемся в том же здании прежней русской миссии, в которой много лет назад он прожил несколько недель.

Как отмечал Шмидт, японцы построили в Сеуле «новый синтоистский храм в честь богини Аматерасу и в память императора Мейджи… Но население плохо пока это воспринимает. Оно погрязло в суевериях, опутано сотнями буддийских бонз! – объясняли мне мои спутники».

К середине 1920-х гг. русское население Кореи сократилось, но все равно составляло две-три тысячи человек. В большинстве своем корейские русские бедствовали, многим приходилось заниматься контрабандой, мелкой торговлей, работать прислугой, а в тогдашнем квартале «красных фонарей» Нандаймон появились и российские красотки.

Однако постепенно дела как-то устраивались, и большинство эмигрантов покинуло Корею. Однако уехали не все, и в Сеуле образовалась новая русская община, которая в конце 1920-х гг. насчитывала около 100–200 человек. Наиболее заметную роль в русском Сеуле в те времена играли молодой Сергей Чиркин и его жена Наташа, дочь ташкентского генерал-губернатора. Сам Чиркин, дипломат-арабист, в свое время недолго служил в российском консульстве в Сеуле. После революции молодая пара бежала в Индию. Оттуда они перебрались в Сеул, где Сергей устроился на хорошую должность в банк. Дочь генерал-губернатора оказалась неплохой парикмахершей, и вскоре салон госпожи Чиркиной стал одним из самых модных в Сеуле. Сергей впоследствии стал преподавать иностранные языки в Сеульском императорском университете. Заметную роль играли в русской общине и священники – архимандрит Феодосий (умер в 1932 г.) и отец Сергий, а также последний царский консул Максимилиан Хеффтлер.

Некоторые из русских оказались неплохими коммерсантами. В середине 1920-х гг. появилась в Сеуле и русская кондитерская, открытая семьей Сызранских, и конфетный магазин «Флора», который принадлежал Гончаровым. Немало было в тогдашнем Сеуле и русских портных. Наконец, весь Сеул знал Ивана Тихонова, которому принадлежала небольшая мастерская по производству косметики.

В течение десятилетий православные корейцы отрицали тот факт, что они когда-либо формально подчинялись Японской епархии. Но документы свидетельствуют, что таково было распоряжение Патриарха Тихона в 1923 году. По-видимому, архиепископ Токийский Сергий (Тихомиров) совершал все рукоположения для Кореи с 1911 года; он же был частым гостем в доме англиканского епископа Троллопа.

Отец Феодосий (Перевалов) оставался со своей паствой до начала 1930-х г. Деятельность миссии приостановилась. Это был период, когда рост других общин также задержался. Все увеличивающееся политическое напряжение было благоприятно обращению в христианство в некоторых областях Кореи, но Православная Церковь потеряла все приписанные к миссии храмы, и состав ее духовенства переменился.

В феврале 1925 г. Япония установила дипломатические отношения с Советским Союзом, и в Сеул прибыл первый «красный консул» Борис Шарманов. Вслед за ним стали появляться и «красные русские» – сотрудники консульских учреждений и внешнеторговых организаций. С этого времени, вплоть до 1945 г., «гражданская война» среди сеульских русских не прекращалась ни на один день. Немногочисленная «белая» и совсем крохотная «красная» общины друг с другом принципиально не общались. Ситуацию усугубило то обстоятельство, что в 1925 г. здание бывшего русского консульства было передано СССР, а соседствующая с ним Православная миссия оставалась главным центром «белых русских». Таким образом, «враждебные штабы» оказались в самом непосредственном соседстве друг с другом.

Русская миссия в 1930 – 1940-х гг.

В 1930 г. управление Корейской Православной миссией взял на себя архиепископ (впоследствии митрополит) Японский Сергий (Тихомиров, скончался в 1945 г.). С 1931 по 1935 гг. по его назначению в Сеуле нес миссионерское послушание священник Александр Чистяков, прибывший сюда из Японии. За эти годы он окрестил 87 корейцев, что в трудных для миссии условиях было немало. В 1936 г. митрополит Сергий направил в Сеул иеромонаха Поликарпа (Приймака, 1912–1989 гг.). Молодой энергичный пастырь в 1941 г. стал архимандритом и начальником Духовной миссии. Ему было поручено заниматься преимущественно церковно-приходской работой.

Деятельность о. Поликарпа распространялась на весь Корейский полуостров. Его паства проживала во многих городах, таких как Пхеньян, Хопучин, Кайсю, Каругай, Кёхе, Ресин и других – всего в семнадцати. В основном эти общины состояли из русских, корейцев же, по данным архимандрита Поликарпа, насчитывалось около 150 человек. По этой причине богослужения и проповеди совершались на церковно-славянском и русском языках и только ектении – на корейском.

В 1929 году мирянин Павел Афанасьев, окончивший Владивостокский университет, по слухам, обратил в Православие 120 корейцев, живших в Пхеньяне (по-японски – Heijo). В 1932 году он стал иеромонахом; имел домашнюю церковь, но паства его была немногочисленной. Англиканский настоятель пастор Чадвел (впоследствии епископ) знал русского миссионера, и тот не раз пользовался его материальной поддержкой. (После 1939 года никаких сведений об о. Афанасьеве не было. Вероятно он и его дело не пережили коммунистического режима и корейской войны 1950–1953 гг.)

В 1930-е гг. в Корее существовал небольшой русский курорт Новина. Располагался он на северо-восточном побережье страны, у порта Чхонджин, что ныне находится в Северной Корее. Санаторий принадлежал семье Янковских, основатель которой – Михаил – поселился на Дальнем Востоке еще в 1870-х гг. Польский шляхтич Михаил Янковский был сослан в Сибирь, остался там на всю жизнь и со временем стал знаменитым охотником и биологом. В октябре 1922 г. его сын Георгий вывез в Корею все свое имущество, свою большую семью и многих своих работников. Семейство Янковских обосновалось на северо-восточном побережье полуострова вблизи порта Чхонджин. В 1926 г. Янковские основали под Чхонджином курорт, который они назвали Новина. На протяжении почти двух десятилетий Новина и открывшийся по соседству второй курорт Янковских – Лукоморье – были главным местом отдыха для состоятельных «белых русских» из Кореи, Харбина, Пекина и Шанхая. В те годы в Корее жила Виктория Юрьевна Янковская (1909–1996); ее перу принадлежит книга, озаглавленная «Это было в Корее…». Повесть и рассказ. Корея. Новина. Изд. авт., 1935.

С 1936 года новый губернатор Кореи Минами Хиро начал проводить жесткую политику с целью полной японизации корейцев и их полной ассимиляции с подданными японской империи. Корейцы должны были носить японские имена, не говорить на родном языке в общественных местах, газеты и журналы на корейском языке были снова вне закона.

Война на Тихом океане 1937–1945 гг. не очень повлияла на жизнь не только «белой» но и «красной» русской колонии. Даже после того, как 8 августа 1945 г. Советский Союз официально объявил войну Японии, сотрудники консульства не были арестованы. Японские власти лишь запретили им покидать территорию консульства. Эти ограничения действовали лишь неделю, так как 15 августа война в Корее завершилась и страна освободилась от 35-летней оккупации. Вот тогда и начались настоящие перемены.

После 1945 г. русские семьи одна за другой стали покидать неспокойный, бурлящий Сеул. В Корее постепенно разгоралась гражданская война. Да и с обывательской точки зрения жить в городе становилось все сложнее: цены росли, привычные связи разрушались, новые власти относились к русским с подозрением. В 1946 г. американцы закрыли советское консульство и выдворили его персонал, обвинив его в поддержке нелегальной левой оппозиции. Но, несмотря на то, что общины перенесли много лишений, они смогли сохранить свою корейскую паству. По окончании Второй мировой войны Корея была разделена по 38-й параллели.

Советы оккупировали северные провинции и быстро превратили их в коммунистическое государство. Американцам достался юг, но они сделали там очень мало. В 1947 г. в Сеуле, во дворце «Добродетельного многолетия» собралась конференция для обсуждения вопроса об объединении Кореи. Советская делегация остановилась в здании старого российского консульства и превратила весь этот угол Чонг-Донга в центр коммунистической пропаганды в Сеуле. Дом о. Поликарпа находился по соседству. Советские делегаты посетили его; произошел публичный скандал в церкви.

После окончания Второй мировой войны южнокорейские власти и американская оккупационная администрация в течение нескольких лет вели борьбу за овладение Русской Православной миссией в Сеуле, пытаясь вывести ее из-под юрисдикции Московской Патриархии. Не имея возможности сделать это каким-либо законным путем, власти Южной Кореи незаконно выслали из страны архимандрита Поликарпа, отказавшегося передать миссию в юрисдикцию митрополита Феофила (Пашковского, 1874–1950 гг.) – главы так называемого «американского раскола».

В середине декабря 1948 г. архимандрит Поликарп был арестован и находился в тюрьме Кемукван до конца года. Выйдя из тюрьмы, он жил подаянием, но, несмотря на это, принял все меры, чтобы вернуть миссию через суд, так как имел для этого все законные основания. Однако 18 июня 1948 г. он был снова задержан. В отделении полиции архимандрита Поликарпа допросили и заявили, что поскольку стало известно о принятии его в советское гражданство, то он подлежит высылке по распоряжению южнокорейских властей. 29 июня в сопровождении полицейских архимандрита Поликарпа и его мать доставили к 38-й параллели и предложили идти. Через несколько часов они достигли северокорейского пограничного пункта, где их доставили к офицеру. Здесь архимандриту Поликарпу была оказана необходимая материальная и медицинская помощь.

Так власти Южной Кореи незаконно изгнали главу Русской Православной миссии архимандрита Поликарпа, отказавшегося передать ее в юрисдикцию раскольничьего митрополита Феофила (Пашковского). (После возвращения в Советский Союз архимандрит Поликарп был назначен начальником Русской Духовной миссии в Иерусалиме (1951–1955), с 1957 г. – епископ Кировский и Слободской, с 1962 г. – епископ Архангельский и Холмогорский).

По своему юрисдикционному положению о. Поликарп был «persona non grata» в глазах нового епископа Вениамина (Басалыги), подчиненного Американской митрополии. Последний вызвал корейского диакона Алексея (Ким Ли Хан) в Токио, рукоположил его во иерея и утвердил его в должности начальника Корейской миссии. Вернувшись в Сеул в декабре 1948 г., о. Алексей появился в церкви, но, часть прихожан не приняла его, и произошли беспорядки. Новый начальник миссии смог занять храм лишь с помощью полиции. Он сохранял власть на приходе до 1950 года.

Корейская война 1950–1953 гг. и послевоенные годы

В июне 1950 года, когда коммунисты вторглись в Южную Корею, они депортировали о. Алексея Кима на север, где он, вероятнее всего, и погиб. Во время битвы за Сеул здание русского консульства было разрушено. Здания миссии, давно не ремонтированные, сильно пострадали, а церковь была взорвана. Православные верующие вынуждены были распустить общину. Православие в Корее оказалось под угрозой исчезновения.

Почти все «белые русские» покинули Сеул к 1950 г., а немногие оставшиеся выехали уже во время Корейской войны 1950-53 гг. или сразу после нее. «Красные» уехали еще раньше и не по своей воле, – в 1946 году. На сеульском кладбище «для иностранцев» нашли свое упокоение миссионеры, дипломаты, предприниматели из разных стран Европы и Северной Америки. Здесь сохранилось и до 20 надгробных плит с русскими именами. На многих плитах – выбоины от осколков снарядов, это недобрая память о Корейской войне 1950-53 гг. Некоторые надписи еще можно прочитать. Вот некоторые из них.

Команды мореходной лодки «Бобр»

матрос Иван Наумов Корнеев (1869–1894);

Штабс-капитан Неклюков Николай Петрович (ск. 1912 г.);

Троицкий Виталий (ск. 1924 г.);

Сухотин Аркадий Павлович;

Васильев Константин Александрович;

Сухотина Мария Иоакимовна (ск. 1945 г.);

Конон и Наталья Фундер (ск. 1950 г.).

Остальные надгробные плиты – 1930-1940-гг. – с трудно читаемыми надписями; у 2-3-х могил – свежие букетики цветов. (Май 2003 г.).

После смерти Сталина, по приказу которого была развязана война в Корее, между Севером и Югом было заключено перемирие. Беженцы начали возвращаться в города и восстанавливать храмы. Велико было изумление тех американских солдат, которые принадлежали к Православию, когда они обнаружили приход собственной Церкви в Корее.

В составе войск ООН, противостоявших северокорейским агрессорам-коммунистам, были военнослужащие из ряда стран мира, в том числе и православных. Греческая бригада особенно щедро жертвовала доллары на ремонт храма и на устройство школы в старом миссионерском доме. Эфиопские войска отнеслись к корейским православным по-братски. И их полковой священник авва Арайя Селассиэ держал себя с о. Борисом как с равным.

На приходе появилось даже несколько белых эмигрантов, вроде пожилого, обросшего седой бородой господина Ширинова, старожила Сеула, не знавшего ни одного языка, кроме русского. «Трогательно было присутствовать на литургии весной 1954 года, которая служилась и пелась на корейском языке, но по русским напевам, с несколькими ектениями по-славянски и по-гречески, причем солдаты отвечали хором на свой распев, – вспоминал Ричард Ратт. – Было еще любопытнее принимать участие в приходском пикнике с корейцами, греками и эфиопами. Каждая группа со своей национальной пищей, и я – один неправославный среди всех. Я долго буду хранить теплую память об «этапе», последовавшей за освящением новой школы при церкви».

Стараниями архимандрита Андреоса (Халкиопоулоса), прибывшего в Корею вместе с греческими вооруженными силами, и при участии православных верующих был воссоздан церковный приход в Сеуле. Здание церкви было восстановлено. Обездоленные войной обрели защиту, сотни новых прихожан приняли святое крещение и были обучены основам христианской веры. Прежде чем покинуть Сеул и вернуться домой отец Андреос приложил все усилия для того, чтобы его преемник, благочестивый мирянин Борис, избранный членами православной общины в Сеуле, смог принять духовный сан в Токио. Он был сначала рукоположен в диакона, а на следующий день в иерея (9 февраля 1954 г.) С этого времени богослужения в сеульском храме стали совершаться регулярно.

Переход в юрисдикцию Константинопольского Патриархата

Американская митрополия недолго простирала свою власть над корейской миссией. Ее подчинение Японской епархии создало непреодолимые трудности. После Второй мировой войны борьба за политическое влияние в Корее завершилась окончательным уходом японцев. Освободившись от многолетнего гнета, корейцы считали совершенно неприемлемой любую зависимость от Японии. Поэтому подчинение Японской епархии, даже формальное, стало для корейской миссии невозможным. Но, в соответствии с церковными законами, Корейская Православная Церковь не могла существовать автономно.

Это и было причиной того, что съезд корейских православных христиан, состоявшийся 25 декабря 1955 г., после долгих обсуждений и молитв, принял решение присоединиться к Константинопольскому Патриархату в лице Греческой архиепископии в Америке. Юрисдикционно вопрос был урегулирован признанием власти архиепископа Михаила, греческого экзарха Патриарха Константинопольского в Северной Америке. Таким образом, Церковь получила новое название: «Корейская Православная Церковь (диоцез) Греческой Северо-Американской Православной Церкви». (Сегодня Корейская Православная Церковь является экзархатом Константинопольского Патриархата во главе с Его Преосвященством Митрополитом Дионисием Новозеландским).

После окончания войны (1953 г.) греки покинули Корею, взяв с собой двух корейских студентов – Кима Костаса и Чанга Александра, которые были зачислены в семинарию в Коринфе. На память о себе греки оставили в Сеуле прекрасный храм и целый ряд греческих имен, заменивших собою русские имена, бывшие раньше в большом употреблении.

После Корейской войны русская община в Сеуле практически прекратила свое существование, из «довоенных русских» остались в городе считанные единицы. Православная Церковь и корейская православная община перешли под покровительство единоверцев-греков, что ее, по сути, и спасло от полной гибели. Советских дипломатических представительств в Корее не было, так что в Сеуле осталось только несколько русских семей. Обладателей советского паспорта в Южную Корею пускали только в исключительных случаях и ненадолго.

С середины 1950-х годов основную тяжесть приходской деятельности в Сеуле нес священник-кореец Борис Мун, отдавший миссионерскому делу 21 год своей жизни. К концу 1950-х гг. в стране насчитывалось около 400 православных корейцев. Спустя два десятилетия православная миссия в Южной Корее активизировала свою деятельность благодаря трудам новых пастырей, прибывших сюда из Греции.

Долог и труден был путь восстановления и укрепления Православия в Корее. Прилагая огромные усилия, отец Борис и его верные соратники старались сделать все возможное, чтобы поддержать это «маленькое стадо» верующих, чтобы сохранить церковные ценности, конфискованные корейским правительством, и чтобы вновь в 1978 году воздвигнуть церковь Святого Николая Мирликийского (здание этой церкви, выстроенное в византийском стиле по сей день стоит на том же самом месте).

Православная миссия в 1970-х гг.

1970 г. стал важной вехой в жизни православных корейцев: решением патриарха Константинопольского Афинагора и Синода Константинопольской Церкви была учреждена специальная митрополичья кафедра. Она объединила под своим управлением православные приходы в Новой Зеландии, Индии, Корее, Японии, на Филиппинах, Сингапуре, Индонезии, Гонконге. В 1990-х гг. Корейская православная миссия находилась под омофором митрополита Новозеландского Дионисия (Псиахас, р. 1916 г.). Помощь ему, начиная с 1975 года, оказывал архимандрит Сотириос (Трампас).

В конце 1970-х – начале 1980-х годов работниками православной миссии в Южной Корее являлись два священника: настоятель-грек архимандрит Сотириос (Трампас) и молодой клирик-кореец о. Даниил На. В их ведении находились три православных общины, расположенные в самых густонаселенных центрах страны: в Сеуле (8 млн. жителей), Пусане (3 млн.) и Инчхоне (1 млн.). В миссионерском центре Сеула имеется храм в честь Успения Богоматери.

Главное направление работы православной миссии в Корее – евангельская проповедь среди корейцев-нехристиан. Эта задача осуществляется двумя путями – укреплением и подготовкой кадров, способных вести такую проповедь, и ее непосредственным проведением во всех тех местах, где она может быть услышана. Одним из основных препятствий для работы иностранных миссионеров в Корее по-прежнему является языковой барьер. За последнее время эта проблема успешно решается – кадры проповедников готовятся непосредственно из числа самих корейцев. В 1980-х гг. эту задачу решали о. Даниил На и секретарь миссии Савва Ли.

Решен вопрос об издании религиозной литературы на корейском языке. Уже в течение ряда лет в Сеуле выходит еженедельник «Ио Во». В Греции в синодальном издательстве при «Апостолики Диакония» христианин-кореец Николай Пак с конца 1970-х годов занимался переводом богословских книг на родной язык. В 1968 г. для маленьких православных корейцев было построено здание воскресной школы, которую посещает около 500 детей. В распоряжении молодежи имеется летний лагерь «Фавор», где юноши и девушки, а также дети проводят каникулы. Для взрослых прихожан были разработаны катехизические программы; церковные приходы разработали программы для поддержки бездомных, пожилых, осиротевших и немощных.

В конце 1970-х годов глава Православной миссии в Сеуле архимандрит Сотириос (Трампас) представил своему правящему архиерею – митрополиту Новозеландскому, экзарху Индии, Кореи и Японии Дионисию доклад о проделанной им двухлетней работе в период с 1977 по 1978 гг. Из представленного доклада видно, что Православная миссия обращала большое внимание на издательское дело. На корейском языке были изданы: Литургия св. Иоанна Златоуста, молитвенник, календарь праздников, толкование «Символа веры» и содержания молитв, краткие поучения о таинствах, а также катехизические издания для детей и молодежи. Особая забота была уделена проповеди и духовному окормлению прихожан. Наконец следует отметить и открытие в Сеуле храма Святителя Николая, освящение которого 24 сентября 1978 г. совершил митрополит Новозеландский Дионисий.

Корейская Православная Церковь в новейшее время

1982 г. был отмечен двумя новыми событиями в жизни корейских христиан. Был освящен новый храм в честь Благовещения Пресвятой Богородицы во втором по величине городе страны – Пусане. Настоятель храма – о. Александр Хан (уроженец Сеула) – 10 лет учился на богословском факультете Афинского университета. По возвращении в Корею он был назначен настоятелем храма в Пусане. В 2000 г. храм был существенно перестроен. Из-за нехватки земли он был возведен в нетрадиционном для Православия стиле. В большом 4-этажном здании Благовещенский храм располагается на последнем этаже. На третьем этаже – храм меньших размеров, – для будущей русскоязычной общины, – построен «на перспективу». Первые два этажа отданы под православную школу для детей и для других социальных служб. Приход объединяет примерно 200 православных корейцев, и на их скромные пожертвования вести пастырскую деятельность затруднительно. И поэтому Элладская Православная Церковь выплачивает жалованье о. Александру, а также покрывает часть расходов на содержание общины.

В портовых городах Пусане и Инчоне существует пасторская служба для греческих моряков, которые останавливаются в этих гаванях. Со временем православные храмы для церковных приходов были построены в Инчоне, Чонджу и Палангли, а в конце 1990-х гг. в городе Ислан была возведена часовня. В Капьенге был построен монастырь «Metamorphoseos tou Sotiros» (Преображения Господня), на послушании в котором находятся две монахини.

В 1982 году начала работу духовная семинария в Сеуле; ее первыми воспитанниками стали 12 человек. Лучшие из них могут продолжать образование на богословском факультете Афинского университета.

Работа духовной семинарии в Сеуле проходит в тесном контакте с Ассоциацией православной молодежи Кореи. Активисты этой организации проводят тематические встречи, лекции, ведут работу с детьми. Одна из главных задач Ассоциации – проведение миссионерских рейдов в школах, институтах, домах престарелых, приютах и на предприятиях. Ассоциация православной молодежи Кореи является членом Международной молодежной православной организации Синдесмос. На проходящих каждые три года ассамблеях Синдесмоса молодые христиане из Южной Кореи имеют возможность встречаться не только с православной молодежью Запада, но и с представителями православных духовных школ из стран Восточной Европы и нашей страны.

Наряду с положительными моментами в жизни миссии, остается еще целый ряд нерешенных проблем. К ним можно отнести трудное финансовое положение, нехватку духовенства, из-за чего литургия регулярно совершается только в Сеуле, а в других приходах не чаще, чем раз в месяц, и многое другое. Миссия также занимается и социальной работой. Жизненный уровень многих православных христиан Южной Кореи относительно невысок. Поэтому при миссионерском центре функционируют «Общество любви к бедным» и «Касса стипендий для нуждающихся студентов». Основной бюджет миссии складывается из добровольных взносов верующих, перечислений из фондов «Апостолики Диакония» и частных пожертвований через общество корейско-греческой дружбы.

Для поддержки Православной миссии в Австралии, Новой Зеландии и других странах этого региона в 1986 году Константинопольский Патриархат основал, с одобрения корейского правительства, «Православную Восточную миссию», которая находится под покровительством Экзархата Новой Зеландии.

В 1990-х г. пастырские труды епископа Сеульского Сотириоса, викария митрополита Новозеландского Дионисия, разделяли священники из Греции и Америки. В разных местах страны служат православные корейцы: пять священников и один диакон.

Православная миссия регулярно организует богословские семинары. Один из таких семинаров проводился с января по апрель 1990 г. Был прочитан курс лекций по проблемам христианской жизни, ежедневно проводились теоретические и практические занятия. В семинаре участвовало много молодежи. По окончании его приняли крещение еще 16 корейцев. Миссионеры часто проповедуют в учебных заведениях, среди работающей молодежи. О популярности Православия в Корее говорит уже тот факт, что во время Олимпийских игр в Сеуле (1988 г.) на центральном стадионе была сооружена православная часовня.

Корейская Православная миссия поддерживает братские контакты с поместными Православными и другими христианскими Церквами. Так, из восьми англиканских миссионеров, работавших в 1950-х гг. в Корейской англиканской миссии, четверо состояли членами Англо-русского православного Содружества (Fellowship). Весьма символично, что в 1990 г. верующие Кореи собрали 1,5 млн. долларов для выпуска значительного тиража Библии на русском языке в рамках проекта гуманитарной помощи нашей стране. Можно предполагать, что определенная лепта в этой сумме принадлежит и православной общине.

В марте того же 1990 г., во время Всемирной конференции Всемирного совета церквей «Справедливость, мир и целостность творения», проходившей в Сеуле, Корейская Православная миссия гостеприимно встречала у себя представителей матери – Русской Православной Церкви, участников этой конференции; а в 1992–1993 учебном году в стенах Санкт-Петербургской Духовной академии начали стажировку два православных студента из Южной Кореи – священник Иустин (Канг Те Янг) и чтец Владимир (Юнг Кил Ли).

В 1993 году Константинопольский Патриарх возвел архимандрита Сотириоса (Трампаса /Трамбоса/), который живет и служит в Корее с 1975 года, в сане епископа Новозеландской епархии. А в апреле 1995 года Константинопольский Патриарх Варфоломей впервые посетил Православную Церковь в Корее. Во время этого визита православные корейцы получили особое благословение Патриарха, после чего Православная Церковь в Корее была официально признана корейским правительством.

В 1995 году Миссионерский центр в Сеуле выстроил и освятил новое здание богословской семинарии. Она была освящена во имя Святителя Николая, архиепископа Мирликийского. В 1996 году православные христиане из Индии, Индонезии и Филиппин прослушали в этой семинарии интенсивные курсы и по их окончании четыре выпускника были посвящены в сан священнослужителей и один в дьяконство. Впоследствии сан священника получили еще три выпускника семинарии.

Истекшие десятилетия существования Православной Церкви в Корее являются временем ее непрерывного развития. Все основные литургические тексты, богословские и духовные книги, а также 70 катехизических книг были переведены на корейский язык. Греческие иконописцы-волонтеры полностью расписали собор Свт. Николая в Сеуле, а также сеульские часовни, монастырь в Капьенге и часовню Воскресения Христова на православном кладбище.

В 1998 году в Сеул для пастырского служения прибыл греческий архимандрит Амвросий (Зографос); ныне он является настоятелем храма Свт. Николая. Помимо православных корейцев прихожанами храма являются православные американцы, а также индийцы, принадлежащие к Малабарской Ортодоксальной Церкви Индии. Один раз в месяц для них совершается литургия на английском языке.

В конце 1980-х гг. в Сеуле опять появилась небольшая русская община; между двумя странами были установлены дипломатические отношения. В 1992 году российское посольство в Сеуле выступило с настоятельным призывом к южнокорейским властям вернуть России два гектара законно принадлежащей ей земли, где с 1896 года располагалась царская дипломатическая миссия.

Участок земли в Сеуле под российскую миссию был приобретен в конце XIX-го века русским посланником К. Вебером. На его территории по проекту инженера А. Сабатина было возведено здание посольства. Впоследствии купили и прилегающие к участку территории под строительство небольшого православного храма. В 1925 году там было открыто генеральное консульство СССР в Сеуле, которое функционировало до 1949 года. Москва не признала тогда образование Республики Корея. И наши дипломаты вскоре покинули посольство.

В начале 1950-х гг., во время корейской войны, посольское здание в результате массированных бомбардировок было разрушено, постройки сгорели, и от былого великолепия осталась трехэтажная башня. Участок российской земли долгие годы оставался без хозяина, но Москва от него не отказывалась, хотя официальных заявлений МИД СССР по этому поводу не делал. (Как считали юристы-дипломаты, согласно нормам международного права, таких заявлений делать не требуется).

В начале 1970-х годов корейцы национализировали участок советской земли. Часть ее распродали различным компаниям, которые развернули там строительство. Другая часть перешла в муниципальную собственность Сеула. Надо отдать должное корейцам, – в 1973 году остатки православной церкви они восстановили и организовали там небольшой музей с экспозицией, рассказывающей о бывшем здании Русской миссии.

В начале сентября 1992 г. МИД России официально обратился к южнокорейской стороне о восстановлении права собственности на этот участок. Корейцы же выразили свое нежелание возвратить участок земли россиянам. Они обосновали это тем, что земля национализирована, претензии Москвы не имеют юридической силы. Корейцы аргументировали свой отказ тем, что им не были предоставлены документы, подтверждающие право собственности России на земельный участок. Однако в те же дни представители МИД заявили, что такие документы на Смоленской площади имеются.

Выяснилось также, что корейцы предпочитают решить спорный вопрос на основе обмена земельными участками: Россия выделяет участок под корейское посольство в Москве, Республика Корея дает участок под российское посольство в Сеуле. Однако российские дипломаты напомнили, что у корейцев в Москве никогда не было права собственности. А стоимость российского земельного участка в Сеуле на 1992 год оценивалась в 375 миллионов долларов США.

В Москве также считали, что реально получить участок земли в Сеуле в связи с тем, что он частично продан частным фирмам, нереально. Однако возможен компромисс: например, денежная компенсация за строительные работы и выделение участка под российское посольство в другой части южнокорейской столицы. Российские дипломаты выразили уверенность, что вопрос этот будет решен сторонами в ближайшее время в рабочем порядке на уровне экспертов.

(К 2000 году в Сеуле было выстроено новое здание российского посольства; оно расположено в центре столицы, сравнительно недалеко от территории бывшей Русской миссии. Участок земли под застройку был выделен бесплатно и, по словам дипломатов, необходимо лишь вносить за аренду чисто символическую плату – 1 доллар в год).

В конце 1990-х г. в корейской столице стала выходить на русском языке газета «Сеульский вестник». В мае 1999 г. президент Республики Корея Ким Де Чжун во время своего официального визита в Россию посетил Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия И. В ходе их встречи обсуждался вопрос об открытии храма Русской Православной Церкви в Южной Корее. Вскоре такой храм был открыт близ собора Свт. Николая, в одном из помещений приходского дома. (В 1995 году вокруг сеульского храма были возведены здания, в которых расположился Миссионерский центр, а также две небольшие церкви – Успения Пресвятой Богородицы и Преп. Максима Грека). Церковь освятили в честь Преп. Максима Грека, чья судьба была связана с Россией. Русскую общину в Сеуле духовно окормляет иеромонах Феофан (Ким), гражданин России, родившийся в корейской семье из потока «спецпересеыленцев», высланных в конце 1930-х гг., по приказу Сталина, с Дальнего Востока в Среднюю Азию. О. Феофан окончил Смоленскую семинарию и в 2000 году был направлен в Сеул для пастырского служения.

Для русскоязычных православных верующих, которые живут и работают в Корее, богослужения совершаются на церковно-славянском языке. Прихожане периодически приезжают в монастырь Преображения Господня (Капьенг, близ Сеула), присутствуют там за богослужениями, а в свободное время безвозмездно трудятся на хозяйственных работах по благоустройству обители. Так была открыта новая страница в истории русского Православия в «Стране утренней свежести».

Таков далеко не полный обзор современного положения Православной Церкви в Корее, находящейся ныне в юрисдикции Константинопольского Патриархата, но своим возникновением обязанной самоотверженной и бескорыстной деятельности миссионеров Русской Православной Церкви.

Епископ Уссурийский Иннокентий (Ерохин)[192]

Формирование и принципы деятельности Владивостокской корейской миссии

Основное внимание православная миссия в Южно-уссурийском крае уделяла корейцам, принимавшим русское гражданство и расселявшимся не только в пограничных, но и во внутренних районах региона.

Так, корейцы в середине 60-х гг. XIX в. устремились в пустовавшие рядом с границей места, подталкиваемые сюда неблагоприятными условиями на своей родине. Из-за наводнения и усиления голода в Корее приток корейцев в южные районы Приморья значительно увеличился с 1869 г. (по некоторым данным до 7000 чел. в год). В сложившихся условиях русская администрация разрешила переселенцам основать несколько приграничных селений, например, Тизинхэ, Янчихэ, Сидими, Монгугай (Краббэ) и др. Впоследствии корейцев расселяли в некоторых центральных районах Приморья, скажем, в долине р. Сучан. Например, в 1879 г. в различных частях Южно-Уссурийского края уже насчитывалось до 19 корейских деревень и выселков численностью от 28 до 844 человек. Правительство приняло решение разрешить всем корейцам, перешедшим на российскую территорию до 1884 г. здесь остаться и принять русское гражданство. Это создавало для православных миссионеров более благоприятные условия в деятельности, нежели в случае с китайцами.

Исследователи истории Дальнего Востока не оставили без внимания тему православной миссионерской деятельности среди корейцев в России. Можно отметить две позиции. А. А. Торопов обосновывает тезис о неэффективности корейской миссии и отсутствие больших результатов у миссионеров. По мнению исследователя, представители страны Утренней свежести настороженно относились к русскоязычным миссионерам. Предпочитая им миссионеров-протестантов, проповедовавших на корейском языке. А вот исследователь А. В. Алепко считает, что неудача русской православной миссии среди корейцев связана с неблагоприятной для России в начале XX в. политической ситуацией на Корейском полуострове. Другая точка зрения представлена в работах Н. Г. Мизь, Г. В. Прозоровой и др. Эти исследователи показывают фактические успехи православных миссионеров среди корейцев. Взвешенная позиция, отмечающая успехи и неудачи корейской миссии, характерна для работ А. И. Петрова.

Предыстория появления корейцев в Южно-Уссурийском крае показывает, что миссионерская деятельность среди них началась вынужденно, почти спонтанно, без предварительной подготовки и это обстоятельство в немалой степени повлияло на трудности в деле миссии, которые проявились позднее. Как известно, по благословению епископа Камчатского святителя Иннокентия (Вениаминова) первым миссионером среди приморских корейцев в 1865 г. стал иеромонах Валериан, приходской священник из Владивостока, который согласно церковному преданию построил для новообращенной паствы на Посьетском участке первую фанзовую часовню в с. Новокиевское. Эту историческую веху следует принять за отправную точку развития Владивостокской корейской миссии.

На ее становление пытались оказывать влияние государственные чиновники Дальнего Востока, предлагая быстро крестить в непродолжительное время всех тех, которые сами того захотят. Например, в таком духе генерал-губернатор Восточной Сибири М. С. Корсаков высказывался в 1870-х гг., обращаясь к епископу Камчатскому Вениамину (Благонравову). Позднее массово принимать корейцев в православие предлагалось и епископу Гурию (Буртасовскому), который вспоминал об этом так: «Приамурский генерал-губернатор барон Корф обратился ко мне со словесным предложением, не пожелаю ли просветить св. крещением более 10 тыс. корейцев, испрашивающих у него разрешения переселиться из Кореи в Южно-Уссурийский край, но им, начальником края, выражено обязательное условие для удовлетворения их просьбы, – сейчас же, по переселении, креститься и быть русскими… Я решительно отказался от такого странного предложения, выразивши барону Корфу основательные причины к отказу…». Руководители Владивостокской корейской миссии считали чуждыми для дела миссии задачи «гражданских деятелей, имевших в виду обрусение, ассимиляцию инородцев и пр.».

С точки зрения камчатских архиереев идеи дальневосточных чиновников противоречили принципам православного миссионерства, которые требовали осознанного и непринужденного крещения. Православная миссия среди народов Сибири началась уже в XVI–XVII вв. и ко времени присоединения юга Дальнего Востока к России имела значительный опыт. Так, просветительские труды среди инородцев совершались в миссиях Алтайской, Обдорской, Сургутской, Туруханской, Иркутской, Забайкальской, Камчатской и др. При этом во многих местах миссионерская работа организовывалась по образцу Алтайской миссии, возникшей с 1830-х гг. и считавшейся лучшей среди всех других подобных структур, действовавших в пределах Российской империи в XIX – начале XX вв., как наиболее приблизившихся к идеалу православного миссионерства. По примеру Алтайской в других миссиях создавали миссионерские станы с храмами и школами рядом с поселениями инородцев, переводили на местные наречия нужные книги, развивали благотворительную деятельность и т. д. Иными словами, миссионерские станы становились своеобразными базами с целью проведения необходимой комплексной деятельности на определенной местности в радиусе до 30 – 50 км.

Корейские миссионерские станы впервые появились в Уссурийском крае не ранее 1870 г. (Южно-Уссурийский стан с центром в с. Никольское). Но с самого начала Владивостокская корейская миссия не обрела единого руководителя, как было, например, на Алтае. Дело перепоручили приходским священникам, сделав миссионерское служение одним из послушаний. Поэтому миссия, не получив освобожденных от других послушаний лиц, в каком-то смысле обрекла себя на первые неудачи.

Общее управление миссионерскими делами в Южно-уссурийском округе Камчатской епархии осуществлялось через Благовещенский комитет Православного миссионерского общества, а камчатские архиереи, как могли, способствовали становлению процесса. Это выражалось, прежде всего, в расширении строительства церквей для корейцев. Так, в 1872 г. были воздвигнуты часовни во имя Иннокентия Иркутского в с. Корсаковка и еще одна – в с. Тизинхэ, через год сооружена часовня во имя Покрова Богородицы в с. Кроуновка. В это время на юге Приморья насчитывалось около 2 083 крещеных корейцев. Однако систематической работы с ними тогда еще не проводилось, так как совмещение приходских и миссионерских обязанностей не позволяло священникам вести постоянную и грамотную деятельность.

С 1882 г. в целях правильной постановки миссионерского дела среди иммигрантов в Приморье началось учреждение самостоятельных миссионерских станов, первый из которых открылся в с. Янчихэ. Здесь же в 1883 г. возвели церковь в честь Филиппа Московского и Иннокентия Иркутского. В том же году образовался второй, Корсаковский, стан, а через пять лет выделился новый, Монгугайский (Занадворовский) район. Еще через три года, в 1891 г., появились самостоятельные миссионерские центры, такие как: Пуциловский, Синельниковский, Тизинхэнский, Адиминский, Зареченский и Посьетский станы, размещение которых можно проследить по карте Южно-Уссурийского края. Следовательно, в течение 9 лет в Приморье была создана территориальная структура в количестве 9 миссионерских станов. Фактически же самостоятельные священники находились только в двух местах, т. е. миссия развивалась медленно. Однако будет несправедливым этим самым принижать значение трудов церковных тружеников XIX в. Несмотря на трудности, среди миссионеров находились те, кто в это время выделялся ревностным отношением к своим обязанностям, например, священники Иоанн Верещагин, Александр Быстрицкий и Александр Новокшенов.

Кадровые проблемы в корейской миссии более успешно стали решаться в начале XX в., после образования в Приморье самостоятельной епархии, что в хронологическом плане указывает на начало с 1899 г. второго этапа развития Владивостокской миссии. С этого времени она оказалась под непосредственным управлением епископа Евсевия (Никольского), лично принимавшего участие в миссионерских делах. Проблемы в корейской миссии были рассмотрены уже на I епархиальном съезде духовенства, прошедшем в год открытия епархии. Одной из них по-прежнему оставалась нехватка храмов в миссионерских станах. Решение данной задачи осуществлялось в контексте общеепархиального церковного строительства. Если в XIX в. первые миссионерские храмы внешне представляли собой обычные корейские фанзы, покрытые соломенной крышей, то в начале XX в. строились новые здания, в некоторых случаях ветхие деревянные церкви заменялись каменными постройками. Например, в с. Занадворовка старую часовню перестроили под новый храм, в с. Заречье вновь возвели добротную церковь-школу. Во многих случаях строительство финансировали сельские общества. К 1915 г. миссионерские церкви открылись в большинстве крупных корейских сел: Корсаковка, Кроуновка, Пуциловка, Синельниково, Сидими, Янчихе, Тизинхэ, Адими, Заречье, Барабаш, Фаташи, Краббэ. Три из них располагались к западу (в 15 – 30 верстах) от Никольск-Уссурийска. Остальные – к югу от Владивостока по побережью заливов Петра Великого и Амурского до границы с Кореей. Кроме того, существовали церкви походная Сучанская и Иннокентьевская во Владивостоке. В целом к 1917 г. численность миссионерских станов увеличилась в 1,5 раза, с 9 до 13 единиц, как явствует из сведений.

Вся миссионерская структура находилась под общим управлением Владивостокского епархиального комитета Православного миссионерского общества. Его главными задачами можно назвать: 1) содействие развитию миссии, 2) поиск материальных средств и 3) оказание материальной помощи миссионерам, церквам, школам и учителям. К деятельности комитета подключалось как епархиальное духовенство, так и гражданские лица – представители административных органов власти, преподаватели Восточного института, банкиры, купцы, казаки, крестьяне и др. Первоначально действительными членами комитета, внесшими членские взносы не менее 3 руб., считался 41 человек, через одиннадцать лет их количество увеличилось в 1,4 раза до 60 человек, еще через пять лет – в 3,6 раза – около 220 членов комитета. Ежегодно миссионерский комитет проводил собрания, на которых распределялись денежные средства и решались другие важные вопросы. Но, рассматривая отчеты этого епархиального учреждения, можно сделать вывод, что здесь в большей степени занимались решением материальных проблем миссии. В качестве способов их разрешения использовались распространение по приходам и персональным лицам воззваний и подписных листов, проведение кружечных и тарелочных сборов пожертвований в храмах.

В кассу комитета поступали также членские взносы, проценты от неприкосновенного капитала в банке, пособия из совета Православного миссионерского общества и миссионерских комитетов из других епархий. Анализ сведений за 1902 – 1916 гг. показывает, что наибольшие годовые доходы составляли от 13 000 до 14 000 руб. в год. После 1905 г. денежные поступления стали сокращаться, что, понятно, было связано с кризисными явлениями этого времени в церковной и государственной жизни. Через пять лет, произошло новое падение сборов, особенно на территории самой епархии, причинами чего на этот раз явилось уменьшение числа благотворителей, ревновавших о делах миссии.

Конечно, комитет предпринимал ряд действий с целью побуждения верующих к соучастию в миссионерском служении. Скажем, для этого подробные отчеты о деятельности общества ежегодно публиковались во «Владивостокских епархиальных ведомостях» и издавались самостоятельными брошюрками. Тем не менее, это не приносило ожидаемых результатов: по Приморью за год собирали максимум 800 руб., что в среднем составляло до 3 % от общих доходов. Причинами такого явления стали: 1) общие проблемы материального обеспечения приходов, 2) малочисленность и сравнительная бедность православного населения края, 3) увеличение разного рода сборов по церквам, а также 4) непонимание, отдаленность от процесса миссионерства прихожан, большинству их которых были просто непонятны задачи православного миссионерства. Поэтому без поддержки из центра Владивостокский миссионерский комитет не смог бы нормально финансировать свои миссионерские программы. Большая часть сметы покрывалась за счет отчислений из совета Православного миссионерского общества и отдельных епархиальных миссионерских комитетов в европейской России (эти суммы в год составляли от 5 000 до 12 000 руб.).

Данные о расходах епархиального комитета позволяют утверждать, что в корейских станах пытались по примеру Алтайской миссии вести просветительскую и благотворительную деятельность, направляя средства, например, на содержание учителей и катехизаторов, лекарства и аптечки, социальную помощь инородцам, приобретение икон, нательных крестиков, учебников и пособий, издание книг и брошюр.

Отдельной статьей расходов являлось финансирование строительства новых церквей и школ в корейских селах. Но, с учетом небольшого прихода, значительных денег комитет выделить не мог, от 1 500 до 2 000 руб., что никак не могло обеспечить постройки на 100 %. Поэтому строительство миссионерских церквей могло продолжаться только при частной благотворительности. Например, так произошло в 1902 г., когда на новую церковь-школу в с. Заречье поступило 5 023 руб. 73 коп. Да и сами принимавшие православие корейцы постепенно брали на себя заботы о благоукрашении церквей. На волостных или сельских сходах решали сообща собирать пожертвования, например, в с. Пуциловка корейское общество выделило на новый храм 7 000 руб., а жители с. Янчихэ договорились между собой построить новый каменный храм стоимостью до 40 000 рублей.

Деятельность миссионерского комитета позволила улучшить содержание священников в корейских станах. Миссионеры получали жалованье, которое было выше приходского оклада не менее чем на 50 %, составляя от 1 000 до 2 400 руб., но следует заметить, что и дополнительных треб они практически не имели. Особое служение в корейских церквах мог проходить далеко не каждый священник, поэтому периодически происходила их ротация, совсем прекратившаяся лишь с 1910 г. Иными словами, на окончательное решение кадровых проблем во Владивостокской корейской миссии понадобилось 11 лет и таким образом в крае имелось не менее 13 миссионерских священников, что составляло примерно 8 % от общей численности духовенства.

Ставился вопрос о разукрупнении имевшихся станов и открытии новых, но эта тема оказалась дискуссионной, так как в условиях недостатка подготовленных кадров на эти миссионерские места нередко утверждались случайные люди.

Например, в ряде корейских селений некоторые священники служили, как и на приходах, по праздничным дням, в другие дни недели совершали требы, не распространяясь в глубину просветительского дела, не интересуясь жизнью паствы. Епархиальному архиерею приходилось призывать на миссионерское служение в станы активных приморских пастырей, например, архимандрита Аверкия, священника Григория Ваулина и др.

Специфика корейских приходов поставила задачу специального образования для священников-миссионеров. Решить эту проблему в начале XX в. было не просто. Во-первых, Уссурийский край находился вдалеке от учебных миссионерских центров русского Православия. Скажем, ближайшим учебным заведением к Приморью, готовившим миссионеров, была только Иркутская церковно-учительская миссионерская семинария, выпускники которой не очень хотели отправляться в Уссурийский край. Да и в целом школы, обязанные готовить будущих миссионеров, не приносили большой пользы, поскольку теоретическое изучение миссии и практическое миссионерство сильно различались. Например, в 1903 г. в Приморье прибыло 4 выпускника специального отделения Казанской духовной академии, но из них только двое остались служить в корейских станах.

Тема подготовки кадров стала одной из центральных на Иркутском миссионерском съезде, состоявшемся в 1910 году. В его работе приняла участие делегация Владивостокской епархии в количестве шести человек во главе с архиепископом Евсевием. Здесь на заседании пятой секции рассматривались вопросы миссионерской деятельности среди корейцев Приморья. По итогам обсуждения съезд рекомендовал назначить во Владивостокскую епархию викарного епископа с целью руководства корейской миссией. Весомое мнение делегатов съезда было услышано, и в 1912 г. в Приморье был направлен епископ Никольск-Уссурийский Павел (Ивановский), ставший ближайшим помощником правящего архиерея и куратором миссионерской работы по всей епархии. Поэтому с данного времени следует выделить третий этап развития Владивостокской корейской миссии, повысившейся по своему статусу.

Владыка Павел был прекрасно подготовлен к работе с корейцами в период своего пребывания в Сеульской Русской духовной миссии, где он оказался с 1906 г. Его перу принадлежит «Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края», вышедший во Владивостоке в 1904 г. Спустя год появилась новая работа – «Корейцы-христиане». Он глубоко проникся желанием донести до восточного народа библейское слово, стараясь организовать живую проповедь, для чего считал важным знать корейский язык, психологию и быт народа, часто посещать селения, многократно беседовать с людьми на религиозные темы. По словам о. Феодосия Перевалова, начальника Русской духовной миссии в Сеуле в 1920-е гг., отец Павел, находясь в Корее, одними своими стараниями куда больше влиял на психологию язычников, чем все вместе взятые катехизаторы. Он, выпускник корейского отделения Восточного института во Владивостоке, пока находился в Корее вместе с помощником перевел часослов, служебник, требник, избранные службы, а также краткую историю Ветхого и Нового Заветов. Отец Павел к тому же имел писательский и поэтический дар, оставив после себя на русском языке несколько книг и брошюр, одна из которых – «От святой купели до гроба (Краткий устав жизни православного христианина)», продолжает традицию русских миссионеров по христианскому просвещению (Иннокентий Вениаминов, Макарий Алтайский и др.). Одним словом, появление во главе Владивостокской корейской миссии епископа Павла стало знаковым событием.

Важнейшую роль для объединения миссионерских усилий начали играть епархиальные миссионерские съезды, первый из которых состоялся во Владивостоке в 1913 г., а пятый в апреле 1917 г., т. е. они созывались ежегодно. Проведение подобных собраний в Русской православной церкви, начиная с 1887 г., стало заметным явлением, восполнявших недостаток духа соборности в синодальную эпоху.

Согласно определению Св. Синода главными задачами миссионерских съездов были: 1) установление полезного для дела единства в действиях проповедников, братств, обществ и др. учреждений; 2) подробное изучение часто изменяющихся лжеучений; 3) выяснение вопросов миссионерской полемики и методики; 4) обсуждение школьной миссии; 5) изучение материальных нужд миссии. На съезды, проводившиеся в Приморье, обычно прибывали делегаты из благочиннических округов, а также другие заинтересованные лица, обсуждавшие более десятка вопросов в течение трех-четырех дней. Анализ опубликованных журналов заседаний свидетельствует, что их участники разбирали не столько материальные проблемы (как это часто было на епархиальных съездах духовенства), сколько именно пастырские. Например, деятельность миссионерских дружин, состояние церковного пения, способы воздействия на номинальных христиан, не посещающих храмы, проведение миссионерских бесед и др.

В 1914 г. был образован епархиальный миссионерский Совет во главе с владыкой Павлом. Это новое учреждение согласно утвержденным Святейшим Синодом правилам объединяло опытных в деле, как духовных, так и светских лиц с целью изучения состояния миссии в епархии и ее активного развития. Деятельность данного совета и миссионерских съездов в целом позволяла формировать круг деятелей, неравнодушных к вопросам православного свидетельства.

В Приморье попытались самостоятельно решить вопрос с обучением будущих миссионеров, правда, к этому пришлось прийти через долгие годы проб и ошибок. Скажем, в 1913 г. на I миссионерском съезде было решено открыть во Владивостоке при церкви-школе в честь иконы «Всех скорбящих радость» одногодичное катехизаторское училище для корейцев. Тогда же подняли вопрос об открытии трехгодичных высших миссионерских курсов на базе Восточного института. Но эти планы не были реализованы, скорее всего, из-за неблагоприятной общеполитической ситуации в государстве. Пожалуй, единственную возможность готовить будущих миссионеров для Владивостокской корейской миссии предоставляла учительская семинария, открывшаяся при архиерейском подворье на Седанке. Местное учебное заведение позволяло подобрать для дела миссии представителей из числа самих же корейцев. Насколько это было важным можно судить по одному из отзывов: «Наша корейская миссия ждет, по всей вероятности, своих природных деятелей. Мы, (русские миссионеры), им чужды во всех отношениях, а потому они и не идут за нами», – писал зареченский священник в 1903 г., указывая на необходимость подготовки кадров из числа местных жителей, знающих язык и обычаи народа. Епископ Евсевий частично видел выход в том, чтобы направлять пастырей учиться на корейское отделение Восточного института во Владивостоке. Имеются сведения, что начиная с 1902 г. в этом учебном заведении в разное время занимались иеромонах Павел (Ивановский) и о. Дамаскин, а также священники Константин Цивилев, Михаил Кессельман и Иоанн Коноплев, т. е. изучать корейский язык смогли лишь единицы русскоговорящих священников Приморья. Поэтому большие надежды возлагались на корейских юношей – выпускников церковных школ. Это подтверждалось жизнью, например, когда в крае появилось несколько корейцев-катехизаторов, то они оказались очень востребованными. Так, Василий Огай из Владивостокской Покровской церкви успешно работал в долине р. Сучан, где проживало до 15 000 корейцев. После его поездок в эти селения приезжал протоиерей Василий Попов, крестивший многие сотни человек. К 1916 г. в станах проходило служение три священника из числа природных корейцев. Следовательно, во Владивостокской корейской миссии использовался метод инкультурации, выражавшийся в подготовке клириков из числа местного населения и во введении в богослужение корейского языка, что является необходимыми предпосылками для успешного распространения православия.

В конце XIX в. очевидным было желание многих корейских переселенцев быстрее стать православными. Одним из побудительных мотивов крещения были, очевидно, сложности, связанные с положением иммигрантов в непривычном окружении. Скажем, некоторые русские переселенцы были не особенно дружелюбны к корейцам, пока те оставались некрещеными. А давние обитатели Уссурийского края – китайцы неблагоприятно смотрели на создание здесь корейских селений, как на конкурентов себе. Поэтому корейцы в крещении видели гарантии своего закрепления на Приморской земле, вхождения в русский христианский мир, так как для них православная церковь представлялась важной ветвью власти в России. Отсюда перед миссией в процессе иммиграции встает задача преодоления ложных социальных мотивов принятия православия. Епископы Камчатские надеялись, что этого можно будет достичь со временем, когда не останется корейцев-язычников, и некому будет соблазнять новокрещеную паству к отпадению от православной веры обратно в народную религию, а священникам удобнее просвещать людей.

В Южно-Уссурийском крае в начале XX в. проживали как корейцы, принимавшие русское гражданство, так и временно находившиеся на российской земле. В период с 1899 по 1916 гг. общая численность корейского населения постоянно возрастала, особенно после оккупации Кореи Японией в 1905 г. Согласно данным, указанным в таблице 1, в миссионерских станах Приморья русско-подданных корейцев проживало от 13 000 до 16 000 человек, в то время как в других частях края находилось от 15 000 до 25 000 человек (и даже больше).

Отчеты показывают, что с началом нового столетия численность покрестившихся в станах продолжала прирастать по 2,5 – 4 % ежегодно, а в 1909 – 1915 гг. по 8 – 10 %. В общем, количество крещеных корейцев колебалось между 8 000 – 10 000 человек. В среднем это составляло около 50 % от всего населения корейских селений. Но в старейших станах, например, Корсаковском, Пуциловском, Синельниковском, подавляющее большинство населения (89 %) относило себя к православным. Более осторожно смотрели на христианство те, кто проживал в станах, созданных рядом с корейской границей. То, что к 1916 г. число крещений уменьшилось, можно объяснить изменением критериев подготовки людей, желавших принять православие, от которых требовалось знание и понимание основ христианской жизни.

«Поле» трудов Владивостокской корейской миссии не ограничивалось одними станами. Так, в других местах Приморья согласно сведениям из отчета в Св. Синод владыки Евсевия за 1909 г. проживало около 20 000 корейцев (как русских граждан, так и иностранцев), а покрестилось из них немногим больше 100 чел. Некоторыми исследователями приводятся данные о том, что в Южно-Уссурийском крае по неофициальным данным на 1910 г. находилось гораздо больше корейцев: до 100 000 чел. Таким образом, до этого времени активная просветительская работа с язычниками проводилась только в миссионерских станах. Чем и воспользовались пресвитериане, начавшие свою проповедь в приморских городах. Например, во Владивостоке к протестантам за один только год пришло до 800 корейцев, в Никольск-Уссурийске – около 100 человек.

Корейская миссия оказалась перед сложным выбором: либо ждать, пока народ осознанно подойдет к крещению, либо вообще его потерять для церкви вследствие мощной проповеди иностранных миссионеров. Этим можно объяснить то, что стали предприниматься энергичные меры по распространению православной проповеди среди корейцев, живших в разных частях края. Состоялись массовые крещения. Например, во Владивостоке, где епископ Евсевий несколько раз лично возглавлял торжество принятия православия корейцами. В Никольск-Уссурийске крещению предшествовал крестный ход от Никольского собора до р. Славянка, где крестилось сразу 253 чел. Владивостокская Покровская церковь под руководством ее настоятеля, протоиерея Василия Попова, превратилась в солидный миссионерский стан, в приходе которой числилось до 2 000 человек мигрантов. Подсчеты сведений из отчетов свидетельствуют, что с 1911 по 1914 гг. за пределами миссионерских станов принимало православие в среднем за год 2 600 корейцев. Значит, в Приморье к 1917 г. покрестилось от 18 000 до 20 000 корейцев.

Современники неоднозначно оценивали быстрое обращение в православие язычников. Одни считали, что всех корейцев, переселившихся в Россию, нужно как можно быстрее крестить. Другие им возражали, указывая на желание корейцев сохранять языческие нравы и поведение. На Иркутском съезде прозвучало такое суждение: многие корейцы во Владивостокской епархии крестились для того, чтобы быть принятыми в русское подданство; христианства они не знали и исполняли буддийские обряды. Примечательно, что когда русские войска потерпели неудачу в войне с Японией 1904 – 1905 гг., миссионеры почувствовали недоверие к себе со стороны корейцев, один из которых написал: «Боясь нашествия японцев, некоторые корейцы отрастили даже себе волосы (как известно, русского подданного и крещеного корейца можно узнать по коротким волосам)». Показателен, например, отзыв «одного корейца» о деятельности миссионеров: «Вот уже более 15 лет как продолжается просветительская деятельность наших миссионеров среди корейцев Янчихенского стана. За это время сменилось уже 5 или 6 проповедников… Внимание их почти целиком обращается на внешность – именно – на резание корейских головных шишек (из косы) и самый ритуал крещения. Крещеные корейцы не знают даже обычных молитв «Отче наш», «Богородицу», не мудрено, что они забывают даже имена, данные при крещении, а в церковь идут в сущности лишь, когда их гонят туда…».

К формализму в деятельности миссионеров приводила «языковая проблема». Как показало развитие ситуации в Приморье в начале XX в., пока корейцы не получили возможность слышать в храмах родную речь, молиться на своем языке, христианское обучение сталкивалось с заметными трудностями. Попытки наставлять корейцев при помощи китайских переводов, разработанных Пекинской Духовной миссией, были безуспешными. Хотя китайцы и корейцы пользуются одними и теми же иероглифами, но выговаривают их различно, что и мешало успешной катехизации корейцев. Миссионерам приходилось пользоваться услугами переводчиков до тех пор, пока в 1909 г. в епархии не появились священнослужители и катехизаторы из числа коренных корейцев, а также печатные издания на корейском языке. В 1910 г. в Приморье из Сеульской миссии доставили несколько сотен книжек на корейском языке (Евангелия, молитвенники и разные брошюры), интерес же к ним оказался таким великим, что не хватило для всех желающих. Настоятель Покровской церкви во Владивостоке составил два огласительных поучения, которое перевели на корейский язык и издали в количестве 3000 экз. для бесплатного распространения. Но наиболее существенные подвижки произошли после того, как в 1913 г. в епархии был организован переводческий комитет. Его постоянными членами стали 4 человека, в числе которых оказались председатель – епископ Никольск-Уссурийский Павел (знаток корейского языка), профессор Восточного института Г. В. Подставин, священник Василий Огай и катехизатор Иннокентий Цой. Трудами комитета были исправлены ранее вышедшие издания и переведены на корейский язык многие богослужебные книги. В итоге к 1916 г. все миссионерские станы были снабжены богослужебными книгами на корейском языке, что позволило совершать службы на понятном наречии.

Миссионерский труд среди нехристианского по корням народа сталкивался с национальными особенностями и привычками. Например, женщина-кореянка по традиции не имела права говорить с посторонними мужчинами и должна была, встречая священника, отворачиваться к нему спиной или прятаться. В корейских станах нормальным было развитие брачных отношений между мужем лет 30-ти или 50-ти лет и женой – девочкой лет 12-ти – 14-ти и наоборот, что в свою очередь приводило к нежеланию венчаться, а затем к сокрытию от общественного взора новорожденных младенцев из-за стыда быть молодыми отцами или мамами.

Мешали успешной миссионерской работе особые условия бытовой жизни корейцев, отдаленность друг от друга, как небольших поселков, так и отдельных фанз. Поэтому поначалу храмы обычно посещались только корейцами из близлежащих селений.

Однако наряду с тем, что в источниках приводятся примеры сохранения между крещеными иммигрантами двоеверия, в тех же материалах имеются факты и другого порядка: постепенного уменьшения численности язычников и ослабления их влияния на молодежь, утверждение в жизни крещеных корейцев христианских нравов. Например, в отчете за 1916 г. хотя и признается, что крестилось меньше, однако заметно больше стало проявлений добрых начал христианского образа жизни. Можно привести типичное сообщение миссионера за этот период: «Молебны большей частью совершались общественные, с водоосвящением и крестным ходом: во время деревенских общественных праздников, перед началом посева и по окончании полевых работ. Приходилось служить молебны и единоличные, по просьбе тех или иных лиц корейского населения: как-то на юбилеях, в дни рождений и за воинов, находящихся в рядах наших доблестных защитников. Панихиды служились в храме, в домах и на кладбищах». Деятельность старейших миссионерских станов (к примеру, Янчихэнского) ничем не отличалась в добром смысле от обычных приходов епархии.

Суммируя ряд данных, нужно заметить, что использование во Владивостокской корейской миссии метода инкультурации в начале XX в. создало благоприятные условия для введения в быт корейцев христианских основ жизни, например, более частое посещение храмов, приглашение на дом священников, прекращение работ в праздники, крещение новорожденных в раннем возрасте, размещение в домах святых икон, проявление заботы об украшении и сооружении церквей. Одной из причин изменения дел в лучшую сторону стало также расширение церковно-школьного обучения.

Как было сказано выше, Владивостокский епархиальный миссионерский комитет выделял часть своих средств на корейские школы, игравшим ключевую роль в улучшении образования иммигрантов. Обратившись к имеющимся сведениям в таблице 13 по южно-уссурийским станам, можно заметить, что если в начале XX в. действовало 11 церковных школ, то к 1917 г. их количество увеличилось в 2,3 раза, достигнув числа 25. Вместе с этим выросла и общая численность учащихся на 54 %.

Спад 1909 г. объясняется общим явлением для епархии, когда министерские чиновники пытались перевести церковные школы под свою опеку. Новые школы открывались практически ежегодно, состояние которых у корейцев было даже лучше, чем в русских поселениях. Это вполне понятно, так как родители хотели, чтобы их дети могли свободно ощущать себя гражданами России, говорить по-русски, знать обычаи своей новой родины. Можно, к примеру, привести высказывание благочинного миссионерских церквей свящ. Григория Ваулина, написанное в 1916 г.: «Почти нет ни одной деревни, где бы не было школы – даже в небольших выселках…. и со стороны учащихся никогда не бывает жалоб на корейцев в недостатке дров, освещения и проч., что очень часто наблюдается в русских селениях». Получая определенную материальную помощь от миссионерского комитета, корейцы сами строили добротные школьные здания, несли расходы по содержанию учебных помещений, наем сторожей и платили учителям не менее 50 % от величины жалованья. В станах существовало 5 двухклассных школ. Исследование источников указывает, что одной из показательных явилась Владивостокская Покровская школа, открывшаяся для детей из так называемой «корейской слободы». Очень важным здесь оказался принцип совместного обучения корейцев и русских.

Одной из серьезных проблем для корейских школ Приморья стало значительно меньшее количество занимавшихся в них девочек, чем мальчиков, что было вызвано известным отношением к женщине на востоке. Так, доступные статистические данные говорят о том, что 1904 г. мальчиков было 911, а девочек всего 124 человека, в 1907 г. – 771 мальчик и 41 девочка; в 1910 г. – 788 мальчиков и 68 девочек, т. е. в общем составе учащихся удельный вес женской половины занимал всего 7 – 11 %. Иными словами, опыт показывает, что не следует пытаться резко ломать определенные сложившиеся привычки, и лишь время вместе с постепенной христианизацией общества мигрантов преобразит их бытие.

Для роли воспитателей детей также необходимы учителя из самих же переселенцев. Например, в Приморье миссионерский комитет стал включать в преподавательский состав подготовленных учителей-корейцев. С 1907 г. такие педагоги были почти везде, они хорошо знали жизнь своего народа и прилагали большие силы для привлечения к обучению девочек. Наиболее лучшие результаты подлинного воспитания приносили те учебные заведения, в которых имелись школьные общежития, где дети жили и воспитывались в течение всего года. Это позволяло развиваться и закрепляться у подростков началам христианского образа жизни.

Одним словом, при всей обоснованности критичного отношения к действиям Владивостокской корейской миссии невозможно отрицать того, что спустя примерно 40 лет от начала ее развития, проповедь Православия среди иммигрантов начала приносить положительные результаты. Рубежом качественного перелома стал период 1907–1910 гг., когда корейцы начали постепенно приобщаться к общеепархиальной и церковноприходской жизни, выходя из замкнутого общества своих станов.

Таким образом, анализ становления в середине XIX – начале XX вв. Владивостокской корейской миссии позволяет выделить три этапа, в течение которых происходило ее последовательное оформление в особую структуру: 1) с 1865 г. (строительство первой часовни в корейских поселениях), 2) с 1899 г. (образование Владивостокского епархиального миссионерского комитета), 3) с 1912 г. (назначение во главе миссии викарного архиерея Владивостокской епархии). Ее устройство и деятельность могут быть поставлены в один ряд с другими известными православными миссиями, внесшими заметный вклад в область просветительско-миссионерского служения в восточных регионах. Организация работы проводилась как по территориальному принципу (миссионерские станы), так по «походному» (развитие миссии на обычных приходах). Основными просветительскими средствами были как обрядовые (совершение богослужений, проповедь), так и вне богослужебные (создание кружков ревнителей православия, организация собеседований в храмах, проведение торжественных крестных ходов, создание миссионерских дружин, оказание первичной медицинской помощи, развитие школьного просвещения, денежная поддержка бедных семей). В то же время недостаточное внимание уделялось развитию метода «рецепции» корейской культуры, что на фоне определенных политических интересов государства в регионе создавало впечатление «русификации», хотя миссия не ставила таких целей перед собой. Исключительной чертой Владивостокской миссии стало успешное развитие переводческой деятельности и практическая реализация православного принципа евангельского служения на понятном языке, что в последние годы Синодальной эпохи позволило значительно улучшить миссионерское дело. С точки зрения перспектив практика показала, что: а) кадры для духовенства из числа иммигрантов необходимо начинать готовить сразу же, б) миссионерские станы важно включать в общеепархиальную жизнь, предотвращая формирование «мигрантского гетто».

В целом Южно-Уссурийский край стал важнейшим миссионерским центром распространения Православия на юге Дальнего Востока, в северо-восточном Китае (Маньчжурии) и среди корейцев.

Иеромонах Павел (Ивановский)[193]

Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края[194]

I. Передвижение корейцев на русскую территорию

Заселение Южно-Уссурийского края началось в сравнительно недавнее время и продолжается до сего дня. В частности, корейцы не более полувека назад начали оседать на территории Приморской области. Но было бы совершенно ошибочным думать, что этот край и до занятия его русскими представлял собой издревле пустынные пространства, лишенные деятельности человека. Нет, по историческим и археологическим данным достоверно известно, что названная область в давно минувшие времена служила ареною деятельности исчезнувших племен, которые воевали друг с другом, сменяли друг друга и достигали разнообразного строя жизни, начиная с племен людей пещерных, не знавших употребления огня, и кончая теми, которые достигли в свое время значительной степени культуры – таковы, например, когуре.

Остатки древних укреплений, поселений, дорог рассеяны во многих местах Южно-Уссурийского края и, в особенности, по рекам Суйфуну, Даубихэ, Лефу, Сучану и др., а также в Посьетском участке, например, на полуострове Бодиско, в верховьях Монгугая, близ бухты Славянки, между рек Яньчу и Кизинь, близ с. Заречья.

По сведениям китайских и японских летописей, правда, очень скудных и сбивчивых, известно, что уже во времена Ханьской младшей династии (25 – 22 вв. до Р.Х.), на юге Посьетского участка, главным же образом в верховьях пограничной реки Амноккан, обитало племя когуре (по-китайски гао-гюй-ли), родственное фугой (или пую), жившему между средним течением Сунгари и Чанбошанем.

Когуре были по преимуществу скотоводы, любили музыку, богатые, шитые золотом платья, имели свою литературу.

По своим обычаям и приемам они очень напоминали, как и их сородичи фугой, древних японцев. В VII в. когуре прекратило свое существование: владения его в количестве 176 городов были поглощены Китаем.

Из китайской летописи «Шэн-у-цзи» мы узнаем, что по р. Амноккануже и на морских островах жило племя варга, а около оз. Ханки – чжурчжени, которые особенно усилились в XI в., заняв территорию Бохайского царства, имевшего место в VIII в. в пределах Северной Кореи и Южно-Уссурийского края. Само Бохайское царство просуществовало недолго, около столетия, перейдя еще ранее владычества чжурчженей в руки государства киданей в IX в. Все же имя «Бохай» многим более известно, чем наименования других исчезнувших с лица земли властителей нынешней Приморской области, ибо она и доселе называется некоторыми в шутку Бохайским царством. Как показывают исторические памятники (монеты, каменные плиты и пр.), в XII в. и позднее в Уссурийском крае обитали также племена или родственные китайцам, или же находившиеся под их сильным культурным влиянием.

Эти же памятники устанавливают тот интересный факт, что корейцы во время своего переселения в наш край вовсе не были для него новичками, но, судя по старинным корейским монетам и найденному в области сошнику корейского типа[195], можно с достоверностью предполагать, что народ этот в давно минувшие дни имел у нас свои земледельческие поселения.

Почему корейцы стали переселяться к нам в самую последнюю пору, в начале 60-х годов (XIX в.), относительно этого существуют довольно определенные и единогласные мнения, ибо и самое переселение совершилось на глазах уссурийских старожилов. Именно, на передвижение к нам корейцев повлияла совокупность следующих факторов:

1) В 60-х годах в соседней к России Хамгенской[196] провинции стали повторяться периодические недороды хлебов, что сильно отражалось на благосостоянии народа-хлебопашца. В 1864 г. постоянные сильные дожди не дали созреть хлебу, а ранние морозы окончательно погубили его и создали для корейцев поистине отчаянное положение.

2) В своем правительстве корейцы не находили ни поддержки, ни облегчения, наоборот, при обременительности разных налогов население сильно страдало от хищничества, произвола и бессердечия чиновничества, которое в известной мере являлось основным бедствием корейского народа.

3) Соседняя к Корее русская территория фактически никем не охранялась, была плодородна и, как справедливо говорит прот. Мичурин, корейцы «смотрели на Посьетский участок как на собственную землю».

4) Английский писатель Гриффис в своей книге «Корея – отшельническая страна» еще указывает на жестокие гонения на христиан в 60-70-х годах как на причину, заставлявшую население, при отсутствии сколько-нибудь сносного, справедливого суда, бежать куда глаза глядят, и в особенности на русскую территорию.

В 1864 г. уже образовалось на Посьетском участке первое корейское селение Тизинхэ в количестве 135 дворов, и затем наплыв переселенцев и созидание новых поселков продолжалось из года в год, то ослабляясь, то усиливаясь. В особенности большая волна переселенцев хлынула к нам из Кореи в 1869 г. (по Унтербергеру – около семи тысяч) вследствие повторившихся в этот год неурожая и голода. Прот. Мичурин сообщает еще и такой факт: в означенный год в бухте Гошкевича (на юг от Кенхына) разбилось американское торговое судно Смита. Жители Кенхынского округа разграбили судно. Возникло дело, и начался суд, который окончился казнью окружного и пограничного начальников. Та же участь ожидала и многих простых корейцев, причастных, а может быть и непричастных, к делу разграбления, почему жители Кенхынского округа, около 120 семейств, в страхе бежали уже по проторенной дорожке в Посьетский участок.

Голодная беспомощная толпа в несколько тысяч человек невольно обратила на себя внимание нашего правительства, которое и из чувства сострадания, и из-за опасения появления заразных болезней среди переселенцев и затем среди русских пришло к первым на помощь. Русская администрация помогла корейцам разместиться, устроиться на зиму, выдавала ссуду хлебом.

До сей поры русское правительство смотрело на переселение в наши пределы корейцев не только сквозь пальцы, но и благосклонно, ибо, во-первых, корейцы заполняли пустопорожние земли, и, во-вторых, новые обитатели оказались народом мирным, земледельческим, который вскоре уже оказал благодетельное влияние в крае, вроде, например, понижения цен на различные земледельческие продукты. Но массовое передвижение корейцев в Посьетский участок озаботило русское правительство: подобное явление не было выгодно для нас и не входило в планы русской политики. Нужно было позаботиться и о своих коренных переселенцах, наметив и для них плодородные участки и, наконец, самое главное, – заселение корейскими выходцами пограничных земель не только не входило в русские интересы, но было признано прямо-таки вредным. Посему, в начале 70-х годов корейцев стали размещать в глубь страны по рекам Суйфуну, Шуфану, Лефу, Май-хэ, а в 1872 г. 500 корейцев были направлены в Амурскую область, где они на одном из притоков Амура образовали с. Благословенное. Немного ранее указанного года из с. Тизинхэ было вывезено на пароходе «Морж» до полутысячи человек и первоначально перемещены в Раздольное, а затем по долине Суйфуна и Шифана. Часть переселенцев поступила работниками к китайцам, а другая образовала постепенно селения: Кроуновку, Пуциловку, Корсаковку и на Цемухэ – Андреевку. Всего было вывезено из Посьета четыре партии, причем правительство выдало заимообразно на каждого человека по 1 пуду ржи для посева и 1 пуду муки. Однако передвижение корейцев в Посьет не ослабевало: новые и новые потоки выходцев из-за границы стали сильно озабочивать и тревожить нашу администрацию. Дело в том, что корейцы все же были чуждая нам нация, при том туго поддававшаяся ассимиляции с русскими. Требовалось в Уссурийский край – оплот нашего владычества на Дальнем Востоке – двинуть более надежный колонизаторский элемент. И вот русское правительство прибегло к решительным мерам: с согласия корейского правительства все его подданные, перешедшие на нашу землю, были разделены на три категории: корейцы, осевшие на русской территории до 25 июля 1884 г., остаются у нас навсегда, принимают русское подданство и получают надел в 15 десятин на каждую семью; корейцы, появившиеся позднее 25 июля 1884 г., должны распродать свое имущество и в двухлетний срок вернуться в свое отечество или перейти в третью категорию работников-корейцев, приходящих весною в наши пределы на летний заработок. Последние две категории обязаны были приобретать за 5 руб. ежегодно паспорт-билет от местного пристава.

Детальная разработка и приведение в исполнение означенного решения правительства совершилось не ранее 1891 г., когда корейцы второй категории частью ушли обратно на родину и в Маньчжурию, а частью ускользали из рук полицейской власти, которая не имела силы ни разобраться досконально в разграничении корейцев на две категории, ни уследить за появлением новых корейских фанз где-либо вдали от дороги.

Прот. Мичурин пишет по этому поводу следующее: «Мне лично хорошо известно, как один заседатель собрал с помощью казаков человек до двухсот корейцев и стал выпроваживать их за границу. Корейцы, несмотря на удары казачьей нагайки, далее Новокиевска идти отказались, все легли на землю и скорее готовы были отдать свои души под ударами нагайки, чем возвращаться на родину. По распоряжению заседателя поданы были до 50 корейских арб, запряженных быками, и вот стали корейцев упаковывать пластом в арбы по нескольку человек на каждую. Уложили всех на 40 подводах и строго-настрого приказали погонщикам гнать поскорее быков с живой кладью. Провезли таким образом корейцев версты две– три, и им сделалось от подобной поездки «скучно»[197]: взмолились они и дали обещание тихо и мирно уйти за границу. Выслали этих корейцев за границу, а они через месяц, а может быть и ранее, снова явились на русскую территорию».

Сознавая свою малосильность при наличности данного состава полиции для борьбы с наплывом в Посьет корейцев путем одних крутых мер, администрация стала облагать корейцев некоторыми налогами, привлекать их к земским работам наряду с китайцами. Так, трудами тех и других и на их средства при незначительном пособии от казны были проведены грунтовые дороги от Новокиевска до Раздольного и от Океанской на Сучан и Ольгу. Всего проложено дорог почти на 1000 верст, а также вывезена масса телеграфных столбов. С другой стороны, правительство не спешило с принятием корейцев в русское подданство, и только в 1894 г. при генерал-губернаторе Духовском корейцы первой категории были допущены к верноподданической присяге, а переселенцам второй категории была дана новая отсрочка и подвергнуты были пересмотру их права. Решено было не препятствовать корейской колонизации Посьета и низовьев Амура, но все усилия употребить на скорейшее обрусение неродственного нам элемента.

Корейцам было дано крестьянское самоуправление, судились они по русскому уложению, среди них энергичнее начало вводиться школьное и миссионерское дело, о чем мы, и сообщим в последующих главах.

В 1880 г. в Посьетском участке были учреждены две волости: Тизинхэнская и Фаташинская. В состав первой вошли: Тизинхэ, Краббэ, Адими и Сидими, а в состав второй: Фаташи, Янчихэ, Нов. деревня, Савеловка, Заречье и Красное село. Волостные старшины назначались по выбору корейцев, причем последние и на русской территории перенесли на своих ближайших начальников те значительные авторитет и влияние, которыми пользуются в их прежнем отечестве должностные лица.

Поименованные волости просуществовали недолго: корейцы начали усиленно просить о соединении обоих правлений в одно, и действительно после вырешения сего вопроса на месте исправником П. А. Занадворовым с выборными от корейцев было определено с 1 января 1882 г. открыть в Янчихэ одно волостное правление для всего Посьетского участка.

В 1900 г. Янчихэнская волость выделила из себя другую самостоятельную Адиминскую.

Все корейское население Приморской области к 1 января 1898 г. исчислялось, по Унтербергеру, в количестве 23000 душ, в том числе и пришедших в область на летние заработки.

В приложенных ниже ведомостях имеются ввиду корейцы русско-подданные и те, которые входят в состав миссионерских участков. Помимо же сего, в области проживает масса корейцев в ведении русских волостей, а также временных обитателей первой и второй категорий. По сравнению с русско-подданными таких корейцев проживает в области от 30–40 процентов.

Примечание: В графе 1901 г. показаны исключительно русскоподданные корейцы. Не русско-подданных корейцев в районе участка проживает до 300 дворов.

II. Первые миссионеры среди корейцев

Начало христианской проповеди и миссионерской деятельности среди корейцев положено приснопамятным святителем Иннокентием (Алеутским, впоследствии – митрополит Московский).

После того, как Св. Синод в 1856 г. разрешил открыто начать проповедь среди инородцев Амурского края, Преосв. Иннокентий со свойственной ему ревностью начал открывать отдельные миссии среди гольдов, гиляков, мангунов и пр., живших по Амуру, Амгуни и Зее. Вскоре же после того, как корейцы стали оседать на русской территории, выражая вместе с тем желание принимать «русскую веру» и подданство, Преосв. Иннокентий обратил внимание и на Южно-уссурийский край, где вследствие сего в 1865 г. корейцы, обитавшие около Новгородской гавани, начали впервые принимать христианскую веру.

Но при недостатке священнослужителей вообще и благовестников в особенности и, вместе с тем, при условии открытия миссионерского дела почти одновременно во многих местах и среди различных инородцев необъятной епархии, – христианская проповедь у корейцев сначала раздавалась очень слабо, и дело продвигалось туго. В первое десятилетие после появления корейцев в пределах русских владений миссионерское дело среди них являлось как бы побочным, оно поручалось приходским пастырям, обремененным требоисправлением, а иногда велось людьми, можно сказать, случайными на нашей окраине (иером. Валериан). Проследить за первыми шагами нашей миссии в указанный период было очень трудно, приходится ограничиваться главным образом записью прот. П. Мичурина, сделанной на основании отрывочных рассказов старожилов Уссурийского края.

В самом начале 70-х годов Преосв. Вениамин сделал распоряжение двум священнослужителям Южно-Уссурийского края заняться просвещением корейцев с надлежащим усердием. Если судить по цифровым данным, то предписание Владыки в самый ближайший срок стало приводиться в исполнение не только с ревностью, но и с блестящим успехом. Так, за 2–3 года (по 1873 г.) в крае уже насчитывалось 2083 крещеных корейцев. Но едва ли можно было особенно радоваться такому быстрому успеху, если принять во внимание незнакомство этих двух пастырей с языком выходцев – корейцев, недавно появившихся в пределах России, а также и то, что новокрещенные требовали за собою бдительного попечения и руководства в новой для них жизни, что, разумеется, слишком тяжело было выполнить упомянутым священникам, относившим при том и свое чисто приходское, требоисправительское служение.

Что касается корейцев, то они и не требовали особых увещаний для принятия православия и крестились охотно, но их главным побудительным мотивом стать «русскими» по вере служило желание закрепиться на русской территории и пользоваться ее богатыми земляными угодьями.

Для удовлетворения религиозных потребностей корейцев была устроена в 60-х годах в Ниж. Янчихэ первая православная часовня, затем в 1872 г. воздвигнута часовня для корейцев на Посьетском участка в с. Корсаковском во имя Св. Иннокентия Иркутского, а в следующем году сооружена часовня в с. Кроуновке во имя Покрова Ир. Богородицы. В это же приблизительно время (1872 г.) была построена вторая часовня для корейцев Посьетского участка в с. Тизинхэ.

К концу 70-х годов относится начало возникновения самостоятельных корейских приходов. Именно, в 1870 г. общество корейцев, поселившихся в долине Суйфуна, обратились с просьбою к Преосв. Мартиниану о том, чтобы им было дозволено на свои собственные средства построить храм, содержать отдельный причт и таким образом образовать независимый от русских селений корейский приход.

Желание присуйфунских корейцев было осуществлено в 1883 г., когда к церкви, воздвигнутой на их иждивение, был назначен особый священник-миссионер. Ведению последнего подлежали селения: Корсаковское, Пуциловское, Синельниковское (ныне самостоятельные миссионерские станы) и Кроуновское.

На год же ранее (1882 г.) был открыт самостоятельный Янчихэнский стан среди корейцев Посьетского участка с храмом во имя Святителей Московских и Иннокентия, Ей. Иркутского Чудотворца.

Затем один за другим стали возникать среди корейских селений храмы Божии и открываться отдельные миссионерские станы (о чем мы скажем подробнее в главе «Миссионерские станы»), причем корейцы не скупились в средствах, как на постройку церквей, так и на помещение для миссионеров и под школьные здания.

Имена первых миссионеров, проповедовавших среди корейцев, сохранились и в официальных документах, и в памяти народной, но сведения об их деятельности, повторяем, очень скудны, может быть потому, что мы не смогли разыскать и использовать подходящий для нашей цели материал.

Вот что можно сообщить о нижепоименованных миссионерах.

Иеромонах Валериан. В метрических записях имя иером. Валериана фигурирует с 17 января 1865 г. по 26 июля 1870 г. Откуда он, как попал в здешний край, – сие покрыто мраком неизвестности. Прот. Мичурин пишет, что «он (иеромонах) оставлен был в Посьете, кажется, судном «Баян». Посьетский участок в то время только начал заселяться неведомыми для нас язычниками – выходцами из Кореи, так что и новый край, и обитатели его были в буквальном смысле для о. Валериана «terraincognita». Но так было недолго, потому что в своих миссионерских путешествиях о. Валериан положительно исколесил Южно-Уссурийский край вдоль и поперек: район его деятельности простирался от юга Посьета до Ольги и по долинам Суйфуна, Даубихэ и другим рекам. Еще и теперь живы некоторые лица, делившие с первым миссионером труды и лишения по его многоверстным поездкам. В городе Никольске сохранилась доселе изба, в которой совершалось о. Валерианом богослужение. В Новокиевске же о. Валериан соорудил первую в крае часовню – «основу насаждения православия» среди корейцев.

Нам, людям нынешних дней, трудно изобразить характер и объем деятельности первых пастырей-миссионеров хотя бы потому, что, как справедливо замечает прот. о. Мичурин, «в настоящее время изменилась жизнь и бытовые условия, изменилась вместе с тем и точка зрения, так что мы не можем представить трудностей жизни и деятельности в совершенно обособленном крае, не поддающемся полному изучению».

В памяти некоторых лиц о. Валериан известен под прозвищем «кондячка», потому что он мог подкреплять себя «стомаха ради» только коньяком. Тем не менее о. Валериан был человек жизни весьма умеренной, и все лица, помнящие его и его деятельность, не иначе о нем отзываются как с прибавлением эпитета «почтенный и высокочтимый». При том о. Валериан был человек и высокообразованный (он из униатов), прекрасно знавший языки английский и еврейский. Служебная деятельность о. Валериана закончилась на Сахалине в Дуе, где и возможно отыскать какие-либо следы, относящиеся к истории просвещения корейцев Южно-уссурийского края.

Деятельность последующих пастырей-миссионеров более кратковременна и менее выделяется с какой-либо интересной стороны.

Иеромонах Тихон временно проживал в Никольске с 1 января по 1 сентября 1871 г., отправлял все текущие требы, но не крестил ни одного корейца.

Протоиерей Верещагин, питомец Ситхинской духовной семинарии: служебная его деятельность относится к 1871 – 1873 г. О. Верещагин проживал во Владивостоке, но и миссионерствовал среди корейцев. Во Владивостоке он устроил первую церковь, здесь же он и успокоился.

Священник Василий Пьянков имел место жительства в Никольске, но для исполнения пастырских обязанностей и с миссионерской целью путешествовал во всему Южно-уссурийскому краю. Служение в Никольске о. Пьянкова продолжалось с 1 сентября 1871 по 1 сентября 1872 г. и закончилось в крае в 1876 г.

В Тизинхэ Пьянков устроил часовню, каковая за ветхостью была разобрана в 1882 г.; он же первый открыл в этом селении корейскую школу и приискал к ней учителя. Из означенной школы о. Василий выбрал несколько мальчиков-корейцев, а именно: Семена Цой, Ивана Тен, Илью Ким и Петра Цой (ныне Янчихэнский волостной старшина), желая взять их на свое попечение и «вывести в люди». Проживая с корейчатами во Владивостоке, о. Василий на изысканные средства одевал их и питал, руководствуя и наставляя их. По ходатайству о. Василия и с согласия адмирала Кроун корейчата по надлежащем испытании были назначены юнгами на «Соболь».

Таким образом, о. Василий не только первый устроил среди корейцев школу, но и положил начало маленькому интернату из школьников-корейцев, стараясь не только научить их грамоте, но и приобщить к «русскому духу», насколько он мог быть воспринят корейской натурой.

Затем о. Василием воздвигнуты еще часовни в следующих пунктах: в Янчихэ, 1872 г., но она просуществовала недолго, сгорела. В 1873 г. в память посещения края Великим князем Алексеем Александровичем устроена часовня в поселке Хаджида (Краббе); через три года она была разобрана за ветхостью и сооружена новая часовня в с. Янтауза, каковая существует и по сие время.

Священник Иосиф Никольский (с 19 мая 1872 г. по 1 января 1880 г.), окончивший курс в Калужской духовной семинарии. Проживая в Никольске, о. Иосиф отсюда разъезжал по всему Уссурийскому краю, крестя корейцев Посьетского участка и Корсаковской волости. В этом же районе о. Иосиф отправлял и все требы, ибо, кроме него, имелся священник лишь в одном сел. Камень-Рыболов, где находится самая древняя церковь Уссурийского края.

Первые записи крещеных корейцев Никольско-Суйфунского прихода встречаются по метрикам этой церкви только с 27 февраля 1873 г.

После о. Иосифа корейцами Посьетского участка заведовал священник Иоанн Сечко.

Священник Филипп Типцев (с половины 1882 по 1885 г.), сын крестьянина-малоросса деревни Владимировки, что близ г. Благовещенска.

О. Филипп нигде не получил образования, а грамоте научился самоучкой. Ввиду того, что до о. Филиппа все иереи в крае были люди приезжие, не свои, то о. Типцева прот. Мичурин именует «первым коренным миссионером» Владивостокской, а тогда Благовещенской епархии.

О. Филипп Типцев устроил в Янчихэ церковь, которую освятил Преосв. Мартиниан в 1883 г. Денежные средства на храм даны были Миссионерским комитетом, а материал был доставлен корейцами.

О последующих миссионерах Посьетского участка о. Александре Быстрицком, о. Иакове Крахмалеве, о. Петре Ляхоцком и других см. в сообщении Янчихэнского миссионера о. Григория Прозорова в гл. III Миссионерские станы.

О первых миссионерах как Посьетского участка, так и Корсаковской волости (Илия Пляскин, Александр Новокшенов, Иннокентий Верещагин) в общем нужно сказать следующее, – все они служили во вверенных им приходах сравнительно очень непродолжительное время: три-пять лет; это в большинстве случаев обычный срок их службы. Нечего говорить, что за такое короткое время миссионеры не могли надлежащим образом примениться к своей пастве («всем бых вся»…), ни изучить у корейцев нравов, обычаев и языка, ни утвердить новокрещеных в правилах святой веры и пр., а это все и важно, и необходимо, и составляет краеугольный камень деятельности благовестников. Тем не менее, миссионеры среди корейцев по мере возможности делали свое дело, являясь почти всегда пастырями непостыдными, а подчас и достохвальными. И это не фраза. Что первые миссионеры относили свои обязанности не формально, имели дело не с цифрами, а влагали в свое служение «душу живу», которую также искали, прежде всего, среди просвещаемых, это видно из того, что большинство миссионеров заслужило теплую любовь и благодарную память среди корейцев. Корейцы всячески выражали свою признательность любимым пастырям: подносили им драгоценные кресты, иконы, провожали их при отъезде всеми селениями, проливали при разлуке искренние слезы, собирали деньги сиротам после смерти миссионера и пр. (таковы о.о.: Александр Быстрицкий, Петр Ляхоцкий, Михаил Телятьев, Александр Новокшенов и др. См. гл. III Миссионерские станы).

Этот жизненный факт важен в том отношении, что он, безусловно, свидетельствует о способности корейцев войти в сердечные, искренние и тесные отношения с пастырем – миссионером и церковью Христовой. Корейцы умеют ценить и ценят то, «что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно»… (Флп. 4,8), а потому мы не можем полагаться на свидетельство тех миссионеров, которые говорят об индифферентизме, равнодушии корейцев к религии, о равнодушии даже христиан. Не можем полагаться потому, что такой миссионер не верит в свое собственное дело, – дело, которое и движется верой и на которое он поставлен, а потому, его слова много теряют в своей ценности. Пастырь, свидетельствующий плохо в особенности о своих пасомых, свидетельствует против самого себя. Во-вторых, мы знаем совершенно противоположные отзывы других миссионеров, сами знаем не только хороших христиан-корейцев простолюдинов, – но и пастырей, вышедших из среды тех же корейцев.

Свет Христов, просвещающий всех, да озарит чрез достославных благовестников души корейцев, да изольет на них обильно дары Всесвятого Духа, чтобы они стали с нами едино, и чтобы было «едино стадо и Един пастырь».

III. Миссионерские станы и школы

В пределах Южно-Уссурийского края существует девять миссионерских станов: Корсаковский, Пуциловский, Сине льниковский, Янчихэнский, Тизинхэнский, Адиминский, Заречный, Мангугайский и Посьетский (походная миссия).

До открытия самостоятельной Владивостокской епархии и до прибытия в край в начале 1899 г. Преосвященного Епископа Евсевия большинство станов существовало лишь как разграничительная единица и как пункты, которые были намечены для пребывания миссионеров.

Из всех перечисленных шести станов Посьетского участка только один стан Янчихэнский до перемещения во Владивосток Преосв. Евсевия имел отдельного миссионера и свой собственный храм.

Нечего говорить, что такие условия для успеха миссионерского дела во всем Посьетском участке были весьма неудовлетворительны, и, требовалось возможно скорое и возможно большее увеличение среди корейцев самостоятельных станов. Потому-то вслед за открытием Владивостокской епархии и в последующие три года число станов Посьетского участка было увеличено в шесть раз, причем были выстроены и освещены Преосв. Евсевием церкви или церкви-школы и назначены к ним отдельные миссионеры, обеспеченные приличным содержанием и казенным помещением. В каждом стане имеются школы с программою одноклассных и школы грамоты с соответственным количеством учителей, так что для развития миссионерского дела среди корейцев в настоящее время сделано все, что признавалось нужным и возможным.

Ниже мы помещаем краткие сведения отдельно о каждом стане Южно-Уссурийской миссии. Сведения эти мы получили из ответов на составленные нами вопросные пункты, разосланные миссионерам корейской миссии, которым для получения данных приходилось обращаться, помимо официальных документов, и к «старикам»-корейцам.

Корсаковский стан

Корсаковский стан состоит из двух сравнительно больших селений: собственно Корсаковки и Кроуновки, расположенных на ровной местности в 25 верстах от г. Никольска-Уссурийского.

По словам крестьянина с. Корсаковского Иоанна Петрова Цой, первые корейцы в количестве семи семей появились в пределах Корсаковского стана в 1867 г. в апреле. Они поселились по долине реки Шуфана и тем самым образовали ядро будущего самостоятельного прихода.

Корсаковский стан до 9 июня 1883 г. находился в ведении причта церкви г. Никольска, откуда наезжали священники, совершая крещение и другие требы.

Корсаковский стан рос в следующей постепенности: в 1872 г. здесь была устроена и освящена часовня во имя Св. Иннокентия Еп. Иркутского. Часовня была фанзового типа: на столбах, обмазанная глиной и сверху крытая соломой.

В 1887 г. сооружена деревянная, одноэтажная с колокольней на каменном фундаменте церковь, освященная в следующем 1888 г. Преосвященным Гурием во имя Св. Иннокентия Иркутского. Средства на построение храма собраны были среди прихожан-корейцев с незначительным пособием из Миссионерского общества.

Первым священником, заведовавшим Корсаковским станом, был Илья Пляскин, прослуживший с 9 июня 1883 г. по июнь 1885 г. За это время им окрещено 256 корейцев обоего пола.

С июня 1885 г. по 8 сентября 1887 г. Корсаковский стан подлежал ведению причта г. Никольска. Временно заведовавший священник о. П. Мичурин окрестил 56 корейцев обоего пола.

С 1887 г. по 16 апреля 1892 г. священник о. Александр Иовокшенов окрестил 439 человек.

С 1892 г. по 13 декабря 1896 г. священник о. Алексей Михайловский крестил 377 человек.

С 1986 г. и по сие время миссионерствует о. Иоанн Литвинцев, окрестивший 633 человека.

Среди корейцев Корсаковского стана особенно благодарную память заслужили священники (ныне протоиерей) о. Павел Мичурин и о. Александр Новокшенов.

С июня 1883 г. по 1 июля 1903 г. крещено в поименованном стане 972 корейцев мужеского пола и 789 женского, а всего 1761 человек.

В летописях Корсаковского стана не записано никаких выдающихся событий.

Пуциловский стан

Корейцы, населяющие Пуциловский стан, первоначально появились осенью 1867 г. в Посьетском участке. Корейцы бежали из своего отечества, терзаемые ужасами голода. Голод, по словам стариков, был так велик, что многие бросали жен и детей, а некоторые употребляли в пищу человеческое мясо. На русской территории приютили несчастных беглецов, снабжали их правительственным продовольствием. Затем, когда появилась еще масса людей, гонимых голодом из местностей Кенхынского уезда, то по распоряжению нашего правительства были отправлены из Новокиевска на пароходе во Владивосток 75 семей, которые прожили здесь около года. Весною 1868 г. двинулись в пределы нынешнего Пуциловского стана десять семей, вслед за которыми потянулись еще 56 семей корейских, перезимовавших в Никольске. Все эти семьи осели в 30 верстах от Никольска на западе и в 15 верстах от Суйфуна по долине р. Лючихэзы.

В то время в этой местности пахотной земли не имелось. Вся долина была покрыта лесом, поселений вокруг не существовало, исключая Корсаковки с 50 дворами.

Первоначально корейцы обрабатывали земли мало и с большим трудом, «поднимая» ее тяпками, пока через год не было выдано в помощь местному населению от правительства семь быков.

До 1891 г. все духовные требы для корейцев нынешнего Пуциловского стана отправляли миссионеры соседней Корсаковки, а еще ранее, до открытия прихода в последнем пункте, пуциловцами заведовал причт из Никольска, а временами и наезжие из Владивостока священнослужители.

Первые христиане-корейцы прибыли в Пуциловку из Никольска, где в 1868 и 1869 гг. крестилось тридцать семей.

1 января 1891 г. Пуциловский стан выделился из Корсаковского, образовавши самостоятельный приход.

В 1889 г. была заложена большая деревянная церковь на каменном фундаменте с колокольнею; она освящена Преосв. Гурием 2 января 1891 г.

14 апреля 1902 г. 14 апреля пуциловцев постигло горе: церковь, сооруженная на их средства, сгорела. Впрочем, ревностные прихожане не пали духом, быстро собрали между собой сумму, необходимую для постройки нового храма, который и был окончен весною 1903 г. Пособия от Миссионерского общества отпустили 1000 руб. Теперешний светлый и поместительный Пуциловский храм освящен Преосв. Евсевием 7 мая 1903 г.

Первым священником к Пуциловскому стану назначен о. Иннокентий Верещагин 1 января 1891 г., прослуживший здесь до самой смерти, последовавшей в 1895 г. О. Иннокентий крестил 224 корейцев обоего пола. Корейцы с уважением относятся к памяти о. И. Верещагина.

После о. Иннокентия миссионером состоял до последнего времени о. Тихон Ильинский, недавно смененный о. Василием Чистяковым.

При о. Тихоне воздвигнут новый храм, причем, конечно, о. миссионер употребил со своей стороны немало трудов и усердия.

В первый год по выделении Пуциловского стана в исповедных росписях за 1891 г. значилось крещеных 617 душ и некрещеных 302 человека, всего 919. А по той же росписи за 1903 г. значится крещеных 1132 души и некрещеных 102. Всего 1234 человека.

Синельниковский стан

Синельниковский миссионерский стан заселен выходцами из Кореи во времена страшного голода 1869 г. Первоначально эти корейцы перешли из Посьетского участка и поселились на некоторое время, побуждаемые русским правительством, на Ханке около села Камень-Рыболов, затем, с разрешения того же правительства, они обосновались в 1872 г. в 30 верстах от Никольска вверх по Суйфуну, там, где ныне Покровское кладбище. Переселенцев всего пока было семь дворов.

Но когда русские переселенцы – казаки – образовали по р. Суйфуну с. Покровку, то корейцы снова почему-то передвинулись на новое место верстах в пяти выше Покровки. Может быть, это было сделано по распоряжению майора Нежина, который дал и название образовавшемуся корейскому поселку «Синельникове» в честь Иркутского генерал-губернатора Синельникова.

Синельниково раскинулось небольшими хуторами по обеим сторонам Суйфуна, а именно: по правую сторону – Сю-нам-сянсой, Тошей, Хасой; и по левую – Пандилое, Тюнсой, Квансой и Пук-хасой.

По рассказам корейцев-старожилов, их первоначально крестил проезжавший архимандрит, имя которого они не помнят, а затем из священников крестили: о. Илия Пляскин, о. Александр Новокшенов и о. Алексей Корелин.

С самого начала Синельниково находилось в ведении Корсаковского стана, а затем оно отошло к Покровскому приходу (в октябре 1889 г.) и, наконец, в 1891 г. здесь открыт самостоятельный миссионерский пункт.

Постройка нынешней Синельниковской церкви начата в 1888 г., но сначала предполагали иметь в сооружаемом здании лишь простую часовню, хотя и с иконостасом. Часовня построена на средства корейцев и обошлась им в 3 тыс. руб.

Ввиду различных несогласий между Покровскими прихожанами и корейцами последние постановили на сходе ходатайствовать об открытии самостоятельного Синельниковского прихода, что для них не представляло особого затруднения в материальном отношении, так как они и всегда почти одни платили в Покровку на содержание церкви и школы.

Желание синельниковских корейцев исполнилось: здание церковное было освящено Преосв. Гурием 3 января 1891 г., а еще ранее в 21 ноября 1890 г. открыли самостоятельный приход, к которому назначен был миссионером о. Алексей Мельников, крестивший 35 человек.

С 25 июня 1892 г. по 17 марта 1893 г. служил о. Иннокентий Верещагин, окрестивший 162 человека.

После о. Верещагина и до сего дня миссионерствует священник природный кореец о. Иоанн Рязановский. Последним крещено 652 человека.

Итого крещено по 1 июля 1903 г., включая 405 человек, просвещенных временно заведовавшим станом о. Алексеем Корелиным, всего 1254 человек обоего пола. И по Синельниковскому стану особую любовь и признательность среди корейцев заслужил добрый пастырь о. Александр Новокшенов.

Все вышепоименованных три стана расположены недалеко друг от друга и образуют собой группу миссионерских пунктов Суйфунского участка.

Как видно из ниже помещенной сравнительной ведомости № 3, в Суйфунском участке дело обращения язычников в православие идет весьма быстро, и количество некрещенных считается там десятками, тогда как в Посьетском участке оно измеряется пока сотнями.

Янчихэнский и Тизинхэнский станы

Сведения по Янчихэнскому и Тизинхэнскому станам составлены одним лицом, именно о. Григорием Прозоровым в виду того, что миссионер второго стана о. Иоасаф тогда только что был переведен в Гижигу.

О. Григорий Прозоров пишет, что в пределах Янчихэнского и Тизинхэнского станов корейцы-переселенцы появились около 1864 г. В означенном году 12 семей корейцев перешли границу основали с. Тизинхэ. Следующие затем из Кореи переселенцы основали в 1865 г. села Нижняя Янчихэ и Верхняя Янчихэ, в 1866 г. – Сидими, в 1869 г. – Адими и Верхняя Адими, в 1878 г. – Фаташи, в 1879 г. – Новая Деревня, в 1880 г. – Красное Село, Нагорная, Заречье и Рязаново, в 1884 г. – Песчаная и Кедровая Падь, в 1885 г. – Сухановка и Мангугай и в 1889 г. – Брусье. К 1890 г. всего переселилось из Кореи до 1600 семей, около 9000 душ обоего пола.

Все перечисленные выше корейские селения и, кроме того, русские – Занадворовка, Богословка, Попова Гора и Овчиникова Заимка – до последнего времени входили в состав Янчихэнского миссионерского стана. Причт Янчихэнской церкви по обширности прихода и многочисленности населения, естественно, не мог удовлетворить всем религиозным потребностям своих прихожан православного исповедания; относительно же просвещения корейцев-язычников нечего уже было и думать одному миссионеру. В виду этого по ходатайствам Преосвященнейшего Гурия, бывшего Епископа Камчатского, Курильского и Благовещенского, Св. Синодом было разрешено выделить из Янчихэнского стана в 1888 г. – Мангугайский и в 1891 г. – Тизинхэнский, Адиминский и Зареченский станы. Таким образом, Янчихэнский стан разделился, считая и Посьетский, на 6 станов; но фактическое разделение произошло лишь в декабре 1899 г. При этом в составе Янчихэнского стана остались селения Нижняя Янчихэ, Верхняя Янчихэ, Фаташи и Новая Деревня, а в состав Тизинхэнского выделились Тизинхэ, Барановка и Сухановка.

Первым благовестником Слова Божия среди корейцев Янчихэнского и Тизинхэнского станов был иеромонах Валериан, приезжавший из Владивостока в период с 1866 по 1870 г.; корейцы припоминают его очень смутно. После о. Валериана в 1870 и 1871 гг. наездом благовестил священник о. Иоанн Верещагин, который окрестил корейцев, как говорят, очень много. В 1872 – 1876 гг. приезжал миссионер, священник о. Василий Пьянков. При о. В. Пьянкове в 1872 г. в селах Нижняя Янчихэ и Тизинхэ построены на местные средства часовни, фанзовые, из коих первая сгорела 4 мая 1883 г., а последняя разобрана за ветхостью в 1882 г. С 1876 до начала 1882 г. все пастырские обязанности у корейцев исполнял священник Посьетской церкви о. Иоанн Сечко.

Около 1882 г. был открыт самостоятельный Янчихэнский миссионерский стан. 11 апреля этого года Преосвященнейшим Мартинианом, бывшим Епископом Камчатским, Курильским и Благовещенским, был назначен к Янчихэнской церкви 1-й миссионер, священник о. Филипп Типцев. В конце июля того же года с благословения Преосвященнейшего Мартиниана была заложена в с. Нижняя Янчихэ церковь во имя святителей Филиппа, Митрополита Московского и Иннокентия, первого Епископа Иркутского, Чудотворца. К весне 1883 г. церковь уже отстроилась и 9 июня Преосвященнейшим Мартинианом освящена. Строилась церковь на средства, отпущенные из благовещенского комитета Православного миссионерского общества при участии местного корейского населения, которое доставило весь необходимый для постройки лесной материал. Священник о. Филипп Типцев пробыл при Янчихэнской церкви до 5 декабря 1885 г., за время своей службы просветил Св. Крещением 114 мужского и 75 женского пола. Обоего – 189 душ.

После Типцева служил о. Александр Быстрицкий, который за сравнительно недолгую службу при Янчихэнской церкви (с июня 1886 по 14 мая 1888 г.) снискал особое расположение корейцев как своими усердными и полезными трудами по просвещению их светом веры Христовой (просветил Св. Крещением 214 мужского и 116 женского пола, обоего – 330 душ), так и своею обходительностью и приветливостью. Трудами о. Александра был почти заново отремонтирован храм, на что употреблено до 2500 руб., из коих 1500 руб. отпущены из благовещенского комитета Православного миссионерского общества, а остальные от прихожан. Благодаря заботам же о. Александра построен приличный каменный дом под квартиру миссионера. При о. Александре пожертвован в Янчихэнскую церковь московским купцом В. Куликовым иконостас. Труды о. Александра на пользу Янчихэнской церкви были оценены и епархиальным начальством, и прихожанами-корейцами. Последние выписали о. Александру наперсный крест, стоимостью в 300 руб., но, к прискорбию, принять этот крест о. Александру не пришлось, так как волею Божею умер, и крест получили уже его наследники. Про приветливость и хлебосольство о. Александра и матушки корейцы и сейчас при случае вспоминают.

Священник о. Иаков Крахмалев прослужил с 30 мая 1888 по 15 января 1891 г., за недолгое свое служение при Янчихэнской церкви просветил Св. Крещением 447 мужского и 410 женского пола, обоего – 857 душ.

Священник о. Петр Ляхоцкий прослужил с 15 января по 20 сентября 1891 г.; просветил Св. Крещением 57 мужского и 39 женского пола; обоего – 96 душ.

Священник о. Сергий Лебедев, – с 20 сентября 1891 по 5 июля 1894 г.; просветил Св. Крещением 77 мужского и 37 женского пола, обоего – 114 душ.

Священник о. Михаил Телятьев, – с 5 июля 1894 по 31 октября 1898 г.; просветил Св. Крещением 475 мужского и 252 женского пола, обоего – 727 душ. О. Михаил служил при Янчихэнской церкви долее всех до него бывших священников и оставил среди корейцев добрую о себе память как человек добрый, приветливый и хлебосольный. Когда уезжал о. Михаил на новое место, то провожать его, по словам о.п. Мичурина, собралась со всех деревень масса народу (корейцев), многие плакали.

Узнав через два года о смерти о. Михаила, корейцы собрали между собой денег 100 руб. и передали их вдове матушке.

Священник о. Владимир Михальчук, – с 13 октября 1898 по 28 марта 1900 г.; просветил Св. Крещением 104 мужского и 39 женского пола, обоего -143 души. Обучал с успехом корейцев церковному пению.

Священник о. Алексей Михайловский – с 3 мая 1900 по 9 августа 1901 г.; просветил Св. Крещением 210 мужского и 157 женского пола, обоего – 367 душ.

С 4 сентября миссионером состоит священник Григорий Прозоров; просветил Св. Крещением по 1 августа 1903 г. 140 мужского и 89 женского пола, обоего – 229 душ.

Со времени самостоятельного существования Янчихэнского стана просвещено Св. Крещением 1838 мужского и 1214 женского пола, обоего – 3052 души.

Тизинхэнский миссионерский стан фактически начал существовать, как выше сказано, с декабря 1899 г. Первым миссионером был назначен сюда иеромонах о. Иоасаф, с 28 ноября 1899 г. Весною 1900 г. в с. Тизинхэ была заложена церковь во имя Св. Иннокентия, первого Епископа Иркутского Чудотворца, к осени того же года церковь была окончена постройкою и 12 ноября Преосвященнейшим Евсевием, Епископом Владивостокским и Камчатским, освящена. Корейцы на постройку церкви собрали деньгами 2500 руб. и доставили весь лесной материал. О. Иоасаф просветил Св. Крещением 389 мужского и 329 женского пола, обоего – 718 душ. Трудами и энергией о. Иоасафа в 1902 г. в с. Тизинхэ построена каменная церковноприходская школа с квартирами для миссионера и учителя.

После иеромонаха Иоасафа с июля 1903 г. миссионером в Тизинхэ состоит свящ. Адриан Сериков, прослуживший более 17 лет в качестве священника-учителя на острове Беринге.

Адиминский стан

По сообщению о. Федора Васина, корейцы появились в пределах Адиминского прихода в 1864 г. Здесь они селились без всякого порядка, отдельными фанзами, кому, где нравилось.

Помещения (фанзы) устраивались наскоро, все внимание обращалось на обработку невозделанной земли. Затем корейцы стали скучиваться и образовывать отдельные поселки в следующем порядке: Тизинхэ в 1864–1865 гг., Сидими – в 1866 г., Верхнее и Нижнее Адими – в 1873 г., Кедровая Падь и Песчаная – в 1884 г., Рязаново – в 1880 г., Сухановка – в 1885 г. и Брусье – в 1889 г.

Первым известным среди корейцев Адиминского района миссионером, которого они помнят и который начал их обращать в православие, был священник о. Иоанн Сечко. До о. Иоанна служил еще какой-то миссионер, как передают корейцы, но ни имени, ни фамилии его они не помнят[198].

Адиминский приход как самостоятельный стан открыт с декабря 1899 г.; первым штатным миссионером назначен сюда иеромонах Власий.

Церковь в селении Нижнее Адими заложена в половине апреля 1900 г. во имя Св. Николая Чудотворца и св. Царицы Александры. Построена церковь исключительно на средства корейцев и стоила им 13708 руб. Храм этот поместительный, каменный, лучший во всем Посьетском участке. Над постройкою храма немало потрудился иеромонах Власий.

Иеромонах Власий окрестил 498 человек мужского и 361 – женского пола.

С 1902 г. назначен в Адими миссионером о. Феодор Васин; им окрещено 102 человека обоего пола. Всего крещено в Адиминском стане с открытием самостоятельного прихода по 15 июля 1903 г. 961 человек. В настояще время в Адими миссионерствует свящ. с. Андреенко (Фокин).

Зареченский стан

О Зареченском стане о Василий Скрижалин пишет следующее. Корейцы в пределах Зареченского стана в первый раз появились в 1880 г., т. е. ровно 23 года тому назад. Они остановились и окончательно осели в трех пунктах: первая группа в количестве семи семей обосновалась в нынешнем Заречье (Задняя деревня, по-корейски Понсои), другая группа одновременно с первой в количестве восьми семей избрала местом для жительства нынешние Нагорное (Дыпыльми) и Красное Село (Доктуи), по реке Тюмень-Уле. С этого времени и началось заселение корейцами района Зареченского стана: Заречья, Нагорного и Красного Села.

Из прибывающих вновь одни присоединялись к осевшим уже в названных местах, а другие в поисках лучших мест для житья и пахоты обосновали другие входящие теперь в состав Зареченского стана поселки: Синчени, Тунсой, Пашикари, Томбогаты, Тальми, Дэнтэги (средняя деревня).

В 1885 г. две семьи из вновь прибывших, предпочитая для себя лучшим поселиться дальше от новоселов (черта корейской оседлости), двинулись от Заречья (Понсои) в сторону к заливу и основали, таким образом, нынешний поселок Синчени. В 1886 г. прибывшие четыре семьи дали название теперешнему Тунсой (передняя деревня). В 1888 г. четыре семьи положили основание поселку Пашикари. Еще позже, 13 или 14 лет тому назад, прикочевавшие три семьи дали название нынешнему Томбогаты. В 1893 г. образовался поселок Тальми (по имени озера): часть этого места в настоящее время отмежована в пользу причта Зареченской церкви. В 1897 г. две семьи обосновали поселок Дэнтэги (средняя деревня); в нескольких шагах от них в настоящее время построена церковь-школа и причтовый дом. Все эти выходцы были из корейского города Кенхын. Плохая земля на родине, голод, беднота, а потом слухи о хорошей земле и хорошем житье около русских заставили их покинуть родину и двинуться за границу, при том многие из бывалых в этих краях людей советовали им именно остановиться в местах нынешнего Зареченского стана.

Немного позже после поселения корейцев в Зареченском стане, именно около 1888 г., стало распространяться среди них христианство. Зареченские жители положительно не знают ни имени, ни фамилии первого миссионера. Янчихэнская сельская власть указывает на священника Быстрицкогоб, который в первый раз крестил корейцев в Зареченском сельском правлении лет пятнадцать тому назад. Зареченские христиане-корейцы первоначально подлежали ведению Янчихэнского причта вплоть до 1900 г. В этом году прибыл в Заречье самостоятельный зареченский миссионер, священник Феодор Барков, его и должно считать первым миссионером Зареченского стана. При нем для богослужений сельским обществом была отведена убогая старая глиноплетная фанза. В 1902 г. в мае на средства неизвестного жертвователя заложена, а в феврале 1903 г. освящена новая каменная церковь-школа. Со стороны корейцев на постройку здания церкви-школы и причтового дома было ассигновано 1000 руб. из волостных сумм и 1000 руб. от сельского общества, не считая работы натурой, т. е. привозки камня, глины, песка, извести, дерева, железа и т. п.

В 1902 г. за выездом священника Баркова в Россию миссионером в Зареченский стан назначен был священник Василий Скрижалин, который состоит на службе и по настоящее время. Всех христиан-корейцев в Зареченском стане включительно по нынешний год считается по исповедной росписи – 639 человек.

Из древностей Зареченского стана обращают на себя внимание кучи сложенных камней, вышиною около сажени по верхушкам гор. Это остатки бывших наблюдательных пунктов. Они имеют вид круглых загородок из камней приблизительно сажени полторы в диаметре. В давно прошедшее время, задолго до прихода еще в эту местность теперешних поселенцев, здесь жили тоже корейцы, которые, чтобы обеспечить себя от внезапных нападений разбойников или во время войны, сложили на самых высоких горах из камня эти охранные наблюдательные пункты. Там во время совершавшихся часто нападений зажигали костры и тем давали знать об опасности. Откуда эти корейцы, первые обитатели сего края, куда они девались, – осталось неизвестным.

Мангугайский стан

Мангугайский стан фактически стал существовать с самого последнего времени.

Как видно из клировых ведомостей, Мангугайская Богородичная церковь перестроена из часовни, сооруженной в 1891 г. на средства Занадворовского крестьянского общества. Храм освящен Преосв. Евсевием 25 июня 1902 г. С этого же времени здесь открыт самостоятельный приход и назначен сюда отдельный священник миссионер иеромонах Власий, переведенный из Адиминского стана.

Посьетский стан

Посьетский стан принадлежит к разряду походныхмиссий: миссионеры его проживали в разных пунктах, главным образом во Владивостоке. Стан не имел ни своей миссионерской церкви, ни помещения для миссионера.

Осенью минувшего года в районе Посьетского участка построена и освящена церковь-школа (на полуострове Краббэ), где теперь проживает священник-учитель Глущенко.

В настоящее время Владивостокская епархия уже не имеет такой нужды, как ранее, в существовании походной миссии, а потому, по всей вероятности, в скором времени и Посьетский стан утеряет свой характер «походного» и будет во всем приравнен к другим станам Уссурийской миссии.

Школьное дело

Школьное дело среди корейцев растет и множится. Корейцы не только не препятствуют своим детям посещать русские школы, но и щедро жертвуют из общественных сумм как на постройку школьных зданий, так и на содержание учителей.

Корейцы обычно отпускают из волости в виде прибавки к казенному содержанию учителей 300 и даже 400 руб., а на постройку зданий, кроме натуральных повинностей, по тысяче и иногда по две тысячи рублей.

Неудивительно, что среди корейских поселков встречается немало прекрасных, поместительных школьных зданий (таковы две школы янчихэнских, краббэнская, зареченская, рязановская, адиминская и пр.), какие редко встречаются среди русских селений. В Адими существует двухклассная церковно-приходская школа. Помимо сего, вопреки отсутствию в Корее женского образования и женских школ, уссурийские корейцы прогрессируют и в этом отношении: в Посьетском участке есть две женские школы: в Янчихэ и Адими и девять смешанных школ. Не говоря о Суйфунском участке, почти все школы в Посьетском участке церковноприходские (на 20 церковно-приходских школ только 2 министерских), что очень важно для дела миссии, принимая во внимание церковный характер школ духовного ведомства.

Излишне распространяться о том, что школа есть самая главная помощница миссионера и, если это так везде, то так это по преимуществу и среди корейцев Уссурийского края, где крещеные превышают число некрещеных, охотно принимающих «русскую веру». Первая задача миссионера – «шедше, научите» – здесь является первоочередной, и затем поле благовестничества сокращается, уступая постепенно место пастырю-законоучителю и требоисправителю. Посему от надлежащей постановки школ среди корейцев Уссурийского края в самой большой и непосредственной зависимости стоит закрепление христианского учения среди корейцев наряду с проведением в жизнь христианской нравственности. Это главная задача миссионерской школы, для которой не только излишне обременительны, но и чужды задачи гражданских деятелей, имеющих в виду обрусение, ассимиляцию инородцев и пр.

Христианство никого не обезличивает, и каждый народ должен вносить в церковную сокровищницу свои национальные черты, вложенные в него Раздаятелем даров Господом Богом.

Но, разумеется, инородец только выиграет, если, не теряя основного своего, будет перенимать и усваивать у господствующего населения все лучшее по духу, а не по одной форме, а тем более не худшее, как это часто случается и на что так мало обращает внимания культургент-формалист, стремящийся насадить среди просвещаемых главным образом блага культуры, блага внешней жизни, начиная с господствующего языка и кончая суммою разных знаний и умений, сытного куска хлеба, что так дорого и необходимо для царства мира сего. В основу же церковных школ у нас положено стремление к другому царству: «Царство Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе» (Рим. 14, 17).

Общее число учащихся: 933 мальчика и 149 девочек, всего 1082 человека.

Кроме того, имеются два училища Министерства Народного Просвещения: одно 2-классное находится в с. Нижнее Янчихэ, обучается в нем 92 мальчика; другое одноклассное в Красном селе Зареченского стана. Учащихся в нем 40 мальчиков и 6 девочек.

Печатается по изданию 1904 г., Владивосток.

М. С. Каменских[199]

Принятие корейцами православия в Пермской губернии в начале XX века

Одной из особенностей корейской иммиграции в Россию в конце XIX–XXI века является массовое принятие корейцами православия. Этот вопрос уже неоднократно изучался в исторической литературе, однако его изучение еще может быть продолжено ввиду появления новых подходов в исторической науке и появления новых источников. Следует отметить, что исследователи данного периода не раз отмечали, что еще в XIX веке корейцы строили в своих деревнях церкви, открывали на свои средства школы по изучению русского языка. «Для них переход в русскую православную веру, принятие русского образа жизни было согласием на полный переход на русское подданство, отказом от их прошлых конфуцианских, буддийских и языческих верований», – пишет исследователь Н. Ф. Бугай.

Корейцы принимали православие не только на Дальнем Востоке, но и в центральных губерниях России. В 2014 году исполняется 110 лет с момента первого упоминания о корейцах в Пермской губернии. И это упоминание связано с группой корейцев, принявших православие в Пермской губернии.

Появление корейцев в Пермской губернии связано с началом Русско-японской войны. Известно, что многие японцы, корейцы и китайцы, жившие и работавшие в России и Маньчжурии, не знали о готовящейся войне. Поэтому с началом военных действий у них возникли проблемы передвижением в зоне военных действий. 14 февраля 1904 года, через две недели после начала войны, были изданы «Правила, которыми Россия намерены руководствоваться во время войны с Японией». В документе, помимо прочего, говорилось, что «подданным Японии разрешается под защитою действующих законов, продолжать во время войны свое пребывание в пределах Империи, за исключением областей, входящих в состав наместничества на Дальнем Востоке». Тех, кто на момент открытия боевых действий оказался на Дальнем Востоке, во избежание случаев шпионажа, арестовывали. В январе 1905 года петербургский журнал «Нива» сообщал: «Когда вспыхнула на Дальнем Востоке война, всем проживающим в районах боевых действий, корейцам и японцам, было предложено немедленно выехать в свое отечество. Но некоторые из них не пожелали или не смогли вернуться туда, и тогда их отправили внутрь России».

Когда стало понятно, что война затягивается, а количество арестованных растет, 13 мая 1904 года Кабинет министров Российской Империи издал за подписью императора «Временное положение о военнопленных русско-японской войны», в котором местным властям была дана инструкция о том, как нужно вести себя с арестованными «желтолицыми» на период военных действий. В документе сообщалось, что «военнопленные могут быть подвергнуты водворению в городе, крепости, лагере или каком-либо другом месте, с обязательством не удаляться за известные определенные границы; но собственно заключению под стражу они могут быть подвергаемы лишь при наличности особой к тому необходимости». С этого момента, к мирному гражданскому населению, арестованному в зоне боевых действий, начинают применять термин «водворенные» или «высланные с театра военных действий».

Как видно из источников, первые такие аресты начались в апреле 1904 года в Харбине и других подконтрольных России населенных пунктах. Затем арестованных отправляли в Томск, а оттуда – в места водворения. Арестовывая китайцев и корейцев, царское правительство пыталось пресечь случаи шпионажа.

Одним из главных мест водворения была Пермская губерния. Транспортная доступность и нахождение вдали от границ делали ее удобным местом для размещения тех, кто попадал в плен к российским войскам во время боевых действий на Дальнем Востоке. Точная дата прибытия первой партии в Пермскую губернию неизвестна. Но 2 июня 1904 года «Пермские губернские ведомости» сообщали: «На днях в Пермь прибывает партия японцев в количестве 308 человек: из них мужчин 308, женщин 150, детей 20. В партии кроме японцев находятся еще 13 китайцев и 15 корейцев. Вслед за этой партией прибудет еще одна в количестве 409 человек. Все они будут расселены в пределах Пермской губернии». А 8 июня газета сообщала о том, что «мирные пленники» уже размещены в Перми.

В Пермь первая партия прибыла 17 июня. Присланных корейцев расселили в Перми (57), в Нытве (17), в Камышлове (9) и Оханске (9). К началу сентября в Пермской губернии уже находилось до ста сотен корейцев.

Имеющиеся на сегодняшний день источники позволяют реконструировать обстоятельства приезда, способы адаптации в обществе и отношения с местным населением корейцев, проживавших в Пермской губернии. В фондах Государственного архива Пермского края (ГАПК) отложились регулярно отправляемые в Департамент Полиции МВД отчеты пермского губернатора, полицмейстера и уездных исправников губернии, прошения и письма самих «пленников». Отдельный интерес представляют составлявшиеся ежеквартально «Требовательные арестантские ведомости», куда заносились сведения о возрасте, поле, роде занятий арестованных. Важную информацию для исследования содержат материалы провинциальной печати того времени, в частности ежедневная газета «Пермские губернские ведомости», полное издание которой за 1904 – 1905 годы находится в фондах Пермского краевого музея. В этом издании видна реакция российского общества на появление в своей среде иностранных подданных.

Около месяца ситуация с водворенными и их дальнейшей судьбой была довольно неопределенной. Только 9 августа 1904 года пермский губернатор получил с припиской «Срочно. Секретно» Высочайший указ Его императорского величества о том, что нужно делать дальше. Согласно документу, «начальником губернии должна была быть представляема ежемесячно ведомость с точными сведениями о числе и месте водворенных в Империи военнопленных «желтолицых» с подразделением на национальности». Во исполнение этого указа Департамент Полиции МВД потребовал от губернатора доставлять «по телеграфу к первому числу каждого месяца точные сведения о прибывших во вверенную вам губернию удаленных с Дальнего Востока желтолицых с указанием мест водворения в губернии с подразделением на японцев, китайцев и корейцев». К 22 октября 1904 года численность корейцев уже составляла 298 человек. В Перми большинство из них проживали в 3-й части на углу Пермской и Ермаковской улиц, в доме Шалашиной. Корейцы также жили в квартирах, нанимаемых местной администрацией за 83 рубля в месяц. Некоторые из корейцев жили в частных квартирах.

Сохранившиеся сегодня в фондах ГАПК отчеты губернатора позволяют реконструировать особенности облика и быта корейцев в Прикамье в указанный период. Анализ Требовательных арестантских ведомостей показывает, что в плен попадало в основном мирное население. Среди 95 корейцев, на которых сохранились данные, было 83 мужчины, 7 женщин и 5 детей. Из мужчин были женаты 20, остальные – холостые. Средний возраст неженатых – 24–29 лет, женатых – 35 – 40. Среди наиболее упоминаемых занятий, которые были им приписаны, – пекарь (10), чернорабочий (11), пильщик (13), портовые грузчики (17), торговец (5), прачечник (3).

Даже из этих косвенных данных видно, что в плен попали отнюдь не военные, а обычные рабочие-«отходники» или торговцы, оказавшиеся в Маньчжурии в период начала войны. Мирное поведение подтвердил и пермский полицмейстер, написавший губернатору 26 октября 1904 года следующее: «Проживающие в Перми корейцы образ жизни ведут правильный, в дурном поведении и предосудительных сношениях и деятельности никто из них замечен не был. Большинство из корейцев определенных занятий не имеют, за всеми за ними бдительный контроль мною установлен». В зимнее время корейцам на казенные средства закупали дрова, шапки, полушубки валенки.

В источниках также сохранился ряд сведений о занятиях корейцев торговлей. В первые месяцы жизни в Перми многие из них занялись изготовлением «птичек из крашеной ваты» и «цветов из папиросной бумаги», «шаров и круглых вееров из цветной бумаги», которые первое время пользовались у пермяков большой популярностью. Были случаи, когда местные предприниматели скупали у корейцев их товар оптом (по 800 штук) и продавали в уездах с наценкой». Помимо торговли предприимчивые корейцы открыли в городе прачечные. «В корейских прачечных работают и русские женщины, которые, главным образом, и гладят крахмальное и другое белье и ездят полоскать его на Каму. Самую же черную часть работы – стирку белья производят корейцы-мужчины».

Однако наиболее значимым эпизодом, связанным с пребыванием водворенных в Пермской губернии корейцев, является массовое принятие ими православия.

8 октября 1904 года корейцы Хан-Де-Зун и Чун-Бу-Чи обратились к губернатору с просьбой определить их в какую-либо народную школу г. Перми для изучения русского языка. Инициатива корейцев не встретила возражений со стороны местных властей. 15 октября 1904 года инспектор народных училищ Сироткин писал, что проживающие в Перми корейцы «могут быть приняты для сей цели по представлению надлежащих удостоверений о своей личности в число слушателей вечерних классов при Кирилло-Мефодиевском мужском приходском училище, о чем дано соответствующее распоряжение». А 4 ноября 1904 года директор уже спрашивал у пермского губернатора А. П. Наумова разрешения допустить корейцев в качестве слушателей на вечерние классы при Кирилло-Мефодиевском училище. Губернатор дал согласие.

Просвещением пленных корейцев занимался духовник семинарии священник о. Константин (Шестаков). В течение трех месяцев он учил корейцев читать и писать по-русски, преподавал им священную историю. Вот как описывается его работа в «Пермских губернских ведомостях»: «Отец Константин обыкновенно приглашает корейцев в семинарию и здесь ежедневно занимается с ними с двух часов дня до пяти часов вечера, обучая их чтению и письму на русском языке и знакомя их с вероучением православной церкви. Занятия его, как мы видим, не остаются безрезультатными: многие корейцы оставляют свои языческие заблуждения и изъявляют желание вступить в православную церковь. С последними отец Константин ведет особые занятия, он преподает им краткую священную историю, знакомя их с основными догматами христианской религии и учит главнейшим молитвам. Все корейцы, видимо, интересуются этими занятиями, и число их возрастает». Среди занимающихся были как полностью неграмотные, так и владеющие по-русски, поскольку беседы между отцом Константином и корейцами велись «при посредстве нескольких человек из среды самих же корейцев, понимающих и знающих русскую речь». В результате проводимой отцом Константином миссионерской работы многие корейцы изъявили желание креститься. «Мы желаем принять православную христианскую веру и креститься», – писали корейцы Пак Тоген и Александр Юнонь. Как следует из источников, процесс обучения был трудным. «Скорейшее обучение меня православной вере для священников является трудным, а очень хочется поскорее креститься по православному христианскому обряду», – сообщал в ноябре 1904 года кореец Тоген Тин.

Первыми православие в Перми 23 января 1905 года приняли 8 корейцев: Так-Тогой-Тим, Юн-Ин-И, Ким-Са-Чу, Пан Хедо, Ким-Пон-Сан, Тен Цан-Шин, Ким-Ки-Сен, Ким-Ань-Ось и Александр Юнон. Обряд крещения совершал епископ кунгурский Павел. В ходе крещения «корейцы отвечали на русском языке и даже сами прочитали на русском языке символ веры». Сам обряд был подробно описан в местных газетах. Автор статьи в «Пермских губернских ведомостях» особо подчеркивал, что воспитанник 6 класса семинарии П. Писарев после крещения произнес для корейцев краткое поучение, в котором «приветствовал вновь присоединившихся со вступлением в недра матери св. церкви после долгого их блуждания по дебрям язычества», а у некоторых корейцах «на лицах видны были слезы радости». Помимо крещения каждый кореец накануне проходил чин принятия от язычества к святой православной вере, когда каждый из них получил русские имена.

Позже «Пермские губернские ведомости» сообщали, что крестившиеся корейцы начали миссионерскую работу среди других своих соотечественников и смогли собрать новую группу для занятий. Эта деятельность, однако, наткнулась на неприятие со стороны корейцев, не желавших принимать крещение. В результате корейцы, готовившиеся к крещению, были жестоко избиты противниками их действий. Тем не менее, 19 апреля 1905 года 12 корейцев и одна японка вновь приняли православие. На следующий день обращенные в православие корейцы были причащены епископом пермским и Соликамским Никанором. Всего же православие за год приняли 22 корейца.

Мотивация для подобного поведения со стороны корейцев могла быть самой разной. С одной стороны, известно, что многие российские корейцы того времени принимали православие, чтоб получить русское подданство и земельные наделы. С другой стороны, корейцы, крестившиеся в Перми, не были российскими, а некоторые даже не относились к категории нуждавшихся. Вступление в православие можно объяснить также и кризисом идентичности, наступившим у российских корейцев в начале XX века, поскольку у них не было собственной государственности, и они находились под сильным давлением Японии и Китая. Появление сильной Российской Империи, дающей им право жить по собственным традициям и обычаям, наверняка создавало в среде корейцев представления об успешности и внутренней силе российского государства. Конечно, данная причина не является единственной и, вступая в православие, корейцы пользовались разными мотивациями, но данный фактор также мог оказать свое влияние.

С течением времени корейцы все более уживались в новой среде. Формирующаяся корейская община начинала принимать свой специфический облик, однако начавшиеся в середине лета мирные переговоры остановили эти процессы. Последняя партия пленных прибыла в Пермь 31 июля 1905 года. После подписания мира пребывание корейцев в Перми уже не было необходимостью, но всем желающим было разрешено остаться. Так, одна корейская семья обратилась 18 июня 1905 г. к губернатору с просьбой: «В августе 1904 г. по распоряжению Российского правительства нас всех четырех отправили в г. Пермь, куда и прибыли в сентябре месяце прошлого года… В настоящее время прошел слух, что будто бы нас хотят отправить на жительство в другой какой-нибудь город или местность, не найдете ли вы возможным оставить нас в Перми». После того, как им разрешили, другие последовали их примеру. В декабре 1905 года «Пермские губернские ведомости сообщали, что «корейцы и китайцы, несмотря на недавнее окончание войны все еще живут в нашем городе и занимаются своими обычными делами – набиванием папирос, приготовлением цветов и других вещей из бумаги разных цветов и продажей их на базарах».

Корейцам разрешили остаться. Некоторые из них остались в Перми навсегда, пережив Первую мировую войну и революционные события 1917 года. Последние сведения о них относят к документам 1930-х годов. Приняв российские нормы и обычаи, подданство России, они стали полноценной частью не только Пермской губернии, но и многонационального российского государства.

Г. Н. Ким[200]

Православное миссионерство и церковные школы для корейцев русского Дальнего Востока

Бесспорно, что в начальный период просвещения корейцев на русском Дальнем Востоке самую важную роль сыграли православная церковь и активная, подвижническая деятельность ее миссионеров. В 1856 г. Синод разрешил, открыто начать православную проповедь среди инородцев Амурского края. Начало христианской проповеди и миссионерской деятельности среди корейцев положено Святителям Иннокентием, который в начале 70-х гг. сделал распоряжение священнослужителям Южно-Уссурийского края заняться православным просвещением корейцев. Но при недостатке служителей культа и ввиду начала миссионерского дела одновременно во многих местах и среди различных инородцев христианская проповедь среди корейцев сначала продвигалась очень медленно[201]. Для удовлетворения религиозных потребностей корейцев была устроена в 60-х гг. в Нижней Янчихе новая православная часовня, затем в 1872 г. воздвигнута часовня для корейцев Посьетского участка в с. Корсаковском во имя Св. Иннокентия Иркутского, а в следующем году сооружена часовня в с. Кроуновке во имя Покрова Пр. Богородицы. В это же время была выстроена вторая часовня в с. Тизинхе. К концу 70-х гг. относится начало возникновения самостоятельных корейских приходов, причем корейцы вносили сами пожертвования на постройку храмов и школьных помещений[202].

Первым миссионером, начавшим проповедовать среди корейцев, явился иеромонах Валериан, за которым последовали другие представители православной церкви: протоирей Иннокентий Верещагин, священники Иоанн Гомзяков, Иосиф Никольский, Илья Пляскин, Александр Новокшенов и, наконец, Василий Пьянков[203].

Священник Василий Пьянков жил в Никольске, но с миссионерскою целью путешествовал по всему Южно-уссурийскому краю. В Тизинхэ Пьянков устроил первую часовню, затем им были воздвигнуты еще часовни в Янчихе, Краббе, Янтауза. Он же устроил в Тизинхе первую корейскую школу. Из учеников школы Пьянков выбрал несколько мальчиков, а именно: Семена Цой, Ивана Тен, Илью Ким и Петра Цой, взял их на свое попечение. Пьянкову принадлежит бесспорное первенство в миссионерской деятельности среди корейцев: за 1871 г. он крестил 697 человек из них 175 человек за 4 дня.

Были также многочисленные случаи усыновления русскими корейских детей. В. Вагин отметил, что ранние корейцы-переселенцы, не имевшие средств к существованию, «охотно отдавали своих детей на воспитание к русским. Еще до наступления весны в редком доме не было корейского ребенка. По настоянию местного священника многие их этих детей были тогда же крещены. В течении 1871 года окрещено было 363 человека обоего пола… Впоследствии некоторые из корейцев, живших около Владивостока, обзавелись понемногу хозяйством или, желая переселиться в другие места, настоятельно требовали возвращения своих детей. Требование это было совершенно понятно – с одной стороны, корейцы желали иметь помощников в хозяйстве и будущих работников, с другой, ими руководило чувство кровной связи. Но местный священник воспротивился этому, по его мнению, возвращение детей-христиан к родителям-язычникам не могло быть допущено. Завязалась переписка, и только уже главное управление разъяснило, что нет закона, по которому дети, обращенные в христианство, могли бы быть разлучаемы с родителями, в этой переписке прошло около полугода[204].

В журнале «Миссионер» за 1877 г. рассказывалось о судьбе корейского мальчика, который был усыновлен солдатом, научился читать и писать по-русски и получил также представление о «едином Боге» и о необходимости «обращаться к нему в горести и радости». В 1872 г. этот мальчик попал в Москву, где он был крещен по разрешению Митрополита Московского Иннокентия и приобрел юридические права русского гражданина[205].

В. Крестовский, путешествовавший по Южно-Уссурийскому краю, отмечал в 1882 г. наличие в русских семьях корейских детей, которые прекрасно говорили по-русски и полностью переняли православие.[206]

В брошюре С. М. Меркулова, являющейся, по признанию ее автора, переработкой статей И. Бунакова, печатавшихся в начале 1909 г. в газете «Дальний Восток» подчеркивается, что «…селясь в крае со своими семьями, корейцы вообще имеют большое влечение к русским школам. В Покровской волости, где имеется несколько корейских деревень, всего из 162 дворов свыше 50 мальчиков отправлены в школы Владивостока, Хабаровска, Никольск-Уссурийского для получения образования в средней школе. Двое в последние годы окончили гимназическое образование и уехали продолжать образование в русских университетах (Сведения относятся к 1907–1908 гг.). Почти все дети оставшихся в крае детей, здесь родившиеся или привезенные малолетними, говорят по-русски. Корейцы отличаются (от других инородцев – прим. Г.К.) стремлением, как только позволяют им средства, устраивать жизнь по образцу русских и вообще стремятся походить на европейцев. Ни одна из народностей, нам чуждых по крови из находящихся в Приамурском крае, не проявляет такого искреннего расположения к России, как корейцы».[207]

Корейцы всегда с большой готовностью соглашались на крещение своих детей, потому что они понимали необходимость перехода детей в христианскую веру и принятия русского образа жизни. Когда открывалась церковно-приходская школа, корейские родители сразу отправляли в нее своих детей. Желание корейцев перенять русскую веру в этот ранний период было чрезвычайно сильным: корейцы сами строили церкви, школы, сами вызывались креститься и т. д.[208] Следует, подчеркнуть, что этот интерес был зачастую вызван не желанием понять веру, а тем, что корейцы не делали различия между русским подданством и христианством, и считали, что принятие христианства поможет им приобрести и другие преимущества.

К рубежу веков русские церковные власти изменили отношение к миссионерской деятельности среди корейцев. Задача заключалась не в формальном численном увеличении крещеных корейцев, а в развитии их уровня религиозности путем упора на образование. Школа стала заботой первой важности православной миссии, ибо «школа есть преддверие церкви». В 1900 г. во Владивостокской и Благовещенской епархиях, где проживала основная масса корейских переселенцев, действовали 26 церковно-приходских школ. К этому времени церковные власти приняли решение исключить из своих школ использование корейского языка и перейти полностью на русский язык обучения.[209]

Православные епархии не могли воспрепятствовать распространению корейских школ, но пытались привлечь корейских детей в церковно-приходские школы. В программу обучения церковно-приходских школ входило 5 предметов: Закон Божий, церковно-славянский и русский языки, математика, церковные песнопения, история и география.[210] На практике эта программа полностью проводилась только в нескольких более крупных поселениях, таких, как Корсакове и Янчихе, В большинстве случаев из этой программы опускались древний церковно-славянский язык, история и география. Неотъемлемой частью обучения, конечно, была утренняя молитва, а в школах-интернатах и вечерняя.

Длительность обучения была очень разной и во многом зависела от внешних обстоятельств. В то время существовали школы двух основных типов: церковно-приходские школы и школы грамоты. Средняя пр одолжительность учебы в церковно – приходских школах составляла 3–4 года. До 1899 г. период обучения в миссионерских церковно – приходских школах был установлен в 3 года, на год больше чем в обычных церковно-приходских школах. Позже был добавлен еще один год для тех школ, в которых занимались главным образом нерусские дети, так что официально рекомендовавшаяся длительность обучения стала составлять 4 года.[211]

Обычно церковные школы рассчитывали на взносы родителей, но даже русские не проявляли желание платить за образование своих детей. Корейцы представляли собой исключение в деле содержания своих школ. Вероятно, такое отношение было следствием глубоко укорененного в сознаниях корейцев уважения к образованию, что было постоянной характерной чертой корейского общества. Во всех корейских школах-интернатах расходы делили корейская община и родители. Когда требовались большие капиталы для постройки здания новой школы, в большинстве случаев их полностью предоставляла корейская община. Русская православная церковь нашла возможности ведения пропаганды среди корейцев в школах, которые требовали очень мало расходов со стороны церкви. Это не означает, что пропорция средств, затрачивавшихся на нужды образования, была незначительной, напротив, обычно расходы на образование составляли до 50 % годового бюджета Камчатской епархии. Например, в 1901 г. общие расходы составили сумму в 7178 рублей, из который 1275 рублей (18 %) пошли на выплату жалованья учителям, 1064 рубля (15 %) – на ремонт школ, 390 рублей (5 %) – на стипендии для бедных учеников школ-интернатов и 1000 рублей (14 %) – на строительство церковной школы в нижнем Адими. Оставшаяся сумма была использована для оплаты труда миссионеров и на такие разнообразные расходы, как медицина, пенсии миссионерам и т. п. Однако, несомненно, что в общем и целом все эти суммы были очень невысокими, так как в тот год в корейской миссии было 29 школ. Годовое жалованье русского учителя в 1898 г. колебалось от 250 до 600 рублей, в среднем составляя 400 рублей, а средняя годовая зарплата корейского учителя была около 200 рублей. Учитывая, что в тех школах было приблизительно 50 % корейских учителей, средние годовые расходы только для оплаты преподавательского состава равнялись 9000 рублей. Таким образом, размеры взносов местных общин составляли 80–90 % всех расходов. Это означает, что школьная сеть почти полностью содержала себя сама и не зависела от денежных поступлений извне, а это было очень выгодно для православной церкви.[212]

Такая просветительская политика церкви не замедлила дать хорошие результаты, как и по общему числу крещеных корейцев, так и по их участию в церковных обрядах. К 1903 г. доля крещеных корейцев колебалась в различных деревнях от 60 до 90 %, а участие крещеных корейцев мужского пола в причастии достигало от 40 до 85 %, что является свидетельством чрезвычайного успеха. К сожалению, русско-японская война положила конец этому положительному развитию, с одной стороны, во многом сократив финансовую поддержку извне, с другой стороны, лишив в глазах корейцев Россию статуса великой державы. И хотя после войны наблюдалось некоторое улучшение положения, показатели никогда не смогли достигнуть довоенных уровней.

Таким образом, православная церковь выполнила положительную миссию в деле приобщения корейцев к новой жизни на дальневосточной земле. Именно священнослужители и миссионеры стали первыми преподавателями русского языка среди корейцев. Естественно, что основная задача заключалась в христианизации корейцев и воспитании верноподданнических чувств царскому самодержавию.

А. И. Петров[213]

Распространение православия среди корейцев Дальнего Востока России в 1860–1917 гг.

Владыка Евсевий и корейцы-православные

Переселение корейцев целыми семьями началось в 1864 г., когда в 15 км от Новгородского поста образовалось первое корейское село Тизинхэ на берегу одноименной реки. В дальнейшем оно продолжалось, временами достигая массового масштаба, исчисляемого несколькими тысячами человек, как это было зимой 1869/1870 гг. В 1879 г. в различных частях Южно-уссурийского края насчитывалось до 19 корейских сел, деревень и выселков численностью от 28 до 844 чел. Одно большое село под названием Благословенное находилось в Амурской области на левом притоке Амура – р. Самаре.

Уже в первые годы формирования корейского населения в Приамурском крае его администрацией было обращено внимание на необходимость распространения на него православной христианской веры. Однако большинство корейцев считали крещение актом вступления в русское подданство и поэтому охотно соглашались на этот обряд. Священник в их глазах был не меньшим начальником, чем кто-либо другой из представителей областной администрации. Поэтому они были готовы выполнять любую его просьбу, которая звучала для них как приказ. Наличие крещеных корейцев отмечено в известной книге Н. М. Пржевальского. Вместе с тем он отмечал, что христианизация корейских переселенцев шла довольно трудно. Одной из причин этого он считал личные качества двух миссионеров, которые в его бытность работали среди корейцев. Он писал: «Доколе личности, подобные настоящим, будут вести там православную пропаганду, дотоле успех ее будет более чем сомнителен, особенно среди таких грубых и закоснелых в невежестве народов, каковы корейцы и китайцы».

В 1870 г., в бытность генерал-губернатора Восточной Сибири М. С. Корсакова в Южно-Уссурийском крае, местные власти убедили его в том, что корейцы охотно примут православную веру, если светское и духовное руководство обратит на это надлежащее внимание. Сразу же после этого Корсаков предложил Преосвященному Амурскому епископу Вениамину, «не признает ли он своевременным приступить к обращению в христианство тех корейцев, которые изъявят на то согласие». В то же время Приморскому губернатору было предписано оказывать духовным лицам всяческое содействие в этом благородном деле.

Епископом Вениамином в места компактного проживания корейцев были посланы два священника, в обязанность которых входила подготовка корейцев к принятию святого крещения и дальнейшего удовлетворения их религиозных потребностей. Однако одному священнику было уже 70 лет, а другой должен был заниматься своим приходом, а также являлся благочинным, т. е. находился в церковном управлении на административной должности по заведованию несколькими церквями вместе с их приходами. В этой связи епископ Вениамин решил выписать специально для работы среди корейцев священника из Забайкальской области, где у Русской православной церкви был уже большой опыт миссионерской деятельности.

Тем не менее, обращение корейцев в православие шло довольно быстрыми темпами. Особенно было много крещено детей у корейских переселенцев в 1869–1870 гг. вследствие того, что многие корейцы, не имея достаточных средств к существованию, отдавали своих детей в русские семьи на воспитание. Всего за 1871 г. крестились 363 чел. корейской национальности[214]. При этом многим корейцам было отказано в крещении на том основании, что они еще не успели обзавестись хозяйством, и не могли представить данных о точном месте их жительства. Вторая причина того, что эта цифра была меньше числа корейцев, которые желали принять православную веру, заключалась в том, что для крещения не хватало сорочек и крестов.

После того как корейские крестьяне окрепли, они начали забирать своих детей от русских, что было совершенно понятно. Некоторые из последних, однако, не желали отдавать детей, так как привязались к ним. К тому же это были, какие-никакие рабочие руки. На сторону русских встал и местный священник, который считал, что крещеных детей нельзя отдавать в руки некрещеных родителей. Администрация области внесла ясность в этот вопрос, отметив, что в России нет такого закона, по которому можно было бы разлучать крещеных детей с некрещеными родителями.

Однако были и такие случаи, когда корейские дети не желали возвращаться к своим родителям или родителю, даже если и те и другие были православными. Так, в 1876 г. в Приморское областное правление обратился корейский мужчина по имени Роман Тен, который просил возвратить ему проживающего у бессрочноотпускного горниста Перевалова его сына Петра. Старший советник правления Литвинов обратился, в свою очередь, к начальнику Суйфунского округа, чтобы тот проследил за возвращением ребенка к его отцу. Начальник округа, тем не менее, в январе следующего года доносил управляющему Приморской областью следующее: «Петр до настоящего времени проживает у Перевалова. На вопрос мой, желает ли он идти к отцу, отвечает отрицательно, причем, добавив, что хотя он и не помнит своего отца, но предлагал и в настоящее время предлагает ему жить у воспитателя своего Перевалова, который берет его на все готовое содержание без всякого вознаграждения; оставлять же Перевалова он не желает, во-первых, из чувства благодарности к нему за воспитание, а во-вторых, потому, что у того же Перевалова живет родная его сестра, о которой отец не заботится».

Удельный вес православных корейцев в первые годы иммиграции был довольно высок.

Правда, по мере увеличения корейского населения этот показатель неизменно уменьшался, так как абсолютное большинство корейцев, не предполагавшихся к принятию в русское подданство, были некрещеными.

Церкви в корейских селах Приморской и Амурской областей стали строиться вскоре после того, как численность их жителей стала возрастать, а хозяйство сельчан стало крепнуть. Лишь в с. Благословенном Амурской области, история которого особая, церковь была заложена почти одновременно с постройкой жилищ и школы. Сначала эту церковь предполагалось освятить во имя Николая Чудотворца, но по распоряжению местных властей она была освящена во имя князя Александра Невского.

В с. Корсаковка сначала в 1870 г. была построена часовня в честь Иннокентия Иркутского чудотворца. Она просуществовала до 1887 г., когда в селе была построена новая церковь в честь того же святого. В следующем году появилась часовня в с. Кроуновка. В 1889 г. была сооружена церковь в с. Пуциловка, освященная, правда, только 2 января 1891 г. во имя святого Иоанна Предтечи. К этому же 1889 г. относится появление церкви в с. Синельникове во имя святого Николая Чудотворца. В начале XX века в корейских селениях на Дальнем Востоке России насчитывалось около 10 церквей, построенных в основном на средства самих корейцев.

Распространение православия среди корейцев осуществлялось миссионерами, личные качества которых не всегда были безупречными. В 1904 г. М. Лян написал небольшой очерк о православии среди Уссурийских корейцев. Не все бесспорно в его заметках, например, о том, что квартиры для миссионеров строились на средства корейцев и т. д. Тем не менее, он, в частности, отмечал: «Миссионер в нашем крае – «помещик» в полном смысле этого слова. Квартира у него чудная – каменной постройки со всеми удобствами… Он же полный хозяин в своем районе; захотел куда-нибудь прокатиться – прикажи старосте, тройка лошадей готова; приехал куда-нибудь – обед уж подан. Главное занятие миссионера заключается в том, что он ходит в школу, где, на непонятном для большей части учеников языке, рассказывает им какую-нибудь статью из священной истории и заставляет учеников заучивать наизусть совершенно непонятные слова молитв. Это его часовое занятие в школе и есть собственно миссионерство».

Отмечая, насколько продвинулось дело школьного образования среди корейского населения Южно-Уссурийского края лишь благодаря тому, что учителями стали корейцы, окончившие учительские семинарии, М. Лян в заключении отмечал: «Хорошо было бы, если и священниками-миссионерами были корейцы. Тогда можно было бы ожидать такого же переворота и преобразования в религиозной жизни наших корейцев…».

Это пожелание Ляна вскоре осуществилось, но возникли другие проблемы. Некоторые корейские миссионеры стали не только помещиками, но, объединившись с местной корейской верхушкой, они взяли на себя функции судей, чего не позволяли себе русские священники. Лишь некоторые случаи просочились на страницы местной печати да фигурировали в документах администрации края. Так, в 1914 г. одна из газет рассказала случай, как священник-миссионер с. Кроуновка о. Роман Ким в присутствии крестьян села вершил суд над крестьянином Пахомом, нанося ему серьезные побои. Причем ему помогал сельский староста. В заключении газета отмечала: «Желательно было бы, чтобы подобные методы насаждения православия были оставлены, так как они производят очень невыгодное впечатление на паству, и результат получается едва ли желательный в целях распространения христианства»[215]. Этот случай доказывает, что корейцы продолжали смотреть на православие не просто как на религию, а как на одну, причем не самую слабую, ветвь власти.

В дореволюционный период очень много говорилось о том, что корейцы нерелигиозны и неспособны к восприятию православной веры. Что они лишь из корыстных целей крестились, а, крестившись, вновь исполняли все обряды буддизма или конфуцианства. Немало на поприще такой пропаганды делалось японской прессой, особенно после установления над Кореей протектората и последующей ее аннексией.

В связи с этим епископ Павел писал: «Еще до поездки своей в Корею мы интересовались вопросом о религиозности корейцев и о подготовленности их к принятию христианства. Мы спрашивали по этому поводу служебных лиц, которые близко стояли к корейцам в особенности Уссурийского края, и получили почти единодушный ответ: корейцы не религиозны. Корейцы не подготовлены к принятию христианства. Не скроем, что такие отзывы опечаливали нас, но, к счастью, мы оказались жертвою и своей неопытности и неопытности лиц, которые так решительны были в суждении по очень сложным вопросам. Теперь, ознакомившись с положением дела на месте, в Корее, и из фактов, занесенных в печать, мы должны прийти к заключению, как трудно судить о религиозности отдельных лиц, и по преимуществу целого народа, и как легко, в данном случае, может сложиться ошибочное мнение у людей, быстрых в своих суждениях»[216].

24 июня 1912 г. в Казанском соборе Санкт-Петербурга была совершена хиротония архимандрита Павла во епископа Никольск-Уссурийского, после чего Владивостокская и Сеульская православные миссии были объединены. Епископ Павел много сделал для того, чтобы православная вера воспринималась корейцами осмысленно, через сердце. При этом он утверждал, что православию чужды идеи политиков о русификации и т. д. Так, на журнале за № 8 от 6 июня 1913 г. Иркутского миссионерского съезда он записал: «Обрусение 76 инородцев не есть прямая цель или задача наших миссионеров». Правда, далее он замечал: «Но, тем не менее – обрусение есть естественный и неизбежный результат разумной и ревностной работы миссионеров, особенно «у себя дома».

Эта же мысль подчеркивалась им позднее, когда он писал, что для православной миссии «не только излишне обременительны, но и чужды задачи гражданских деятелей, имеющих в виду обручение (русификаторство), ассимиляцию и др. Христианство никого не обезличивает, и каждый народ должен вносить в церковную сокровищницу свои национальные черты, вложенные в него Раздаятелем даров Господом Богом»[217].

Таким образом, наряду с успехами распространения православия среди корейцев существовало немало трудностей усвоения ими этой религии. Они исходили, прежде всего, из общих существенных различий корейской и русской культур. Существенной преградой на этом пути было незнание корейцами русского языка, а священниками – корейского. Вплоть до начала XX в. не было никаких пособий на корейском языке для того, чтобы корейцы могли полностью понимать значение тех или иных обрядов, смысл молитв и т. д. Тем не менее, благодаря взаимному стремлению к сближению русского и корейского народов, успехи распространения православия среди корейцев, особенно на Дальнем Востоке России, были существенными.

Источник: http://www.dvbook.ru/book_duhov_x2.htm#

И. А. Сагитова[218] Г. В. Прозорова[219]

Миссионерские школы для корейских детей на территории Приморского края (втор. пол. 19 в. – н. 20 в.)

Параллельно с организацией миссионерских станов шел процесс становления русских школ для детей корейцев русско-подданных. Впервые идею о создании такой школы высказал в 1866 г. военный губернатор Приморской области. Он предлагал открыть школу в Посьетском районе – месте поселения основной массы иммигрантов. Первая школа была открыта в 1868 году в с. Тизинхэ. Обучалось в ней 20 детей. Через год из-за отсутствия средств школу пришлось закрыть.

Понимая всю важность организации таких школ в 1870 г. генерал-губернатор Восточной Сибири М. С. Корсаков ходатайствовал об учреждении в Приморской области двух школ. Одну он предлагал открыть в Посьетском районе, а вторую – в любом другом месте. Все расходы по содержанию школ предполагалось отнести на Амурский кредит, но не более 150 рублей на каждую школу. Несмотря на эти условия школы, не были открыты.

Посетивший край в 1873 г. великий князь Алексей Александрович, пожертвовал 300 руб. корейцам Тизинхэнской волости на устройство школы. Одновременно в Янчихэнской волости контр-адмирал Краун по просьбе корейцев организовал здесь школу. Школы существовали до 1876 г.

К 1894 г. в Приамурской губернии имелось 10 корейских школ, в основном фанзовой постройки: 6 на территории Посьетского участка, в с. Заречье, Красное село, Новая деревня (Чурихэ), Янчихэ, Тизинхэ, Адими; 4 – на Суйфунском участке, с. Кроуновка, Синельникова, Корсаковка, Пуциловка. Учеников насчитывалось 277, среди них не было ни одной девочки. По свидетельству русского исследователя В. Ю. Шмидта в 1899 г. в Южной части Приморского края существовало 33 корейских деревни, в них проживало 14247 человек. Исследователь отмечает, что «каждая корейская деревня не жалея средств старается устроить у себя русскую школу. И благодаря этому в 1900 г. в Приморской области имелось в корейских деревнях 18 школ с 597 учащимися».

С учреждением Камчатского Епархиального Комитета Православного Миссионерского Общества организацией школьного дела у корейцев занимается миссия. В 1902 г. на территории края ей организовано 29 школ: 14 имели программу церковно-приходской школы, 15 – школ грамот. Обучалось в них более 1000 человек, причем девочек было очень мало, что объясняется традиционным укладом жизни корейского общества, где женщина рассматривалась, прежде всего, как хранительница очага, мать и какие-то дополнительные знания ей были не нужны. Число школ постоянно менялось, одни из-за отсутствия средств и помещений закрывались, другие открывались.

В первые годы своего существования школы имели большие трудности в своей работе, связанные с отсутствием квалифицированных учительских кадров. Это приводило к тому, что в школе часто оказывались случайные люди: священники, псаломщики, частные лица. Многие из них не знали корейского языка, а дети и местное население не разговаривали по-русски. Главной задачей процесса обучения они считали механическое заучивание на память и не стремились, а порой даже не знали, как сделать процесс преподавания доступным и интересным для детей. Иногда процесс обучения принимал уродливые формы, как это было в 1899 г. в Зареченской одноклассной школе, где учителем был запасной нижний чин с начальным образованием и не имевший никакого понятия об обучении. Проверка этой школы показала, что «дети совсем не могли говорить по-русски. Ни один из самых старших учеников не мог ответить на вопрос: «как тебя зовут?» Введены были казарменные привычки. Ученики вытягивали руки по швам, поднимали голову кверху и постоянно повторяли выражения: «точно так» и «рады стараться».

С помещениями дело обстояло не лучше. Школы располагались в старых корейских фанзах, где дверь одновременно служила и окном, давая тусклый свет даже в ясную погоду. При некоторых школах имелись общежития для учеников. В одном из отчетов епархиального наблюдателя за 1905 г. встречается описание общежитий при Корсаковской и Синеловской школах. Общежитие представляло собой обычный тип корейской фанзы, разделенной на две половины. В одной жили ученики отдаленных от школ на 3–7 и далее верст местностей, а другая служила кухней общежития и помещения для школьного сторожа. Ученики в общежитии вели образ жизни по-корейски. Спали на нарах, ели обычную корейскую еду… Сторож для школы, он же повар, нанимался сельским корейским обществом. Проживающие в общежитии ученики время от времени приносили из дома провизию, главным образом, рис, чумизу и кимчи из капусты, из которых и приготавливалась сторожем их незатейливая пища.

Постепенно ситуация менялась в лучшую сторону, так как корейцы, прожившие несколько лет в иной культурно-бытовой и языковой среде, понимали важность и необходимость образования для своих детей, что позволило бы тем легче интегрироваться в новую национальную структуру и достичь определенного социального успеха.

С появлением приходов и корейских школ, а также при постоянном росте обращенных в православие корейцев в 1909 г. назрела необходимость в устройстве катехизаторского училища и в открытии курсов для миссионеров при Владивостокском Институте Восточных языков. По мнению известного синодального миссионера-проповедника протоиерея Иоанна Восторгова катехизаторская школа могла бы подготовить работников для миссии в Сеуле и заграничной Корее, а в людях, прошедших подготовку на миссионерских курсах нуждались заграничные миссии и корейцы, проживающие в пределах русских епархий Сибири и Дальнего Востока. Корейцы русско-подданные с одобрением отнеслись к этому предложению: жители с. Янчихэ Посьетского участка предложили «три прекрасных здания, землю и 1000 рублей ежегодно», а корейцы Владивостока «8000 на постройку школы во Владивостоке и 1000 ежегодно». По данным Хабаровской выставки в 1913 г. почти в каждой деревне имелась школа, одна школа приходилась на 438 человек корейцев русскоподданных. Обучались почти все дети школьного возраста, их число составляло 1492 человека или 92,2 %.

В 1912 году в школах работало 167 учителей: 2 из них имело два курса университета, 25 – окончило средние общеобразовательные, духовные или светские, учебные заведения; 18 – имело специальное педагогическое образование; 111 – свидетельство на звание учителя или учительницы одноклассной школы. В это же время корейцы стали направлять мальчиков на обучение в Иркутскую и Казанскую учительскую семинарию.

Сохранилось большое количество описаний прекрасных, отвечающих требованиям того времени школ. Всего в Приамурском крае в 1914 г. насчитывалось 168 миссионерских школы. В них обучалось 8193 ребенка, 4934 мальчика и 3259 девочек. По национальностям школы распределились следующим образом: 107 – русских, 3 – молдаванских, 29 – корейских, 24 – камчадальских, 2 – корякских. К 1917 г. на территории края насчитывалось 182 корейских школы, созданных на средства населения и 43 правительственных школы, где обучалось 8349 детей и работало 345 учителей.

Полный курс обучения в одноклассной миссионерской школе составлял 4 года, в двухклассной – 6 лет. Учебный год начинался во второй половине августа, а в сельских школах – во второй половине сентября, а заканчивался в конце апреля и был привязан к сельскохозяйственному календарю корейцев. Все учащиеся делились на три группы: младшую, среднюю и старшую. В школах преподавали Закон Божий в объеме Ветхого и Нового Заветов, молитвы и литургику, четыре правила арифметики, чтение и чистописание. В некоторых школах вводилось церковное пение. Учитывая незнание или плохое знание русского языка, первые годы обучение ребенка велось на корейском языке, а затем частью на корейском и на русском, часто учителями были местные корейцы.

Характерно, что большинство средств на школьные нужды, постройку зданий, добавочные вознаграждения учителям, стипендии выплачивались из волостных средств. Как отмечается в отчете епархиального наблюдателя за 1907 г.: «в то время как русские при предложении открыть у них школу, предлагают: нельзя ли все расходы отнести на казенный счет: корейцы, при небольшом пособии от миссии строят новые дорогие школьные здания и платят не менее половины своими деньгами, не считая расходов по отоплению школьного здания и на сторожа».

Большое внимание уделялось внешкольной воспитательной работе, что позволяло привить детям христианское мировоззрение, как отмечалось во Владивостокских Епархиальных Ведомостях: «церковная школа, находясь в тесной связи с храмом Божьим, является могущественным орудием в руках миссии в деле христианского просвещения корейцев» и приобщения их к русской культуре.

Организовывались различные школьные кружки, дети принимали участие в уборке храмов, регулярно посещали богослужения. Одновременно школа являлась центром местной культурной жизни: для взрослого населения создавались школы грамоты и народные бесплатные библиотеки – читальни, устраивались беседы со священнослужителями. Во время первой мировой войны дети своими руками мастерили подарки на фронт к Рождеству и Пасхе, собирали пожертвования. Во многих корейских школах проводились новогодние елки. Средства на их проведение жертвовала местная интеллигенция и приход. Например, школьная рождественская елка для учащихся Посьетского стана в 1907 г. проходила в доме местного крестьянина К. А. Кима. Средства на проведение праздника пожертвовала местная интеллигенция. Школьный праздник проходил весьма оживленно: дети декламировали стихи и басни, пели песни, в том числе и на родном языке, «что вызвало слезы радости у многих корейцев». В конце праздника был устроен ужин и детям подарили подарки. На празднике присутствовало 90 детей, жители с. Ендаузэ и окрестных деревень. В 1908 г. Адиминский волостной старшина Югай купил для Адиминской двухклассной школы кинематограф за 135 руб. Миссионерские церковно-приходские школы служили делу христианского просвещения и приобщали корейцев к русской культуре.

Под влиянием миссионеров многие корецы начали заниматься пчеловодством, шелководством и садоводством. В обучении пчеловодству особенно преуспел о. Сергей Лебедев из Пуциловки. В с. Синельникове по настоянию о. Иоанна Рязановского и под его руководством кореец Иоанн Ан на своем участке посадил тутовые деревья. В с. Новокиевское, Янчихэ, Посьет, Краббе, Чизинхэ, Славянка и урочище Барабаш на территории миссионерских школ были посажены тутовые деревья. Пчеловодством успешно занимался кореец Петр Ким из с. Заречье. Подпах, Варягина, Дрекалович и другие русские православного вероисповедения оказывали материальную помощь миссионерским школам. Зачастую при крещении восприемниками корейцев оказывались русские граждане.

Деятельность миссионерских школ в воспитании и образовании детей вела к разрыву традиционных межпоколенных культурных и религиозных связей. В среде переселенцев появляются образованные грамотные люди, занимающие более высокое социальное положение, чем их отцы и деды, что подтверждается воспоминаниям одного из современников: «из 19 корейских школ в 10 учителями состоят корейцы-семинаристы, все общественные должности сельских и волостных писарей, а также старшин замещены корейцами. В магазинах крупных торговых фирм приказчиками служат корейцы, в различных мелких и средних промышленных предприятиях агентами служат корейцы, корейцы служат в правительственном телеграфе, корейцы держат в своих руках различные подряды по снабжению войск продуктами…». Большим авторитетом в Приморском крае пользовались священники Василий Огай, Василий Пак, Федор Тян, Роман Ким, Мефодий Хван, Василий Лян, учителя А. Н. Пан, Г. В. Ким, Ф. И. Ким, Д. В. Кан, Г. В. Огай, фельдшеры С. М. Югай, А. Х. Пак, переводчики с восточных языков Е. И. Пак, Ф. Н. Ти, М. В. Югай, В. Р. Цхай.

Однако следует учитывать, что интеграция корейцев в новую национальную структуру проходила не всегда успешно. Близость нового жительства с исторической родиной и относительное обособление корейских деревень от русских породило мнение у части корейских переселенцев, что они «живут не в России или Русском государстве, а в «Русской Корее». По этой причине часть переселенцев не считала нужным обучать своих детей русскому языку и грамоте, детей такие люди отдавали в школу по принуждению старосты или волостного старшины. Либо обучали ребенка в подпольных школах корейскому языку и грамоте.

Подпольные школы существовали до 1920-х годов, сведения о них немногочисленны. Например, в 1908 г. в с. Синельникове, Покровской волости существовала одноклассная школа с двухгодичным курсом бесплатного обучения. Учителями в школе были два корейца – буддист и католик. Жалованье учителя получали из собранного на это специального фонда. В школе преподавали географию, арифметику, чистописание, русский язык (по словарю), законоведение, образцы деловых сношений, зоологию, ботанику, анотомию, физику, корейский язык и историю Кореи.

Иногда процесс обучения и воспитания был направлен на формирование у ребенка антироссийских взглядов. Например, в июне 1914 г. священник Зареченского стана Иоанн Толмачев обнаружил в деревне Пакси, своего уезда, школу, где преподавание корейского языка и грамоты велось по учебникам, изданным в Японии. Кроме этого, на страницах учебника рукой учителя были написаны две агитационных речи, называющие корейцев русскоподданных – рабами русских и обещающих им возвращение на свободный Корейский полуостров. Русская администрация была обеспокоена наличием такого рода школ и считала, что они должны находиться под контролем Церкви или Министерства Народного Просвещения.

Часть интеллигенции говорила о необходимости создания учебника корейского языка для переселенцев на основе русских учебников, объясняя это тем, что «народ, лишь недавно утративший свою политическую самостоятельность, болезненно дорожит своим прошлым, своими обычаями, языком, письменностью». Стремление обучать детей родному языку и грамоте было столь велико, что там, где в программу преподавания не вводились эти предметы, местное корейское население по своей инициативе приглашало учителя и выплачивало ему зарплату из волостных средств. Учебники, применяемые в процессе обучения на территории России, были те же, по которым велось преподавание в школах самой Кореи. Создавались они в Японии, при участии некоторых корейцев-японофилов. Методика преподавания была основана на конфуцианстве и направлена на приобретение очень ограниченного запаса элементарных знаний, необходимых для практической жизни, к тому же, главной их целью было воспитать преданное и законопослушное Японии поколение корейцев, учитывая эти недостатки, применение учебника в России было недопустимым. Поэтому в начале 20 века в крае начинает свою работу комиссия по подготовке учебников для корейских школ на территории России. Председателем ее был известный в крае ученый востоковед Г. В. Подставин.

Значение миссионерских школ для развития однозначно установить довольно трудно. Данные, на основании которых можно сделать однозначный вывод, противоречивы: либо говорится, что выходили малограмотные люди, плохо владеющие русским языком и грамотой; либо приводятся обратные сведения. Однако, несмотря на негативные моменты, корейский ребенок приобретал знания, умения и навыки, приспосабливающие его к новым условиям быта и труда, и помогающие ему осознать свою новую социальную принадлежность как гражданина России.

А. А. Торопов[220]

Миссионерская деятельность русской православной церкви среди корейского населения на Дальнем Востоке России

Православная миссионерская деятельность среди корейского населения, переселившегося в пределы российского Дальнего Востока, началась по инициативе архиепископа Камчатского, Курильского и Алеутского Иннокентия (Вениаминова). Первым православным проповедником среди корейцев был иеромонах Валериан, построивший первую в Посьетском участке часовню в с. Новокиевском.

Царское правительство и официальная церковь придавали особое значение христианизации корейцев, т. к. проживание огромного количества инородческого населения в приграничной территории создавало определенную угрозу русским интересам в Тихоокеанском регионе. Православная церковь направила свои усилия на создание условий для принятия пришлым корейским населением православия, с этой целью были образованы специальные миссионерские станы, строились храмы, открывались школы для обучения корейских детей русскому языку.

В 1872 г., на специально выделенные для этой цели средства, были построены часовни в селениях Тизинхе и Нижне-Янчихе, Корсаковке, в следующем году – в селении Краббе, а, благодаря стараниям священника Василия Пьянкова, для корейских детей была открыта церковная школа в с. Тизинхе.

В 1882 г. был образован Янчихинский миссионерский стан, в который вошли все корейские селения Южно-уссурийского края. С этого момента церковное строительство, при материальной поддержке Благовещенского православного миссионерского общества, усиливается. В июле 1882 г. заложена, а 9 июня 1883 г. освящена деревянная церковь в с. Нижне-Янчихе. Миссионером Янчихинского стана был назначен священник Филипп Типцев.

Массовое стихийное заселение корейцами Приморской области привело к разукрупнению Янчихинского миссионерского стана. В 1888 г. Священный Синод образовал Монгугайский миссионерский стан, впоследствии были созданы новые станы – Посьетский, Тизинхенский, Адиминский, Заречьенский.

В октябре 1899 г. создан Владивостокский епархиальный комитет Православного миссионерского общества, основная задача которого сводилась к изысканию средств на нужды миссии.

К марту 1901 г. в состав комитета входили: Евсевий, епископ Владивостокский и Камчатский (председатель комитета), Н. Д. Машуков – управляющий Владивостокским отделением государственного банка (товарищ председателя), А. М. Позднеев – директор Восточного института, А. Муравьев – протоиерей Владивостокского кафедрального собора, Н. Чистяков – священник, К. Ф. Ильницкий – «заступающий место» Владивостокского городского головы, В. О. Жариков – купец, с. Сиодзи – кандидат Санкт-Петербургской духовной академии, японский подданный, А. П. Корсунский – секретарь при епархиальном архиерее.

Из сохранившегося отчета комитета за 1900 год следует, что распространением христианской веры занимались 11 миссионеров, из них три иеромонаха и 8 священников, два диакона в должности учителей церковно-приходских школ и 11 псаломщиков. В корейских селениях действовало 11 церковно-приходских школ (обучалось 391 детей обоего пола) и 15 школ грамотности (350 детей).

В этом же отчете приводятся данные о количестве корейского населения по 8 станам (Посьетскому, Корсаковскому, Пуциловскому, Синельниковскому, Янчихинскому, Адиминскому, Тизинхенскому, Заречьенскому). Так на их территории проживало 12992 чел., из них православных – 5543, в т. ч. мужчин – 3250, женщин – 2293. В 1900 г. было совершено 767 крещений взрослых и 210 детей; освящено 56 браков. Вместе с тем, из общего числа православных только 2055 чел. были у исповеди и Святого причастия, что может свидетельствовать о формальном принятии христианства корейским населением, сохранении двоеверия.

Основными трудностями в миссионерской деятельности, отмеченными в отчете, были недостаточное денежное содержание, незнание, а зачастую и неприятие уклада жизни корейцев, полная неподготовленность к проповедованию на их родном языке. Неблагоприятно отражались на авторитете миссионеров и безнравственное поведение некоторых из них: пристрастие к спиртным напиткам, картежные игры. Это приводило к тому, что миссионеры оставались «чуждыми для духовного мира корейцев», а их проповеди не достигали своего слушателя. Оставались «без должного внимания и надзора порученные их попечению церковно-приходские школы, которые в свою очередь, при большей половине учащих из корейцев…, были предоставлены самим себе и, не достигая желанных результатов и успехов, а может быть, достигая именно нежелательных результатов, жили своею собственною жизнью, направляемою самими корейцами в лице учителей, волостных старшин и прочих представителей корейской администрации».

В отчете Владивостокского миссионерского комитета за 1906 г. отмечено, что «… не владея корейским языком, миссионер в своих проповедях и поучениях должен прибегать к переводчику, которому, зачастую, не совсем ясен смысл высказываемого, а результатом этого является неточность и даже неправильность передачи слов миссионера». Это обстоятельство вынудило признать, что работающие миссионеры «далеко не всегда соответствуют тем требованиям, какие предъявляет к ним положение миссионерского дела: существенный недостаток наших миссионеров – незнание языка корейцев, а вследствие сего – полное отчуждение от инородческой среды, незнание ее обычаев, верований, невозможность проповеди живой, изустной, самостоятельной».

Представители американской пресвитерианской миссии, в противовес деятельности русской православной церкви, используя наступившее охлаждение во взаимных отношениях русских с корейцами и учитывая ошибки христианских православных миссионеров, пытались учредить специальный институт разъездных миссионеров. Российский генеральный консул в Сеуле отмечал необходимость усиления миссионерской деятельности среди корейцев, проживающих во Владивостокской епархии, считая, что православные корейцы быстро сольются с русским населением; обращенные же в протестантство навсегда останутся ненадежным элементом на нашей дальневосточной окраине».

Это побудило правительство и церковные власти учредить в г. Владивостоке при Восточном институте трехгодичные высшие миссионерские курсы.

Епископ Никольск-Уссурийский Павел в письме Приамурскому генерал-губернатору Н. Л. Гондатти писал: «…При современном положении миссионерского дела в русской церкви представляется необходимым прежде всего устроить миссионерское учебное заведение, которое могло бы готовить деятелей миссии для проповеди христианства на Дальнем Востоке и смежных с Россией дальневосточных языческих государствах…».

В 1911 г. были рукоположены в сан священников первые «миссионеры из среды инородцев» Роман Ким и Федор Пак.

Роман Ким родился в 1888 г. в с. Янчихе. Первоначальное образование получил в Янчихинском двухклассном училище. С 1904 г. учился в Сеульской духовной миссии. В 1907 г. окончил курс Казанской учительской семинарии, в течение трех лет работал учителем в с. Нижне-Янчихе, Лукьяновке, Тизинхе. С 1 сентября 1909 г. занимал должность псаломщика Тизинхенской церкви. В 1910–1911 гг. прослушал Московские пастырские курсы. 21 марта 1911 г. рукоположен в священники.

Федор Пак родился в 1886 г. в с. Благословенное Амурской области. В 1906 г. окончил курс Черемуховской двухклассной церковно-приходской школы, затем два года работал учителем в селах Благословенном и Осиповке. Состоял переводчиком при штабе Приамурского военного округа с 1908 по 1909 гг., в 1910 – 1911 гг. прослушал Московские пастырские курсы протоиерея Восторгова и в апреле 1911 г. рукоположен в Москве в священники.

Позднее Р. Ким был назначен заведующим Посьетским миссионерским станом, Ф. Пак – Тизинхенским миссионерским станом.

Действенную роль в приобщении корейцев к русскому языку и культуре, православной вере играли церковноприходские школы. По свидетельству исследователя А. Б. Ефимова, к 1917 г. только в Приморье действовали 182 корейские школы, в которых преподавание велось на корейском и русском языках, помимо чтения, письма и арифметики, изучался Закон Божий. Корейское население поддерживало деятельность школ, выделяло средства на их постройку и содержание, т. к. окончание школы давало возможность корейским детям повысить свой социальный статус, продолжить обучение в средних учебных заведениях, учительских институтах и семинариях, устроиться на работу писарями, переводчиками, приказчиками и др. Школа, при незнании миссионерами инородческого языка, как отмечалось в отчете Владивостокского епархиального комитета за 1908 год, является главным, если не единственным, рычагом в миссионерской деятельности.

Вместе с тем, принимаемые меры не смогли полностью достичь своей цели. Священников из числа корейцев было крайне мало. Корейское население, как русско-подданное, так и иностранцы, крайне настороженно относились к русскоязычным миссионерам, их больше привлекали миссионеры-протестанты, изъяснявшиеся на доступном для них языке. Ряд новообращенных принимали христианство формально, только для получения русского подданства.

Сталкиваясь с большим и постоянно растущим количеством иностранных поданных, сменяющие друг друга генерал-губернаторы искали пути предотвращения «азиатизации» Приамурского края. В период русско-японской войны в России появляется термин «желтая опасность», которая, по словам П. Ф. Унтербергера, сильно грозит краю. В частности, отмечая трудолюбие корейцев, основной проблемой для региона он считал их желание прочно осесть на землю, замкнутость, не восприимчивость к ассимиляции, формальное принятие русского подданства, что создавало предпосылки для стратегической уязвимости российской приграничной территории.

Русская православная церковь и церковные школы сыграли важную роль в адаптации корейцев на территории другого государства, способствовали не только христианскому просвещению, но и позволили ознакомиться с историей и культурой новой Родины, существенным образом повлияли на образовательный уровень и способствовали зарождению кадров национальной интеллигенции.

Глава 3

Православие и корейцы в современности

Епископ Феофан (Ким)[221]

Современное положение православия на Корейском полуострове

110-летний юбилей со дня совершения первой Божественной Литургии в Корее для меня особенная дата. По благословению церковного священноначалия с 2000 года я несу пастырское послушание в Республике Корея и занимаюсь духовным окормлением православных русскоязычных граждан, проживающих на её территории. Мо служение проходит в пределах Корейской митрополии Константинопольского Патриархата, и за время моего пребывания в Корее мне удалось близко познакомиться с жизнью корейских православных приходов, с достижениями на миссионерском поприще греческих собратьев, а также с теми проблемами, которые сегодня стоят перед православными верующими корейцами.

Для начала мне бы хотелось привести данные статистики о религиозности корейцев. Согласно официальным статистическим данным за 2005 год, более 50 процентов населения Южной Кореи относят себя к числу верующих – это приблизительно 25 млн. человек. Из них наибольшее количество верующих составляют буддисты – 10,72 млн. человек (22,8 % населения) и протестанты – 8,5 млн. человек (18,3 %). Третьей по численности конфессией в Корее являются католики, их число составляет 5 млн. человек или 10 % от общего населения страны. При этом Католическая церковь является наиболее динамично развивающейся – число католиков едва ли не удвоилось за последнее десятилетие с 3 млн. человек в 1995 году до 5 млн. человек в 2005. Вместе буддисты, протестанты и католики составляют 97 % всех верующих в Корее и оказывают ощутимое влияние на жизнь страны. Количество православных небольшое – всего несколько сот человек и для большей части корейского населения православие до сих пор остается малоизвестным вероисповеданием.

В настоящее время Православная Церковь в Республике Корея представлена Корейской Митрополией Константинопольского Патриархата. Греческое присутствие в Корее начинается со времен гражданской войны в Корее 1950-53 годов. В 1949 году последний русский начальник Духовной Миссии в Сеуле архимандрит Поликарп был вынужден покинуть Южную Корею. А в июне 1950 года на Корейском полуострове разразилась гражданская война. Единственный священник-кореец, остававшийся в Миссии Алексей Ким Ый Хан в июле 1950 года пропал без вести. На несколько лет православные Сеула и его пригородов, оказались без какого бы то ни было пастырского окормления. Во время гражданской войны в Корею был введен контингент войск ООН. В составе этого континента был православный капеллан грек архимандрит Андрей (Халкил опулос). В 1953 году он обнаружил православную общину в Сеуле, занялся восстановлением поврежденных зданий миссии и начал совершать богослужения. В 1955 году съезд православных верующих в Корее принял решение перейти в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. Связь с Московской Патриархией в то время была прервана. На первых порах корейская община находилась в ведении греческой архиепископии в Америке, а с 1970 года вошла в состав Новозеландской митрополии Константинопольского Патриархата.

Решением Синода Вселенского Патриархата 20 апреля 2004 года на территории Кореи была образована отдельная Корейская митрополия, первым главой которой был назначен епископ Сотирий (Трамбас), прослуживший в Корее более 30 лет в сане архимандрита и епископа. В мае 2008 года на посту главы Корейской митрополии митрополита Сотирия сменил митрополит Амвросий (Зограф), до тех пор несший служение в Корее более 10 лет.

Корейская митрополия Константинопольского Патриархата на сегодняшний день включает в себя семь храмов, несколько часовен и один монастырь. В митрополии служат семь священников-корейцев и один диакон. Храмы имеются в городах Сеул, Пусан, Инчон, Чонджу, Чунчон, Ульсан. Наибольшая община верующих – в Сеуле, обычно воскресные богослужения Сеульского кафедрального собора св. Николая посещает порядка 100 человек. Замечательным фактом является то, что большую часть прихожан кафедрального собора г. Сеула составляют три больших семейства, являющиеся потомками некогда крещеных русскими миссионерами корейцев. В Корее очень сильны семейные традиции, и если глава семьи посещает тот или иной храм, то очень часто и другие члены семьи следуют ему. Сейчас среди прихожан кафедрального собора есть 90-летние старцы, некогда прислуживавшие в алтаре русским священникам и помнящие молитвы и песнопения на русском языке. Кафедральный собор св. Николая расположен недалеко от центральной части Сеула. Построенный в традициях византийской архитектуры по проекту корейского архитектора, он был освящен в 1968 году на новом участке в районе Мапхо. Этот православный храм – единственный в Сеуле и поэтому посещается православными верующими из разных стран – России, Америки, Румынии, Греции и других. Храм расписан в традициях византийской живописи иконописцами из Греции, которые регулярно приезжают в Корею и безвозмездно расписывают корейские храмы. Хор кафедрального собора исполняет песнопения, переложенные с русских и византийских напевов. Богослужения полностью совершаются на корейском языке. На корейский язык переведены богослужения суточного круга, включая Божественную Литургию, Утреню и Вечерню, основные песнопения главных церковных праздников и воскресных дней. Однако по-прежнему остаются непереведенными Минеи и Октоих. Для иностранцев регулярно проводятся богослужения на иностранных языках – русском, английском, греческом в храме прп. Максима Грека, расположенного на территории кафедрального собора.

Ежевоскресно после окончания богослужения все прихожане участвуют в совместной трапезе. После трапезы прихожане обычно делятся на возрастные группы и занимаются изучением Священного Писания. Такого же порядка придерживаются в других храмах митрополии – в Пусане, Инчоне и Чонджу, которые регулярно посещает примерно по 50 человек. В Чунчоне и Ульсане общины состоят из 2–3 семей. Общее число всех православных корейцев составляет несколько сот человек. В среднем ежегодно во всей митрополии крещение принимает около 50 человек.

Общинами каждого храма ежегодно проводятся совместные мероприятия для прихожан – выезды на природу, спортивные мероприятия, организуются паломнические поездки по святым местам Израиля, Египта, Греции и России. В последние годы в митрополии активизировалась издательская деятельность. Среди недавно вышедших книг – жития святых для детей, книги богословского содержания, среди которых «Очерк мистического богословия Православной Церкви» Владимира Лосского. Есть переведенные жития некоторых русских святых – преп. Серафима Саровского, св. Луки Войно-Ясенецкого, святой преподобномученицы Елисаветы. В работе над переводами принимают участие русские прихожане. В последнее время выходит из печати все большее количество святоотеческих творений первых веков христианства, выпускаемые протестантскими издательствами.

Для детей регулярно летом и зимой устраиваются православные лагеря. Студенты, которые уезжают за границу для получения духовного образования, получают стипендию из средств митрополии.

В 60-ти километрах к северо-востоку от Сеула в горах расположен монастырь Преображения Господня. Сейчас в нем постоянно проживает митрополит Сотирий и несет послушание единственная монахиня-кореянка. Монастырь часто посещают православные корейцы, а престольный праздник монастыря собирает верующих со всей Кореи. В планах митрополии – строительство на территории монастыря богословской школы.

Русскоязычная диаспора в Корее

В соответствии с данными Управления иммиграции Республики Корея по состоянию на 30 июля 2009 года в Республике Корея постоянно проживает 9540 человек – граждан России. Помимо них в Корее много русскоязычных граждан Украины, Белоруссии, Казахстана, Узбекистана и других стран бывшего Советского Союза. Среди специалистов, приезжающих в Корею по краткосрочным и длительным контрактам – учёные, инженера, преподаватели, музыканты. Много студентов, а также женщин, вышедших замуж за корейских граждан. В Корее также довольно много россиян, находящихся в Корее нелегально. Кроме того в последние 20 лет благодаря правительственным программам репатриации и поддержки соотечественников в Корею на постоянное место жительства прибывает все большее количество этнических корейцев из стран СНГ, принимающих корейское гражданство.

Дипломатические отношений между Россией и Кореей были установлены в 1990 году и с тех пор в Республику Корея поток россиян, приезжающих в Корею постоянно возрастает. С середины 90-х годов при единственном православном храме г. Сеула постепенно начала формироваться община из русских прихожан. Первоначально они посещали богослужения, проходившие в храме св. Николая на корейском языке, позднее – специально для них время от времени стали проводиться богослужения на русском языке. К концу 90-х годов русская община в Корее заметно выросла. И в 2000 году владыка Сотирий направил просьбу Московскому Патриарху о присылке в Корею русского священнослужителя. По благословению митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла, председателя Отдела Внешних Церковных Связей Московского Патриархата, в Республику Корея был направлен иеромонах Феофан (Ким).

Для совершения богослужений на русском языке был предоставлен небольшой подземный храм преподобного Максима Грека. В этом храме хранится и используется утварь, которая осталась от Русской Духовной Миссии. Из наиболее ценных реликвий – иконостас, богослужебные сосуды, напрестольные евангелия, плащаница с вышитым образом Спасителя, кресты, иконы. В алтаре имеется антиминс, надписанный архиепископом Сергием (Тихомировым), возглавлявшим после кончины святителя Николая Японского Японскую Православную Церковь и позднее Русскую Духовную Миссию в Корее. В храме также экспонируется богослужебное облачение святого праведного Иоанна Кронштадтского, который в свое время поддерживал Японскую и Корейскую духовные миссии ценными дарами. На стенах храма преподобного Максима Грека современные иконы русских святых, написанные греческими и русскими иконописцами. Богослужения на русском языке обычно в нем проводятся два воскресных дня в месяц и в дни великих праздников. В остальные воскресные дни я выезжаю в другие города Кореи – Пусан, Ульсан, и другие, в которых проживают русскоязычные прихожане, и совершаю службы в храмах митрополии. Наибольшая часть русскоязычной паствы сосредоточена в Сеуле, куда прихожане на богослужения приезжают также и из близлежащих городов – Сувона, Ильсана, Ансана, Чунчона и других.

Русская община в Сеуле в настоящее время является частью общины храма святителя Николая. Русские прихожане участвуют в большинстве мероприятий, организуемых митрополией и общиной храма св. Николая. К ним помимо богослужений относятся участие в конференциях, совместные выезды на природу, организация детских лагерей. По окончании богослужений после совместной трапезы традиционно с русскими прихожанами проводятся беседы на духовные темы и занятия по Священному Писанию. Несколько человек участвуют в поддержании сайта русской общины, где отражается её жизнь, размещаются новости, объявления, расписание богослужений и другая информация. Помимо богослужений на русском и корейском языках мной совершаются и другие таинства и требы. Вместе с прихожанами мы посещаем больницы и тюрьмы, в которые попадают российские граждане, и по мере возможности оказываем им духовную и материальную помощь. Небольшая русская община сформирована в Пусане, на юге страны – втором по величине городе Южной Кореи и крупном портовом центре.

Рассказ о современном состоянии православия на корейском полуострове был бы неполным без упоминания о том, как представлено православие в Северной Корее. В августе 2006 года Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (ныне патриарх) совершил освящение вновь построенного Свято-Троицкого храма в столице Северной Кореи г. Пхеньяне. Храм был построен на средства северо-корейской стороны по личному указанию Ким Чен Ира, проявившего неподдельный интерес к Православию во время своих визитов в Россию. При строительстве храма постарались выдержать основные моменты традиционной русской храмовой архитектуры. Иконостас для храма был написан мастерами Троице-Сергиевой Лавры. Во время строительства храма в течение двух лет в стенах Московской Духовной Академии и Семинарии проходили богословскую подготовку несколько корейцев, двое из которых были рукоположены в священный сан и в настоящее время несут служение в новоосвященном храме. Основными прихожанами храма являются сотрудники Российского и других Посольств в КНДР. Помощь в устроении церковной жизни общины оказывают клирики Владивостокской и Приморской епархии, которые регулярно совершают поездки в Северную Корею и делятся опытом с северо-корейскими клириками.

Таков краткий обзор современного положения Православия на Корейском полуострове, которое за 110 лет своей истории пережило немало тяжелых моментов, но трудами священнослужителей митрополии прочно утверждено на корейской земле и привлекает новых последователей.

Выступление в рамках прошедшей во Владивостоке конференции «110 лет русской духовной миссии в Корее», 2 марта 2010 г.

М. Г. Волков[222]

Православие в Корее

Миссионерская деятельность Русской православной церкви среди корейцев началась в 60-е годы XIX в. Сегодня на Корейском полуострове наша церковь пользуется почетом и уважением.

По указу Синода

Зарождение православия в Корее связано с деятельностью российской духовной миссии, в создании которой участвовал министр финансов С. Ю. Витте, игравший большую роль в формировании российской политики на Дальнем Востоке. По его рекомендации император Николай II дал согласие на учреждение в Корее духовной миссии, открытой на основании указа Святейшего Правительствующего Синода в июле 1897 года. В задачи миссии входило удовлетворение духовных потребностей православного населения Сеула, состоявшего в основном из российских подданных – дипломатов, военных инструкторов, учителей русской школы, а также российских корейцев-переводчиков.

Российские миссионеры прибыли в Корею в начале 1900 года. Начальник миссии архимандрит Хрисанф (Щетковский) отслужил первую православную Божественную литургию на корейской земле 17 февраля по старому стилю в одной из комнат резиденции российского поверенного в делах в Сеуле А. И. Павлова. 17 апреля 1903 года было освящено церковное здание рядом с дипмиссией.

Первый состав миссии прослужил в Корее до русско-японской войны. Вскоре после ее начала в 1904 года сотрудники духовной и дипломатической миссий были эвакуированы в Шанхай.

В 1906–1912 годах духовной миссией в Сеуле были продолжены начатые ранее работы по переводу богослужебных книг, созданию церковного хора, открытию несколько миссионерских станов и школ в провинциях.

Положение духовной миссии серьезно ухудшилось после Октябрьской революции. В этот период практически прекратилась ее миссионерская деятельность среди корейцев. Миссия ограничивалась в основном сохранением имевшейся православной общины и пастырским окормлением (попечением) русских эмигрантов.

Последним настоятелем Российской духовной миссии в Сеуле стал архимандрит Поликарп (Приймак). В июне 1949 года он был арестован и выслан из Южной Кореи.

Православие в Южной Корее

К концу 40-х годов единственным православным священником на территории Юга оставался о. Алексий Ким Ый Хан. Вся его жизнь была связана с Российской духовной миссией. Здесь он учился, принял крещение и поступил на службу псаломщиком сначала в стан в селении Коха, а затем в сеульский храм. Отец Алексий был предан миссии, не оставил ее даже в самые трудные послереволюционные годы. В июле 1950 года был арестован, вошедшими в Сеул северокорейцами. Его дальнейшая судьба неизвестна. До сих пор корейские православные христиане с благоговением чтят память о. Алексия. В феврале 2000 года ему был открыт памятник на православном кладбище в окрестностях Сеула.

В годы Корейской войны (1950–1953) богослужения для корейской православной общины совершали священники греческого воинского контингента, участвовавшего в войне на стороне Юга в составе войск ООН. После войны в условиях отсутствия дипломатических отношений Республики Корея (РК) с СССР и Японией и на фоне укрепления связей с союзной Грецией, местная православная община в декабре 1955 года обратилась за поддержкой в Константинополь, который принял решение о присоединении православной церкви в Корее к Вселенскому патриархату, структурно подчинив православные корейские приходы архиепископу Северной и Южной Америки. Позднее, уже в 70-е годы они перешли в управление митрополиту Новозеландскому Дионисию.

В конце 1960-х годов в сеульском районе Мапхо был построен новый храм святителя Николая, впоследствии ставший кафедральным собором. А с начала 80-х годов в Южной Корее были построены и освящены новые православные храмы: преподобного Максима Грека в Сеуле, Благовещения Пресвятой Богородицы в Пусане, Апостола Павла в Инчхоне, Успения в Чонджу, Апостола Андрея Первозванного в селении Паланни, святого благоверного князя Бориса в Чхунчхоне. В 1988 году в пригороде Сеула в уезде Капхён был освящен Преображенский православный монастырь.

После нормализации отношений между СССР и Южной Кореей в начале 90-х годов XX века число русскоговорящих православных в Корее значительно увеличилось.

Большое значение для развития миссионерской деятельности в Корее имели три официальных пастырских визита в эту страну Вселенского патриарха Варфоломея – в 1995 году, в 2000 году для участия в праздновании 100-летия Православия в Корее и в 2005 году по случаю 50-летия присоединения Православной церкви в Корее к Вселенскому патриархату.

В ходе своего первого визита святейший патриарх Варфоломей благословил русскоговорящую православную общину и освятил закладной камень в основание храма преподобного Максима Грека в Сеуле, в котором в настоящее время регулярно совершаются богослужения на церковно-славянском языке.

В храме преподобного Максима Грека находятся завезенные российскими миссионерами богослужебные книги, церковная утварь, иконостас и другие реликвии, бережно сохраненные православными корейцами. В специальной витрине хранятся облачения праведного Иоанна Кронштадтского, присланные великим российским пастырем в благословение первым миссионерам. Из других святынь сеульского православного храма необходимо упомянуть Тихвинскую икону Божией Матери, написанную специально для миссии иноками православного русского Свято-Пантелеимонова монастыря на горе Афон, а также икону преподобного Серафима Саровского, освященную на его мощах в день их открытия летом 1903 года.

Русскоговорящих прихожан на воскресных и праздничных богослужениях в Сеуле насчитывается около 50 человек. Небольшое количество прихожан имеется также в Пусане, Чхунчхоне и других городах.

В мае 2010 года в Сеуле и других городах Республики Корея прошли торжества по случаю 110-й годовщины православия в Корее, в которых приняла участие делегация Русской православной церкви во главе с архиепископом Владивостокским и Приморским Вениамином.

Православие в Северной Корее

Особую роль в распространении православия в северной части Корейского полуострова суждено было сыграть Харбинско-Маньчжурской епархии. Имеются сведения о миссионерской деятельности на севере Кореи мирянина Павла Афанасьева, входившего в состав Русской духовной миссии в Сеуле. За два года он привел к православию 450 корейцев, живших в Пхеньяне. Впоследствии Афанасьев стал иеромонахом, имел домашнюю церковь.

Наиболее заметный след в истории православия в Северной Корее оставила община храма Воскресения Христова в Новине неподалеку от Сейсина (Чондина), где располагалось имение потомственного русского дворянина Ю. М. Янковского, перебравшегося в Корею из Приморья в 1922 году после овладения большевиками российским Дальним Востоком.

Янковский был человеком весьма разносторонних дарований. Добившись больших успехов на поприще энтомологии и орнитологии, он основал знаменитый не только в России, но и за границей конезавод. В Новине он продолжал заниматься хозяйственной деятельностью, создал оленеводческую ферму, устроил пасеку, разводил яблони, груши, малину, вишню, крыжовник.

Имение Янковского располагалось в ущелье реки Понпха в живописном месте. Неподалеку находились горячие источники Омпо, водопад «Три чаши» и другие природные достопримечательности, которые наряду с великолепной охотой, самодеятельным театром и прочими достопримечательностями привлекали сюда русских эмигрантов и иностранцев из Китая и других стран Азии, Европы и Америки.

Храм Воскресения Христова в Новине создавался по желанию супруги Янковского. По замыслу храм должен был удовлетворять духовные нужды всех жителей округи и в особенности русских эмигрантов, долгое время находившихся вдали от родины и истосковавшихся по родному православному богослужению.

Оригинальная по своей архитектуре, церковь была построена на площадке, на вершине горы, по склонам которой росли сосны. Над дверью – крест из белой березы. Иконы храма были написаны матушкой Олимпиадой из харбинского Дома милосердия. В постройке храма принимали участие православные верующие, большинство из которых прибывало в Новину из Шанхая, Харбина, Тяньцзина и других китайских городов. Часть средств была собрана по подписке, но, разумеется, организаторам строительства пришлось потратить немалые суммы из личных сбережений.

Оказавшись осенью 2007 году в командировке в Сиднее, я воспользовался гостеприимством архиепископа Сиднейского и Австралийско-Новозеландского Иллариона, предоставившего мне возможность поработать в его уникальной библиотеке. Листая старые подшивки православного иллюстрированного журнала «Хлеб небесный», издававшегося при Казанско-Богородицком мужском монастыре в Харбине, я наткнулся на статью об освящении храма Воскресения Христова в Новине 25 июля 1937 года.

Статья проливает свет на некоторые аспекты жизни православных верующих в Корее. Говорится о посещении Новины в 1936 году начальником Российской духовной миссии в Сеуле архимандритом Поликарпом, крестившим русских и корейцев. Это событие лишний раз свидетельствует о том, что православные верующие юга Кореи, находившиеся в юрисдикции Московского патриархата, и севера полуострова поддерживали братское общение после событий 1917 года и последовавшего за ними разделения Русской Церкви.

В материале также отмечается, что церковь в Новине была первым и единственным православным храмом в Северной Корее. Этот факт был подтвержден и в письме на мое имя от сына Ю. М. Янковского – В. Ю. Янковского, издавшего уникальные воспоминания о жизни русских эмигрантов в Корее «От Гроба Господня до гроба ГУЛАГа».

Многие обитатели Новины питали добрые чувства к Советскому Союзу и надеялись найти себе место на родине после окончания Второй мировой войны. Однако судьба многих новинцев сложилась трагически. Некоторые, включая В. Ю. Янковского, оказались в сталинских лагерях. Другие были вынуждены продолжить скитания на чужбине, рассеявшись практически по всему миру.

Провозглашение в 1948 году на севере полуострова Корейской Народно-Демократической Республики (КНДР) привело к формированию в этой стране атеистического общества, в котором декларируемая свобода вероисповедания вплоть до последнего времени была представлена лишь несколькими христианскими (католическим и протестантскими) и буддийскими храмами. Православие в КНДР изначально отсутствовало, оставаясь для основной массы северокорейцев «чуждой, иностранной» верой.

Отправной точкой, способствовавшей возвращению православной веры в Северную Корею, принято считать посещение в 2002 году председателем Государственного комитета обороны КНДР Ким Чен Иром храма св. Иннокентия Иркутского в Хабаровске во время его официального визита на российский Дальний Восток. После осмотра храма и, видимо, под впечатлением от краткого, но емкого изложения сути православной веры протоиереем Игорем Зуевым, северокорейский лидер дал указание о строительстве в Пхеньяне первой православной церкви.

Основные расходы по проектированию и строительству храма взяла на себя северокорейская сторона. Денежные пожертвования поступили от администрации Приморского края, ряда российских бизнесменов и сотрудников посольства России в Пхеньяне.

На завершающем этапе строительства храма РПЦ передала в дар корейцам комплект колоколов, иконы, иконостас, престол, жертвенник, богослужебные книги и другие предметы церковной утвари. Согласно договоренности РПЦ с корейской стороной, новый храм в 2006 году получил статус Корейского Патриаршего Троицкого прихода. Таким образом, он вошел в структуру Московского патриархата.

Торжественная церемония освящения Свято-Троицкого православного храма состоялась 13 августа 2006 года. Чин освящения возглавил митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (28 января 2009 года он стал 16-м Патриархом Московским и Всея Руси).

Сейчас в храме проходят регулярные службы. Основная часть прихожан храма – сотрудники посольства России, персонал ряда иностранных дипмиссий и представительств международных организаций, аккредитованных в Пхеньяне. В программу пребывания всех российских, а также некоторых зарубежных делегаций, посещающих столицу КНДР, входит посещение Свято-Троицкого храма.

Представители Владивостокской епархии регулярно проводят в храме совместные богослужения с корейскими священниками, приурочивая свои поездки к главным христианским праздникам Пасхи, Рождества, Крещения, Троицы. Кроме того, российские и корейские священники проводят богослужения на Пхеньянском кладбище советских граждан, где по инициативе российского Посольства был установлен каменный православный крест. На кладбище в Пхеньяне похоронены как военнослужащие, так и гражданские лица – сотрудники советских учреждений в КНДР. Отдельно от кладбища в Пхеньяне установлен также монумент освобождения в память советских воинов, отдавших свои жизни за освобождение Кореи.

В деятельности первого православного храма в Пхеньяне, разумеется, имеются и неизбежные в подобных случаях трудности. Вместе с тем, даже не имея прихожан из числа местных жителей, храм остается единственным реально действующим религиозным учреждением в КНДР, являясь своеобразным символом российского присутствия в этой стране.

Журнал «Русский век», N4, 2012 г.

Г. Н. Ким[223]

Этничность, самосознание и отношение к религиям студентов-корейцев в постсоветской Центральной Азии[224]

Численность корейцев современного постсоветского пространства составляет около полумиллиона человек, из которых две трети сосредоточена в Узбекистане и Казахстане, а остальная часть в России. Незначительные корейские диаспоры есть в Киргизстане, на Украине, Туркменистане, Белоруссии и т. д. Такое дисперсное расселение было предопределено как политикой депортации сталинской эпохи, так и миграционными процессами среди корейского населения. В настоящий момент география расселения изменилась существенным образом, и корейцы превратились из преимущественно аграрного в доминирующее по численности урбанизированное население.

После развала Советского Союза и образования новых независимых государств начался новый этап в истории коре сарам[225]. В отличие от других этнических меньшинств, в том числе и русских, большая часть которых избрала стратегию миграции из бывших советских республик Средней Азии, корейцы предпочли остаться, но они, проживая на прежнем месте, оказались вынужденными вновь адаптироваться в условия этнизирующихся постсоветских государств Центральной Азии. (Oka, Diener). Эмиграция коре сарам в дальнюю заграницу оказалась незначительной, и большинство мигрантов переселялось в ближнее зарубежье, т. е. в другие постсоветские страны. Исход корейцев из Таджикистана, обусловленный гражданской войной носил массовый и форсированный характер, и сами мигранты явились по существу военными беженцами (Ким В.)

Центрально-азиатские корейцы неоднородны в своем составе, и они условно делятся на три группы. К преобладающей по численности группе относятся потомки переселенцев преимущественно из северной части Корейского полуострова на русский Дальний Восток. Ко второй группе относятся сахалинские корейцы, которых обманом или под принуждением вывезли из южных провинций Кореи в 1939–1945 гг. на шахты Карафуто (японское название Южного Сахалина). Третья группа, хотя и самая малочисленная, но весьма заметна, так как в совершенстве владеет корейским языком. Это бывшие граждане КНДР, приехавшие в СССР на учебу, на работу или перешедшие границу. Большинство из них после XX съезда КПСС, на котором был раскритикован культ личности Сталина и после которого отношения между Москвой и Пхеньяном ухудшились, осталось в СССР.

Развал союзного государства, ставшие реальностью границы между бывшими советскими республиками и углубляющиеся в них дивергентные процессы, ведут к нуклеаризации сформировавшейся в советский период этнической общности «советских корейцев».

Исторический опыт показывает особенность корейских диаспор – исключительную способность к адаптации к новым экологическим, экономическим и социально-культурным условиям. Коре сарам адаптировались дважды: в России и средне-азиатском регионе советского образца и в обоих случаях достигли значительных успехов в создании своей жизнеобеспечивающей системы. Корейцев в Америке выдают за model minority – образцовую диаспору, достигшую за короткий срок большого прогресса в сфере бизнеса, в особенности малого и среднего, истэблишменте, на академическом поприще и даже в политике. Корейцев называют в последнее время азиатскими евреями, подчеркивая тем самым поразительную социальную мобильность, адаптивность и мимикрию, причем исследователи различают их форсированную аккультурацию от замедленной ассимиляции.

Цель, задачи и основные понятия пилотного исследования

Исходя из того, что религиозные верования, этническое и конфессиональное самосознание корейцев Центральной Азии не являлись до сих темой специальных исследований, и нет каких-либо доступных систематизированных источников, автор ставил своей первичной задачей проведение специального опроса с целью получения эмпирических данных. Главная задача, заключается в поиске ответа на вопрос: каким образом этничность и этническое самосознание молодых корейцев, представляющих диаспору в 4–5 поколении, коррелируется с религиозной верой или безверием? Этому главному вопросу подчинен ряд других, а именно: в чем проявляется этничность, какова структура этнического самосознания, какое место занимает в ней религия, возможна ли типологизация религиозного сознания корейской молодежи и т. д.

Прежде чем приступить к интерпретации полученных результатов опроса, следовало определиться с теоретическими рамками, ибо по многим поставленным вопросам существует разные, порой противоположные мнения маститых ученых-экспертов, как в постсоветском пространстве, так и в западном научном мире.

Мы придерживаемся следующей теоретической канвы. При переселении части этноса на новое место, не только первое поколение иммигрантов, но и их потомки в той или иной мере сохраняют прежние отличительные, т. е. этнические свойства. Длительное проживание в иной стране трансформирует поколения иммигрантов в субэтнос – диаспору, отколовшуюся от основного этнического ядра, отличающуюся своеобразием культуры, языка и определенным самосознанием.

У представителей такого субэтноса (диаспоры) существует, как правило, двойное этническое самосознание: сознание принадлежности к этносу и сознание принадлежности к диаспоре.

Такой теоретический подход, подходит в нашем случае с коре сарам. С одной стороны, коре сарам имеют много общего с корейцами, проживающими на севере и юге Корейского полуострова. У них общие генетические корни, единый расовый и антропологический тип и связаны с общей историей, культурой и языком. Но с другой стороны коре сарам сильно отличаются от всех других корейцев. За прошедшие полтора столетия произошли значительные изменения в их менталитете, этнической культуре, языковой компетенции, социальном положении, образовании и даже во внешнем облике.

Исходя из понимания, что этничность является сложной структурой таксономически разных характеристик, идея разграничения объективных этноформирующих факторов и производных этнических признаков, представляется чрезвычайно плодотворной. Когда речь идет о диаспоре, интерес вызывают этнические признаки, то есть те специфические черты субэтноса, которые отражают реально существующие различия между ним и этносом-ядром и другими окружающими этносами.

В качестве таких этнодифференцирующих признаков, могут выступать самые разные характеристики: обряды и обычаи, язык, моральные и этические нормы, историческая память, религия, миф об общих предках, национальный характер и т. д. В эту группу включается сейчас этническое самосознание, которое долгое время не рассматривалось в качестве признака этноса. Н. Н. Чебоксаров, анализируя язык, территорию, совокупность черт культуры, присущую определенным этносам, утверждает: «Взаимодействие этих признаков, их суммарное влияние на образование и сохранение этнической общности выражаются в виде вторичного явления – этнического самосознания, которое, в конечном счете, оказывается решающим для определения принадлежности отдельных личностей или целых человеческих коллективов к той или иной этнической общности. Этническое самосознание представляет собой своего рода результанту действия всех основных факторов, формирующих этническую общность»[226].

Потомки иммигрантов, длительно проживающие за пределами своей исторической родины (этнического ареала), обычно подвергаются ассимиляции, то есть растворению в доминирующей иноэтнической среде. Постепенное забвение родного языка, обычаев, этнической культуры приводит, в конце концов, к потере субэтносом чувства прежней этнической принадлежности. Этот процесс обычно завершается со сменой нескольких поколений. Однако, диаспора не исчезнет до тех пор, пока дисперсно живущие ее члены воспринимают самих себя в антитезе «мы – они», причем под последними понимаются все остальные, включая этнос-ядро, от которого когда-то откололись их предки[227].

Коре сарам, никогда не пытались скрыть свою этническую принадлежность и на вопрос о национальности давали ответ: кореец. Национальность – кореец, всегда записывалось в паспорта и другие официальные документы. Коре сарам не отказывались от своей принадлежности к корейской национальности даже в период сталинских репрессий и депортации. Но не только они себя так называли, но и все окружающие этносу также именовали их. Современные коре сарам проживают в основной массе в крупных городах, где повседневная жизнь стандартизируется, оставляя все меньшее пространство для этнической специфики. Среди урбанизированных корейцев неуклонно растет доля людей, родившихся в национально-смешанных семьях, у которых формируется либо двойственное этническое самосознание. У таких людей возможна слабая, размытая, то есть маргинальная этническая идентичность.

Наиболее адекватно отражается в этническом сознании такой объективный признак этноса, как язык, однако и он представляет собой динамическую структуру, претерпевающую с течением времени и в силу иных обстоятельств существенные изменения. Предки переселенцев на русский Дальний Восток и, следовательно, проживающих ныне корейцев Центральной Азии происходили в основной своей массе из провинции Северный Хамген. Продолжительная изоляция от развивавшихся литературных языков, поглощение элементов диалектов малочисленных выходцев их южных провинций, затем консервация и, наконец, влияние русского языка привели к образованию лингвистического феномена, получившего название коре мар[228].

Проживание в различных типах иноэтнического окружения, закономерности языковых контактов привели к пополнению ограниченного лексического фонда коре мар заимствованиями из русского и других языков. Коре мар практически не знает письменной формы, не используется в средствах массовой информации, не преподается в школах – он вымирает. Молодое поколение корейцев Центральной Азии не знает коре мар и социолингвистические исследования однозначно говорят о том, что коре мар на грани вымирания. Таким образом, будет утерян один из главных признаков этнического сознания и самоидентификации. Скорое полное забвение родного языка корейцами в Центральной Азии вполне предсказуемо, и здесь налицо так называемая частичная ассимиляция. Не так однозначно обстоит с утерей этнического самосознания и с полной ассимиляцией. Если не язык, не общность территории, не представление об исторической родине, не традиционная культура, то в чем же стержневой признак диаспорного самосознания? Для еврейской диаспоры, равно как и для всех евреев, иудейство составляет ее этническую суть и самый главный признак еврейства, но для корейцев в Центральной Азии религиозное верование не являлось и не является таковым.

Воинствующий атеизм советского периода положил конец традиционным верованиям, религиям и ритуальным практикам корейцев, таким как шаманизм, буддизм, конфуцианство и даосизм. Подданство российской империи кроме всего прочего предполагало принятие русского православия, единственной официально поддерживаемой властями конфессии.

Корейцы сохранили до настоящих дней лишь ритуальную оболочку в конфуцианской обрядности похорон и поминовения усопших. Старшее поколение передавало молодому в основном механический опыт проведения церемоний, не углубляясь в их религиозно-семантическое содержание.

Вплоть до конца прошлого века некоторые корейцы в России, Казахстане и Узбекистане прежде чем принять важное решение о перемене места жительства, длительной и дальней поездки, поступления в институт, женитьбы и замужества обращались к посвященным, так называемым паксу, которые по старым книгам, содержащим секреты геомантии, либо на бобах за определенное вознаграждение пророчествовали и давали советы. Многие женщины-кореянки сами раскладывают на картах хатхо пасьянсы на исполнение желаний.

Массированное миссионерство южнокорейских церквей привлекло часть корейской диаспоры в лоно христианства в основном протестантского направления людей, однако численность таковых трудно поддается учету, ибо какой-либо официальной статистики не ведется, а пасторы не дают таких сведений. Попытку обосноваться в постсоветских странах осуществила в конце 1990-х годов муннисткая церковь, но она успеха не имела. В последние годы в Алматы и Бишкеке появились небольшие по численности буддийские общины. В целом же религия не имеет заметного влияния на жизнь корейцев в России, Казахстане и Узбекистане.

Значение и роль признаков в этническом самосознании диаспоры меняются в зависимости от особенностей историко-политической ситуации, от уровня консолидации, специфики этнического окружения. Утверждение, что у корейской диаспоры центр тяжести в системе этнических признаков сместился в обряды, обычаи и традиции, пока в большей степени априорно, нежели научно обосновано, хотя такая априорность может не исключать его истинность. На самом деле, корейцы в полной мере ощущают иными, отличными от других именно в дни древних народных праздников.

В жизни всех людей есть праздники, с которыми связана народная обрядность, прежде всего это касается рождения, совершеннолетия, круглых дат-юбилеев. Затем этническая специфика наглядно проявляется в свадебной обрядности, которая включает в себя пред– и послесвадебные церемонии. И, наконец, наиболее устойчиво сохраняются традиции в похоронных и поминальных ритуалах. Корейцы в ЦА сохранили до настоящих дней основные аспекты народных традиций в праздниках и обрядах жизненного цикла. Коре сарам не забыли свои календарные народные праздники. Прежде всего, это дни весеннего (хансик) и осеннего (чхусок) равноденствия, когда все корейцы посещают могилы своих предков и родных. Старшее поколение внимательно следит за соответствием используемого солнечного календаря с лунным и заранее предупреждает членов семьи о наступающих днях поминовения. Ибо необходимо заблаговременно приготовить ритуальную пищу, инвентарь и материалы, чтобы привести в порядок могилу. На кладбище совершаются традиционные троекратные глубокие поклоны погребенным, воздается духам-хранителям, делится трапеза[229].

Бум этнического самосознания, наступивший на закате 20 века, получил научное название «этнического возрождения» или «этнического парадокса современности»[230]. Первый взрыв интереса к своим этническим корням, культуре и языку произошел в горбачевский период «перестройки, гласности, демократизации». Распад СССР и советской государственно-политической системы повлекли за собой массовый «шок» и потерю устойчивой социальной идентичности. Именно в подобный период слома социальной системы, этнос (диаспора) и семья взяли на себя функции стабилизации, консолидации и поддержки.

В советский период подавлялись всякие попытки самоорганизации этнических общин, в особенности диаспор, подвергшихся депортации. Корейцы, имевшие многовековой опыт сельской общины, перенесли ее структуру и функции на русский Дальний Восток. В Казахстане и Узбекистане были образованы самостоятельные переселенческие колхозы, в которых также сохранялись некоторые черты былой общины, к примеру, единоначалие и уважение к лидеру, наличие совета старейшин с консультативными функциями, всеобщее участие в официальных праздниках, а также в обрядах жизненного цикла: дни рождения, свадьбы, 60-летние юбилеи, похороны и поминки. Для общинной организации присуща групповая трудовая деятельность и коллективное использование земельных участков, зданий и помещений, оборудования и рабочего инвентаря.

За последние два десятилетия в постсоветских странах были учреждены десятки корейских ассоциаций, обществ и культурных центров, основная цель которых заключалась в возрождении корейского языка, народных традиций и обрядов, изучение истории Кореи и корейской диаспоры, развитие национальной культуры, искусства, литературы, укрепление культурных и экономических связей с Южной Кореей[231]. Несомненно, что молодое поколение корейцев выросло в иных условиях, нежели чем их родители, а именно организованной культивации в диаспорной среде этнических признаков самосознания.

Теперь уже путем научных экспериментов доказано, что процесс становления этнической идентичности индивидуума проходит в несколько этапов. Первые «проблески» диффузной идентификации с этнической (расовой) группой обнаруживается у детей 3–4 лет, а «реализованной» этнической идентичности ребенок достигает в младшем подростковом возрасте, когда рефлексия себя имеет для человека первостепенное значение. Корейская семья выступает в качестве главнейшего хранителя традиционных ценностей, передаваемых из поколения в поколение. Правила поведения, как и социальный опыт вообще, кореец постигает в семье. С самого раннего детства, участвуя в важнейших ритуалах, или просто наблюдая за их проведением, он приобщается к сакральным аспектам этнической культуры. Корейская семейная обрядность базируется на конфуцианских церемониальных принципах, ибо по Конфуцию именно ритуал – фундамент всей человеческой деятельности. Что же является наиболее важным моментом во внутрисемейном пробуждении этнической идентичности корейских подростков? В социализации корейских детей всегда обращалось самое важное внимание на важность почитания старших по возрасту. Согласно конфуцианскому этикету, младший по возрасту, независимо от социального статуса, должен проявлять уважение к старшим, а дети обязаны почитать своих родителей. Акцент на ценность образования – вторая отличительная черта социализации, и родители, в свою очередь, должны сделать все, чтобы создать детям возможность получения хорошего образования. Этим объясняется факт того, что доля имеющих вузовское образование у корейцев в странах Центральной Азии превышает в два раза средний общенациональный показатель[232].

Этническая идентичность более четко осознается, а знания о различиях между группами приобретаются раньше, если ребенок живет в полиэтнической среде. Межэтническое общение корейских детей в современных центрально-азиатских странах дало им больше возможностей для приобретения знаний об особенностях своей диаспоры и других этнических групп.

В переломные периоды истории, краха привычных социально-политических реалий (например, развал Советского Союза в одночасье девальвировал значение такой идентичности как «homo soveticus», на формирование которого ушло 70 лет), в условиях возникшего идеологического вакуума и отсутствия общегосударственной идеи, резко возрастает роль традиционных этнокультурных, национальных и религиозных идентичностей. Как показал опыт распада СССР, других держав и полиэтнических (в особенности поликонфессиональных) стран, люди расходятся именно по национальным и религиозным «квартирам», даже если они не особенно глубоко верующие или вовсе неверующие[233].

В нашем исследовании вслед за рядом российских ученых мы широко пользуемся, описывая этническую идентичность, введенным в обиход термином «этноконфессиональная самоидентификация», полагая, что он удачно отражает сложившуюся реальность, описываемую данным понятием. Религиозный и этнонациональный компоненты самосознания не только тесно переплетены, но и усиливают действие одного через другое: этнонационального через религиозное, и наоборот[234].

Параметры выборки респондентов, цель и задачи анкетирования

Фокусной группой для анкетирования была избрана корейская молодежь, обучающаяся в основной мессе на корейских отделениях университетов. Письменное анкетирование проводилось в мае-июне 2008 г. в университетах Алматы, Талдыкоргана, Ташкента, Бишкека и Душанбе. Характеристики массива опрошенных: 300 человек в возрасте от 16 до 26 лет, из которых 100 человек проживали в Казахстане, 150 – в Узбекистане и по 50 человек соответственно в Кыргызстане и Таджикистане. Поскольку корейскому языку в университетах обучается в основном девушки, то сложилась существенная диспропорция респондентов по половому признаку, и доля парней варьирует от минимальных 15 % в университетах Казахстана до максимальных 38 % – в Узбекистане. Выборка респондентов была произвольной, и опрос проводился в режиме самозаполнения, ибо вопросы религиозной веры являются интимными, если не сказать конфиденциальными, и обсуждение их с интервьюером, могли повлиять на степень искренности ответов. Предварительный подсчет данных анкет не выявил существенных различий во многих ответах студентов из разных стран Центральной Азии, поэтому дифференцированный подход по месту проживания будет применяться лишь в тех случаях, когда расхождения будут составлять более 10 процентов. Анкета состояла из 24 вопросов закрытого типа условно разбитых на несколько блоков.

Стержневым понятием, вокруг которого формулировались вопросы в анкетировании, стала «религиозность молодежи». Вопросы были направлены на выявление степени вовлеченности корейской студенческой молодежи в религиозную жизнь стран Центральной Азии. Понятие «религиозность», в свою очередь, связано с другими понятиями, такими как «внерелигиозность» и «секулярность», которые образуют благодаря взаимосвязи их содержания органическое целое.

В целом во всей выборке к верующим отнесло себя большинство опрошенных – 63,3 %. О безрелигиозности заявило 36,7 % респондентов, при чем доля неверующих и атеистов среди корейского студенчества в Казахстане оказалась самой высокой и составила около половины всех опрошенных. Следующие два вопроса имели двоякую цель, с одной стороны верифицировать ответы на первый вопрос, а с другой получить картину внутрисемейного конфессионального окружения. Кажущаяся парадоксальность меньшей доли верующих среди родителей респондентов – 56,2 %, объясняется мной тем, что они социализировались, получили образование и прожили жизнь в атмосфере советского атеизма. Доля верующих среди родных братьев и сестер оказалась даже несколько выше, чем у самих опрошенных – 71, 5 %.

Выявилась также конкретная конфессиональная принадлежность. Абсолютное большинство всех верующих респондентов (75,3 %) считают себя адептами протестантской церкви, 7,2 % – приверженцами католицизма, по одному проценту признали своей религией конфуцианство и буддизм. Остальные респонденты отметили «другая», не уточнив, какая именно религия. Среди верующих корейских студентов не оказалось ни одного принявшего православие или ислам, хотя обе конфессии доминируют в странах Центральной Азии, как по численности верующих, так и по своему официальному статусу, материально-финансовой и образовательной инфраструктуре. То есть здесь идет речь о других детерминантах такой «нелогичной» избирательности корейской студенческой молодежи в отношении религий. Забегая вперед, отмечу лишь факт, что и протестантизм и католичество, хотя имеют более чем вековую историю в Центральной Азии, но именно в последние десятилетия получили бурное развитие благодаря миссионерской активности, в том числе и корейских протестантских пасторов и католических министров. Агрессивный, но в тоже время привлекательный прозелитизм миссионерских церквей не оставил без внимания определенную часть корейской молодежи (см. табл.1).

На вопрос «Какая религия подходит более всего для корейцев в вашей стране?» ответы распределились следующим образом: протестантизм – 47, 2 %; православие – 25,6 %; католичество – 7,8 %; буддизм – 2 %; конфуцианство – 0,7 %; ислам – 0 % и другие религии (без указания какие) – 16,4 %. По предварительным оценкам, построенным на материалах прессы, интервью и личных бесед, готовность корейской диаспоры к внешней миграции из центрально-азиатских стран в Россию, за исключением Казахстана, остается довольно высокой. В этой связи становится понятным, что православие ассоциируется с возможным переездом в Россию на постоянное местожительства.

Религиозность корейской студенческой молодежи

Следующий блок вопросов связан с выяснением путей актуализации религиозности корейской молодежи. Американские социологи Ч. Глок и Р. Старк еще в середине 60-годов прошлого века выделили 5 основных измерений религиозности: экспериментальное (чувство), ритуальное (практика), идеологическое (вера), интеллектуальное (знание) и этическое (мораль), чем вызвали настоящую бурю дискуссий и отзывов от «восхитительно» до «это просто бред.»[235] После двух десятилетий продолжавшихся исследований на сегодняшний день вынесен вердикт ученых, что религиозность следует рассматривать как многомерный феномен[236]. Поэтому это не вопрос принципа, использовать ли трех, пяти или 10-мерную шкалу оценки или сколько будет поставлено вопросов в анкете по выявлению параметров религиозности. Все зависит от сформулированных задач в каждом конкретном эмпирическом исследовании.

На вопрос «Посещали ли Вы хоть раз богослужение в миссионерской церкви?» поступило 81,5 % положительных ответов от всех опрошенных. Далее на вопрос «Как часто Вы посещаете церковь?» ответы верующих респондентов распределились следующим образом: каждую неделю – 54, 3 %; раз в две недели – 34,7 % и раз в месяц – 11 %, таким образом, учитывая то, что богослужения в миссионерских церквях проходит раз в неделю, можно отметить, что посещаемость корейской верующей молодежи довольно высока. Показатели посещаемости у казахстанских корейцев оказались ниже средних более чем на 10 процентов.

Для понимания роли религии в мировоззрении молодежи важны, конечно, не только словесные суждения. Ведь даже регулярное посещение церкви может вовсе не означать набожность и действительную религиозность. Корейские миссионерские церкви привлекают не только богослужением, но другими видами деятельности: от образовательной – обучение корейскому языку, до развлекательной – поездки на природу или в Корею. Убедиться в реальном отношении к вере, оценить степень восприятия христианских норм, правил и морали помогают ответы на ряд вопросов, раскрывающих действительное место религии в повседневной жизни опрошенных. С этой целью был задан вопрос «Читали ли вы Библию, Новый или Старый Завет?». Утвердительный ответ дали 80 % всех опрошенных, что вполне можно было ожидать. Однако полученные ответы на следующий вопрос «Знаете ли вы основные христианские заповеди и соблюдаете ли вы их в повседневной жизни?» вызывают сомнения по поводу качества чтения и усвоения религиозных знаний, причем из области элементарных. Ответы распределились так: «Нет, не знаю и не соблюдаю» – 49, 7 %; «Знаю, но не всегда соблюдаю» – 32, 2 %; «Знаю и соблюдаю» – 18,1 %.

Истинная вера предполагает готовность человека на муки, страдания и самопожертвование за религиозные идеалы, поэтому был задан вопрос: «Считаете ли Вы, что готовы «пострадать за веру»? Понятно, что проверить истинность экспериментальным путем, не представлялось возможным, но ответы были получены и, оказалось, что потенциальные мученики веры составили меньшинство – около одной трети всех опрошенных.

Отношение к южнокорейским миссионерским церквям

Особый блок вопросов касался отношения респондентов и их субъективной оценки деятельности корейских христианских миссионерских церквей. Тема активного зарубежного прозелитизма, в том числе и южнокорейского, стала привлекать в последнее время пристальное внимание со стороны СМИ, ученых разных отраслей науки, автохтонного (официального) духовенства, а также силовых структур и органов государственной (национальной безопасности). Во всех центрально-азиатских странах уже прошли шпионские скандалы вокруг миссионеров-пасторов, последовали высылки (депортации), отказы от регистрации, запреты деятельности и прочие карательные меры.

Пионеры корейских христианских миссий стали прибывать уже в период «перестройки», когда еще не было дипломатических отношений между Советским Союзом и Южной Кореей, поэтому они имели паспорта американских граждан. С установлением официальных межгосударственных связей со странами Центральной Азии поток южнокорейских миссионеров-пасторов быстро увеличивался. Этому способствовали факторы, носившие политическую, экономическую, идеологическую и этническую природу. До тех пор пока прозелитизм южнокорейских миссионеров был обращен в корейскую диаспорную среду, как наиболее благодатную в первоначальный период, это не вызывало особого противодействия официальных властей центрально-азиатских стран, которые проводили политику государственной поддержки умеренному исламу. Однако, когда количество южнокорейских церквей резко возросло, численность паствы увеличилась в сотни раз и влияние привнесенных христианских конфессий стало весьма ощутимым среди местного населения, номинально причисленных (по этническому признаку) к исламу или православию, отношение к ним изменилось.

Официальные власти признают, что миссионеры провели большую работу по сплочению корейской диаспоры. Почему же церкви, образованные пасторами из Южной Кореи, стали привлекать центрально-азиатских корейцев? В качестве ответов можно услышать следующее: они организовали бесплатное обучение корейскому языку, клубы и секции по интересам, проводили благотворительные акции, оказывали материальную и финансовую поддержку, стимулировали посещаемость перспективой поездки на историческую родину, создали возможность получения теологического образования и продвижения в карьере церковного служителя. Таким образом, не только (или не столько) религиозное содержание, а так называемый «соцциальный пакет» предоставляемый членам общины привлекал многих людей в южнокорейскую миссионерскую церковь[237].

Корейские миссионерские церкви сосредоточены в основном в крупных городах, столицах центрально-азиатских стран, в которых самая высокая доля корейского населения. К примеру, в Алматы, где проживает свыше 20 тысяч корейцев, то есть каждый пятый из общей численности, действуют около 30 южнокорейских христианских церквей. Много это или мало? Лишь 6,6 % всех опрошенных посчитало, что миссионерских церквей излишне много», по мнению преобладающего большинства – 72,5 % их было «достаточно», а около 21 процента, то есть каждый пятый респондент ответил – «недостаточно».

На вопрос «Как вы оцениваете роль миссионерских церквей в сохранении этнического самосознания корейской диаспоры в вашей стране?» были предложены две пары ответов: важная – незначительная и положительная – отрицательная. Около трех четвертей опрошенных оценили эту роль как важную и положительную, и только одна четверть респондентов возразила этому.

В целом, следует подчеркнуть, что в сложных условиях постперестроечного периода, протестантские миссии оказались востребованными среди корейской диаспоры и представителей других, в том числе коренных народов центральноазиатских стран. Южнокорейские миссионерские церкви, используя разнообразные формы и методы идеологической индокринации, сумели пройти первоначальную стадию приспособления и адаптации. Однако набор политических, социально-экономических, демографических и культурных факторов не позволяет протестантизму достичь структурной интеграции в конфессиональную жизнь постсоветских стран Центральной Азии.

Южнокорейские пасторы, проповедующие общехристианское учение и фундаментальные принципы протестантизма среди полиэтнической общины, пытаются нивелировать самобытные особенности народов, в том числе и корейской диаспоры. Вмешательство миссионеров в этнокультурную жизнь, пасторские запреты среди членов протестантской общины выполнения традиционных ритуалов, в особенности похоронно-поминальной обрядности, вызывают протест корейцев старшего поколения, не желающих терять свои обряды и обычаи. В небольшом блоке вопросов была предпринята попытка выяснить экспериментальным путем отношение нынешней корейской молодежи к конфуцианской обрядности, а также влияние новой христианской религиозности на коррекцию этнокультурного поведения. На вопрос «Справляет ли ваша семья ежегодные поминальные обряды в хансик и чхусок?» утвердительно ответили 84,6 % респондентов и в незначительном меньшинстве (15,4 %) корейских семей отказались от проведения самых основных конфуцианских (народных) обрядов календарного цикла. В тоже время на вопрос «Будете ли Вы и ваши дети соблюдать эту обрядность?» утвердительный ответ дали лишь 32,1 % опрошенных, отрицательный – 22,4 % и почти половина – 45,% респондентов затруднились дать ответ. Полученные данные говорят о том, что абсолютное большинство корейской молодежи (86,3 %) не понимают полностью смысл проводимых поминальных ритуалов у могил предков и родных, а приготовить все необходимое и провести сами весь поминальный обряд способны лишь 21,9 % процентов всех опрошенных. То есть тенденция потери этнокультурных традиций среди молодого поколения корейской диаспоры просматривается со всей очевидностью. А как же обстоит с этнической идентичностью?

Для всех респондентов в нашем пилотном анкетировании характерна моноэтническая идентичность, совпадающая с официальной этнической принадлежностью. Последний блок вопросов был составлен в виде таблицы, потому целесообразно полученные ответы (в относительных показателях, т. е. в %) представить в том же виде (см. табл. 2).

Из ответов следует, что преобладающее большинство молодых корейцев не стесняются, не скрывают, а напротив, гордятся своей этнической принадлежностью, и глубоко ощущают чувство этнической самоидентификации.

Подводя итоги:

Следует отметить следующее. Корейская студенческая молодежь, относящаяся уже к 4–5 поколению диаспоры (последовательно в России, СССР и постсоветский период), проживающая в абсолютном большинстве в полиэтнической среде центрально-азиатских городов, являясь нередко детьми в межнациональных семьях, стабильно сохраняют свою этническую самоидентификацию и осознают себя членами корейской диаспоры.

Религиозное мировоззрение многих респондентов пока еще размыто и находится в эмбриональной стадии. Традиционная обрядность уходящая корнями в религиозно-этическое конфуцианство, утеряло сакральную семантику, и сохранятся, благодаря старшему поколению как внешняя ритуальная оболочка. Официальные религии стран Центральной Азии: ислам и православие не привлекли молодых корейцев в число новообращенных. Энергичный и разнообразный по форме прозелитизм южнокорейских христианских миссий (в основном протестантского направления) пустил первые всходы в студенческой молодежной среде корейской диаспоры. Говорить о типологии религиозного сознания корейской молодежи преждевременно.

Вместе с тем, было бы некорректно умалять роль конфессионального начала в жизни современных молодых корейцев. К отличительной особенности индивидуальной религиозности корейцев следует отнести ее «сползание» из идейно-мировоззренческой сферы в обиходное поведение. Религия, не занимала в этническом сознании предшествующих поколений корейской диаспоры каких-либо важных и прочных позиций, и не сумела пока закрепиться в этносознании нового поколения.

М. Д. Тен[238]

Религиозная идентичность этнического меньшинства в условиях полиэтнической среды Узбекистана (на примере корейской диаспоры)

Корейцы в Узбекистане являются заметной этнической группой. По данным на 2008 г. их количество составляло 147,7 тыс. человек[239]. Вопрос о религиозной идентичности корейцев Узбекистана практически не освещался учеными, в связи с этим возникает необходимость восполнения пробела в исследовании данной тематики.

Как известно, в советский период религия была вытеснена на периферию общественной жизни, церкви запрещалось вести самостоятельную социально-политическую деятельность. После нескольких десятилетий советской власти, религия, казалось, была навсегда утрачена из общественной жизни. Однако с началом горбачевской перестройки и всеобщей гласности религиозная жизнь в Союзе начала оживляться. Говоря о корейцах Узбекистана, большую популярность стали набирать различные зарубежные религиозные секты. В частности все большие масштабы стало приобретать миссионерство пасторов из Южной Кореи и США.

В 1990-е годы в Узбекистан хлынула волна миссионеров-корейцев из этих стран. Они представляли преимущественно протестантские течения. Так, в июле 1990 г. в Узбекистан приехала группа религиозных деятелей и студентов из Соединенных Штатов Америки. В клубе колхоза «Политотдел» Ташкентской области они дали концерт религиозной музыки и песни на корейском языке. Огромный клуб, рассчитанный на 1000 человек, был переполнен[240].

Всплеск к религиозному культу, привнесенный вместе с миссионерами, проповедующими христианство (протестантизм) заполнил многие церкви и приходы прихожанами, основное ядро которых составляли корейцы. Пасторы из Южной Кореи и Америки создали церкви в Чирчике, Янгиюле, Ахангаране, Ангрене, Фергане, Сырдарье, в Ташкенте, а также множество филиалов в различных регионах Узбекистана[241].

Начиная со второй половины 1990 гг. религиозное миссионерское движение корейских пастырей из Республики Корея и США в Узбекистан заметно усилилось. В среде корейцев Узбекистана получили развитие такие направления христианской церкви, как пресвитерианство, баптизм, церковь свидетелей Иегова и т. д. Филиалы церквей развернули свою деятельность не только в городах, но и в корейских колхозах: им. Димитрова, «Политотдел», «Северный маяк», «Правда», им. Ким Пен Хва, поселке Солдатском.

По нашему мнению, причина столь высокой популярности южнокорейских и американокорейских миссионерских религиозных сект заключалась в следующем:

во-первых, изначально эти церкви были представлены этническими корейцами, будь то южнокорейцы или корейцы из США. Это обуславливало их привлекательность для корейцев Узбекистана, видевших в них, пусть и зарубежных, но все же «своих» корейцев;

во-вторых, свою роль сыграла значительная модернизация церковных традиций. В отличие от консервативного православия или католицизма, миссионерские церкви были значительно осовременены. Например, в баптистской церкви, во время церковного служения играют песни в современных ритмах, а прихожане вместе с пастырем отплясывают в такт ритмичной религиозной поп-музыке. Это способствовало привлечению в ряды этих церквей корейской молодежи, для которых служение проходило не в скучных для них обрядах, а в современных упрощенных традициях;

в-третьих, миссионерские церкви имели свои штаб-квартиры в Корее и США и владели достаточным денежным фондом. В церквях, как правило, был хороший ремонт, имелось качественное и современное музыкальное оборудование, кухни, столовые и прочие удобства. Весь этот западный лоск не мог не привлекать прихожан, видевших в миссионерских церквях островки благополучия;

в-четвертых, скажем о причине, которая лежала гораздо глубже, нежели внешние атрибуты новых церквей. Миссионерские церкви восполняли, особенно у молодежи тот духовный вакуум, который образовался вместе с распадом Советского Союза. Для родителей молодых людей это было важно, ведь лучше, если ребенок ходит в церковь, нежели гуляет на улице с сомнительной компанией. Как пишет А. Ф. Ким, «корейцы Узбекистана… избрали религию для нравственного очищения души и заполнения пустоты после коммунистической идеологии»[242];

в-пятых, миссионерские церкви были местом, где имелась возможность проводить свой досуг, общаться с ровесниками, причем это касалось не только молодежи, но и стариков, которые находили здесь спасение от одиночества.

На первый взгляд, миссионерское движение не имело негативных проявлений, однако по нашему мнению, стоит обратить внимание на некоторые моменты. Вместе с удовлетворением духовных потребностей в стенах церквей всегда происходит определенная идеологическая обработка, особенно это касается подрастающего поколения. Конечно, данный вопрос является субъективным для каждого человека. Кто-то воспринимает религию спокойно, а кто-то фанатично верит в бога. У каждого прихожанина свое восприятие религии, поэтому и степень влияния церкви на сознание человека нельзя определять однозначно. Но вместе с тем, учитывая то, что у молодых людей еще не до конца сформированная психика, то и степень влияния церкви может оказаться достаточно сильной. Хорошо это или плохо – предмет отдельной дискуссии. Однако еще свежи в памяти деятельность сомнительных сект и течений, в которых люди подвергались определенной «обработке» и зомбированию.

Как пишет В. Г. Крысько, религия – это специфическая форма общественного сознания (общественной жизни) людей, имеющая собственные особенности и вызывающая своеобразные состояния психики верующих. К особенностям религии относится преимущественная направленность религии на постоянное удержание верующих под своим влиянием и непрерывный контроль за их психикой[243].

Но есть другая сторона вопроса – этическая. Вступление в ряды секты обязывало преклоняться перед пасторами из Южной Кореи и США, возвеличивание их до уровня неких «божественных посланцев». В какой-то мере, это унижало человеческое достоинство прихожан. С другой стороны, в условиях экономического кризиса и разрухи деятельность таких «добрых» пастырей действительно могло выглядеть как нечто божественное. Ведь на самом деле, помимо духовного удовлетворения, люди получали и материальные вознаграждения. Например, по праздникам на столах было много вкусной еды, а, кроме того, дарились подарки. Возможно, для кого-то церковь была единственным местом, где можно было элементарно поесть.

Таким образом, на волне резких изменений, на фоне нараставшей кризисной ситуации в стране, а затем и коллапса советского общества, религия снова обрела свое место в системе культурных ценностей корейцев Узбекистана. Миссионерские церкви из США и Южной Кореи оказались довольно уместны в условиях, когда страна стояла на распутье и только становилась на путь реформ и преобразований во всех сферах общественной жизни. В каком-то смысле миссионерские церкви были первыми признаками нараставшего влияния западной культуры.

Автор провел широкое социологическое исследование среди корейцев Узбекистана (2009–2010 гг.), в которое входило исследование религиозной идентичности респондентов. Всего было опрошено 521 человек. 500 было опрошено методом анкетного опроса и 21 человек – методом интервью.

Данные анкетного опроса показали, что наибольшее число религиозных корейцев Узбекистана относят себя к протестантам – 17,6 % опрошенных. Далее по количеству следуют православные – 8,6 %. Еще 7,4 % опрошенных отнесли себя к буддистам, 57,2 % опрошенных не относит себя ни к одной из религий.

Интересно отметить, что 6 % респондентов указали, что исповедуют «христианство», но при этом не сумели указать конкретную конфессию. Этот вопрос требует детального рассмотрения. В ходе исследования автором была выявлена категория лиц, посещение церкви которыми не носит осмысленного характера. При этом церковь рассматривается как место проведения досуга и встреч с соседями, знакомыми, друзьями. Особенно это важно для стариков, зачастую страдающих от нехватки общения. Для молодежи церковь также не редко рассматривается как место общения со сверстниками, где можно познакомиться с другими молодыми людьми и возможно найти себе пару. Особенно это касается протестантских церквей, которые организуют южнокорейские миссионеры и где большая часть прихожан представлена представителями корейской диаспоры, здесь возможна мотивация молодых корейцев на поиск пары из числа представителей молодежи своей национальности. Так в интервью молодой человек (18 лет) сказал: «Я не то что прям так в христианство верю, но в бога все равно верю. Я, когда маленький был, меня заставляли туда (в церковь) ходить, а потом уже просто там было какое-то общение»[244].

Среди респондентов также можно выделить категорию лиц, которые указали, что верят в бога, но не принадлежат к какой либо религиозной конфессии. В интервью респондент средней возрастной группы (женщина, 55 лет) на вопрос, какую религию она исповедует, ответила: «В принципе, никакую. Но в душе верю в какую-то свою веру в бога»[245]. Другой интервьюер (мужчина, 49 лет) сказал: «Я не скажу, что я атеист и не могу сказать, что глубоко верующий»[246].

Особое внимание в результатах социологического опроса стоит обратить на значительное количество тех, кто не исповедует никакую религию (57,2 %). Эти показатели можно объяснить разными причинами, важной из которых является то, что многие респонденты большую часть жизни прожили в Советском Союзе. Это касается, прежде всего, среднего (31 – 55 лет) и старшего (56 лет и выше) поколения. В советский период религия находилась под пристальным контролем властей. К этому стоит добавить и тот факт, что во второй половине 1930-х годов на корейцев было наклеено клеймо «неблагонадежного народа», следствием чего стала их депортация в 1937 году из Дальневосточного края в Среднюю Азию. Статус «подозрительных» в определенной степени влиял на социальное поведение корейцев, выработав у них стереотип поведения, при котором они старались избегать всякого рода религиозной и национально-культурной деятельности. Одна из опрашиваемых (женщина, 50 лет) сказала: «Мы все-таки выросли в Союзе, мы были ярыми атеистами»[247].

Наряду с этим определенная часть корейцев, живших в советский период, глубоко восприняли советскую идеологию, что и сегодня проявляется в их отношении к религии. Так в одном из интервью представитель старшего поколения (мужчина, 78 лет) на вопрос, какую религию он исповедует, ответил: «Никакую. Я преподавал в школе физику, окончил физмат. Я глубоко верю и убежден, что материализм – это правильное мировоззрение, а материализм с религией не совместим»[248]. Другой респондент старшего возраста (мужчина 80 лет) сказал: «Я, например, ни к какой религии себя не отношу. Ленин правильно сделал, что церкви убрал. Они же никому не дают пользу»[249]. Таким образом, среди определенной части лиц старшего поколения все еще присутствует советское мировоззрение и негативное отношение к религии.

Как показывают данные анкетирования, доля респондентов, не исповедующих никакую религию, в старшей возрастной группе уступает средней возрастной группе почти на 5 % (56,4 % от лиц старшей возрастной группы против 61,2 % от лиц средней возрастной группы). Это указывает на то, что респонденты средней возрастной группы, чьи молодые годы и средний возраст пришлись также на советский период, в не меньшей, а может даже и в большей степени вобрали в себя идеологические устои советского общества.

Корейцы Узбекистана младшего возраста (16–30 лет) росли преимущественно в период независимости, однако среди них доля лиц, не исповедующих никакую религию (53,8 %) лишь на несколько процентов меньше, чем в других возрастных группах. Эти данные можно сопоставить с результатами исследования, проведенного профессором Г. Н. Кимом в 2008 г. среди студенческой корейской молодежи стран Центральной Азии[250].

Как показали данные его опроса, 37,7 % респондентов не являются религиозными, при этом «доля неверующих и атеистов среди корейского студенчества в Казахстане оказалась самой высокой и составила около половины всех опрошенных»[251].

Сопоставляя данные нашего исследования и исследования Г. Н. Кима, мы видим, что среди узбекистанских и казахстанских корейцев количества лиц, не исповедующих ни одну религию, примерно равны и составляют около половины.

Столь высокое количество не религиозной молодежи среди корейцев Узбекистана (как, впрочем, и Казахстана) можно объяснить тем, что в формировании религиозной идентичности индивида важную роль играет семья, воспитание. При этом в основе формирования будущего мировоззрения лежат те жизненные взгляды, которые закладываются человеку его родителями с момента его рождения. Человек, родившийся в семье атеистов, с меньшей вероятностью пойдет в церковь или будет исполнять религиозные обряды. А как видно по представителям среднего и старшего поколения (являющимися родителями, дедушками-бабушками молодых респондентов), среди них высока доля лиц с атеистическим мировоззрением, чему причиной, как мы уже отметили, является их советское идеологическое воспитание.

Кроме того, важной причиной, препятствующей формированию религиозной идентичности, могут стать социальноэкономические предпосылки. Так, в первые годы после распада Советского Союза людям чаще приходилось думать о вещах более материальных, нежели о религии. Поэтому в погоне за заработком многим было некогда думать о духовных ценностях. Это можно отнести как к лицам молодого, так и среднего возраста. В интервью представительница средней возрастной группы (женщина, 42 года) сказала следующее: «В принципе, я не религиозный человек. У меня, кстати, времени нет. Вообще-то мне надо зарабатывать деньги. Даже если хочешь, – времени нет ходить в церковь. Мне кажется, самая лучшая вера человека – это вера в себя. Как говорится, на бога надейся, а сам не плошай»[252].

Другой причиной, препятствовавшей вовлечению людей в религию, мог стать имидж религиозных сект, который сформировался в период 1990-х годов, когда произошла серия громких разоблачений некоторых сект, деятельность которых сводилась к вербовке и использованию членов сект в корыстных целях религиозных руководителей. Этот фактор также является психологическим барьером для определенной части людей к вступлению их в религиозные организации.

Интересно отметить тот факт, что среди корейцев Узбекистана практически отсутствуют представители мусульманской религии. Согласно данным нашего опроса доля корейцев исповедующих ислам составляет 0,2 % или 1 человек из 500 опрошенных (этим респондентом являлась кореянка старшей возрастной группы, которая была замужем за узбека – прим. М. Д. Тена).

Стоит сказать, что по данным исследования Г. Н. Кима, количество молодых корейцев Центральной Азии, исповедующих ислам, равно нулю.

Отсутствие мусульман среди представителей всех возрастных групп объясняет, почему корейцы Узбекистана практически не отмечают мусульманские праздники «Курбан Хаит» и «Рамазан Хаит». Лишь 8,2 % респондентов указали в анкетах, что постоянно отмечают «Рамазан Хаит» и 9,4 % – «Курбан Хаит». Судя по тем же данным, наиболее отмечаемыми являются нерелигиозные праздники – Новый Год (постоянно отмечают 96 % респондентов) и Восьмое марта (постоянно отмечают 86,2 % респондентов).

На сегодняшний день в вопросе о религиозной идентичности корейцев Узбекистана наблюдается процесс перехода от атеистического мировоззрения к поиску конфессиональных ниш, что связано с трансформацией всей общественно-политической структуры жизни новых независимых государств на постсоветском пространстве. В отношении религии сегодня все еще в значительной мере наблюдаются стереотипы советского времени, которые выносят религию за рамки важных элементов личной жизни человека.

Как пишет Л. М. Сим, «что касается корейцев стран СНГ, то их мировоззренческий комплекс уникален, поскольку включает в себя воспринимаемые на генетическом уровне основные базовые ценности корейской цивилизации и установки, приобретенные в сложных условиях бытия в Союзе ССР, а затем в России и странах СНГ»[253].

Вместе с тем, разнонаправленность религиозных предпочтений на данном этапе, а также не уверенность определенной части представителей диаспоры в самоопределении своего места в отдельно взятой религии, позволяют говорить о том, что процесс формирования религиозной идентичности корейцев Узбекистана находится лишь в самом начале своего пути. Как пишет Г. Н. Ким, «религиозное мировоззрение… пока еще размыто и находится в эмбриональной стадии. Традиционная обрядность, уходящая корнями в религиозно-этическое конфуцианство, утеряло сакральную семантику, и сохранятся, благодаря старшему поколению как внешняя ритуальная оболочка»[254].

Вероятно, на следующем этапе развития данного процесса в среде корейцев нам предстоит наблюдать увеличение количества верующих людей, а вместе с тем и более глубокое осмысление ими религиозных догм. В конечном счете, это должно привести к созданию сформированной системы религиозных ценностей корейской диаспоры. С другой стороны, можно предвидеть укрепление и атеистических взглядов за счет укоренения в обществе основ рыночной экономики и практического подхода, в том числе, и в сфере духовности.

В изучении религиозной идентичности необходимы более углубленные исследования различных сторон религиозной жизни корейцев Узбекистана, которые все еще ждут своего автора.

С. А. Курбанов[255]

Русская православная церковь и Корея

Предисловие

Впервые автор настоящей статьи обратился к вопросу истории русской православной церкви в 1993 г. Тогда, во время научной стажировки в Республике Корея, мне удалось взять интервью у одного из лидеров православной общины в Сеуле – Ли Инсу, которого прихожане сеульской православной церкви, расположенной в районе Мапхо, называли по его крестному имени – Саввас Ли.

В то время иностранцы еще не так часто посещали православную церковь. До начала 1990-х гг. у Южной Кореи фактически не было активных связей со странами православного мира, за исключением Греции. Поэтому Саввас Ли с энтузиазмом откликнулся на мою просьбу и назначил время для интервью на один из августовских дней 1993 г.

Саввас Ли, принявший крещение в 1958 г., рассказывал мне больше всего о том времени, когда он сам был прихожанином церкви, о 1950-х – 1970-х гг., занимал ответственные посты в церковной общине. К примеру, в 1950-е – 1960 гг. он был хранителем Библиотеки православной церкви в Сеуле.

Интервью с Саввасом Ли побудило меня глубже заняться историей русской православной церкви. Итогом моей деятельности стала публикация статьи «Русская православная церковь и Корея» в журнале «Кунсткамера» в 1997 г.

С конца 1990-х гг. тема, связанная с историей русской православной церкви в Корее стала в известной степени модной. Из печати вышло большое количество публикаций, в том числе и специальный сборник статей, посвященный 100-летию православия в Корее. При этом основное внимание в истории православия в Корее уделялось первой половине XX столетия, времени с 1900-х по 1940-е гг., в то время как период 1950-х – 1970-х гг. оказывался практически не описанным. Это и понятно: каких-либо достоверных материалов, касающегося этого периода истории православной церкви в Корее практически не сохранилось.

Учитывая сохраняющийся интерес общественности к вопросу истории русской православной миссии в Корее, автор решил откликнуться на просьбу редакционной коллегии сборника статей и предоставить рукопись для повторной (с небольшими исправлениями) публикации.

Первая часть статьи была написана почти два десятилетия назад. С тех пор я более не обращался к исследованию данной темы, поэтому часть информации, представленной ниже, может оказаться неточной или устаревшей.

Вторая часть статьи, основанная на интервью с Саввасом Ли, представляет несомненный интерес и является репринтом с издания: С. О. Курбанов. Неизвестные страницы из истории русской православной церкви в Корее в 1950-е – 1970-е гг. // Вестник Центра корейского языка и культуры. Вып.11. СПб., 2009, с. 108 – 115.

Русско-корейские контакты и влияние России на Корею

Формальной датой становления России и Кореи соседними государствами следует считать 1860 г., когда, согласно договору, подписанному между Россией и Китаем в Пекине, Уссурийский край был признан территорией России и, таким образом, Россия получила общую границу с Кореей вдоль течения реки Туманган. Соответственно в 1861 г. была проведена маркировка указанной границы. Примерно с этого же времени начинается активный переход корейцев на территорию России с целью основания там своих поселений.

В 1884 г. был подписан русско-корейский договор о дружбе и торговле, после чего между Россией и Кореей устанавливаются официальные дипломатические отношения.

Вопрос русско-корейских отношений в целом нельзя назвать неизученным. В 1979 г. вышла в свет монография Б. Д. Пака «Россия и Корея», исчерпывающе представляющая общую канву отношений между двумя странами с самого их начала и до 1910 г., когда Корея была аннексирована Японией. Коллективная монография «СССР и Корея» охватывает период с 1910 по 1980-е гг.[256]

В самой России в конце XIX – начале XX в. издавалось немало работ, так или иначе затрагивающих проблему отношений России и Кореи[257]. То же можно сказать и о советском периоде.

Таким образом, очевидно, что в отечественном корееведении настал период, когда уже появляется потребность рассмотрения проблемы русско-корейских отношений не в целом, а под тем или иным углом зрения. В частности, очень интересным на наш взгляд представляется аспект влияния России на Корею, наличие которого вряд ли кто-нибудь станет отрицать. При этом можно выделить следующие направления изучения этого вопроса:

1. Экономическое влияние. Что касается России дореволюционного периода, то можно сказать, что тогда она не оказала практически никакого влияния на Корею, за исключением короткого времени пребывания при дворе государя Кочжона российского финансового советника К. А. Алексеева[258].

2. Политическое влияние. Было довольно сильным до конца 1890-х гг., затем резко ослабло в результате противодействия Японии. Поворотным пунктом условно можно считать 1898 г., когда из Кореи были отосланы все русские военные инструкторы и советники. Впоследствии политическое влияние России сошло на нет.

3. Религиозное воздействие России.

Длительность его и масштабы были невелики. Лишь в 1900 г. была основана Российская Духовная Миссия в Сеуле. За все время ее деятельности несколько сотен корейцев приняли крещение. Количество постоянных прихожан было еще меньше. Однако здесь мы имеем дело со своего рода феноменом. Если довольно значительное по размаху политическое влияние, так же как и экономическая деятельность дореволюционной России, практически не оставили никаких следов, православная церковь в Корее продолжала существовать. Сначала, до 1931 г., деятельностью ее руководила Российская Духовная Миссия, державшаяся во многом на личном энтузиазме и героизме последнего ее руководителя, отца Феодосия. Затем примерно сорок лет, до начала 1970-х гг., русская православная церковь продолжила свою деятельность во многом самостоятельно, не имея никаких отношений с православной церковью в России, часто поддерживаемая исключительно силами корейских верующих. И хотя формально с 1956 г. православная церковь в Корее стала подчиняться руководству греческой православной церкви[259], на самом деле вплоть до 1975 г., времени приезда в Сеул греческого священника, о. Сотириоса, все православные ритуалы проводились с использованием русских икон, одеяний и посуды, богослужебных книг.

Причины такого поистине удивительного явления еще предстоит объяснить. К настоящему времени нам пока что довольно сложно выдвинуть даже предварительные предположения относительно того, что же помогло православной (русской православной) церкви в Корее выжить в непростых условиях японской колонизации, а затем и в еще более сложной ситуации, когда страна-первоисточник религии, Россия, стала враждебным для Южной Кореи государством, в особенности после Корейской войны. Тем не менее, учитывая то, что история русской православной церкви в Корее не столь хорошо известна в нашей стране, нам представляется весьма полезным изложить ее, хотя бы вкратце, в настоящей статье.

Открытие российской Духовной Миссии в Корее

В последнее время история Российской Духовной Миссии в Корее стала все больше привлекать внимание, как ученых, так и широкой общественности, что совершенно естественно в связи с изменением отношения к религии в нашей стране, а также установлением дипломатических отношений с Республикой Корея. Так, в 1993 г. в журнале «Серп и молот» вышла статья под названием «Русская православная церковь в Корее»[260].

Еще в декабре 1991 г. наш соотечественник, проживающий в США, защитил в Сеульском университете «Енсе» диссертацию по теме «Опыт Русской Православной Церкви среди корейцев», в которой отдельная глава посвящена истории Российской Духовной Миссии[261], но лишь до 1914 г. В ней представлен полнейший список работ, вышедших в дореволюционной России, в которых затрагивается история Миссии в Сеуле. Однако, на наш взгляд, книгой, где история Российской Духовной Миссии отражена наиболее полно, является сочинение последнего ее руководителя, присланного из России, – архимандрита Феодосия (в миру – Федора Ивановича Перевалова) «Российская Духовная Миссия в Корее. За первое 25-летие ее существования (1900–1925)», опубликованное в Харбине в 1926 г. Свидетельством этого, в частности, является и то, что немногочисленные южнокорейские издания, посвященные истории Миссии, практически полностью следуют содержанию указанной книги[262]. Очевидно, что в ближайшее время ситуация эта вряд ли изменится, о причинах чего будет сказано особо.

Итак, православие пришло в Корею вместе с основанием в Сеуле Российской Духовной Миссии. О необходимости этого русские дипломаты, работавшие в Корее, стали писать уже через пять лет после установления отношений между Россией и Кореей. Объяснялось это не только необходимостью религиозного просвещения корейцев, которые тогда, с точки зрения христиан, считались «язычниками», но также и потребностью удовлетворения своих религиозных нужд постоянно проживавшими в Корее гражданами России, которых только в Сеуле к 1897 г. насчитывалось около 150 человек[263]. Ко всему прочему, позиции России в Корее в 1890-е гг., в принципе, укреплялись и даже имела место особая благосклонность к России со стороны корейского короля (а с 1897 года – «императора») Кочжона.

Таким образом, в 1897 г. Государь Император Николай II дает разрешение на открытие православной Миссии, а 2–4 июля 1897 г.[264] Святейший Синод издает указ за № 2195 аналогичного содержания. Одновременно был утвержден штат Миссии в составе трех человек: архимандрит, иеродьякон, псаломщик, который сохранялся практически на всем протяжении ее существования. До 1918 г. обязанности эти исполняли российские граждане, а затем частично корейцы.

В 1898 г. первый состав Миссии, в который вошли архимандрит Амвросий, иеродьякон Николай и псаломщик А. В. Красин, отправился к месту своей службы. Однако в связи с ухудшением русско-корейских отношений (1898 г. уже упоминался нами особо по этому поводу) миссионерам не удалось сразу прибыть в столицу Корейской Империи, а пришлось ждать особого разрешения на въезд в страну сначала во Владивостоке, а потом в небольшом военном поселении Новокиевске. Возможно, что одной из причин задержки был конфликт между российским и корейским руководством по поводу участка земли, на котором предполагалось открыть Миссию.

На первый взгляд инцидент этот может показаться не таким уж и важным. Но случилось так, что вопрос о миссийской земле не раз поднимался не только на протяжении истории самой Миссии, но и даже через несколько десятилетий после прекращения ее существования.

Суть конфликта 1898 г. состояла в следующем[265]: русские уже давно присмотрели участок земли, находящийся рядом с Российской Дипломатической Миссией, для покупки, чтобы основать там миссию духовную. Корейский Император[266] выделил русскому правительству деньги для этих целей, демонстрируя этим свое расположение России. Однако в документах, сопровождавших переданные деньги, было сказано, что земля покупается якобы под банк. По непонятным для нас причинам вновь назначенный поверенный в делах[267]. Н. Г. Матюнин отказался от указанного дара. Формальным поводом к такому отказу послужило то, что, по мнению Н. Г. Матюнина, было якобы «недостойным» принимать в дар для храма землю, назначение которой всячески скрывается от окружающих корейским Императором. В конце концов, полученные деньги были возвращены и земля куплена за счет российской казны.

Однако вернемся к первому составу Духовной Миссии. Хотя к середине 1899 г. и было получено разрешение на въезд в Корею, в Сеул отправился только иеродьякон Николай, так как два остальных члена Миссии по разным причинам выбыли из ее состава. Соответственно в январе 1900 г. на вакантные места прибыли архимандрит Хрисанф (в миру – Щетковский) и псаломщик Иона Левченко.

В целом историю Российской Духовной Миссии в Корее можно разделить на три этапа: 1900–1904 гг., до начала русско-японской войны, – время относительного процветания Миссии. Далее – 1906 – 1917 гг. – этап, охватывающий деятельность Миссии в составе русской православной церкви. И затем 1917–1931 гг. – самый сложный период автономного существования Миссии. За все это время шесть управляющих, присланных из России, возглавляли Миссию:

Естественно, не все они сыграли одинаковую роль в истории православной Миссии. Во времена заведования о. Хрисанфа и о. Павла масштабы миссионерской деятельности постоянно расширялись, Миссия процветала, несмотря на последствия русско-японской войны. Активно переводились на корейский язык богослужебные книги. Уже 15 октября 1900 г. была открыта школа для корейцев. В 1903 г. было завершено строительство миссийских зданий, наиболее значительными из которых было кирпичное здание школы, где и устроили потом помещение для церкви, а также двухэтажный жилой дом для миссионеров. Активно велась пропаганда православия среди корейцев, когда о. Хрисанф лично посещал дома корейцев и вел беседы (через переводчиков, конечно) на духовные темы. Примерно в то же время стали открываться «станы» (т. е. нечто вроде молельных домов) в провинции.

Архимандрит Павел продолжил работу, начатую до русско-японской войны. Открылись новые «станы», был организован церковный хор для корейских детей. Миссия даже основала собственное подворье во Владивостоке. Регулярно проводились воскресные службы, всегда заканчивавшиеся чаепитием. Однако в 1912 г. о. Павел был отослан во Владивосток с повышением по службе и на смену ему пришли люди не столь талантливые и энергичные. Ко всему прочему в 1914 г. Россия вступила в Первую мировую войну и уже не могла уделять столько внимания духовным миссиям за рубежом, как раньше. Именно этим можно объяснить то, что в течение почти четырех лет, с 1914 по 1917 г., Миссию возглавлял человек, не имевший соответственного духовного сана, хотя и прилагавший максимальные усилия к тому, чтобы поддержать активность работы Миссии на прежнем уровне. В связи с финансовыми затруднениями военного времени в 1917 г. были закрыты все школы, основанные в Корее Миссией, кроме той, что находилась на ее территории. Ко всему прочему, предпоследний управляющий, пробывший в Корее лишь три с половиной месяца, о. Палладий, вместо миссионерской деятельности занимался тем, что созывал «собрания» верующих корейцев и принимал «постановления» о «самостоятельности» Сеульской Миссии, поддавшись, вероятно, революционной волне, захлестнувшей в тот год Россию.

Соответственно после 1914 г. дела Миссии стали постепенно приходить в упадок. В таком весьма сложном положении и принял ее в конце сентября 1917 г. новый заведующий о. Феодосий, не имевший еще в то время сана архимандрита. Он не был новичком в деле миссионерской деятельности, впервые приехав в Корею еще в 1906 г. в качестве «регента и учителя пения». В 1908 г. он принял монашество, в 1910-м был посвящен в сан иеродьякона и иеромонаха. Пробыл в Корее до 1911 г. И вот снова вернулся в 1917-м[268].

Примерно через месяц после его прибытия в Сеул произошла Русская революция[269], вслед за чем последовало отделение церкви от государства, упразднение Синода, национализация части церковного имущества и т. д. Таким образом, Сеульская Миссия лишилась материального обеспечения из России. Сначала помогали русские соотечественники, имевшие деньги и волею судьбы оказавшиеся за рубежом в период столь бурных событий. Затем о. Феодосию удалось сдавать внаем часть миссийских зданий. Естественно, что в таких условиях ни о какой активной миссионерской деятельности и речи быть не могло. Ко всему прочему по тем же материальным причинам в конце 1918 г. уехал из Кореи и псаломщик, единственный русский в составе Миссии, не считая управляющего. Сократился и общий штат, комплектовавшийся корейцами. К концу 1918 г. осталось всего двое: священник-кореец и псаломщик-кореец.

Соответственно, еще и еще раз встает один и тот же вопрос. Каким же образом удалось русским миссионерам в таких совершенно невероятных по тяжести условиях не только собрать определенное число верующих, но и, так сказать, «запустить механизм» русского православия, который продолжал практически бесперебойно работать на протяжении многих десятилетий и часто без всякого дополнительного воздействия со стороны русской православной церкви?

Между прочим, интересно отметить то, что сам о. Феодосии, проживший в Корее в общей сложности чуть менее двадцати лет, был не самого высокого мнения о религиозных чувствах корейцев, их способности восприятия христианской веры: «… Отсюда ясно, на какой низкой ступени духовного развития находится корейский народ. Как он груб, как черств, как материален в делах веры вообще и в запросах духовной жизни в частности…

Вот среди этого-то индифферентного к вере полусонного народа христианским миссионерам приходится вести дело проповеди; вести его, так сказать, начистую, с одним евангелием в руках; будить ото сна физического и духовного; учить, наставлять, приводить ко Христу. Каковы будут плоды от всей этой общей христианской работы, насколько обильны и доброкачественны – время будущего покажет»[270].

Ответить на поставленный выше вопрос пока не представляется возможным. Быть может, все случилось само собой, так сказать, «автоматически». До 1931 г. о. Феодосий уехал в Японию. Но остались миссийские здания, корейский персонал. Возможно, так же, как и в 1920-е гг., управляющие недвижимостью Миссии могли получать доходы от сдачи части зданий в аренду. В любом случае были корейские священники и прихожане. Много ли их было?

Первым корейцем, получившим в 1912 г. сан священника, был некто Иоанн Кан, еще с 1896 г. специализировавшийся на изучении русского языка и даже одно время обучавшийся в Курске[271]. В современной Южной Корее его заслуги ценятся довольно высоко. Действительно, он проработал в Миссии порядка десяти лет. Однако после того как Миссия перестала получать деньги из России, он с легкостью снял с себя сан священника и уехал во Владивосток в поисках лучших условий жизни.

Вторым корейцем, посвященным в тот же сан, был некто Лука Ким, работавший вместе с о. Феодосием не позднее чем с 1918 г. Особой оценки заслуживает псаломщик А. Г. Ким (Ким Донхан), учившийся в Миссии с 1907 по 1912 г., поступивший на службу в станы в 1914 г., сделавший огромную работу по переводу на корейский язык текста русских православных песнопений, которыми пользовались до 1976 г.[272], и, главное, не покинувший Миссию в годы трудностей после Русской революции.

Число прихожан-корейцев, из которых все были, естественно, крещеные, к 1924 г. составляло 589 человек, из них жителей Сеула было порядка 200 человек[273]. Конечно, это не такая уж и большая цифра, особенно в сравнении с почти двумястами тысячами прихожан пресвитерианской церкви в Корее. Однако и в Сеуле начала 1990-х годов вряд ли можно было насчитать большее число корейцев, постоянно посещавших греческую православную церковь. Таким образом, определенные успехи Русской Духовной Миссии очевидны.

Добавим к этому лишь то, что и сейчас среди православных верующих в Сеуле можно встретить людей, с гордостью говорящих о том, что крестились у о. Феодосия[274].

Итак, обозначим последнюю из наиболее значительных вех, связанных с историей Российской Духовной Миссии в Сеуле. В 1923 г. по распоряжению Синода в Москве Миссия была изъята из ведения Владивостокского епархиального совета и причислена к Японской православной церкви. Одновременно было перерегистрировано имущество Миссии с включением его в состав так называемого «Имущественного Общества Японской Православной Церкви». Связано это было, в частности, и с тем, что Советский Союз готовился установить дипломатические отношения с Японией с последующим открытием Генерального консульства СССР в Сеуле[275]. И в случае регистрации имущества на имя русской православной церкви Миссия ставила себя под угрозу экспроприации ее собственности советскими властями. Чтобы избежать такой участи, и были сделаны соответствующие шаги, которые, правда, трагически сказались на судьбе православной церкви в Корее после ее освобождения от японских колонизаторов.

Вторым поворотным событием в истории Миссии послереволюционного периода явился отъезд о. Феодосия в Японию, где он скончался в 1931 г. Отъезд произошел не ранее 1930 г.

Дальнейшая судьба Миссии складывалась так. Некоторые корейские издания сообщают о том, что в 1930-е гг., и вплоть до освобождения Кореи в 1945 г. в составе Миссии постоянно находились три русских священнослужителя[276].

Статья Л. Анисимова «Православная миссия в Корее. К 90-летию основания», опубликованная в № 5 «Журнала московской патриархии» за 1991 г., уточняет: с 1931 г. по 1935 г. Миссию возглавлял направленный из Японии по благословению архиепископа Японского Сергия священник А. Чистяков, которого сменил игумен (а впоследствии архимандрит) Поликарп, прослуживший в Корее до 1949 г.[277] О том, что в Миссии были еще какие-то русские священники, в статье не сказано ничего.

С другой стороны, опрошенные автором статьи «ветераны» корейского православия утверждают, что о. Феодосии был последним русским священником в Корее, возглавлявшим Миссию.

Русская православная церковь в Корее в 1940-1970-е гг.

(По материалам интервью с Саввасом Ли)

После освобождения Кореи от японского колониального господства в 1945 г. корейский священник о. Алексей Ким (Ким Ыйхан) активно взялся за расширение деятельности православной церкви. В то время «штаб-квартира» корейской православной церкви располагалась в комплексе построек Русской Духовной Миссии в Сеуле, который находился в центральном квартале Чондон, недалеко от построек Российской дипломатической миссии, в которых с 1925 по 1945 г. располагалось и активно функционировало Генеральное консульство СССР (в Японской Империи). Считается, что Ким Ыйхан возглавлял православную церковь вплоть до начала Корейской войны, до тех пор, пока 9 июля 1950 г. не был «увезен на Север коммунистической армией».

Однако, по неподтвержденным документально сведениям о. Сотириоса, с 1947 по 1950 г. в Миссии служил русский священник о. Поликарп, что, в свою очередь, противоречит информации из упоминавшейся статьи Л. Анисимова, согласно которой о. Поликарп служил в Миссии с 1935 по 1949 г. и возглавлял ее до 1948 г., когда его сменил на этой должности о. Алексей Ким.

Огромную роль в жизни корейской православной церкви сыграла Корейская война 1950–1953 гг., принесшая верующим не только суровые испытания, но и давшая корейской православной церкви новый импульс. Что касается первого, то община лишилась своего священника, были разрушены здания, находившиеся на территории бывшей Российской Духовной Миссии. С другой стороны, вместе с войсками ООН, принимавшими участие в Корейской войне, в Сеул пришли и войсковые священники, в частности служители греческой православной церкви, вдохнувшие в жизнь корейского православия новые силы. Повысился интерес к православию; в то время огромное число людей крестилось, до нескольких десятков в день. В этой связи в литературе упоминается имя о. Андреаса (Халькиопулос), который принял не только активнейшее участие в распространении веры, но и помогал восстанавливать разрушенные войной миссийские здания. Он пробыл в Корее до 1954 г. Одновременно к руководству церковью приходит священник Борис Мун, прослуживший в ней вплоть до своей смерти в 1977 г. Кроме того, именно Корейская война, приведшая за собой греческих священников, подтолкнула корейских прихожан к идее вхождения под патронаж греческой православной церкви, что и было осуществлено в 1956 г.[278]

Но на этом история русской православной церкви в Корее не закончилась. Богослужебные книги, которые использовались во время литургии, оставались «русскими», то есть переведенными с русского языка на корейский по инициативе первых российских православных миссионеров в начале XX столетия. Иконы и церковная утварь, использовавшаяся во время богослужений, была все той же, что и при русских миссионерах.

Возможно, некоторую роль в сохранении «русского духа» в православной церкви Кореи 1950-х гг. сыграл человек, чье имя не упоминается в научной литературе, но было живо в памяти корейских верующих. Это был русский иммигрант по фамилии Дионов. Формально никакой должности в церкви он не занимал, однако регулярно посещал ее и чем мог, помогал своим корейским единоверцам, был своего рода вдохновителем. Примерно в конце 1962 – начале 1963 г. он уехал в США, где и провел остаток своих дней в доме для престарелых при русской православной церкви.

Собственно религиозная деятельность православной церкви в 1950 – 1960-е гг., если не считать кратковременного пика 1953–1954 гг., не была слишком активной. Число постоянно посещавших церковь верующих не превышало 10 – 20 человек. Причем главным образом это были уже люди в возрасте, получившие крещение еще в годы работы Миссии. По праздникам, однако, собиралось и до сотни человек. Центром же всей деятельности была церковная школа. Число учащихся составляло порядка 700 – 800 человек. Плата за обучение была мизерная. Предметы – как в общеобразовательной школе, если не считать «закона Божьего», который преподавался всего 1 час в неделю. Тем не менее, и среди молодых учащихся находились такие, кто начинал проявлять интерес к православию и более или менее регулярно посещать церковь.

В Миссии также была своя собственная библиотека. На рубеже 1950-х – 1960-х гг. хранителем библиотеки Российской Духовной Миссии, помещавшейся в здании миссийской школы был Саввас Ли. Давая мне интервью, Саввас Ли сказал, что в то время он знал русский язык[279].

Примерно в 1958 или 1959 г. корейским властям был направлен донос, где говорилось, что в библиотеке бывшей Миссии якобы хранится коммунистическая литература. Когда пришла полиция, Саввас Ли открыл опечатанную в то время библиотеку и каким-то образом сумел доказать полиции, что ничего опасного в ней нет, и даже наоборот – библиотека представляет особую ценность для государства.

И все же библиотеку сохранить не удалось. По «неосторожности» учителя музыки Ким Бенъена, находившегося в конце января 1961 г. в школе на ночном дежурстве, случился пожар, и здание школы вместе с библиотекой полностью сгорело. Насколько известно, в библиотеке хранился архив Миссии, а также так называемая «Летопись Миссии».

На мой вопрос к Саввасу Ли насчет того, неужели ничего не удалось сохранить из материалов, связанных с историей Миссии, был получен отрицательный ответ. Однако по ходу интервью, как бы мимолетом, было сказано, что один из близких родственников Савваса Ли, работавший в одном из университетов Сеула (ничего более конкретного не было сообщено), начал было писать книгу об истории Миссии и православия в Корее, но умер, и теперь сам Саввас собирается взяться за эту работу. Сказанное навело меня на предположения о том, что, возможно, Саввас Ли все-таки обладал определенными источниками, которые до поры до времени, то есть до момента публикации своей книги об истории православия в Корее, он не хотел представлять общественности.

Пожар, произошедший в миссии в начале 1961 г., явился большим ударом для жизнедеятельности православной общины. После пожара школа прекратила свое существование, и больше не было попыток воссоздать ее заново.

С другой стороны, трагическая гибель «Летописи Миссии» могла сыграть определенную положительную роль в непростой судьбе корейского православия 1950-х – 1960-х гг. И это было связано с вопросами более материальными, нежели духовными.

Как известно, после освобождения Кореи от японской колонизации все имущество, принадлежавшее до того японцам, было национализировано. А в 1923 г. все имущество Миссии (хотя и формально) стало принадлежать Японской православной церкви. Соответственно после того, как в 1948 г. американская военная администрация передала все японское имущество правительству Республики Корея, территория бывшей Российской Духовной Миссии вместе с ее постройками автоматически стала собственностью государства. Корейская война на время сняла, возникший было конфликт по поводу собственности между государством и православной церковью. Однако после ее окончания он снова встал на повестку дня. И в 1959 г. начался долгий судебный процесс, длившийся около семи лет[280].

Представители корейской православной церкви отстаивали свои права собственности на основе документов, утверждавших, что земля для постройки зданий бывшей Российской Духовной Миссии была подарена императором Кочжоном (годы правления: 1863 – 1907) и поэтому никак не могла быть японской собственностью. В конце концов, суд принял решение в пользу православной церкви, что довольно трудно объяснить, так как, насколько известно, земля для Миссии была куплена за российские деньги, не говоря уже о самих миссийских постройках. Возможно, свою положительную роль сыграл пожар, уничтоживший архив Миссии. Ведь там хранились документы, свидетельствовавшие совсем о противоположном.

Однако победа не решила проблем православной церкви. Небогатая в финансовом отношении, она была не в состоянии оплатить судебных расходов. В итоге возвращенную решением суда землю, находившуюся в самом сердце Сеула, а поэтому очень дорогую, пришлось продать. На полученные деньги приобрели новый участок земли в районе Ахен. (Покупателем миссийской земли была вторая по величине в Корее телерадиокорпорация «Мунхва».) В том же 1966 г. начали строительство нового храма в византийском стиле, который был закончен к 1968 г. В следующем 1969 г. «по состоянию здоровья» священник Борис Мун ушел с должности главы церкви, и на его место по распоряжению архиепископа Северной и Южной Америки, чьей власти подчинялась корейская православная церковь, был прислан священник Юджин Папас.

Все эти перемены, начавшиеся еще с момента подчинения корейской православной общины греческой патриархии в 1956 г., стали большим ударом для русской православной церкви в Корее. Во-первых, с потерей земли и миссийских построек (все, что еще сохранилось на территории бывшей Российской Духовной Миссии к 1966 г., было снесено телерадиокорпорацией «Мунхва» с целью подготовки площадки для строительства собственных зданий) как бы нарушилась физическая связь с корнями, с первоисточником самой этой веры на территории Кореи. Во-вторых, церковь перестал возглавлять священник, ориентировавшийся на русскую православную церковь.

И, тем не менее, иконостас в новом православном храме все еще оставался русским, богослужебные книги русскими, церковная утварь русской. И, как утверждал Саввас Ли, до приезда в 1975 г. о. Сотириоса служба велась так, как это было заведено еще при русских миссионерах.

Таким образом, 1975 год как бы завершил историю русской православной церкви в Корее, начавшуюся в начале XX столетия. Из Греции были привезены новые иконы, книги, одеяния. В храме зазвучали имена новых святых. Но все же и после подобных кардинальных перемен, в сеульской православной церкви сохранялась историческая преемственность с русской православной церковью.

В этой связи, прежде всего, следует сказать о том, что на подземном этаже одного из административных зданий комплекса православной церкви в районе Мапхо в 1990-е гг. находился музей русской православной церкви, где в двух небольших комнатах были бережно выставлены иконы, одеяния, церковная утварь, привезенные в Корею русскими миссионерами. Тут же можно было найти знаменитые переводы богослужебных книг, которыми пользовались более шести десятилетий, и даже часть миссийской мебели. (В конце 2000-х гг., в связи с реконструкцией служебных построек церкви музей был закрыт).

В небольшом здании по соседству, где по воскресеньям в 1990-х гг., как и при русских миссионерах, по окончанию службы происходили чаепития, находились портреты трех управляющих Миссии, внесших наибольший вклад в дело распространения православия на земле Страны Утренней Свежести: о. Хрисанфа, о. Павла и о. Феодосия, которые как бы взирали на плоды своей деятельности. (В настоящее время, в связи с реконструкцией, указанные портреты были сняты).

Кроме того, в 1990-е гг. в Сеуле еще можно было найти другие материальные свидетельства пребывания Русской Духовной Миссии в Корее. Так, недалеко от того места, где находилась Российская Дипломатическая Миссия, и, судя по старым картам, рядом с территорией Духовной Миссии[281] до 1996 г. находился ресторан «Ханам» – здание, которое практически полностью повторяло архитектуру миссийской школы: характерная кирпичная кладка, особая форма окон, точно такой же фронтон с кругом посередине и т. п. Единственная принципиальная разница заключалась в том, что старое здание было двухэтажным, в то время как ресторан имел только один этаж. Одно время такая схожесть наводила на предположение о том, что это здание было поздней реконструкцией пострадавшего во время пожара (или даже Корейской войны) здания школы.

Однако Саввас Ли категорически отверг мое предположение, заявив, что это было лишь подражание стилю старого миссийского здания, что, мол, просто люди, владевшие землей по соседству в начале 1960-х (?) гг., решили построить дом, повторявший красивую архитектуру строения, находившегося рядом. Трудно сказать, насколько был прав Саввас Ли, однако в любом случае посетители, приходившие до 1996 г. на историческое место Русской Дипломатической Миссии, где от старых построек сохранилась только так называемая «Часовая башня», имеющая, кстати, аналогичный узор на фронтоне, могли получить наглядное представление о том, как примерно выглядела раньше Духовная Миссия. Однако, к сожалению, в 1996 г. здание ресторана «Ханам» было снесено.

И все же, как представляется, главным итогом, как деятельности самой Миссии, так и последующего «автономного» существования русской православной церкви в Корее является нынешнее самовосприятие верующими своей церкви, выразившееся, в частности, в ее корейском названии. Дело в том, что корейцы, по крайней мере, в 1990-е гг., не считали ее «греческой православной церковью», несмотря на формальное руководство со стороны греческой православной администрации, а также на значительное изменение в ходе богослужений, внешнем убранстве и т. п. Наоборот, тогда верующие подчеркивали свою связь с русской православной церковью, помнили свои исторические корни и называли свою церковь просто «православной церковью».

Таким образом, усилия, приложенные русскими миссионерами в деле пропаганды православия в Корее, не пропали даром, а, наоборот, оказались весьма плодотворными.

Т. М. Симбирцева[282]

Патриарх православной церкви в Корее архимандрит Хрисанф (1869–1906): его дела и время

В 2000 г. корейская православная церковь отметила свое 100-летие. Ее история началась 17 февраля 1900 г., когда в оборудованной под часовню сеульской резиденции российского поверенного в делах в Корее состоялась первая литургия на корейской земле. Эту дату корейские православные считают днем рождения своей церкви. Согласно другой точке зрения, православие в Корее ведет отсчет своей истории с 2–4 июля 1897 г., когда был принят указ Св. Синода об учреждении русской духовной миссии в этой стране. Волохова А. Из истории российской политики на Дальнем Востоке: МИД, министерство финансов и учреждение Российской духовной миссии в Корее[283]. Первую литургию в корейской столице отслужил начальник первой (1900–1904) русской духовной миссии в Корее, выпускник Казанской духовной академии, доктор богословия архимандрит Хрисанф (Щетковский).

Несмотря на краткость своего пребывания на корейской земле (около трех лет), о. Хрисанф оставил яркий след в истории православия в Корее, выступив первым проповедником учения, созидателем организационных основ церкви, которые остаются незыблемыми и поныне. Верующие в Республике Корея почитают его как своего патриарха. Вместе с тем, биографические сведения о нем скудны. Настоящий доклад является попыткой осветить деятельность о. Хрисанфа в Корее на основании его печатных работ, записей о. Феодосия (Перевалова) Феодосий (Перевалов), архимандрит.

Российская духовная миссия в Корее за первое 25-летие ее существования (1900–1925 г.г.), Харбин, 1926., воспоминаний ныне живущих руководителей и старейшин православной общины в Сеуле и некоторых других материалов.

Первоначально главной задачей миссии, которую возглавил о. Хрисанф, ставилось обслуживание духовных потребностей русских православных, которых в момент принятия указа Св. Синода, проживало в Корее около 150 человек. Не исключалась и миссионерская деятельность, и двойственность поставленных задач ставило малочисленную, кроме о. Хрисанфа, в нее входил иеродьякон Николай (Алексеев) и псаломщик Иона Левченко, духовную миссию в особо трудное положение. «Я, конечно, не против того, чтобы удовлетворять религиозные потребности русских православных, – это необходимо; но был всегда против того, чтобы соединять это с миссионерством. Личный опыт достаточно меня убедил в том, что эти два дела несовместимы: ожидать ревностного отношения к своим религиозным обязанностям со стороны русских, живущих за границей, невозможно; если же они будут неисправны, то… будут разрушать то, что с большим трудом созидает миссионер. Лучше, по моему мнению, удовлетворять религиозные потребности русских совершенно отдельно от инородцев»[284] – писал о. Хрисанф. В связи с изменением внешнеполитического курса России и резким уменьшением ее влияния на полуострове в 1898 г., русская православная община в Корее сократилась многократно. В результате о. Хрисанф и его сотрудники полностью сосредоточили усилия на миссионерской деятельности. Почва для нее была подготовлена предшествовавшими многолетними трудами христиан-подвижников – как корейских, так и иностранцев. С христианством, а именно – с католичеством, корейцы познакомились впервые в XVII в. путем самостоятельного изучения христианской литературы, привезенной из Китая. Первым корейским христианином считается Ли Сынхун (Петр), сын секретаря корейского посольства, крестившийся в 1783 г. в Пекине. К концу XIX в. католическая община в Корее насчитывала 40 тыс. верующих[285]. С 1880-х гг. в стране появились первые протестанты. Начало XX в. ознаменовалось в Корее поразительным ростом влияния христианства. Это было вызвано не только прозелитизмом западных миссионеров, но возрастающим возмущением корейцев против активного проникновения в страну японцев. В отличие от Китая, куда протестантские миссионеры пришли вместе с отрядами солдат-колонизаторов, в Корее христианство не воспринималось как связанное с западным империализмом, тем более, что присутствие американских и европейских компаний в корейской экономике было ничтожным. Напротив, оно стало идеей, объединившей корейцев в их стремлении к независимости, что нашло впоследствии яркое отражение в массовом участии корейских христиан в Первомартовском движении 1919 г.

Число крещений в православной миссии не шло в сравнение с другими конфессиями. В 1900–1904 гг. о. Хрисанф крестил всего несколько корейцев[286]. Это объяснялось не отсутствием интереса к православию у местного населения, а высокой ответственностью, с которой русские пастыри подходили к своему делу. «Если бы мы стремились побольше накрестить, то за три года своего существования в Корее мы могли бы накрестить десятки тысяч, ибо желающих принять «русскую веру» являлось очень много, но по тщательным справкам и строгому испытанию всегда оказывалось, что…забота у них не о спасении души, а в том, чтобы приобрести в лице миссионера защитника для своих незаконных действий в отношении своих ближних или начальства… Все, приходившие к нам за получением крещения с нечистыми побуждениями, предсказывали нам, что если мы не будем делать так, как делают инославные миссионеры, то у нас не будет ни одного христианина, и я выражал им полную готовность лучше не иметь ни одного христианина, чем иметь много и вести их к погибели»[287]. Появление православия в Корее было закономерным результатом развития связей ее с Россией. Не случайно большинство крещеных в ранний период существования миссии корейцев составляли жители северокорейских провинций Хванхэ и Хамгендо, жители которых вели с Россией торговый обмен. Иногда крестились сановники, принадлежавшие к т. н. «прорусской группировке» при дворе. По рассказу священника церкви Св. Павла в Инчхоне о. Даниила На (На Чхангю), именно так крестился его дед по материнской линии Чо Пхильхен, сановник королевского двора, в конце XIX в. – помощник городского головы г. Сеула[288]. Они связывали с Россией надежды на возможность сохранения независимости страны в условиях усиливавшегося японского проникновения. Негласно к этой группировке принадлежал сам король Коджон, который подарил российской дипломатической миссии участок земли, специально для строительства православной церкви. Однако условия в стране уже тогда были таковы, что глава государства не мог свободно действовать по собственному усмотрению. Чтобы избежать политических осложнений, русская сторона отказалась от королевского дара и самостоятельно выкупила предназначавшийся для постройки церкви участок.

О. Хрисанф был полон оптимизма относительно будущего своей миссии и основательно осваивался на новом месте. Одним из первых предпринятых им шагов было строительство зданий миссии отдельно от посольства: школы, дома для сотрудников, помещения для сторожа, переводчика. В 1901 г. в школу были приняты 12 мальчиков, из которых двое сирот полностью содержались за счет о. Хрисанфа. Он предпринял поездку верхом из Сеула во Владивосток для изучения быта и нравов корейцев, их отношения к религии и возможности открытия миссионерских станов в разных частях Кореи. Написанные им во время этого путешествия путевые записки свидетельствуют о писательском даровании о. Хрисанфа, его наблюдательности, доброжелательности, терпении, практицизме, основательности, преданности делу и энтузиазме.

О. Хрисанф активно занимался корейским языком, стремясь «назидать свою паству живою проповедью» и, видимо, добился немалого успеха, о чем свидетельствуют его письма из Мунсанпхо, деревни «верстах в 50 от Сеула», где он открыл первый миссионерский стан весной 1903 г. и где часто бывал. «Корейцы не оставляют меня своим посещением, и сегодня – воскресенье – было так много, что и церковь моя не вмещала желающих молиться, – писал о. Хрисанф. – Потребность помолиться у них, без сомнения, есть и с тем большим желанием, что здесь почти половину службы правлю я на корейском языке»[289]. О. Хрисанф создал группу по изучению Библии в пров. Хванхэ, начал работу по переводу на корейский язык православной литературы. К 1904 г. в миссии имелся на корейском языке «Краткий молитвослов», отпечатанный во Владивостоке, краткое изложение веры и выдержки из «Простых речей о великих делах Божьих» преосвященного Макания Томского. Огромное значение для миссии, как и для всей культурной и общественной жизни Кореи в целом, имело издание в 1900 г. Нового завета на корейском языке.

О. Хрисанф интересовался жизнью корейцев и любил свою паству. Описывая холод, который приходится ему терпеть, живя зимой в фанзе в стане Мунсан-пхо, он поясняет: «Надежда хоть чего-либо добиться заставляет нас жить и при такой обстановке. Уж больно хорошие люди, и жалко их оставлять. Есть у нас здесь всякого сорта прихожане, кроме чиновников, и земледельцы (большинство), и мастеровые, и купцы, и просто рабочие – всего наберется человек 30. Один, например, есть купец, как и полагается купцу, – очень толстый господин, благодушнейшее существо; я им часто любуюсь… Есть один старец лет 65 – добрейшей души человек, и много, много таких… Конечно, есть и у них пороки, и не мало; но что же мы бы и делали, если бы к нам все шли беспорочные; наше дело в том и состоит, чтобы очищать их от пороков и воспитывать в добре»[290].

Первая миссия была вынуждена свернуть свою деятельность в связи с началом русско-японской войны. В феврале 1904 г. ее сотрудники вместе с работниками дипломатической миссии и членами их семей были эвакуированы в Шанхай. Последние дни о. Хрисанфа в Корее ознаменовались крещением кореянки, которая ровно четыре года исправно посещала церковь. «В искренности ее желания и глубине веры я нисколько не сомневаюсь, – отмечал о. Хрисанф. – Господь устроил так, что первый кратковременный период существования нашей миссии окончился таким знаменательным событием, которое по справедливости можно считать только началом миссионерской деятельности ее, и я глубоко верю, что это именно так. Грустно было покидать свое насиженное место, но я не сомневаюсь в том, что Господь послал нам столь тяжелое испытание для того, чтобы возбудить в нас любовь к этому несчастному народу, которого давят со всех сторон, вселить в нас надежду на более светлое будущее и усилить в нас энергию и ревность к святому служению»[291].

Хрисанфу больше не пришлось вернуться в Корею. По прибытии в Россию он в 1904 г. посвящен был в сан епископа Чебоксарского, викария Казанской епархии; в 1905 г. по болезни перемещен на кафедру епископа Елисаветградского, Херсонской епархии, и 22 октября 1906 г. скончался от скоротечной чахотки в Одессе, где и был погребен О. Феодосий (Перевалов)[292].

О. Хрисанф долгие годы был незаслуженно забыт на родине. Только в 1999 г. в России было предпринято переиздание одного из его печатных трудов Еп. Хрисанф. От Сеула до Владивостока (путевые записки миссионера) // История Российской духовной миссии в Корее[293]. В 1990-х годах впервые появились публикации, где упоминается его имя[294]. Эти шаги представляются необходимыми и не только как дань памяти нашего соотечественника-первопроходца, честно выполнявшего свой долг в сложнейших условиях другой цивилизации, несколькими годами раньше открывшейся западному миру. Изучение жизни и деятельности о. Хрисанфа актуально не только для историков, религиоведов или миссионеров, готовящих себя к трудному служению на Востоке. Над этой темой стоит задуматься современным политикам и дипломатам, размышляющим о путях и перспективах развития отношений между Россией и Корейским полуостровом, психологам и этнографам, изучающим особенности корейского национального менталитета. Детище о. Хрисанфа – православная церковь в Корее – не только выжило, пройдя через тяжелейшие испытания и лишения XX в., не только пустило прочные корни в религиозном и бытовом сознании верующих корейцев, но и остается сегодня единственным сохранившимся русским наследием в этой стране, живым памятником высшему расцвету российско-корейских отношений, имевшему место в конце XIX в.

Несмотря на то, что созданная о. Хрисанфом миссия несколько раз меняла свою юридическую принадлежность, в 1923 г. она перешла из юрисдикции Владивостокской епархии, в юрисдикцию православной церкви в Японии, официально подчинявшейся Московскому патриархату, а в 1955 г. – в ведение Экуменического патриархата (Греция), а также на то, что прошло 50 лет с тех пор, как последний русский миссионер покинул Корею, корейские православные на протяжении вот уже пяти поколений помнят об о. Хрисанфе и других русских миссионерах. Близостью к ним предков гордятся. В семьях потомков крещенных ими корейских священников варят борщ, солят огурцы, пьют чай из самовара. Интервью с Татьяной Ким (Ким Сундок), дочерью третьего корейского православного священника о. Алексея Кима (Ким Ыйхана, 1895–1950)[295]. Эти традиции сохранились, несмотря на усиленную антирусскую пропаганду в годы японского колониального господства (1910–1945) и принятого в 1948 г. закона об антикоммунистической деятельности, официально действующего по сегодняшний день, в результате которых «самое имя русского человека стало поношением «во языцех». Южнокорейскими учеными написаны многие тома о «русской угрозе Корее», якобы существовавшей со времени албазинских войн 1654 и 1658 гг. На этом постулате построены школьные учебники истории, книги переведенных в Корее зарубежных историков, среди которых нет ни одного русского. Факты, свидетельствующие о дружеских отношениях между Россией и Кореей в прошлом, даже такое беспрецедентное в мировой истории событие как годовое (1896–1897 гг.) пребывание корейского короля Коджона в российской дипломатической миссии в связи с угрозой его жизни со стороны японцев, трактуется как «национальная трагедия». В стране, где многие десятилетия думать хорошо о России было опасно, где даже русская классическая музыка была запрещена как «коммунистическая», люди сохраняли русские иконы, церковную утварь, облачения, старинные книги, пели русские церковные песнопения.

Это чудо не имело никакого отношения к политике. «Православная миссия, по сравнению с другими, имеет дорогие и несомненные качества, – писал о. Павел (Ивановский), глава второй (1906–1912) русской духовной миссии в Корее. – Православные миссионеры не занимаются политикой, они чужды вмешательства в дела гражданского управления, Царства Божия они не смешивают с царством мира сего… Успехи, достигнутые силой человека, не могут быть прочными и для нас желательными»[296].Русские миссионеры неизменно следовали этому правилу. Не изменяют ему и их почтительные духовные дети – члены православной общины в Республике Корея. Ощущая свое единство с патриархами церкви, они не считают свою веру «иностранной», а воспринимают ее как свою, корейскую. В связи с этим кажется формальным существующий в современной русской литературе подход, согласно которому история православия в Корее разделяется на два этапа: «русский» г. – по сей день)[297] в соответствии с административной принадлежностью корейской православной церкви. Представляется более целесообразным рассматривать историю православия в Корее как единый закономерный процесс, состоящий из трех этапов: возникновения и становления (1900–1912), сохранения (1912–1955) и развития (с 1956 г.).

Несмотря на малочисленность, на середину 1999 г. – 2200 чел.[298] православная церковь в РК пользуется заслуженным уважением и зарегистрирована в качестве одной из официальных церквей страны, наряду с католической, протестантской, англиканской, методистской. Несмотря на большое число различных религиозных групп (по данным Korea Herald от 22.2.1994, в РК существует около 350 религиозный объединений христианского направления), лишь 6 из них имеют официальный статус и пользуются поддержкой государства. С уверенностью вступая во второе столетие своей истории, она опирается на прочный фундамент, заложенный о. Хрисанфом и продолжателями его дела – как русскими, так и корейцами.

Опубликовано в: «Христианство на Дальнем Востоке». Материалы международной научной конференции 19–21 апреля 2000 г. Части I и II. – Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та. – Ч. I, с. 160–164.

Н. Ф. Бугай[299]

Православная миссия Николая Кима

Древние христиане свою веру называли не религией, а благодатным вещанием, и свое назначение в жизни видели в ее возвещении и распространении. Дело, которое исполняет Николай Анатольевич, заслуживает всеобщего признания и одобрения – несет людям благодатные вести.

В мае город Юрем, что находится невдалеке от столицы Венгрии Будапешта, утопает в воздухе, наполненном запахом цветущих акаций.

Среди лип и акаций неожиданно возникает часовня – храм – усыпальница великой княжны Александры Павловны Романовой, дочери русского императора – Павла I, супруги венгерского палатина Иосифа Габсбургского, почившей в 1802 году и похороненной в г. Юрем. Храм-усыпальница был построен в 1803 году, ему исполнилось 205 лет.

С необыкновенной добротой и нежностью относилась княжна к тем, кто был с нею рядом. Долго помнили о ней старожилы этих мест, в основном представители тогда проживавших швабских немцев. Именно они были насильственно депортированы из этого района. Однако как замечает настоятель храма, швабы старые и молодые до сих пор передают из поколения в поколение память о княжне Анне Павловне, и с особым трепетом относятся к часовне, посещая ее время от времени.

Строительство храма княгини Анны Павловны, как рассматривают многие исследователи, – это результат сложной дипломатической борьбы между венским и петербургским дворами. В истории храма, как и во всей истории русской церкви, за прошедшие два века было много и печальных и славных страниц.

Первым настоятелем храма был настоятель Андрей Самборский, слывший необычайно одаренным человеком, духовным наставником Александры Павловны, дипломатом, ученым, реформатором, видным общественным деятелем. «Этим подчеркивалось, – замечает протоирей Н. А. Ким, – не только духовное, но и большое представительское значение, какое имела миссия в XIX и начале XX века».

Храм обладал статусом придворной церкви, высшим церковным положением во времена Российской империи. Трое из настоятелей храма в разное время были исповедниками царской семьи. Среди священников миссии были талантливые проповедники, писатели, богословы.

Вплоть до 1926 года храм находился в удовлетворительном состоянии. Настоятелем его был Стефан Колумбийский. Однако с его кончиной во второй половине 1920-х годов, а также в предвоенное время 1940-х годов храму был нанесен огромный ущерб. Он оказался в полнейшем запустении. Уже казалось, была потеряна всякая надежда в возможность его возрождения и восстановление.

В связи с разграблением храма мощи святой Анны Павловны были перенесены в государственный музей…

Начало новому возрождению храма положила, как вспоминает директор Департамента межнациональных отношений Минрегиона России А. В. Журавский, международная научно-практическая конференция в сентябре 2001 г., проходившая под эгидой епископа Даниила Будинского в гор. Санта-Эндре (Венгрия). А. Журавскому тогда посчастливилось быть участником этого форума представителей церкви и ученых. Д. Будинский проявил особую активность в церковных кругах по восстановлению храма.

После окончания Санкт-Петербургской духовной семинарии, а также Санкт-Петербургской духовной академии Николай Ким был направлен для службы в храме преподобного Сергея Радонежского в Будапеште и одновременно настоятелем храма Анны Павловны.

Сегодня Николай Ким известен в широких церковных кругах не только на территории России, но и за ее рубежами. Николай Ким – представитель русской православной церкви за рубежом, в частности, Офенской русской духовной миссии. Человек глубоко верующий, до подробностей знающий двухвековую историю русского церковного представительства в Венгрии.

Отец Николая Кима – Анатолий Хандинович родом из Амурской губернии. Как и многие молодые юноши-корейцы, мечтавший после окончания школы об учебе в высшем учебном заведении, он устремляется в Ленинград, и поступает в Ленинградский инженерно-строительный институт, известный в народе, как ЛИСИ. Сдав успешно экзамены, он становится студентом столь известного в ту пору вуза в России, а затем и остается в Ленинграде, продолжая работу в должности инженера-строителя.

Его сын – Николай Ким (1960 г.р.) не пошел по стопам отца, однако, также с успехом окончил физико-математическую школу и в 1983 году – физико-механический факультет (Ленинградский политехнический институт), став инженером-физиком…

Однако его трепетная душа тянула к другому – более возвышенному… Он защищает диссертацию на соискание кандидата богословских наук, становится глубоковерующим человеком. В октябре 1992 г. он был рукоположен в сан священника. Вероятно, было суждено этому молодому юноше полностью посвятить свою жизнь служению Богу.

Николай Ким становится продолжателем славных дел русской православной церкви, и фактически из небытия, из пепла возвращает к жизни храм Анны Павловны в Юреме. Он полагает, что кроме духовного и политического значения, сам храм и его внутреннее убранство обладает высокой художественно нравственной ценностью, во многом сохранившейся до наших дней.

Николай Ким слывет как человек незаурядных способностей, приложивший немало усилий и к сохранению, и возрождению уголка России в Венгрии.

Глаза протоирея Николая Кима излучают любовь к России, веру в существование святости на зеле, стремление сделать мир духовно богаче. Об этом во многом свидетельствуют его мирские деяния, посаженная им же перед храмом аллея русских берез, идеальнейший порядок на территории храма, убранство его помещений, сохранность церковной утвари, в первую очередь Иконостаса, подаренного храму еще русским царем Александром I. Приход в г. Юреме у протоирея Н. Кима небольшой, но с какой любовью он относится к своему делу, проповедуя русскую действительность, соблюдая каноны православной церкви, он с достоинством выполняет свою церковную службу.

Николай Анатольевич Ким проводит одновременно большую научно-изыскательскую работу в Венгрии, выступая на международных конференциях по проблемам истории зарубежной православной церкви, считая это и своим священным, и гражданским долгом. Один из его трудов, изданный в серии «Византийская библиотека», «Рай и Человек».

Наследие преподобного Никиты Стифата» (Санкт-Петербург, 2003) рассматривается как удачная работа по изучению высокого интеллектуального и мистического уровня богословия той эпохи. Фундаментальная трилогия, включающая в себя трактаты «О душе», «О рае» и «О иерархии» по праву считаются вершиной богословского наследия преподобного Никиты. Они требуют серьезных усилий и достаточной богословской подготовки для понимания.

Николаем Ким написана также книга «Экзегеза и история толкования 20-й главы Откровения», посвященная учению о тысячелетнем царстве. В связи с этим епископ Илларион (Алфеев) заметил о Н. А. Ким как о редком человеке нашей современности, «призванному на церковное служение», которому «удается сохранить за собой право и возможность заниматься богословскими изысканиями».

Н. А. Ким активный участник многих дискуссий по спорным вопросам роли церкви в современном мире, о взаимоотношении церкви и государства, он же – ярый противник всяческих создаваемых мифов вокруг церкви.

Беседа с Николаем Ким в г. Юреме протекала незаметно… Он действительно увлекательный собеседник и может длительное время повествовать о судьбе храма, пережившего и возрождение, и разгром, и восстановление, и ставший частицей судьбы самого Николая Анатольевича Ким.

С начала 2000-х годов Н. Ким становится продолжателем славных традиций зарубежной церкви. Подготовленные им научные изыскания получили признание в церковных кругах.

Он же был и участником состоявшейся в рамках работы Международного комитета исторических наук в Будапеште в мае 2008 года международной конференции «Государство и нация: изменения исторических форм в России и Центрально-восточной Европе». С почтением и особым вниманием был заслушан доклад Н. Ким «Офенская духовная русская миссия. 200-летие истории русского церковного представительства в Венгрии». Его образ с темной прядью волос, с проявляющейся сединой, добрые глаза, вызывают полное доверие к нему, с ним рядом становиться просто и легко.

Многие приходят в храм, чтобы поклониться праху Анны Павловны, воздать почести России. Прошла очередная служба в храме, и Николай Ким снова в реальном мире с его заботами, тревогами.

Как представитель, имеющий сан священника, он в ответе за то, чтобы люди, приходящие в храм, верили в светлое будущее, имели радость на душе. И он в ответе за эти деяния.

И последний вопрос, уважаемый Николай Анатольевич, у Вас есть мечта?

– Да, побывать в Сеуле, на родине предков, посетить православный храм.

Юрем, Венгрия, май 2008 года

Т. С. Щербакова (Ли)[300]

Корейцы – очень земные люди. Это и хорошо, и плохо

Священник Александр Сон, клирик Заиконоспасского мужского монастыря в городе Москве, уже 12 лет возглавляет деятельность Православного славяно-корейского общества. Это и москвичи, и корейцы, приехавшие на заработки, переселенцы из стран СНГ, воцерковленные и только знакомящиеся с русской культурой и основами православия.

О. Александр родом из Казахстана, в Москве живет с 1978 года. Окончил институт иностранных языков им. Мориса Тореза с красным дипломом. В начале 90-х ушел в бизнес и на протяжении десяти лет успешно руководил собственной компанией по рекламе и связям с общественностью. Параллельно нес послушания в Заиконоспасском монастыре – был чтецом, пономарем. Он изменил свою жизнь в 2007-м, когда его рукоположили в диаконы, через три года – в священнический сан. Ему было уже 48.

– Я был очень увлечен своим делом. Меня звали в церковь, а тут работа, деньги. Было непросто. Человек, когда начинает хорошие деньги зарабатывать, сразу начинает себя так ценить! А мне мой духовник все говорил, что мне нужно заниматься корейцами… Время шло, и в какой-то момент мне стало ясно – нужно разворачиваться. Сказали, надо в дьяконы? Хорошо. Корейцами заниматься? Хорошо. Стал я беседы проводить, в поездки ездили. Начали работать с Корейским молодежным клубом, взаимодействовать с Общероссийским объединением корейцев.

– В середине 80-х годов я с товарищем попал в Псково-Печерскую обитель. Останавливались у духовных чад отца Иоанна Крестьянкина. Батюшка тогда сразу, лет за двадцать до рукоположения, прикровенно дал мне понять, что я буду служить перед престолом Божием. Еще запомнился такой случай. Мы в монастыре за батюшкой, можно сказать, бегали. И вот как– то поймали момент, когда он один был (это большая редкость была), подошли. А он нас обнял, он любил так обнять, прижать головы к своей груди, словно накрывал своей мантией. И говорит нам ласково: «Коллеги мои». А мы были тогда неофиты, всех в веру жаждали обратить, проповедники такие были… «У-у-у, думаем, коллеги!» А потом мы вдвоем с товарищем проработали вместе больше 10 лет, вот вам и коллеги. У меня сохранились открытки от о. Иоанна. Поразительно. Кто мы ему были, ну какие мы чада? Ну, ездили мы к нему. А он открытки нам передавал, поздравления: рождественские, пасхальные… Он всех нас помнил своим любвеобильным сердцем и молился о нас.

Кто такой русский кореец?

– Себя я ощущаю русским корейцем. Как я это понимаю? Телесно – мы корейцы, вот и ноги коротковаты, и борода не растет (смеется). Душевно – наполовину корейцы, наполовину – русские. По себе могу сказать, что на некоторые вещи я реагирую иногда по-восточному более сдержанно, чем отреагировал бы русский. А к чему-то, наоборот, отношусь более эмоционально. А вот духа мы русского. И приобщаемся к святости, в которой русский народ за всю свою историю достиг небывалых высот.

Что дает православие корейцам, живущим в России? Первое – смысл в жизни, как любому человеку. Жизнь с Богом, даже самая простая – осмыслена. Как-то православный психолог И. Рахимова сказала мне: «Корейцы – очень земные люди. Но если они придут к вере, то они будут ревностными христианами – они перенесут свою основательность на духовную жизнь». Второй важный момент. Когда корейцы принимают православие, они себя находят в современной России. Ведь в Церкви нет национальностей – православие усыновляет нас Матери-Церкви, Христу, Пресвятой Богородице, угодникам Божиим. И не важно, какими путями кореец пришел к Православию – он начинает чувствовать, что Россия – его родина.

В постсоветское время для людей важно иметь глубинные якоря. Невозможно жить в России, и быть безразличным к ее судьбе, не иметь никаких связей с русским народом и с русской культурой. Народ, который живет в теле другого народа, но имеет какие-то совершенно свои цели, живет по своей отдельной программе – это народ-паразит. Но если ты глубинно укоренен в России, то в тебя, конечно, могут пальцем тыкать, говорить «понаехали», но тебе это уже неважно.

Будет община – будет свой храм

О. Александра в его работе с российскими корейцами очень поддерживает священноначалие. Как только сформируется крепкая православная община, будет решаться вопрос с отдельным храмом.

– Богу важен каждый народ со своим уникальным своеобразием: традициями, обычаями, языком. Хорошо славить Бога не только на церковно-славянском, но и на корейском языке. Святейший знает про наши труды, он говорил мне: «Язык учи, учи». А я и учу. Мне отец говорил: «Тебе гораздо легче будет с корейским языком, у тебя же гены». Ну, я все учил и ждал, ну когда же гены включатся? Пока не дождался. Нужен труд и труд.

Пока костяк корейской общины – 20–25 человек. Одни регулярно посещают богослужения в Заиконоспасском монастыре, другие – прихожане иных храмов Москвы и Подмосковья. Вместе они ездят в паломнические поездки, ходят на экскурсии, встречаются после службы для бесед с батюшкой. Адрес монастыря: ул. Никольская, 7–9, священник Александр Сон, тел. 8-985-784-5914.

Настоящая книга подготовлена в рамках поручения Правительства Российской Федерации Министерству регионального развития о проведении мероприятий, посвященных 150-летию добровольного переселения корейцев в Россию.

В плане юбилейных мероприятий, кроме издания книги, по первосвятительскому благословению Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла были проведены международная научно-практическая конференция «Православие и корейцы. К 150-летию проживания корейцев в России», 26 – 27 мая 2014 г. в Москве и симпозиум «Корейцы на Дальнем Востоке. Православие, история, культура», 4 сентября 2014 г. во Владивостоке.

Тема православия среди корейцев – предмет описания и исследований многих авторов, среди которых и православные миссионеры, и государственные чиновники, и ученые, журналисты и общественные деятели. Книга содержит в себе основные публикации по теме православной религии в жизни корейцев, начиная с XIX века и заканчивая современностью.

Она представляет интерес для широкого круга русскоязычных корейцев, а также ученых, журналистов, студентов в области истории, религиоведения, культурологи, корееведения и т. д.

Библиография

Общие труды по истории корейцев в России и СССР

• Вагин В. Корейцы на Амуре. // Сборник исторических и статистических сведений о Сибири и сопредельных ей странах. СПб., 1875, Т.1, с. 1–29.

• Вебель Ф. Поездка в Корею // Русский Вестник. 1894. № 10, с.115 – 153.

• Бугай Н. Ф. Социальная натурализация и этническая мобилизация (Опыт корейцев России) / Под ред. М. Н. Губогло. – М.: Центр по изучению межнациональных отношений, Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, 1998. – 340 с.

• Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье» (Труды Амурской экспедиции. вып. XI. СПб.,1912.)

• Делоткевич И. Дневник по пути пешком из Сеула в Посьет через Северную Корею с 6 декабря 1885 г. по 29 февраля 1886 г. // СГМА. 1887, № 38, с. 128–167.

• Делоткевич И. Путешествие по Корее с декабря 1885 по март 1886 года // ИИРГО, 1886, Т. XXV, с. 294–315.

• Лубенцов А. Хамгенская и Пхеньянская провинции Кореи // Записки Приамурского отдела ИРГО. Т. II, вып. IV. Хабаровск, 1887.

• Песоцкий В. Корейский вопрос в Приамурье. Труды командированной по высочайшему повелению Амурской экспедиции. Т. XI, Хабаровск, 1913.

• Ипатьева А. А. Миссионерская деятельность Русской Православной Церкви на юге Дальнего Востока во второй половине XIX – начале XX в.: Автореф. дис. на соиск. уч. степени канд. ист. наук. Красноярск, 1999. 22 с.

• Капранова Е. А. Развитие церковно-административного устройства и управления Русской Православной Церкви на Дальнем Востоке России (1840–1918 гг.): Автореф. дис. на соиск. уч. степени канд. ист. наук. Благовещенск, 2003. 26 с.

• Ким Г. Н. Коре сарам: историография и библиография. Алматы: Казак университет, 2000, 324 с.

• Ким Г. Н. История иммиграции корейцев. Книга первая. Вторая половина XIX в. – 1945. Алматы: Дайк-пресс, 1999, 424 с.

• Ким Г. Н. История религий Кореи. Алматы, Казак университет, 2001, 230 с.

• Ким Г. Н. Корееведение. Избранные труды. 2013, 920 с.

• Ким Сын Хва. Очерки по истории советских корейцев. Алма – Ата: Наука, 1965 – 252 с.

• Концевич Л. Р. Корееведение. Избранные работы. // Изд. Муравей-Гайд – М., 2001 – 640 с.

• Корея и Россия. Традиции и современность (к 150-летию со дня рождения Ли Пом Чина). – М.: Научная книга, 2002. – 235 с.

• Кузин А. Т. Дальневосточные корейцы: жизнь и трагедия судьбы. Документально-исторический очерк. – Южно-Сахалинск: Дальневосточное книжное издательство, 1993.– 368 с.

• Кузин А. Т. (автор-составитель) Сахалинские корейцы: история и современность 1880–2005. Южно-Сахалинск: Сахалинское областное книжное издательство, 2006. – 458 с.

• Курбанов С. О. Курс лекций по истории Кореи. С древности до конца XX в. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. – 626 с., ил., карта.

• Ланьков А. Н. Корея: будни и праздники. – М.: Международные отношения, 2000. – 480 с., ил. (Библ. – с. 445–469).

• Максимов А. Наши задачи на Дальнем Востоке. Инородцы в Уссурийском крае // Санкт – Петербургские Ведомости, 1880. – №№ 176, 177, 178, 180, 185, 186, 191, 208.

• Марков В. М. Искусство Республики Корея второй половины XX в. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2002. – 336 с.

• Надаров И. Материалы к изучению Уссурийского края генерального штаба подполковника Надарова // СГМА, вып. XXVI, с. 91–150.

• Насекин Н. Корейцы Приамурского края // Журнал министерства народного просвещения. 1904, № 3, с. 1–61.

• Пак Б. Д. Корейцы в Российской империи М., 1993. – 261 с.; Изд. 2, испр. – Иркутск, 1994.– 237 с.

• Пак Б. Д. Корейцы в советской России (1917 – конец 30-х годов). – М. – СПб. – , 1995.– 259 с.

• Пак Б. Д. Россия и Корея… Изд 2-е, доп. – М.: ИВ РАН, 2004 – 520 с.

• Пак М. Н. История и историография Кореи. Избранные труды. М. Восточная литература РАН. М. 2003, с. 911 с.

• Петров А. Корейцы на русском Дальнем Востоке в эпоху российского капитализма, 1861 – февраль 1917. // АКД, Владивосток, 1988.

• Петров А. И. Корейская диаспора в России. 1897–1917. – Владивосток: ДВО РАН, 2001. – 400 с. (Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока, ДВО РАН).

• Петров А. И. Корейская диаспора на Дальнем Востоке России. 60 – 90-е годы XIX века. – Владивосток: ДВО РАН, 2000. – 304 с.

• Сон Ж.Г. российские корейцы: всесилие власти и бесправие этнической общности. 1920-1930.

• Москва – Гриф и К, 2013. – 531 с.

• Толстокулаков И. А. Очерк истории корейской культуры. Уч. пособие. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2002. – 238 с., ил.

• Тягай Г. Д.; Пак В. П. Национальная идея и просветительство в Корее в начале XX века. – М.: Вост, лит., 1996. – 231 с.

• Унтербергер П. Приамурский край 1906–1910 гг. СПб., 1912.

• Чан, Джэен. Первомартовское движение 1919 г. и протестантская церковь / Пер. с кор. М.Н. Пака. – М.: Воет, лит., 1997. – 192 с.

• Чан Тэ Хо. Религиозно-культурный аспект модернизации корейского общества. – М.: МГУ, 2002. – 81 с. (Депонир. в ИНИОН РАН).

Труды общего характера по истории русской православной церкви

• Вениамин. Амурская духовная миссия в 1870 г. // Труды православной миссии Восточной Сибири. Издание Иркутского комитета православного миссионерского общества. Т.2. (1868–1872 гг.). Иркутск, 1884.

• Вениамин. Жизненные вопросы православной миссии в Сибири. СПб., 1885.

• Жуков Н. Н. Конфессиональная деятельность Русской Православной церкви на территории севера Тихоокеанского региона России в XIX в. Автореф. дисс. кандидата исторических наук. М., 2002.

• Приморье православное: К 110-летию образования Владивостокской епархии / Гл. ред. игум. Иннокентий (Ерохин). – Владивосток: Изд-во Владивостокско-Приморской епархии, изд-во ЗАО «ЛИТ», 2008. – 200 с.

• Разумовский А. Владивостокская епархия в первые пять лет ее существования (1898 – 1903). Симферополь, 1906.

• Сердюк М. Б. История религии на Дальнем Востоке в исследованиях и библиографии: Монография. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2006. – 324 с.

• Смагин А. Н. Роль православного духовенства в освоении юга Дальнего Востока России во второй половине XIX – начале XX вв.: Автореф. дис. на соиск. уч. степени канд. ист. наук. Владивосток, 2006. 26 с.

• Торопов А. А. Документы Российского государственного исторического архива Дальнего Востока по истории Православной Церкви // Христианство на Дальнем Востоке: Материалы международной научной конференции. Ч. 1. Владивосток, 2000.с. 81—83.

• Фирсов С. Л. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х 1918 гг.) М., 2002.

• Христианство на Дальнем Востоке: библиографический указатель. /Сост. Сердюк М. Б., Одинцова Л. В., Бебнева Е. А. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2000. – 57 с.

• Христианство на Дальнем Востоке. Материалы международной научной конференции. Ч.1-П. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2000.

• Христианство на Дальнем Востоке. Материалы междунар. науч. – практ. конф. /Хабаровская духовная семинария. Хабаровск, 2006. 219 с.

Публикации по теме «Православие и корейцы»

• Архимандрит Августин (Никитин). Россия и Корея. Обзор церковных связей // Православие на Дальнем Востоке. Вып. 4. СПб., 2004. с. 137.

• Архимандрит Августин (Никитин). Русская Православная Миссия в Корее // Православие на Дальнем Востоке. Вып. 1. СПб., 1993. с. 137–138.

• Архимандрит Августин (Никитин). Православие у корейцев Забайкалья и Приамурья. // История Российской Духовной Миссии в Корею. Сб. статей. – Издательство Свято-Владимировского братства к 100-летию открытия Духовной Миссии Русской Православной Церкви в Корее. М., 1999 – с. 28.

• Архимандрит Феодосий (Перевалов). Российская Духовная Миссия в Корее (1900–1925 гг.) / История Российской духовной миссии в Корее. – М.: Издательство Свято-Владимирского братства. – 1999. – с. 171–317.

• Белов М. В. Русская православная церковь и корейцы 1865 – 1917. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Москва, 1995.

• Белов М. Просветительская деятельность Русской Православной Церкви среди корейских иммигрантов в дореволюционном России // Актуальные проблемы российского востоковедения. М., 1994.

• Бесстремянная Г. Е. Контакты Русской духовной миссии в Корее и Японской Православной Церкви в 1896–1946 годы. – Церковь и время, № 2 (47) 2009, с. 113–216.

• Боровский Г. В. Россия и Корея: обзор церковных связей // Миссионерское обозрение. 2004, № 2.

• Вениамин, Епископ. Амурская духовная миссия в 1870 году // Странник. 1871. Т. 3. с. 261.

• Вениамин. Жизненные вопросы православной миссии в Сибири. СПб., 1885 – 32 с.

• Вениамин (Благонравов В. А.). Обязанности русского государства по обращению раскольников и иноверцев к православной русской церкви. Иркутск, тип. Н. Н. Синицына, 1882 – 18 с.

• Верхнеамурская и корейская миссия в 1873 г. // Миссионер. 1875, № 14 – Волохова А. А. Из истории российской политики на Дальнем Востоке: МИД, министерство финансов и учреждение Российской духовной миссии в Корее // Проблемы Дальнего Востока. 1998, № 4. с. 112–122; то же, с прил. архивных документов // История Российской духовной миссии в Корее. – М.: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1999. С. 318–350.

• Волынец А. Корейское дело. Церковные ведомости № 4, 1912.

• Восторгов И. И. Полное собрание сочинений. Статьи по вопросам миссионерским, педагогическим и публицистическим. Царское дело, 1995. – 660 с.

• Дионисий Поздняев. К истории Российской Духовной Миссии в Корее (1917–1949). // «Российское корееведение». – Вып. 1. – М. – 1999. – с. 196–202.

• Епископ Хрисанф. Из писем корейского миссионера. Казань, 1904.

• Епископ Хрисанф (Щетковский). От Сеула до Владивостока. (Путевые заметки миссионера). – М., 1905.

• Ермаков К. В. Русская православная церковь и Корея. В преддверии 100-летия православия в Корее // Татьянин День (МГУ). 1999, № 29. с. 14–15; № 30. с. 10–11.

• Ерохин В. В. Становление церковных институтов в Уссурийском крае во второй половине XIX – начале XX вв. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Москва, 2012.

• Ерохин В. В. (Иннокентий), игумен. Проблемы распространения Православия среди корейцев и китайцев в Приморье во второй половине XIX – начале XX вв. // Православие на Урале: Исторический аспект, актуальность развития и укрепления письменности и культуры: Материалы симпозиума с междунар. участием: V Славянский науч. собор «Урал в диалоге культур»: В 2 ч. – Ч. I. / Челяб. гос. акад. культуры и искусств; М-во культуры Челябинской области – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. академии культуры и искусств, 2007. – с. 111–117.

• Ждан-Пушкин П. Корея; очерк истории, учреждений, языка, нравов, обычаев и распространения христианства. // Сборник исторических сведений о Сибири и сопредельных ей странах. Вып.2, СПб., 1875, Т.1.

• Ивановский П. Современное положение христианских миссий в Корее. // ИВИ, 1904, № 12, с. 253–344.

• Ивановский П. Корейцы – христиане. 2-ое изд. М., 1905.

• Ивановский П. Аннексия Кореи и отношение ее к христианству в этой стране // Вопросы Азии, 1911, № 7, с. 13–19.

• Игумен Феофан (Ким). Современное положение православия на Корейском полуострове. Выступление в рамках прошедшей во Владивостоке конференции «110 лет русской духовной миссии в Корее», 2 марта 2010 г.

• Иеромонах Алексий (Несмеев), Прозорова Г. В. О епископе Павле // Христианство на Дальнем Востоке. Материалы международной конференции. Владивосток, 19–21 апреля 2000 г. В 2 ч. Ч. II. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2000. с. 68–71.

• Иеромонах Павел (Ивановский). Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края. Изд.: Поздняев, Д., свящ., История Российской Духовной Миссии в Корее, Москва, Издательство Свято-Владимирского Братства, 1999, 115–150.

• Извлечение из Всеподданнейшего отчета Обер-прокурора графа Святейшаго синода К. Победоносцева по Ведомству православного исповедания за 1898. СПб, 1901.

• Извлечение из Всеподданейшего отчета Обер-прокурора графа Святейшаго синода К. Победоносцева по Ведомству православного исповедания за 1883. СПб, 1885.

• Извлечение из Всеподданейшего отчета Обер-прокурора графа Святейшаго синода Д. Толстого по Ведомству православного исповедания за 1869. СПб., 1870.

• История российской духовной миссии в Корее. Сборник статей. М.: Издательство Свято-Владимирского братства. 1999. – 375 с.

• Бим Г. М. Об изучении состояния религиозности корейского населения г. Алматы. //Известия НАН РК. Серия общественных наук. 1995, № 6.

• Кириллов А. Корейцы села Благословенного. Историко-этнографический очерк // Приамурские ведомости. 1895. – №№ 58–59, Приложения.

• Курбанов С. О. Русская православная церковь и Корея // Кунсткамера. Этнографические тетради. Вып. XI. – СПб., 1997. с. 21–34.

• Миссионерская деятельность между корейцами, переселившимися на Амур. // Миссионер. 1874, № 26, с. 239–242 (Москва).

• Миссионерская деятельность между корейцами в Камчатской епархии в 1872 г. // Миссионер, 1874, № 6, с. 63–67.

• Миссионерское дело в Корее и в Уссурийском крае; частное письмо из Сеула // Церковные ведомости. СПб., 1912, № 6, с. 203–206.

• Недачин с. Православная церковь в Корее, к 10-летию существования; исторический очерк // Миссионерское обозрение (СПб.), сент. 1911, Т. 16,№ 9, с. 27–43; № 10, с. 258–272; № 11, с. 474–492.

• Недачин с. Православная церковь в Корее // Миссионерское обозрение 1911, Т.16, № 12, с. 699–707.

• Недачин с. Корейцы-колонисты. К вопросу о сближении корейцев с Россией // Восточный сборник, издание общества русских ориенталистов, 1913.

• Недачин с. К вопросу о принятии корейцев в христианство. Доклад на общем собрании общества русских ориенталистов. Миссионерское обозрение. 1912. № 11. с. 720–730.

• Павел Иеромонах. Современное положение христианских миссий в Корее. Владивосток. ИВМ, Т.12, с. 253–262, СПб., 1904.

• Павел Иеромонах. Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края, (изд.:Поздняев, Д., свящ., История Росс. Дух. Миссии в Корее, Москва, Изд-во Свято-Владимирского Братства, 1999, 115–150.).

• Павел (Ивановский), иеромонах. Корейцы-христиане. М., 1905.

• Павел (Ивановский), иеромонах. Современное положение христианских миссий в Корее. Владивосток, 1904.

• Петров А. И. Школа культуры и нравственности. Русская православная миссия в Корее: 1897–1917 гг. Кратк. ист. очерк // Россия и АТР (Владивосток). 1995. № 4. с. 73–80.

• Петров А. И. Распространение православия среди корейцев Дальнего Востока России в 1860–1917 гг. // Духовная жизнь Дальнего Востока. Мат-лы региональной научно-практич. конф., посв. 2000-летию христианства. – Хабаровск, 2000. с. 63–69.

• Попов А. В. Из истории Русской Православной Церкви на Дальнем Востоке (Китае, Корее и Японии) // Христианство на Дальнем Востоке. Мат-лы межд. науч. конф. 19–21 апреля 2000 г. Владивосток, с. 150 – 155.

• Православное миссионерское общество. [Orthodox Missionary Society]. Азбука для корейцев. Казань. 1902, XXVII.

• Православное миссионерское общество. Слова и выражения к русско-корейским разговорам. Казань. 1904.

• Православное миссионерское общество. Русско-корейские разговоры. Казань. 1904. Прохоренко Ф. Русская духовная миссия в Корее // Вера и разум. 1907. № 1. Сагитова И. О. Евангелизация корейского населения российского Дальнего Востока (1864–1917) // Извествия корееведения в Центральной Азии № 4 (12) – Алматы, 2006. – стр. 168 – 178.

• Сагитова И. О., Прозорова Г. Миссионерские станы и миссионерские школы для корейских детей на территории Приморского края (втор. пол. 19 в. – н.20 в.) // Извествия корееведения в Центральной Азии № 5 (13) – Алматы, 2007. – стр. 181–187.

• Священник Григорий Гриднев (Ростов-на-Дону). Епископ Хрисанф (Щетковский) (1869–1906). К 100-летию со дня кончины // Российское корееведение. Альманах. Вып. 5. – М., 2007. с. 353–406.

• Симбирцева Т. М. К столетию православия в Корее // Этнографическое обозрение. 2000, № 5. с. 42–56.

• Симбирцева Т. М. Патриарх православной церкви в Корее архимандрит Хрисанф (1869–1906): его дела и время // Христианство на Дальнем Востоке. Ч. I. – Владивосток, 2000.с. 160–164.

• Симбирцева Т. М. Современная православная церковь в Корее: проблемы изучения и некоторые особенности // Восточная Азия – Санкт-Петербург – Европа: межцивилизационные контакты и перспективы экономического сотрудничества. Тезисы и доклады международной конференции. – СПб.: СПбГУ, 2000. с. 357–363.

• Симбирцева Т. М. Современная православная церковь в Корее: проблемы изучения и особенности // Проблемы истории, филологии, культуры. Вып. XI. – М. – Магнитогорск, 2001. с. 268–275.

• Симбирцева Т. М. Из истории христианства в Корее: к столетию православия // Российское корееведение. Альманах. Вып. 2. – М., 2001. с. 261–301.

• Симбирцева Т. М. История русской общины в Корее: проблема изучения и новые факты // Корейский полуостров: мифы, ожидания и реальность. Т. 1. – М.: ИДВ РАН, 2001.с. 45–62.

• Сердюк М. В. Изучение православной миссии среди корейцев: современный этап исследований // Вестник Центра корееведческих исследований ДВГУ. № 1(2). История российско-корейских отношений на Дальнем Востоке / Отв. ред. И. А. Толстокулаков. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2001. с. 90–104.

• Торопов А. А. Миссионерская деятельность русской православной церкви среди корейского населения на Дальнем Востоке России // Духовная жизнь Дальнего Востока России. Материалы региональной научно-практич. конф. – Хабаровск, 2000. с. 80–83.

• Фаттахова Е. Н. Деятельность американских и русских христианских миссий в Корее в конце XIX – начале XX вв. // Мир Востока 2003. – Краснодар, 2003. с. 76–82.

• Хон Чжом Сук. Корейские церковные школы на русском Дальнем Востоке в конце XIX – начале XX в. // Вестник Московского университета. Серия 8. История. М., 2009. № 2. с. 14–24.

• Хон Чжом Сук. Миссионерская деятельность русской православной церкви среди корейцев на русском Дальнем Востоке во второй половине XIX – начале XX в. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Москва, 2009.

• Чо Чжонг Хван (Чо Чон Хван). Русская православная миссия в Корее. – М.: Диалог МГУ, 1997. – 147 с.

• Шкаровский М. В. Русская Православная Духовная Миссия в Корее. Христианское чтение № 2 (33), 2010. – с. 86–119.

• Щетковский X. Из писем корейского миссионера. Казань, 1904.

• Щетковский X. От Сеула до Владивостока. Путевые заметки миссионера. М., 1905.

• Электронное издание 140 лет селу Благословенное. Биробиджанская областная универсальная научная библиотека им. Шолом-Алейхема.

Литература на английском языке

• Belov M. V. Master’s thesis: «The Experience of the Russian Orthodox Church among Koreans, 1865–1914», by Michail Belov. M.A., Graduate School of International Studies, Yonsei University, 1991.

• Ji, Won-yong. Christian Church and Sects In Korea, Vol.5:9, pp.4-11; The Role of Missionary Today, Vol.7:l, pp. 20 – 23.33.

• King Ross. Blagoslovennoe – Korean village on the Amur, 1871 – 1937. // The newsletter of the Korean studies in Central Asia, № 20. – Almaty, 2013, pp. 15 – 48.

• Palmer, Spencer J. Korea and Christianity. Seoul, Royal Asiatic Society, Korea Branch, 1986 – 174 p.

• Yu, Chai-Shin (ed.). Korea and Christianity. Seoul: Korean Scholar Press, 1996.

Литература на корейском языке

Примечания

1

Председатель Общероссийского объединения корейцев, член совета при Президенте России по национальным отношениям.

2

Заведующий, впоследствии начальник Российской Духовной Миссии в Корее (1917–1930 гг.).

3

Печатается по изданию 1926 г., Харбин.

4

Корея – страна, представляющая собой гористый полуостров: находится на восточной оконечности Азии; омывается Японским морем с востока, Желтым – с юго-запада и Корейским проливом – с юга; населена корейцами. Как государство, находилась почти все время в той или другой зависимости от соседних народов, пока, наконец, не была присоединена к Японии в 1910 г. как провинция. В настоящее время жителей в Корее насчитается 18 068 116, по статистическим данным за 1924 г. Из этого количества корейцев 17 619 540, японцев 411 595 и иностранцев (преимущественно китайцев) 36 981 человек. Корейцы занимаются земледелием, торговлей и отчасти рыболовством; по религии они почти все язычники; большинство грамотные; в административном отношении управляются японскими властями во главе с губернатором.

5

Мысль о распространении православия в Корее подана была еще ранее, известным китаеведом графом Е. В. Путятиным в 1858 г. (Крат. История Русской Православной Миссии в Китае. Пекин, 1916. с. 181).

6

В 1784 г.

7

Архив Российского Ген. Консульства в Корее.

8

Г. Российского Поверенного в Делах в Корее.

9

Архив Российского Генерального Консульства в Корее.

10

Государя Императора Николая II.

11

Указ Св. Синода от 2–4 июля 1897 г. за № 2195.

12

Указ Св. Синода от 27 окт. 1908 г. за № 13.564; указ Временного Высшего Церковного Управления в Омске от 19 июня – 2 июля 1919 г. за № 1303.

13

Указ Российского Священного Синода в Москве от 4-17 ноября 1921 г. за № 1571; указ Временного Архиерейского Синода Российской Православной церкви за границей (Сремски Карловицы) от 3-16 дек. 1922 г. за № 69.

14

Архипастыри, в ведении которых находилась Миссия, следующие: 1) Петербургские – Митрополит Палладий (Раев) t1898 г., Митрополит Антоний (Вадковский) Ѣ1912 г.; 2) Владивостокские – Архиепископ Евсевий (Никольский) до 1920 г.,(ѣв сане Митрополита Крутицкого 18 января 1922 г.), Епископ Михаил (Богданов) до 1923 г. (f9 июля 1925 г.); 3) Японские – Архиепископ Сергий (Тихомиров), с 1923 г.

15

О. Амвросий – в миру Василий Иванович Гудко, родился в посаде Пышовцах Люблинской губ., от родителей униатов в 1867 г., в 1875 г. он вместе с родителями присоединился к Православной Церкви; учился в Холмской Духовной Семинарии и Петербургской Духовной Академии, первую окончил со званием студента, вторую со степенью кандидата богословия в 1893 г., в 1892 г., будучи студентом Академии, принял монашество и затем посвящен в сан иеродиакона и иеромонаха; с 1893 по 1897 г. занимал должность заведующего миссионерским катехизаторским училищем в Бийске на Алтае; в 1897 г. получил назначение в Корею с возведением в сан Архимандрита.

16

О. Николай – сын штабс-капитана Двинского полка; родился в 1869 г., учился в первых четырех классах классической гимназии в Петербурге; поступил в число послушников в один из монастырей Петербургской епархии; в 1897 г. командирован в Корею с пострижением в монашество и посвящением в сан иеродиакона.

17

Биографических данных А. В. Красина не имеется.

18

Корея в то время была независимым государством, но крайне бедным слабым, искавшим поддержки со стороны других держав.

19

Военный поселок Приморской Области, до 5000 жит.; находится в шести часах морского и в двух часах сухопутного пути на юг от Владивостока, вблизи корейской границы.

20

Корейцы, так называемые «уссурийские» (общее название корейцев, проживающих в Приморской области), – выходцы из соседней Кореи 60-х годов XIX столетия; русско-подданные, в большинстве православного вероисповедания, населяют прибрежные долины р. Уссури и преимущественно морское прибрежье Посьетского района, граничащего с Кореей. Последний, заключает в себе 2 волости; Админскую и Янчихэнскую и 7 православных приходов: Барабашский, Седиминский, Адиминский (Славянка), Тизинхэнский, Краббэнский (Посьет), Янчихэнский (Новокиевск) и Зареченский. Жителей всего в районе насчитывается в настоящее время вместе с русскими, проживающими в Новокиевске и Славянке, до 10–12 тыс. человек того и другого пола.

21

В Новокиевске при двух полках и нескольких батареях, квартировавших в то время, находились две полковые церкви с принтами из военного ведомства.

22

В последствии о. Амвросий, будучи в сане Епископа, находился на покое в Свияжском Успенском монастыре, Казанской епархии, где, по слухам, принял мученическую кончину от разбушевавшейся, разнузданной революционной толпы, подуськанной злонамеренными людьми в 1917–1918 гг.

23

В переводе на русский язык: «ого-ого» или «ай, ай, русский человек!»

24

Сеул – главный город Кореи, стоит на реке Ханган, в провинции, так называемой Кеннгидо; до 1910 г. – резиденция Корейского императора, после – Японского Генерал-Губернатора; жителей по статистическим данным за 1924 г. насчитывал 297 465, из них; корейцев 215 960, японцев 77 587, иностранцев (преимущественно китайцев) 3 918 чел. обоего пола; находится в центре узла железнодорожных линий, прорезывающих полуостров по всем направлениям и связан с южно-маньчжурской линией; в городе имеется трамвай, проходящий по всем главным улицам, телеграф, телефон, электрическое освещение, водопровод и др. современные культурные усовершенствования; есть музеи, парки, зоологический и ботанический сады. Из иностранных учреждений в Сеуле имеются четыре генеральных Консульства: Американское, Английское, Китайское, Советское (бывшее Российское), одно вице-Консульство – Французское и до девяти духовных Миссий.

25

О. Хрисанф – сын диакона Донской епархии; родился в 1869 г., учился в местной Духовной Семинарии, курс которой окончил в 1890 г., в том же году посвящен в священники; в 1894 г., лишившись жены, поступил в число студентов Казанской Духовной Академии; в 1898 г. принял монашество; в 1899 г. окончил курс наук в названной Академии со степенью кандидата богословия; в том же 1899 г. получил назначение в Корею с возведением в сан Архимандрита.

26

Псаломщик Иона Левченко – сын мещанина г. Александровск-Грушевка, области Войска Донского; родился в 1868 г., учился в местной Духовной Семинарии, курс которой окончил со званием студента в 1890 г.; прошел миссионерские курсы при казанской Духовной Академии по монгольскому отделу в 1891 – 1892 гг.; с 1892 по 1899 г. занимал должность учителя и псаломщика в одной из церквей родной Епархии; в 1899 г. назначен на ту же должность псаломщика в Православную Духовную Миссию в Корее.

27

Русские дипломатические агенты в Корее со времени учреждения русского представительства в стране, т. е. с 1886 по 1902 г., именовались Поверенными в Делах; с 1902 по 1904 г. – Посланниками (один Посланник) и после перерыва дипломатических отношений с Японией во время русско-японской войны (19041905 гг.) – Генеральными Консулами. Первым по времени Поверенным в Делах был К. И. Вебер (1886–1897); вторым – А. П. Шпейер (служил всего несколько месяцев); третьим – Н. Г. Матюнин (1898–1899 гг.), четвертым – камергер двора Е.И.В. д. ст. советник А.И.Павлов (сначала, в 1899–1902 гг. подобно своим предшественникам, Поверенный в Делах, затем, в 1902–1904 гг., – Посланник и Полномочный Министр при Корейском Дворе); пятым – Генеральный Консул, камергер Двора Е.И.В. д. ст. советник Г. А. Плансон (1906–1908 гг.); шестым – д. ст. советник А. С. Сомов (1908–1911 гг.); седьмым – д. ст. советник Я. Я. Лютш (1911–1921 гг.); восьмым – в качестве управляющего Генеральным Консульством – М. Ф. Гефтлер (1921 – 1925 гг.). Таким образом, русское дипломатическое представительство в Корее насчитывало в 1925 г. 39 лет своего существования.

В ведении Российского Генерального Консульства находились вице-Консульства в Сейсине, (Чонжин), Фузане, Гензане и Чемульпо. Последнее функционировало только до 1911 г.: закрыто за неимением в названном городе русских интересов. Вице-Консульства в других местах функционировали: в Сейсине с 1911 по 1923 г., Фузане с 1903 по 1923 г., Гензане с 1906 по 1922 г. Вице-Консулами были: А. С. Троицкий в Сейсине (все время существования Консульства), в Фузане – Ф. И. Васильев с 1906 по 1912 г. и В. А. Скородумов с 1912 по 1923 г. в Гензане – Н. Н. Бирюков с 1906 по 1915 г. и Х. Я. Зеллис с 1915 по 1922 г. Все вышеозначенные Вице-Консулы во главе с Генеральным Консулом подчинялись Российскому Посольству в Токио. В 1925 г. национальное русское дипломатическое представительство закончило свое существование в Корее и перешло в руки интернационального советовластия СССР.

28

«Великий синбу», т. е. великий отец, – название Архимандрита в отличие от простого священника «синбу» (отец).

29

За последние 6–7 лет обособленность полов среди корейцев стала менее заметной, особенно в городах; теперь не редкость увидеть корейца, идущего с женой, даже с посторонней женщиной, по улицам города.

30

Архив Духовной Миссии.

31

Иероглифы – письменные знаки (по-корейски – хан-мун), заменяющие собою азбучную или слоговую письменность у восточных народов как-то: китайцев, корейцев, японцев. Начертанием своим они выражают не звуки, как у нас буквы, а целые понятия или комбинацию понятий. Китайцы произносят эти понятия по-китайски, корейцы – по-корейски, японцы – по-японски, но смысл и значение их почти один и тот же. Поэтому неудивительно, что всякий грамотный кореец, не владеющий ни китайским, ни японским разговорными языками, но знающий иероглифы, легко может объясниться посредством них письменно с любым грамотным китайцем или японцем, и те его поймут. Отсюда ясно, что иероглифная система является своего рода ключом для трех вышеозначенных народностей и представляет собой самый лучший способ при сношениях.

32

Ныне Архиепископ Пекинский.

33

Пекинская Духовная Миссия существует с 1713 г., т. е. больше двух столетий (212 лет).

34

Выдержки из письма Архимандрита Иннокентия (Церковные ведомости. 1901, № 17. с. 604).

35

Из числа русских миссионеров в Пекине, насколько известно, прославились своей ученостью по китаеведению следующие лица: Архим. Иакинф (Бичуринц 1853 г.; иером. Аввакум (Честной) в 1830–1841 гг.; Архим. Палладий (Кафаров), 1878 г.; архим. Гурий (Карпов), впоследствии Еписк. Таврический, 1882 г.; иером. Исаия (Поликин), 1871; Архим. Флавиан (Городецкий), впоследствии Митрополит Киевский, 1915 г.; иеромонах Николай (Адоратский), впоследствии Еп. Оренбургский, 1896 г.; иеромонах Алексий (Виноградов) в 1881–1898 гг. и др.

Из этого общего перечня миссионеров-китаеведов оставили после себя громкое имя Архимандриты Иакинф, Палладий и Гурий. К трудам первого принадлежат: 1) Статистическое описание Китайской Империи; 2) Описание монет Китая; 3) Записки о Монголии; 4) История первых четырех ханов из Чингизова дома; 5) Описание Пекина; 6) Китай, его жители, нравы, обычаи и просвещение; 7) Описание религии ученых китайцев; 8) Китайская грамматика и пр. К трудам второго миссионера-китаеведа принадлежат следующие: 1) Жизнеописание Будды; 2) Исторические очерки буддизма; 3) Старинное монгольское сказание о Чингизхане; 4) Старинные следы христианства в Китае; 5) Китайско-русский словарь и пр. Трудами третьего миссионера-китаеведа являются переводные произведения с русского языка на китайский: 1) Новый завет, 2) Псалтирь, 3) Требник, 4) Служебник, 5) Пространный Катехизис, 6) Священная История Ветхого Завета и пр. (Краткая История Русской Православной Миссии. Пекин, 1916).

36

Впоследствии часть первоначальных переводов о. Хрисанфа исправлена была Архим. Павлом, часть сложена в миссийский архив за непригодностью к исправлению.

37

1 кв. цубо – 6 с половиной аршин. 1231 кв. цубо – около одной трети десятины.

38

Цена более чем высокая по тому времени. Ныне по частной сделке с покупателями она не превзойдет 100 иен за цубо со всеми к ней пристройками.

39

Сын принца Регента (Правителя Кореи) Тэ-вон-гуна, известного своей жестокостью по отношению к христианам; родился в 1852 г.; вступил на королевский престол в 1864 г.; в 1872 г. объявив себя совершеннолетним правителем страны, прекратил гонения на христиан, признав христианство «терпимым»; в 1895 г. в соответствии с Симоносекским трактатом, объявил себя независимым королем Кореи; в том же 1895 г., спасаясь от преследований японцев, бежал в соседнюю с дворцом Русскую Дипломатическую Миссию, где прожил под охраной русского флага до 1897 г.; в 1905 г. снова подпал под иноземный протекторат, на этот раз японский; в 1907 г., по настоянию тех же японцев, отрекся от престола в пользу своего старшего сына, наследного принца, Сэджа Ли-Ку; в 1919 г. 22 января, нося уже титул (после аннексии Кореи японцами в 1910 г.) принца Ли Старшего, мирно скончался в собственном дворце (Ток-су-гунь) в Сеуле, где проживал последние дни своей жизни безвыездно; погребен в Янчжунской провинции в местности, называемой Кым-гок, в 25 верстах от Сеула. Покойный король, по свидетельству близких к нему лиц, питал добрые чувства к России и считался большим русофилом.

40

Означенная грамота хранится по сие время при документах в Миссии.

41

Королева Мин, супруга названного Короля, убита за русофильство в 1894 г.

42

Архив Российского Генерального Консульства в Корее.

43

Размер 40x27 фут.

44

40x20 фут.

45

8x8 фут.

46

46x20 фут.

47

Размер в 52x50 фута.

48

Размер 16x20 фут.

49

Из этой суммы пошло на постройку и отделку (в иенах):

школьного здания – 236605

флигеля – 206025

кухни – 43870

амбара – 29233

дома для миссионеров – 528849

ворот и сторожки – 21500

ограды – 166000

строительные материалы по отделке – 190000

Итого: – 14220 иен 87 сен

(Архив Российского Генерального Консульства в Корее)

50

«Большие Западные Ворота», ныне снесенные, находились вблизи Миссии.

51

Названная улица в прежние годы, в правление Корейских Королей, считалась недоступной для простых смертных обывателей, по ней могли проходить только те из них, которые состояли на службе во дворце или иностранных миссиях.

52

Адрес Миссии «Korea, Seoul, Russian Orthodoch Church Mission, или Korea, Seoul, Teido Nn22.

53

Колоколов на звоннице имеется шесть, из них первый в 25 пудов 3 фунта., второй 12 пудов 2 фунта, третий 6 пудов 5 фунтов., четвертый 3 пуда, пятый 1 пуд 7 фунтов и шестой 19 фунтов. Общий вес звона 47 пудов 36 фунтов. Колокола отлиты в Москве на заводе П. И. Финляндского 12 июля 1901 г.

54

Деревня Мунь-сан-пхо (ныне уездный город Мунь-сан) находится при железнодорожной станции этого наименования, Аньдунской железной дороги, в 50 верстах от Сеула.

55

Корейские дома (фанзы) устраиваются из жердей и прутьев, промазанных глиной, крыша ставится обычно соломенная, но иногда у более зажиточных людей – черепичная.

56

Кан – мера объема у корейцев, равняющаяся (6x6x6) 216 куб. футам.

57

Церковные ведомости, 1904, № 3, с. 103–105.

58

Иосиф Хан присоединен к православию уже несколько лет спустя, поступив на службу к православным, а именно в 1909 г.

59

Архив Духовной Миссии.

60

Там же.

61

Архимандритом Иринархом.

62

За 35 иен.

63

Впоследствии Иосиф Хан, как стало известно, снова поступил к американским миссионерам, снова разошелся с ними и снова стал язычником, пока, наконец, внезапная смерть в 1920 г. не прекратила его существования.

64

Уроженец приморской области, Никольско-Уссурийского уезда, Янчихэнской волости и села; родился в 1882 г.; учился в местной церковно-приходской школе и учительской Семинарии в г. Казани, курс последней окончил в 1901 г.

65

В миру Василий; сын псаломщика Смоленской епархии; род. в 1872 г.; учился в местном духовном училище и духовной семинарии, курс последней окончил по второму разряду в 1894 г.; в том же году определен на должность псаломщика в одну из церквей названной епархии; с 1900–1902 гг. был слушателем миссионерских курсов в Казани; в 1902 г. принял монашество и посвящен в сан иеродиакона с командировкой в Корею.

66

Из Воронежского Митрофаньева монастыря, приняты по рекомендации известного богослова – канониста иеромонаха Михаила (Семенова), перешедшего впоследствии (в 1906–1907 гг.) в старообрядчество.

67

Наши духовные миссии, как известно, не имеют обеспечения для своих служащих на случай старости или болезней. Миссионеры предоставлены самим себе, своему собственному промышлению в буквальном смысле слова.

68

Чемульпо – портовый город Кореи, находится на западной стороне полуострова при берегах Желтого моря, в 5 верстах от Сеула.

69

Крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Оба корабля бились с превышающим их по численности врагом геройски до самопожертвования, пока, наконец, не взорвали сами себя на глазах неприятеля, в присутствии иностранных военных судов, стоявших безмолвно на рейде.

70

Здание Дипломатической Миссии, так же как Духовной, переданы были под охрану местного французского дипломатического представителя.

71

«Тальбот»

72

«Паскаль»

73

«Эльба»

74

«Виксбург»

75

По прибытии в Россию о. Хрисанф в том же 1904 г. посвящен был в сан епископа Чебоксарского, викария Казанской епархии; в 1905 г. по болезни перемещен на кафедру епископа Елисаветградского, Херсонской епархии; в 1906 г. 22 октября скончался от скоротечной чахотки в Одессе, где и погребен в местном Успенском монастыре в ряду других предшествовавших ему настоятелей монастыря. Мир праху и покой душе его!

76

О. Павел – сын протоиерея Тульской епархии; род. в 1874 г.; учился в местном духовном училище и духовной семинарии, курс последней окончил в 1894 г; состоял учителем в одной из местных земских школ в течение двух лет; в 1896 г. принял монашество и посвящен в сан иеромонаха; в том же году назначен миссионером в один из станов Забайкальской епархии; в 1900 г. поступил в число студентов Восточного Института во Владивостоке на корейское отделение; в 1904 г. окончил курс наук в вышеназванном Институте; в том же 1904 г. получил назначение в Корею в качестве начальника Миссии с возведением в сан архимандрита; в 1904–1905 гг. в течение временного перерыва миссионерских работ в Корее исполнял пастырские обязанности при управлении Красного Креста в Манчжурии при штабе главнокомандующего армиями на ст. Гунчжулин, за что и пожалован орденом Св. Анны 3-й степени; в 1906 г. прибыл в Корею к месту своего назначения как начальник и представитель учреждения.

77

О. Владимир – сын священника Рязанской епархии; род. в 1868 г., учился в местной учительской семинарии, курс которой окончил в 1887 г., состоял учителем в местных земских школах в течение 9 лет; с 1896 по 1898 г. был слушателем на миссионерских курсах при Казанской Духовной академии по монгольскому отделу; в 1898 г. назначен в Пекинскую Духовную Миссию в качестве ее члена с посвящением в сан диакона (целибат); в 1900 г. перешел на службу во Владивостокскую епархию; в 1901 г. посвящен в сан священника; в 1906 г. принял монашество с назначением в Корею.

78

Биографические данные см. сн. 63 на с. 156.

79

Константин Зигфрид – сын купца 2-й гильдии; род. в 1877 г.; учился в Кронштадтской классической гимназии, курс которой окончил в 1895 г.; с 1898 по 1906 г. жил в Валаамском монастырю в качестве послушника; в 1906 г. перешел на службу в Духовную Миссию в Корее.

80

Биографические данные см. сн. 127 на с. 163.

81

Два родные брата, сиротки Константин и Николай Пирожковы, уроженцы Приморской области.

82

Шпионаж был вызван недоверием к русским представителям вообще и к миссионерам в частности. В последних японцы усматривали негласных «агентов» русского правительства, рассылавшего якобы своих «соглядатаев», чтобы высмотреть слабую сторону противника.

83

Императором в то время был тот же вышеупомянутый Ли-хи Сюган Тхэ– хан-дэ.

84

Корейцы явились, конечно, не без страха, так как японцы в то время явно преследовали их за любое сношение с русскими.

85

Архив Духовной Миссии.

86

Ризница с тех пор до сего времени не возобновлялась, следовательно, убожество ее ныне еще более ощутимо, чем прежде.

87

В 1911 г. иеромонах Феодосий, будучи в Москве, хотел расположить некоторых купцов к пожертвованию ризницы в Сеуле, преуспел в этом очень немного. Пожертвовал только г. Ментиков несколько дешевеньких священнических облачений, да г-жа Монина вручила ему на этот предмет 300 руб., остальные никто ничего. Все отговаривались тем, что у них своих «дыр» много, без Сеула.

88

В Сеуле к празднику Пасхи почти всегда деревья распускают свою листву, а мелкий кустарник дает цветы.

89

У корейцев не считается предосудительным, тем более воровством брать остатки угощений со стола в гостях; они даже куски мяса и рыбы уносят из-за стола домой и там делятся со своими членами семьи, не бывшими в гостях.

90

О. Павел, будучи студентом Владивостокского Института, два раза посетил Корею и дал в вышеозначенной брошюре свой отзыв о корейцах.

91

Первыми проповедниками веры были сами же корейцы, принявшие учение от некоего И-сенхунн, сына корейского посланника в Китае, который, будучи с отцом своим в Пекине, принял веру от местных католических миссионеров и, прибыв на родину, начал проповедовать учение Христово среди своих сверстников. С течением времени, когда число верующих увеличилось, к ним стали проникать из того же Китая французские миссионеры. Пробирались они тайно, в платье простых кули (чернорабочих). Такая таинственность вызвана была тем, что Корея того времени являлась страной, въезд в которую иностранцам был запрещен под страхом смертной казни. Всякий, осмеливающийся проникнуть в страну, жестоко карался, особенно миссионеры, пытавшиеся насажать чуждую для этого замкнутого народа веру. Однако, несмотря на все строгости запретов, христианство не только проникло туда, но и нашло не мало достойных последователей, что не могло укрыться от бдительного ока правительства, которое не замедлило начать жестокие гонения на приверженцев новой религии. Но это мало помогло делу. Христианство быстро распространялось по стране. Тогда власти решили окончательно ликвидировать христианское учение, и всех, кто подозревался в принадлежности к вере Христовой, приказано было предать огню и мечу; это касалось не только явных христиан, но и язычников, родственников христиан до седьмого поколения включительно. Народ гиб целыми тысячами. Мучители не щадили никого и ничего. Палачи еле успевали сечь головы мученикам на специально изготовленной для этого гильотине. Многих живыми зарывали в землю, иных варили в кипящих котлах или просто побивали каменьями без суда и следствия. Имущество конфисковывалось правительством или расхищалось палачами. Гонения продолжались с теми или иными промежутками почти целое столетие, т.-е. с 1784 по 1872 г., когда христианство официально было уже признано терпимым (только терпимым!) в Корее. За этот продолжительный период корейцы насчитывают до восьми больших и малых гонений, чередовавшихся одно за другим; но самыми лютыми и жестокими считаются последние два, бывшие при королеве-регентше Ким в 1839–1846 гг. и при принце регенте Тэ-вон-гуне в 1866–1870 гг. Насколько было жестоко последнее гонение, можно видеть из того, что за один 1870 г. было умерщвлено до 8 000 человек, не считая погибших от холода, голода и др. причин, приключившихся во время скитаний людей по горам и лесам страны. В числе прочих, мученически скончавшихся, известны в 1839 г. три и в 1866 г. семь французских миссионеров, из них три епископа: Имбер, Бернье и Давелуи и семь священников. Всего же погибших корейцев считают десятками тысяч. Некоторые из них, как и скончавшиеся французские миссионеры, канонизированы уже римско-католической церковью.

92

В настоящее время, со времени аннексирования Кореи японцами в 1910 г., христианам дана некоторая свобода вероисповедания в Корее.

93

Иеромонах Павел (Ивановский). Современное положение христианских миссий в Корее. Владивосток. 1904. с. 5–6.

94

Из постной триоди переведено незначительное количество песнопений, как-то: «Покаяния отверзи ми двери», «Помощник и покровитель», «Ныне силы небесныя» и молитва: «Господи и Владыко живота моего».

95

В последствии к названным трудам присоединен перевод Литургии преждеосвященных даров, исполненный по китайским переводам священником о. Иваном Кан.

96

Не печатались за отсутствием средств в Миссии.

97

О. Иоанн Кан – житель Сеула; род в 1877 г.; учился в местной правительственной школе иностранных языков по русскому отделу в 1896–1903 гг.; в 1903 г. отправлен за счет Корейского Правительства в Россию для дополнительного образования, где и определен был в Курское реальное училище; в 1906 г. по требованию того же Правительства, не окончив образования, выбыл из училища и возвратился обратно в Корею; в том же году поступил на службу в Миссию в качестве переводчика и учителя школы; в 1907 г. принял святое крещение.

98

А. Г. Ким – уроженец Сеула, родился в 1895 г., крестился в 1908 г.; учился в Миссии в 1907–1912 гг; поступил на службу в качестве псаломщика стана в 1914 г.

99

Школу в дер. Мунь-сан-пхо не берем в общий итог школ, так как она с открытием других школ была закрыта.

100

Такое многочисленное количество учителей объясняется тем, что по японским правилам школа должна иметь не менее 3–4 человек учителей, иначе она может быть закрыта из-за невозможности содержать должное число педагогов.

101

Самым крупным жертвователем был Главнокомандующий маньчжурскими армиями генерал Линевич, пожертвовавший 10 000 руб.

102

Подворье устроено было неудачно, в глухом, отдаленном от городского центра малонаселенном углу, куда молящиеся приходили в очень ограниченном количестве, притом исключительно в хорошую погоду.

103

В то время музыка и пение в Корее находилась в зачаточном состоянии.

104

В то время в Сеуле партесное пение было новинкой, так как во всех инославных миссиях поют в унисон, т. е. в один голос.

105

М. Р. Ким – брат псаломщика в станах (ныне в Миссии) А. Г. Ким.

106

В настоящее время М. Г. Ким состоит на службе в Советском Генеральном Консульстве в Сеуле в должности переводчика и «страха ради иудейска» ни он, ни жена его не посещают Миссию.

107

Великая Княгиня Ольга Александровна – дочь Императора Александра III, младшая сестра Государя Императора Николая II.

108

Тогда уже не Дипломатическая Миссия, а Генеральное Консульство. – Прим.авт.

109

Дачное место «Седанка» расположено на берегу Амурского залива в 16 верстах от Владивостока, где находится резиденция Владивостокского епископа.

110

То и другое посвящение состоялись во Владивостоке: первое – в кафедральном соборе 14 мая, второе – в Покровской кладбищенской церкви 16 мая. Посвящал Владыка архиепископ Евсевий (Никольский).

111

В настоящее время, как мы слышали, о. Николай живет на Камчатке в качестве «охранителя» архиерейского имущества.

112

О. Кирилл после нескольких лет пребывания в монастыре, будучи уже в сане иеромонаха, заболел психическим расстройством и вскоре скончался. Кончина его, по воспоминаниям некоторых лиц, была трагическая. Он, как передавали нам очевидцы, полубосой и полунагой забрел в зимнюю пору в какую-то соседнюю с монастырем деревню и там, на огороде одного крестьянина замерз в декабре 1921 г. Мир праху и покой душе его! Редкой души был человек! Болезнь унаследовал от отца и ждал ее, как нам известно, с юных лет.

113

Биографические данные см. сн. 95 на с. 160.

114

Преосвященный Павел с принятием епископского сана, живя во Владивостоке, продолжал руководить Сеульской Миссией как прямой ее блюститель вплоть до своей кончины в 1919 г.

115

О. Иринарх – в миру Иван Симонович Шемановский, из дворян Новгородской губернии; родился в 1873 г.; учился в Императорском Гатчинском Сиротском Институте, курс которого окончил в 1892 г.; после института продолжал образование в последних двух классах Новгородской Духовной Семинарии специально по богословским наукам в 1895–1897 гг.; в 1897 г. принял монашество и посвящен в сан иеромонаха; в 1898 г. назначен в Обдорскую Миссию в качестве ее начальника; в 1905 г. возведен в сан игумена; в 1910 г. перемещен на должность епархиального миссионера Тверской епархии; в 1912 г. переведен в Царицынский Свято-Духов второклассный монастырь («Иллиодоровский») в качестве настоятеля с возведением в сан архимандрита; в том же 1912 г. получил назначение на вакантную должность начальника Миссии в Сеуле.

116

Называется так по озеру Иссык-куль, на берегу которого находится.

117

Музей передан по причине того, что среди вещей образовалась в невероятном количестве моль и показалась сырость, что со временем легко мог превратиться в полную непригодность, почему и решено было скорее передать его в более надежные руки.

118

О. Лука Ким – русско-подданный кореец, из села Тэ-зин-хэ, Приморской области, Никольско-Уссурийского уезда, Адиминской волости; родился в 1881 г.; крестился в 1886 г.; учился в Адиминской церковно-приходской школе в 1895–1897 гг.: продолжал образование в Сеульской правительственной школе иностранных языков по русскому отделу в 1989–1899 гг.; поступил на службу в Миссию в качестве учителя школы грамоты в 1906 г.; посвящен в сан диакона в 1913 г.; в сан священника – в 1924 г.

119

Биографические данные см. сн. на с. 157.

120

Мы лично всегда стояли и стоим за подчинение заграничных Миссий, всех без исключения, центральной церковной власти, без каких бы то ни было промежуточных инстанций.

121

П. А. Афанасьев – сын священника Курской епархии; род. в 1892 г.; учился в Белгородском Духовном училище и Курской Духовной Семинарии; курс последней окончил по второму разряду в 1913 г.; в том же году поставлен на должность псаломщика в одну из сельских церквей названной епархии, где проходил свои обязанности до конца 1914 г. В 1915 г. согласно прошения назначен на ту же должность в Духовную Миссию в Корее.

122

Назначен исправляющим должность священника в один из полков Действующей армии на западном фронте.

123

В миру Павел Селецкий; сын протоиерея Волынской епархии, 37 л. от роду; учился в Житомирской Духовной Семинарии; жил некоторое время в числе братства Почаевской Лавры, где принял монашество и посвящен в сан иеромонаха; в 1913 г., прибыв во Владивосток, поступил в число студентов Восточного Института на корейское отделение; в 1917 г. с окончанием курса в названном Институте назначен в Духовную Миссию в Корее в качестве заведующего.

124

С 1 июля 1917 г.

125

Преосвященный, действительно, уезжал на некоторое время в Японию, но с благой для корейской Миссии целью. После мы лично слышали от него по поводу вышеозначенного следующее: «С отделением церкви от государства, – говорил владыка, – с японской Миссией правительство наше будет так или иначе считаться, хотя бы из политических расчетов, тогда как с корейской – никогда. Поэтому, чтобы сохранить Сеульскую Миссию, я принужден был сделать предложение о подчинении ее Токийской. Если Токийская Миссия возьмет под свое крыло нашу, то, бесспорно, она как одно с ней целое останется нерушимою».

126

Св. Синод сложил свои полномочия в конце 1917 г.

127

Про эту сцену нам лично рассказывал Самуил Ли.

128

Некоторые корейцы, служащие в инославных Миссиях, не удовлетворяясь своим скромным положением проповедников-катехизаторов, требуют, чтобы уравняли их в служебном и денежном отношениях с европейскими миссионерами, т. е. предъявляют требования наравне с правомочными членами учреждений. Иные, не задумываясь, высказывают свои претензии даже через печать, почему-де они, корейцы, содержатся в «черном теле», почему им не дают тех же прав и преимуществ, что и «белым» миссионерам. Что сказать, что посоветовать таким господам? Единственно – построить такие же Миссии, какие имеют иностранцы и содержать их на свой счет, по своему личному усмотрению и разумению.

129

Архимандрит Феодосий (в миру Федор Иванович Перевалов) – уроженец г. Уржума, Вятской губ.; род. в 1875 г.; учился в местных городских школах; в 1894 г. поступил в число послушников в пещеры Гефсиманского скита, что при Троице-Сергиевой Лавре; в 1897 г. зачислен указом» Духовного Собора» Лавры в тот же монастырь; в 1904 г., согласно воле Е.И.В. Великого Князя Сергея Александровича, командирован в Маньчжурию на театр военных действий в качестве псаломщика походной церкви имени Государя Императора Николая 11; в 1906 г. перешел на службу в Духовную Миссию в Корее в качестве регента и учителя пения; в 1908 г. принял монашество; в 1910 г. посвящен во иеродиакона и иеромонаха; в 1911 г. командирован во Владивосток для исполнения пастырских и законоучительских обязанностей в церковь-школу» Памяти убиенных воинов», что на Маньчжурской улице; в 1913–1916 гг. состоял миссионером в одном из станов Владивостокской епархии; в 1916 г. определен судовым священником на крейсер 1 ранга» Орел» (Сибирский Флот), на котором и совершил два» ближних» и одно» дальнее» плавание до Индии включительно; в 1917 г. назначен в Корею в качестве заведующего Духовной Миссией; в 1920 г. утвержден на должность начальника названной Миссии; в 1923 г. возведен в сан архимандрита с оставлением при тех же обязанностях начальника Миссии.

130

Архиепископу Евсевию и Епископу Павлу.

131

Преосвященный Павел отбыл в Москву в начале января, а преосвященный Евсевий (вторично) – в середине марта 1918 г. Первый – на всероссийский Церковный Собор, а второй – на годовую сессию Св. Синода; оба в качестве членов.

132

Здание на отдаленном от Миссии участке, тогда пустовавшее. – Прим. авт.

133

Здание на отдаленном от Миссии участке, о котором уже упоминалось выше. – Прим. авт.

134

Святейший Патриарх Тихон поставлен на патриарший престол 21 ноября 1917 г.; 25 марта 1925 г.; погребен в Донском монастыре в Москве. – Прим. авт.

135

Архив Духовной Миссии.

136

Владыка архиепископ Евсевий – в миру Евгений Иванович Никольский, сын священника Тульский епархии, род. в 1860 г., учился первоначально в родном селе, затем в Тульской Духовной Семинарии и Московской Духовной академии, курс последней окончил магистрантом в 1885 г.; в 1885–1893 гг. состоял в должности преподавателя Могилевской Духовой семинарии; в 1893 г. принял монашество, рукоположен во иеродиакона, иеромонаха и вслед за сим назначен членом Духовно-Цензурного комитета в С.-Петербург с возведением в сан архимандрита; в том же году переведен на должность ректора Иркутской Семинарии; в 1897 г. посвящен в сан епископа Киренского, викария Иркутской епархии; в 1898 г. назначен на самостоятельную кафедру епископа Благовещенского; в 1899 г. – Владивостокского; в 1917 г. принимал участие в работе Всероссийского Поместного Собора в Москве; в 1918 г. снова вызван в Москву на годовую сессию в качестве члена Св. Синода; в 1919 г. временно управлял Смоленской епархией; в 1920 г. назначен Наместником Патриаршего Престола в Москве с возведением в сан митрополита Крутицкого; в 1922 г. 18 января мирно скончался в своей квартире на Троицком подворье в Москве; погребен в Ново-Девичьем монастыре в Москве. Покойный владыка отличался при жизни кротостью, незлобием, добротой к окружающим; в частной жизни был тих, скромен, доступный для всех и каждого; за свои заслуги имел все ордена до св. «Александра Невского» и, кроме того, бриллиантовый крест на клобуке. Вечная память да будет ему, благостному нашему архипастырю, владыке и отцу! Архиерейство его да помянет Господь Бог во царствии Своем!..

137

Преосвящ. Павел, по слухам, бежал из Москвы от преследования коммунистов на юг, под покровительство генерала Деникина, воевавшего в то время с Добровольческой армией где-то вблизи Кавказа, и там получил назначение на кафедру епископа Аксайского, Донской епархии. Владыка пробирался в свой стольный город с большим трудом; на пути заболел тифом (второй раз) и, не доезжая до места назначения, мирно скончался в Екатерино-Лебяжском монастыре, Кубанской области, в 1919–1920 гг. Мир и покой его праху, Царство Небесное душе его! Прекрасный был человек: добрый, отзывчивый, незлопамятный и, главное, трудолюбивый. Миссию корейскую любил, как свое родное детище. Архиерейство его да помянет Господь Бог во царствии Своем!..

138

Впоследствии три школьных строения (фанзовой постройки) были проданы за 325 иен, не столько от нужды, сколько из-за ветхости построек. Что касается других «второстепенных» строений и земельных участков, предназначавшихся к продаже, то последние оставались и остаются до сих пор (1925 г.) в полной неприкосновенности.

139

С июня 1918 по декабрь 1919 г.

140

В конце 1918 г.

141

Епископ Троллоп неоднократно высказывал отцу Феодосию такого рода мысль: «Будут деньги – уплатите, не будут – требовать не стану… Я помогаю во имя братской любви, во имя христианского единения, как собрат во Христе, как ваш коллега…»

142

В конце апреля 1920 г.

143

Архив Духовной Миссии.

144

Денежные суммы, на которые содержались русские дипломатическое и консульское представительство в Японии и Корее в 1918–1924 гг. находились в руках г. Миллера, проживающего в то время в Токио.

145

Архив Духовной Миссии.

146

От 10/23 августа 1922 г.

147

Архив Духовной Миссии.

148

Впоследствии (в 1924 и 1925 гг.), благодаря любезному содействию преосвящ. Сергия, архиепископа Японского, Д. И. Абрикосов выдал еще 1200 иен на тот же предмет по содержанию Миссии.

149

Доход от жильцов, проживающих на другом от Миссии участке, так называемом «школьном», не принимается нами в расчет, так как он поступает всецело в пользу низших членов Миссии, как-то: священника и псаломщика.

150

Школы закрыты в середине 1917 г.

151

Катехизаторы уволены в первой половине 1917 г.

152

Время и порядок богослужения практиковался тот же, что при архимандрите Павле.

153

Указ Владивостокского епархиального совета от 2 ноября 1920 г. за № 8079.

154

Уволенный усиленно протестовал против распоряжения епархиального начальства, доказывая, что он как штатный член Миссии не мог быть уволенным, кроме как по распоряжению Св. Синода. Синод, по его словам, назначал его, и Синод мог уволить. Хотя это не совсем точно. Синод его не назначал, а назначило то же епархиальное начальство. Следовательно, базироваться на решении Синода, давно уж сложившего с себя полномочия, более чем не кстати.

155

Указ Св. Синода в Москве от 4 ноября 1921 г. за № 1571.

156

Возведение в сан архимандрита совершено, согласно указу Владивостокского Епархиального совета от 20 января 1923 г. за № 475, Преосвящ. Сергием, архиепископом Японскиим, в Токийском кафедральном соборе 5 марта 1923 г., т. е. как раз перед водворением «живой церкви» во Владивостоке, раскассировавшей названный Совет и объявившей себя независимой от Патриарха 23 марта 1923 г.

157

Не говорим России, потому что Россия осталась за верными церкви и родине людьми, которые не поклонились «красному зверю».

158

Бывшим в то время управляющим Российским Генеральным Консульством в Сеуле. – Прим. авт.

159

Архив Духовной Миссии.

160

Какое совпадение! Жертвователь, безусловно, не знал о времени открытия Миссии и тем более о дне освящения церкви. Миссия открыта, как видели из очерка, 17 февраля и самое празднование названной иконы совершается точно также 17 февраля. Это очень знаменательно!

161

Означенную частицу св. Древа Креста Господня преосвящ. Сергий получил, как гласит надпись на кресте, от преосвящ. Иоанникия, митрополита Киевского и Галицкого, вручившего ему эту святыню при отъезде его в Японию в качестве миссионера в 1892 г.

162

Кроме означенной митры, имелось еще две, довольно ценные, но обе взяты во временное пользование преосвящ. Павлом, епископом Н.-Уссурийским. Теперь, с кончиной Владыки, митры эти, конечно, утрачены для Миссии безвозвратно.

163

20 декабря 1908 г.

164

В Покровском женском монастыре в Киеве в 1900 г.

165

В сане Архиепископа Иркутского и Верхоленского в 1918 г.

166

Из числа иностранных книг больше всего имеется: на корейском, китайском, японском; затем – английском, немецком и французском языках.

167

Броненосец «Петропавловск», будучи флагманским судном, погиб со всем экипажем во главе с адмиралом Макаровым от подводной мины во время русско-японской войны в Порт-Артуре в 1904 г.

168

Двоюродный брат Государя императора Николая II.

169

В Харбине в 1924 г.

170

Протоиерей о. И. Восторгов расстрелян большевиками в Москве 1 сентября 1918 г.

171

Преосвящ. Сергий – ныне архиепископ Японский, преемник знаменитого Преосвященного Николая, Архиепископа Японского скончавшегося 3 февраля 1912 г.

172

Означенные министры посетили Сеул ради свидания с Г. Г. Тэльбергом, бывш. Министром Омского правительства, проживавшим в то время со своей семьей в Миссии в качестве квартиранта.

173

Владыка архиепископ путешествовал в Харбин с целью сбора пожертвований во время землетрясения 19 августа /1 сентября 1923 г. в Токийскую Миссию.

174

Число верующих приводится за 25-летний период, т. е. с 17 февраля 1900 по 17 февраля 1925 г.

175

Статистические данные взяты из «Летописи Миссии» за 1925 г.

176

«Обзор Кореи» за 1924 г., перевод с японского.

177

«Обзор Кореи» за 1924 г., перевод с японского.

178

Протоиерей, настоятель храма святых первоверховных апостолов Петра и Павла в Гонконге (Китай)

179

Российская Духовная Миссия в Корее, Харбин, 1925. с. 123.

180

Там же. с. 129.

181

Государственный архив Российской Федерации, ф. 6343, оп. 1, д. 234, лл. 46 – 49.

182

Архив Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата. Дело 18.

183

Там же.

184

Журнал Московской Патриархии, Москва, 1949, № 8. с. 11.

185

Архив ОВЦС МП. Личное дело епископа Поликарпа (Приймака). Автобиография от 3 января 1951 г.

186

ЖМП, 1948, № 8, с. 12.

187

Мазурика Юлия Владимировна – преподаватель Харьковского гуманитарного университета «Народная украинская академия» (г. Харьков)

188

Сост. по ежегодным отчетам начальников РДМ в Корее [7].

189

Шкаровский Михаил Витальевич. Российский историк, доктор исторических наук. Ведущий научный сотрудник Российского государственного исторического архива, преподаватель Санкт-Петербургской Духовной Академии (г. Санкт-Петербург)

190

Председатель Ассоциации корейских организаций Приморского края (АКОРП), член Союза писателей России

191

Кандидат богословия, доцент Санкт-Петербургской Духовной Академии; церковный историк (г. Санкт-Петербург).

192

Кандидат исторических наук, викарий Владивостокской епархии

193

Начальник Российской Духовной Миссии в Корее (1906 – 1912 гг.), впоследствии епископ Уссурийский, викарий Владивостокской и Камчатской епархии, затем епископ Вяземский, викарий Смоленской епархии. Духовный писатель.

194

При составлении настоящего очерка мы пользовались главным образом следующим материалом: «Очерк Приморской области» Унтербергера, «Описание Кореи» т. 1, изд. М.Ф., Отчет Владивостокского Комитета Прав. Мис. Общ. За 1902 г., рапортами миссионеров на имя Его П-ва об образовании внедренных им станов и в особенности рукописью протоиерея о. П. Мичурина, на глазах которого формировалась и росла Владивостокская корейская миссия. – Прим. авт.

195

Изв. Геогр. Общ., 1871, Палладий.

196

Название дано в современной транскрипции. – Прим. авт.

197

Т е. «невмоготу». Типичное выражение прот. Мичурина – Прим. авт.

198

Свящ. Иосиф Никольский и др. См. «Первые миссионеры Южно-Уссурийского края». – Прим. авт.

199

Каменских Михаил Сергеевич, младший научный сотрудник научного отдела ФГБОУВПО «ПГГПУ», кандидат исторических наук, г. Пермь.

200

Ким Герман Николаевич. Доктор исторических наук, профессор, директор Международного Центра корееведения Казахского Национального университета им. аль-Фараби (г. Алматы)

201

Миссионерская деятельность между корейцами в Камчатской епархии в 1872 г. // Миссионер, 1874, № 6, с. 63–67.

202

Православный благовестник. М., 1906, Книга 2, № 20, с. 164.

203

Миссионерская деятельность между корейцами, переселившимися на Амур. // Миссионер. 1874, № 26, с. 239–242.

204

Вагин В. Корейцы на Амуре // Сборник исторических сведений о Сибири и сопредельных ей странах. Т.1., СПб., 1875, с. 19.

205

Судьба корейского мальчика // Миссионер, 1877, № 17, с. 136–138.

206

В. В. Крестовский. Посьет, Суйфунь и Ольга. Очерки Южно-уссурийского края // Русский вестник, т. 157, февраль, 1882, с.766.

207

Меркулов С. М. Вопросы колонизации Приамурского края. СПб., 1911, с. 41–42.

208

Вениамин, Епископ Камчатский. Отчет о состоянии и деятельности миссии Камчатской епархии за 1872 год. Труды православных миссий Восточной Сибири. – Иркутск, 1873, т.1, – С. 559–560.

209

Миссионерское дело в Корее и в Уссурийском крае; частное письмо из Сеула // Церковные ведомости. СПб., 1912, № 6, с. 203–206.

210

Отчет Камчатского епархиального училищного совета о состоянии церковно-приходских школ и школ грамоты в Камчатской епархии за 1893–1894 учебный год // Камчатские епархиальные ведомости, № 10, 1895, с. 69–70.

211

Белов М. В. Просветительская деятельность русской православной церкви среди корейских иммигрантов в дореволюционной России // Актуальные проблемы российского востоковедения. М., 1994, с. 82.

212

Там же, с. 85.

213

Петров Александр Иванович Кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей истории, археологии и антропологии, Дальневосточный Федеральный университет (г. Владивосток).

214

Вагин В. И. Корейцы на Амуре // Сборник историко-статистических сведений о Сибири и сопредельных ей стран Т. 1. СПб, 1875–1876. с. 19.

215

«Уссурийский край». Владивосток, 1914, 22 мая, N048. с. 3.

216

Недачин С. В. Корейцы-колонисты. (К вопросу о сближении корейцев с Россией) // «Военный Сборник». Издание Русских Ориенталистов. Книга 1. СПб., 1913. с. 192–193.

217

Петров А. И. Школа культуры и нравственности. Русская православная миссия в Корее 1897–1917 гг. – «Россия и АТР». Владивосток, 1995, N04. с. 79.

218

Сагитова Ирина Олеговна Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока (г. Владивосток).

219

Прозорова Галина Владимировна Кандидат исторических наук, научный сотрудник центра по изучению русской эмиграции в странах АТР Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН (г. Владивосток).

220

Торопов Александр Анатольевич, директор Российского государственного исторического архива Дальнего Востока (г. Владивосток).

221

Епископ Кызыльский и Тывинский.

222

Волков Максим Геннадьевич, советник Посольства Российской Федерации в Республике Корея.

223

Ким Герман Николаевич – доктор исторических наук, профессор, директор Международного Центра корееведения Казахского Национального университета им. аль-Фараби (г. Алматы).

224

В подготовке статьи содействие оказали многие люди. Особую благодарность выражаю коллегам из университетов Ташкента (Юлии Тен, Наталье Ким, Михаилу Тен), Бишкека (Ким Бенг Хо, Елене Авдеевой, Наталье Цой), Душанбе (Ларисе Хен и Виктору Ким – лидеру корейской диаспоры Таджикистана), Алматы (Цой Ми Ок, Жанне Ибраевой, Айнур Малгаждаровой) и Талдыкоргана (Наталье Ем, Эмме Ли), организовавшим проведение анкетирование, и студентам-респондентам, принявших в них участие. Моя искренняя признательность адресуется преподавателям и студентам кафедры корееведения КаеМИ, а также Зарине Акишевой за техническую обработку анкет.

225

До развала Советского Союза широко использовался термин «советские корейцы», который подразумевал всю совокупность корейцев в стране. Сами корейцы называли себя либо чосон сарам («люди страны Чосон»), либо коре сарам. В настоящее время этноним и самоназвание «коре сарам» стало применяться повсеместно. В Южной Корее используется в отношении корейцев постсоветского пространства неологизм – кореин.

226

Чебоксаров Н. Н. Проблемы типологии этнических общностей в трудах советских ученых// Советская этнография. – 1967, № 4, стр. 99.

227

Семенов Ю. И. Этнос, нация, диаспора. // Этнографическое обозрение, 2000, № 2; Текст одноименной лекции на сайте электронного журнала «Скепсис», http:// scepsis.ru/library/id_75.html. Site accessed August 20, 2008.

228

Herald Haarmann. (1981). Aspekte der koreanisch-russischen Zweisprachigkeit, Studien zur Gruppenmehr-sprachigkeit der Koreaner in der Sovjetunion, Hamburg, 1981; Kho, Songmoo. (1987). Koreans in Soviet Central Asia (Studia Orientalia, Vol. 61). Helsinki; Ross King (1987). An Introduction to Soviet Korean. Language Research, vol. 23, no. 2, pp. 233–277. Seoul: Language Research Institute. Пак H. C. Тенденции развития коре мар. // Известия НАН РК. Серия общественных наук. – 1995, № 6, с. 21–29.

229

Джарылгасинова Р. Основные тенденции этнических процессов у корейцев Средней Азии и Казахстана. – Этнические процессы у национальных групп Средней Азии и Казахстана. М. – 1980, с. 43–73; Ли Г.Н. Обычаи и обряды корейцев СНГ. Москва, Ташкент. – 2001, 227 с.

230

Smith Anthony D. The Ethnic Revival. London and New York: Cambridge University Press, 1981, 240 p.

231

Ким Г. Н., Хан B. C. Актуальные проблемы и перспективы корейской диаспоры Центральной Азии// Диаспоры (Москва). – 2001, № 2–3, с. 181–194; Ким Г. Н., Хан В. С. Десять лет спустя. (Размышления о пройденном пути в корейском движении). – Ассоциация корейцев Казахстана. Алматы: АКК, 2000, с. 185–210.

232

Ким Г. Н., Сим Енг Соб. История просвещения корейцев России и Казахстана. Вторая половина XIX в. – 2000, 368 с.

233

Мчедлов М. П., отв. ред. Вера. Этнос. Нация. Религиозный компонент этнического сознания. М., Издательство: Культурная революция, 2007, 368 с.; Синелина Ю. Ю. О критериях определения религиозности населения // Социс. – 2001, Na7. с. 89–96; Казьмина О. Е. Роль религиозного фактора в этническом самосознании населения России // Исторический вестник. – 2001, № 2–3 (спецвыпуск). – с. 66–75.

234

Рагузин В. Н. Этнонациональное и религиозное сознание граждан России: проблемы и взаимосвязи. – Этноконфессиональный диалог: состояние, противоречия, перспективы развития. – Оренбург, 2002, с. 10.

235

«Charles Y. Glock and Rodney Stark, 1965. Religion and Society in Tension. Chicago: Rand McNally, pp.306.

236

Marie Cornwall, Stan L. Albrecht, Perry H. Cunningham, and Brian L. Pitcher. (1986) The Dimensions of Religiosity: A conceptual Model with empirical Test// Review of Religious Research, Vol. 27, № 3, p. 226.

237

Абубакиров А. Миссия выполнима? // Мегаполис, № 1 (265), январь 9, 2006.

238

Тен Михаил Димитриевич Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории АН Узбекистана (г. Ташкент).

239

Данные Госкомитета Узбекистана по статистике за 2008 г.

240

Ким П. Г. Корейцы Республики Узбекистан. – Ташкент, 1993. – С.146.

241

Ким А. Ф. Узбекские корейцы: традиционное вероисповедание и трансформация к современной религии // Узбекистан-Корея: научное и культурное сотрудничество: Тезисы докладов международной конференции 25–28 мая 2008. – Ташкент, 2000. – с. 400.

242

Там же. – с. 397.

243

Крысько В. Г. Социальная психология: Курс лекций. 3-е изд. – М.: Омега-Л, 2006. – с. 274.

244

Полевые материалы автора. Интервью № 6. Мужчина, 18 лет. Поселок «Ахмад Яссави» Ташкентской области, Узбекистан. 5.07.2009 г.

245

Полевые материалы автора. Интервью № 5. Женщина, 55 лет. Поселок «Ахмад Яссави» Ташкентской области, Узбекистан. 5.07.2009 г.

246

Полевые материалы автора. Интервью № 20. Мужчина, 49 лет. Поселок «Дустлик» Ташкентской области, Узбекистан. 23.08.2009 г.

247

Полевые материалы автора. Интервью № 9. Женщина, 50 лет. Поселок «Ахмад Яссави» Ташкентской области, Узбекистан. 12.07.2009 г.

248

Полевые материалы автора. Интервью № 10. Мужчина, 78 лет. Поселок «Ахмад Яссави» Ташкентской области, Узбекистан. 12.07.2009 г.

249

Полевые материалы автора. Интервью № 18. Мужчина, 80 лет. Поселок «Дустлик» Ташкентской области, Узбекистан. 23.08.2009 г.

250

Исследование Г. Н. Кима охватило 300 человек из числа корейской молодежи, обучающейся на корейских отделениях Университетов в городах Алматы, Талдыкорган, Ташкент, Бишкек и Душанбе. Подробнее см.: Ким Г. Н. Этничность, самосознание и религиозность корейской диаспоры в Центральной Азии // http://world.lib.ru/k/kim_german_nikolaewich/16.shtml

251

Там же.

252

Полевые материалы автора. Интервью № 8. Женщина, 42 года. Поселок «Дустлик» Ташкентской области, Узбекистан. 12.07.2009 г.

253

Сим Л. М. К вопросу о корейском менталитете: прошлое в настоящее // http://world.lib.ru/k/kim_o_i/s6s6.shtml

254

Ким Г. Н. Этничность, самосознание и религиозность корейской диаспоры в Центральной Азии //http://world.lib.ru/k/kim_germannikolaewich/16.shtml

255

Курбанов Сергей Олегович, российский кореевед, доктор исторических наук, профессор Восточного факультета Санкт-Петербургского государственного университета (г. Санкт-Петербург)

256

СССР и Корея. М., 1988.

257

В советский период книги на указанную тему издавались, главным образом, после 1945 г. и затрагивали, в основном, вопросы, связанные с отношениями между СССР и КНДР, причины чего очевидны.

258

Естественно, что в 1890-е гг. российские предприниматели занимались довольно активной экономической деятельностью в Корее, направленной на разработку природных ресурсов, строительство телеграфных линий и т. п. Однако нараставшее влияние Японии, а также поражение в русско-японской войне свели все их усилия на нет. Можно отметить и то, что с самого начала российские дипломаты, служившие в Корее, скептически относились к возможности экономического влияния России в Корее. Напр., глава «Советский Союз и восстановление народного хозяйства КНДР (1953–1956)» в книге «СССР и Корея» и т. п. К примеру, на наш взгляд, весьма интересным представляется аспект сочетания традиционного экономического уклада (связанного, соответственно, с традиционной социальной структурой общества) с привнесенным извне комплексом социалистической экономики.

259

Марксистская литература перестала быть запрещенной в Южной Корее с середины 1980-х гг. и очень популярна в среде студенческой молодежи, главным образом – у представителей неимущих слоев. В Корее практически нет такого книжного магазина, где невозможно было бы найти литературу о марксизме. В самой Южной Корее можно встретить самые различные версии, касающиеся даты отъезда из Кореи о. Феодосия. При этом всегда речь идет о 1930-х гг. По сообщению преподавателя Восточного факультета СПбГУ к.и.н. Н. А. Самойлова, в Японии находится могила о. Феодосия, служившего в Корее, с датой смерти в 1931 г. Поэтому нам представляется, что временем службы о. Феодосия в Корее должен быть 1931 или 1930 г. Чонъгехве-рыль альго кесимникка? (Знаете ли Вы православную церковь?). Сеул, б. г. с. 53.

260

Русская православная церковь в Корее // Серп и молот. 1993. 1 февр.

261

Michail Belov. The experience of the Russian Orthodox Church among Koreans, 1865–1914. (A thesis… for the degree of Master of Arts…). Seoul: Yonsei University, December 1991. Chapter IV, B: «The Seoul Mission». P. 126–157.

262

Напр., Чонъгехве… (Знаете ли Вы…).

263

Архимандрит Феодосии (Перевалов). Российская Духовная Миссия в Корее: За первое 25-летие ее существования (1900–1925 гг.). Харбин, 1926. с. 9.

264

Там же. с. 11.

265

Излагается по: Там же. с. 32–41.

266

В 1897 г. Корея была провозглашена империей и соответственно глава государства стал называться императором.

267

Так до 1902 г. именовался глава Российской Дипломатической Миссии.

268

Более подробные биографические данные см.: Архимандрит Феодосии. Указ. соч. с. 117.

269

Так в литературе 1920-х гг., изданной за пределами Советской России, именовалась Великая Октябрьская социалистическая революция. Мы употребляем этот термин в настоящей статье как наиболее нейтральный и отвечающий духу цитируемых источников.

270

Архимандрит Феодосии. Указ. соч. с. 172–173.

271

Там же. с. 78.

272

Чонъгехве… (Знаете ли Вы…). с. 50.

273

Архимандрит Феодосии. Указ. соч. с. 163.

274

Напр., Пак Сун Хо, крестное имя – Михаил. Родился в 1923 г., крестился у о. Феодосия в 1926 г.

275

СССР и Корея. с. 59.

276

Чонъгехве… (Знаете ли Вы…). с. 51.

277

Журнал московской патриархии. 1991. № 5; Анисимов Л. Православная миссия в Корее: К 90-летию со дня основания. с. 58–59.

278

Формально церковь подчинена греческому православному руководству и функционирует согласно требованиям греческой православной церкви. Однако в корейском названии, отражающем самовосприятие своей веры прихожанами, слово «греческая» отсутствует. Подробнее см. с. 33 настоящей статьи.

279

По утверждению Савваса Ли, он забыл русский язык. Однако, учитывая вероятность того, что и теперь он работает с русскоязычными документами, думается, что утверждение это не до конца справедливо.

280

Чонъгехве… (Знаете ли Вы…). с. 53–54. По другим источникам, судебный процесс длился 13 лет (см.: Хангук минчжок мунхва тэбэкква сачжон (Энциклопедический словарь культуры корейской нации). Т. 24. Сеул, 1988). Саввас Ли при этом уделяет особое внимание процессу 1961–1966 гг.

281

В нашем случае мы использовали ксерокопию карты 1899 г. «План участков Церковного и Императорской Миссии в Сеуле» из архива Министерства иностранных дел России, шифр: Миссии в Сеуле Къ № 30 1899 г.

282

Симбирцева Татьяна Михайловна, российский кореевед, кандидат исторических наук (г. Москва).

283

Проблемы Дальнего Востока. – 1998, № 4. – с. 112–122.

284

Еп. Хрисанф. Из писем корейского миссионера»

285

Kim Andrew Е. A History of Christianity in Korea: From Its Troubled Beginning to Its Contemporary Success. – «Korea Journal», vol. 35, # 2, 1995. – P. 38.

286

Еп. Хрисанф. Указ. соч. с. 6, 23, 32, 48–49.

287

Там же. – с. 6–7., – писал о. Хрисанф.

288

(Полевые записи автора. Республика Корея. Сеул, 11.06.1999. Интервью с о. Даниилом На)…

289

Еп. Хрисанф. Указ. соч. – с. 23.

290

Там же. – с. 32.

291

Там же.

292

Указ. соч… – с. 60.

293

М.: Изд-во Свято-Владимирского Братства. 1999. – с. 6–114.

294

Анисимов Л. Православная миссия в Корее (к 90-летию основания). // Журнал Московской патриархии. – 1991, № 5; Августин (Никитин), архимандрит. Русская православная миссия в Корее // Православие на Дальнем Востоке. Вып. 1. – СПб., 1993; Симбирцева Т. М. Из истории христианства в Корее: к 100-летию православия // Российское корееведение. Альманах. Вып. 2. – М.: «Муравей», 2001.

295

Архив автора. Республика Корея. Анъян, 10.06.1999.

296

Павел (Ивановский). Указ. соч… – с. 185–186.

297

Анисимов Л. Указ. соч. – с. 56–60; Августин (Никитин), архимандрит. Указ. соч. – с. 133–147; Дионисий (Поздняев), священник. К истории российской духовной миссии в Корее // Российское корееведение. Альманах. Вып. 1, М. – 1999. – с. 196–202.

298

Полевые записи автора. Республика Корея. Сеул, 18.05.1999. Интервью с Епископом Сотирием Зиласким (Трамбасом). Архив автора, с. 17.

299

Бугай Николай Федорович, российский историк, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН (г. Москва)

300

Щербакова (Ли) Татьяна Сергеевна, заместитель главного редактора «Крестовский Мост» (г. Москва).

Content

Православие и корейцы
Авторы-составители: Валентин Пак, Герман Ким, Валентин Чен

Вступительное слово митрополита Приморского и Владивостокского Вениамина

Василий Цо Душой рожденные порывы

Слово авторов-составителей

Глава 1 История русской православной миссии в Корее

Архимандрит Феодосий (Перевалов) Российская Духовная Миссия в Корее (1900 – 1925 гг.)

Приложение

Священник Дионисий Поздняев К истории Российской Духовной Миссии в Корее (1917–1949)

Юлия Мазурика Учреждение Корейской Духовной Миссии как попытка осуществления российского культурного влияния в Корее

М. В. Шкаровский Российская Православная Духовная Миссия в Корее в 1917–1949 гг.

Глава 2 История православия среди корейцев России

Валентин Пак Православные корейцы в Приморье: как Холони стал Павлом

Архимандрит Августин (Никитин) Россия и Корея: обзор церковных связей

Епископ Уссурийский Иннокентий (Ерохин) Формирование и принципы деятельности Владивостокской корейской миссии

Иеромонах Павел (Ивановский) Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края

М. С. Каменских Принятие корейцами православия в Пермской губернии в начале XX века

Г. Н. Ким Православное миссионерство и церковные школы для корейцев русского Дальнего Востока

А. И. Петров Распространение православия среди корейцев Дальнего Востока России в 1860–1917 гг.

И. А. Сагитова Г. В. Прозорова Миссионерские школы для корейских детей на территории Приморского края (втор. пол. 19 в. – н. 20 в.)

А. А. Торопов Миссионерская деятельность русской православной церкви среди корейского населения на Дальнем Востоке России

Глава 3 Православие и корейцы в современности

Епископ Феофан (Ким) Современное положение православия на Корейском полуострове

М. Г. Волков Православие в Корее

Г. Н. Ким Этничность, самосознание и отношение к религиям студентов-корейцев в постсоветской Центральной Азии

М. Д. Тен Религиозная идентичность этнического меньшинства в условиях полиэтнической среды Узбекистана (на примере корейской диаспоры)

С. А. Курбанов Русская православная церковь и Корея

Т. М. Симбирцева Патриарх православной церкви в Корее архимандрит Хрисанф (1869–1906): его дела и время

Н. Ф. Бугай Православная миссия Николая Кима

Т. С. Щербакова (Ли) Корейцы – очень земные люди. Это и хорошо, и плохо

Библиография

Примечания