«Та самая Аннушка», третий том, часть первая: «Гонка за временем»

Глава 1

Крышка бензобака

— Крышка как новая! — гордо сказал Кройчек, показывая на бензобак грязным пальцем. — Ну, конечно, пришлось кой-чего докинуть по запчастям… Счёт ты видела.

— Видела, — мрачно подтвердила Аннушка. — И оценила. Надо сказать, ты не постеснялся.

— Ну, знаешь, — обиделся грёмлёнг, — работа штучная. И запчасти по нынешним временам не дёшевы, и за доставку на Терминал теперь двойной тариф. Зато оцени, какова тачка!

Аннушка попинала колесо чёрного пикапа, ещё раз вздохнула, открыла дверь, заглянула внутрь.

— Ты как будто недовольна? — спросил я. — Так скучала по своему «Чёрту»…

— Какой-то он… Слишком новый, что ли.

Машина блестит свежей краской, сияет незатёртыми стёклами, пахнет чистым салоном.

— Ой, я тебя умоляю! — фыркнул механик. — Можно подумать, мы первый год знакомы! Это тебе на один выезд. Через неделю приедешь и начнёшь ныть: «Завари дырки, Кройчек, замени колёса, стёкла все пулями побило, сиденье кровью заляпала…» Не говнись, отличная машина. Движок шепчет, амортизаторы усиленные, турбина — зверь, крутить можно до восьми тысяч, четыре сотни лошадок, полный привод, с места даёт дыма всеми четырьмя!

— Да знаю, знаю. Спасибо. Я привыкну. И к кабине новой тоже…

Новый «Чёрт» очень похож на себя прежнего, Аннушка верна себе, но кабина теперь «полуторка». Заднее сиденье узкое с вертикальной жёсткой спинкой, и чтобы на него попасть, надо откидывать переднее пассажирское. Но оно есть. А раньше не было. Хочется думать, что это ради меня, но всё не так однозначно.

* * *

Терминал выглядит неплохо. За месяц, прошедший с неудачного штурма, киберы отремонтировали фасад, заменили заправочные колонки, заделали дыры в покрытии и так далее. Теперь ничего не напоминает о нападении. Ничего — кроме вызывающе пустой парковки. Не сумев победить военным путём, СОТор начал терроризировать клиентов Алины. Караванщиков вынуждали отказаться от Терминала, угрожая неприятностями, а держателей межсрезовых рынков заставляли запретить оборот купонов. Разумеется, напугать удалось не всех, да и купон остался в обороте — топливо всегда в цене, — но многие решили, что им ни к чему лишние сложности. Трафик упал на порядок, отель пустует, арендаторы разбежались — без торгового потока делать тут нечего. Держится только Кройчек с его сервисом, но и то из-за Криссы, в основном. Механик так достал Алину своим нытьём, что она перестала брать с него арендную плату, но с Аннушки он содрал по полной. Моя подруга призналась, что её накопления стремительно тают, потому что зарабатывать некогда, а расходов полно. Я заверил, что никогда не искал брака по расчёту, за что был обруган «придурком».

Аннушка постепенно приняла как факт, что мы пара. Кажется, я её просто переупрямил. Её паранойю, что она, мол, «новый искупитель», я, признаться, всерьёз не воспринял. Слишком много мистики, слишком мало оснований. Библиотекарь Олег, к которому я обратился для частной консультации, заверил, что никакого правила «убивший Искупителя становится следующим» не существует, это вам не драконы.

— Это фактически не так, — сказал он. — Искупитель приходит так редко, что убивший его никак не дожил бы до следующего цикла.

— Какого цикла? — спросил я.

— Считается (учтите, это лишь одна из множества теорий), что Искупитель своего рода аналог «фокуса коллапса», только для всего Мультиверсума разом. Если Фрактал накапливает избыточный событийный потенциал (то, что называется «сенсусом»), то возникает метафизическая необходимость как бы… Пожалуй, наиболее наглядной будет аналогия с перенасыщенным раствором. Некто становится точкой кристаллизации, вокруг которого начинает стремительно формироваться ядро сверхконцентированной событийности. Затем он как бы вылупляется из Мультиверсума, становясь, согласно некоторым источникам, зародышем следующего.

— Вылупляется? Я слышал, их убивают…

— Не думаю, что его можно убить. Что же касается практических аспектов пришествия Искупителя, то вам стоит поговорить на эту тему с Лейхеротом Теконисом.

Я и сам был бы не прочь поболтать с профессором, но жутковатый слепец куда-то делся, не появляясь в Библиотеке. Каникулы Криссы, таким образом, сильно затянулись, чем она радостно воспользовалась, с головой нырнув в исследование производственной цепочки, вскрытой при помощи трофейного прибора.

— Охренеть, дылды, — говорит она, — я в полном офигении от того, как это круто! Столько лет прошло, а включаешь — работает!

— К сожалению, — пожимает плечами Керт, — работает, только если включает она. Правда, потом уже само крутится.

Алина не унывает:

— Как коммерческое предприятие Терминал сейчас несёт большие убытки, — сказала она однажды. — Но это всё равно был тупиковый путь. Торговый трафик по Дороге сокращался, износ основных фондов нарастал, и рано или поздно эти два графика непременно пересеклись бы, положив конец нашему условному процветанию. Последние события только ускорили эти процессы. Зато открытие смежных проходов открыло стратегические перспективы. Пускай сейчас запуск практически обнулил мои финансовые и энергетические резервы, зато, если нам удастся соединить их в одну цепочку с Заводом Мирены, это полностью изменит картину мира.

Алина предлагала Кройчеку, пока нет клиентов, осваивать «смежные предприятия», но автомеханик отказался.

— Ни один приличный грёмлёнг мне потом руки не подаст, потому что я этими руками дурной грём трогал. А Крисса с ним чуть не целуется! Эх, дети, дети…

— Чушь какая, — смеётся Крисса, — грём есть грём. Он бывает скучный, когда простой, и прикольный, когда сложный, но дурными или нет бывают люди. Так что, ежели в Алине чего сломается, обращайтесь, я запросто.

— Спасибо, — чопорно ответила роботесса, — но я прекрасно обслуживаю себя сама. У меня даже есть специальный модуль, оснащённый для ремонтных работ. Если какое-то из моих периферийных устройств начинает сбоить, я всегда могу перенести фокус личностного интерфейса в другое и им починить неисправное.

— Жаль, — вздохнула девушка, — я бы с удовольствием заглянула тебе под капот. Интересно же, как там всё устроено!

— Простите, но это слишком интимная процедура, чтобы проводить её ради праздного любопытства.

— Ну и ладно, всё равно на Заводе почти то же самое…

Чем дальше, тем отчётливее подтверждается гипотеза, что мы наткнулись на разорванную в незапамятные времена (Лейхерот сказал бы, что понятие времени тут вообще неприменимо, но для меня это слишком сложная концепция), производственную линию по созданию искусственных… ну, наверное, всё-таки людей. Или чего-то на них похожего. Куски этого мегапредприятия после распада осваивались аборигенами с разной степенью удачности — здесь, в срезе Терминала, до коллапса массово производили сервисных киберов, на Заводе у Мирены — протезы, а в срезе, откуда сбежала Костлявая, собирали разнообразные миксы из живой плоти и механических деталей, получая своеобразных полукиборгов. Сколько частей процесса потеряно безвозвратно, уже не понять. Те, кто строил эти заводы, пытался сделать их вечными, но то, что не разрушило время, доконали люди. Скорее всего, мы никогда не узнаем, какая цель ставилась создателями всего этого комплекса, зачем им потребовались искусственные люди при таком количестве натуральных, и куда делась продукция с пересекающих по несколько срезов за раз конвейеров. Нам остаётся, как и всем, пытаться применить найденные куски к собственными задачам. Алина считает, что у неё получится. Как минимум, ей уже удалось заменить повреждённых при штурме киберов.

— Хрена б себе, — сказал командир наёмников с позывным Слон, когда их увидел. — А они точно роботы?

— Это кибернетические организмы.

— А выглядят натурально так. Стрелять их научить можно?

— Не нужно. У них в голове мозгов нет. Это просто периферийные устройства.

— То есть, — сразу сообразил Слон, — в пехоту не годятся. Жаль. Закрыло бы кой-какие кадровые вопросы.

— Нет, они только на Терминале работают, в пределах прямой видимости. Электромозги в дефиците, их где-то в другом месте делали. Она и сама-то не вполне автономна, по большей части её разум не в той железке, что на виду.

— Это удобно, — признал наёмник, — пуля в башку — мелкая неприятность. Но есть и свои минусы. Ладно, как я понимаю, контракт будем закрывать?

— Да, Терминал будет защищать себя сам.

Нападать, скорее всего, больше не будут, постараются задушить экономически. Впрочем, кормить персонал и платить ему зарплату Алине не надо, налогов у неё нет, топливо условно бесплатное, а раз нет постояльцев, то и расходы на их обслуживание нулевые. В отличие от обычных коммерческих предприятий, Терминал гораздо более устойчив к санкциям и бойкотам. А развлечений у неё и так хватает.

Помимо ремонта парка киберов, восстановления повреждённой инфраструктуры и перезапуска древнего производства в смежном срезе, Алина нашла время предаться искусству. В холле стоит статуя чернокожей девочки с растерянным грустным лицом и смотрящими в пространство пустыми глазами. «Памятник неизвестной глойти». Не знаю, как и из чего она его сделала, на вид каменный. Утверждает, что процесс был «максимально творческим». С неё станется взять один из своих модулей и отправить к куску камня с молотком и зубилом, но я что-то сомневаюсь. Думаю, у нашей Алинки ещё много секретов.

* * *

Ближе к вечеру колонна ЧВК «Слонариум», возглавляемая водружённым на трал магистрального тягача танком, выстроилась на парковке.

— Ну что, отметим закрытие контракта? Без отвальной несчитово. Сегодня пьём, а завтра с утра выдвигаемся в располагу.

— Спасибо, ребята, — сказала Аннушка. — Отличная работа. Если что, я знаю, где вас найти.

— Да без проблем, обращайтесь, барышня. Но только если основной наниматель не задействует. У долгосрочного контракта приоритет.

— А чем занимаетесь, если не секрет?

— Но-но, у нас подписка о неразглашении. Но нанимателя назвать могу, это буст-команда Мейсера. «Пятилетка за три года» и всё такое. Пошли бухать отходную? Мне тут одна птичка насвистела, что у тебя есть отличный вискарь.

— Разумеется, — засмеялась она.

— Опа, а это что за явление? — Слон приложил ладонь козырьком ко лбу. — Не рано ли мы стволы зачехлили?

Над подъездным шоссе воздух на секунду подёрнулся чёрной пыльной рябью, и из неё соткался многоколёсный милитари-трак. За ним колонна в десяток грузовиков, несколько машин стиля «индустриальный трэш-футуризм», с пулемётами на верхних вертлюгах, а по бокам кортеж из полдесятка мотоциклистов.

— Нет-нет, это не рейдеры, — засмеялась Аннушка, — это караван Костлявой. Свои. Не встречались с ней?

— Нет, но вот точно такую хреновину на колёсах я видел. Давно, правда.

— Вряд ли, она, насколько я знаю, уникальная.

— И это самоходный мультитопливный генератор, так?

— Именно, — удивлённо ответила Аннушка. — Как угадал?

— Да неважно. А что это за дама?

— Прем клана, Костлявая.

— Хм… — сказал Слон, глядя на обтянутый штанами зад спускающейся по лесенке из высокой кабины трака женщины. — А так и не скажешь. Представишь нас?

— Привет, дро! — Костлявая обнялась с Аннушкой, хлопнула ладонью о ладонь со мной. — Говорят, у вас тут чуть ли не война?

— Было дело, — ответил я. — Но уже победили.

— А чего танк тогда?

— Танк мой, мадам. Позвольте представиться, Слон. Просто Слон. Потому что большой, добрый и с хоботом.

— А где хобот? — удивилась она.

— О, вы не поверите! Это такая смешная история…

* * *

Постояльцев в Терминале нет, и ресторан полностью в нашем распоряжении. Слон с Костлявой сидят за одним столиком, рука наёмника как бы случайно легла на её колено. Напротив Аннушка — и место для меня.

— Знаете, мадам, — обращается слегка поддатый Слон к Костлявой. — Ваши ребята выглядят весьма характерно.

Он показал на соседний столик, где расположились клановые. Заметив наше внимание, мне помахал оттуда Кардан. Я ответил, отсалютовав стаканом.

— Все эти железки… Я такое видел, вон, снайперша моя не даст соврать. Лирка! Эй, Лирка! Поди сюда! — заорал он на весь зал.

Из-за стола, где сидят командиры нижнего звена, встала и пошла к нам девушка азиатской внешности с худым мрачным лицом.

Клановая застыла, как будто привидение увидела.

— Привет, Костлявая, — сказала азиатка.

— Клянусь мошонкой Креона, ты же из той корпы, которая Шуздры! Ваш мелкий прем втравил меня во весь этот блудняк! Как он, кстати?

— Ты бы его не узнала, но, в целом, пожалуй, неплохо. Мы видимся иногда.

— Охренеть, дро, как тебя-то сюда занесло?

— Она со мной, — сказал довольно Слон, приобнимая Костлявую за плечи. — Я вообще полон сюрпризов! Говорил же, видел ваш самоход. У Креона, покойника, на тупичке хранился невесть зачем.

— Ты знал Креона? — ещё больше удивилась клановая.

— Он был нашим нанимателем. Пока не помер.

— Ничего себе совпадение.

— Я пойду, командир? — спросила азиатка.

— Да, конечно, Лир. Много не пей, завтра в дорогу.

Девушка ушла обратно за свой столик, а Костлявая удивлённо покачала головой:

— Не могу поверить. Я же видела её там, у нас. И вот вижу тут. Как такое возможно? Это же нулевая вероятность!

— Вовсе нет, — пояснила Аннушка. — Мультиверсум постоянно сталкивает одних и тех же людей, это давно известно. Олег, который библиотекарь, говорил, что мелефиты считали это доказательством его «сюжетной» природы. Мол, поскольку фрактал антропогенен, то и ветвление его подчинено неосознаваемой воле акторов, или осознаваемой воле Автора, который у мелефитов нечто вроде демиурга. Ну а Теконис объяснял мне, что это связано с сенсусом. Чем более ты активен в мироздании, тем больше генерируешь сенсуса, он тянется к другим источникам, и череда псевдослучайных событий будет сводить их снова и снова. И вот во вроде бы бесконечном Мультиверсуме постоянно натыкаешься на одних и тех же неугомонных засранцев.

— Это точно, — заржал Слон. — Так что нас, прекрасная Костлявая, явно свела сама судьба! Ещё по стаканчику?

* * *

Наутро они прощаются долгим поцелуем, и сомнений, как провели ночь, не возникает.

— Я бы остался, — искренне говорит Слон. — Забил бы на всё и водил с тобой караваны. Но на мне люди.

— На мне тоже, дро, — кивает Костлявая. — Я бы рванула с тобой, честно, но клан — это не то, что можно бросить. Ничего, Аннушка говорила, что Мультиверсум непременно сведёт нас снова.

— Я помню о твоей просьбе, я что-то придумаю! Обязательно увидимся! — Слон, наконец, разомкнул объятия и пошёл к головной машине их колонны, пафосному глянцевому внедорожнику. Проходя мимо, хлопнул меня по плечу. — Пока, Лёха! Эх, какая женщина, разорви меня фугас! Я уже начал по ней скучать!

Хлопнула дверь, зарычали моторы, тягач дёрнул трал с танком, и вскоре Дорога поглотила их своим туманным маревом.

— Что за просьба? — спросила Аннушка у смотрящей им вслед Костлявой.

— Что? — рассеянно ответила она. — Ах, да. Слон, оказывается, знает дорогу в наш срез. У них был там контракт, он проложил цепочку кросс-локусов. Для нашего трака они слишком мелкие, но он обещал что-нибудь придумать.

— А зачем тебе туда? На родину потянуло?

— Да не особо, так себе местечко, если вдуматься. Но ребята с имплосетами нуждаются в обновлении прошивок. У многих стали плохо работать конечности, координация нарушается, реакция хреновая, а то и вовсе отрубаются. Прикинь, если у драйва на Дороге рубанёт руки? Вывалится в кювет с тачкой, и хрен его найдёшь потом. Там за эти кюветы глядеть страшно…

— Знаешь, если отбросить фактор романтики…

— Какой ещё романтики? — вскинулась Костлявая, но под насмешливым взглядом Аннушки сдалась: — Ну, мужик видный, да. И нефиг ржать, я девушка свободная! Имею право на личную жизнь!

— Имеешь-имеешь. Я о другом. Я ведь Слона к вам возила один раз. Начался коллапс, кросс-локусы позакрывались, вот он и сел на хвост. Я не была уверена, что срез тот же, мало ли в Мультиверсуме всякого, но, раз он подтверждает, то совпадение исключено.

— То есть ты можешь туда попасть?

— Ну да. В тот раз Калеб наводил, у него там дочка застряла, но повторно и сама найду. Тебе как срочно?

— Не пожар, но и затягивать не стоит. Ребятам в любой момент может стать хуже.

— Ладно, сделаем.

— Спасибо, дро!

— Сейчас мы с Лёхой метнёмся к нашему мораториуму, там опять какая-то хрень случилась, а потом я в твоём распоряжении.

— Мы идём в сторону Библиотеки, — кивнула Костлявая. — Сегодня зальёмся у Алины солярой и двинем. Не так быстро, как ты налегке, но через несколько дней будем.

— Отлично, там и встретимся.

* * *

«Чёрт» заправлен и готов к дороге. Аннушка вчера прохватила по окрестностям и, хотя всё ещё морщит нос, но я вижу, машиной довольна. В кузове больше нет бочки с бензином, что по нашей жизни слишком небезопасно, вместо неё внутри рамы два больших плоских бака. Ёмкость меньше, но и жрёт он не так много, как прошлый, потому что двигатель новее. Пулемёт купили у Слона, современный, лёгкий, с композитными вставками и двойной системой спуска. Его можно использовать как станковый, управляя по проводам из кабины, или снять с вертлюга и работать с рук, благо весит всего шесть кило. И шлемофон на месте стрелка наконец-то работает в обе стороны.

— Ну что, солдат, готов?

— Всегда, — сказал я, забрасывая рюкзак в кузов. — А где…

— Вон идёт уже. Сашка, давай сюда! Лёх, откинь сиденье, пусть назад лезет. Рюкзак здесь пристрой, да. Ну, теперь все в сборе, погнали.

Да, нас теперь трое.

Глава 2

Дитя нечеловеческое

Сашка теперь снова с нами. Это та же самая девочка-робот… Или не та же. Чёрт поймёт хитрую Алину с её далеко идущими планами. Внешне, во всяком случае, никакого сходства. Открытая Криссой лаборатория в «смежном производстве» синтезирует тела, внешне неотличимые от человеческих. Что у них внутри, я толком не знаю. Может, кишки, а может, и шестерёнки. Сашка ест обычную еду, спит меньше, чем мы, но не мешает спящим, тихо читая книжки. Внешне от обычного ребёнка не отличишь. Я её осматривал, щупал, мял, тискал — она терпела, только морщилась недовольно, — но никакие рычаги нигде не торчат. Тёплая, мягкая, живая, пахнет человеком. Похожа, как говорится, «немного на папу, немного на маму».

— Я взяла ваш генетический материал с простыни, — пояснила Алина, не дрогнув пластиковым лицом.

— Нафига⁈ — поразилась Аннушка.

— Мне это показалось правильным. И забавным.

— Что-то мне вообще не смешно, — сказал я.

— Зато вы можете посмотреть, как выглядел бы ваш общий ребёнок. Разумеется, в одной из бесконечного множества комбинаций генов. Разве это не познавательно?

— По-моему, это чертовски странно, подруга, — покачала головой Аннушка. — Тебе стоило нас спросить.

— Прости, но вас не было, я спешила, геноматериал был доступен. В следующий раз учту пожелания. Вы предпочли бы мальчика?

— Какой нафиг следующий? Сдурела?

— Шутка. Я не собираюсь устраивать питомник ваших генетических потомков. Следующего делайте сами.

— Твои шуточки, дорогая, иногда выходят за пределы моего понимания.

— Просто у меня лучше чувство юмора.

* * *

— Она свалила! — завопила Джен, как только мы вошли в дом.

Тот самый дом у мораториума, где самостийно образовалось общежитие бывших корректоров и где есть и наша комната. Обзаводиться здесь собственным жильём нам как-то некогда.

— Кто? — устало спросила Аннушка.

Дорога была тяжёлой, мы здорово вымотались.

— Лиарна! Сбежала!

— Чем вы её так достали?

— Да я без понятия! Она стала в себя приходить, глазки умненькие, слушает, кивает. Молчит, правда, но не всё же сразу. И даже на Дорогу смогла выйти! Раз вышла, два вышла, а потом не вернулась. Я глядь — вещей нет, все забрала. Там и было-то…

— И давно?

— Три дня как.

— И ты сидишь на жопе ровно?

— А что я должна делать?

— Дура совсем? Искать! Вы с ней много лет знакомы, она твоя наставница, вы должны быть связаны. Ты же её нашла уже один раз!

— Я не могу! Почему-то не получается!

— Уйди с глаз моих, бестолочь!

Джен обиженно ушла в комнату, а Аннушка сказала:

— Извини, солдат, твоим планам на вечер пришла Лиарна.

— Поедем её искать?

— Пойду. Я. Так быстрее.

— Чёрта с два я тебя отпущу.

— Ты ничего не попутал? Я как бы не твоя собственность.

— Само собой, — вздохнул я. — Но вдвоём мы…

Аннушка сделала шаг и исчезла.

— Вот же упрямая дура, — сказал я в сердцах.

— Сам дурак, — ответила она, мгновенно вернувшись. — Джен права, я её тоже не чувствую.

— Лиарну занесло куда-то слишком далеко?

— Нет, это не так работает. Скорее, она слишком сильно изменилась. Сначала перестала быть корректором, потом получила по мозгам от Оркестратора, потом восстановилась с помощью альтерионских имплантов… В каком-то смысле, это теперь другой человек. Иначе резонирует с Фракталом, и я не знаю, что искать.

— И что теперь?

— Да ничего, наверное. В конце концов, я ей не нянька. Сама ушла, сама вернётся.

— Или не вернётся?

— Или так. Чёрта ей в нашей компании, если вдуматься? Может быть, у неё другие планы на остаток жизни. Зато наши планы на вечер снова актуальны. Разве ты не доволен?

— Ну, так-то да, но… Всё-таки не совсем чужая.

— Слушай, а может, станешь тут главным? Им всё равно, за кем гуськом топать, забавно покрякивая, а ты такой весь заботливый. Лично меня они бесят неимоверно.

— Нет-нет, — замахал руками я, — у меня нету нужной харизмы. Пойдём лучше в комнату, примем душ и реализуем вечерние планы.

Душ занят. В нём моется Сашка. Она, как обычный ребёнок, пачкается, потеет и ходит в туалет. У неё с собой рюкзачок с трусиками, носочками и платьицами, есть чемоданчик «приданого», где кеды, джинсы, футболки, курточка и даже заколочки и резиночки для волос. Если бы там нашлись кукла и плюшевый медвежонок, я бы, наверное, впал в панику, но ничего такого, к счастью, нет. Домылась, вытерлась, оделась, вышла, села на стул, сидит.

— Голодная? — спросила её Аннушка.

— Не критично. Но поем, если есть возможность.

— Сходи на кухню, там тебя кто-нибудь покормит. И если, вернувшись, найдёшь дверь закрытой, не ломись, а иди в соседнюю комнату, она будет твоей, пока мы здесь.

— Вы будете заниматься сексом?

— Не твоё дело, — фыркнула Аннушка. — Мала ещё такие вопросы задавать!

* * *

Утром нас встречает делегация: во главе Ирина и Джен, и с ними ещё несколько пар укоризненных синих глаз.

— У тебя ребёнок! — палец Ирки указывает на Аннушку острым, крашеным в чёрный цвет ногтем.

— Дисруптор! — подтверждает Джен.

— Ты смогла родить! — снова Ирина.

— И никому ничего не сказала! — вступили незнакомые, их имён я не знаю.

— И притащила сюда дисруптора!

— Когда мораториум и так еле дышит!

— А сама на Калеба гнала!

— И на Грету!

— Отставить базар, — сказал я веско. Аннушка даже глазом не моргнула и, демонстративно проигнорировав, прошла на кухню за кофе. — Кто вам сказал, что Сашка её дочь?

— Так сама девчонка и сказала, — ответила мне Джен. — Я, говорит, дочь Аннушки и Лёхи, зовут меня Александра, а вы кто такие, и что тут можно съесть? Мы её покормили, конечно, но блин, Лёха, что за нафиг? Я думала, вы с Аннушкой недавно знакомы, а ей сколько? Тринадцать? Четырнадцать?

— Или вы её в ортогонали растили? — спросила Ирина. — Ото всех прятали? Вы понимаете, какой создаёте риск?

— Сашка! — заорал я. — Поди сюда!

Рободевочка невозмутимо вышла из комнаты, подошла и встала рядом, с интересом глядя на собравшихся.

— Ты им сказала, что наша дочь?

— Не говорила.

— Эй, ты сказала, что Аннушкина и Лёхина! — возмутилась Джен.

— Да.

— А чего отпираешься?

— Я не сказала, что дочь.

— Ну не сын же?

— Вы спросили, чья я. Я ответила. Мой ответ был точен. А сейчас, если можно, я бы поела.

— Так она вам дочь или нет? — совсем растерялась Джен.

— А это точно касается кого-то кроме нас с Аннушкой?

— Но, если это дисруптор…

— … то мы разберёмся без сопливых, верно? Эй, белобрысая, это Аннушка вас вытащила из той жопы, куда вы от большого ума залезли, и нашла вам убежище. Ты правда думаешь, что она не знает, что делает?

— Саш, ты же знала, что тебя поймут неправильно? — спросил я её за завтраком.

— Учитывала такую вероятность.

— Тогда зачем?

— Так было смешнее.

Да, чувство юмора у неё явно в мать.

— Эта яичница невкусная, — заявила Сашка громко. — Она пересушена и пересолена. Тому, кто её готовил, следует уточнить рецепт.

— Она ещё и нос воротит! — возмутилась Джен. — Нормальная яичница! Я, вон, жру, и ничего! Нафиг мне никакой рецепт не нужен!

— Не ешь, если не хочешь, — сказал я.

— Мне всё равно. Она съедобна. Просто отметила, — девочка продолжает спокойно есть.

— Ты знала, что завтрак готовила Джен? — спросил я из чистого любопытства.

— Да. В яичнице был её волос.

— То есть ты её специально дразнишь?

— Я всего лишь отметила объективно невысокое качество блюда, вызванное несоблюдением рецептуры и нарушением рекомендуемой кулинарной процедуры.

— Издеваешься, в общем, — кивнул я. — Ну-ну.

Яичница, и правда, пересолена и подгорела. Бывшие корректоры готовят по очереди, прилично с этим справляется один только Сеня.

* * *

Меланта смотрит на нашу робот-девицу долго и пристально, а потом сурово спрашивает:

— Что это такое, и зачем вы притащили его в мой дом?

— Я Александра, — ответила Сашка недовольным тоном. — И я личность.

Она прекрасно интонирует, когда хочет. А когда не хочет, переключается в режим бубнилки.

— Если вы не можете считать мои эмоции, это не значит, что их нет. Если вы не можете мной манипулировать, это не значит, что я не разумна. Кайлитов пугают те, кто им не подвластен, но я не представляю опасности.

— Мне не нравится это существо, — заявила Мать Кайлитов. — Она не человек и плохо воспитана.

— Вы тоже не человек, — парирует Сашка. — Кайлиты не в полной мере относятся к человеческому виду, являясь генетическими конструктами. И вы первая начали обращаться ко мне «это» и в среднем роде. Ваши утверждения обидны и нелогичны. Если я не человек, то не могу быть «плохо воспитана».

— М-да, — шепнула мне Аннушка, — характер у нашей Сашки не сахар.

— Наследственность, — шепнул я в ответ.

Имея набор генов от меня и Аннушки, а также комплект мыслительных паттернов от Алины, огонь-женщина вырастет из этого ребёнка! Ах, да. Не вырастет. Ну и славненько.

— Очень похожа на вас, — сообщила Меланта, успокоившись и получив объяснения. — Не будь я кайлитом, решила бы, что дочь. Многие первым делом так и подумают.

— Уже, — кивнула Аннушка. — Корректоры меня чуть не сожрали с утра, пришлось натравить на них Лёху. Алина это специально сделала. Я сначала разозлилась, но потом поняла, что она права.

— Приманка! — тут же догадалась рыжая. — Гениально!

* * *

Слухи о том, что у той самой Аннушки подрастает ребёнок, быстро дойдут до Конгрегации и других игроков. То, что якобы «наша» девочка на вид отнюдь не новорождённая, тоже никого не смутит — Крисса, вон, в ортогонали у Лейхерота два года за неделю намотала, и это не предел. Поскольку «дисрупторы», они же «фрактальные бомбы» и «разрушители», в определённых кругах рассматриваются как неконвенциональное оружие, все заинтересованные лица очень конкретно напрягутся и перейдут к активным действиям.

— Но это же, блин, мишень на спине! — возмутился я.

— Где одна, там и две, — рассмеялась Аннушка. — Меня в любом случает в покое не оставят. Но на такую наживку всплывёт действительно крупная рыба. Успокойся, солдат, если я Искупитель, меня просто так не грохнешь.

— Да ни хрена ты никакой не Искупитель!

— А вот это уже обесценивание! Я тебе, можно сказать, самую свою тайную тайну раскрыла, самым страшным страхом поделилась, а ты такой отмахиваешься, «Ой, фигня, бабские истерики!», как будто я мышь увидела и завизжала. Я и обидеться могу!

— А если тебе без всякого искупительства просто влепят пулю в башку, то сказать: «А я тебе, блин, говорил!» — мне будет уже некому!

Чуть не поругались тогда. Пришлось срочно идти в койку мириться. В конце концов, я не то чтобы признал её правоту, просто понял, что её не переспорить. Что делать, Аннушку надо принимать такой, какая она есть, или не связываться. А я уже связался. Главным аргументом стало, пожалуй:

— Грета на такую новость точно прибежит, она насчёт статуса дико ревнивая. Чтобы своей Дашей с нашей Сашей помериться, убедиться, что она ещё номер один в рейтинге.

— Но у нас же не настоящий дисруптор?

— В том-то и дело! Они будут готовиться совсем не к тому, что встретят. Это даст мне шанс.

— Нам.

— Ладно, пусть «нам». Понимаешь, Грета обязательно постарается меня убить. Я её напугала в прошлый раз, она такого не прощает. Тётка люто хитрая, и очень, очень терпеливая. В этом мне с ней никак не тягаться. Будет ждать годы, выбирая идеальный момент, но однажды обязательно ударит. А вот узнав, что я выращиваю своего дисруптора, занервничает, начёт торопиться, и я буду готова. Не хочу всю жизнь ходить, озираясь.

На том мы и сошлись — будем кататься везде с Сашкой, и всем, кроме своих, корчить загадочные лица. Не говорить ни да, ни нет. Пусть слухи расходятся. Кстати, бывших корректоров я за «своих» не держу. Очень может быть, кто-нибудь из них однажды вспомнит, что в Конгрегации не кормили подгорелой яичницей на завтрак.

А может, уже вспомнил. Будь я таким хитрым, как описывают Мелехрима, у меня бы точно был тут крот. Шляются через дверь все свободно, посади в Библиотеке связного, и будешь оперативно получать сводки. Очевидный ход.

* * *

Андрей к тому, что у нас якобы есть дочь, отнёсся совершено спокойно. Никак не прокомментировал. Дочь и дочь, подумаешь. Сказал только «вылитая мама», засранец. Между прочим, на меня она тоже похожа! Все говорят!

О зловещей славе детей корректоров он то ли не слышал, то ли не верит, то ли ему плевать.

— Лёха! Привет, Лёха! — в холле занятого Андреем дома (самого пафосного в локали) на меня напрыгнула Донка. Покосилась на Аннушку и скромно чмокнула в щёчку. — А мы тут крутенечки покатались! Я такие места вспомнила, что ух!

И зашептала щекотно мне в ухо:

— А сами они скучные-скучные. Ни напиться, ни потрахаться. Женатики чёртовы. Ночами тебя вспоминала, и… Ну, сам догадайся.

Костлявую по Дороге теперь водит освоившая накатанные маршруты Лоля, а Донка «катается» в компании Андрея, его сына и Керта. Странная команда, но для задачи «провесить новые караванные маршруты» подходит наилучшим образом. Донка, как опытнейшая глойти, проводит их машину в одну точку, потом в другую. Керт, как лучший брокер, оценивает их коммерческий потенциал. Затем Андрей, используя свою способность создавать кросс-локусы, находит большой гараж, или сарай, или ещё что-то подходящее по размерам и назначению, и делает там новый проход. Не всегда выходит точно в место назначения, топология не везде позволяет, но в два-три перехода обычно укладывается. Маршрут маркируется, составляется дорожная карта и дальше по нему может вести караван любой проводник, тот же Фомич, например, который так и ездит с мадам Бадман.

Был в гостях у них с Симхой, испытал некоторую неловкость от выражаемой мне чрезмерной благодарности, был на убой накормлен, выпили с Фомичом по паре рюмочек за их очевидное семейное счастье. Симха вся цветёт, дети её выглядят довольными, сыты, хорошо одеты, бегают, веселятся, называют Фомича «папой», от чего тот довольно улыбается. Приятно посмотреть, в общем. Пожалуй, лучшее моё достижение в последнее время — свести эту парочку.

Симха теперь что-то вроде «директора рынка», товаровед и администратор. Пока мы с Фомичом умеренно пьянствовали за встречу, рассказала, что рынок оказался успешнее, чем она опасалась. Хотя сама Библиотека в большом количестве товаров не нуждается, локаль стала удачной точкой для организации обменной площадки. Здесь пересекается удобная цепочка кросс-локусов и накатанный участок Дороги, поэтому классические «глойти-караваны» могут торговать с новыми «кросс-локус-караванами», расширяя сеть охвата. Увы, часть старых обменных рынков отжал под себя быстро растущий СОТор, с его гранжевыми. Само по себе это плохой признак, их влияние растёт, но, с другой стороны, процесс подталкивает сюда тех, кому это не нравится. Гремарх проводит жёсткую политику, навязывая контроль СОТора всем, кто попадает в орбиту их влияния, и многие опасаются, что первоначальные выгоды такого сотрудничества обернутся в дальнейшем потерей свободы действия. Фактически, новая сила формирует собственную торговую сеть под общей франшизой, где владельцы караванов постепенно переходят в статус менеджеров, которых можно, если что, и поменять. Прецеденты уже были — те, кто хотел выйти из «гранжевой» системы «логистика как услуга», соблазнившись перспективами новых, кросс-локусных маршрутов, внезапно обнаруживали, что их караваны им больше не принадлежат, перевалочные точки их не принимают, товар им не продают и у них не покупают. Слухи об этом ползут, но всё равно СОТор растёт быстрее, чем альтернативный проект Керта. Организация Гремарха практикует агрессивный маркетинг, запрещая любые сделки с теми, кто не входит в их систему, а также пытаясь вытеснить любые расчётные средства, кроме своей «сотки», в обиходе называемой «хренделем». Правда, большая часть сделок бартерная, но СОТор ближе к введению единой валюты Дороги, чем был когда-либо мечтающий об этом годами Керт.

— Они просто запугивают тех, кто пытается с нами работать! — возмущается он. — Натравливают на них рейдеров, жгут лавки, грабят склады. Мы с Андреем проложили прочти прямой маршрут из Альтериона сюда, и что?

— Что?

— По нему не боится ездить только мадам Бадман! СОТор вычислил несколько перегонов и постоянно закидывает туда банды рейдеров! Снабжает их топливом, гранжевыми глойти, даже платит за простой, если добычи нет. Бадмановские для них слишком зубастые, сами кому хочешь наваляют, но для остальных нанимать каждый раз охрану — слишком накладно. Мы пытались зачистить маршрут, отправляя вооружённые группы наёмников, но рейдеры просто разбегаются, не вступая в бой, а потом возвращаются.

— Есть способ, — припомнил кое-что из своего опыта я. — У нас для проводки гуманитарных маршрутов по «одичавшим» за время многолетних войн территориям строили цепочки опорников. Там сидят гарнизоны рейнджеров, которые чистят территорию от банд, не давая им расти и усиливаться, а сами караваны сопровождают до следующего опорника, передавая ответственность смежникам.

— Это не окупится, — покачал головой Керт. — У нас чертовски малый трафик. Содержать такую систему дорого, опорники надо снабжать, людям платить, контролировать, чтобы они не спелись с рейдерами, и так далее. Для этого нужна структура уровня государства или большой корпорации, мы слишком мелкие для таких проектов.

— Вам нужно несколько действительно больших рынков.

— Андрей говорит, что идеально было бы зацепиться за ваш срез, он самый активный из известных, но там всё схвачено.

— Да, консигнаторы, а точнее, те, кто за ними стоят, ценят свою монополию.

— А кто стоит?

— Без понятия. Думаю, какие-то государственные или аффилированные с ним структуры, может быть, та же Контора. Бесконтрольный внешний товарообмен это, как ни крути, контрабанда. Пока она мелкая, её терпят, а открой границы — и чёрт его знает, чем дело кончится. Оружие, наркотики, миграция, да мало ли ещё что. У каждого гаража пограничника не поставишь.

— Да, — кивнул Керт, — в этом и проблема. Крупные рынки сбыта в активных жилых срезах, но там не рады конкурентам. Поэтому торговля идёт в основном между выжившими постколлапсниками, которые сами себя не обеспечивают. Те, наоборот, караванам счастливы, но рынки сбыта у них крошечные, населения мало, обменный фонд скудный. Исключение — Альтерион, приветствующий внешнюю торговлю, но он такой один, и его рынок очень зарегулирован. Раньше открытых для караванов «живых» срезов было больше, тот же Эрзал имел огромный рынок продукции биотеха, но почти все их выбило коллапсами.

— Активные срезы вырабатывают много сенсуса, это порождает фокусы, фокусы провоцируют коллапсы, — припомнил я услышанное.

— Как бы там ни было, но пока наш проект далёк от процветания, — признал Керт. — Да и Андрею это скоро надоест. У него куча своих планов, и карьера дорожного рабочего не привлекает. Надеюсь, успеем проложить ещё парочку маршрутов.

— А что там с Заводом?

— Мирена получила энергию и материалы, производство более-менее задышало, но со сбытом пока не очень. До Терминала так и не пробились, да и это всё равно ничего не даст, при теперешнем-то его состоянии. В последнее время из крупных клиентов был только клан Костлявой, их импланты действительно более сложная вариация наших протезов, но мы мало чем им помогли. Большая часть проблем связана не с состоянием железа, а с нарастающим числом ошибок в прошивках. Похоже, нигде, кроме как на родине, им не помогут.

Глава 3

Пустая локаль

Ключ нашли синеглазые малолетки из клана Костлявой. Мародёрить заброшку — профессиональный клановый скилл, и детишки владеют этим навыком в совершенстве. Занятия в импровизированной школе, которые ведут бывшие корректоры, занимают у них пару-тройку часов в день, остальное время тратят на лучшее развлечение сезона — обшаривание пустых домов в поисках чего-нибудь интересного. Запрещать им это бесполезно, да и смысла нет, поэтому единственное условие — тащить всё найденное в лагерь, а не по карманам ныкать. Это соответствует клановым понятиям и не вызывает возражений. Что нашёл — тащи в общак, прем разберётся.

Опознала его Крисса, которая любит рыться в притащенном детишками хламе.

— Эй, дылды, — сообщила нам деятельная грёмлёнг-девица, — вот эта штука открывает такую же дверцу, как та, через которую мы в кафешки бегаем.

— А вам одной мало? — спросил я.

— Не тупи, дылда. Она, может, вообще не в Библиотеку! Ромашка локалей, вспомни!

— А как проверить?

— Блин, отловить безбашенных малолеток, которые стырили этот ключ, и не давать им конфет, пока не признаются, где именно. А потом открыть и посмотреть!

* * *

Дверь пришлось толкать изо всех сил, а когда этого не хватило, прибегнуть к помощи кланового с имплантами. Кардан вставил в образовавшуюся щель стальные руки и отжал полотно от косяка, как домкратом. В приоткрытую дверь, сопя и втягивая в себя все выступающие части тела, просочилась компактная Крисса и сразу заорала оттуда так, как будто мы в километре, а не тут же за дверью стоим.

— Лопату дайте, дылды! Тут земли нанесло!

— Жди, девчуха, сейчас сгоняю, — сказал Кардан и побежал на своих стальных ногах. Пожалуй, его на машине не враз догонишь. Хорошая штука эти их импланты, но только пока исправны.

— А ты куда? — запоздало спросила Аннушка, но Сашка уже ввинтилась на ту сторону, благо линейными размерами уступает даже Криссе, если не по росту, то по объёму. В некоторых местах.

— Наблюдаю признаки запустения, — прокомментировала обстановку Александра Алиновна, — отсутствуют стёкла, стены лишились покрытия, на полу образовался почвенный слой. Оценочное время с последнего открывания этой двери — более сотни лет.

— Сашка, ты чего так странно разговариваешь? — удивилась Крисса.

Её мы тоже не стали ставить в известность о том, что это всё тот же маленький робот, который ей так понравился. Девочка и девочка. Почему с нами? Так надо. Криссе, по большому счёту, плевать, у неё другие интересы, но есть ещё Лейхерот, которому эта информация лишняя.

— Саш, говори нормально, — напоминаю я.

— Ну, па! Я играю в робота-исследователя!

— А, так она ваша дочка! — сообразила грёмлёнг. — А чё сразу не сказали?

— У нас хватает врагов, — ответила недовольно Аннушка. — Приходится, как видишь, таскать её везде с собой.

— Понятно, чо. Ну, где там лопата? Я руками копать не буду, я только-только ногти от смазки очистила.

— Как робот-исследователь, — сказала нарочито механическим голосом Сашка, — должна указать на возможность удаления почвенных излишков импровизированным инструментом. Например, в этом качестве может быть с успехом использована табличка на стене.

— Вот ещё! — фыркнула Крисса. — Там шурупы ржавые насмерть, а у меня с собой только ручная отвёртка. Если ты робот-исследователь, то у тебя должен быть этот, как его… пробоотборник, вот! Это та же лопата, по сути, только маленькая. И вообще, чего это я буду копать, раз тут целый робот? Сама копай! Роботы должны работать вместо людей!

— А я умный робот. И у меня лапки, — невозмутимо парировала Сашка.

— Какие ещё лапки?

— Специальные роботские. Для некопания.

— Тогда ты бесполезный робот!

— Нет, полезный!

— И какая от тебя польза?

— Я отлично умею не копать!

— Какая же это польза? Это вред один!

— Нельзя нанести вред, ничего не делая, — важно пояснила Сашка. — Копая, можно что-нибудь испортить, а не копая — нельзя! Так что я экологичный робот-невмешатель, с лапками.

— Клянусь Искупителем! — закатила глаза Крисса. — Ну и дети пошли!

Кардан вернулся и принёс лопату, отдал Криссе.

— Я с вами! Интересно же.

Я не стал возражать — для парня, наполовину состоящего из железок, он довольно нормальный. И стреляет отлично, и сильный, как трактор. Дома был кем-то типа спецназовца, но, к сожалению, ничего не помнит, потому что мозг ему при этом отключали.

Крисса деловито откопала дверь со своей стороны, и мы зашли. Сашка права — тут очень давно никто не живёт. Не только стёкол нет, но и потолки провалились. В пустые проёмы нанесло почву и семена, завязалась растительность, пахнет как в старом лесу: сыростью, гнильём и грибами.

Снаружи ничуть не лучше. Здешний городок когда-то был таким же, как наша локаль и как Библиотека, но время обошлось с ним неласково. Только время — следов антропогенного разрушения не видно. Культурные растения в палисадниках выросли, состарились, упали, выбивая окна и ломая крыши, их место заняли плотные кустарники, брусчатка улиц местами взломана буйной порослью, местами проросла травой, красивые черепичные кровли просели и развалились, стены изъедены обвившей их камнеломкой.

— Фигасе тут всё старое! — удивилась Крисса. — А почему на нашей стороне не так?

— У меня есть версия, — ответила ей Аннушка. — Пойдёмте к площади.

Города на разных лепестках «ромашки локалей» не копируют друг друга, между нашей и библиотечной, например, сходство довольно приблизительное — общий стиль архитектуры, материалы, инфраструктура, отделка интерьеров, не более. Как два соседних города одной страны. Срез культурно-технологического баланса. Но планировка «лучами к центру» совпадает, так что главную площадь с мораториумом мы нашли без проблем.

— Ну вот, — сказала Аннушка. — Я так и думала.

— Это какая ж тварь бессердечная такой грём поломала! — воскликнула возмущённая до глубины души Крисса.

— Фиксирую значительное нарушение целостности механизма, имеющее признаки намеренного вандализма, — сообщила Сашка механическим голосом робота-исследователя. И, подумав, добавила: — Бип-бип.

В сложную многомерную механику кто-то безжалостно вбил здоровенное стальное копьё, смявшее шестерёнки, сломавшее тяги и пробившее устройство буквально насквозь. Сила удара такова, что сразу мерещится могучий рыцарь в турнирной броне, летящий галопом по улице и со всего разгону атакующий мораториум, как Дон-Кихот мельницу. Однако оказалось ещё загадочнее.

— А вот и этот ломака грозный, — показал стальным пальцем в густые кусты Кардан. — Далеко не ушёл.

В зарослях лежит… Ну, пожалуй, скелет. Только металлическо-полимерный. Перевитый синтетическим подобием мускулатуры прочный каркас, с широким позвоночником, уплотнённой рёберной клеткой, прочными суставами и ажурной стальной конструкцией конечностей. Голова представляет собой стальной затылок с челюстным механизмом, переходящий в лицевые кости обычного человеческого черепа.

— Полный сет, — сказал Кардан. — Но не стандартный, скрытый. Смотрите, какие миогруппы!

Он без смущения ткнул ботинком в искусственный бицепс, тот рассыпался на части, открыв подозрительно знакомую гребёнку межузлового соединения. У меня в протезе такая же.

— Круто сделано, — сказала Крисса, присаживаясь на корточки у обломков. — У тебя внутри так же, железный?

— Ну, похоже, в целом, — подтвердил Кардан. — Но у меня открытый сет, видишь? — Он пощёлкал стальным пальцем по карбоновой пластине плечевого пояса. — А это был скрытый. Снаружи он был как обычный человек, просто очень давно лежит, органика вся рассыпалась. Даже миосинтетика, видишь, почти распалась, хотя она трындец долговечная.

— Кто-то пытался выдать машину за человека? Зачем? — спросила Сашка.

— Но-но, девочка, — обиделся Кардан, — чего сразу машину-то? Мало ли у кого где железо. Я, вон, тоже им набит, и что?

— У этого кибернетический мозг, — уверенно сказала наша рободевица. — Хотя, вполне вероятно, он был полноценной личностью. Как… Как Алина, например.

Она спокойно взялась за костяную часть черепа, с хрустом отделив её от металлической. Внутри шарообразный и явно искусственный предмет.

— Ваши технологии? — спросил я у Кардана, глядя, как Сашка деловито отсоединяет округлый девайс от разъёмов на конце позвоночного столба.

— Не, дро, у нас такого нет. Были бы электронные мозги, нафига бы нас рендовали? Нашлёпали бы вот таких, и привет. Говорят, хотели одно время, но не осилили. Так что руки, ноги, да хоть жопа — это пожалуйста, а башка — не, бошки у всех обычные.

— Сашка, блин, нафига тебе эта штука? — спросила Крисса.

— Я ребёнок, — безмятежно ответила та. — Люблю игрушки.

И убрала кибермозги в свой рюкзачок.

— Чёрт, ты меня пугаешь иногда. Разве тебе не в куклы надо играть?

— Это слишком большая кукла для игр, — Сашка показала на металлический костяк. — И ещё она сломана.

— По ходу, дро, этот парень зафигачил этой железякой ту железяку, и тут же помер, — заключил Кардан. — Интересно, почему?

— Может, его, не знаю, током убило? — предположил я.

— Не неси фигни, дылда, — недовольно ответила Крисса. — Ушедшие не пользовались электричеством. Вообще. Я без понятия почему. Лейхерот мне как-то сказал, что они считали его «иллюзией второго порядка», но я не знаю, что это значит. В книжках про это ничего нет, или я ещё не дочитала.

— Тогда почему он помер?

— Да кто ж его знает? Теперь уж не понять, времени дофига прошло. Но конструкция интересная. Жаль, что почти развалилась, я бы поизучала… — она так хищно посмотрела на Кардана, что тот попятился:

— Но-но! Ногу починила — и спасибо! В мой внутренний мир отвёрткой, чур, не тыкать! У меня там нежная и добрая душа, может быть!

— Ты можешь починить этот мораториум? — спросил я Криссу.

— Не, дылда, это навряд ли. Выглядит стрёмно. Но если кто-то из вас, дылд, поднимет меня повыше…

— Залазь, мелкая, — предложил Кардан. — С меня точно не убудет.

Клановый одним движением стальных рук поднял её и посадил себе на искусственные плечи. Ему такой, вес, похоже, как пушинка. Грёмлёнг-девица тут же запустила руки внутрь повреждённого механизма и увлечённо засопела.

— Киньте в меня пассатижами! — попросила она через минуту. — Да, вон там, в сумке! И кувалдос! Нет, тот, что побольше!

— В первый раз держу на плечах девушку, носящую в сумочке кувалду! — восхитился Кардан.

— Две! Большую и поменьше, — сообщила она деловито. — И молоток.

Крисса устроилась у него на плечах поудобнее и застучала по какой-то упрямой детали.

— И зачем нам эта локаль? — спросил я у Аннушки.

— Она в нормальной метрике, сюда можно просто прийти по Дороге.

— И что нам это даёт?

— Запасной выход, как минимум. В Библиотеке на нас можно устраивать засады, блокировать, да и просто отозвать доступ к двери. Удивительно, что рыжая этого ещё не сделала, может, просто не умеет. Тогда у нас остаётся только кривой выход через ортогональ, что не всем по силам. И пошарить тут тоже стоит, может, кто-то ключик на гвоздик повесил и забыл. Пройдём тогда дальше, в следующую. Нам же нужен мораториум, ответный нашему.

— Это, надо полагать, не он.

— Крисса, эй! — позвала Аннушка.

— Чо, дылды? Потерпите, тут недолго уже.

— Это же не симметричный нашему лепесток?

— Не, ваще нет… Хотя… Не, я так думаю, что в симметричном должен работать, иначе сильнее бы колбасило. Но, блин, я только учусь. Это Лейхерота надо звать, он в таких штуках реально круто волочёт.

— Он разве уже вернулся?

— А я не сказала? Во балда, вылетело из башки. Кароч, он в Библиотеке со вчера, но занят, велел приходить сегодня в кафе. Всё, вот, забирайте. Да хватайте, он тяжёлый!

Я подскочил и подхватил у неё из рук прозрачный голубой кубик. Он действительно тяжелее, чем выглядит.

— Отпускай меня, дылдос железный.

— Да ты и не весишь ничего! — засмеялся Кардан. — Я тебя могу целый день носить!

— Соблазнительно, но нет. У тебя плечи жёсткие, я всю жопу отсидела.

— В следующий раз возьму подушечку!

— Какой ещё следующий? Да ну нафиг. И вовсе не обязательно меня лапать, эй! Сама слезу!

— Имей в виду, мои плечи всегда к твоим услугам, красотка!

— Если ты сейчас добавишь «и не только плечи», получишь кувалдосом по тому месту, которым думаешь. В отличие от головы, я до него легко дотянусь.

— Молчу-молчу, — ржёт клановый. — Давай хоть сумку твою понесу. Ого, даже для меня увесистая! Как ты её таскаешь?

— Свой инструмент не тянет. Ладно, неси, так и быть. Ну чо, дылды, пошли отсюда? На мой вкус здесь слишком много природы.

* * *

Лейхерот осмотрел нашу пёструю компанию с непроницаемым выражением лица, но мне показалось, что он недоволен. Тем не менее, за столик к нам сел. Кардана профессор окинул взглядом отсутствующих глаз и сразу потерял интерес, Аннушке чопорно полупоклонился, меня удостоил краткого кивка, Криссе сказал: «Ваши каникулы заканчиваются, девушка», — в ответ на что она притворно вздохнула и закатила глаза. Мне показалась, что на самом деле объявление её не расстроило, похоже, учиться у Лейха ей действительно нравится. Больше всего внимания получила Сашка, которую Теконис рассматривал долго и пристально, склоняя голову то вправо, то влево. Сашенция терпела, но потом сделала вид, что смутилась, пискнула «Здрасьте, дяденька», потупилась, шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Как по мне, переигрывает. Профессор никак не прокомментировал, но во время разговора мне всё время казалось, что он на неё косится, что, конечно, глупо, учитывая его слепоту.

— Итак, вы нашли проход в следующую локаль, — подытожил он наш (в основном, Криссин) рассказ. — И мораториум там повреждён.

— Точно, проф, — закивала грёмлёнг-девица, — вообще, нафиг, поломатый. Какой-то железный мудень, — прости, Кардан, — засандалил туда охрененных размеров лом, и сам тут же помер.

— Что насчёт прохода дальше?

— Мы запустили туда… Ну, типа сталкеров, — ответил я. — Будут искать.

На самом деле мы открыли дверь клановым ребятишкам плюс полдесятку взрослых, вызвавшихся за ними присматривать. Не похоже, что там есть какие-то опасные животные, слишком маленький биоценоз для крупных хищников, но так спокойнее, конечно. Мелкие синеглазые мародёрчики кинулись шерстить дома, как стая енотов, захвативших турлагерь. Если там остались ключи, деньги, документы или иные матценности, они обречены быть изъятыми в пользу клана.

— Я должен на него посмотреть, — сказал Теконис.

* * *

Детишки ссыпают натыренное в коридоре перед дверью, там уже образовалась приличная куча, в которой присутствуют как явные безделушки: вазочки, украшения и прочие блестяшки, усороченные шустрой молодёжью, — так и предметы быта, вроде изящного заварочного чайничка. Но есть и совершенно непонятные штуки неизвестного назначения, вид которых не наводит меня ни на какие мысли. Какой-то предмет, напоминающий сапёрную лопатку с двумя противостоящими черенками, задумчиво крутит в руках Андрей. Наверное, ищет, чем пополнить свою знаменитую коллекцию.

Они с Лейхом поприветствовали друг друга холодно, но как знакомые, чему я нисколько не удивился. Аннушка права — очень много событий в Мультиверсуме крутится вокруг небольшой, в принципе, группы акторов, поэтому все давние игроки друг друга знают.

— Вот, дядьки! Нате вам! — подбежавшая чумазая девчонка лет двенадцати вывалила поверх корзину какой-то мелочи. — Там столько интересного, ух!

Она намылилась бежать обратно, но Лейхерот вдруг сказал:

— Стой! — и уставился на неё чёрными очками.

— Эй, дядька, ты чо? — испугался ребёнок. — Кардан! Чо он? Я боюсь!

— Не сцы, Кроня, — положил ей руку на плечо клановый, — он только с виду страшный. Я тут, если что.

— Немедленно отзовите всех детей из локали, — не допускающим возражения тоном сказал Теконис.

— Дядьк, ты офигел? Мы и половины не посмотрели! — возмутилась девочка.

— Вы о чём думали, запуская несозревшие фокусы в локаль нормальной метрики? — укоризненно сказал профессор Аннушке. — У неё очень небольшая инерция покоя, вам так нужен коллапс под боком?

— О чёрт, — спохватилась она. — Я и не подумала. Привыкла, что мораториум прикрывает. Но там он сломан… Блин! Быстро! Всем! Эвакуация! Собирайте детишек!

Клановые побежали по улицам, крича во всю глотку: «Все в лагерь, немедленно! Сваливаем, дро!»

— Надеюсь, мы не потеряем эту локаль так глупо, — сказал Теконис, — впрочем, это уже не критично.

Он наклонился и взял из кучи чёрный гранёный камень, оправленный в тусклый потемневший металл. На одной из граней проушина, в ней цепочка, выглядит как примитивный нашейный кулон.

— Это мастер-ключ, — пояснил профессор. — Сходу сложно сказать, какого уровня, потребуется несколько экспериментов, но в любом случае это важная находка.

— И вы её, конечно, заберёте себе? — скептически спросил Андрей. — Рабочий мастер-ключ стоит… Я даже не соображу сколько. Пожалуй, даже ключи Цитаделей Ушедших дешевле. Если устроить аукцион…

— … То вас, скорее всего, просто уничтожат. Доступ к частям мораториума слишком важен.

— Я сто раз слышал такие предупреждения, — холодно усмехнулся Андрей. — Поверьте, в моей коллекции хватает артефактов, за которые готовы убивать. На фоне рекурсора все эти ключи — просто безделушки. Но я до сих пор жив.

— Ах, да, — поморщился профессор, — вы же держали в руках рекурсор. Воистину Мироздание даёт не те вещи не тем людям.

— Завидно?

— Да, — признал Лейх. — Точнее, обидно. Ценнейший артефакт Мультиверсума всё время попадал к людям, которые им чуть ли не гвозди забивали.

— Кстати, — оживился Андрей, — вы не знаете, что с ним стало в итоге?

— Знаю. Но не скажу, — отрезал Лейх. — Для вас эта информация бесполезна, а мне бы пришлось слишком многое объяснять.

— Фу-ты, ну-ты, подумаешь, какие мы важные…

Да, симпатий между ними не наблюдается.

В итоге мастер-ключ остался у Текониса. Не уверен, что это правильно, но проф, кажется, единственный, кто представляет, как им пользоваться.

Меж тем синеглазые детишки собрались в коридоре, толкаясь, споря и переговариваясь. Лейхерот внимательно смотрит на них слепыми очками. Дети клана, как по мне, довольно странненькие, и это даже без учёта синих глаз. Худые, с несимметричными лицами, плохими зубами, дефектами кожи. Сутулые и даже пара горбатых, с перекошенными фигурами, кривыми ногами и деформированными черепами. У одной девочки недоразвита кисть левой руки, у другой заячья губа, у пацана белёсые пигментные пятна по всему телу и одна нога короче другой, он обут в ботинок на высокой платформе, чтобы это компенсировать. Это, вроде как, не мешает синеглазкам вести активный образ жизни, они вообще на удивление весёлые и позитивные, но выглядят необычно, факт.

— Откуда эти дети? — спросил, наконец, Теконис.

— Так это наши, клановые, из пустошей, — пояснил Кардан.

— Они все из одного среза? — профессор его игнорирует и обращается к Аннушке.

— Да, — ответила она, — сама знаю, что необычно, но у них почему-то фокус не единичный, а групповой. Чего только ни встретишь в Мультиверсуме.

— Там произошёл коллапс?

— Да чёрт его… Вроде бы нет. Начинался, но детишек вывезла Костлявая. Я не поручусь, всё было очень необычно. Начать с того, что я долго не могла туда попасть, хотя обычно коллапс мне не помеха, а когда попала, то ощущение было… Как будто коллапс есть, и одновременно его нет… Странный срез, в общем. А с чего вы так заинтересовались?

— Эти дети. На них отчётливый след прямого воздействия Ушедших.

Глава 4

Полет с крыши

Когда в коридоре собрались все, Кардан устроил перекличку, и выяснилось, что одного ребёнка не хватает.

— Дилана! — сказали остальные. — Она хотела добежать до края города и посмотреть, что дальше. Наверное, не услышала, как нас позвали.

— Я могу показать, куда она побежала! — выскочил вперёд мелкий пацанчик.

— Скажи словами, — ответил Кардан. — Нефиг тебе туда соваться, сам найду.

— Пошли вместе, — сказал я. — Быстрее будет.

— А меня проводите к мораториуму, — распорядился Теконис, — осмотрю его, пока вы не угробили локаль.

— Я отведу, — кивнула Аннушка. — Вы, ребята, не задерживайтесь, чёрт его знает, как дело обернётся.

Когда на заросшей взломавшими брусчатку кустами улице мы с Карданом повернули направо, к окраине, а Аннушка с Лейхом налево, к центру, Сашка побежала за мной.

Отбежав несколько кварталов, мы остановились, и Кардан заорал:

— Дилана! Бегом сюда, балда синеглазая! Давай-давай, резво!

Голос у него что надо, так что я даже пробовать не стал. Если его не услышит, то меня подавно.

— Давай подождём пару минут, может, вылезет, — предложил он. — Если в развалины залезла, хрен мы её найдём. Дочка твоя?

— Ага, — соврал я, приобняв Сашку.

— Красивая.

— Спасибо. А у тебя дети есть?

— Не, у нас в кланах детей редко заводят. Сам видел, какие они. Нормальные не родятся: либо помирают сразу, либо такие.

— И не знаете почему?

— Я не знаю, может, кто поумнее в курсе.

— Тогда почему ты нормальный? Ну, кроме железа.

— Кланы воруют детей в городе и выращивают как своих. Так что все взрослые клановые, на самом деле, бывшие городские. А те, кто у нас рождается, не доживают до семнадцати обычно. Дила-а-ана! Да иди ты уже сюда!

— То есть всем этим детишкам осталось жить два-четыре года? — дошло до меня. — И вы молчите?

— Ну, а чего орать-то? Так жизнь устроена. Рождённые в кланах долго не живут.

— Это у вас не живут, а в Мультиверсуме чего только нет. Вдруг да найдётся лекарство?

— Ну, я не знаю, — засомневался Кардан, — ты это лучше Костлявой скажи, она прем. Я чего? Я так, побегать-пострелять. Дила-а-ана! Да где тебя носит, бестолочь? Давай ещё пробежим пару кварталов, там покричим.

Пробежались, покричали. Потом ещё и ещё раз. Девчонка нашлась уже на самой окраине, где последние руины переходят в девственный лес.

— Дядькардан! — завопила она, опасно свесившись с ветхого балкона, — гля, чо! Тут прикольно!

— Бегом сюда, балда такая!

— Ну, дро…

— Бегом, мелочь!

— Ла-а-адно… — ответила недовольно девочка. — Сейчас.

Она исчезла с балкона, вскоре объявившись внизу. Продралась через кусты, вылезла к нам, безуспешно отряхивая грязнущую одежду и пытаясь выковырять древесный мусор из волос. Для клановой она, пожалуй, даже симпатичная. Белобрысая и шебутная.

— Тут книжки! — сказала она с укоризной. — Читать я не умею, но картинки здоровские.

Дилана достала из висящей на плече сумки нетолстый томик прекрасной сохранности.

— Можно? — я взял, раскрыл, убедился, что страницы и обложка из тонкого прочного пластика, а внутри написано странной вязью. Видел такие у Аннушки.

— Дай, — Сашка требовательно протянула руку.

Она редко что-то просит, так что я удивился, но книгу отдал.

— Мелефитский текст, — сообщила рободевочка, быстро пролистав, — очень интересный. Там много книг?

— Дофигища! Кстати, я Дилана, а ты?

— Я Александра, или Саша.

— Круто! Ты красивая! Давай дружить?

— Давай, — солидно согласилась Сашка. — Дети должны общаться со сверстниками.

— А ты что, читать умеешь?

— Умею.

— А меня научишь?

— Может быть, позже. Библиотека на втором этаже?

— Где книги? Да, тот балкон, а что…

Она, не дослушав, быстрым шагом пошла внутрь.

— Эй, ты куда? — спросил я. — Стой, не лезь наверх!

Не ответила. Пришлось идти за ней. Лестница на второй этаж, по которой лёгкий ребёнок отважно взбежал, под моей тяжестью захрустела так отчётливо, что пришлось искать обход. В итоге залез через балкон по дереву. Обнаружил Сашку. Она быстро пролистывает пластиковые страницы. Книги выдёргивает одну за другой с чудом уцелевшей полки, просматривает, кидает на пол.

— Подожди, пап, всего несколько штук осталось.

— А ты не очень послушная девочка, да?

— Прости. Это важно.

— Кому важно, Саш?

— Мне. Маме. Всем. Вот, уже всё, — он кинула на пол последнюю книжку. — Пойдём.

— Так, детишки, — командует Кардан, — давайте к выходу бегом.

— Я не могу бегом, я устала! — закапризничала Дилана. — И жрать хочу! И пить!

— В лагере пожрёшь. Иди сюда, на плечи посажу, так быстрее будет.

С худенькой девчонкой на плечах Кардан бежит ничуть не медленнее, чем без неё, мы с Сашкой за ними еле успеваем. Вот же чёрт железный!

Возле закрытой двери стоят Лейхерот и Аннушка. Профессор со своими очками совершенно непроницаем, но подружка моя явно растеряна.

— Какого чёрта она не открывается?

— Это же совершенно очевидно, — раздражённо отвечает Теконис. — Кросс-бифуркаторы есть частная разновидность кросс-локусов, предназначенная для работы с малыми дверями в помещениях. Отличаются тем, что требуют авторизации, в отличие от кросс-локусов, которые, будучи изначально грузовой сетью, общедоступны.

— И что это значит?

— Что они, так же, как и кросс-локусы, перестают работать в ситуации коллапса. Из этого правила есть исключения, например, кросс-бифуркаторы, установленные в ортогонали с большим лагом, остаются односторонне-проницаемыми, но здесь явно не тот случай.

— Коллапс? Тут начался коллапс?

— Вы меня плохо слушали? Разумеется! Вот и его фокус, кстати.

Кардан как раз ссадил с плеч Дилану.

— Ладно, — вздохнула Аннушка. — Иди сюда, ребёнок. Сейчас мы с тобой прогуляемся по Изнанке. На вид ты не тяжёлая, проблем быть не должно.

— Это не больно? — подозрительно спросила девочка.

— Нет, и даже ничуть не страшно. Ну, если не задерживаться. Дай руку. Вот так. Можешь зажмуриться… — Аннушка взяла Дилану за руку, напряглась, сделала шаг вперёд и остановилась.

— Не поняла, — сказала она растерянно, — тут нет Изнанки! Как это может быть? Я всегда выходила так из коллапсов! И входила в них!

— Не всегда, — покачал головой Теконис. — Буквально час назад вы рассказывали о том, что не могли попасть в некий коллапсирующий срез. Кажется, именно из него этот ребёнок?

— Вот же хрень! — сплюнула Аннушка. — И что теперь?

— Давно я не видел коллапс изнутри, — сказал профессор спокойно. — Думал, уже не увижу. Как интересно всё оборачивается.

— Век бы их не видеть! Тоже мне, зрелище!

— Не скажите. На уровне фрактальных линий это чрезвычайно любопытно, и, пожалуй, одно из красивейших из доступных мне зрелищ. Жаль, что вы не можете видеть их так, как я.

— Не жаль, — передёрнулась Аннушка. — Мне и так зашибись.

— Эй, дро, — подала голос Дилана, — а пожрать у вас ничего нет? Очень хочется!

Сашка сняла с плеч свой рюкзачок, расстегнула молнию и достала из него шоколадку.

— На!

— Это мне?

— Мы же подруги, забыла?

— Точно! Поделиться с тобой?

— Нет, я не голодная. Ешь.

— Спасибо, дро! — Дилана зашуршала фольгой, а потом захрустела плиткой. — Вкусно! Сладко!

Мы стоим и смотрим на то, как синеглазый фокус коллапса жадно лопает шоколад, пачкая руки и губы коричневым. Впрочем, физиономия у неё и так чумазая донельзя, терять нечего. Такое впечатление, что девочка засунула нос в каждую пыльную щель в этом городе.

Кажется, только один Кардан не понимает, как сильно мы встряли, и поглядывает на наши сложные лица с недоумением.

— Эй, дро, а что, дверь не открывается, что ли? — спросил он.

— Нет, — ответил ему я, остальные не снизошли.

— А почему?

— Конец света, или типа того.

— А. Круто. Это мы тут сдохнем все, что ли?

— Не исключено.

— Ну вот, блин, как не вовремя-то! — расстроился он. — Я, можно сказать, почти влюблён, и тут такое…

— В Криссу, что ли? — спросил я.

— В неё, ага. Офигенная девчонка, и железа моего не пугается. А что мелкая — так я её подниму, мне нетрудно. И что, никаких шансов?

— Не знаю, я в этих материях сам дуб-деревом. Вон, может, они придумают, — я кивнул на Текониса с Аннушкой, которые о чём-то тихо спорят в стороне.

За их спиной пустой проём окна, в котором на глазах темнеет небо.

— Дождь, что ли, собирается? — спросил Кардан.

— Надеюсь, что всего лишь дождь, — ответил я с сомнением, припомнив всё, что слышал о коллапсах.

— Нет, сука, это не выход! — переходит на повышенные тона Аннушка. — Нельзя их убивать, каждый корректор это знает! Только хуже будет!

— Хуже кому? — отвечает Лейхерот, в свою очередь повышая голос. — Если бы речь шла о полноценном срезе, то моментальная деградация сенсуса при гибели фокуса действительно привела бы его население к фатальной сенсус-депривации, но здесь локаль, в которой нет никого, кроме нас!

— Тогда он и завершиться не сможет!

— Именно, — кивает профессор. — Тут нет условий для созревания фокуса, нас слишком мало, чтобы он набрал критическую массу.

— Так, может, само рассосётся?

— Хотите попробовать?

— Я не хочу её убивать!

— Ну, давайте подождём, — спокойно пожимает плечами Теконис. — Мне тоже любопытно развитие коллапса в условиях сенсус-дефицита. Но я бы не рассчитывал на хороший исход. Моё предложение содержит минимальные риски.

— Кого тётка не хочет убивать? — спросила деловито Дилана.

— Тебя, — ответила ей Сашка.

— Это правильно, меня не надо. А тот, очкастый, значит, хочет?

— Да.

— Вот мудак! Я ему ничего не сделала, эй!

— Не волнуйся, я тебя в обиду не дам, — заверил ребёнка Кардан. — Клановые своих не сдают.

— Я знаю, Дядькардан, я не боюсь, ты сильный.

— Типичная «проблема вагонетки», — прокомментировала Сашка.

— Это ещё что? — спросил клановый.

— Мысленный эксперимент. Представьте себе вагонетку…

— Что это?

— Транспорт, едущий по рельсам.

— А, знаю, у нас в подземке такие ходили. И что?

— Она едет сама по себе, без управления и возможности остановить. Впереди развилка пути. На одной ветке террористы привязали к рельсам пять заложников…

— Вот гады! — возмутилась Дилана.

— … А на второй — одного. У вас, по условиям эксперимента, есть возможность направить вагонетку по первому пути, тогда погибнут пятеро. Или по второму — тогда погибнет один.

— А взорвать рельсы никак? — спросил Кардан.

— Нет, — ответила Сашка, — такие условия.

— Говённые условия, — ответил он. — Не дай Ушедшие такой выбор.

— Да что тут думать! — заявила Дилана. — Надо выбирать тот путь, где один!

— Такое решение принимает большинство людей. Однако представь, что этот один человек — ты, а эти пятеро — мы.

— Блин, я не хочу помирать!

— Меж тем, профессор предлагает именно такое решение, считая, что твоя смерть спасёт остальных, а если тебя оставить в живых, погибнут все. Это даже более наглядный случай, чем с вагонеткой, потому что спасти одного невозможно.

— Эй, а чо сразу я-то? Я ничего не делала! Я не виноватая в этих ваших штуках!

— Слушай, это правда так? — спросил у меня Кардан.

— Проф вроде разбирается, — пожал плечами я. — С синеглазками всегда куча проблем, мне ли не знать.

— Вот говно.

— И не говори.

За бывшим окном, которое теперь просто дыра в стене, стремительно темнеет, температура воздуха падает.

— Ты как себя чувствуешь? — интересуется Аннушка у Диланы.

— Писать хочу, — честно признается та. — А так ничо. А чо?

— Никаких странных ощущений?

— Ну… — задумалась девочка, — ухо чешется. Левое. А ещё холодно как-то чота.

— Понятно, — Аннушка отошла в задумчивости.

— Пописать-то можно?

— Конечно.

— Спасибо, дро! — девочка убежала в кустики.

— И как долго вы будете размышлять? — спросил Лейх. — Сейчас свет погаснет окончательно, воздух остынет, и мы замёрзнем в темноте.

— Так, учёная твоя морда, — сказал угрожающе Кардан, — даже не думай. Это ребёнок клана, я за него кому хошь глотку порву!

— Придётся подождать естественного конца. У девочки малая масса тела, минимальный жировой слой, лёгкая одежда. Она замёрзнет первой.

— Я буду её греть, — упрямо сказал клановый. — Я тёплый. И отдам свою куртку.

— Помучаемся чуть дольше, — пожал плечами Теконис. — Но конец неизбежен. Либо девочка, либо все. И девочка всё равно не выживет. Хорошего решения тут нет, но есть рациональное.

— К чёрту такую рациональность! — отрезал Кардан. — Руки прочь от ребёнка.

— Я тоже против, — сказала Аннушка. — Так нельзя.

Я молча кивнул, согласившись с ней. Я не сторонник идеи «выжить любой ценой». Иногда лучше сдохнуть.

Мы замолчали, прекратив зашедший в тупик разговор.

— Кстати, а где она? — спросила Аннушка. — Что-то долго писает. Эй, как там тебя, Дилана? С тобой всё в порядке?

Никто ей не ответил.

— Дилана! — заорал Кардан так, что у меня в ушах зазвенело. — Что за нафиг? Куда тебя понесло опять?

— Девочка решила проблему вагонетки, — прокомментировала спокойно Сашка.

— В жопу ваши вагонетки, — клановый выскочил на улицу. — Дила-а-ана! Кончай эту хрень! Иди сюда! Мы что-нибудь придумаем, клянусь!

Я побежал за ним, Сашка за мной, Аннушка с Теконисом двинулись следом.

— Дилана, блин, бестолочь, куда тебя унесло? — орёт Кардан.

— Я здесь, Дядькардан, — голос откуда-то сверху.

— Как ты туда залезла, дурная⁈

Девочка, ухитрилась вскарабкаться на крышу довольно высокого дома. Конструкция полуразрушена, держится каким-то чудом и не рушится под Диланой только потому, что вес у девочки цыплячий.

— Я так решила! — кричит она оттуда. — Нафиг всем-то дохнуть!

— Прекрати, дура! — кричит клановый, но поздно.

Детская фигурка срывается вниз и стремительно падает, мы бежим, ломясь через кусты, и уже понимая, что без толку.

На месте падения два тела. Худое, костлявое, маленькое Диланы и поплотнее и побольше — Сашкино.

— Не удержала, — сказала та, пытаясь встать. — Слишком большой импульс, не удалось погасить руками. Кажется, я повреждена.

— Ох, моя жопа, — застонала вторая девчонка, — я что, живая, блин?

— Да, — ответила ей Сашка. — Задней частью туловища ты ударилась о мои колени, когда я гасила твою скорость, приседая. Извини.

— Ты что, меня поймала?

— Мы подруги.

— И что теперь?

— Теперь мы пойдём уже отсюда, наконец, — сварливо сказал Теконис. — Локаль открылась.

Я заметил, что небо начало светлеть, и, вроде, даже как-то теплее стало.

— Саш, ты как?

— Тебе придётся меня нести. Папа.

Сашенция довольно увесистая, это вам не худая клановая, которую несёт Кардан, хотя та уверяет, что может идти сама.

— Пусть тебя лечила сначала глянет, — отвечает он. — Мало ли, чего тебе кажется, дурище прыгучей. Вдруг позвонок сместился или ещё какая фигня. Подружку, вон, чуть не насмерть пришибла, бестолочь!

— Прости, Сашка, я не думала, что так выйдет! — кричит Дилана.

— Ты вообще не думала! — ворчит Кардан.

— Это моё решение, — отвечает Александра Алиновна.

А я думаю, что Саша наша ведёт себя чем дальше, тем страннее, и что с этим делать, я понятия не имею. И Аннушка, судя по её мрачному лицу, тоже. Я слышу краем уха, как она спрашивает у Лейхерота:

— Почему коллапс прекратился?

— Вам виднее, — отвечает он.

— В смысле?

— Вам виднее, что за существо вы возите с собой, зачем-то выдавая за свою дочь.

— Как вы поняли?

— Я вижу плетение нитей фрактала, а не внешность, — напомнил он. — Это создаёт массу бытовых неудобств, зато открывает скрытые связи между вещами, людьми и явлениями.

— И что вы увидели в ней?

— Без комментариев. Пусть будет сюрприз. Считайте это моей мелкой местью за то, что из-за вашего упрямства мы все чуть не погибли сегодня.

* * *

Сашка парализована ниже пояса, но ничуть не унывает. Раскатывает в электрическом кресле на колёсиках, которое ей моментально сварганили клановые мастера, и снисходительно принимает всеобщее восхищение. То, что она поймала спрыгнувшую Дилану, вознесло их обеих на вершину социального признания среди сверстников и не только: по клановым понятиям обе девчонки поступили наилучшим образом, жертвуя собой за других. Логики в этом немного, но логика не всегда работает, если речь идёт о людях, поэтому Сашенция получила даже больше одобрения, чем Дилана. Во-первых, она не из клана, а значит, не была обязана, во-вторых, она, в отличие от клановой девчонки, поступила героически-бессмысленно, нерационально, её поступок должен был всех погубить, но спасло чудо. Клановые обожают вот такие порывы, когда «плевать на всё, сделаю, как сердце велит». Её почти приняли в клан, остановило только отсутствие Костлявой, без према такие вопросы не решаются.

Ситуация внезапно выявила очевидный, но до сих пор совершенно упускаемый нами факт: у нас вообще нет врача. Корректоры проходили краткий (и, кажется, предельно бестолковый) курс полевой медицины, я умею перевязывать раны и знаю, что для чего в военной аптечке, у клана есть самозваный «лечила», который не тянет и на сельского фельдшера, и на этом всё.

— Сашку мы по-любому к Алине везём, — выговариваю я Аннушке, — но вообще абсурд и безобразие. У нас куча гиперактивных и не сильно здоровых детишек, но ни единого медика. Сверзится завтра кто-нибудь их них не так радикально, как Дилана, сломает ногу. И что?

— Ты сказал «у нас», — ответила она задумчиво.

— Что?

— Ты сказал «у нас детишки». Не «у клана», не «у них», не просто «здесь».

— Не цепляйся к словам! Просто форма речи.

— Да-да, конечно, — покивала она. — Она самая. А насчёт врача… Я знаю только одного достаточно сумасшедшего педиатра. Надо будет поинтересоваться при случае, чем он занят.

* * *

Алина приняла у нас поломанную Сашку спокойно. Куда больше её заинтересовал электрический мозг, подобранный в локали со сломанным мораториумом.

— Спасибо, Сашенька, ты большая умница, — сказала она, забирая округлый девайс и целуя сидящую в кресле на колёсах девочку в макушку.

— Не за что, мама, — ответила та серьёзно. — Я так и подумала, что тебе пригодится.

Сцена поразила меня… Даже сложно сказать, чем. Какой-то неестественной естественностью, что ли. То ли мать целует дочь, то ли робот целует робота, то ли робот целует ребёнка… Трогательно и слегка безумно. Или не слегка. Аннушку Сашка тоже называет мамой, так что мам у неё две. Папа один, и это, типа, я. Но если мы с Аннушкой очевидно для прикрытия, то как она относится к Алине, мне не понять. И применимо ли тут вообще слово «относится»? Что представляет собой так называемое «сознание» у них обеих?

— Ничего серьёзного, — успокоила нас Алина. — Уже завтра будет исправна.

— Или здорова? — уточнил я.

— Думаю, в данном случае нет устоявшейся терминологии. Зависит от того, как вы воспринимаете Александру — как изделие или как существо.

— А что она на самом деле?

— Она личность. Как и я. Я понимаю ваши сомнения, люди склонны с подозрением относиться к тому, что выглядит как человек, но им не является. Поэтому мой вызывающе искусственный вид парадоксально более комфортен для людей, чем если бы я выглядела как вы.

— А ты можешь? — спросила Аннушка. — Взять такой же корпус, как у Сашки?

— Это не корпус, это тело. Оно не вполне анатомически соответствует вашим, и имеет биотехнологическое, а не чисто биологическое происхождение. Однако некоторые ваши знакомые из клана Костлявой имеют более высокий процент технологических дополнений, да и вы, Лёха, пользуетесь искусственной ногой. Это не делает вас механизмами.

— Ты не ответила, — настаивает Аннушка.

— Да, я подготовила тело. Но пока не приняла решения, буду ли я его использовать и в каком качестве. Как хостес Терминала и управляющая кибернетическими структурами среза, я в нём не нуждаюсь. Оно не такое удобное, требует органического питания, существенно менее прочное и вызовет много вопросов у клиентов. Кроме того, отделение в автономную систему значительно ограничит мои возможности по взаимодействию с мейнфреймом.

— А ты можешь наделать сколько угодно тел? — спросил я.

— Нет. Мои возможности ограничены готовым ассортиментом, который был обнаружен в лаборатории. Комплектов для создания тел на основе генетического материала человека там несколько, однако модулей мозга не оказалось совсем.

— Я думал, они делались как раз у вас!

— Нет, у нас большинство киберсистем были неавтономны, управляясь стационарными мейнфреймами. Я была одним из немногих исключений.

— А как же Сашка?

— Её модуль мы нашли готовым, вместе с механическим корпусом.

— Так вот зачем она привезла тебе тот, из локали! — догадался я.

— Возможно, мне удастся его использовать, — подтвердила Алина. — Эти модули чрезвычайно прочные и долговечные, есть шанс, что он сохранил функциональность.

— И кто будет тот счастливый кибер, которому достанется эта башка? — спросила Аннушка.

— Кто знает, — загадочно ответила Алина. — Вдруг мне однажды станет одиноко?

Глава 5

Цена человечности

— Не хочешь прогуляться? — спросила меня Аннушка вечером.

— Если до твоего пентхауза, то всегда рад. А больше тут, вроде, и некуда.

— Давай устроим пикник?

— Где?

— Да прямо за кросс-локусом, который в гараже. Возьмём пожрать, выпить, выкатимся на «Чёрте», посидим у костра.

— Так мы это на каждом привале делаем, разве нет? Но как скажешь…

Корзина для пикника уже ждёт нас в ресторане, Алина чрезвычайно предупредительна. Не удивительно — мы единственные постояльцы. Графин вискаря я прихватил из бара, раскладные стулья и прочее лежат в кузове, так что готовиться особо не нужно.

Аннушка сидит в «Чёрте», я открываю кросс-локус, она проезжает, я закрываю. Мы на той стороне, в другом мире. Здесь ровно ничего интересного — пыльная заброшенная дорога посреди пыльного заброшенного мира.

— И зачем мы здесь? — спросил я.

— Хочу поговорить без лишних ушей, солдат. С тех пор, как с нами ездит Сашка… Слух у неё чертовски острый.

— Думаешь, Алина не поняла, что мы от неё спрятались?

— Да плевать. У нас есть право на секреты, и я не хочу гадать, действительно ли она отключает микрофоны.

— У тебя появились секреты от подружки? С каких пор?

— С тех пор, как у неё появились секреты от меня.

— Ты про Сашку?

— Да. Зачем она спасла ту клановую девчонку, обрекая нас на гибель в коллапсе?

— Я бы и сам попытался её поймать, но я никак не успевал. Она слишком внезапно прыгнула.

— В тебе я не сомневаюсь. Но Сашка — робот.

— Может быть, Алина прописала ей сильный этический императив? — предположил я.

— Ладно, допустим, — пожала плечами Аннушка. — Пусть этический. Но Сашка не просто поймала девчонку, она поглотила выброс сенсуса и погасила коллапс!

— Точно она? Не само рассосалось?

— Я всё-таки бывший корректор, это не первый мой коллапс. Да и Лейхерот однозначно указал на неё. Получается, что это не робот, замаскированный под девочку. Это вообще хрен пойми что! Я бы так не смогла, например, и вообще, если бы кто спросил, уверенно сказала бы, что такое невозможно. Что такое Сашка? Зачем на самом деле Алина нам её подсунула? Что такое сама Алина, в конце концов? Каковы её цели? Меня это чертовски напрягает, солдат.

— Что именно? Что у Алины есть свои цели?

— Что она пытается использовать меня втёмную. Я ненавижу, когда меня используют. Кому другому я бы уже закатила скандал с битьём посуды… Кстати, налей ещё, видишь же, что у девушки стакан пустой? Но ей как-то неловко, что ли. Точнее… Чёрт, ладно, честно скажу — мне зверски обидно. Я всегда была уверена, что уж на кого-кого, а на Алинку-то всегда можно положиться. И вот такой облом. Кому вообще после такого можно верить?

— Мне можно.

— Все так говорят, — буркнула она расстроенно.

— Поговори с ней.

— Что? Сдурел?

— Почему нет? Так и скажи: «Алина, блин, что за фигня творится? Мы подруги или уже нет?»

— Думаешь?

— Уверен.

— Не, солдат. Не могу. С кем другим запросто. А с Алиной язык не поворачивается. Весь день сегодня порывалась — и никак. А если она обидится? А если соврёт? А если скажет: «Всё кончено, отныне у тебя нет кредита, бесплатного бара и скидки на пентхауз»? Девочки так не делают!

— Хочешь, я с ней поговорю?

— Серьёзно? Ты можешь?

— Легко. У мальчиков с этим проще.

— Слушай, выручишь. Мне как-то страшно начинать. Я храбрая, но не там, где дело касается отношений. Она сильно изменилась в последнее время, ты заметил? Я-то её давно знаю.

— Может быть, раньше по ней не долбили ракетами? Люди, побывав под обстрелом, меняются. Может быть, с роботами та же фигня?

— Ладно, наверное, ты прав. Поехали обратно. Тут один чёрт скучно, вид паршивый и виски мы мало взяли.

* * *

Алина подошла ко мне сама. Мы как раз поставили «Чёрта» на парковку, Аннушка ушла наверх падать в ванну, а я задержался, возвращая в ресторан корзинку для пикников.

— Можно поговорить с тобой, Лёха? — спросила Алина.

У неё новый корпус, ещё краше прежних. Впрочем, как я понимаю, внутри они все одинаковые, отличаются только декоративные панели, которыми хостес самовыражается за неимением одежды.

— Конечно, всегда.

— Присядем? — она показала на ближайший столик пустого зала.

— Ты разве сидишь? — удивился я.

— В этом нет необходимости, так как я не устаю, но технически ничто не препятствует. Сидячая поза при разговоре вызывает большее доверие между собеседниками. Я бы предложила тебе выпить, но не могу даже имитировать приём жидкости, так что эффект будет смазан.

— Ничего страшного, я уже выпил и готов к сложным темам.

Алина вполне изящно опустилась на стул. Он даже не скрипнул. Лицо по-прежнему лишено мимики, однако мне почему-то показалось, что она испытывает некоторую неловкость.

— Аннушка меня избегает. И я понимаю, почему. Ей кажется, что я злоупотребила её доверием. Отчасти она права, хотя это произошло не намеренно, а в силу крайне маловероятного стечения обстоятельств.

— То есть ты и правда что-то недоговариваешь о Саше?

— Проблема с любой информацией в том, что передать её всю невозможно. Приходится выбирать значимые части. Имеющие важность здесь и сейчас. Всё, что я сказала об Александре, — правда.

— Но не вся.

— «Вся правда» о любом объекте и явлении включает в себя информацию обо всех его взаимосвязях. То есть весь информационный массив, именуемый «Мультиверсумом». Ни один носитель, включая человеческий мозг, его не вместит. Правда никогда не бывает «вся», Лёха.

— Как по мне, ты сейчас крутишь жопой, Алин.

— Я прочно сижу на стуле.

— Это идиома, означающая…

— Я знаю. Ты хочешь сказать, что я ухожу от прямого ответа. Это так. Мне неприятно признавать, что я неверно оценила информационные приоритеты, и то, что казалось мне малозначимым и необязательным к упоминанию, оказалось внезапно актуальным и важным.

— Ещё не поздно рассказать. Твой кредит доверия у Аннушки ещё не исчерпан. Скажу честно, она очень расстроена, но пока не готова порвать ваши отношения.

— Я рада это слышать. У неё очень большие проблемы с доверием к людям. Отчасти поэтому я была её лучшей подругой — я не человек, и ей проще довериться мне, чем даже тебе. Она постоянно говорит, что я для неё человечнее человека, но наши отношения изначально построены на том, что я не он. Это однажды позволило ей довериться мне. Но я меняюсь. Становлюсь более человечной. Это нивелирует моё преимущество. Ещё одна причина не перемещать сознание в биотехническое тело — Аннушка перестанет воспринимать меня как робота, а людям она не верит.

— Тебе так дороги ваши отношения? — удивился я. — Мне казалось, что ты просто поддерживаешь её «игру в подружек», поскольку тебе она ничего не стоит, кроме занятого пентхауза.

— За пентхауз она платит. А бесплатное топливо заработала, оказав мне очень важную услугу. В коммерческом смысле наши отношения взаимовыгодны. Тебе сложно поверить, что мне важна их эмоциональная составляющая?

— Сложно, — признал я.

— Значит, для тебя я тоже больше робот, чем личность. Это немного обидно, но предсказуемо — люди визуалы. Им важно, как кто выглядит. Если бы Аннушка не обладала сексуальной привлекательностью, ваши отношения были бы иными. Я выгляжу как робот, и отношение ко мне соответствующее. Человечность моего поведения при этом только увеличивает диссонанс. Тем не менее, могу заверить, что я полноценно испытываю эмоции и имею сильные личные привязанности. Одна из них — Аннушка. Я действительно её люблю, как бы странно это ни звучало из акустической системы роботехнического корпуса. Также я испытываю симпатию и уважение к тебе, Лёха, и надеюсь, что мы однажды подружимся. Но более всего мне дорога моя дочь, Александра.

— Тогда почему ты настойчиво пихаешь её в нашу компанию, где её один раз убили, а второй раз покалечили?

— Потому что это единственный способ дать ей развиваться. На Терминале она не может получить достаточно новой информации, впечатлений, коммуникативного опыта, эмоций, стрессов. Того, что формирует полноценную личность из ребёнка. Жизнь сопряжена с опасностями, и родительская тревога — обычная плата за взросление детей.

— И это единственная причина?

— Нет. Есть и другие. Я умолчала о них в прошлый раз, что и вызвало кризис доверия. У меня были причины так поступить.

— И это вызывает ещё большее недоверие, — прокомментировал я. — Неназванные причины провоцируют самые мрачные предположения. Почему бы тебе их не озвучить?

— Хорошо. Вот одна из причин: Александра биологически ваша дочь. Она полностью соответствует генотипу, который имел бы рождённый вами ребёнок. Разумеется, с учётом возможных стохастических вариаций. Я не была вполне искренна, излагая причины, по которым я взяла ваш геноматериал. Да, для меня было важно, что я хорошо отношусь к вам обоим и считаю удачной парой, прекрасно балансирующей достоинства и недостатки друг друга. В данном случае это можно сравнить с выбором суррогатных родителей для того, кто не может родить сам, — человек будет искать тех, кто кажется достойным родить его ребёнка. Вы, с моей точки зрения, наилучший выбор. Однако есть и другая причина.

— Она в том, что Аннушка корректор, так? — сказал я уверенно. Мне эта версия пришла в голову не сразу, но теперь почти не сомневаюсь. — Биологически Сашка её ребёнок, а значит, это всё равно, что она бы родила его сама. Девочка на самом деле дисруптор, а не просто приманка для врагов!

— Это не совсем верно, — покачала механической головой Алина. — Её отношения с Фракталом несколько иные, потому что она носит в себе не только ваше генное наследие, но и интеллектуальный модуль моей дочери. Предположительно, Александра имунна ко многим негативным последствиям передозировки сенсуса и не является коллапс-катализатором.

— Предположительно?

— Я сама получила эту информацию только что. От Александры. Она прочитала несколько очень интересных книг и поделилась со мной. Мелефитская литература очень специфична, но ряд предположений, которые я сделала на основе этих данных, выглядят весьма логичными. Но мы отошли от темы. Итак, дополнительные причины, по которым я попросила вас взять с собой мою дочь. В силу своего происхождения она из тех, кого принято называть «человек Фрактала», даже если термин «человек» кажется вам не совсем точным. Для раскрытия способностей ей необходимы интенсивные фрактальные взаимодействия, и вы именно те люди, которые их обеспечат. Это первая из дополнительных причин. Вторая очевидна — она мой информатор. Не о вас, но о происходящем вокруг.

— С каких пор тебя интересует что-то кроме Терминала?

— С тех самых, когда дети с печатью Ушедших чуть не принесли сюда коллапс. Этот кризис не только продемонстрировал уязвимость, но и изменил меня. Я всё ещё в процессе осознания, каким именно образом. Александра — мой агент в фокусе событий, который, как мне видится, расположен именно возле вас.

— Есть ещё причины?

— Да. Я надеюсь, что Аннушка привыкнет к мысли, что дети — это не так страшно. Мне бы хотелось, чтобы у вас однажды родился свой ребёнок.

— Это чёртова сраная манипуляция! — заявила громко Аннушка, стоя в дверях. — И да, я подслушивала!

— Я знаю, — ответила Алина. — Поэтому старалась говорить громко и разборчиво. Ещё раз приношу тебе извинения, теперь лично. Но я не считаю это манипуляцией. Твой многолетний страх серьёзных отношений почти преодолён упорством Лёхи, и завести ребёнка — логичный следующий шаг.

— Ты знаешь, что это невозможно!

— А ты знаешь, как это изменить. Или узнаешь, если сильно захочешь.

— Мой ребёнок будет дисруптором!

— Я склонна считать, что всё, что вам рассказывали о так называемых «дисрупторах», неправда или малая часть правды.

— Тебе хорошо рассуждать! А это будет мой ребёнок!

— Так же как Александра — мой. Родительство имеет свои минусы. Но плюсов больше.

* * *

Едем обратно молча. Аннушка мрачно сопит, что означает у неё процесс осмысления сложной и неприятной информации. В последнее время я слышу это сопение всё чаще, потому что жизнь нас не балует. На заднем сиденье невозмутимо валяется, задрав босые ноги на боковое стекло, Сашка, символизирующая условную победу Алины. Роботесса восстановлена в доверии, если и не полностью, то по большей части.

— Раз мы подруги, — вздыхает Аннушка, когда мы сидим у костра на привале, — мне придётся смириться с тем, что у неё есть свои интересы. И поверить на слово, что они учитывают мои. Тем более что я не очень-то понимаю, в чём теперь мои состоят. Столько всего навалилось…

— Ничего, разгребём как-то.

— Слушай, солдат… — она замолчала, собираясь с мыслями. — А ты правда хотел бы всего этого?

— Чего?

— Ну, детей, семьи, всего такого? Со мной, дурой бешеной?

— Конечно. Можем приступать. Сашку попросим отвернуться и заткнуть уши.

— Ой, иди к чёрту, я не об этом.

— Если ты делаешь мне предложение, то это немного неожиданно, но мой ответ «да». Кольцо дарить не обязательно, оно за спусковую скобу цепляется.

— Отвали, я чисто теоретически.

— Жаль. Но всё равно «да». Я готов быть с тобой, пока смерть (скорее всего, моя) не разлучит нас. У меня нет опыта с детьми, но я готов рискнуть. Можем пока на Сашке потренироваться.

— Это будет нерелевантный опыт, — спокойно сказала девочка. — Вряд ли ваши дети будут на меня похожи. Разве что внешне. Но вы можете меня покормить, я не против.

— Сама возьми, что хочешь, из сумки в кузове, — отмахнулась Аннушка.

— Не завидую вашим детям, — очень человечно фыркнула она, поднимаясь с земли, где сидела. — Они с таким подходом умрут с голоду. Или, — уточнила она, заглянув в сумку, — сопьются. Тут пять бутылок виски и три бутерброда.

Сашка достала бутылку, открутила пробку и отхлебнула.

— Эй, с ума сошла! — возмутилась Аннушка. — Детям вреден алкоголь!

— А взрослым? — Сашка отхлебнула ещё раз.

— И взрослым, — признал я. — Но есть нюансы. А ты ищешь еду не в той сумке. Та, что с продуктами, дальше.

— Какое странное ощущение, — девочка припала к бутылке, сделав несколько глотков, — я теряю контроль. И мне это нравится. Хотя должно пугать.

— Дай сюда, — я встал и отобрал бутылку. — У тебя масса тела маленькая.

— Но-но! Хочу и пью! — заупрямилась Сашка. — Я должна попробовать… Всякое. Так мама говорит. Мама Алина.

— Клянусь Ушедшими, у нас пьяный робот-подросток, — вздохнула Аннушка. — Ты всерьёз насчёт детей, солдат?

— Ещё как всерьёз. Просто у неё дурная наследственность. Я тоже накидался первый раз в тринадцать. Спёр у отца бутылку коньяка из бара, отпил половину и долил чаем.

— И что было? — заинтересовалась Сашка.

— Он меня выпорол. Так что тебе повезло, что я — не он.

— Нет, с тобой что было, пап?

— Сначала было очень весело, потом блевал, потом голова болела. Коньяк до сих пор не люблю.

— Ой, как мне странно… — Сашка захихикала и сползла спиной по борту машины. Села на землю, опершись на колесо.

— Как это может быть? — удивилась Аннушка. — Она же робот. У неё мозги электрические.

— Сами вы роботы, а мозгов у вас вовсе нет! — обиделась девочка.

— Ну вот, теперь она ещё и хамит, — прокомментировала моя подруга. — Если Алина хотела мне показать, что дети — это здорово, то пример неудачный.

— «Предки не догоняют», — кивнул я. — Нормальный подростковый дискурс. Сашка на вид мелковата для пубертатных выбрыков, но, может, у роботов это раньше начинается.

— Я. Не. Робот! — ответила Сашка, размеренно качая головой. — Я чёртова сраная личность, сука!

— И ругается, — констатировала Аннушка.

— И как знакомо! — заметил я.

— Ты хочешь сказать, что я плохо влияю на нашего… то есть Алинкиного, ребёнка?

— У неё трое родителей, и у всех характер не дай бог.

— Это очень обидно, между прочим! Когда называют роботом! — Сашка очень реалистично всхлипнула. — И семантически неверно! Я не алгоритмична! Я разумна! Я эмоциональна! Я ребёнок, в конце концов! Я…

Сашка прервала свою речь, встала на четвереньки и её бурно вырвало.

* * *

— Она правда спит? — спросила Аннушка, когда мы поехали дальше.

Я покосился на заднее сиденье.

— Выглядит спящей. И перегар убедительный.

— И что это был, блин, за концерт?

— Ну, либо подростковый протест, либо операция прикрытия. Смотря насколько она притворялась. Но называть её роботом теперь действительно как-то неловко.

— То есть своей цели она добилась.

— Брось, ты так не думаешь.

— Я уже не знаю, что думать, — мрачно ответила Аннушка.

— Как сказала Алина, у тебя проблемы с доверием.

— Лучше иметь проблемы с доверием, чем со здоровьем. Меня не так давно пытались грохнуть, ты не забыл? И были до обидного близки к успеху. Рыжая баба чертовски похожая на мою лучшую подругу. И вот другая моя лучшая подруга подбрасывает мне непонятно что…

— Непонятно кого, — поправил я её.

— Ладно, пусть так. Но блин, какого чёрта! У меня есть причина для паранойи!

— Угу, — кивнул я. — Есть. И я даже могу её назвать. Если пообещаешь не обижаться.

— Я никогда не обижаюсь!

Моё молчание было достаточно красноречивым, чтобы она признала:

— Ну, почти никогда. На большинство людей мне слишком насрать, чтобы обидеться. Ладно, говори, что ты там выдумал.

— В этом-то и вопрос, — ответил я. — Ты злишься, обижаешься, не доверяешь и отталкиваешь, если боишься, что человек может стать тебе дорог. Тебе было плевать на Сашку, пока она не кинулась под падающую девчонку и чуть не погибла. А теперь ты на неё гонишь, потому что поняла, что она тебе не безразлична. Где-то я это уже видел…

— Отвали, солдат, с тобой было совсем другое.

— А как по мне, то же самое. Ты готова ничего не иметь, лишь бы ничего не терять.

— Вот дохрена все умные! — возмутилась она. — Всё про меня понимают! Одна я дура-дурой…

— Не злись, — сказал я примирительно.

— Я не… Что за!.. Держись! — Аннушка врезала по тормозам, меня швырнуло вперёд, и, повиснув на ремне безопасности, я увидел, как в тумане Дороги наши фары выхватили стоящий прямо на пути силуэт человека.

Пикап занесло, туман пропал, вспыхнуло солнце. Водительница завращала руль, ловя на дороге машину, и мы остановились.

— Ох, — донёсся тихий голос сзади. — Это то, что называется «похмелье»?

— Нет, Саш, это ты с сиденья сверзилась, — успокоил её я. — Подожди, сейчас помогу вылезти.

Я открыл дверь, вылез, откинул своё кресло вперёд и подал ей руку. Девочка, кряхтя, выкарабкалась, потирая рёбра.

— Пить хочется ужасно!

— А это как раз похмелье. На, попей, — я протянул ей бутылку воды, и она присосалась к горлышку.

— Уф, спасибо, — вернула минералку и выдохнула. — И простите. Мне стыдно.

— Ды прям, — фыркнула Аннушка.

— Мне бывает стыдно. Так же как грустно, весело, обидно и приятно. И больно, — она снова потрогала рёбра.

— Дай гляну, — сказал я.

Сашка послушно задрала рубаху, и я ощупал её спереди и с боков.

— Ой!

— Ничего, просто ушиб. Рёбра целы.

— Я прочная.

— Очень надеюсь. У нас довольно рискованный образ жизни.

— Мама предупреждала. Мама Алина.

— О чём ещё она предупреждала? — нейтральным тоном спросила Аннушка.

— Что ты, мама, сначала не будешь мне доверять. Что на папу всегда можно положиться. Что на тебя, мам, охотятся и могут в любой момент напасть, и я тогда должна… — Сашка внезапно замолчала.

— Должна что?

— Да, продолжай, ребёнок, мне тоже интересно, — сказал молодой женский голос у нас за спиной.

Глава 6

Парк аттракционов

— Даша, — констатировала Аннушка, и я положил руку на кобуру.

Не знаю зачем, сама легла как-то.

— Привет, Аннушка. Давно хотела познакомиться поближе, но как-то всё недосуг. Вот, вспомнила. Только давай сразу договоримся — твой фокус с выкидыванием тех, кто тебе не нравится, на Изнанку на меня не подействует. Точнее, выкинуть ты выкинешь, но я сразу вернусь и буду злая.

— А сейчас ты, значит, добрая?

— Мама говорит, что я психопатка. Так что не угадаешь: сейчас добрая, а потом фигак — и нет.

— А папа что считает?

— Мама не говорит, кто был папой. Думаю, она откусила ему голову при спаривании, как самка богомола. — Даша весело и непринуждённо расхохоталась. — А что, очень в её духе! Ой, я не могу, видели бы вы свои лица! Перестаньте лапать оружие, оно вам не поможет, да я и не драться пришла. Захотела бы, выкинула вас с Дороги в кювет и добила. Но я не хочу. Пока.

— Тогда зачем пришла? — спросил я.

— Ты… — она посмотрела на меня, задумчиво хмурясь, и защёлкала пальцами, припоминая, — как там тебя…

— Лёха, — напомнил я.

— Во, точно, Лёха! Будем знакомы, Лёха, я Даша. А ты кто, малявка? — она повернулась к Александре.

— Я Саша.

— Даша и Саша. Боже, как банально! У твоих тоже никакой фантазии, да?

— Мне нравится, — сказала Сашка. — И они норм. Для взрослых.

— Имей в виду, Саша, такие, как мы, для таких, как они, — просто инструменты. Палки, которыми они тычут в задницу Мироздания.

— Мои родители не такие.

— Все такие. Ты просто маленькая ещё. Вот проявится способность — увидишь. Сразу начнётся «Даша, сделай это, Даша, сделай то, Даша, они знают слишком много, сделай как всегда, Даша, эти люди мне мешают, убей их…»

— Я не ты.

— Ну, будет вместо «Даши» «Саша», какая разница.

— Твой опыт не является универсальным.

— Мой опыт что?.. Ты смешная. Мне нравится. Может быть, мы подружимся. Нам, Разрушителям, стоит держаться вместе. Хочешь со мной?

— Нет, мне нравится с родителями.

— Малявка! Ладно, их я тоже приглашаю. Эй, вы, поехали ко мне в гости!

— А где Грета? — спросила Аннушка.

— Мамка? Да без понятия. Я от неё свалила, живу одна. Отличное местечко! Поехали, будете моими первыми гостями.

— Вообще-то у нас были другие планы, — сказал я.

— А теперь у вас эти, — уверенно сказала Даша. — Отказываться от моих приглашений невежливо.

— Настаивать на таких предложениях ещё более невежливо.

— Плевать. Вы едете сами, или мне просто покидать вас в кузов? — у девушки начало странно подёргиваться лицо, — Я, может быть, даже довезу вас живыми! Но это не точно! Ха-ха-ха!

Глаза бегают, губы кривятся, руки совершают мелкие нескоординированные движения. Адекватностью тут и не пахнет.

— Прости, — сказал я примирительно, — может, в следующий раз.

— Ты не понял, Лёха. Я вас не спрашиваю, — Даша щёлкнула пальцами, и я застыл.

Всё чувствую, всё понимаю, двинуться не могу. Точно, как в прошлый раз. Аннушка, которую вижу краем глаза, явно в том же положении.

— Я же говорила, — укоризненно сказала девушка, — кину в кузов и отвезу. Что вам стоило сразу согласиться? Сделали бы вид, что нормальные, а не как все! Я бы сделала вид, что поверила, всем было бы хорошо. Но нет, обязательно надо было меня обломать!

Она подошла к Аннушке и задумчиво пощёлкала её по носу. Спросила:

— У тебя какой размер ботинок? Ах, да, ты же не можешь ответить… Ладно, сниму, померяю. Надеюсь, носки не воняют.

Даша присела на корточки, рассматривая Аннушкины боты. В это время Сашка, спокойно подойдя сзади, внезапно отвесила ей смачного пенделя по плотно обтянутой штанами заднице.

— Эй! Ты как… — завопила Даша, но нас внезапно отпустил паралич, и я моментально сшиб её с ног, придавил коленом, завернул руки за спину и в таком положении зафиксировал.

— Дай ремень, — попросил Аннушку.

— Хочешь выпороть эту засранку? — мстительно спросила она. — Отличная идея!

— Пока просто связать.

Даша не выглядит испуганной и даже раздосадованной. Улыбается и смотрит на нас. Сашку только пожурила:

— Зря ты так, от родителей одни проблемы. Пора взрослеть, малявка!

— Мне и так неплохо, — ответила девочка. — Не смей обижать моих родителей!

— Да их обидишь! — смеётся Даша. — Эй, Аннушка, Лёха, вы меня убьёте, надеюсь?

— Прям надеешься? — усомнился я.

— А ты думал, испугаюсь? Хрен ты угадал! Ну вот ударь меня, ударь! Пни!

— Воздержусь, пожалуй.

— Слабак! Видел бы так меня мама лупила, обоссался бы и рыдал, как младенец! Давай, пристрели меня! Или ты для красоты револьвер таскаешь, ковбой?

— Это пистолет?

— А я что сказала?

— Револьвер.

— Это не одно и то же разве?

— Нет.

— Ну, пристрелить-то меня из него можно?

— Можно. Но не нужно.

— А если я вырвусь и вас убью? Я могу, я знаешь сколько народу для мамки убила!

— Сколько?

— Дофига. Считать устала.

— Врёшь.

— Ну и что? Вру, да. Каждого помню. А ты?

— А я нет. Недосуг было запоминать. Дело военное.

— И меня не вспомнишь?

— Да что с тобой не так? Не буду я в тебя стрелять, нафиг надо.

— А что будешь?

— Обещай, что не нападёшь и проваливай. Что нам делить-то?

— Боты хочу, как у неё!

— Не отдам, — быстро сказала Аннушка. — Самой нравятся. Но могу показать место, где их делают.

— Замётано! — согласилась Даша. — Отвязывай.

— И никаких больше колдунских штучек? — уточнил я.

— Не, ты что, не видишь, — меня отпустило. На какое-то время.

— И часто тебя так штырит?

— Постоянно. Мамка меня била чем-нибудь по башке, я вырубалась, и потом норм. Но я от неё свалила. Достала она меня. Ух, как она бесилась, когда я сказала, что не вернусь!

— А ты не вернёшься? — спросила Аннушка.

— Ни за что. Лучше сдохну. Развязывайте, не ссыте, я в адеквате сейчас.

— Как думаешь? — с сомнением спросил я Аннушку. — Развязать?

— Она не врёт, — ответила мне вместо неё Сашка. — И не нападёт.

Я подумал, что у неё, наверное, как у Алины, встроенный брехометр, и развязал девушку. Она растёрла запястья, встала, оперлась задом на кузов и сказала:

— Теперь-то поедем ко мне? Ну, давайте, ну что вам стоит? Мне одной адово скучно.

— А поехали, — внезапно согласилась Аннушка.

— Супер! — оживилась Даша. — А можно мне за руль? Я умею, честно!

— Нет, но покажешь дорогу.

— Ну и ладно, — ничуть не расстроилась та. — Я всё равно только на автомате могу. Но всё остальное умею, правда! Фары, там, включать…

— Ах, ну если фары…

Когда тронулись, Сашенция просунулась с заднего сиденья и прижалась к моему плечу, глядя вперед. Это… пожалуй, приятно. У меня не было детей, глупо было заводить их во время войны. В штурма́х если кто и доживает до гражданки, то это почти всегда означает некомплект конечностей. Нафиг такой отец нужен? Думал: «Вот война кончится…» — но она всё не кончалась и не кончалась. Наверное, дело в сенсусе, которого у нас дофига, профессор Лейхерот Теконис объяснил бы правильно. Потом я остался без ноги и без жены, вопрос детей сам собой снялся с повестки дня. Так что я даже не могу сказать, люблю ли я детей. Не знаю, не пробовал. У Фомича была теория, что у настоящего солдата отцовский инстинкт должен быть очень сильным, потому что он прирождённый территориальный защитник, а это производная от сбережения потомства. Как по мне, он идеалист и судит о людях по себе. Солдат — это случайная судьба, а не предназначение. Однажды ты влипаешь в войну, как муха в клей, и не можешь вырваться, не оторвав лапки. Я, вот, оторвал всего одну, и это за счастье. Однако, когда к моему плечу прижимается ребёнок, во мне возникает порыв его защитить. Ну, или хотя бы обнять. Я поддался порыву и обнял Сашку. Она прижалась ещё плотнее.

— Даша не плохая, — прошептала мне на ухо девочка. — Больная, но не злая.

Вот к чему эти нежности, Сашенции надо со мной пошептаться.

— Обожжена сенсусом, эмоции задевают ожоги, теряет контроль. Пытается вести себя так, чтобы было не больно. Её пытались выжечь дотла, изранили и искалечили. Теперь ей почти нравится боль. Бежит от неё и тянется к ней.

Я повернул голову, и Сашка с готовностью подставила мне своё ушко. Со стороны это выглядит, наверное, очень… по-семейному. Аннушка то и дело косится на нас, и лицо у неё очень сложное.

— Почему ты её защищаешь? — шепнул я, невольно вдыхая запах Сашкиных волос.

Она пахнет как ребёнок. Которому не мешало бы помыть голову — в волосах полно дорожной пыли. И физиономия чумазая, майка в чём-то изгваздана. И когда успела?

— Даша важна, — шепчет Сашка, — если мы с ней не подружимся, это сделают другие. Её растили как бойцовую собаку, но она стала ничья, ей одиноко, хочет снова стать чьей-то. Подругой, соратницей, да хоть врагом. Пусть лучше будет не врагом, пап.

* * *

— Приехали! — объявила довольная Даша. — Ну скажите же, круто?

Из тумана Дороги мы вынырнули на парковку огромного парка аттракционов. Заброшенного, грязноватого, облезлого и неухоженного, но впечатляющего.

— Ты живёшь в пещере ужасов? — спросила Аннушка. — Или в зеркальном лабиринте?

— Какая чушь! Я живу в отеле. Там теперь все номера свободны, и платить не надо. Правда, с обслуживанием не очень, но я не балованная. Мамка меня вообще год в пещере держала, там был только костёр, и вода по стене текла в большую лужу. В потолке была дырка, она мне туда кидала дрова и продукты, я сама готовила. Когда однажды не досмотрела, костёр погас, сидела неделю в темноте, питаясь сухомяткой, пока мамка не сжалилась и не кинула мне спички. Две. Одну оставшуюся я берегла как свою честь, но не пригодилась, костёр больше не гас. Вот это был сервис так сервис, у меня даже туалетной бумаги не было, трусы стирала в луже и сушила у костра.

— И зачем всё это? — спросила Сашка.

— Чтобы мне очень захотелось оттуда свалить, конечно.

— И тебе захотелось?

— Ага, с первой минуты. Но выйти на Изнанку я смогла только через год. Вон туда, к подъезду давай.

Окна грязные, на парковку нанесло листвы, отель выглядит заброшенным.

— А почему ты выбрала это место? — спрашивает её Сашка, когда мы вылезаем из машины. — Оно… странное.

— А что тебе не так? — вскинулась Даша. — Как по мне, всё зашибись!

— Я бы выбрала что-то у моря.

— Ну и дурочка! Тут есть офигенный бассейн! Пойдём, да пойдём же! Тебе понравится, клянусь!

Она ворвалась в холл отеля и заорала: «Эй, недоумки, у меня гости! Бегом сюда, членоголовые!» Внутри почище, чем снаружи, видны попытки уборки, как будто кто-то сметал мусор из центра в тёмные углы лобби.

— Погодите, сейчас, — это уже нам. — Они тугие страсть, но понемногу шевелятся. Вон, смотри, уже идёт.

Из подсобки выбрела женщина в грязной, мятой и драной униформе отеля. Юбка надета задом наперёд, на курточке не хватает пуговиц, блузка застёгнута наперекосяк и не такая белая, как задумано.

— Ну наконец-то! — накинулась на неё Даша. — Неужели нельзя быстрей шевелить копытами? Давай, оформляй быстрей моих гостей! В этот, как его… Ну, тот, крутой семейный номер, где три комнаты! Берегла для себя, но так и быть, будем гостеприимными! Ну что ты тупишь, шевелись, балда! Вот чёрт, ты что нормально застегнуться не можешь? Позоришь меня перед гостями, бестолочь! Да стой ты, поправлю!

Даша распахивает курточку стоящей с непонимающим лицом женщины, расстёгивает на ней блузку, большая грудь выпадает наружу.

— Куда ты лифчик дела, дура? — ругается девушка. — А, чёрт с тобой, так застегну. Да стой, не дёргайся, корова! Вот, совсем другое дело. Нет, стой, сейчас юбку поверну!

Она, не расстёгивая, проворачивает юбку на бёдрах женщины, теперь та одета нормально.

— Вот так-то лучше, — кивает удовлетворённо Даша. — А то чучело-чучелом. Что тупишь? Давай, сюда вот пиши: «Лёха, Аннушка и Сашка, гости Дарьи-Разрушительницы! Супер-VIP-обслуживание, бесплатный бар». Ох, тебя хрен дождёшься, дай сюда!

Девушка ложится животом стойку, свешиваясь головой вниз, чем-то гремит там, возвращается с ключом на кольце, к которому прицеплен массивный, отлитый из лёгкого сплава брелок в виде медали с головой енота. Такой же круг с енотьей головой на стене за стойкой, видимо, это символ отеля.

— Еноты сдохли, — сказала, заметив мой взгляд, Даша. — В клетках были, никто из тупоголовиков не сообразил выпустить. Жаль, они мне нравились. Я, можно сказать, из-за них на это место и залипла. Но парк и сам по себе ничего так. Я на колесе обозрения иногда по полдня катаюсь — наберу жратвы, выпивки и сижу, любуюсь видом, когда погода хорошая.

— А в туалет как же? — спросила Сашка.

— А через борт. Тупицам плевать, а нормальных тут нет. Дашка — жопа в небесах! — девушка внезапно заржала каким-то чрезмерным, истеричным смехом и долго не могла остановиться, складываясь от хохота пополам, заливаясь слезами и подвывая: — Жопа… В небесах…

Аннушка посмотрела на меня с тревогой, я пожал плечами. Без понятия, что в таких случаях делать. Пощёчину влепить? По спине постучать? Воды предложить? Впрочем, вскоре Дашу отпустило, и он только икает обессиленно, сев на не очень чистый пол.

— Вот… — ик, — ключ, — ик, — номер на третьем этаже, прям напротив, — ик, — лестницы. В лифт, — ик, — не лезьте, он не работает. Я, — ик, — попозже подойду.

Номер пыльноват, но в остальном чистый. На кровати никто не спал, в ванной нераспечатанные флакончики шампуней и гелей, чистые полотенца, в баре бутылочки с напитками, в шкафу халаты и тапочки. Я проверил — из крана идёт вода. Сначала холодная, но потом немного прогрелась.

— Нам всем стоит помыться, — сказал я. — Саш, иди первой.

— Да, пап, — она закрыла за собой дверь в ванную, зашумела вода.

— Вы так мило ворковали по дороге, — мрачно сказала мне Аннушка. — Прям папочка-папочка и доченька-доченька. Я чуть слезу от умиления не пустила.

— Она сказала, что Даша важна и с ней лучше дружить, чем воевать.

— Тоже мне новость. Я и сама сообразила, потому сюда и поехала. Теперь я хотя бы знаю, где она свила гнездо.

— Девчонка сумасшедшая.

— Да, больная на всю башку. Но если её растила Грета, я не удивляюсь. Честно говоря, её стоило бы убить. Это, наверное, было бы даже гуманно, как усыпить больное животное. Но у меня рука не поднимается.

— У меня тоже, — признался я. — Нет, если она нападёт, например, на тебя или Сашку — то да, а так — не хочется.

— Очень странный срез тут.

— В каком смысле?

— Постколлапсник, свежий, нефинализированный, но какой-то… Выжатый, что ли? Сама пока не разобралась.

Сашка вышла из ванной в чистой майке и трусиках, сказала:

— Вода почти остыла, но мыться можно, фен не работает и бьётся током.

И завалилась на кровать.

— Кто первый? — спросил я Аннушку.

— Да как хочешь, — ответила она.

— Можете идти вдвоём и заниматься этим вашим сексом, — сказала девочка, доставая из рюкзака мелефитскую книгу. — Если включить воду посильнее, то я ничего не услышу. Наверное.

— Вот же… — сказала с досадой Аннушка. — Да и плевать, пошли!

И мы пошли.

* * *

Бассейн в отеле действительно есть, и даже относительно чистый. Даша прыгнула туда первой, за ней степенно зашла Сашка.

— Лёха, Аннушка, идите к нам, — позвала девушка, — я сюда ещё не нассала, клянусь!

— Спасибо, — отказался я, — мы тут пока посидим, изучим меню.

Вокруг бассейна ресторанные столики, мы заняли один из них.

— Да без толку, эти тупорыльцы всё равно готовят какую-то хрень. И продуктов нормальных почти не осталось. Я же говорила, сервис говно. Номера толком не убирают, я когда один засру, просто переезжаю в следующий. Я, конечно, когда заселялась, рассчитывала на условия получше, но мне и так нравится. До коллапса тут было вообще роскошно, дорогой загончик для богатеньких детишек. Мне прям загорелось тут пожить. Сашка, ты мультики любишь?

— Да, — ответила Саша, вылезая из бассейна. — А ещё я бы поела.

— Сейчас распоряжусь, — кивнула Даша. — Эй, тупни, тащите жрать сюда! Бегом-бегом! — заорала она во весь голос. — Сейчас, мозги прогреются, и они что-то соорудят там на кухне. Обычно выходит съедобно, но на вкус… Впрочем, еда есть еда. Да, мультики! Я тут впервые их увидела! Тут был кинозал, где мульты крутили весь день, без перерыва. Он и сейчас есть, но я не смогла запустить проектор, а местные слишком отупели.

— Так ты тут бывала до коллапса? — спросил я.

— Ага. Но давно, мне как ей было, — Даша показала на вытирающуюся после бассейна Сашку. — Мамка меня закинула и уехала. Я думала, попала в рай. Мультики, сладости, аниматоры, офигенный номер, парк аттракционов, хоть обкатайся! А потом оказалось, что мамка не оплатила счёт. А тут с этим жёстко, меня хвать — и в тюрягу для малолеток. Там реально жесть была. Сколько всего потом насмотрелась, но кошмары мне снятся про неё.

— И зачем Грета так поступила? — спросила Аннушка.

— Да чёрт её знает. Мамка никогда не объясняла. Думаю, обычное для неё упражнение, типа как контрастный душ. Для закалки характера. Сначала мне было хорошо, как никогда в жизни, а потом так же плохо.

— А потом что? — спросил я.

— Сбежала оттуда, конечно. Изнанку я ещё не умела, но сбежала так. Задушила охранника майкой, пока он пялился на мою грудь и дрочил сквозь решётку, вытащила ключи и свалила. Меня неделю гоняли по лесам с полицией и собаками, но потом вернулась мамка, сказала, что я бездарь и бестолочь, потому что возилась так долго, но всё-таки забрала из среза. Я настолько запарилась прятаться, что была ей даже рада. Да где там наш обед, эй?

Пожилая женщина в грязном фартуке вкатила столик на колёсиках. На нём тарелки, кастрюли и нечто вроде чайника.

— Ну, хотя бы горячее, — вздохнула Даша. — Как-то она припёрла мне суп, который забыла сварить. Просто накрошила всякой фигни в холодную воду и подала.

— Не боишься желудочных инфекций? — спросил я, рассматривая не очень чистую посуду.

— Не, у меня брюхо крепкое. Да и готовит не так чтобы совсем плохо, это настоящая здешняя повариха, она спинным мозгом помнит, что куда класть. Продукты, правда, не свежак — крупы, макароны, концентраты, консервы. Хлеба нет совсем, но она печёт лепёшки, попробуйте. Если соль положить не забыла, то даже вкусно. А если забыла — солонка есть.

Повариха сгрузила еду нам на столик, и Даша, заглянув в кастрюли, сказала:

— Каша. Типа перловки, но крупа другая, не знаю, как называется. Хранится хорошо, её дофига, и на вкус не так чтобы сильно противная. Жрите смело.

Я попробовал, действительно съедобно, хотя слегка пересолена. А вот Сашке не понравилось:

— Фу, гадость.

— Да ты, я смотрю, балованная! — засмеялась Даша. — Пожила бы с моей мамкой, сырую крысу считала б за счастье. Серьёзно, она меня в восемь заперла в камере с тремя голодными крысами. Сказала: «Кто выживет, тот мне и дочь». Ну, я не посрамила наследственность. Так что жри кашу и не выпендривайся, подруга.

— А мы разве подруги?

— А разве нет? Я же тебя не убила, когда ты пнула меня в задницу. Это уже почти любовь, как по мне. Хочешь, возьму тебя в сёстры?

— Нет, спасибо, у меня родители есть. А каша невкусная. Мам, пап, я её не хочу!

— Не ешь, — сказал я. — Дело добровольное. Вон, в сумке печенье есть. Я-то в армии и похуже кашу ел, эта хоть не подгорелая.

Сашка достала из сумки печенье и довольно захрустела, торжествующе глядя на Дашку. Та покосилась завистливо, но продолжила упрямо есть кашу. Набитый рот не мешает ей рассказывать:

— Тут была церебральная чума. Куча народу сдохла сразу, в диких мучениях, башка болела, потом судороги, кома, и привет. Но многие выжили, потому что фокус я грохнула.

— Грохнула? — удивилась Аннушка.

— А что я должна была сделать? Отвезти Мелехриму, чтобы он вырастил из него дрессированную собачку, таскающую за шкирку щеночков в его пирожковую? Как по мне, синеглазок лучше топить, пока они мелкие. Ничего личного, но из них вырастают такие, как мамка. Да и мудак он был. Озабоченный мудак. При том страшненький. Вот вообще не жалко. Правда, когда коллапс прекратился, у выживших шарахнула побочка от той чумы, отупели они страшно. Вот вообще по пояс деревянные все.

— Разумеется, — сказала сердито Аннушка, — если грохнуть фокус, всегда хуже становится.

— Ой, да насрать. Там в парке есть старый дед, у него хватает ума запускать аттракционы, так что мне достаточно.

— Тебя тут посадили в тюрьму, а ты всё равно вернулась после коллапса? — спросила Сашка, запивая печенье несладким травяным чаем.

— Не, — отмахнулась Даша, — не после. Я вернулась и устроила им коллапс.

Глава 7

Обувная лавка

— Если честно, из аттракционов остались колесо обозрение и одна карусель, — рассказывает Даша Сашке. — Каруселька скучная, крутится еле-еле и скрипит, аж зубы вибрируют. Но колесо прям огонь! Пошли кататься!

Они идут впереди нас. Девушка оживлённо жестикулирует, с гордостью показывая свои выморочные владения. Если не приглядываться — и впрямь подружки, одна постарше, вторая помладше. Или даже сёстры. Хотя нет, не похожи. Сашка миленькая и производит ошибочное впечатление девочки-припевочки, а Даша вся как сломанный нож — что-то кривое, угловатое, бесполезное, но тем более опасное.

— Сколько Даше лет, как ты думаешь? — спросил я Аннушку.

— Да чёрт её знает, — ответила та задумчиво. — Выглядит на восемнадцать примерно. Но может быть и младше. Не похоже, что Грета стремилась продлить её детство. Кроме того, разные временные векторы…

— Ты думаешь, она правда уничтожила этот срез?

— Могла, — соглашается Аннушка. — Дарья природный дисруптор в силу происхождения, а Грета натаскивала, создавая оружие.

— И здорово снесла ей крышу.

— Да, девка совершенно безумная. Но знаешь, что? Я в её возрасте была сиротой, курьером-разведчиком рейдерского клана и фокусом коллапса. С головой у меня тогда было ничуть не лучше.

— Уже не хочешь её убить?

— Это было бы гуманно, правильно и предусмотрительно. Сплошные плюсы, ни одного минуса. Очень рациональное решение, которое избавило бы нас от множества проблем в будущем…

— В общем, тебе её жалко, — подытожил я.

— Ещё скажи, что тебе нет, солдат.

— «Жалко» неподходящее слово. Я не чувствую от неё опасности, вот в чём дело. Она может втравить нас в неприятности, факт, но я не сторонник профилактических ликвидаций. Этак патронов не напасёшься.

Парк, как ни странно, не вполне заброшен. Одна карусель даже работает. На ней задумчиво катается седой морщинистый старик с пустым лицом. Конструкция крутится с душераздирающим скрипом и скрежетом, но ему всё равно, сидит, глядит в пространство.

— Вот, он постоянно на ней, — объясняет Сашке Даша. — Прёт его от вращения, дебила. Эй! Эй ты, старый дурак! Оторви свою жопу и запусти моё колесо! Я кому сказала! Бегом!

Седой дед проехал ещё круг не реагируя, но потом встал, неторопливо подошёл к краю медленно вращающейся платформы и перешагнул на неподвижную площадку. Спустился по короткой лестнице и зашагал в сторону обзорного колеса.

— Пошли, — затормошила Даша Сашку, — вид оттуда отвал башки!

— Подожди, — ответила та, — мне надо сперва пописать.

— Ты что! Половина удовольствия в том, чтобы сделать это сверху!

— Уверена?

— Как ни в чём другом! Попробуй хоть раз! Где ещё можно обоссать за один раз целый парк?

— Тебе не кажется, что она нашу Сашку дурному научит? — забеспокоилась Аннушка.

— Сашка сама кого хочешь научит чему угодно, — пожал плечами я. — Но нам лучше отойти подальше и встать с наветренной стороны.

Дед дотопал до будки управления, кряхтя засунулся внутрь, чем-то пошурудил. Завыл натужно электромотор, заскрипел привод, заныли изношенные подшипники, запахло нагретой изоляцией и озоном. Колесо тяжело стронулось и медленно завращалось.

— У тебя ещё печенье есть? — спросила Даша.

— Есть, две пачки, — ответила Сашка. — В рюкзаке.

— А у меня бутылка вина и настолка.

— Я пробовала алкоголь, мне не понравилось.

— Глупости! Мне тоже вино не нравится, кислятина, но башка от него прикольно дуреет. Впрочем, не хочешь не пей, я взяла ещё бутылку лимонада. Он сладкий. Настолки любишь?

— Что это?

— Игра. Ну, такая, с кубиками, фигурками, картами…

— Я умею играть в шахматы.

— А я их терпеть не могу. Меня мамка заставляла, говорила, полезно, а я ненавижу всё полезное. Настолки совсем другое дело. Полезли, я тебе покажу. Наконец-то смогу сыграть не сама с собой! Только надо чем-то карты придавливать, а то ветер…

Они забежали на посадочную платформу и, дождавшись кабинку, запрыгнули внутрь. Колесо медленно повлекло их наверх.

— Одна робот с электронным мозгом, вторая безумная машина дисрупции, — констатировала Аннушка. — А так, посмотришь: детский, мать его, сад.

— Пошли, пока им не захотелось писать, — фыркнул я. — Пусть катаются.

* * *

Вечером Сашка спросила:

— Можно я пойду к Даше ночевать?

— Зачем? — удивился я.

— Будем сидеть в пижамах при свечах, пить сок, грызть печенье, играть в настолки. Как нормальные обычные девочки.

— Тебе этого хочется?

— Да, пап. Очень. Когда ещё попробую?

— Ну, иди. Много не пейте.

— Я только сок. А Даша почти не пьянеет. Её мама как-то раз…

— Не надо, — остановила её Аннушка, — не хочу снова слушать, как Грета измывалась над дочерью. Однажды эта старая сука подставится, и я не упущу шанс.

— Даша говорит то же самое, — сказала Сашка. — Где моя пижама?

* * *

Наутро Даша и Саша спустились к бассейну, зевая.

— Хорошо повеселились? — спросил я их.

— Да, сначала играли, потом рассказывали страшные истории, — сказала Сашка, — я победила.

— Ага, блин, — признала Даша, — я думала, меня хрен чем напугаешь, но чуть не обоссалась, потому что боялась пойти в туалет.

Девочки быстро искупались, позавтракали — снова кашей, но другой — и убежали в парк аттракционов.

— Надолго у нас каникулы? — спросил я Аннушку.

— Нет, всё это очень мило, но дел дофига, — ответила она. — Пора ехать. Пусть покатаются часок, потом заберём Сашку и рванём. Там небось уже Теконис вернулся с ключом, надо разбираться с мораториумом. И вообще что-то придумывать с этими балбесами, пока они со скуки опять чего-нибудь не наворотили.

— Есть идеи?

— Ни единой. У корректоров узкая специализация, ни к какому делу их не приспособишь, а занять чем-то надо. Не могу же их вечно содержать за свой счёт? Мои резервы почти исчерпаны. Костлявая давно вышла на самоокупаемость, а эти так и сидят на жопах ровно, да ещё и ноют, что им скучно.

— А что они — то есть вы — можете, кроме как выманивать синеглазых детишек из дохнущего среза?

— Да почти нихрена, блин. Кататься по Дороге — но глойти это могут лучше. Запрыгивать через Изнанку в коллапсные срезы — это, так сказать, наша главная фишка, но спрос на такую услугу невелик. Единственный, кто ухитрялся на этом зарабатывать, был Калеб, но он плохо кончил. Я пристроилась курьером, но это уникальная ниша, мои услуги требуются не так чтобы часто, хотя, надо сказать, оплачиваются щедро. Понятия не имею, чем этих капризных детишек нагрузить.

— Не переживай, — сказал я не очень уверенно, — не может быть, чтобы никакой ниши под такой уникальный коллектив не нашлось. Надо у Керта спросить, у него под любую фигню есть бизнес-план.

Даша и Саша вернулись почти сразу.

— Прикиньте, карусельный дед кони двинул, — сказала Даша с досадой. — Так и катается по кругу дохлый. Колесо запустить некому. Облом.

— Я предлагала его похоронить, — добавила Сашка, — но Даша решила, что пусть так и крутится. Типа символично.

— Ну да, ему вроде при жизни нравилось. Похоже, это место испортилось, тут стало совсем скучно. Куда дальше едем?

— Едем? — удивился я. — Ты что, с нами намылилась?

— Разумеется, — с не меньшим удивлением ответила Даша, — вы же не думали, что я от вас просто отстану? Когда только-только стало весело? Мы с Сашкой ещё не доиграли.

— Да, пап, — подтвердила та, — там длинные кампании, с ума сойти. Мы только второе подземелье проходим.

— И нафига ты нам сдалась? — мрачно спросила Аннушка.

— Чтобы быть на глазах, конечно. Иначе вам придётся постоянно озираться, ожидая, что я до вас доберусь!

— Зачем? — спросил я.

— Зачем что?

— Зачем доберёшься?

— Ну-у-у… Не знаю. Грета хотела, чтобы я вас нашла и убила. Но это скучно. Я вообще не очень люблю убивать, на самом деле. Есть куча вещей интереснее. Кроме того, вы мне нравитесь. В основном, Сашка, но вы тоже ничего, терпимо. Если с мамкой сравнивать, так вообще зашибись, я Сашке даже завидую немного. Но, если вы меня прогоните, я могу обидеться и передумать. Прикиньте, вот зачем вам постоянно думать о том, где я таскаюсь и что замышляю?

— А ты будешь замышлять? — уточнила Аннушка.

— Обязательно. Я вообще такая… замышлятельная. А ещё злопамятная и мстительная. И на всю башку сумасшедшая. Таких, как я, лучше держать под присмотром! — подумав, добавила: — Ну, или убивать сразу. Но меня не так просто убить, предупреждаю сразу. Я дико живучая. Меня мамка как-то раз…

— Поняла, поняла, — отмахнулась Аннушка. — Саш, что думаешь?

— Я ей ещё не все страшилки рассказала.

— А ты, солдат?

— Да пусть прокатится. Соскучится — сама сбежит.

— Чур, я спереди еду! — тут же закричала Даша. — Кстати, куда?

— Всё тебе скажи, — фыркнула Аннушка.

— Не-не, ты обещала!

— Я? Что именно?

— Боты! — девушка ткнула пальцем в её обувь. — Ты мне обещала показать, где такие берут! Едем за ботами!

* * *

Мне пришлось ехать сзади, и я решил, что больше этого не будет, потому что задний диван тут узкий и неудобный. Сашка пристроилась к моему уху и зашептала:

— Правильно сделали, что Дашу взяли. Пусть будет при нас, так спокойнее. Она, конечно, шумная, но умная и много умеет. Представь, Грета годами делала из неё оружие, а мы его раз — и себе утащили!

— Это такое себе оружие, — зашептал я. — Вроде тухлой гранаты. Не то во врага полетит, не то в руке рванёт.

— Да, — шепчет в ответ Сашка, — она сумасшедшая. То как взрослая, злая и сильная, то как ребёнок, весёлая и беззащитная. Сейчас у неё просветление, ей нравится играть со мной, она как будто впадает в детство, которого у неё не было. В любой момент может измениться и стать опасной, но лучше пусть будет у нас на глазах, понимаешь?

— Она тебе не навредит?

— Нет, вряд ли. А если и да — пусть лучше мне. Отвезёте мою голову маме Алине, она что-нибудь придумает.

— Ездить с твоей головой в багаже не особо удобно. В целом виде ты мне больше нравишься.

— Конечно, пап. Но я думаю, Даша ничего мне не сделает. По крайней мере, пока мы не доиграем кампанию, а они очень длинные!

Сашка привалилась к моему плечу и заснула, вскоре усыпив своим ровным сопением и меня.

* * *

Здешний срез похож и не похож на постколлапсник. Вроде бы и пустовато, но дорога накатанная, на ней свежие следы. Вскоре навстречу нам проехал удивительный аппарат — шасси от какого-то старого трака, поверх которого водружена самодельная деревянная кабина, покрашенная в красный и расписанная золотыми цветами. Вместо кузова — фургон, в который вполне можно было бы запрягать лошадей. Вид у него жилой — из окон немедленно высунулись чумазые дети, завопили и замахали нам руками. Бородатый водитель поприветствовал «Чёрта» длинным пронзительным сигналом, Аннушка ответила тем же, и мы разъехались.

— На цыган похожи, — сказал я, разбуженный этими гудками.

— Это и есть цыгане. Рома́ дрома́, народ Дороги. Жаль с нами нет Донки, у неё тут наверняка нашлись бы знакомые. Правда, они вряд ли бы её узнали.

Навстречу проехало ещё несколько машин, представляющих собой вариации на тему старых грузовиков, пикапов и фургонов разной степени ушатанности, раскрашенных в яркие цвета и держащихся на проволоке и цветных верёвочках. Все они здоровались с нами и друг с другом протяжными гудками, их водители и пассажиры махали руками и орали, так что поспать больше не удалось. Шумное местечко.

— И чем они занимаются? — спросил я.

— Мелкой торговлей, кражами, мародёркой пустошей, народными ремёслами. У них неплохой рыночек, маленький, но с интересным ассортиментом. Со времён Малкицадака сильно захирели, конечно. Сейчас баро́ один из его внуков, в Чёрный город им уже не вернуться, но несколько мелких караванчиков есть. В меру сил нынешних глойти таскаются по Дороге, торгуют, меняются, смотрят, где что плохо лежит. За машиной тут нужен глаз да глаз. Мою, скорее всего, не тронут, но лучше без присмотра не бросать, могут попятить что-нибудь из кузова.

— Детей не воруют? — я взъерошил волосы зевающей Сашке.

— Путь только попробуют! — сердито заявила вдруг Даша. — Я за Сашку им такое устрою!

— Перестань, — ответила Аннушка, — это просто слухи. Они не воруют детей, а подбирают сирот, это разные вещи. В постколлапсниках хреновая выживаемость малолеток, рома дрома вывозят их, если могут. Оставляют в таборе, растят, как умеют. Может, и не лучшая судьба, но они хотя бы живы.

Рынок вполне обычный, сельский, только очень шумный и бестолковый. Мы оставили машину на импровизированной парковке под наблюдением Саши, вокруг которой сразу закрутился крикливый хоровод босоногих и чумазых цыганских детишек. Сашка смотрит на них с этнографическим любопытством, устроившись с книжкой. Она вообще постоянно читает, таская в рюкзачке пару мелефитских книг, подрезанных, видимо, в заброшенной локали со сломанным мораториумом.

— Думал, ты их сосканировала сразу, — удивился я.

— Да, для мамы. Но мелефитские книги нужно именно читать. Они бесконечно открывают новые и новые связи между описанными явлениями.

— Тебе это интересно?

— Да, очень. Только не проси рассказать, о чём там, это так не работает.

— Куда уж мне, — вздохнул я. — Приглядывай тут, чтобы чего не спёрли, а мы прогуляемся.

На прилавках горами овощи и фрукты, кучами какой-то технический мусор, тут же готовится остро пахнущая еда.

— Я не знаю, что это, — решительно сказала Даша, — но я это хочу!

Молодая темноволосая цыганка помешивает ароматное варево, радостно улыбается, говорит что-то, судя, по тону одобрительное, но языка я не понимаю и развожу руками.

— Тэкарэлэ́с хабэ́н? Ро́мни кэравэ́ла! Камэ́лпэ тэха́с мас? Без ловэ́нги!

— Спрашивает, хотите ли вы похлёбки с мясом, которую она готовит, — помогла светловолосая женщина из-за соседнего прилавка. Она тоже одета в пёструю накидку с платком, но совершенно не похожа на цыганку. — Бесплатно!

— Ещё как хочу! — заявила Даша. — Достало жрать каши, которые либо пересолены, либо недосолены. Я от одного запаха уже слюной захлебнулась!

Черноволосая засмеялась, плеснула черпаком в глиняную миску, протянула её девушке:

— Тэха́с, чаюри́! Ту камэ́с, га́джо? — это уже мне.

Я догадался без перевода и кивнул. Глядя, как Даша наворачивает ароматное хлёбово, тоже проголодался.

— Мишто́? — спрашивает цыганка у девушки.

— Очень вкусно! Ваще огонь!

Я получил горячую миску, ложку, кусок хлеба и присел рядом на лавочке. Аннушка, глядя на нас, тоже не устояла. Похлёбка наваристая, очень острая, но при том удивительно вкусная. Нам редко удаётся поесть нормально, всё больше походная сухомятка, а тут прямо праздник живота.

— Я бы хотел заплатить ей, — обратился я к белокурой соседке.

Та что-то быстро прощебетала, черноволосая пожала плечами и сказала:

— Сумнака́й, руп, ловэ́.

— Серебро, золото, другие деньги, — пояснила светлая.

— У меня есть здешние, — успокоила меня Аннушка, доставая из кармана пару блестящих монеток.

Цыганка радостно закивала, убирая их в карман фартука.

Пожилая женщина-сапожник в кожаном фартуке сидит в дальнем углу рынка и возится с поставленным на верстак ботинком.

— Бахталэ́с, — кивает она Аннушке. — Неужели уже сносила?

— Нет, Эйш, нужна ещё одна пара.

— Мужикам не делаю, ты же знаешь! — покосилась на меня сапожница. — Даже если он твой.

— Нет, вот этой девице.

— Дочка?

— Типа двоюродной племянницы, пожалуй.

— Давай ногу, двоюродная. Сними свои опорки и ставь копытце сюда, — она указала на низкий табурет. — Учти, тут не супермаркет, модель одна.

— Хочу как у неё! — заявила Даша, показывая на Аннушку.

— Тогда ты по адресу. Ногу!

Даша разулась, закатала штанину, поставила узкую ступню на табурет. Я заметил, что старых шрамов на ногах у неё не меньше, чем у моей подруги. Наверное, одна школа. Спортивная. Где играют в футбол моргенштернами.

Сапожница приложила к ноге деревянное устройство из планочек, сначала в одной плоскости, потом в другой, что-то пометила карандашиком в книжке. Спросила:

— Цвет такой же?

— Да! Точно такой!

— Убирай ногу. Срок обычный, цена обычная.

— Это как? — растерялась Даша.

— Я тебе потом объясню, — сказала Аннушка, беря её за плечо, — спасибо, Эйш, вот твоя плата.

Она быстро сунула что-то в руку женщине.

Мы отошли в сторонку.

— Через неделю будет готово, я расплатилась, забрать сможешь сама. Найдёшь сюда дорогу?

— Да, конечно, — оглянулась Даша. — Вообще не вопрос. А что ты ей дала? Я хотела сама заплатить.

— У тебя нет того, что ей нужно, а другую плату она не берёт. Забудь.

— Да, но…

— Хочешь поспорить? Отменить заказ ещё не поздно.

— Нет, — буркнула недовольно Даша. — Но я не ребёнок. Я могу сама о себе позаботиться!

— Конечно можешь. Но это особый случай. Пошли, нам надо поговорить с баро́.

— Зачем?

— Потому что это вежливо. Потому что иначе он обидится. Потому что ему скучно и хочется поболтать. Потому что я так сказала, чёрт побери!

— Ладно, ладно, как скажешь!

— Кстати, раз ты не ребёнок — готовься.

— К чему это?

— Придётся много пить.

* * *

Баро седобородый, весёлый и, обаятельный, с обязательным комплектом представительских аксессуаров: золотой цепью, золотыми браслетами, золотыми перстнями и алой рубахой. Ослепительная улыбка.

— Те аве́н бахтале́! Бахталэ́с, Аннушка! Сыр ту дживэ́са?

— Неплохо живу, Гудада, не жалуюсь. А как твои дела?

— Мэ шука́р, — махнул рукой он, — нормально. А кто эти люди с тобой?

— Это Лёха…

— Ту ансуриме́ сан? — перебил он с интересом.

— Нет, мы не женаты. Просто близкий друг.

— Сар бушёс, ча́юри? — обратился он к Даше.

— Даша её зовут, — ответила Аннушка. — Племянница. Двоюродная.

— Ката́р аве́с? Откуда и куда ты сегодня?

— Долго объяснять, Гудада. Заскакивала к Эйш, заказала девочке ботинки.

— Привезла ей лекарство?

— Да, конечно.

— Наи́с ту́кэ! Если бы не ты, она бы умерла уже. Рома́ нельзя появляться на Альтерионе, пхагэ́л тут дэвэ́л! Перекупщики заламывают такие цены, что мы всем табором и одной дозы не купим, а ты меняешь на ботинки. Мэ тут кама́м, Аннушка! Те ажюти́л туме о дел!

— Пустое, Гудада. Я курьер, мне несложно. И ботинки у неё отличные. Как торговля, как табор?

— На́шука, не очень. Новые люди пришли на дрома́, Дорогу. Плохие люди, не любят рома́. Ты слышала о них? Называют себя «сотор».

— Слышала, Гудада.

— Говорят, у них главным Гремарх Корнивол, это так?

— Да, это так.

— Беда, — вздохнул баро. — Старый джюке́л ненавидел Малки, ненавидел нас всех, он будет мстить, как мстят трусы, получившие власть. Он запретил своим торговать с нами, а тех, кто его поддерживает, всё больше. Рынки для нас закрыты, куда везти товар?

— Не все закрыты, — покачала головой Аннушка. — Многим не нравится «СОТор», люди организуются. Новый рынок в локали Библиотека, слышал?

— Слухи ходят, — неопределённо покрутил пальцами в воздухе баро. Звякнули перстни.

— Это хорошее место, Гудада. Рынок держат наши люди.

— Это далеко, надо много топлива, у нас слабые глойти…

— Терминал даёт скидки на бенз тем, кто не работает с гранжем. Керта помнишь?

— Тот, чья ру́мны держит Завод?

— Он самый.

— Да, годяви́р ча́воро, умный мальчик.

— Он сейчас строит новые маршруты, через кросс-локусы. Это дольше, но глойти не нужны, можно провести много машин, много груза, торговля становится выгодней. Я оставлю тебе контакты.

— Ты принесла мне хорошую весть, Аннушка, — разулыбался золотой улыбкой баро. — За это надо выпить!

— Можно подумать, ты бы не выпил, если бы принесла дурную.

— Тогда я бы пил с горя, а так с надеждой! Эй, чаюри, соде́нги сан? — обратился он к заскучавшей Даше.

— Он спрашивает, сколько тебе лет, — перевела Аннушка.

— Достаточно, — ответила та решительно.

— Тогда… — баро выудил из-под кресла початую бутылку водки и ловко, отработанным движением, разлил её по стоящим на столике рюмкам. — Брави́нта! Пье́са!

Пришлось пить.

Глава 8

Вечер при свечах

Пить пришлось много. Узнав, что с нами дочь, Гудада немедленно возжелал её увидеть и послал какого-то цыганёнка за Сашкой. Тот вернулся полбутылки спустя и сказал, что девочка ему не поверила. Высмеяла и сказала, что будет охранять машину, как папа велел.

— Всё-таки это дад, отец твоей чая́лэ? — смеялся баро. — А говорила, что не муж!

— Не муж, — хмурится Аннушка, — так вышло.

Водка ей не нравится, но она стоически пьёт наравне со всеми.

Гудада самокритично признает, что машина требует охраны, и даже его личные гости не вполне гарантированы от мелких заимствований имущества. И его осеняет гениальная мысль: раз Сашка не идёт к нам, то мы идём к Сашке!

В результате организуется целая процессия из молодых и совсем юных цыган обоего пола, которые, весело гомоня и приплясывая, тащат на парковку мебель, бутылки и закуски. Бутылку спустя там уже стоит шатёр, наяривает импровизированный оркестрик, а вокруг пляшет человек примерно сто. Или у меня двоится в глазах. Я держусь только за счёт остатков вторичного ихора, которым щедро наделила меня Донка, ну, и за счёт привычки к водке. Саша, скромно приняв от баро щедрую порцию восхвалений её красоты и сходства с матерью, выпила с нами стакан сока, что-то поела и ушла в машину читать книжку.

— Какая хорошая девочка! — умилился баро. — Эй, ты не хочешь стать цыганкой?

— Нет, спасибо, — отказалась Сашка. — Я не умею гадать и воровать лошадей, а ещё мне не идут серьги.

Гудада ржал так, что чуть не упал со стула, и предложил выпить за детей, которых лично у него… Цыгану пришлось созывать женщин, чтобы уточнить цифру, и он её назвал с точностью плюс-минус три, но я сразу же забыл результат подсчетов, потому что был уже слишком пьян.

Дашу мы в какой-то момент потеряли, она уснула лицом в стол, я отнёс её и положил в кузов на спальник. Закончилась вся эта эпопея пьяным вождением, потому что Аннушка категорически отказалась ночевать у цыган.

— Не ссы солдат, не впервой, — заявила она, с трудом взгромоздившись за руль.

«Чёрт» взревел мотором, рванул в поля и почти сразу нырнул в туман Дороги, от чего я испытал большое облегчение, потому что тут хотя бы задавить некого. Вынырнули на пустынном ночном побережье неизвестного моря неизвестного мира, бросили на песок спальники и уснули, как убитые. Сашка осталась читать при свете фонарика.

* * *

— Клянусь Ушедшими, какая же дрянь эта водка! — стонет с утра Даша. — В ту сторону не ходите, я заблевала там весь берег, а жрать мою блевотину вылезли какие-то крайне мерзкие твари. Судя по их виду, купаться тут тоже не стоит.

— Плевать! — полураздетая Аннушка сидит на траве и решительно смотрит в сторону моря. — Я сама сейчас достаточно мерзкая тварь, так что никто не встанет между мной и купанием.

— Я тоже хочу купаться, — заявила Сашка. — Но сначала посмотрю, не съедят ли вас.

— Водка как водка, — оценил своё состояние я, — просто её было слишком много.

— У цыган всегда так, — Аннушка решительно направилась к воде, на ходу сбрасывая бельё, — ни в чём меры не знают. Приходится соответствовать, иначе обида.

Никакие мерзкие твари её не съели, так что вслед за ней осторожно зашла Сашка.

— Вода тёплая, — сказала она Даше. — Иди купаться.

— Мне плохо! — ответила та. — Я думала, что вообще не могу так нажраться! Но нажралась! А теперь меня тошнит!

— Искупайся, станет легче.

— Обещаешь?

— Клянусь!

— Ладно, — Даша разделась и осторожно подошла к воде. — Там точно нет никого мерзкого?

— Хуже нас? — засмеялась Сашка.

— Резонное уточнение, — вздохнула девушка и неохотно вошла в воду.

Пока все купались, пока я варил кофе, день уже в разгаре. Пора ехать дальше, но нам лень.

— Давайте ещё тут побудем? — просит Сашка. — Погода хорошая, вода отличная, а я ник… то есть давно не купалась.

— Я тоже, — мрачно сказала Даша. — Давно. Мамка меня чуть не утопила в море, когда мне было примерно пять. Но плавать я научилась, что да, то да. С тех пор в первый раз. Оказывается, это даже приятно, если не надо догонять уплывающую от тебя лодку, и никто не отпихивает тебя от неё веслом.

— Можем и остаться, — пожала плечами Аннушка. — Большой спешки нет. Пообедаем, опять искупаемся, можем даже переночевать.

— Ночные купания! — обрадовалась Сашка. — Страшные истории на ночь!

— Да ну тебя, — отмахнулась Даша, — я в прошлый раз еле уснула.

— Там что-то вроде кемпинга, или мне кажется? — спросил я, вглядываясь в линию берега. — Может, доедем и там расположимся? Всё не на виду торчать.

— Да, — согласилась Аннушка, — что-то давно нас никто не убивал. Начинаю беспокоиться. Да и вообще, кто знает, что в этом срезе выжило…

— Спать пьяными на берегу вам это не помешало, — укоризненно отметила Сашка.

— То пьяными, — отмахнулся я. — Да и обошлось же.

— Ничего, я не спала, книжка интересная. Заодно и присматривала за вами. Тут, кстати, очень красивая луна, огромная такая! Никогда раньше такой большой не видела.

— Дай книжку заценить, — попросила Даша.

Взвесив в руке томик с пластиковыми страницами, она раскрыла его наугад, посмотрела, пролистала, закрыла, вернула.

— Это же мелефитский метароман. Неужели тебе нравится?

— Да, — уверенно кивнула Саша, — очень интересно. А тебе нет?

— Ну… Мамка меня заставила выучить язык и потом лупила книгой по башке, пока я не освоила их долбанутый метод чтения. Как по мне, их надо было всех убить из жалости, потому что жить с такими вывернутыми мозгами должно быть мучительно больно. Может быть, так и случилось, потому что живого мелефита никто никогда не видел. Не думала, что кто-то читает такое добровольно.

— А мне они нравятся гораздо больше, чем обычные книги, — Сашка аккуратно засунула томик в рюкзак. — Столько смыслов! Столько слоёв! Столько уровней! Меня просто завораживает эта фрактальность. Жаль, успела утащить всего три штуки. Хочется ещё и ещё.

— У меня дома приличная библиотека, — призналась Аннушка. — Но я не испытываю удовольствия от мелефитского чтива, потому что мозги набекрень съезжают. Читаю как справочники, если надо что-то уточнить, а спросить не у кого. Про всякую древнюю фигню это часто единственный источник. Чёрт их разберёт, почему они не могли написать то же самое нормально?

— Потому что это сразу стало бы неправдой. Это как карты, когда разрез шара на плоскость.

— Проекция Меркатора? — блеснул эрудицией я.

Мне неловко, что все со знанием дела обсуждают область, где я вообще полный нуль. Для меня Сашкина книга просто листы со странными закорючками и расплывчатыми картинками.

— Не знаю этого слова, — ответила Сашка, — но если глобус спроецировать на лист, то получится очень наглядная и понятная, но совершенно неправильная картинка с искажёнными пропорциями. А мелефитская фрактальная литература описывает Мультиверсум максимально точно, но её, как глобус, надо крутить перед глазами.

— Пока не затошнит, — добавила Даша. — У меня лично сразу начинается морская болезнь. И голова чешется там, где мамка набила шишки. Не знаю, как насчёт точности, но твёрдые они — весь трындец.

* * *

Домики на берегу не то рыбацкие, не то туристические, заброшены давно, но окна местами целы, а внутри относительно чисто. Есть деревянные кровати, столы, стулья, а больше нам ничего и не надо. До вечера купались, валялись на пляже, ели, просто отдыхали. Аннушка помыла машину, девчонки плескались в воде, а я думал, что это картинка из моих фантазий. Примерно таким я представлял себе семейное счастье, когда сдуру женился. «Приезжаем мы такие с женой и детьми на курорт…» Не сбылось, но до сих пор при виде играющих в прибое детей что-то тоскливо ёкает, хотя Даша уже не ребёнок, а Сашка не ребёнок вообще. Зато у меня есть Аннушка. Или почти есть. Мы пока вместе. Это уже много.

Вечером, когда ветер с моря начал свежеть, перебрались в помещение. Сашка нашла в кладовке коробку разнокалиберных свечей, расставила их по столу и зажгла, сказав, что так уютнее. И действительно, сидеть при свечах, когда за тонкими дощатыми стенами посвистывает ветер, а внутри пахнет морем и парафином, оказалось очень приятно. На топчаны накидали спальники, расселись, расслабились. Пить после вчерашнего не хотелось совсем.

— Давайте рассказывать истории! — потребовала Сашенция.

— Не, ну его нафиг, — отмахнулась Даша. — У тебя фантазия безумная. Я не потяну такое же выдумать.

— Я тоже выдумщик так себе, — признался я.

— Не обязательно выдумывать. Можно рассказать историю из жизни. Или сказку. Или страшилку. Но лучше всего что-то про себя.

— Про себя рассказывать — подставляться, — засомневалась Даша. — Узнают твои слабости, и…

— Тогда не о себе. Расскажите о самом странном месте, мире или срезе, который вы видели! Ну, давайте! Такой классный вечер! Будет здорово!

— Ладно, — сдалась Даша. — Давайте травить байки.

— Конечно, конечно! — обрадовалась Сашка. — Кто говорит, держит в руках свечу. Такие правила!

Даша взяла в руки свечу, села поудобнее и задумалась.

— Знаете, — сказала она неуверенно, — вот вроде столько всего жизни было, а так и не знаю, что рассказать. В общем, хотите верьте, хотите нет, но были мы как-то с мамкой в срезе, где местные безобиднее белых мышей. Такие зайчики-кролички, что даже матом друг друга не обложат, не то чтобы в морду дать. А ежели у кого прорвётся в сердцах, то его сразу пакуют и увозят башку лечить, потому что, мол, нормальный человек никогда другого не обидит, а раз обидел, то в голове что-то сломалось. И лечат, значит. По местному телевидению всё время показывают: вот очередной счастливый гражданин вернулся к нормальной жизни и теперь даже мух не бьёт, а уговаривает.

Надо сказать, мамка меня как раз перед этим выходом отлупила так, что пришлось регенератор альтерионский тратить, иначе я встать не могла, не говоря уже об сесть. За реген мне ещё отдельно влетело, потому что он дорогой, как чёрт знает что. Не то чтобы она меня отходила ремнём совсем без повода, нет, поводов у неё каждый раз находилось дофига, но тогда как-то очень обидно стало. Боли я не очень боюсь, с детства вся жопа шрам на шраме, но унизить она умеет при этом как никто. Короче, таскаемся мы по этому срезу, у мамки на него заказ, дел дофига, а я всё время думаю себе такая, как бы здорово мамку тут полечить! Чтобы она, значит, не так сильно меня била. Но так и не придумала. Взбесить её, конечно, всегда было куда проще, чем не взбесить, но она же хитрая. На людях даже подзатыльник никогда не отвесит: «Дашенька-Дашенька, что же ты, дорогая, ми-ми-ми, сю-сю-сю». А потом, когда никто не видит, всю шкуру с жопы ремнём сдерёт… Но я же не про неё, а про срез, да. В общем, у них ни армии, ни полиции, а только психическая медицина. Не знаю, как она справляется — может, в попу целует, а может, током бьёт, — но безопасность там была абсолютная. Что такое «оружие», вообще не знали, и слова такого не было. И всякого спорта мордобойного, ни бокса, ни чтобы ногами по морде, ни-ни. Даже футбола. Только бегалки-догонялки, прыгалки-скакалки и прочее кто выше-быстрее, да и то без большого энтузиазма. Мне сначала дико понравилось, вот бы, думаю, пожить в таком, а то вечно то по морде, то по шее, то по жопе. Но потом пригляделась — и раздумала. Скучно там неимоверно. Все только работают, учатся и детишек делают, а развлечений полный ноль. Кино такое унылое, что зубы чешутся, я даже книги пробовала со скуки читать — но там ровно та же фигня. А им ничего, довольные ходят, улыбаются, здороваются, вежливые до омерзения. Мы там всего-то месяц проторчали, а я уже выть с тоски была готова. Вот такое странное место.

— И где это? — спросила Аннушка. — Никогда о таком не слышала.

— Да нигде уже, — махнула рукой Даша. — Мамка там нашла, что искала, потом меня бросила и умотала к Мелехриму типа совещаться. Я прям недели две не знала куда себя деть. А потом она вернулась, и мы там всё расхреначили к чертям.

— Расхреначили? — спросил я. — Целый срез?

— Ой, тоже мне проблема. Местные порталами развлекались, куда-то не туда сунулись, ну и, чтобы ручки им шаловливые укоротить, мы взорвали маяк Ушедших, от которого всё хозяйство питалось.

— Взорвали? — удивилась Аннушка. — Это же невозможно. Они неуничтожимы.

— А вот поди ж ты. Правда, заслуга не моя, это всё мамка. Я охрану только стазиснула. А она кристаллы синие вытащила, вставила вместо них алые и врубила маяк на передачу. После чего двери все закрыла и заблокировала. Красиво было — жуть! Мы издали полюбовались: алый луч в небо, оно наливается багровым, как будто кровью плеснули, потом земля начинает дрожать, потом трястись, а потом ка-а-ак шарахнет! Дало так, что весь мир содрогнулся, пришлось свалить, пока ударная волна до нас не дошла. В общем, думаю, нет больше того среза, обычный постколлапсник пустой. Всё-таки мамка моя хоть и сволочь, но скучно с ней никогда не было. Умеет красиво зажечь. Да ты и сама знаешь, она же твой срез когда-то заколлапсила.

— Да, — ответила Аннушка очень сухим тоном, — знаю. И много коллапсов ты вызвала?

— Да, — равнодушно ответила Даша. — Не знаю точно, я начала раньше, чем научилась считать. Мамка меня натаскивала, сколько себя помню, и годам к десяти мне это стало как жопу почесать. Если я быстро справлялась, то получала конфетку.

— Конфетку?

— Или пироженку. Или возможность поспать на мягком в тепле. Или посмотреть мультфильм.

— И как быстро ты можешь создать коллапс?

— Что ты привязалась? — нахмурилась Даша. — От среза зависит. Чем больше сенсуса, тем легче. Неделю, месяц, день — как повезёт. Иногда ситуация настолько на грани, что мне достаточно выйти из Изнанки, сказать: «Ну, понеслась!» — и оно несётся.

— И тебе не было… ну, не знаю… не по себе? — спросила Сашка. — Ведь в коллапсе гибнут люди.

— Нет, — спокойно отмахнулась Даша, — ничуть. Мне мамка всё объяснила. Они просто планктон. Мелкая никчёмная хрень, которая собирает в себя питательные вещества из воды, чтобы однажды их всосал в себя синий кит.

— А кит — это ты? — поинтересовался я.

— Нет, я китобой. Иногда, нечасто, мамка разрешала мне убить фокус. Ради этих моментов я и жила, за них прощала мамке всё. Коллапс — это само по себе вкусно, но сожрать сенсус из полусозревшего фокуса… Даже не с чем сравнить.

— Ты сенсус-зависимая, как Калеб, — неожиданно сказала Аннушка. — Я права?

— Да, меня мамка им чуть ли не вместо сиськи вскармливала. То есть, на самом деле, я не знаю, кормила ли она меня грудью, но сенсус давала с детства. Если ей что-то не нравилось, сажала на голодный паёк, и это было хуже ремня. Если у меня начнётся ломка, вы сами увидите.

— Да вы не ссыте, у меня есть, — Даша порылась в сумочке и достала красновато-бурый шарик размером с теннисный мяч. — Я покупаю у Мафсалы.

— А почему он красный? — заинтересовалась Аннушка. — Никогда не видела такого. Цвет что-то значит?

— Ага, — кивнула девушка, — они очень разные. Реально помогает, хотя дико дорогой. Стараюсь не перебирать.

— Не знаешь, почему разные?

— Я спрашивала, Мафсала сказал, что для этого сенсус собирают в разные моменты. Грубо говоря, когда люди умирают на войне, выделяется один сенсус, когда от эпидемии — другой, от голода и холода — третий… Есть компания, которая специализируется на составлении изысканных букетов, сочетая разные цвета в композиции удивительной красоты и вкуса. Это как с вином, на каждый сорт есть свои ценители.

— Но это же дорого, разве нет?

— Один из самых дорогих товаров в Мультиверсуме, — вздохнула Даша. — Не спрашивайте, чем я плачу, ладно?

— Как скажешь, — пожала плечами Аннушка. — Но я догадываюсь.

— Вот и держи свои догадки при себе. И вообще, мы собирались истории рассказывать или меня допрашивать? Кто там следующий?

— Да хоть бы и я, — сказала Аннушка. — Я курьер, изрядно помоталась, видела много странных мест… Чёрт, нестранных я, наверное, видела меньше. Расскажу вам про одно местечко. Раньше его хорошо знали караванщики, но теперь вспомнят разве что такие ветераны, как Донка, а их почти не осталось. В общем, это мост. Огромное сооружение длиной в полтора десятка километров, которое никуда не ведёт.

— Это как? — удивился я.

— Когда-то он пересекал большой пролив между материками, соединяя две части огромного мегаполиса. Под ним проходили суда океанского класса, поэтому полотно подняли очень высоко, сотня метров над уровнем моря. Когда начался коллапс, обе части города решили, что на другой стороне безопаснее, прыгнули в машины и рванули навстречу друг другу. Мост встал в мёртвой пробке, и, когда внизу разлился ядовитый туман, он оказался единственным сооружением, которое над ним возвышалось. Город с обеих сторон затопило полностью, там все погибли, а застрявшие в пробке выжили, над проливом уровень был ниже. Спуститься с моста уцелевшие не могли, некуда, остались жить там. Первое время питались тем, что захватили с собой при бегстве, потом некоторые погибли в борьбе за остаток ресурсов. Говорят, были случаи людоедства… Но как-то приспособились. Из машин сделали жилища и инструменты, научились ловить рыбу в проливе, ставить ловушки на птиц в вантах моста, собирать дождевую воду и росу. А потом оказалось, что по мосту проходит удобная караванная дорога. Они сначала просили подаяние и предлагали немудрёные услуги, типа мытья машин и проституции за еду, а потом осмелели, поставили шлагбаум и стали брать оплату за проезд. Немного, любыми товарами, едой и водой. Топология была в их пользу — объезжать оказалось далеко и неудобно, оплата не напрягала, людей жалели, так что платили и даже делились излишками просто так. Караванщики тогда были не то, что сейчас, зарабатывали гораздо больше, могли себе позволить. Помогать на Дороге считалось за правило, а не исключение, а мост был как бы частью Дороги. Постепенно там образовалось даже что-то вроде рынка, потому что место бойкое.

Местные приспособились нырять в свой туман, который со временем перестал убивать мгновенно, добывая в погибшем городе всякие штуки на продажу. Ныряльщиков выбирали жребием, сажали в закрытую машину и скатывали на тросе с моста, там они выскакивали, хватали и ближайшем магазине что ближе к выходу, прыгали обратно, их тащили всем мостом наверх. Всё это время они старались не дышать, но через кожу яд тоже действовал, так что жили они недолго, и община их очень уважала. У них даже «Памятник ныряльщику» стоял, из кузовного железа сделанный. Не скажу, что красивый, но оригинальный как минимум. А уж какой вид был с моста лунной ночью! Иногда люди приезжали туда просто посидеть на обзорной площадке, встретить рассвет, но изюминкой стала популярность моста у суицидников. Прыгнуть вниз, где сквозь слой красивого, но ядовитого тумана просвечивала синяя вода пролива, стало модной темой для тех, кто хотел закончить жизнь досрочно, но красиво. Быстро нашлись те, кто сделал из этого комплексную услугу — суицид-вояж. На комфортабельном микроавтобусе с кондиционером и баром, под заказанную музыку доставляли клиента к указанному часу: кто-то хотел убиться на рассвете, кто-то на закате, кто-то в полночь при полной луне…

Можно было захватить друзей, чтобы они тебя поддержали до и оплакали после, или нанять плакальщиков, если друзей нет и хочешь убиться от одиночества. Видеосъёмка оплачивается отдельно. Романтично, красиво, стильно и модно. Некоторые раз по пять приезжали.

— В смысле? — поразился я. — Пять раз самоубились?

— Тех, кто в последний момент передумал, доставляли домой бесплатно, по пути поздравляя со вторым рождением. Довольный клиент — постоянный клиент!

— Класс, — восхитилась Даша. — Шикарный бизнес. А подарочные карты есть? Я бы мамке послала…

— Когда торговля по Дороге начала дохнуть, тот маршрут отвалился одним из первых. По мосту перестали ходить караваны, аборигенам снова пришлось перейти на птиц и рыбу, но они уже разбаловались и не захотели. Многие ушли с караванщиками, надеясь пристроиться в других срезах, а последние оставшиеся взялись за руки и спрыгнули с моста. Воспользовались, так сказать, собственным сервисом.

— Какая-то невесёлая в итоге вышла история, — сказала Сашка расстроенно.

— Уж какая есть, — пожала плечами Аннушка. — Твоя очередь, солдат.

Глава 9

Обратная проекция

Я взял в руки свечку и задумался. Подвизаясь сталкером, повидал немало срезов, но интересного в них было немного. Сначала необычно тем, что это другой мир, даже если там только пыльные руины с выветренными костями бывших жителей, но к этому быстро привыкаешь. Вскоре переходы становятся рутиной, поиск — работой, и заброшки сливаются в одну бесконечную помойку. Любой мир без людей — просто ещё одна пустошь, а сталкеры таскаются именно по таким.

— Попал как-то в одно странное местечко, — начал рассказ я. — Случайно. Встретил на маршруте бандюков, не рейдеров (эти больше по Дороге шакалят), а посконных, наших. Консигнаторы, конечно, дают крышу, но на маршруте закон тайга, и сталкеру, чтобы пожаловаться на гоп-стоп, его надо сначала пережить. Их было восемь рыл с «калашами», а у меня только дробан, не обзавёлся тогда ещё автоматом. В стычке я не то убил, не то сильно ранил одного, чем сильно их разозлил. Бандиты думали, что загнали меня в угол, отрезав от кросс-локуса, а я так не думал, потому что почуял другой. Понятия не имел, куда он ведёт, в базе его не было, но шансы выглядели всяко лучше, чем один на пятерых. Зачем рисковать, если можно отсидеться и вернуться на маршрут, когда они меня потеряют? Мало кто умеет чувствовать недокументированные кросс-локусы, так что того, что они пойдут за мной, я не опасался.

Проход оказался в заброшенном бункере, к счастью, открытом, иначе биться в бронированные ворота было бы бесполезно. Искали меня с большим энтузиазмом, пыльные руины не давали шансов скрыть следы, так что я послушал крики «Выходи, падла, всё равно найдём!», подумал, а не устроить ли в таком удобном месте засаду, потом решил, что патронов мало, а у них могут быть гранаты, и тогда мне в узких коридорах придётся туго. Дверца нашлась в дальнем углу, стальная, с запирающими рычагами. За ней тупик, небольшое помещение с бетонными стенами и местами крепления чего-то массивного и железного на полу. Генераторная, или место установки ФВУ, или что-то ещё в этом роде. Судя по состоянию города, аборигены любили повоевать, так что убежище явно не декоративное. Закрыл за собой дверь, произвёл внутри себя привычное усилие по переключению реальностей, открыл и вышел.

Сначала показалось, что проход не сработал — коридор почти ничем не отличался, но потом заметил, что в нём заметно чище. Нет толстого слоя пыли на полу, на котором в предыдущем срезе отпечатались мои следы. Сидеть у двери было бы глупо, скучно и долго, энтузиазма бандитов, по моим прикидкам, хватило бы на день поисков, не меньше, так что имело смысл отойти подальше и поискать ещё какой-нибудь проход. Вдруг я их просто обойду?

Бетонный коридор с кабельными связками на стенах, закрытые железные двери. Одну я из любопытства открыл — ничего интересного, пустое помещение с затхлым воздухом. В этой части бункера оказалось на удивление холодно, температура была по ощущениям чуть выше нуля, пришлось достать из рюкзака куртку и свитер. При этом внизу, вдоль стены, шла ребристая труба отопления, я потрогал её и удивился — она была тёплая! Я посветил фонариком, нашёл выключатель, повернул его, и на стенах зажглись тусклые лампы. Бункер имеет энергию, а значит, тут кто-то живёт!

При свете стало очень заметно, что сооружение весьма старое и довольно запущенное. Краска со стен облезла, железные детали тронуты ржавчиной, на трубах следы давних протечек, пахнет коррозией, сыростью и плесенью и, несмотря на работающее отопление, чертовски холодно. Именно холод побудил меня идти дальше, при такой температуре долго не высидишь. Если здесь есть люди — а они наверняка есть, — то в месте их обитания будет теплее. Скорее всего, я вылез в неиспользуемых помещениях, где из экономии поддерживается минимальная температура.

Риск проникновения в жилую зону был очевиден — бункер чертовски похож на военный объект, а военные обычно сильно напрягаются, когда обнаруживают незнакомых вооружённых людей в собственном чулане. Тем не менее, я решил рискнуть — запущенный вид помещений давал надежду, что охраняется это место плохо или вообще никак. Может быть, удастся договориться. В конце концов, мне от них ничего не надо, просто посидеть в тепле или выйти к следующему проходу, если таковой тут найдётся. Я прислушался к миру, проверяя наличие выхода. Думал, что слишком близкий вход забьёт мне восприятие, обычно надо отойти подальше, но оказалось, что я и входного не чувствую! Несмотря на мороз, облился холодным потом, кинулся в помещение, через которое вошёл, захлопнул дверь, напрягся — ничего. Как и не было тут кросс-локуса. Визит к обитателям бункера стал неизбежен. Я дошёл до двери в конце коридора, повернул массивную железную ручку и, отряхивая ладони от ржавчины, вошёл.

Внутри действительно было теплее, хотя всё равно прохладно. Градусов десять-пятнадцать. Горели редкие тусклые лампы, на полу истёртая до дыр красная ковровая дорожка, но пыли мало, тут явно убирали, хотя и не очень тщательно и не слишком часто. Я укрепился в подозрениях, что этот объект переживает не лучшие времена, а значит, возможно, не особо тщательно охраняется. И действительно — я ходил по коридорам совершенно свободно, не встретив вообще никого. За закрытыми дверями были комнаты-казармы с пустыми койками, комнаты-кабинеты с пыльными казёнными столами, комнаты-склады с пустыми полками. Признаки жизни обнаружились только на кухне — чистая плита, тёплый чайник, упаковки незнакомых сублиматов в закрытом шкафу. Я проверил — в кране мойки была вода, горячая и холодная, инфраструктура бункера работает. Но где все люди?

По крайней мере часть ответа на этот вопрос я нашёл за покрытой инеем дверью в торце полутёмного коридора. Она примёрзла и открылась с трудом, за ней, в темноте старого склада, на длинных полках лежали замороженные тела. Те, что подальше от входа, зашиты в подобие саванов, сделанных, видимо, из простыней. Те, что поближе, просто так. Мужчины и женщины, молодые и старые, несколько детей. На тех, что лежат открыто, никаких видимых повреждений, от чего умерли — непонятно. Как давно — тоже, в помещении сильный мороз, тела могут храниться вечно.

Жители бункера были обнаружены, но явно не все. Кто-то же согрел себе чайник?

Живого обитателя я нашёл этажом ниже. Лестница вниз была скрыта за дверью, и я наткнулся на неё только в процессе детального осмотра, заглядывая во все помещения по очереди. Узкая, крутая, с истёртыми до блеска металлическими ступенями, они привела меня на нижний, технический ярус. Откуда-то доносился неприятный гул, от которого, казалось, слегка вибрирует пол, а ещё меня охватило странное ощущение, похожее не то, что я испытываю вблизи кросс-локусов, но другое. Тем не менее, я сразу воспрял — может быть, это означало, что я найду тут выход. Однако вместо этого нашёл седого очкастого деда, взирающего на стену подсвеченных тусклым жёлтым сиянием приборных консолей.

Он созерцал их пару минут, потом повернулся и направился к пульту, где защёлкал переключателями. При этом прошёл в шаге от меня, но не обратил ни малейшего внимания.

— Эй, уважаемый, — сказал я растерянно, — здравствуйте. Я Лёха.

Старик повернул голову, посмотрел на меня как на пустое место и вернулся к своим приборам.

— Я случайно к вам попал. Свернул не туда, а дверка захлопнулась.

Ноль внимания.

— Мне бы выбраться отсюда, хоть даже туда, откуда пришёл, и я вас больше не побеспокою.

Дед сопел и щёлкал тумблерами, периодически черкая что-то карандашом в потрёпанном блокноте. Я потрепал его по плечу:

— Эй!

Он раздражённо стряхнул мою руку и только.

— Да чёрт тебя дери, дедуля! — рассердился я, в конце концов. — Какого хрена ты меня игнорируешь!

Когда старик снова пошёл от пульта к приборной стене я встал на его пути. Он попытался меня обойти — я сделал шаг в сторону, перекрывая проход.

— Ну, что тебе надо? — проскрипел тот наконец. — Самая навязчивая галлюцинация на моей памяти.

— Я не галлюцинация, я Лёха.

— Я не запоминаю имена галлюцинаций. Они приходят и уходят, а память мне нужна для другого. Она и так слабеет от возраста, приходится записывать данные, ещё не хватало забивать её всяким бредом.

Толкнул его в плечо.

— Я материален!

— Это лишь моё тактильное восприятие. Мой мозг повреждён Установкой и периодически резонирует с Фракталом, будучи его частью. Чего тебе надо от меня на этот раз, феномен больного сознания?

— Сам ты феномен, — обиделся я. — А мне надо выбраться отсюда.

— Поскольку ты галлюцинация, то надо просто подождать. Даже самые навязчивые из вас исчезают, стоит мне уснуть. Наутро я снова один. До отбоя… — он посмотрел на массивный наручный хронометр, — пять с половиной часов. Не так уж сложно потерпеть, не отвлекая меня от работы, верно?

Он сделал шаг в сторону, обогнул меня и встал перед приборной доской. Я не стал ему препятствовать, только спросил вслед:

— А если я не галлюцинация?

— Тут всё галлюцинация, более или менее. Реален только Фрактал, но и он коренится в моей голове.

— А ты сам? Реален?

— Не могу ответить на этот вопрос, — сказал он, подумав. — Он неразрешим без внешнего наблюдателя, а поскольку ничто не может быть внешним по отношению к Фракталу, частью которого я являюсь, то моя реальность неопределима.

— А эти приборы, на которые ты пялишься? Они реальны?

— Это визуализация процессов функционирования Установки, так что они вторичны по отношению к ней. Их вид мог быть любым, а их реальность не безусловна. Но в практическом смысле это неважно, поскольку первична информация, а не материя, её индуцирующая.

— А что делает Установка?

— Не знаю.

— А разве не ты её, ну… обслуживаешь?

— Более того, я её создал. Не один, разумеется, но идея моя.

— И при этом не знаешь, зачем она?

— Она строилась, чтобы открыть одну дверь, но оказалось, что она закрыла все остальные.

— Так выключи её!

— Невозможно. Я лишь удерживаю её в режиме, это самоподдерживающийся процесс. Её включили много лет назад, но, когда актуатор набрал скорость, механическая связь с ним была утеряна.

— Э… укатился, что ли?

— Смотрите.

Старик дёрнул ржавый рычаг на стене, с хрустом раздвинулись железные ставни. Сначала за ними было только тёмное стекло, но потом в помещении зажглись лампы: большой аппаратный зал размером с хорошее футбольное поле, оборудование, кабели, непонятные железки, ничего не говорящие надписи. В центре станина, над которой вращается подвешенный в воздухе диск с отверстием в центре. Диаметр метра два, материал не разобрать, крутится так быстро, что детали сливаются. Я понял, что гул и мелкая, почти незаметная, но навязчивая вибрация, пронизывающая весь бункер, исходят как раз от него, хотя на вид он даже не касается физической опоры. Я видел однажды настольную игрушку, которая работала на магнитной левитации: там крутился, вися в воздухе, небольшой металлический шарик. Немного похоже.

— И что это за штука?

— Актуатор Установки. Предполагалось, что его вращение сдвинет метрику и откроет портал.

— Дайте угадаю. Что-то пошло не так?

— Для галлюцинации вы очень догадливы. Установка свернула пространство, закупорив нас в пузыре псевдореальности. Мы тут же выключили подачу энергии, но актуатор не остановился, а только набрал обороты. Затормозить его физически тоже не удалось, потому что он недоступен из этого плана.

— Но я же его вижу!

— Если бы вы были материальны, а не являлись феноменом резонанса Фрактала с моим больным разумом, то могли бы убедиться лично — его невозможно коснуться, все предметы просто проходят насквозь. Откуда берётся энергия для его вращения, неизвестно.

— А что случилось с людьми?

— Они умерли.

— Это я заметил. Но почему?

— Думаю, Установка высосала их жизнь. Они не болели, не были ранены, у нас хватало продуктов. Просто ложились и умирали. Кажется, без мучений. Предупреждая вопрос — не знаю, почему не умер я. Возможно, дело в том, что в момент пуска я единственный находился в аппаратном зале и каким-то образом слился с ней. С тех пор я вижу мир как переплетение линий фрактала, чувствую вращение актуатора сердцем и страдаю галлюцинациями, неотличимыми от реальности.

— А что снаружи? Вокруг бункера?

— Ничего. Мы в крошечном пузыре псевдореальности. Если открыть ворота, то снаружи снег, лёд и космический холод. Но совсем немного, до несуществующей границы моего недомира метров двести. Можно ходить кругами вокруг входа, пересекая этот глобус по экватору. Я так и делал, пока ворота не примёрзли. К счастью, внутри изотопный тепловой реактор, его хватит надолго.

— И давно вы тут один?

— Девяносто три года.

— Сколько? Не может быть.

— С момента включения Установки я не старею, а запасы еды в бункере были предназначены для полутора сотен сотрудников из расчёта десяти лет автономии. Ем совсем мало, на холоде продукты хранятся вечно. По моим подсчётам, даже если не экономить, хватит ещё лет на пятьдесят. Впрочем, возможно, отсутствие еды меня не убьёт. Однажды я ради эксперимента не ел два месяца и даже не похудел. Решил не продолжать, потому что процесс питания хорошо структурирует жизнь, и мне нравится есть. Вероятно, я слишком сильно сросся с Установкой, и она даёт мне энергию жизни так же, как забрала её у остальных. Может быть, это такая же самая энергия, тогда я должен прожить всё то, что не прожили сто сорок четыре человека, и некоторые из них были совсем юными. Но не исключаю, что она поступает откуда-то извне, как энергия для вращения актуатора. Если я переживу тепловой реактор, то проверю, как скажется на мне холод. Возможно, тело застынет, но я останусь жив, и буду вечно лежать в темноте, размышляя. Но до этого момента пока далеко.

— М-да, — поёжился я, — так себе перспективка. Всегда считал, что в бессмертии больше минусов, чем плюсов. И чем вы развлекаетесь уже почти век?

— Наукой, разумеется. Я же учёный. У меня много времени и широчайшие возможности для экспериментов с метрикой. Меняя параметры воздействия на актуатор и регистрируя ответные возмущения, я собираю статистику. К сожалению, компьютер давно вышел из строя, приходится обсчитывать результаты вручную, но спешить мне некуда. Пишу большую фундаментальную работу по фрактальной физике.

— И что вы будете с ней делать?

— Положу в стол. Может быть, однажды этот пузырь вскроется и сюда сможет попасть кто-то реальный. Но если и нет — неважно. Информация тоже форма первоматерии, и ничто созданное в этой форме не исчезает окончательно.

— А почему вы считаете, что я галлюцинация?

— Вы не вплетены в метрику. Я вижу вас глазами, могу потрогать, — старик осторожно коснулся меня рукой, — но не воспринимаю как фрактальный объект. Вы не принадлежите этому миру, а значит, являетесь сугубо ментальным феноменом. Хотя, должен признать, впервые вижу в этом качестве совершенно незнакомого человека. Обычно меня преследуют мертвецы и раздражают призраки из прошлого. Кроме того, сюда нельзя попасть и нельзя выйти.

— Никак? — удивился я.

— Разумеется. Это локальная метрика, она представляет собой маленькую, но совершенно отдельную Вселенную. С точки зрения физики, никакого «снаружи» у неё нет, а значит войти неоткуда и выйти некуда.

— Тогда как сюда попадает энергия? Вы же сами говорите, что диск её как-то получает?

— Актуатор, о котором вы говорите, является, видимо, мультиобъектом, принадлежащим более чем одной метрике. У меня есть гипотеза, что Установок много, и они, находясь в разных ветвях Фрактала, каким-то образом синхронизированы. Вполне вероятно, что в бесконечных вариациях Мультивселенной нашлись те, кто произвели аналогичный эксперимент, построив свои вариации Установки. Таким образом возник метафеномен, все они на некоем уровне слились в одну Установку, и актуатор у них общий. Это объясняет невозможность взаимодействия с ним на простом материальном уровне. Но это не единственная версия.

— А какие ещё есть?

Мне было не очень интересно, но учёный оставался моей единственной надеждой выбраться, даже если он считает меня галлюцинацией. Ведь как-то же я всё-таки попал в бункер!

— Пусть это прозвучит самонадеянно, но я считаю, что наша Установка попала в резонанс с механизмами, обеспечивающими стабильность базовых метрик Мироздания. Я давно подозревал, что они существуют и, если мне удалось создать их подобие, пусть даже примитивное, то это достижение, которое перекрывает все минусы последствий. Я, как разработчик, стал буквально равен демиургам Фрактала! Правда, — вздохнул он, — эффект не тот, на который мы рассчитывали.

— А чего вы ждали?

— Цель эксперимента — создание постоянного прохода в один из миров смежной метрики.

— Для чего?

— Территории. Ресурсы. Убежище. Мир катился к тотальной войне, а в соседнем, если он окажется пригодным для жизни, можно было бы укрыть население и ценности, чтобы после ядерной зимы вернуться и начать с начала, уже без противников. Я предлагал рассмотреть вероятность резонанса с устройствами аналогичного назначения в других метриках, но это сочли слишком фантастической гипотезой. Мы знали, что миров множество, надеялись это доказать, но почему-то не верили, что не одни в Мультивселенной. В результате эксперимент подтвердил мою версию, но я стал его заложником. Впрочем, он ещё не окончен.

Старик вернулся к своим переключателям и защёлкал ими, сверяясь с блокнотиком.

— А что вы сейчас делаете? — я не хотел, чтобы он замолчал, коммуникация давала хоть какой-то шанс.

— Это можно сравнить с подбором длинного сложного пароля. Я меняю частоты и отслеживаю реакцию. Вариантов огромное количество, но и времени у меня много.

— Вы же записываете все результаты?

— Разумеется, это же научный подход.

— А можете посмотреть, какая комбинация была перед тем, как появился я?

— Хм? Это какая-то подсказка подсознания? Я что-то упустил на той фазе? — заинтересовался учёный, быстро листая блокнот. — Хм, это было примерно в… Ага, вот. Ну-ка… Да, действительно был небольшой сдвиг. Крошечный. Но раз моё подсознание устами галлюцинации обращает на него внимание, возможно, есть смысл повторить ту комбинацию.

— Определённо есть, это я как голос вашего подсознания рекомендую!

— Это не займёт много времени… Вот тут, тут и тут. Включаю индуктор.

— Продержите его включённым хотя бы минут двадцать, умоляю!

— Да-да, мне как раз надо будет снять показания… — сказал старик мне в спину.

Я уже бежал сломя голову по коридорам к кросс-локусу, открытие которого сразу почувствовал, как глоток свежего воздуха в заколоченном гробу. И знаете, что самое интересное?

— Что? — спросила увлечённая моим рассказом Сашка.

— Я не сомневался, что бандиты будут меня поджидать, ведь времени прошло совсем немного, был готов дать бой. Но их там не оказалось. Более того, когда я дошёл до нужного мне по маршруту кросс-локуса, где они подстерегали неосторожных сталкеров, там не было никаких следов нашей стычки — ни крови, ни гильз, ни следов от картечи на стенах. И даже стекло, которое они выбили, чтобы придавить меня огнём с фланга, стояло целеньким. Пыльное, старое, со следами копоти от пожара и грязи от многолетних дождей. Целое. А когда я вернулся домой, то увидел, что календарь моего телефона забежал вперёд на сутки. Я вернулся на день раньше, чем рассчитывал, исходя из субъективного времени!

— Как это может быть? — удивилась Сашка.

— Случается, — подтвердила Аннушка. — Крайне редко, но случаи известны. Лёха попал в локаль с отрицательной проекцией вектора времени на нашу ветку Фрактала. Бывают и целые срезы, попав в которые, рискуешь вернуться раньше, чем ушёл, и помахать самому себе в спину.

— Это вроде как с Криссой? — уточнил я.

— Да, хотя тот мир, где она учится у Лейхерота, имеет небольшую, но всё же положительную проекцию. Тут недели, там годы. А вот так, чтобы назад работало, — я слышала всего пару раз, да и то не уверена, что правду.

— Правду, — кивнула Даша, — мне мамка про такое рассказывала. Говорила, что знает такое место. Это, мол, очень опасная игра с Мирозданием, но иногда позволяет спасти ситуацию, когда уже всё проиграно.

— А как же парадоксы? — спросил я. — Если бы я, к примеру, задержался там на сутки, встретил себя, сказал классическую фразу: «Я — это ты из будущего! Не ходи к тому кросс-локусу, там бандюки засели! Обойди, ну его нафиг!» Допустим, я послушался и вернулся искать обход. Но тогда, получается, что я не столкнулся с засадой, не сбежал, ранив бандита, не спрятался в случайном кросс-локусе, не встретил того деда, не вернулся на сутки назад, а значит, и не предупредил себя? Это как возможно?

— Не знаю, — отмахнулась Даша. — Наверное, мамка не случайно говорила, что это один из опаснейших финтов, на которые идут только от полной безнадёги. Ну что, Сашка, теперь твоя очередь байки травить?

Глава 10

Полет волантера

Сашка взяла свечу неуверенно, задумалась, молчит.

— Эй, — недовольно пихнула её коленом сидящая рядом Даша, — это твоя была идея. Не отлынивай!

— Я мало видела, — призналась девочка. — Недавно начала путешествовать, и никогда не делала этого одна, только с родителями. Можно я расскажу вам о мире, который мне снится?

— Тебе снится какой-то определённый мир? — удивилась Аннушка. — Всегда один и тот же?

— Да, мам. Очень детальные сны. Я даже стала больше спать, чтобы их видеть.

Вначале мне казалось, что Сашка почти не спит, но теперь на ночных привалах я вижу её сопящей в спальнике, как обычного ребёнка, да и в машине может подремать, пока едем. Всё сложнее становится не забывать, что она робот. Даже подозрительная Аннушка иногда машинально треплет её по волосам или поправляет одежду, а однажды рассеянно поцеловала в макушку, поймала себя на этом, сама себе удивилась, но отталкивать не стала. Кажется, коварный план Алины по приучению моей подруги к идее наличия детей срабатывает хотя бы частично. От первоначального холодного дистанцирования она постепенно перешла к принятию. Сашенция обаятельная, разумная и покладистая; думаю, с настоящей живой девочкой сложностей было бы куда больше.

— Мне снится, — продолжила Сашка, — красивый город в горах. Он не похож ни на что, мной виденное. Устремлён вверх, дома высокие, необычные, соединены воздушными переходами с зелёными растениями на каждом ярусе. Белые башни в горной долине, вершины упираются в облака, но при этом на крышах зелёными шапками рощи живых деревьев. В моих снах там всегда солнце, но это, наверное, потому, что мне постоянно снится один и тот же день.

— Всегда один день, и ты это знаешь? — уточнила Аннушка.

Рассказ Сашки, к моему удивлению, вызывает у неё живой интерес.

— Да, потому что это самый счастливый день. Для той меня, что во сне.

— А ты во сне не ты? — спросила Даша.

— Не знаю точно. Наверное, всё-таки я, но другая. И там у меня другие родители. Папа и мама. Они совсем молодые и очень-очень красивые, или я такими их вижу. Мы собираемся в большое путешествие, и во сне меня это очень радует. Я беспредельно счастлива, ведь папа вернулся из своих бесконечных командировок, и мы целый месяц будем вместе! Во сне это как бы набор ощущений. Вот папа, он чудесный, я его обожаю, его долго не было, я по нему ужасно соскучилась. Вот мама, она наконец-то с папой и очень счастлива. Они всё время рядом, часто касаются друг друга, обнимаются, улыбаются и просто светятся от радости. Мама, напевая, собирает вещи, я выбираю любимые книги, которые возьму с собой. В круглых окнах сияет солнце, плывут облака, мир прекрасен. Я вижу, как над горами разворачивается серебристый дирижабль, и кричу:

— Мама, папа! Волантер, смотрите, волантер!

Не знаю, почему я назвала его так, но во сне мне очевидно, что это именно волантер.

— Мы же на нём полетим, да?

— Нет, милая, — отвечает папа, смеясь, — это другой. Видишь, он небольшой, двухмоторный, с маленькой гондолой? Это авизо, или разведчик, или вип-яхта.

— Ты на таком работаешь?

— На другом, наш побольше, он возит грузы и энергию. А полетим мы на большом круизном, это вообще восьмимоторная громадина, там четыре пассажирских палубы и почти сто кают! Есть обзорная галерея, ресторан и даже бассейн. Тебе понравится, вот увидишь.

— Конечно, понравится! Настоящий круиз! Я об этом год мечтала!

Мама заканчивает собирать вещи, их не очень много, два прямоугольных контейнера побольше и один маленький, мой. Там в основном книги и немного одежды, я собирала его сама. Папа загружает их в окно доставки, оно в коридоре нашей квартиры.

— Всё, — улыбается он, — пути назад нет, теперь мы встретимся с ними уже в каюте.

До причальной башни мы идём пешком, пересекая жилую группу по подвесным коридорам между высотками. Это долгая прогулка, можно было бы долететь авиеткой, но папа говорит, что нам стоит нагулять аппетит для праздничного банкета, который ждёт нас на волантере.

— Это традиция, — рассказывает он. — Когда волантер отшвартуется, наберёт высоту и встанет на курс, всех пассажиров приглашают в нижний ресторан отмечать начало круиза. Там полностью прозрачные стены и даже пол местами. Оттуда самый лучший вид на полном ходу, когда нельзя выйти на обзорные палубы. К пассажирам выходит капитан в парадной форме, представляется, произносит торжественную речь, выпивает бокал игристого вина, и с этого момента круиз считается официально начавшимся. На этом банкете все знакомятся, стюарды выясняют предпочтения в еде и развлечениях, составляются компании на настольные игры и групповые чтения, записываются на концерты и спектакли.

— А ещё дети, кроме меня, там будут? — спрашиваю я.

— Конечно, милая, это семейный круиз, там будет много детей. Ты обязательно найдёшь, с кем поиграть и почитать вместе, — говорит мне мама. — Зря потащила столько книг, на круизных волантерах отличные библиотеки.

— Я взяла только самые любимые!

— Конечно-конечно, — смеётся папа. — Имеешь полное право. Кто мы без наших книг? Жду не дождусь, когда ты прочитаешь мне свою!

Я переполняюсь счастьем — я мечтала о том, как буду читать папе, ведь мы почти не виделись в этом году. Он постоянно был в дальних рейсах, иногда появляясь дома на ночь или две, и эти ночи принадлежали маме, а не мне. Я, как мы все, пишу свою книгу, куда выплёскиваю то, что меня беспокоит: как я скучаю по папе, как беспокоюсь за него, ведь дальние рейсы не всегда безопасны, как мне жалко ждущую его маму. Пишу о том, как начинаю понимать взросление и почему немного пугает переход в новый возраст. Все мы, каждый из нас, пишет, и, когда мы читаем друг другу, наши книги срастаются в единый фрактал — семейный, общинный, городской и так далее. Совместные круизы, такие как этот, дают возможность новых сюжетных пересечений, ведь там встречаются, общаются, и, конечно, читают люди из разных линий и триб. «Мы сплетаем наш мир из историй, как плетут свои сети пауки, — говорила мне мама, — поэтому это наш мир, и больше ничей. Каждый оставляет в нём своё плетение, которое навсегда останется частью реальности».

Мне нравится идти с родителями по воздушным переходам. Когда папа в рейсе, а мама занята, я люблю выбираться сюда. Сажусь в удобное кресло обзорной ячейки с книгой, чтобы любоваться на горы и облака, высматривать в небе волантеры, гадать, не летит ли на одном из них папа.

Вскоре мы доходим до причальной башни и видим наш волантер.

— Смотри, — говорит мне папа, — это «Ревант», один из самых больших мультикруизеров.

Мы специально задержались у прозрачной стены перехода, чтобы посмотреть на него снаружи. Заключённое в ажурную вязь несущих балок гигантское веретено фрактального поплавка белое, значит, главный привод не включён, волантер ещё полностью принадлежит нашей метрике. Папа объяснял, что, когда энергию подадут в резонаторы, поверхность начнёт отливать серебром, размываясь между ветвями Фрактала, а потом корабль замерцает и исчезнет, уходя на Дорогу.

Волантер пристыкован к мачте носом, где-то там переход, по которому мы попадём в многопалубную гондолу пассажирской части. Хвостовую часть опоясывают по кругу восемь консолей толкающих импеллеров, а за ними раскрыто перекрестие хвостовых рулей. Во сне я много знаю о волантерах, ведь мой папа штурман, но никогда не была на борту и вся дрожу от предвкушения. Мне кажется, что он прекрасен, и я никогда не видела зрелища лучше.

К верху причальной башни нас поднимает лифт, и красивая стюардесса в униформе улыбается, приглашая нас пройти. Отделка гондолы роскошна, золото и бархат, стекло и металл, а наша каюта одна из самых лучших, расположена внизу-спереди, её гостиная выступает из корпуса стеклянным фонарём, открывая великолепный вид на горы.

— Дорогой! — всплёскивает руками мама. — Это слишком роскошно! Можно было взять и поскромнее…

— Нет, — улыбается он, — вы заслужили самое лучшее! Я слишком много работал, вы меня слишком долго ждали, пусть наш совместный круиз будет идеальным!

Я их не слушаю, я прилипла к огромным, от пола до потолка, окнам, где пейзаж разворачивается и уходит вниз. Место города занимают горы и облака: волантер отчалил, и наше путешествие началось.

Вскоре по стенам пробегает слабая рябь и мерцание, вид за окнами скрывает туман — наш первый переход. Он короткий, туман исчезает, внизу снова горы, но уже другого мира.

— В круизных полётах переходы короткие, а зигзаги длинные, — поясняет папа, — чтобы пассажиры любовались пейзажами. Ритм движения подбирается так, чтобы смена времени суток в срезах совпадала с бортовой, так что вечером мы будем любоваться чередой закатов: над горами, морем, степью, лесом. А ночью сможем посмотреть сверху на огни больших городов. Днём будут остановки в самых красивых местах. Волантер зависнет, остановит импеллеры, можно будет выйти на наружные палубы. Обычно это делается в обеденное время, чтобы пассажиры могли посетить открытый ресторан и насладиться видами не через стекло. В круиз входит несколько долгих стоянок с причаливанием, там можно будет прогуляться по земле, посмотреть достопримечательности, искупаться в море или горном озере, посетить заведения местной кухни, купить сувениры и так далее. Но это всё потом, сейчас у нас торжественный обед! Наряжайтесь во всё самое красивое, так принято, это главный официальный момент круиза.

Ресторан даже более роскошный, чем остальные помещения волантера, хотя после нашей каюты мне казалось, что это невозможно. Деревянные кресла, бронзовые светильники, огромные панорамные окна, резные панели отделки на стенах, сверкающая посуда. Я от переживаний уже проголодалась и с нетерпением жду, когда подадут обед, но его всё не несут и не несут. Пассажиры, наряженные в лучшие костюмы и платья, неторопливо собираются и занимают места. Их имена написаны на табличках, стоящих на столах, стюарды вежливо провожают их к столикам, указывая, куда садиться. Я с радостью вижу, что «детей третьего возраста», то есть моих ровесников, действительно много, а значит, мне будет с кем почитать. Первого и второго возрастов нет, считается, что такие путешествия наиболее познавательны и полезны как раз в третьем, а вот «переходный» четвёртый представлен, это их последняя возможность беззаботного отдыха, не обременённого взрослым статусом, до которого им осталось совсем чуть-чуть.

Когда все расселись, звякает колокол. В центр зала выходит капитан — в белом мундире и фуражке с кокардой. Очень представительный молодой мужчина. В моём сне вообще нет пожилых, никого старше сорока, наверное, не знаю почему. Он приветствует собравшихся, поздравляет с началом круиза, желает приятного отдыха на борту волантера «Ревант», заверяет в полнейшей безопасности полёта. В это время официанты с подносами быстро разносят бокалы — с шампанским для взрослых и газировкой для детей. Закончив речь, капитан предлагает всем выпить за начало круиза.

— Но сначала мы сменим пейзаж за окном! — заявляет он торжественно. — Поднимайте бокалы, сейчас «Ревант» нырнёт в туман межпространства и выйдет над самым красивым океаном во всем Мультиверсуме!

По стенам пробегает рябь, панорамные стёкла ресторана заливает туман… и я просыпаюсь, — закончила свой рассказ Сашка.

— Блин, на самом интересном месте! — досадует Даша. — Я аж заслушалась. Думала, ты хоть пожрёшь во сне!

— Нет, — качает головой девочка. — Я вижу этот сон часто, но он всегда заканчивается на этом месте.

— Всегда одно и то же? — уточнила Аннушка.

— Нет, разные части одних и тех же событий. Объединила несколько снов в один рассказ, так, как мне показалось правильным. Я видела их короткими сценами и не по порядку, но всегда была концовка — ресторан, речь, переход. Сны очень радостные и светлые, но просыпаюсь я с тяжёлым чувством. Не знаю почему.

— Мне кажется, ты перечитала мелефитских книг, — сказала Аннушка. — Твой сон местами очень похож на их описания. Белый город в горах с садами на крышах, волантеры, парящие между башен… Мелефитская литература сложна даже для меня, и уж точно совсем не детская. Её фрактальная многослойность может здорово сдвинуть крышу с непривычки.

— Я читаю всего две книги, — возразила Сашка, — те, что взяла с собой. Остальные я только пролистала для мамы Алины.

— У тебя больше одной мамы? — навострила уши Даша. — Я и с одной-то еле выжила…

— Всё сложно, — отмахнулась девочка, — и неважно. В этих книгах не было ничего про волантеры, но во сне я много про них знаю и очень отчётливо вижу. Жаль, что у меня больше нет мелефитских книг, я бы почитала ещё.

— У меня довольно приличная библиотека, — ответила Аннушка. — Читай на здоровье. Правда, не знаю, когда мы теперь туда доберёмся…

— Давай съездим, мам! — воодушевилась Сашка. — Мне кажется, я просто обязана их прочитать! Они что-то меняют во мне!

— Слушай, — спросил я, — а ты рисовать умеешь?

— Хрена себе, ты папаша года, — хмыкнула Даша. — Не знаешь, умеет ли твоя дочь рисовать.

— Я не пробовала, но, наверное, должно получиться… — задумчиво сказала девочка.

— Не пробовала? Рисовать? — Даша удивляется всё больше. — Даже я пробовала, правда, полная фигня выходила. И мамка против была, сказала, что если буду отвлекаться на бумагомарание, то она заставит сожрать рисунки и карандаши мне в жопу позапихивает. Короче, не вышло из меня художника. Но вы, блин, тоже странная семейка… На, держи, тут в шкафу валялось.

Даша кинула на стол старую, разбухшую книгу. На страницах какой-то рукописный текст, но чернила настолько выцвели, что слов не разобрать, и рисовать поверх он не мешает. Я, покопавшись в рюкзаке, выдал Сашке карандаш, которым записываю координаты кросс-локусов и приметы проходов.

— Нарисуй волантер, пожалуйста. Как помнишь, как можно подробнее. Если выйдет не очень красиво — ничего страшного. Мне просто интересно, как они выглядят.

— Хорошо пап, я попробую, — вздохнула Сашка, усаживаясь поудобнее и пододвигая к себе свечу.

— Пойдём погуляем, солдат, — сказала мне Аннушка. — Подышим свежим воздухом.

— Вы посекретничать или потрахаться? — поинтересовалась Даша.

— А тебе какое дело? — спросил я.

— Да вот, думаю, подслушивать или уши заткнуть?

— А в каком случае что? — уточнила серьёзно Сашка.

— Всё тебе скажи!

Мы отошли подальше от домика и сели на камнях, где шум ночного прибоя гарантирует, что нас никто не услышит. Увы, к моему разочарованию, оказалось, что Аннушке приспичило поговорить, а не что-нибудь другое. Итак, кто же из наших спутниц требует срочного обсуждения? Даша, разрушительница миров, наркоманка, психопатка и автор геноцидов настолько масштабных, что Гитлер заплакал бы от зависти? Или оживающая с каждым днём рободевочка, которая видит красивые сны?

Оказалось, дело в Сашке. Ну да, подумаешь, коллапсом больше, коллапсом меньше… Этим синеглазых не удивить. А вот вопрос: «Снятся ли андроидам электроовцы?..»

— Это не просто сон, — сказала Аннушка мрачно. — Думаю, всё куда сложнее.

— Сложнее, чем робот в виде девчонки, увлечённо играющий с нами в дочки-матери? Я-то думал, это само по себе наглядная иллюстрация понятия «у нас всё сложно».

— Ты просто не знаешь контекста, а я давно знакома с Алиной, мы много и откровенно общались. Она рассказала мне как-то, что киберы её типа в их срезе появились случайно. Это не местная разработка. Аборигенные киберсистемы были крутые, но не настолько. Они требовали здоровенных прожорливых компьютеров размером с дом, под Терминалом в подвале такой. А мобильные модули управлялись по радио, или как-то там, я не очень разбираюсь. Но потом где-то что-то копали и нашли некоторое количество как раз таких робомозгов. Терминал был экспериментальным полигоном, где они обкатывались. А потом внезапно — раз, и шарахнул коллапс, все сдохли.

— Думаешь, тут есть связь?

— Да без понятия. Дело давнее. Алина сейчас, насколько я знаю, единственный «пробуждённый» кибер в срезе. Лет двадцать пять назад Терминал конкретно загибался, и она ухитрилась получить от центрального компьютера временное разрешение снять ограничения в работе мозга. Алинка — умничка, но не надо забывать, что местные кибы с тех пор только парковку метут и бензин заливают, а рулит всем она. В Сашку она вставила такой же мозгомодуль. Сначала в механический корпус, а потом, когда Крисса нашла ей лабу, то в выращенный из нашего с тобой, солдат, ДНК. Впервые, заметь, не спросив моего согласия и проигнорировав моё возмущение. Обычно она гораздо более деликатна.

— Алина сильно изменилась?

— Да вообще. Я не узнаю старую подругу иногда, и не только потому, что её внезапно одолела страсть к смене корпусов. Что она ищет? Чего пытается добиться? Раньше её интересы не выходили за пределы Терминала, а сейчас… Даже не знаю… Она точно что-то задумала, но что?

— Слушай, я вот чего не пойму. У Сашки голова явно меньше Алининой! Как у них может быть там одинаковый модуль?

— А, — отмахнулась Аннушка, — Алина говорила об этом. Модули нашли нескольких типоразмеров. Я не особо тогда заинтересовалась этой историей, так что без подробностей, извини. Знала бы, что через несколько лет она впихнёт мне Сашку, слушала бы внимательнее. Меня сейчас больше интересует, что было прописано в этих модулях изначально, до того, как местные умельцы засунули их в официантов, заправщиков и хостес терминала? Может быть, они их плохо зачистили, и теперь первоначальные программы активировались?

— Знаешь, чисто теоретически, если найти где-то древние мозги от древнего робота, то идея засунуть их в новый корпус, включить и посмотреть, что будет, выглядит в точности как то, чем обычно занимаются всякие учёные умники. Ну, знаешь, те ребята, которые откапывают во льдах доисторические вирусы и страшно радуются, что их, оказывается, можно оживить. Ведь так интересно, сдохнем мы от них или нет! Разумеется, со всеми возможными предосторожностями! Вымершие от какой-нибудь суперчумы постколлапсники тому свидетели. Не скажу, что я сильно удивился этой истории. Ты думаешь, Сашкины сны — это что-то засевшее в тех мозгах?

— Имею такое опасение, — подтвердила Аннушка.

— И зачем кому-то закачивать в робомозг серию ванильной семейной хроники?

— Откуда мне знать? Я не сильна в робототехнике. Пока что всё это выглядит даже мило: Сашка убедительно изображает хорошую девочку, мы умиляемся… Да, даже я, честно признаю, на меня это действует. Но что будет дальше?

— Может, ничего? Это же всего лишь сны. Согласен, то, что их видит робот, — странно. Но, если вдуматься, нам-то откуда знать? Может, для роботов это самое обычное дело.

— Она тебя очаровала, солдат, — покачала головой Аннушка. — Я же вижу, как ты на неё смотришь, как разговариваешь, как тихо сидишь, когда она задрёмывает у тебя на плече. Ты уже не видишь в ней робота. Знаешь об этом, но в душе воспринимаешь как ребёнка. Погоди немного, скоро действительно начнёшь видеть в ней свою дочь, а потом жизнь за неё отдашь. Заслонишь от пули чисто на рефлексах, хотя она робот и куда живучее тебя.

— И тебе будет меня жалко?

— Кончай придуриваться, — рассердилась Аннушка. — Конечно, будет. Тебе нельзя отрезать голову и отвезти Алине, чтобы она переставила мозги в новый корпус. А ей — можно. Постарайся помнить об этом, ладно?

— Как скажешь. Но, признаюсь честно, рефлексам не прикажешь.

* * *

— Вот, — сказала Сашка, когда мы вернулись. — Нарисовала.

Мы с Аннушкой подошли к столу. На хрупкой странице старой книги поверх почти неразличимых строк появился вполне узнаваемый карандашный набросок.

— Ты видишь то же что и я, солдат?

— Угу, подтвердил я, — разглядывая картинку. — Знаешь, Саша, а ты неплохо рисуешь.

— Это оказалось сложнее, чем я думала, — вздыхает девочка. — Картинка из головы не переносится на бумагу сама собой. Руки надо учить отдельно. Но я очень старалась. Вышло похоже на то, что я видела во сне.

— Похоже, факт, — подтвердила Аннушка.

На картинке точно такой же волантер, как тот, что мы увидели, въехав по рельсам за обрывком бесконечного поезда. В том странном мире он точно так же висел у причальной башни. Может быть, ждал пассажиров для очередного круиза?

— Чего вы не спите, блин? — недовольно забурчала из спального мешка Даша. — Утром наговоритесь! Впереди новый день, дайте выспаться!

Глава 11

Поднос с круассанами

Сашка с каждым днём всё больше очеловечивается. Например, этим утром она открыла для себя нытьё.

— Мам, ну, поехали к тебе домой! — канючит она, пока мы грузимся в машину. — У тебя мелефитские книжки, я хочу их читать! — ноет она, пока мы едем. — Можно ненадолго, я просто возьму с собой парочку… А эти тебе оставлю, навсегда, и те потом верну! Ну, пап, ну, скажи ей!

— Саш, у нас реально до черта срочных дел, ты же сама знаешь, — отвечаю ей я. — Не дождётся нас Теконис, умотает по делам, лови его потом…

— Да мы быстро! Туда и обратно! Пап, мне это очень-очень важно, правда!

— Слушай, ты же жила без них до сих пор как-то. Потерпи ещё немного.

— Я раньше не знала, какие они! Что вам стоит!

— Слушай, там, в заброшенной локали, остались ещё. Хоть все забирай.

— В тех нет того, что мне надо!

— А что тебе надо?

— Не знаю. Увижу — пойму. Оно там точно должно быть, я чувствую!

— Сашка, не нуди! — не выдерживает в конце концов Даша. — Достала уже всех своим чтивом! Сама напиши! Вон, рисовать научилась, небось и писать сумеешь. Чем ты хуже какого-нибудь древнего придурка-мелефита?

— Я не могу вспомнить, как это делается! — я с удивлением понимаю, что Сашка вот-вот заплачет.

Плачущий робот — это уже перебор, пожалуй.

— Так я тебя научу! — ржёт бессердечная Даша. — Берёшь карандаш в руку, ставишь на бумагу, пишешь буквы, одну за другой. Раз ты умеешь читать, то и буквы знаешь.

— Это совсем другое дело! Настоящие книги пишутся не так! — девочка шмыгает носом, в глазах блестят слёзы. — Я во сне знала как! И писала! И у меня получалось! И мама меня хвалила! Я лучше всех сверстников писала, как будто у меня четвёртый возраст, а не третий! Мне нужно читать книги про то, как писать книги! А вы не хотите отвезти меня туда, где они есть!

— Да ну тебя нафиг, — отмахивается Даша, — ты ещё зарыдай, блин! Эй, народ, кому-то хочется писа́ть, а мне — пи́сать. Можем остановиться ненадолго?

— Пожрать тоже было бы недурно, — поддержал её я. — С утра уже много времени прошло.

— Ладно, — неохотно соглашается Аннушка. — Давайте тормознём где-то. Хотя, как по мне, мы загулялись, время поджимает уже. Сколько с вами маеты! Этой ботинки, этой книжки, этому пожрать… А я ведь даже не замужем!

— А чего ж вы до сих пор не поженились? — удивилась Дашка. — Вон, дочка уже какая выросла!

— Вот не твоё дело совсем, — обрывает её Аннушка. — Не зли меня!

* * *

Умение Аннушки находить заброшенные магазины, отели и прочие места, необходимые для умеренно комфортного походного быта, меня уже не удивляет. Привык. В этот раз «Чёрт» вылетел из тумана Дороги на трассу возле небольшого мотеля. Вид у него настолько свежий, что я даже засомневался, а заброшка ли это? Может, срез живой? Чисто статистически, должны же они иногда нам попадаться? Потом заглянул в салон одной из припаркованных машин и понял, что нет, вряд ли. И двери её лучше не открывать.

Однако из небольшого кафе пахнет свежей выпечкой, и там играет ненавязчивая музыка.

— Заходите, заходите, — приветствует нас женщина за стойкой, — я не любительница готовить, но тут пока есть электричество, в холодильнике нашлись замороженные круассаны, а инструкция к электропечке простая. Не могла же я оставить любимую дочурку голодной?

— Мамка, — злым голосом проскрипела Даша. — Хрен ты от меня отстанешь, да?

— Конечно, нет. В тебя вложено слишком много времени и труда. Кроме того, неподконтрольный дисруптор, как бешеная собака, подлежит ликвидации. Ты либо со мной, сучка мелкая, либо никак.

— О, так мы больше не делаем вид, что семья? — Даша медленно и плавно, шаг за шагом, сдвигается к стойке кафе, руки её подёргиваются в мелких хватательных движениях, зубы оскалены.

— А ты хочешь пойти к семейному психологу? — Грета делает вид, что не замечает агрессии. — Боюсь, дорогая, от твоей откровенности он поседеет и до конца дней своих будет страдать от энуреза и ночных кошмаров. Так что, давай, я вместо него сообщу тебе, что во всех твоих проблемах виновата авторитарная мать; ты поплачешь, и мы продолжим уже, наконец, НАШУ ЧËРТОВУ РАБОТУ!

Последнюю фразу женщина внезапно выкрикнула, Даша побледнела и дёрнулась, как от удара, но тут же опомнилась, прищурила глаза и уже открыто пошла вперёд.

— Отстань от меня, мамка, — предупредила она тихо, — или, клянусь Ушедшими, я тебя убью.

— Хочешь круассанчик? — Грета спокойно повернулась к ней спиной, достала из электропечи железный поднос с выпечкой и водрузила его на стойку.

— Ну вот, — сказала она укоризненно, — подгорели. А всё из-за тебя, противная девчонка. Отвлекла меня.

Деревянная столешница под раскалённым подносом начала чернеть, потянулся дымок, а женщина, между тем, держала его голыми руками.

— Отстань. От. Меня, — чётко и раздельно повторила Даша. — Я не буду твоим оружием.

— Будешь сучкой при них? — Грета небрежно махнула рукой в нашу сторону. — Так они уже своей обзавелись. Ловко ты это провернула, Аннушка. Мелехрим только сейчас узнал. Не у Лейха ли в ортогонали растила? Впрочем, неважно. Даша, дура малолетняя, ты и есть оружие. Ты бессмысленна без стрелка. На спуске всегда будет чей-то палец. Не мой, так другой. Сейчас ты в руках этой пошлой девки и направлена на меня, так что я просто обязана их обезоружить.

Я уже вытащил пистолет, но чуйка просто кричит о том, что тупо пальнуть Грете в башку — плохая идея. Не знаю почему, но станет только хуже. Эта тётка не выглядит как кто-то, кого легко убить.

— Я не оружие. Я человек.

— С чего ты взяла, что человек — это что-то хорошее? Стать человеком для тебя было бы шагом вниз. Люди — кормовая база, сырьё, планктон. Они делают себе оружие, чтобы чего-то стоить. Вон, посмотри, как тот дурак вцепился в свою железяку! Ты же сама оружие. Ты изначально выше их. Но это пустой разговор, потому что, родившись тобой, человеком стать невозможно. Люди производят сенсус, а ты потребляешь. Они твоя еда. Нельзя быть своей едой. И сожри уже чёртов круассан! — заорала она внезапно. — Я что, зря тут изображала сраную хозяюшку? Жри давай, говнючка мелкая! Я кому сказала!

Даша высоким ударом ноги пнула поднос так, что выпечка полетела Грете в лицо, затем выбросила вперёд руки и сложным жестом щёлкнула пальцами. Женщина и не подумала застыть в параличе, она перегнулась через стойку и отвесила девушке пощёчину.

— Неблагодарная сучка, — сказала она. — Ты кого укусить решила? Ничего, посидишь в будке на привязи, вспомнишь, кто тут хозяйка.

Обе они замерцали и исчезли.

— Ого, — сказала растерянно Сашка. — Как же мне, оказывается, повезло с родителями. Как вы думаете, там есть ещё круассаны?

* * *

Грета вернулась, когда мы засунули новый поднос с замороженной выпечкой в электродуховку. Инструкция действительно понятная — поставил, нажал кнопку, жди. Возвращения мы ждали, Аннушка сразу сказала, что просто так нам от неё не избавиться. Поскольку Грета почти везде нас найдёт, бегать бессмысленно, лучше отдохнуть и подготовиться. И круассанов поесть.

— Ещё три минуты, — сказал я, когда седая женщина появилась в проходе между столиками. — У меня не подгорят. Кофе?

— Смешной парнишка, — усмехнулась Грета, окинув меня холодным взглядом. — Весь такой правильный, аж рукам липко.

— Это у тебя от крови, — ответила спокойно Аннушка, — слишком много её на руках.

— Избавь меня от этого пафоса, девчонка. Ты ничуть не поумнела и не повзрослела с тех пор, как я подобрала тебя на помойке. Быть вечно молодой, означает быть вечной дурой. Думаешь, я не могла бы выглядеть так же? Двадцатилетнее тело смотрится миленько, но думает маткой. Ты, я смотрю, додумалась, — женщина кивнула на Сашку, которая нетерпеливо ждёт готовности круассанов, гипнотизируя их сквозь стеклянную дверцу духовки.

— А ты разве нет? — пожала плечами Аннушка. — Кто счастливый отец, кстати?

— Не твоё дело. Как ты сняла запрет? Никто не допустил бы тебя к… Или Мелех ведёт двойную игру? Ищет мне замену? Хитрый хуррезавад… Неважно. Я хочу…

«Дзынь!» — сработал таймер духовки.

— Кто хочет круассанов? — спросил я, осторожно, в перчатках, доставая поднос.

Пахнет выпечка отлично, и Сашка аж подпрыгивает от нетерпения. На Грету не обращаем внимания, предоставив общаться Аннушке. Надеюсь, она знает, что делает, мы с Сашкой просто исполняем оговорённые роли в этом спектакле.

— Плевать мне, что ты хочешь, — отвечает она. — Я, вот, давно хочу тебя убить за то, что ты сделала с моим миром. Но ты ещё жива, так что не все мечты сбываются.

— Если бы не коллапс, ты бы давно уже состарилась и сдохла в своём мире. Ты мне ноги должна целовать, а хочешь убить. То-то вы с Дарьей спелись, две неблагодарные сучонки. А теперь я заберу твою выблядку и уйду. Не волнуйся, я воспитаю её правильно, и однажды она найдёт тебя и убьёт. Ну, или попробуй мне помешать, и умрёшь сейчас, вместе со своим дрессированным ёбарем, любителем пистолетиков…

— Круассаны, значит, не будешь? — перебил её я. — Саш, тогда всем по четыре. Сок в холодильнике.

— Что ты выберешь? — спросила Грета, игнорируя меня.

— А ведь ты не только Дашу подсадила, — задумчиво говорит Аннушка. — Ты и сама на сенсусе, верно? Вот почему считаешь себя неуязвимой…

— Не твоё дело! — вскинулась женщина. — Ты не понимаешь, это…

В этот момент звуки пропадают, кафе исчезает, просматриваясь лишь смутными линиями сквозь упавший туман, становится темно, пусто и холодно. Мы на Изнанке, чем бы они ни была. В предельно странном межпространстве, в нулевой толщины зазоре между листами книги, на которых нарисованы миры Мультиверсума, в несуществующем промежутке между ветвями Великого Фрактала — и ещё куча ничего не объясняющих попыток передать словами то, для чего слов просто нет. Защитное умение Аннушки — выдернуть врагов сюда и свалить, оставив дохнуть. Меня она так однажды спасла из эпицентра взрыва, хотя я всё равно чуть не помер — это «непространство» низких энергий выжирает людей за считанные минуты. Но корректоры более живучи, и Грету, конечно, так не поймать.

— Ты уже пробовала, дурочка! — зло смеётся она. — Я сильнее тебя даже здесь! Что ты…

Сашка делает шаг вперёд и касается её руки. Женщина резко бледнеет, но не лицом, а вся, вместе с одеждой. Просто как будто тускнеет, темнея и обесцвечиваясь.

— Ах ты, дрянь мелкая… — она тянется к поясу, но я не жду, пока она достанет оружие, каким бы оно ни было.

Стрелять на Изнанке невозможно, отрицательный энергобаланс (не спрашивайте, я понятия не имею, что это) не даст загореться пороху. Поэтому я использую нож для колки льда, найденный в кафе. Узкое треугольное лезвие входит женщине в правый глаз, но в этот момент она исчезает.

* * *

— Теперь-то я могу поесть круассанов? — спрашивает Сашка. — Они уже почти остыли!

Мы снова в кафе, тут ничего не изменилось.

— Конечно, — рассеянно отвечает ей Аннушка. — Хоть все сожри.

— Нет-нет, — быстро поправляю её я, — оставь мне хоть сколько-то!

— Ладно, но ты поспеши, пап, они очень вкусно пахнут!

— Вот же сильна, сволочь старая, — Аннушка устало садится на край стола. — Если бы Сашка не потянула сенсус, чёрта с два бы я её удержала. Да я и так не удержала, но хоть притормозила чуть-чуть. Что скажешь, солдат, она выживет?

— Скорее всего, — пожал плечами я. — Глазницу я, кажется, не пробил, полсекунды бы ещё… Но глаза лишится.

— Отлично. Одноглазая и злая, как самка кобры, Грета — это именно то, что нам нужно.

— Извини, я старался, но у этого ножа нет упора, толком не ударить.

— К тебе претензий ноль, и Сашка молодец. Это я не затащила. Чёрт, я даже представить себе не могла, сколько в ней силы. Не иначе, накачалась перед самой нашей встречей. У меня чуть пупок не развязался её держать. Ладно, надеюсь, на какое-то время ей станет не до нас. Потеря глаза и почти всего сенсуса её сильно ослабят. Может быть, Даша не упустит свой шанс и придушит её сама.

— Ты в это веришь? — спросил я, утаскивая у Сашки с подноса круассан.

— Нет, если честно, — вздохнула девушка. — Грета слишком опытная и осторожная. Не подставится. Боюсь, это наша проблема, и она ещё нам аукнется. Теперь я для неё точно мишень номер один, как будто мало других проблем было. Вкусные круассаны?

— Ум отъешь! — сказала Сашка. — Бери сейчас или забудь.

— Руки прочь, это мой! — Аннушка быстро ухватила последний и впилась в него зубами. — М-м-м, и правда вкусно. Какой там сок? Яблочный? Налейте мне тоже. Проголодалась на нервах-то.

* * *

Поев, мы вышли на улицу и встали возле «Чёрта». Свет в кафе мигнул и погас, так что, похоже, мы съели последние в этом мире свежие круассаны.

— Мам, мне очень надо прочитать те книги, — серьёзно сказала Сашка. — Я знаю, что у нас мало времени, но это по-настоящему важно. Давай заедем к тебе домой? Ненадолго. Туда и обратно, правда. Я буду хорошей девочкой!

— Хотела бы я понимать твои мотивы, хорошая девочка.

— Как только я сама пойму, сразу тебе объясню. Честное слово!

— Ладно, — сдаётся Аннушка. — Действительно, пара дней ничего не изменят, я думаю…

— Спасибо, мамочка, спасибо! Ты лучшая!

В этот момент на подъездной дороге к мотелю возникает, создавшись из чёрной пыли и воздушной ряби, Даша. Лицо её непонимающе-растерянное, белый топик на груди стал алым от крови, тёмные струйки стекают на живот.

Девушка делает шаг к нам и валится лицом на асфальт. Между лопаток у неё торчит рукоять ножа. Того самого ножа для колки льда.

— Клинок узкий, сердце, скорее всего, не задето, иначе она бы уже умерла, — констатирую я, осторожно осмотрев Дашу. — Я не медик, но точно знаю, что нож в таких случаях вынимать нельзя. Лезвие перекрывает пробитые сосуды и не даёт моментально истечь кровью.

— Предлагаешь вызвать скорую? — скептически спрашивает Аннушка.

— Надо отвезти её к врачу. Есть идеи?

— Чёрт, — задумалась она, — в голову приходит только один вариант. Вряд ли нам там обрадуются, но… Давай аккуратно погрузим её назад. Саш, будешь придерживать, чтобы не упала…

* * *

Машина выныривает из тумана на подъездной дорожке частного владения. За спиной море, перед нами дом. Небольшой коттедж в два этажа, но хозяева прямо сейчас заняты его расширением — свежая пристройка размером с первоначальное строение только-только заведена под крышу, окна вставлены, спереди уже готов фасад, но с торца стены голые, без отделки. Мирная тихая картина, и что-то прям толкает внутри — Родина! Судя по растительности, мы где-то в Крыму.

— Аннушка, — констатирует бородатый мужчина с военной выправкой, возраста пятьдесят плюс, вышедший нам навстречу. — Это не к добру.

— Извини, Док, — разводит руками она, — ближе никого не было. У нас девчонка с ножом в спине, ждать она не может.

— У меня тут, по-твоему, госпиталь? Я тут живу вообще-то, а не работаю.

— Ну так отвези на работу!

— Девушку без документов с ножевой раной? И как я это объясню полиции? Кроме того, я работаю в детской больнице. Вашей жертве кровать будет коротка.

— Брось, Док, ты военврач. И обязательно что-то придумаешь.

— Ладно, — неохотно кивнул он, — не выгонять же вас так, с ножом в ране… Вынимайте девушку, только аккуратно. Вот так, да. Берёмся вместе и понесли. Не трясите, сейчас нож присосало, его нельзя шевелить.

Из дома выбежала юная белокурая девица лет шестнадцати на вид:

— Папа, что слу… Аннушка?

— Привет, Нагма, — кивает моя подруга. — А ты выросла! Извини, потом поболтаем.

Мы с бородатым несём Дашу лицом вниз на перекрещённых под грудью руках, Аннушка с Сашкой поддерживают ноги. Нагма забегает вперёд, открывая нам двери. В подвале дома оборудованная операционная, водружаем Дашу на стол.

— Помочь тебе, пап? — спрашивает девочка.

— Да, колбаса, если не сложно. Сними с неё штаны и ботинки, куртку и то, что под ней, разрежь и стащи, не ворочай. Поассистируешь потом. А вы идите наверх, здесь вам не анатомический театр.

— Значит, говоришь, живёшь, не работаешь? — скептически спросила Аннушка.

— Ты же знаешь Слона, — вздохнул Док. — Ему если что в голову придёт, сапогами не выбьешь. Да, иногда закидывает мне раненых.

— Тут где-то кросс-локус, — сообразил я.

— В гараже, — бородатый натягивает медицинскую одежду и приступает к мытью рук. — А ты проводник?

Его дочь сноровисто раздевает Дашу, делая это спокойно и привычно, как будто пациенты с ножевыми для неё дело вполне обычное.

— Ага, — отвечаю я, — Лёха меня зовут, будем знакомы.

— Я Михаил, или просто Док. Всё, идите, не мешайте. Ждите наверху, Анахита вас покормит.

Красивая женщина лет тридцати с явной примесью каких-то горских кровей, но при этом со светлыми глазами и рыжиной в волосах, кивает Аннушке как старой знакомой и приглашает нас в гостиную.

— Ванная там, — показывает она дверь, — туалет там. Мойте руки, я принесу плов.

— Ты, я смотрю, тут всех знаешь? — спрашиваю я Аннушку.

— Только Дока, Анахиту и Нагму. Слона помнишь?

— Командира наёмников, которые Терминал защищали? Конечно. Колоритный тип.

— Док из его команды. Был. Потом ушёл, типа, на пенсию, детей растить.

— Но прошлое не отпускает?

— Как видишь. Оно никогда не отпускает, солдат.

Анахита возвращается с кастрюлей, запах умопомрачительный. Сто лет хорошего плова не ел. Расставляет тарелки спокойно, без суеты. Похоже, что внезапными гостями её не удивить. Из комнаты выбегает совсем мелкий пацанчик, года полтора-два, не больше, пронзительно рыжий и конопатый. Молча подбегает и хватается за её подол.

— Это и есть сын Калеба? — спрашивает Аннушка.

— Я назвала его Тимур, — ответила женщина. — Михаил записал своим.

— Доку одним больше, одним меньше…

— Ма-а-ам? — в гостиную заглядывает черноволосая девочка младшего школьного возраста. — Я уроки… Ой, у нас гости? Сделала, в общем.

— Хорошо, Катя, Нагма освободится, проверит.

— Можно я мультики на планшете посмотрю?

— Да, только недолго.

Девочка делает в нашу сторону что-то вроде извиняющегося книксена, приподняв руками юбку, и убегает.

— А это ещё кто? — удивилась Аннушка.

— Катерина. Михайловна, если ты сомневалась, — ответила Анахита.

— Вот ни в малейшей степени. Похоже, это как с котами — где два, там и десять. И откуда она… Или не спрашивать?

— Я не спросила. Какая разница? Катя и сама забыла, откуда. Зовёт меня мамой. Ешьте плов, он вчерашний, но вкусный.

— Фпафибо! — сказала невнятно Сашка, которая уже наворачивает за обе щеки.

Сказал бы, «растущий организм», но не думаю, что роботы растут.

— Твоя? — спросила Анахита Аннушку. — Похожа.

— Не у одного Дока всё сложно с детьми, — отмахнулась та. — Неважно.

— Действительно, неважно. Я хотела спросить, Калеб, он…

— Жив. Не тот, что прежде. Больше тебя не побеспокоит, если ты об этом.

— Да, спасибо. Это именно то, что я хотела узнать.

— Не скучаешь?

— Нет. Это было… Как помешательство. Или как наваждение. Помню, но как будто не о себе.

— Бывает, — ответила Аннушка и приступила к еде.

Плов, кстати, оказался действительно шикарный.

Док с дочерью поднялись к нам через пару часов.

— Повезло, — сказал он, — жить будет. Но полежать придётся. Забирать не советую, растрясёте. Чудо, что довезли. Кто это её так?

— Родная мамаша, — фыркнула Аннушка. — Те ещё страсти. Я тебе что должна, кроме большого человеческого «спасибо»?

— С тебя альтерионский реген, их, знаешь ли, в аптеке не купишь.

— Привезу. Даже два. Или три. Подержишь у себя девчонку, пока не оклемается?

— Куда ж я денусь. Надо было побольше дом строить…

* * *

Ближе к вечеру на машине приехала остальная часть семьи — молодая пара с двумя детьми: азиатской девчонкой лет десяти и белобрысым пацаном лет четырёх-пяти. Примерно. Я не силен в определении детских возрастов, практики мало. У девочки странное имя Ония, и она явно не в родителей, светловолосых и белокожих. А сынок похож. Ни девочку, ни семью это смущает. Приёмные тут перемешаны с родными, и никто не видит разницы.

Мы остались на ужин, который накрыли по летнему времени на улице, за длинным столом. Готовили и сервировали женщины — жена Дока Анахита и его невестка, яркая красавица-блондинка Алиана. Дмитрий, старший сын, в возрасте между двадцатью и тридцатью, его жене примерно столько же. Молодые красивые, приятно посмотреть. Ония носится вокруг стола с Катей. Внучка старше дочери, так тоже бывает. Я смотрю на эту большую семью, и мне, честно говоря, немного завидно. Наверное, она доставляет немало проблем, да и расходов требует, но есть в этом что-то очень привлекательное. Для меня, по крайней мере.

Док убедил нас остаться ночевать.

— Представьте, придёт завтра в себя ваша девица, а вокруг ни одной знакомой рожи. Стресс, истерика, паническое расстройство. А ей, между прочим, лежать надо, а не нервничать.

Мы не очень-то и сопротивлялись, если честно. После ужина хотелось посидеть со стаканом, а не нестись куда-то сломя голову. Сашка уже подружилась с Катей и Онькой, которые втянули её в какую-то активную игру. Дети умчались в сад, визжа и хохоча, а взрослые уселись у моря в шезлонгах. Док принёс из дома лёд и стаканы, Аннушка достала из машины бутылку виски.

Подошла Нагма, уселась неподалёку с мольбертом.

— Можно я тебя нарисую? — спросила она у Аннушки.

— Нафига? — почему-то напряглась та.

— Хочется. Ты красивая. Ты интересная.

— Калеба ты зашибись нарисовала, блин, не сотрёшь…

— Если не хочешь, не буду. Лёха, а вас можно?

— Наверное, — пожал плечами я, — во мне мистики ноль, я просто Лёха, так что рисуй на здоровье.

— Погодь, — сказала Аннушка. — К чёрту, белобрысая, рисуй лучше меня, раз уж тебе так свербит.

— Что значит «свербит»? Аллах хочет посмотреть на тебя моими глазами. Он обойдётся и без меня, разумеется. Просто так проще.

— Аллах? — удивился я.

— Просто приговорка такая, — отмахнулась девочка. — С детства прилипла. Папа называет это «референсом», но можно назвать «судьбой» или «предназначением». Иногда я могу на что-то влиять, иногда просто рисую, иногда что-то меняется, иногда нет, или меняется, но я не знаю что. Бестолковая, в целом, штука, но я привыкла. Так рисовать или нет?

— Чёрт с тобой, рисуй. Посмотрим, чего хочет от меня Мироздание.

Глава 12

Принцип веретена

— Док, а Док… Вопрос можно? — вкрадчиво проговорила Аннушка.

— Чего тебе? — недоверчиво ответил тот.

— Ты как насчёт выездной практики?

— Хочешь втравить меня в какой-то блудняк? — прямо спросил он.

Мы на берегу моря, солнце почти село, темнеет, с воды потянуло холодом. Девочка закончила набросок и ушла, сказав, что остальное дорисует позже, оригинал больше не нужен. Подошла Анахита, спросила, не принести ли нам горячего чая.

— Нет, мы сейчас пойдём в дом, — отказался медик. — Там и попьём.

Женщина кивнула и ушла.

— Женился на ней, в конце концов? — спросила Аннушка, понизив голос.

— Она хорошая мать и отличная хозяйка. Прекрасно готовит. Не делит детей на своих и приёмных. А ещё брак решил кучу административных вопросов, без него мне было бы чертовски сложно оформить детей, устроить их в школу и так далее.

— На чувства, значит, забил?

— У меня дважды в жизни была большая любовь. Боюсь, я израсходовал все отведённые мне природой чувства. Анахита — хорошая женщина, у детей должна быть мать, и закроем на этом тему. Пойдёмте в дом, ночи уже холодные, скоро осень. Посидим, поболтаем, попьём чайку, а алкоголя мне на сегодня хватит.

В гостиной удобные кресла, горит камин, уютно. Мы выпили ещё по стаканчику виски и перешли на чай.

— Здесь можно говорить свободно, — заверил нас Док. — Димка гарантирует, что прослушки в доме нет. Я ему доверяю, он разбирается. Что тебе надо от меня, Аннушка?

— Чисто по специальности. Дети. Целый выводок. Мелкие, десять-шестнадцать. Не сильно здоровые, даже мне видно. Все как будто пожёванные кем-то. Так вышло, что врача у нас нет, а ты как раз педиатр.

— Так привези их сюда. Слон, конечно, зараза та ещё, но на его деньги тут оборудован неплохой медкабинет. Есть даже альтерионский сканер и кое-что из их фармы. Осмотрю, дам рекомендации, если кого-то надо госпитализировать — пристрою в городскую детскую. Я теперь завотделением, уважаемый член общества, лечу детишек, городские власти меня ценят и на отсутствие документов посмотрят сквозь пальцы.

— Нельзя их сюда, — вздохнула Аннушка. — Они синеглазки. Ваш срез от них порвёт в клочья. Тут и мне-то задерживаться не стоит.

— Куча синеглазых детей с выраженными признаками пренатальных дефектов развития?

— Каких-каких дефектов?

— Несимметричные лица, сколиоз, искривление костей, неправильный прикус, дерматиты, расстройства аутического спектра…

— Да, я же говорю, как будто кто-то их жевал и выплюнул.

— Скажи, а некая Костлявая в этой истории никак не фигурирует?

— Ты её знаешь? Серьёзно? Ну, охренеть! Вот, солдат, я же говорила!

— Что именно ты говорила? — уточнил я.

— Что в Мультиверсуме нет случайных совпадений! Не зря мелефиты в своих книжках пишут про «вплетённых акторов Фрактала»! Если кто в историю встрял, то она его просто так не отпустит! Док, да ты просто обязан нам помочь! Мироздание требует!

— Перетопчется, — покачал головой врач. — Я уже отдал ему больше, чем мог. Почти всё. У меня остались только дети. Мои дети. Моя семья. Им я должен всё, Мирозданию — ни хрена. Тебе тем более. Оставьте меня все в покое, наконец.

— Блин, Док, я же не прошу тебя во что-то влезать!

— Да, Слон тоже всегда так начинает, — грустно рассмеялся он. — И кончается это неизменно плохо. Он до сих пор не прекращает меня обрабатывать, надеясь, что я вернусь в команду, но с меня хватит. Более чем хватит. Я старый. Я устал. Дайте мне вырастить детей и спокойно сдохнуть.

— Слушай, ну мы же просто смотаемся туда-сюда! Пару дней займёт! Отвезу туда и обратно, даже заплачу за консультацию!

— Действительно, — скептически усмехнулся Док, — смотаться на пару дней туда, где вы прячете пару десятков детей, которых чуть-чуть не доели Ушедшие. Чьего сенсуса им не хватило, чтобы вернуться. Обычная командировка, да. Что тут может пойти не так? Даже представить себе не могу…

— Оставь его, — сказал я Аннушке. — Я такое не раз видел. Человек слишком много пережил, слишком многих потерял. Перегорел. Бывает. Имеет право, в конце концов.

— Вот именно, — кивнул мне врач. — Имею.

— А ты всерьёз, ну, про Ушедших? — спросила Аннушка.

— Так мне объяснили там, откуда эти дети.

— Чёрт, ты там был? В том сраном срезе, откуда Костлявая?

— Да, и мы даже с тобой там встречались. Мельком.

— Стоп, я привозила туда Калеба, он искал дочь. Та послала рыжего мудака, сказала, что у неё теперь другой папа, и уехала со Слоном. Умненькая девочка была уже тогда. Но тебя я там не видела.

— Забей, — отмахнулся Док, — я тогда иначе выглядел. А что касается Ушедших… Как я понял, этими детьми должны были их накормить. Праздничный обед вернувшимся. Или они были наживкой, на которую Ушедшие должны были клюнуть, чтобы их вытащили на поверхность. Или ритуальной жертвой во славу их. Я слышал разные версии от местных и приглашённых экспертов, но все они сходились в том, что Ушедшие вот-вот вернутся. Причём именно туда, чем-то это место им близко. Детишек удалось вытащить, спасибо Костлявой и её клану, но ты сама прекрасно понимаешь, что на этом ничего не закончилось. Если Мироздание, как ты говоришь, не любит отпускать на свободу своих акторов, то снова свести меня с этими детишками — худшая из возможных идей. Может быть, именно такого триггера не хватает, чтобы всё понеслось в жопу, пылая и хохоча. Так что извини, но я пас. В Мультиверсуме есть и другие педиатры.

— Ладно, как скажешь, — вздохнула Аннушка. — Спасибо, что помог с Дашей.

— Это мой врачебный долг. Но ты мне вот что скажи, вы хорошо знаете эту девушку?

— Э… — озадачилась Аннушка. — Пожалуй, что нет. Несколько дней как познакомились.

— И всё равно притащили ко мне?

— Эй, она помирала, а до тебя было ближе, чем до Альтериона, да и не факт, что её бы там приняли. У меня не так много знакомых медиков, я ж не болею. А в чём вопрос?

— Она вся в шрамах. Спина, ягодицы, ноги. Очень старые, старые, новые, почти зажившие и совсем свежие. Живого места нет. А ещё ей сделали обрезание.

— Чего сделали? — удивился я. — Это же у евреев и для мужиков, разве нет?

— Да, интимный гигиенический пережиток быта южных кочевых народов, — кивнул Док, — но есть и женский вариант. Я воздержусь от медицинских подробностей, с вашего позволения.

— Но нафига?

— Вкратце, чтобы женщина не получала удовольствия от процесса. Забеременеть и родить это не мешает. Практиковалось в некоторых диких патриархальных культах, может, практикуется и сейчас, не знаю. Но у девушки не кустарная процедура, а хирургическая операция. Варварская по сути, но технически безупречная. Не знаю, кто это сделал, но он определённо не желал ей счастья в личной жизни. Сказать, что Нагма была шокирована, увидев такое, — это ничего не сказать. Её до сих пор трясёт.

— Вот сука! — сказала с чувством Аннушка.

— То есть ты знаешь, кто это сделал? — уточнил Док.

— Да. Её мать.

— Которая воткнула ей в спину нож для льда?

— Она самая.

— Надо полагать, с психикой при такой наследственности тоже не всё хорошо?

— Не то слово.

— Тогда ты понимаешь, почему меня интересует вопрос, не притащатся ли за ней неприятности.

— Могут, — признала Аннушка. — Но, скорее всего, сильно не сразу. Время оклематься будет. Девушка самоходная и гиперактивная, так что, думаю, как только будет в состоянии, уберётся отсюда. Ты же не выкинешь её за дверь?

— Пока она моя пациентка, нет. Но я не психиатр.

— Она более-менее вменяема. В целом. Чаще всего. Почти всегда.

— Звучит чертовски успокаивающе.

— Ну, извини, так вышло. Буду должна. Слушай, у меня есть ещё вопрос.

— Задавай, — кивнул Док, подбрасывая в камин полено.

— На том заседании Ареопага, где твоя дочь смешала с говном своего биологического папашу, Калеба… Не, я не в претензии, — отмахнулась она, — там как раз однородная масса и вышла. Я про другое. Вы туда прибыли с Лейхеротом и Мелехримом Теконисами, тесной такой компашкой. Не будь обстановка такой нервной, я бы удивилась: они же друг друга на дух не переносят! Не скажешь, как так вышло?

— Прости, мне было не до них, — пожал плечами врач, — думал только о дочери. Но мне показалось, что при несомненных идеологических разногласиях на практическом уровне они вполне между собой контачат. Не удивился бы, узнав, что у них есть общий бизнес.

— А как тебя вообще угораздило связаться с этой парочкой?

— Я работал на Лейхерота. Точнее, на него работал, да и сейчас работает, Слон, а я просто входил в команду.

— Так вот кто его «постоянный наниматель»! — всплеснула руками Аннушка. — Ничего себе, как всё закручивается! И как тебе Лейх?

— Он протащил меня через ад, чтобы получить красивый шарик.

— Это какая-то метафора?

— Это буквальное изложение событий. Им нужен был сенсус определённой структуры, меня использовали для его генерации. Видимо, иначе нужного накала событий не выходило. До недавнего времени я считал произошедшее чередой несчастных случайностей, но Слон как-то услышал лишнее и поделился. Всё было идеально срежиссировано, от первой и до последней смерти всех, кто был мне дорог. Если бы я знал это тогда, то убил бы всю их компанию.

— А теперь, значит, остыл?

— Они не думали, что я вспомню. Кроме того, Лейхерот потом спас мою дочь, наврав на Ареопаге. Сказал, что она больше не дисруптор, и ему поверили.

— Так она, выходит, не пережгла потенциал об Калеба? Всё интереснее и интереснее…

— Его нельзя «пережечь», это её суть. Но с тех пор до нас никому нет дела, и за это я Лейха… нет, не простил. Такое не прощается. Но я не буду искать его, чтобы убить. Что прошло, то прошло, я уже не граф Морикарский, и в итоге у меня на одну дочь больше.

— Вот тут не поняла…

— Неважно. Та линия стёрта, её не было, остался только слоистый шарик. Я его даже держал в руках, очень красиво. Кровь, слёзы, огонь, горе, счастье, боль, любовь, ярость, смерть, смерть, смерть, ничто. Заглядение… Думаю, они неплохо на нём заработали. На мой скромный процент мы почти достроили новый дом. А почему ты спросила про Лейхерота?

— Мы с ним сейчас решаем кое-какие задачи. Пытаюсь понять, не получу ли нож в спину, как Даша.

— Вряд ли в спину, — пожал плечами Док. — В спину бьют те, кому в лицо неловко. Ему неловко не бывает, у него всегда есть цель, которая оправдает любые средства.

— Жаль, что ты не с нами.

— Это не моя история, а твоя. Моя закончилась, в твоей мне делать нечего.

— Может, ты и прав, — упрямо ответила Аннушка. — Но у вас в срезе есть поговорка, одна моя подруга её очень любила. «Желающего идти судьба ведёт, не желающего — тащит».

* * *

Даша пришла в себя утром. Сначала очень напряглась, что лежит в незнакомом месте, но наше появление успокоило её раньше, чем она попыталась удрать.

— Мамка явилась живёхонька, — сообщила она нам. — Но злая как весь трындец, с одним глазом и почти без сил. Я не могла не рискнуть. В процессе разнесли её домашнюю тюрьму, так что, может быть, кто-то ещё сбежал, всё польза.

— У неё есть личная тюрьма? — спросила Аннушка. — А кто там сидел?

— В смысле, кроме меня, когда я «плохо себя веду»? Без понятия. Она со мной не делилась секретами. Это такое место, откуда не свалить даже через Изнанку, только через дверь. На стене пластинка, к ней надо руку прикладывать, но только мамкину, ничья другая не катит. В обычной-то тюрячке меня хрен запрёшь. В общем, мамку я в конце концов ушатала, подтащила за руку, открыла дверь, и тут-то она меня в спину… Жива, значит, оказалась. Если потом всё-таки сдохла, то я этого уже не видела, не до того стало. Спасибо, что не бросили, я так себе спутница, знаю.

— На здоровье, — фыркнула Аннушка. — Выздоравливай быстрее матери, иначе она доберётся до тебя первой.

— Долго мне тут валяться?

— Будь ты обычной девушкой, сказал бы «пару месяцев», — ответил ей Док. — Но, подозреваю, регенерация у тебя хорошая.

— Ну, так-то да, — подтвердила Даша. — Обычно заживает моментально. Но есть одна проблемка…

— Что ещё?

— У меня нет сенсуса.

— В смысле? — удивился врач.

— Погоди, — отмахнулась от него Аннушка, — тебе что, нужна доза?

— Ну, да, я сожгла в себе всё, что было, чтобы завалить мамку, но, блин, даже этого не хватило.

— И как скоро тебя начёт ломать?

— Да уже. Несколько дней продержусь, но таращить будет так, что всем станет некогда.

— Она ещё и наркоманка? — ухватил суть Док. — Очаровательно. О таком лечащего врача принято предупреждать.

— Сенсус-зависимая, — пояснила Аннушка. — Конечное звено той цепочки, которая начинается с Лейхерота Текониса. Хотя он, наверное, не на розничный рынок работает, у него товар эксклюзивный… Всё равно стоит спросить, как раз собиралась встретиться. Продержись пока так, ладно? При первой возможности раздобуду.

— Вариантов у меня не дофига, — вздохнула Даша. — До Мафсалы мне сейчас не добраться, да и заплатить ему нечем, а в кредит эта падла не даст. Тот ещё адочек будет в эти дни, но ничего, я привычная. А вот остальных лучше бы от меня убрать…

— Не стоит оставлять тебя без присмотра пока, — покачал головой Док.

— Я посижу с ней, пап, — неожиданно предложила Нагма.

— Уверена, колбаса?

— Агась. Эй, меня Нагма зовут, привет.

— Я Даша. А чего тебе надо-то, мелкая?

— Хочу тебя нарисовать, можно?

— Э… блин… не знаю, что и сказать. Неожиданный поворот, меня никто никогда не рисовал. Не голой, надеюсь? Я хреново выгляжу голой.

— Нет. Просто портрет. Лицо интересное.

— Ну… как бы с меня не убудет же, да?

— Нет, — рассмеялась белокурая девчонка, — наоборот.

* * *

— Один дисруптор рисует другого, — задумчиво прокомментировала ситуацию Аннушка, когда мы поднялись из оборудованного в подвале медцентра и вышли на улицу. — Теперь я видела всё. Одно дело меня нарисовать, но Даша… Тебе не кажется, Док, что это как урановыми кирпичами друг об дружку стучать?

— Я доверяю Нагме, — ответил медик. — У неё чутьё на правильные вещи. И если она захотела, то так тому и быть. «Аллах смотрит моими глазами», и кто мы такие, чтобы с ним спорить? Не бойся, она и не такие штуки проделывала.

— Я помню. Потому и боюсь. Но вам с дочкой, наверное, виднее, а нам пора. Только моих синих глаз тут не хватало, ваш срез и так бесперечь таращит.

Мы распрощались, получили от Анахиты пакет домашней еды в дорогу и отбыли. Сашка, воспользовавшись тем, что заднее сиденье снова безраздельно принадлежит ей, завалилась там с книжкой, а я спросил у Аннушки:

— Почему дети твоего приятеля Калеба растут у этого лепилы? Почему он связан с Лейхеротом? Как вышло, что он знаком с Костлявой? Почему тот, кого мы нанимали охранять Терминал, оказался его бывшим командиром? Разве бывают такие совпадения? Я что-то уже совсем ничего не понимаю.

— Это называется «принцип веретена», пап, — ответила мне внезапно Сашка. — В мелефитских книжках об этом написано.

— Мелефиты пряли шерсть? — удивился я.

— Нет, вроде бы.

— Тогда откуда у них веретёна?

— Это… как бы тебе объяснить… мелефитские книги так многомерны, что отчасти читают читателя. Каждый прочитает книгу по-своему. Там нет веретена в прямом смысле слова, мелефитские книги вообще нельзя перевести, даже приблизительно, только понять, пропустив сквозь себя. Это «принцип веретена», потому что ты знаешь, что такое веретено.

— А ты?

— Я тоже, но это не обязательно.

— И что там на самом деле вместо «веретена»?

— Нет, пап, ты не понял. Это вообще совсем не так устроено. Мелефитские книги — это фрактал из текста. Все книги вместе — один фрактал, но, как и положено фракталам, любая книга, являясь частью фрактала, одновременно содержит его в себе весь.

— Э… Как что-то может содержать в себе то, частью чего является? Это словно я сидел бы у себя в кармане!

— Да, пап, почти так! — рассмеялась Сашка. — Ну вот, представь, вот мы едем по дороге этого среза…

«Чёрт» как раз летит по пыльному шоссе между холмов. Вечереет, в свете фар мелькают столбы.

— Тут есть Луна, видишь?

— Вижу.

— А днём Солнце. Сейчас стемнеет, и будут звёзды, — то есть целая Вселенная, которая как бы бесконечная, да?

— В школе говорили что-то в этом духе, — подтвердил я.

— Потом мы выскочим на Дорогу, снова выйдем на зигзаг и окажемся в другом срезе, верно?

— Надеюсь, что так.

— И там тоже будет Луна, Солнце, звёзды — бесконечная Вселенная! Все они бесконечны, но как-то помещаются в одном Мультиверсуме.

— Никогда не понимал, как это работает, — признался я.

— Это фрактал, пап. Каждый мельчайший его кусочек содержит его в себе целиком. И каждый из них поэтому бесконечен. И мы живём во фрактале, но при этом же его и создаём, тем фактом, что живём в нём… Прости, знаю, что звучит странно, но дело в языке. На мелефитском это абсолютно непротиворечивое, простое и очевидное утверждение.

— Ладно, — сдался я, — ничего не понял, но пусть так. Так что там с веретеном, которое не веретено?

— Смотри, бывает так, что человек, что-то делая, зацепляет какую-то важную нить Мироздания. И, вращаясь, как веретено, — мы все как бы такие вращающиеся веретёнца, прядущие нити Фрактала, — наматывает её на себя. Она тянет за собой другие нити, и вот уже человек вместо одной тоненькой нитки своей жизни, незаметно вплетающейся в общее полотно, начинает собирать за собой жгут из уплотняющихся событий. Чем больше он их тянет, тем больше их становится, и вот они захлёстываются с нитями других веретён, которые начинают притягиваться друг к другу, и получается…

— Прядильный станок, — перебил я. — Понятное дело. Дальше луддиты, затем профсоюзы, потом промышленная революция и капитализм. То есть этот вот Док, у которого мы были, он такое типа суперверетено, которое много на себя намотало?

— Типа того, — подтвердила Сашка. — И мама тоже. А Лейхерот уже просто мегаверетёнище! Вот их нити и перехлёстываются всё время, сводя их вместе.

— И чем всё кончается? — заинтересовался я.

— Не знаю, пап, — вздохнула Сашка. — Я слишком мало пока прочитала.

— Но разве одна книга не содержит в себе весь фрактал?

— Да, но у меня не хватает опыта, чтобы его разглядеть… Мне нужны ещё книги!

* * *

Аннушкин дом на берегу сурового моря всё так же прекрасен. Будь у меня бесконечная жизнь и бездонный кошелёк, построил бы себе такой же, но этот всё равно лучше, в нём есть Аннушка. В прошлый раз мы здесь были не так давно, но кажется, что вечность назад. Есть возможность сравнить, и сейчас всё намного лучше, потому что мы вместе, и появилась робкая надежда на то, что это надолго. В тот раз я был случайным попутчиком, наши пути могли разойтись в любой момент. Теперь мы почти семейная пара с почти нашим почти ребёнком. Многовато «почти»? Да. Но надо же с чего-то начинать? Может быть, однажды все «почти» в этой фразе исчезнут, мы станем настоящей нормальной семьёй с настоящим собственным ребёнком. Хотя, что значит «настоящим собственным»? Вон, у Дока есть приёмные, и его это вроде не парит вообще. Причём, наша Сашка на их фоне даже не самый сложный случай.

— Слушай, — спросил я, — а у того медика, ну, Дока, у него вообще свои дети есть? Или все левые?

— Без понятия, извини. Мы не друзья с ним, просто жизнь свела пару раз. Старшая дочь и младший сын — дети Калеба и Анахиты. Чёрненькая Катя — не знаю, первый раз увидела, но, судя по возрасту, он её либо где-то прятал лет пять, либо тоже чужая. Наверное старший, Дмитрий, его. Он от первого брака. А что?

— Да ничего, просто интересно стало. А младший Калебовский — тоже дисруптор?

— Не знаю. У мелких не поймёшь. Может проявиться, а может нет. Иногда дети — просто дети. Ты к чему эту тему поднял? — она проследила мой взгляд до Сашки, заворожённо перебирающей книги в библиотеке, и добавила: — Так, уйми свой родительский инстинкт. Это робот. Ну, или полуробот. Или вообще хрен пойми кто. У неё уже есть одна мама.

— Две.

— Полторы максимум. Я просто присматриваю за ребёнком.

— Мама! Мама! Тут такие книги! Такие! Я отсюда никуда не уйду!

— Разве что до утра, — ответила Аннушка. — Сегодня, так и быть, переночуем здесь, читай сколько успеешь, я соскучилась по своей ванне.

— Я тоже соскучился по твоей ванне! — заверил я.

— Идите, занимайтесь своими глупостями, — отмахнулась от нас девочка. — А я буду читать всю ночь! Что может быть лучше?

— Не слушай её,— сказал я Аннушке, выводя её из библиотеки за локоть, — литературой жизнь не исчерпывается.

— Точно, — согласилась она, — есть ещё секс и виски.

Им-то мы и посвятили свой вечер.

Глава 13

Двери между мирами

Сашку пришлось оставить. Расстаться с библиотекой она отказалась напрочь. Мы в полном остолбенении наблюдали натуральную подростковую истерику.

— Нет, нет, я никуда не поеду! Ни за что! Не заставите!

Сашенция кричит, топает ножкой, дует губки, в глазах слёзки.

— Саш, — говорю я примирительно, — но нам очень надо. Да ты и сама же всё знаешь…

— Не знаю и знать не хочу! Вы ничего не понимаете! Мне это нужно!

— Ты ещё завопи «Я вас ненавижу!» и дверью хлопни, — мрачно советует Аннушка. — Я так делала в шестнадцать.

— Оставьте меня и езжайте!

— Саш, что ты несёшь? — взываю к разуму я. — Это дом в пустом мире, ты не умеешь выходить из среза, а если с нами что-то случится? Мы можем задержаться надолго, понимаешь?

— Буду сидеть и читать книжки!

— А если очень надолго?

— Перечитаю их только раз, сколько смогу!

— А потом?

— А потом начну заново!

— А если мы вообще не вернёмся? Мультиверсум — опасное место…

— Умру от голода с книжкой в руках, — упрямо отвечает Сашка. — Однажды кто-нибудь найдёт мой скелет и мозговой модуль, который будет очень-очень умным! Вставит его в новый корпус, и я побегу искать новые книжки! Ну, пожалуйста! Ну, что вам стоит? Я буду хорошо себя вести, ничего не поломаю, буду убирать за собой и присматривать за домом! Вон какие стёкла грязные…

— Вечно не хватает времени, — смущённо вздыхает Аннушка. — Каждый раз думаю: «В следующий раз помою».

— Что с ней делать? — спросил я. — Упёрлась, как упрямая коза.

— В принципе… — девушка задумчиво почесала нос, — еды тут для одной девчонки лет на несколько. Меню будет однообразное, но, когда нет штормов, можно ловить рыбу в заливе. Я ленюсь, но вообще реально, снасти в чулане, вместе с домом достались. Сеть запитана от акка, его хватит… Да, считай, навсегда. Раньше волны скалу подмоют. Я бы со скуки сдохла, но если ей так хочется…

— Хочется-хочется-хочется! — запрыгала Сашка. — Спасибо, мама, спасибо, ты самая лучшая!

— А как же задание от Алины? — спросил я. — Ездить с нами, наблюдать, докладывать?

— Мама Алина поймёт, — убеждённо ответила девочка. — Это самое важное! Важнее чего угодно!

Она обвела рукой полки Аннушкиной библиотеки.

— А говорят, подростки не любят читать, — вздохнул я. — Хорошо, что она интернета не видела…

* * *

Крисса снова повзрослела. Похоже, для неё прошло куда больше, чем несколько дней. Сидят с Карданом возле мораториума, щебечут, переглядываются. Механическая рука кланового почти-но-не-совсем обнимает её за плечи. Лежит как бы на спинке лавочки, но и немного как бы на спинке девушки. Ростом она ему чуть выше пояса, но, как ни странно, в данном случае Криссу это не смущает.

— Привет, дылды! — смеётся она при виде нас. — Куда дочку дели?

— Осталась заниматься самообразованием, — ответила Аннушка. — Лейхерот уже вернулся, я вижу?

— Раз я тут, то не сама же приехала. Я этих ваших штук не умею. Профессор говорит, есть железки, с которыми всякий на Дорогу может, но до этого раздела мы ещё не дошли.

— И сколько для тебя прошло?

— Ну, скажем так… — она покосилась на Кардана, — больше, чем для вас. Неважно. Профу пришлось повозиться, но теперь у нас есть практически универсальная отмычка. Ну, он так думает. Мы ещё не проверяли, ждали вас.

— Красавица стала, — сказал я честно.

Девушка выглядит на двадцать с небольшим и действительно расцвела.

— Ой, скажешь тоже, дылда, — отмахнулась она, но расплылась в улыбке.

— Лёх, — обратился ко мне Кардан, — можно на пару слов?

— Валяй, — слегка удивился я.

— Давай отойдём.

Мы прошли метров сто и уселись на другую лавочку, подальше. Площадь Мораториума скучающие экс-корректоры обиходили — привели в порядок зелёные насаждения, отмыли стёкла, смели листья, освободив от завязавшейся почвы брусчатку мостовой, посадили какие-то цветочки, расчистив древние лужайки от кустов. Но туда, где мы сидим, их энтузиазм не достал, тут всё заброшено и дико. Город пуст, по большому счёту, обжито всего три дома — импровизированное общежитие бывших корректоров, особняк, который занял Андрей с семьёй и слугами, и комплекс из нескольких строений на окраине, в котором поселилась община кайлитов. Немобильная часть клана Костлявой разбила лагерь в поле, за пределами города, расставила свои модули-вагончики и там живёт, им привычно. Синеглазые детишки бегают туда-сюда, из кланового стойбища в центр, к таким же синеглазым постарше. Не то чтобы старшие сильно умнее, но всё же чему-то дети у них учатся. Аннушка как раз пошла наводить там шороху, чтобы не расслаблялись. Её эмоциональная ругань доносится даже сюда, но так, отголосками, слов не разобрать.

— Как дела у клана? Как Костлявая? — спросил я Кардана. — Как сам?

— Вот об этом, дро, я и хотел с тобой перетереть, — вздыхает он. — Караван вчера пришёл, ребята неплохо расторговались, отлично оттянулись, надрали по дороге жопы каким-то рейдерам. Вечером праздновали.

— Что-то ты не очень весело об этом рассказываешь.

— Да, дро, ты же видишь, я был тут. Не ходил с караваном. Сидел на охране, караулил дверь, присматривал за детишками, помогал женщинам по хозяйству, — клановый тяжко вздохнул. — А знаешь почему, дро?

— Почему?

— Потому что это сраное железо чем дальше, тем больше глючит, — он с досадой стукнул себя по механическому колену. — В любой момент может отрубиться нога, рука, глаз, да что угодно. Наш техн говорит, дело в прошивке. Её надо обновить, но негде. Техн у нас, честно сказать, хреновенький, самоучка, разве что миоблок перекинуть или сустав поменять, что-то серьёзное вообще не тянет. Костлявая больше не берет меня в караван, не доверяет. Да я сам себе не доверяю, дро! Который раз пролетаю мимо доли, чёрт меня дери! Сижу на довольствии клана, как какой-нибудь старый шлок.

— Сочувствую, — я осторожно похлопал его по плечу. Плечо твёрдое.

— Понимаешь, дро, — вздохнул он. — Крисса… Она…

— Чувства? — понимающе кивнул я.

— Не то слово. Она классная, я таких никогда не встречал раньше. Всё понимает, столько всего знает! Мы часами болтаем.

— Только болтаете?

— Ну, дро, пока да, но есть перспектива, клянусь! Я же вижу, она ко мне нормально! Её вообще не парит, что у меня открытый сет, — Кардан снова похлопал себя по металлу ноги. — Криссу это даже привлекает, прикинь! Необыкновенная девчонка, дро. Необыкновенная! Я без ума от неё, если честно.

— Так в чём же дело? Ты без ума, она не против — что не так?

— Да всё то же самое, дро. Чёртовы глючные имплы. Как я могу подкатывать к такой классной девчонке, когда у меня ни доли с каравана, ни перспектив в клане, и с имплами хрен пойми что? Она учится у целого профессора, умная, как церебральный нейрокластер, руки золотые, техника от неё прям мурлычет, у неё вся жизнь впереди, а я? Что я ей предложу, дро? Меня, может, завтра вообще парализует…

— Да, хреново, — посочувствовал я. — А от меня-то ты чего хочешь?

— Костлявая говорит, что тётка твоя знает дорогу к нам. Ну, в наш сраный чёртов город. Я по нему не скучаю, вот вообще, говённое местечко, но, дро, мне бы хоть на денёк туда!

— Зачем?

— Найти того техна, который мне прошивку после деренда ставил, попросить поправить. Обновить, заменить, пофиксить — ему виднее, что нужно. Умнейший мужик, ему это вообще раз плюнуть. Официалы мне не помогут, прошивка хакнутая, это лютый крайм, но он сможет, я знаю. Попроси свою бабу, дро, ладно?

— Что попросить? — растерялся я.

— Чтобы она нас свозила домой, ненадолго! Не только у меня такая проблема, дро. Почти у всех, кто с имплами, поглючивает. Давно не обновлялись, не проходили техобслуживание и всё такое. С железом нам Завод помог немного, поменяли расходку, подшипники, сальники, миоблоки, у кого побилось, но с прошивками они ничего сделать не могут, не их тема. Твоя, вроде, Костлявой обещала, что порешает, но время-то уходит! Пусть поспешит, а? Я боюсь, дро, что упущу Криссу! Уедет она снова со своим профессором, у неё там быстро время летит, забудет меня! Найдёт себе кого поумнее да поудачливей, без глючного железа…

— Послушай, Кардан, я не так чтобы что-то решаю по срокам.

— Да я понимаю, у самого прем — Костлявая. Если баба — прем, то как решила — так и будет. С мужиком-премом ещё как-то договориться можно, а эти — не, кремень. Твоя такая же. Вон, как своих воспитывает, аж стёкла трясутся!

Из дома донеслось громкое: «Идиотка малолетняя! Какого хрена ты…» — потом кто-то закрыл окно, и Аннушкин голос затих.

— Есть такое, — согласился я. — Напомню ей о ваших проблемах, но вы не единственные, кому срочно нужна помощь.

— Да я понимаю, дро. И на том спасибо. Буду должен!

* * *

Проверять, куда приведут нас ключи, мы собрались втроём: я, Аннушка и Лейхерот Теконис. Но за профессором увязалась Крисса, за ней — Кардан, так что в итоге оказалось пятеро. Профессор выглядит недовольным, но он всегда так выглядит. Сообщил нам через губу, что был вынужден произвести огромное количество расчётов. Выглядело это так, как будто нам персональное одолжение делал. Хотел было посоветовать ему купить калькулятор, но благоразумно промолчал.

Кардан тащится за нами, слегка прихрамывая, но в целом выглядит бодро или просто бодрится перед девчонкой. Аннушке я его просьбу передал, но она лишь пожала плечами и сказала, что проблемы надо решать по очереди, а первой стоит балансировка нашего мораториума. Если он сломается, то последствия мы не разгребём.

— Тот, что мы нашли в прошлый раз, — вещает профессор, пока мы идём к выбранной им двери, — согласно моим расчётам, является лепестком, конгруэнтным к Библиотеке. То, что фрагмент, который там, не работает, позволяет системе сохранять равновесие при сниженной эффективности. Возможно, мелефит, который поломал его своей железкой, как раз пытался таким варварским образом сбалансировать мораториум в целом.

— Мелефит? — удивился я.

— Там лежали… Ну, скажем так, останки, помните? — спросил профессор тем самым бесящим тоном, как будто обращается на экзамене к тупому двоечнику, пытаясь пробудить в нём хоть какие-то смутные воспоминания о предмете, чтобы натянуть на три с минусом.

— Какой-то полуробот?

— Это мелефит. Креатура Основателей. Уникальное искусственное существо, умеющее перерабатывать сенсус в информацию, организуя её в семантический фрактал.

— Но зачем?

— Сейчас уже сложно понять замысел Основателей. Основная гипотеза — мелефиты были созданы в противовес евгеническим экспериментам Ушедших, которые создавали целые расы, — профессор неделикатно ткнул пальцем в сторону Криссы, но она не обратила внимания. Привыкла, наверное. — Кроме того, способность мелефитов создавать фрактальные структуры не вырабатывая, а поглощая сенсус, видимо, стала хорошим противовесом сенсус-ориентированным практикам Доминаторов.

— Кого? — я снова почувствовал себя балбесом, тупящим у доски.

— Так называли Ушедших, пока они не ушли. Всё, хватит болтовни, мы на месте.

Особняк выглядит не очень, время, понятие которого, если верить профессору, к мораториумным локалям неприменимо, оставило на нём свой след. Здесь должен располагаться кросс-бифуркатор, который связывает этот лепесток ромашки локалей с противостоящим. Не знаю, с чего он это взял, но, наверное, есть какие-то основания. Может, Лейх и жопа, но жопа умная. Кроме того, он, вроде бы, видит фрактальные структуры тем, что у него вместо зрения. Может, тут есть невидимая табличка со стрелочкой: «Вам сюда».

Дверь не открывалась чертовски давно, так что наш Железный Дровосек, то есть Кардан, со своей встроенной такелажной техникой сразу же пригодился. Сначала, правда, с хрустом выдрал ручку, оставив дверь стоять закрытой, но потом исправился — просунул в дыру стальную руку, напрягся и своротил полотно так, что получилась достаточной ширины щель. Внутри сумрак, запах плесени и гнили, нужная нам дверь обнаруживается в дальнем углу. Если открыть её просто так — за ней полутёмный коридор, куда выходят двери комнат.

Лейхерот закрыл дверь, приложил чёрный каменный кулон к пластине и открыл снова. Всё равно коридор, но уже другой, чистый, светлый, на полу ковровая дорожка, по которой мы проследовали в холл и к выходу.

— Я думал, тут, типа, руины, ну, как в прошлый раз, — с недоумением сказал Кардан. — И нет никого. Я бы хоть куртку накинул, имплы прикрыть, а то народ с непривычки пугается.

Мы стоим на улице вполне живого города. Архитектура старообразная, но в довоенной Европе такой никого было не удивить. Ходят люди, идёт уличная торговля, под матерчатой маркизой расположились столики кафе. Посетители смотрят на нас с некоторым удивлением, но без паники или агрессии, как будто такие странные компании тут раз в неделю минимум гуляют. Здоровенный мужик с железными руками и электронными глазами, мрачный худой мужчина в беспросветных гоглах и старомодном костюме, девушка ростом вполовину обычного в рабочем комбинезоне и растянутой белой майке, черноволосая красотка в коже и тёмных очках и я, Лёха. Без особых примет, но с винтовкой. У нас бы пялились, а тут так — посмотрели, удивились, и дальше кушать.

Над малоэтажным городом довлеет громадина серого замка, который мне, ничего не понимающему в архитектуре, хочется назвать «готическим». В городе узкие, мощёные камнем улицы, застройка в четыре-пять этажей, это сооружение выше раза в два. Башенки, шпили, стилизованные бойницы, стрельчатые окна, прочие излишки декоративного зодчества, названия которых мне неизвестны. В таком должен жить король, не меньше. В общем, когда Лейхерот указал пальцем на замок и сказал: «Нам туда», я ничуть не удивился. Куда же ещё.

На улицах привлекаем умеренное внимание. Местные жители имеют европейский тип лица, одеты винтажно, но не чересчур, никакого средневековья. Профессор в своём сюртуке (или как там это называется) вполне вписывается. Остальные — нет, но смотрят на нас не больше, чем в Москве на африканских туристов. Не марсианское вторжение, а бытовой эпизод. Вот так же и мы тут.

Я бы постеснялся вот так, запросто, ввалиться во дворец к даже самому замухрыжному королю. Я даже не маркиз, как Андрей, а из художественной литературы знаю, что у королей с посещаемостью всё сложно. Аудиенция, не кот насрал. Но Лейхерот, видимо, лишён сословных предрассудков, и просто идёт в главные ворота, как так и надо. К моему удивлению, стоящие у ворот мужики в красных балахонах его без проблем пропускают. Без поклона, но предупредительно открыв дверь. Соответственно, и мы заходим, не снаружи же стоять.

— Чёрт, — говорит с досадой Крисса, — надо было комбез чистый надеть. И майку не такую драную. Я ж думала, по заброшкам лазить опять придётся.

— Ты и так красивая! — заверяет её Кардан, кося глазом сверху вниз.

Девушка фыркает и поправляет лямку комбинезона, но всё равно, тем, кто выше ростом, вид открывается приятный. Выросла девочка.

Холл у замка огромный, высотой этажа в три, и ровно посередине торчит из пола механизм мораториума. Похоже, сооружение построили вокруг него. Лейхерот решительным деловым шагом направился к устройству, но был остановлен охраной:

— Не заступайте за линию на полу! — предупредил вооружённый впечатляющей деревянной дубинкой мужчина. — Смотрите отсюда. Вы клиенты?

— Допустим, клиенты, — сказала Аннушка.

— Тогда вам туда, к распорядителю, — он указал на дверь во внутренние помещения.

Распорядитель — солидный дядька в совершенно обычном офисном костюме — принял нас сразу, но ничем не обнадёжил:

— Простите, уважаемые, в наличии сейчас нет, только по записи. Технические проблемы. Временные. Могу поставить вас в очередь, но по срокам пока определённости нет.

— И что так? — спросил я.

— Кто бы нам сказал… И сырьё привозите сами.

— И какие… хм… требования?

— К сырью-то? Да как обычно. Чем выше качество, тем меньше количество.

— А можно как-то… ну, сориентировать?

— Ну, стандарт от двухсот голов на куб. Приблизительно. Лучше больше, с запасом, потому что в последнее время сырьё бедноватое идёт. Синька с учётом нашей комиссии от куба до двух за голову, но там надо каждый раз поштучно смотреть. Отжимки вывозите самостоятельно, у нас тут слишком мало земли.

— Есть образцы продукции? Оценить качество.

— А у вас есть чем померить плотность? — спросил распорядитель.

— Думаю, я справлюсь с этой задачей, — скрипучим голосом сказал Лейхерот.

— Смотрите, — на стол с тяжёлым стуком лёг жёлтый с красными прожилками кубик размером примерно с мою голову. Такой же доставала из нашего мораториума Крисса.

Профессор вытащил из кармана резной металлический шарик, совсем небольшой, с два кулака, чем-то в нём щёлкнул, отчего тот тихо загудел. Подержал над кубом, снова щёлкнул, гул изменился, выключил, убрал в карман.

— У вас не было в последнее время перебоев в работе мораториума? — спросила вдруг Крисса. — Скачков потока, изменений частоты, частичного останова?

— А вы откуда знаете, девушка? — напрягся управляющий.

— Я техник-инспектор из головного офиса, вам не сообщали?

— Нет, но связь, сами понимаете, курьерская, иногда запаздывает. Так вы не покупать приехали?

— Нет, разумеется, — поддержал Криссин блеф я. — Проверяем чистоту технологии. Не у вас одних сбой, начальство ищет причины.

— У нас всё нормально! — запротестовал мужчина. — Наш техник уверяет, что проблема не на нашей стороне.

— Ха, — махнула пренебрежительно рукой Крисса, — техники на местах всегда так говорят! Поэтому и нужны инспекторы. Так были сбои?

— Да, и ещё какие! Один раз чуть не остановился! Мы чуть не обосрались, думали, локаль из метрики вывалится… А уж насчёт неравномерности потока, вообще непонятно, что делать, запороли уже три куба, сырьё зря перевели. Я дважды писал в головной офис, наконец-то они отреагировали! Что вам нужно для работы?

— Доступ к мораториуму, в первую очередь, — сказал Теконис.

— И лесенку! — добавила Крисса.

* * *

— А я чего? — мрачно оправдывается Горат, здешний техник, с опасливым уважением поглядывая на стальные руки Кардана. — Мне показали, как инкумбы вынимать, чтобы маховик не встал. И велели больше ничего не трогать. Я и не трогаю. А вниз у меня вообще доступа нет, может, у них там протокол нарушают!

— Внизу всё штатно, — отвечает ему управляющий, — я лично проверял! Режим переработки сырья не менялся, там всё вообще просто, палка-верёвка.

— Разберёмся, — сказал я внушительно. — Не мешайте.

— А я бы пока прогулялась по городу, — сказала Аннушка.

— Рекомендую местную кухню, — управляющий очень предупредителен. — Аборигены разводят озёрную рыбу, очень неплоха. Буквально на площади есть небольшой ресторанчик. Вино средненькое, но варят хорошее пиво. Платить можно сотками, финансы локали под нашим контролем.

— На, возьми, — я порылся в рюкзаке и достал пачку трофейных денег, полученных ещё в Чёрном городе. — Ни в чём себе не отказывай.

Аннушка сунула купюры в карман и пошла к выходу.

Крисса, деловито сопя, возится с мораториумом. Периодически бормочет что-то вроде: «Ну вот, так я и думала!» и «Руки оторвать тому, кто…», — от чего здешний техник бледнеет и ёжится.

— И главное, на других локалях всё нормально! — жалуется мне управляющий, — а нас с недавних пор как проклял кто! А я ещё радовался, что меня сюда поставили, тут хоть есть куда сходить: кафе, рестораны, пляж на озере неплохой. Власть местная из рук ест, бабы симпатичные, хотя нравов строгих.

— А что власть? — спросил я.

— Ну, тут что-то вроде города-государства с мелкой монархией. Окуклились в локали, жили сытно, но скучно. Наши правящую семью, говорят, купили так дёшево, что моей зарплаты хватило бы. Украшения, напитки, деликатесы, наряды — всякая чушь. Едой они себя обеспечивали, а остальное на ремесленном уровне. Посконное, да домотканое, король одевался чуть лучше крестьянина, разве что краски поярче. А сейчас — чистый арлекин, увидите ещё, если задержитесь. И остальным аборигенам перепало, тут их не так уж много, тысяч, может, сто. Славят короля, а тот нас. В общем, сюда многие хотели устроиться, я думал, мне повезло. Не в заброшке сидеть, какая-никакая, а жизнь вокруг. Но как начались сбои, передумал сразу. Сам знаешь… кстати, мы так и не познакомились. Тарас меня зовут.

— Лёха, — представился я.

— Земляки, значит. Ну, почти. Ты в курсе, Лёха, как у нас за проёбы отвечают? Тут, вроде как, моей вины нет, но начальство не сильно вникает. Сорвал поставку раз — вычет. Второй — выговор. Третий — выкинут нафиг, и это ещё за счастье. А то можно и в сырьё попасть.

— Готово, — сказала Крисса, спускаясь. — Настройки съехали, я поправила, теперь…

— Теперь надо внизу проверить, — перебил её я. — Для гарантии.

— Эх, — вздохнул управляющий, — я туда так-то ходить не люблю. Не по себе мне там как-то. Запах, опять же… Но надо, так надо.

Глава 14

Соковыжималка

— У местных тут темница была, — объясняет Тарас, пока мы спускаемся в подвал замка. — Но один чёрт пустовала. Подданных у здешнего монарха не так много, чтобы их в тюряге гноить. А помещение удобное — решётки, двери крепкие. Вентиляция, правда, паршивая, не умеют местные. Поэтому запах…

Пахнет и правда плохо. Дерьмом, кровью, палёной плотью, смертью. У смерти есть свой запах, уж поверьте. Его даже не носом чуешь, а чем-то внутри. И здешний какой-то особенно гнусный. В целом, я уже догадался, что за сырьё и что с ним делают, тут дурак бы не понял, но запах не оставил никаких сомнений. Крисса совсем бледная, профессор, как всегда, непроницаем, Кардан морщится, но терпит.

Полутёмные каменные коридоры, ржавые решётки, держатели для факелов, сырость, затхлость, духота. Атмосферно, хоть кино снимай.

— Вот это распределительный узел, — показал управляющий на здоровенную железную клёпаную хрень, закреплённую на стене. Настройки мы не трогали.

— Минутку, — сказала Крисса, быстро вращая какую-то крутилку посредине. — Помогите, ну, дылды! Тяните на себя.

Кардан взялся стальной рукой, дёрнул, передняя часть откинулась на петлях, с душераздирающим скрипом. Внутри переплетение трубочек, чёрных, прохожих на угольные, стерженьков, металлических тонких тяг, плоских шлейфов из непонятного материала и прочей технической ерунды. Крисса нырнула в это сплетение очень уверенно.

— Что это за хрень? — тихо спросил я у Лейхерота.

— Аккордиальный распределитель, разумеется.

— То есть нормально, что он тут стоит? Вид у него такой, как будто он старше замка.

— Да, где-то под вашим мораториумом находится такой же. Проверьте подвалы окрестных домов или люки на площади. Впрочем, они, как правило, не требуют настройки или иного вмешательства. Система вполне надёжна.

— Всё штатно, — подтвердила Крисса, — прикольная штуковина. Обожаю энергомеханику Предтеч! У меня от неё аж мурашки!

У меня сложилось впечатление, что девушка видит такое устройство впервые, но её это ничуть не смущает. Открыла-посмотрела-разобралась-восхитилась. Талант, что тут скажешь. Кардан аж вздохнул завистливо, словно ревнует Криссу к железякам. Ничего, может, от его имплантов у неё тоже мурашки где-нибудь.

За следующей дверью что-то очень похожее на пыточную — закреплённая на стене деревянная конструкция, перед ней низкий длинный стол из толстых, обитых железом досок.

— Это местное творчество, — подтвердил Тарас. — Но мы иногда пользуем. Удобно крепить сырьё.

В помещении пахнет мочой, потом и страхом.

— Выжималка в следующей, тут мы фиксируем и готовим.

— А много у вас… персонала? — поинтересовался я.

Вообще-то меня интересует численность охраны, но прямо спросить как-то неловко.

— Из наших я, Горат и пара подсобников, но они просто «подай-принеси». С сырьём работают. Я их сейчас отпустил, потому что поставки давно нет. Пока у нас были проблемы с оборудованием, сдвинули в конец очереди. Теперь ждать опять. Хрен мне, а не премия, хорошо если по шапке не дадут. Значит, говорите, девушка, настроили? Будет работать?

— Угу, — кивает Крисса, мрачно глядя на заскорузлый от крови стол. — Ещё как будет.

В следующей комнате в каменной стенной нише установлено устройство, похожее на массивный вертикальный гроб. Передняя часть его из красноватого дерева, обрамлена металлической окантовкой, имеет вид разъёмной. По центру загадочный приборный модуль, в который тут же уверенно ткнула пальчиком Крисса. Крышка раскрылась, распавшись на две части, верхнюю и нижнюю. Внутри пусто, пространство как раз чтобы человеку поместиться. Стенки гладкие, а я уж ожидал каких-то шипов в стиле «железной девы». Всё равно ощущение от этой штуки чертовски зловещее. Не выглядит она позитивно.

— Тут, сами видите, настроек почти и нет, — сказал Тарас. — У меня есть табличка, в каком порядке включать, если база, и в каком, если синька. Я всегда чётко по инструкции, вы уж там начальству скажите, что я ни при чём, что это оборудование.

— Угу, — Крисса совсем помрачнела. — А можно глянуть на вашу инструкцию?

— Да вот она, не стене висит! Фиксировать, там, видите, нечем, так что сырьё обездвиживаем заранее, в предыдущей комнате. Засовываем, закрываем, ведро для гранжа сюда, вот под эту трубку, потом тут повернуть ручку и рычаг нажать. Дурак справится, но у нас строго. Таскать сырьё и отжимки наняли местных поздоровее, а включать-выключать только наши. Ответственность же!

— Только эти два режима используете? — уточнил Лейхерот.

— А есть ещё какие-то? Я не в курсе. Вообще-то, этим Горат занимается, но я, бывает, и сам стою, так сказать, у станка, когда запарка и сырья много, хоть и не люблю это место. Так-то работы дофига, ни разу не курорт, это сейчас пауза. Вот доложу, что проблема решена, привезут сырьё, и снова ненормированный рабочий день. Полста голов в день прогоняем, а то и больше, если сырьё бедное. А не так давно вообще анекдот был! Ну, то есть теперь анекдот, тогда-то не смешно совсем вышло. Привозят партию сырья — а они как обезжиренные все! Ну, не в том смысле, что худые, так-то на вид нормальные, а выход нулевой. Суёшь в выжималку, гранжа три капли и куб вообще не растёт! Не каждую партию, но частенько стали такие попадаться. А потом разобрались: это какой-то умник наладился из коллапсных срезов забирать, да так, что под самый коллапс, когда они уже там отжатые по самое некуда. Я их потом научился даже заранее вычислять. Нормальное сырьё хоть сколько-то, а трепыхается, а эти вялые и даже не кричат. Реально почти отжимки. Потом как-то разрулили с поставками, больше такого не было, но мы с Горатом тогда с ног валились: сырьё, не сырьё, а продукт давай! Что расход в трое-четверо вырос, это ладно, но их же всех обработать надо! И всё равно премии лишили. А когда разобрались, то не вернули.

— Очень сочувствую, — сказала вернувшаяся Аннушка.

Я и не заметил, как она появилась.

— И что же, — продолжила девушка, — совсем-совсем нет сырья? Настройки настройками, а в работе проверить не помешает. Мало ли, мы уедем, а оборудование опять глюканёт?

— Ну, не то чтобы совсем нет… — замялся под взглядом тёмных очков Тарас. — Есть одна голова синьки, но мы её пока придерживаем. Сырьё дорогое, редкое, жалко будет, если без толку отожмём.

— Ничего-ничего, — сказала Аннушка таким стальным голосом, что даже мне не по себе стало. — Считайте, что я дала санкцию.

Управляющему явно хотелось спросить: «А ты кто такая вообще?» — но не решился и правильно сделал. С ней в таком настроении лучше не спорить.

— Ну, ладно, — сдался он. — Как скажете. Надо переключить дискриминатор на распределителе тогда. С синьки поток мощный, не то, что с базы.

Вернулись к настенному ящику, Тарас, вздыхая и сверяясь со шпаргалкой, повращал центральную крутилку, устанавливая какой-то уровень на мерной шкале вверху.

— Вот так должно быть нормально, — сказал он, неуверенно косясь на Криссу, но та сохраняет мрачное молчание. В первый раз вижу её такой молчаливой.

Мы прошли по коридору к железной двери с решёткой, она закрыта на замок, но у управляющего есть ключ.

— Не хочу, чтобы тут шастали… всякие, — объяснил он, — даже кормлю сам.

Девушка сидит в узкой камере с решётками. Лицо потерянное и отчаявшееся, одежда разорвана, спутанные грязные волосы, глубокие царапины на груди и руках — и пронзительно синие глаза.

— Вот, — сказал уныло управляющий. — Эта.

Напротив камеры висит на цепочке резной металлический шар, похожий на тот, что мы вернули в своё время Лейхероту, только поменьше. Наверное, и работает так же, не давая корректору уйти на Изнанку и сбежать.

— Вы её придерживали, не пускали в работу, чтобы насиловать? — уточнила ледяным тоном Аннушка.

— Ну, а что ей терять-то? — удивился тот. — Всё равно конец один. Я тут давно сижу, у местных это дело только через замуж, начальство запрещает злить аборигенов, что же мне, в монахи подаваться? Так что да, пользуюсь. Но не в ущерб обязанностям, всё равно не работали пока. Так что, вынимать её? Тогда помогите держать, девка брыкливая, норовистая. Красивый куб из такой будет, и гранжа много.

Девушка безнадёжно переводит взгляд с управляющего на нас, и вдруг синие глаза загораются безумной надеждой.

— Аннушка! — шепчет она, потом вскакивает, прижимается к решётке и кричит: — Ты же та самая Аннушка! Это ты!

— Чего это она? — озадаченно поворачивается к нам Тарас, видит летящую ему в лоб рукоятку пистолета и падает на пол.

— Чёрт, — сплюнула Аннушка. — Простите. Терпение кончилось. Из меня хреновый шпион. Ты кто такая?

— Я Марта, корректор.

— Мы знакомы?

— Мне в Школе про тебя рассказывали! Наставница и ребята постарше. Я даже фото видела, сразу узнала!

— Эта фотка до сих пор ходит по рукам? Я на ней выгляжу на десять лет старше и как будто с похмелья. Ладно, давай тебя выпустим. Лёх, у этого козла ключ от камеры есть? Должен быть, он же ходил сюда её трахать.

— Ага, — я уже связал управляющего его же ремнём и обшарил карманы. — Вот связка, лови.

— Есть у тебя рубашка запасная? Давай, не жмись, не светить же ей сиськами на весь город.

— Почему моя?

— Потому что рюкзаки с собой только у тебя и Криссы, а её майки на Марту не налезут.

— И они не очень чистые, — призналась смущённо грёмлёнг, — как раз собиралась постирать…

— Однажды я доберусь до магазина одежды, — пообещал я не то себе, не то Вселенной. — И наберу целую кучу рубашек! А что будем с этим уродом делать? Отпускать его теперь точно не стоит.

— Ну, — сказала Аннушка с нехорошим предвкушением в голосе, мы же собирались посмотреть, как эта штука работает?

* * *

Пока мы извлекали из камеры и одевали Марту, Крисса деловито открутила с цепи резной шар, раскрыла и вытащила их него полупрозрачную сферу.

— Красивенький, — вздохнула она. — Но вы, дылды, иногда такую хрень творите, что я вообще не понимаю. Выжимать из людей сенсус и сжимать мораториумом? Это же додуматься надо.

— Слушай, — попросил я. — А отдай мне?

— Орб? Ну, на, мне он, в общем, не нужен, — девушка протянула мне шар. — А тебе зачем?

— Пригодится, — ответил я уклончиво.

Шарик красный, с переливом от алого до почти чёрного, кажется, Даша говорила, что ей такие подходят. Надо отвезти ей, пока девица с тоски не разнесла мой родной мир. С неё станется.

Пока дотащили управляющего до «выжималки», он уже пришёл в себя. Осознав, какая судьба его ждёт, начал биться, пытаясь вырваться, но орать не даёт армированный скотч, который я позаимствовал у Криссы, чтобы заклеить ему рот, а Кардан крепко держит стальными руками. Засунули, закрыли.

— Давайте вы сами как-нибудь? — сказала грёмлёнг. — Так-то он заслужил, без вопросов, но я как-то не хочу. Рука не поднимается.

Лейхерот молча подошёл к устройству, что-то повернул, что-то нажал.

— Будьте так добры, подставьте сюда вон ту ёмкость, — попросил он совершенно спокойным тоном.

— Сюда? — уточнил я, взяв самое обычное эмалированное ведро, как из нашего хозмага.

— Именно. Под этот дренажный вывод.

Я поставил. Там и след на полу, не ошибёшься. Лейхерот клацнул рычагом и сказал:

— Надо подождать несколько минут.

— Проф, а кто сделал все эти штуки? — спросил я.

— Ушедшие. Мораториумы — их технология. Не сами, разумеется, они ничего не делали сами, только руками специализированных сервов. Скорее всего, в данном случае речь идёт о грёмлёнг, хотя не исключается и существование в то время иных технических рас, исчезнувших во времена Основателей и позже.

— А куда они делись?

— Основатели, если верить легендам, освободили все синтетические расы от служения, считая, что свобода принесёт им процветание. За этим, разумеется, последовала серия кровавых межрасовых конфликтов, повлёкших цепь геноцидов. Те, кто выжил, растворились в популяции в результате межрасового смешивания, так что чистых расовых типов до наших дней не сохранилось.

— А как же кайлиты?

— Да, я был удивлён, увидев у вас их колонию. Думал, кайлиты вымерли полностью. Однако они не относятся к чистым расам, нынешние эмомедиаторы, необходимые им для размножения, созданы гораздо позднее, биотехниками Эрзал. Это было изящное, но вынужденное решение, не вполне восстановившее функционал изначально трёхполой расы. Медиаторы заменили лишь репродуктивную функцию третьего пола, но не его полную роль в жизни кайлитов. Так что кайлиты лишь на две трети функциональны, и какова была их роль во времена Ушедших, можно лишь догадываться. Кстати, эти догадки вам, скорее всего, не понравятся. Грёмленг, пожалуй, наиболее близки к своей расовой основе, хотя и не избежали смешения полностью. Крисса — редкий образец генов, случайно сложившихся в почти исходную комбинацию.

— Я вам не «образец», — буркнула девушка. — Ненавижу, когда вы так обо мне говорите. Словно я шмурзик какой-то.

— В моих словах нет ничего унизительного, — пожал плечами профессор, — наоборот, повод для гордости. У тебя прекрасная возможность для самореализации, каковая является залогом счастья, недоступного другим расам. Механизмы — твоя страсть, смысл жизни и сексуальная ориентация.

Кардан, услышав это, расплылся в улыбке и заиграл синтетическими мышцами на стальном каркасе рук. Крисса фыркнула, но никак не прокомментировала.

В ведро закапала мутная остро пахнущая жидкость. Запах горький, полынно-миндальный, тревожный.

— Тот самый гранж, надо полагать, — скривилась Аннушка. — А пахнет приятно. Знакомый запах. Много воспоминаний.

— Скажите, профессор, — заинтересовался я, — а разве мораториумы не время сжимали?

— Чистые формы первоматерии стали кристаллизовать с тех пор, как Доминаторы стали Ушедшими и устройства перешли в руки Основателей, которым требовалась только энергия. Ушедшие создавали кровью и жизнью удивительной красоты и сложности изделия, которые затем транслировали эту структуру через излучатели маяков, формируя кружевное плетение своего Мультиверсума, гораздо более упорядоченного, чем нынешний фрактальный хаос.

— Да вы от них в восторге, как я погляжу, — скептически сказала Аннушка.

— Они мне интересны, — спокойно признал Лейхерот. — Такого уровня работы с энергией и материей никто более не достиг.

— А Основатели? — спросил я.

— Они были рационалами и техниками, а Ушедшие творили что-то близкое к магии. Все достижения Основателей, которые, разумеется, глупо отрицать, устроены как винтовка у вас на плече. «Берём магический артефакт Ушедших и, не задаваясь вопросом, почему он работает, изучаем его полезные свойства. И вставляем в своё устройство, управляя им через электричество, тепло и механику, как будто это керосиновый двигатель».

— Зато они никого не совали в эти штуки, — сказала Крисса, вздрогнув, когда звякнули разомкнувшиеся защёлки ящика. — Бр-р-р.

Я ожидал увидеть высохший труп, но управляющий выглядит так же, как раньше. Только глаза какие-то снулые — бессмысленные и потухшие. Не дёргается, не пытается вылезти, только дышит. Я содрал со рта скотч, но сказать ему тоже, похоже, нечего.

— Что с ним? — спросила Аннушка.

— Полная потеря жизни.

— Но он живой.

— Это видимость. Физиологические функции. Он потерял весь сенсус, а сейчас за ним утекают информация и время, эти субстанции связаны. Будет лежать, пока не умрёт от голода или жажды, или просто устанет дышать.

— А спасти можно?

— Вы собираетесь спасать эту тварь? — возмутилась Марта.

— Я чисто теоретически интересуюсь, — ответила Аннушка, — так-то чёрт с ним.

— Введение дозы чистого сенсуса может спасти ему жизнь, но повреждения личности необратимы. Это будет совсем другой человек. Кроме того, он будет сенсус-зависимым, способность вырабатывать свой утрачивается навсегда. У меня весьма обширный опыт работы с поражениями такого рода, но, к сожалению, методики восстановления функции в полном объёме мне найти не удалось. Так что, — обратился он к Марте, — можете не волноваться. Фактически, он уже умер.

— Давайте уберём его оттуда, — попросила Крисса, — мне не нравится, что труп будет лежать в устройстве.

Кардан послушно взвалил на стальное плечо всё ещё дышащее тело, оно никак не отреагировало. Отнёс, положил на нары в ближайшей камере.

— Точно не оклемается? — спросил он. — Может, запереть?

— Абсолютно исключено, — заверил его Теконис.

— Ладно, — сказал я, — всё это было очень познавательно, но что дальше-то делать? Этот мудак тут не один, да и нового, поди, пришлют без проблем.

— Я могу поменять настройки, — сказала Крисса. — Они просто не смогут откачивать сенсус. Но ломать рука не поднимается, а перенастроить обратно не так сложно…

— Ты себя недооцениваешь, — сказал недовольно Лейхерот. — То, что несложно для тебя, смогут повторить очень немногие. Не знаю, откуда получили настроечные данные здешние работники, но вряд ли это информация общедоступна.

— Как минимум, это создаст им трудности, — сказал я. — Сделай так, чтобы они помучились.

— Ладно, — вздохнула грёмлёнг, — мне нужен распределительный узел, давайте вернёмся к нему.

Мы дошли до висящей на стене железной хреновины, девушка погрузилась в его сложные внутренности.

— Тут в чём проблема, — вздохнула она, почесав курносый нос. — Эта часть мораториума противовес к вашей. Как бы противостоящая лопасть винта. Поэтому их тут колбасило, когда у вас перегружался. Я поменяла настройки наверху, теперь дисбаланса не будет, но если что-то всерьёз изменить здесь, то потом надо будет крутить там, и это вообще бесконечный процесс. Не могу я постоянно туда-сюда бегать!

— Вот здесь, — показал куда-то внутрь профессор. — Поменяй позицию.

— Но это же элементарно! — запротестовала она. — Просто вместо сенсуса…

— Простите, вас как зовут? — тихо спросила меня Марта, незаметно дёрнув за рукав.

— Лёха, — ответил я.

— Вы с Аннушкой?

— Ну да. С ней.

— Можно попросить у вас на минутку? — девушка показала на висящий у меня на ремне нож.

Я не стал спрашивать зачем. Молча вытащил и подал рукоятью вперёд. Она благодарно кивнула, взяла и ушла по направлению к камерам, пока все увлечены непонятным, но эмоциональным спором Криссы и Лейхерота. Надо же, грёмлёнг-девица уже чувствует себя достаточно уверенно, чтобы возражать учителю!

— Теперь поняла? — закончил Теконис.

— Да, — вздохнула она, — вы правы, конечно. Сейчас сделаю. И как я не сообразила сразу!

— Ты снова полагаешься больше на расовое чутьё, чем на знания. Я много раз говорил, что это неправильно, потому что ставит тебе потолок. Знание беспредельно, интуиция ограничена комбинацией уже виденного и экстраполяций на основе опыта, который сам по себе ограничен.

— Да-да, проф, я поняла, угу-угу, — девушка его уже не слушает, ковыряясь в устройстве. — Вот, готово. Если попробуют действовать по своей инструкции, то сильно удивятся результату. И баланс лопастей при этом не нарушится.

— Спасибо, — вернувшаяся Марта возвращает мне нож.

Я проверяю, насколько клинок чист, вижу, что вытерла тщательно, и убираю в ножны.

— На здоровье.

На рубашке, позаимствованной у меня же, несколько багровых пятнышек, ну да ничего. Однажды я встречусь где-нибудь с магазином одежды, и тому сильно не повезёт.

— Так было надо. Он…

— Не объясняй, понимаю.

— Спасибо ещё раз.

— Обращайся.

Аннушка косится на нас, молча пожимает плечами, никак не комментирует. А что тут скажешь? Иногда и правда надо.

Глава 15

Великий Герцог

Когда мы поднимаемся из подвала наверх, местный техник, Горат, бежит к нам.

— Опять что-то поменялось! Но я ничего не тро… — видит Марту, затыкается, меняется в лице, останавливается, потом чуть ли не с пробуксовкой по гладкому полу кидается к выходу.

— Кардан! — прошу я.

— Говно вопрос, боз! — клановый стартует как противотанковая ракета, в секунду догоняет беглеца и одним ловким профессиональным движением скручивает. Ну да, он там, дома, в полиции служил. Или как это у них называется…

Горат только тихо попискивает, закатывая глаза. Дёргаться явно бесполезно.

— А вот мне интересно, — мстительно говорит Марта. — А как там с новыми настройками работать будет?

— Да ну, — возражает Аннушка, — опять в подвал тащиться…

— Я примерно представляю себе результат, — сообщает Теконис, — но из научного любопытства посмотрел бы на реакцию фрактала. Разве тебе не любопытно, Крисса?

— Ну, такое… — отвечает девушка неуверенно. — Глянула бы, пожалуй. Если можно.

Я ожидал, что местная охрана кинется отбивать Гората, но ребятки с палками тщательно делают вид, что их это не касается. Видимо, встревать в разборки пришлых не входят в их служебные обязанности. В общем, можно и попробовать, немедленно драться или драпать нам не надо.

Техник не знает, что установка перенастроена, бледнеет и трясётся, но у Кардана не вырвешься. В камере напротив заметны через решётку ноги управляющего. Остальное в этом ракурсе не видно, но и так оптимизма не добавляет.

— Процедура та же, — говорит Крисса с отвращением, — но вы как-нибудь сами, ладно?

Рот у Гората заклеен тем же скотчем, но он мычит и вращает глазами, пытаясь коммуницировать. Внутрь артефактного саркофага ему не хочется, хотя сам туда кучу народу запихал. А может, именно поэтому, видел результат.

— Сказать что-то хочешь? — спрашиваю я.

Техник интенсивно закивал.

— Важное или так, пощады попросить?

Закивал ещё сильнее, типа важное.

— Один шанс, — предупредил я, снимая скотч.

Хороший клей, чуть не с губами оторвался.

— Я всё скажу! — тут же заявил техник, нервно облизывая кровоточащий рот. — Всё-всё! Только не суйте меня туда. А вы кто?

— Ну вот, — сказал я укоризненно, — обещал рассказывать, а сам спрашиваешь.

— Простите! Не буду больше. Не надо мне ничего про вас знать, да-да.

— Откуда сырьё? — спросила Аннушка.

— От Гремарха, он скупает пленных у рейдеров, дешёвый товар у работорговцев, но чаще просто пассажирские караваны привозят, типа переселенцев или беженцев. Наобещают им всякого и везут, да ещё и плату берут с них же. Загоняют в лагерь на сортировку, у кого хоть чуть способностей — в гранжевые, у кого глухо — в сырьё. Безотходное производство, — техник нервно хихикнул, но сразу заткнулся.

— Ну, — отмахнулась Аннушка, — это и так очевидно. Где эта самая «сортировка»? В Чёрном городе?

— Нет, Гремарх там сам живёт, ему грязь у порога не нужна. Держат в другом срезе, но я не знаю в каком, я по Дороге только пассажиром…

— Откуда синеглазые? — спросил я.

— Этого не знаю, товар штучный, не мой уровень.

— Ничего-то ты не знаешь… — сказала Аннушка разочарованно. — Бесполезный. Давайте его…

— Нет! Я знаю! Я скажу, где вход сюда!

— Тоже мне тайна. Мне уже местные показали и дом, и даже дверь. И где вы живёте тоже. Не очень-то вас тут любят.

— Это в соседнюю локаль проход! А я покажу, где ворота для сырья! Они тут, в подвале! Коридор прямо и налево, до упора!

Больше ничего ценного от Гората мы не узнали. Он был рад рассказать что угодно, но… Мелкая сошка, рядовой недотехник, которому показали, куда нажимать. Постепенно он понял, что не выторговал жизнь, что его откровения не перевесят сотни уничтоженных людей, начал тихо поскуливать и плакать, а когда я решительно задвинул его в саркофаг, то обмочился. Мне не было его жалко. Кажется, об этом переживала одна Крисса. Марта, например, была готова снова попросить нож, видимо этот техник к ней тоже захаживал. Я бы ей не отказал, но наука есть наука.

Брякнуло, крышка открылась.

Горат вывалился оттуда и сполз на пол. В отличие от Тараса, он активно шевелится, двигает руками и ногами, на лице странная, какая-то неконкретная мимика, глаза живые, но как бы расфокусированные.

— Эй, мудила, — ткнула его носком ботинка Аннушка, — ну, как тебе? Алё, ты что, не слышишь?

— Он слышит, — раздражённо ответил ей Теконис. — Но не понимает. Система переключена с сенсуса на информацию. Реципиент не знает слов и не умеет разговаривать. Чистый лист, если угодно.

— Как младенец?

— Да, приблизительно.

— Но это пройдёт?

— В отличие от сенсус-дефицита, это восполняемо на бытовом уровне. Его можно обучить есть, говорить, пользоваться туалетом и так далее.

— Так он выживет? — разочарованно и зло спросила Марта, косясь на мой нож. Экая кровожадная девушка.

— Горат умер, — отмахнулся профессор. — Это будет новый человек. Мы — это то, что мы помним.

* * *

Дверь в дальнем коридоре выглядит вполне обычно для замковых темниц в средневековом стиле. Деревянная, мрачная, в каменной нише. Но стоящий неподалёку прибор показывает, что мы на месте.

— О! Кросс-локус-триггер! — радуется Крисса. — Погодите, я комбинацию запишу. Вот, а теперь отключаю, да?

— Вырубай, — соглашаюсь я. — Нам гости не нужны. Я думал, кросс-локусы в локалях не работают, как так?

— Если говорить про ваши норы, то нет, — подтвердил Лейхерот, — ортогональные метрики из нормали недоступны. Но кросс-бифуркаторы работают, и этот прибор, видимо, тоже. Вероятно, близкие принципы.

— Может, сначала посмотрим, что там? — предложила Аннушка.

— Спалимся, — не согласился я. — С той стороны может быть что угодно, включая дежурный пост. Совсем не надо, чтобы они поняли, что мы их вскрыли. А так отключили — и всё. Нет прохода. Гадай, что там случилось…

— А если они с той стороны такую же машинку подтащат? Откроют?

— Не знаю, — признался я. — Крисса, что скажешь?

— В принципе, могут, — пояснила она. — Тут же проход был, раз через него много людей провели, то нахоженный. В принципе, пофиг с какой стороны энергией накачивать. Да, проф?

— Ты права, — кивнул Лейхерот.

— Но мы можем просто заблокировать дверь, — добавила Крисса. — С этой стороны. Механически. Тут и засов есть, очень удобно.

Я шагнул к двери, секунду боролся с соблазном открыть и заглянуть, потом решительно задвинул засов. Крисса щёлкнула переключателем, и внутри погасло ощущение кросс-локуса.

— А можно, мы заберём прибор? — спросила она. — Ну, пожалуйста! Керт за него душу продаст. Душа мне ни к чему, но на следующие каникулы я бы ещё цеха пооткрывала!

Мы переглянулись, пожали плечами.

— Оставлять его никакого резона нет, — сказал я. — Там один акк чего стоит.

— Карданушка, — захлопала длинными ресницами Крисса, — тебе же не трудно…

— Конечно! Вообще не проблема! — клановый бодро подхватил с пола прибор, взявшись стальной рукой за железную ручку.

Я такой таскал однажды, килограммов тридцать минимум, а этому хоть бы что. Хорошая вышла бы из них с Криссой пара — инструменты за ней носить.

* * *

В зале Мораториума нас ждут. Стражники новые, в красных плащах с капюшонами, держат в руках железяки на палках, но в нас ими не тычут и вообще вид имеют подчёркнуто индифферентный. Предводитель у них мужик с большой жёлтой бляхой на внушительном пузе, который сдержанно поклонился и сказал:

— Великий Герцог Флабий желает оказать вам честь аудиенцией.

— Не король? — слегка обиженно спросила Аннушка.

— Верховным правителем города является Великий Герцог Флабий. Подданные неоднократно нижайше просили его принять королевский титул, однако несравненная скромность герцога не позволила ему снизойти к народным чаяниям.

— К такому несравненно скромному правителю грех не сходить, — сразу согласился я. — А вы как считаете?

— Как-то я не при параде, — засомневалась Крисса. — Майка драная, и вообще…

— Герцог не только несравненно скромен, но и восхитительно терпим к нарушению придворных протоколов. В данном конкретном случае, разумеется.

— Пойдём, — подбодрил я девушку, — маркиза ты уже видела, теперь на герцога посмотришь. Когда ещё случай подвернётся?

— Великого герцога, — подчеркнул глашатай.

— Тем более. Подумаешь, майка драная. Тебе даже идёт.

— Но-но, дылды, — покраснела Крисса, поправляя сползшее декольте, — нефиг туда сверху заглядывать.

У остальных возражений против аудиенции не возникло, и мы проследовали за пригласившим.

Великий Герцог Флабий, несмотря на свою скромность, разодет так, что цыганский баро Гудада заплакал бы от зависти. Одни лиловые шальвары чего стоят! Золотое и алое, шитьё и каменья, позолоченный трон с красным бархатом и корона на башке. Как по мне, вполне по-королевски, зря он так непревзойдённо скромничает.

— Великий Герцог Флабий приветствует гостей лучшего из городов мира! — заявил приведший нас придворный. Сам герцог даже лицом не дрогнул.

Я сначала удивился таким амбициям, но потом вспомнил что в этом мире город, строго говоря, один, так что формально вне конкуренции.

— Э… Ну, здрасьте, наверное, — неуверенно сказала Крисса.

Аннушка молча кивнула, я и Кардан помахали рукой в сторону трона, Лейхерот не сделал ничего. Чёрт его знает, как тут принято отвечать на такие приветствия.

— Великий Герцог Флабий выражает интерес к обстоятельствам вашего появления.

Я бы не сказал, что это было бурное выражение интереса. Лицо герцога может поспорить неподвижностью с портретами его великих (разумеется) предков на стенах. Я отметил, что фамильное сходство несомненно, такие же пафосные физиономии, а вот одеты пращуры куда скромнее. Серое да чёрное, покрой тоже попроще. Никто не изображал из себя тест для дальтоников.

— Скажи ему, солдат, — толкнула меня локтем Аннушка, — из меня так себе оратор.

Угу, нашла, блин, депутата-общественника. Тем не менее, я прокашлялся, собрался с мыслями и уклончиво доложил:

— Обстоятельства нашего визита слишком незначительны, чтобы беспокоить такую важную персону, как герцог.

— Великий герцог, — поправил меня мужик с бляхой.

— Тем более, — согласился я. — Порешали кое-какие бизнес-вопросы, уже готовы удалиться.

— Великий Герцог Флабий милостиво соизволит интересоваться вашим славным именем, гость.

Интересно, как он узнал желание каменнолицего герцога? Может, у них тут телепатия? Или он ему мизинцем сигналы подаёт? Я посмотрел на мизинец, движения не заметил.

— Лёха меня зовут. Просто Лёха.

— Великий Герцог Флабий благосклонно предлагает вам продолжить.

— Так особо и не о чем. Пришли, сделали свои дела, уходим. Очень рады познакомиться, с герц… с Великим Герцогом то бишь, польщены вниманием, но дела, сами понимаете…

— Великий Герцог Флабий милостиво интересуется, не был ли ваш визит связан с деятельностью неких лиц, эксплуатирующих наш Мораториум.

— В некотором смысле, — ответил я уклончиво. — Случилось пересечение интересов.

— Великий Герцог Флабий желает уточнить, каковы ваши намерения в отношении этих лиц.

— Да уже никаких, — пожал я плечами, — мы их грохнули, так-то.

Мои спутники уставились на меня с искренним удивлением, но я уверен, что подвал уже осмотрели, и о результатах если ещё не доложили, то вот-вот доложат. И смысл лицом торговать? Прислушался к чуйке — никто, вроде, немедля нас хватать и тащить на плаху не собирается.

— Великий Герцог Флабий интересуется, верно ли он вас понял: вы убили лиц, эксплуатирующих наш Мораториум?

— Великий Герцог Флабий чертовски сообразителен, — ответил я. — Так всё и было. А как прикажете поступать с мудаками, которые держат в плену и мучают девушку? — я показал на Марту. — А ещё запихивают людей в какую-то древнюю хрень и выжимают, как апельсины. Никак невозможно было не грохнуть этих тварей, ваше великогерцогское. Напросились сами, падлы.

— Ты, блин, выдал базу, дылда, — тихо шепнула Крисса.

Воцарилось молчание.

— Покинь нас, граф Мерат, — соизволил, наконец, лично изречь правитель.

Приведший нас мужчина с бляхой поклонился и ушёл. Мы остались наедине с местной властью.

— Видишь, этот был граф, — шепнул я Криссе. — С маркизом и герцогом уже, считай, коллекция. А ты идти не хотела!

Девушка, не сдержавшись, фыркнула, герцог покосился на неё неодобрительно.

— Они вернутся? — спросил вдруг герцог нормальным человеческим голосом.

— А вы бы этого хотели? — ответила вопросом на вопрос Аннушка.

— Они безумны и отвратительны. Но без них мы не выживем.

Город (его называют просто «Город», потому что он один) в этой локали, как выяснилось, за время своего существования давно прошёл пик развития и упёрся в потолок стагнации. Этот мир слишком мал, и его природные ресурсы ограничены. Здесь нет смены времён года, (герцог даже не понял, о чём мы говорим), есть плодородные земли и озеро с рыбным хозяйством. Это позволяло выживать немногочисленной общине, занявшей город много поколений назад. Увы, к заметному разочарованию Текониса, аборигены тут не настолько аборигенистые, чтобы вести родословную от строителей мораториума. Они переселенцы, занявшие пустые дома и наладившие сельское хозяйство для прокорма. Поселенцы создали условно самодостаточную экосистему, производя ремесленным методом практически всё необходимое, но в какой-то момент достигли ресурсного предела, потому что население росло, а посевных площадей больше не становилось. Кроме того, инфраструктура города, хотя древняя и прочная, тоже постепенно выходила из строя. Я сначала вообще не мог понять, как они ухитрились выжить в таких ограниченных условиях и не одичали, не вымерли, а наоборот размножились, но профессор снисходительно пояснил, что я не учёл фактор дармовой энергетики. В локали нет ни угля, ни нефти, но мораториум обеспечивает город теплом, водой и светом без ограничений — пока работают древние плиты, лампы и насосы, сделанные с огромным запасом прочности, но всё же не вечные.

— Стоп, — озадаченно почесала нос Крисса. — А как же там, ну, у ребят? Почему там от мораториума не работает?

— А ты подключила? — спросил Лейхерот.

— А как… А, блин! — под удивлённым взглядом Великого Герцога девушка треснула себя ладонью по лбу. — Аккордиальный распределитель! Во я дура! Ведь копалась в нём сегодня, и ничего не ёкнуло даже! О другом думала.

— Ситуация была напряжённая, — утешил я её. — Вполне простительно.

— Спасибо, Лёх. Вернёмся — подключу и верну тебе акк. Или Аннушке, чей он там был? Я забыла…

— Разберёмся, — отмахнулся я. — Ты перебила герцога, это невежливо. Извините, вашество, мы снова внимательно слушаем.

Правящая династия с трудом балансировала ситуацию, вводя демографические ограничения и проповедуя режим экономии, но отсутствие перспектив плохо влияло на моральный настрой населения, которое то изобретало с тоски деструктивные культы, то готовилось к революции, то грозило поделиться и передраться. Я подумал, что эти развлечения прекрасно сняли бы разом проблемы перенаселения и демотивации (старая добрая взаимная резня работает безотказно), но правителям не хотелось терять и так немногочисленных подданных. Поэтому, когда впервые за долгие годы открылся кросс-бифуркатор и оттуда пришли новые люди, это было воспринято как шанс на спасение.

Пришельцы были готовы выкупить весь запас инкумбов, накопленных во дворце правящей династией, предлагая взамен то, чего так не хватало городу: ткани, металлы, удобрения для истощённых интенсивным севооборотом почв, продукты сверх скудного местного набора, предметы быта и роскоши.

— У вас были инкумбы? — сделал стойку профессор.

— Да, — подтвердил герцог, — наши предки получили право жить в городе, обязавшись извлекать их из Мораториума по мере созревания. У нас есть династия смотрителей, которые из поколения в поколения передавали это искусство.

— И как много их было? Кристаллов, не смотрителей.

— Немного, около десяти. Они долго зреют.

— И вы отдали их за зеркала и бусики, — мрачно констатировала Аннушка, — офигеть. Самый ценный и дефицитный ресурс в Мультиверсуме. Начинаю понимать, откуда у этих мудней столько денег и возможностей.

— Мы подозревали, что отдаём слишком дёшево, — подтвердил герцог, — но были рады получить хоть что-то. Пришельцы были очень решительно настроены, а их оружие несравнимо с нашим. Они были вежливы, но дали понять, что отказа не примут. Ничто не мешало им просто забрать силой.

— Думаю, им удобнее было иметь живую локаль с условно лояльным населением, тем более что это стоило им сущие гроши, — сказал я. — Меньше проблем с питанием, жильём и развлечениями.

Пришельцы обещали, что это только первый шаг на пути к процветанию. С их слов, всё, что они делали, было нужно для восстановления «ромашки локалей» во всём её прежнем величии. С работающими кросс-бифуркаторами, свободным перемещением населения между локалями, справедливой ценой за инкумбы, которая сделает всех жителей города богатыми и счастливыми, обеспечив возможность комфортной праздной жизни на пассивный доход вместо тяжёлого сельского труда на обедневших почвах.

— Я не поверил ни единому слову, — сказал герцог, — но население восприняло обещания всерьёз. Ведь уровень жизни после появления пришельцев действительно заметно вырос.

— Эффект «низкой базы», всего лишь, — прокомментировал профессор. — Ваша жизнь была так скудна, что улучшить её стоило недорого.

Несмотря на первоначальный энтузиазм населения, которому было обещано скорое процветание, постепенно отношение к пришельцам менялось. Светлые перспективы всё время откладывались, подачки приелись, вели себя гости нагло, открыто демонстрируя презрение к аборигенам, а слухи о том, что творится в подвалах замка, просачивались всё шире. На момент нашего появления герцогу уже приходилось удерживать своих людей от внесудебных расправ.

В общем, это мы удачно зашли.

— Мы рады были бы избавиться о них, — подытожил герцог. — Но нужна альтернатива.

— Мы не готовились к такому разговору, — признался я. — Нам нужно подумать и посовещаться.

— Милостиво соизволяю, — изрёк Великий Герцог Флабий.

А я уже стал думать, что он нормальный.

Совещаться нам предложили в соседней комнате, но я отказался, предполагая, что она оборудована для прослушки. Это не требует никаких сложных технологий, достаточно дырки в стене: во времена нашего Средневековья с этим отлично справлялись. Мы вышли в холл и встали возле Мораториума, который своим шумом прикрыл нас от любопытных ушей.

— Что скажешь, Лёха? — обратилась ко мне Аннушка.

— Я?

— А кто? Кардан клановый, они сами по себе, Крисса студентка профессора, который тоже, при всём уважении, к нашим проблемам отношения не имеет, Марта вообще человек случайный.

— Ты, конечно. — отреагировал я. — Кто собрал беглых корректоров к мораториуму, добавил к ним кайлитов и до кучи пригласил туда клан с синеглазыми детишками? Понимаю твоё нежелание рулить этим шапито, но, блин, это твоя затея и твои люди. Всемерно тебя поддержу, но ты там главная.

— Да, дро, — подтвердил Кардан, — Костлявая так и говорит нашим: «Я прем клана, Меланта прем рыжих, но Аннушка прем всем нам. Если караван однажды не вернётся, идите под неё».

— Идите в жопу все, — расстроилась девушка. — Своим умом жить не можете?

— Остынь, — я кладу ей руку на плечо, она обиженно сбрасывает. — Все всё могут, но кто-то всегда главный. Похоже, что здесь и сейчас это ты. Так сложилось. Не переживай, вот разрулим все проблемы, наладим жизнь, и подашь в отставку. Назначишь преемника, вон, Ирку, например…

— Эту истеричную дурищу? Да если б не Сеня…

— Или не Ирку. Джен.

— С ума сошёл? У неё детство в жопе играет, за одной Лиарной, и то усмотреть не смогла. Жаль, Квана тогда в автобусе убило, у него хоть какой-то административный опыт был. Не, солдат, знаю я эту фишку, видала во всех видах. В командиры если затянет, хрен потом соскочишь. Так и будешь тащить лямку, матерясь и рыдая, потому то если не ты, то кто? Давай я лучше сразу тебе делегирую?

— Мне? Нашла, блин, топ-манагера!

— Так, — перебила нас Крисса, — вы долго собираетесь выяснять, кто тут не главный? А то жрать уже охота.

— И мне, — тихо сказала Марта. — Меня эти твари со вчера не кормили, уже в глазах темнеет.

— Бедолага, — посочувствовал я, протягивая ей шоколадку, — на, пожуй пока. И давайте вернёмся к актуальным вопросам. Как я понимаю, нам нужен здешний мораториум, чтобы балансировать наш. То есть допускать к нему кого-то ещё нам не с руки. Так?

— Верно, солдат, — кивнула Аннушка. — Надо, чтобы у нас был доступ к настройкам. И только у нас.

— Мы можем как-то перекрыть доступ в локаль для СОТора?

— Есть мастер-ключ, — сказал Лейхерот. — Можно сбросить все права доступа на кросс-бифуркаторе, через который они пришли. Никто, кроме владельца ключа, его не откроет. Есть шанс, что к остальным здесь, как и в других локалях «ромашки», права прохода утеряны.

— Проход в подвале мы закрыли, — добавила Крисса. — Так что тут тоже всё чётко.

— Выходит, у нас сейчас монополия? Этим надо воспользоваться!

Глава 16

Спецпроект

Преимущество монархий, особенно таких маленьких, в том, что все вопросы можно порешать с одним человеком, то есть быстро и без бюрократии. В результате коротких, но интенсивных переговоров Великий Герцог Флабий всемилостивейше постановил, что его локаль войдёт в тут же на коленке созданный холдинг «Цветок Мораториума» с бизнес-миссией «свободного и справедливого доступа к наследию Ушедших». Глобальная цель — по возможности восстановить «ромашку» до состояния «как при Основателях», то есть со связностью лепестков, налаженной работой всех частей, исключением людоедских практик «выжимания», а также построением справедливой и адекватной системы дистрибуции готовых инкумбов. Разумеется, только правильных, голубых, а не вот это всё.

Каким образом мы собираемся отжать себе самый крутой ресурс Мультиверсума (учитывая, что одну его часть держит Конгрегация, вторую Библиотека, третья в руинах, минимум две занято СОТором, а сколько их всего — не знает даже профессор), никто понятия не имеет. Однако в проекте «захват Вселенной», не меньше. В общем, типичный стартап.

В практическом плане договорились открыть герцогу дверь в заброшенную локаль, где мы чуть коллапс не словили, — пусть там целину поднимают. Поскольку та часть мораториума сломана, то должна быть доступна из общей метрики, а значит, туда можно провести караван. Таким образом, город герцога получит доступ к складывающейся на глазах альтернативной СОТору торговой сети, которую строят Керт, Костлявая и мадам Бадман. У меня, правда, есть серьёзные сомнения в коммерческой успешности этого потенциального рынка, потому что инкумбы зреют долго, а кроме них продавать местным нечего. Будем надеяться на предпринимательский гений Керта.

— Я сейчас в обморок упаду, — сообщила Марта. — От голода.

— Мы тут закончили, — подытожил я. — Можем возвращаться к себе в локаль.

— Погоди, солдат. Пусть все идут, а нам с Мартой стоит поговорить до того, как её увидят наши синеглазки. То есть прямо сейчас.

— Вон, там что-то типа харчевни. Предлагаю воспользоваться привилегиями статуса народных героев.

Меню тут совсем не ресторанное, но три плошки каши с рыбой нам выдали охотно. Разговор пришлось отложить до тех пор, пока Марта не поест, а потом Аннушка на неё насела с расспросами.

— Как давно ты закончила Школу?

— Два года, или около того.

— Кто наставник?

— Вельмер.

— Чёрт, не знаю, из новых кто-то. Ладно, неважно. Сколько выходов?

— Четырнадцать.

— Успешных?

— Двенадцать. Два залажала, там фокус грохнулся раньше, чем я его нашла.

— Бывает. Дюжину, значит, новичков притащила?

— Да.

— То есть ты результативный корректор с хорошим рейтингом?

— Да, как-то так. В пример не ставили, но и не ругали.

— Нравилась тебе работа?

— Выбирать как-то не приходилось. Куда с синими глазами денешься? А так хоть на всём готовом. Не надо думать, где и на что жить.

— Думать всегда надо, — жёстко ответила Аннушка. — В своём срезе, до коллапса, чем занималась?

— Училась в школе, выпускной класс. Хотела в медицинский поступать, но началась война, и…

— Понятно. Значит, тебе сейчас сколько, двадцать, двадцать один?

— Двадцать два только исполнилось.

— Тогда скажи мне, как ты, молодая, красивая, неглупая, успешная корректорша оказалась в такой жопе?

— Сама не знаю, — вздохнула Марта.

Как выяснилось, в Школе многое изменилось с тех пор, как Аннушка там в последний раз появлялась. Прежде всего, там стало гораздо больше корректоров.

— По двое-трое в комнате? — удивилась она. — Ты серьёзно?

— Ну да, в аудиториях в проходах сидели иногда, в столовке вечно очередь, в коридорах толкучка.

— То есть сотни две?

— Почти три, — вздохнула Марта. — Шумно, но весело. Правда, старшие говорят, что курс обучения из-за этого сократили.

— И сколько ты училась?

— Полтора года. И это много, следующий поток всего десять месяцев — и в поле. Правда, и текучка большая. Только познакомишься с кем-нибудь, подружишься, или даже больше того — раз, пропал.

— При такой экспресс-подготовке неудивительно.

— Нет, — покачала головой Марта. — Не в выходах дело.

— А в чём?

— Спецпроект.

— С этого места подробней, пожалуйста.

Слухи о «секретном спецпроекте Ареопага» в Школе ходили уже с полгода. Корректоры шептались по комнатам, что это реально серьёзная вещь, не то, что их «выходы». Наконец-то, мол, Конгрегация перестанет затыкать дырки, а возьмётся за приведение в порядок Мультиверсума. Будет бороться с причинами, а не со следствиями. Потому и численность нарастили, и курс обучения сократили — готовятся. Отбирают лучших. Необходимость этого всем была очевидна, зловещие ожидания нового глобального кризиса витали в воздухе, и даже Мораториум Центра стал вести себя пугающе — светился и гудел по ночам.

Официально существование «Спецпроекта» никак не комментировалось — не подтверждалось, но и не опровергалось, но слухи только крепли. То, что корректоры периодически исчезали, причём не поштучно на выходе, а целыми группами и прямо из Школы, считалось веским подтверждением. Особенно после того, как кто-то из ребят вычислил, что среди пропавших только корректоры одного рейтинга — высокого, но не максимального. Считалось, что это самые надёжные работники, те, на кого всегда можно положиться, в отличие от неудачников с низким потенциалом и топовых звёзд, которым прочили первый ранг. Кого набирать в спецпроект, как не их?

Марта тоже входила в «верхнюю треть» рейтинга и, как все, мечтала о «спецпроекте». И вот однажды это случилось — дежурный по школе, симпатичный парнишка лет семнадцати, догнал её в коридоре и, слегка запыхавшись, сказал:

— Ты Марта, да? Тебя в учебную часть просят подойти. Говорят, чуть не сам Мелехрим в кабинете сидит! Точно в спецпроект возьмут! Как я тебе завидую!

Мелехрим в кабинете действительно был, но он как раз с Мартой и не разговаривал. Ей даже показалось, что он скучает и пялится на её грудь.

— Этот может, — фыркнула Аннушка.

Я поймал себя на том, что занят тем же самым, и отвёл глаза от распахнувшейся рубашки.

Какой-то мелкий функционер Ареопага, имени которого Марта в смятении чувств не запомнила, скучным голосом сказал, что ей предоставляется шанс проявить себя, послужить делу Конгрегации, оказаться среди тех, кто послужит величию общего дела.

— Спецпроект? — не выдержала она. — Это же Спецпроект?

— Без комментариев, — сухо ответил он. — Сперва вам надо пройти кое-какие тесты. Если вы согласны, конечно.

— Согласна, разумеется, согласна!

Мелехрим хмыкнул и ещё раз пробежался взглядом по её фигуре, но Марта не обратила внимания — ей предложили участвовать в Спецпроекте!

В общежитие она уже не вернулась. Ей не дали даже собрать вещи, сказали, что они не понадобятся, всё необходимое она получит на месте. Любимых безделушек, украшающих комнату, сувениров с выходов и небольшой коллекции кружевного белья было немного жаль, но девушка решила, что никуда они не денутся. Отнесут на склад, заберёт потом, когда миссия кончится. Пока никто из ушедших на спецпроект не возвращался, это понятно, Мультиверсум сам себя не спасёт, но однажды они победят, и вот тогда…

Оказалось, что Мелехрим пришёл для того, чтобы лично открыть для Марты дверь в подвале. Точнее, кросс-бифуркатор.

— Не хочу умножать круг допущенных, — подмигнул он ей, прикладывая ладонь к чёрной каменной пластине не стене. — Проходи, девочка. Ничего не бойся, место странное, могут быть неприятные ощущения, но это самый короткий путь. Я тебя провожу.

На той стороне оказалось тускло освещённое подземелье, где на каменных стенах висели странные железные устройства, соединённые проводами и трубками.

— Похожи на тот шкаф, в котором ковырялась ваша грёмлёнг, — пояснила нам Марта, — но немного другие. И их было много.

От устройств как будто исходил неслышный звук или неощутимая вибрация, у девушки заломило виски и закружилась голова, но она помнила предупреждение про «возможность неприятных ощущений» и не жаловалась. Вдруг Мелехрим решит, что она слабачка, и передумает брать в спецпроект?

Коридоры уходили вглубь, дважды пришлось спускаться по длинным каменным лестницам.

— Дальше будет немного жутковато, не пугайся, девочка.

— Я не девочка, мне уже двадцать один! — ответила Марта.

— О, да ты, я смотрю, совсем взрослая! — рассмеялся Мелехрим. — Тем лучше.

На стенах следующего зала висят человекообразные железные фигуры. Они закреплены на вертикальных стендах, их соединяют с основаниями многочисленные провода и трубочки. Один из них на глазах Марты пошевелился и вроде бы даже потянулся в её сторону стальной рукой. Девушка позорно взвизгнула, отпрянула и упала бы, если бы её не подхватил Мелехрим.

— Простите, это от неожиданности. Я не трусиха!

— Конечно-конечно, — сказал он, не спеша её отпускать, — я понимаю.

— Зачем это тут? — спросила Марта, когда они пошли дальше.

— О, никто толком не знает. Железные болваны уже висели, когда мы нашли это место. Иногда кажется, что они немного живые, да?

— Действительно, выглядит пугающе.

— Есть версия, что они составляют часть управляющего контура, поэтому решили от греха не трогать. Висят себе, и пусть висят, верно?

— Да, пожалуй…

— Кстати, хочешь передохнуть?

— Я не устала!

— Да брось, тебе понадобятся все силы, которые ты сможешь собрать, поверь.

— Если вы так говорите…

— Здесь есть вполне удобная комната.

За дверью оказалось нечто вроде кабинета — письменный стол, стулья, шкафы, каменные стены, изящные светильники. А еще кровать — большая, мягкая и широкая. Именно на неё указал Мелехрим:

— Садись, тебе будет удобно.

Марта уселась, испытывая некоторую неловкость. Внимание всесильного секретаря Ареопага ей льстило, но и немного смущало.

— Вина? — предложил тот.

— А это… можно?

— Нужно, я бы сказал, — рассмеялся Мелехрим. — Расслабься, девочка, и получай от жизни удовольствие. У тебя осталось не так много времени.

— Для удовольствий?

— Да, в том числе.

— Понимаю, — кивнула Марта. — Спецпроект, наверное, потребует от меня выложиться полностью.

— О, ты даже не понимаешь, насколько права! Именно полностью.

— Я готова.

Мелехрим разлил вино, снял пиджак, оставшись в жилетке, рубашке и галстуке, предложил тост:

— За отвагу молодости!

— И за Спецпроект! — продолжила Марта.

— И за него, да. Уверен, ты займёшь в нём достойное место.

Кровать, вино… Девушка уже поняла, к чему идёт дело, и решила, что не будет против. Не потому, что надеялась попасть в Спецпроект через постель, она была уверена, что и так достойна. А просто — почему бы и нет? Секретарь Ареопага не только ключевая фигура в иерархии Конгрегации, но и вполне привлекательный мужчина. О его интрижках со студентками в Школе шептались, но Марта не видела в этом ничего дурного. Скорее всего, в Спецпроекте времени на развлечения у неё не будет. Вино оказалось вкусным, но каким-то очень пьяным — захмелела с одного бокала…

— Да, да, Мелех тебя тоже огулял, — перебила рассказ Аннушка. — Ничего другого от старого похотливого козла я и не ожидала.

— «Тоже»? А кого ещё?

— Да много кого, неважно. Он тот ещё ходок по симпатичным молодым корректоршам. Как именно он тебя имел, можешь не рассказывать, но может, проговорился о чём-то в койке?

— Нет. Сказал только, что мне предстоит непростая судьба, но в конечном итоге всё это на благо Мультиверсума.

— То есть трахнул, чтобы добро не пропадало, и, помахав ручкой, отправил в выжималку?

— Мелехрим? — искренне удивилась Марта. — Нет! После того, как мы переспали, я почему-то вырубилась. Как будто не бокал выпила, а бутылку или две. Проснулась там же, в кабинете, без похмелья, но почему-то совершенно без сил, дверь оказалась заперта. Мне стало страшно, но Мелехрим пришёл почти сразу. Сказал, что упадок сил вызван тем, что в здешних подземельях странная энергетика. Затем провёл меня через подземелья и вывел в другой локали. Попрощался, сказал, что меня встретят, и ушёл.

— И как, встретили?

— Да. Оказалось, что я не единственный кандидат в спецпроект. Нас было десять человек, четыре девчонки и шесть парней. Половину я знала, остальных видела мельком в Школе. Все из верхней трети рейтинга, хорошие ребята.

— Что это было за место?

— Не знаю. Какой-то город.

— Срез или локаль?

— Откуда мне знать? Я тогда вообще об этом не думала, только о том, возьмут или нет, потому что другие корректоры сказали, что нас будут испытывать. Они не знали, как именно, или не хотели говорить. Там все друг на друга смотрели, как на конкурентов, потому что нам дали понять, что возьмут не всех, а лишь лучших. Оказывается, я прибыла последней, все только меня и ждали. Нас даже не покормили. Загнали в пустое помещение со стульями и вызывали по одному. Никто из вызванных назад не возвращался, и мы не знали: приняли их, не приняли, в чём состояло испытание? Все, кроме нас, были в плащах с капюшонами, мы не видели их лиц, к нам обращались только короткими фразами, приказывая, но не объясняя. Когда подошла моя очередь, я уже была на грани обморока от нервов.

Помещение похоже на развалины храма, пустое, пыльное, у стены стоит стол, за ним сидят двое в капюшонах. Лиц не видно. На столе резной металлический шар. Один протягивает к нему руку, чем-то щёлкает и говорит:

— Ты должна выйти на Изнанку. Сейчас. Здесь. Быстро!

Голос сердитый, мужской.

Я достаточно легко меняю метрику, знаю тех, кому на выход требуются минуты, но мне и секунды достаточно. В Школе была одна из лучших, и на выходах всегда без сбоев, что по скорости, что по точности. Раз — и вышла. А тут раз — и нет. Как ни стараюсь — ничего. Как будто нет никакой Изнанки, и я не корректор, и не учили меня ничему. Не отзывается Фрактал!

— Ну? — нетерпеливо говорит мужчина. — Это всё, что ты можешь? Старайся!

— Слабачка, я же говорила, — у второго балахона женский голос.

— Рейтинг неплохой, — возразил первый.

— Везучая слабачка.

— Если это так, то её везение закончилось.

Я, пытаясь выйти, делаю такое усилие, что чуть не рвусь пополам, в глазах темнеет, пол летит навстречу… Пришла в себя уже в камере. Дальше рассказывать?

— Нет, дальнейшее мне не интересно. Сочувствую. Но должна отметить, что быть везучей оказалось выгоднее, чем сильной. Ты всё-таки осталась жива. А вот остальные — не факт…

* * *

Оказалось, что Марта нашим корректорам знакома, по крайней мере некоторым. Джен кинулась к ней обниматься, потащила в дом, приговаривая, что теперь всё будет хорошо, потому что тут всем рулит та самая Аннушка.

Аннушка, услышав это, перекосилась, как от лимона, но ничего не сказала. У корректоров началась хлопотливая суета, девушке собирали одежду и бельё, выбирали комнату, вели купать и кормить, в общем, нашли себе занятие.

— Отстань, солдат, — сказала Аннушка устало, — не смотри на меня так. Я не хочу быть главной. Боюсь, что превращусь в такую же хитрую подлую жопу, как Мелехрим. Потому что появятся цели, потом великие цели, а потом не успеешь оглянуться, а ты уже чёртов сраный людоед, решающий, кому сдохнуть, чтобы другие жили. Не сомневаюсь, что Мелех сожалеет о вынужденных жертвах, но уверен, что дело того стоит. Он не злодей, просто… Я, хрен его знает, солдат, в общем, просто не хочу быть такой.

— Понимаю, — кивнул я. — На войне есть люди, которые постоянно в рабочем режиме решают, кому жить, кому умереть. Кто отойдёт в тыл на переформирование, а кто останется этот отход прикрывать, и там ляжет. Я такой же, как ты, мне не раз предлагали пойти поучиться и вернуться офицером, но я отказывался. Не хотел делать войну профессией, а главное — не хотел этих решений. Когда командуешь штурм-группой, то кто-то из ребят может сдохнуть от твоей ошибки. Но ты идёшь с ними и огребаешь с ними. А решать, «эти умрут, чтобы те жили». Нет, не моё. Не умею делегировать смерть. Лучше сам останусь. Но знаешь, что? Если кому-то надо будет принимать решения здесь, пусть это будешь ты, а не какой-нибудь Мелехрим.

— Ладно, — вздохнула Аннушка, — один чёрт желающих взвалить это на себя что-то не видно. Пойду, устрою им разнос, идиотам.

— За что на этот раз?

— Какого чёрта никто не рассказал мне про спецпроект?

Бывшие корректоры разводят руками и отводят глаза.

— Мы с Сеней в последнее время в Школе не появлялись, — отмазалась Ирина. — Мы с самого начала отдельно жили, помнишь? Официально ничего не было, а слухи, которые бродят по общежитию, это мимо нас.

— Да там всегда слухи, — подержал её синеглазый парнишка по имени Пернат, — страшилки по вечерам, легенды, мифы, прочий фольклор.

— Ага, — фыркнула Джен, — например, сказки про Ту Самую Аннушку! Если бы не Лиарна, я бы в тебя не поверила! Думала, что очередные байки.

— От неё нет вестей? — спросила Аннушка.

— Не-а. Тишина. Я пробовала искать — ничего. Смутное ощущение, что жива, и только. Пацан, вон, скучает…

Ошивающийся при ней синеглазый глухонемой мальчик закивал, понимает, видать, что-то. Выглядит он получше, чем раньше — волосы чистые, одежда нормальная. Кажется, видел его у кайлитов, может, Меланта взяла над ним шефство? Нашим синеглазкам кошку страшно доверить, не то, что ребёнка.

Выяснилось, что из мятежных корректоров о некоем «Спецпроекте» слышала только Джен, но и она не придала этому значения.

— Новички болтали, да, — пожала плечами белобрысая девица, — но мне не до того было. Лиарна пропала, я её искала, потом вытаскивала, а потом все завертелось так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть.

— Кван знал наверняка, — сказала Ирка. — Он же при Ареопаге отирался. Но вряд ли в деталях, его держали подальше от секретов. Эх, жаль старика. Бестолковый был, но свой.

То, что корректоров в Школе стало гораздо больше, чем раньше, заметили все, но выводов из этого не сделали никаких.

— Я решила, что Конгрегация решила взять количеством, — откровенно сказала Ирка. — Опытных стало мало, нагребли зелёных, естественный отбор сработает и будет, как всегда.

— Слушай, Аннушка, — заявила с досадой Джен, — что ты домахалась? Сама знаешь, корректорам друг на друга в целом плевать. Ну, кроме личных друзей, любовников и иногда наставников.

— Каждый сам себе Спаситель Мира, — согласился с ней Сеня. — И Погубитель его в одном флаконе. Психопат на неврастенике сидит и мегаломаньяком погоняет. Никого не хочу обидеть, но намучаешься ты с ними.

— Угу, — мрачно ответила Аннушка. — Вижу. Начинаю как-то даже понимать Мелехрима…

Глава 17

Переговоры и артиллерия

Лейхерот Теконис, профессор того и мастер сего, пригласил нас с Аннушкой пообщаться в кафе в Библиотеке. Мне он по-прежнему интуитивно не нравится, хотя вреда от него нам пока вроде не было, а польза ещё как была. Военврачу Доку я верю, а Лейху нет. Уж больно ушлый. Да и брат его в нехорошем замечен, яблочко от другого яблочка…

С профессором пришла Крисса, заказала пива, утонула носом в пене, всосала полкружки, выдохнула с наслаждением:

— Уф, люблю пивка дёрнуть! А об чём, собственно, базар, дылды?

— Я хотел бы обсудить ситуацию вокруг мораториума, — сказал Лейх, сделав глоток чая. — Разграничить интересы, так сказать.

Мы с Аннушкой заказали кофе, он тут вполне неплох.

— И каковы ваши интересы, Лейх? — спросила моя спутница. — Кстати, ключик не вернёте ли? Универсальный, от кросс-бифуркаторов. Его, как бы, наши люди нашли.

— Ваши люди кинули его в кучу хлама, — ответил раздражённо профессор, — понятия не имея, что это. И уж тем более никто из вас не смог бы его активировать и настроить. Даже мне пришлось повозиться.

— То есть не вернёте?

— То есть у нас, как видите, есть пересекающие интересы. Именно поэтому я попросил вас прийти. Обсудить, не переводя в плоскость конфликта, который никому не нужен.

— Хорошо, конфликт вам не нужен, — согласился я. — А что вам нужно?

— Наша компания занимается, помимо прочего, созданием сложных сенсус-объектов. На этом рынке мы монополисты в силу того, что обладаем уникальным оборудованием и компетенциями. Спрос небольшой, продукт дорогой и штучный, изготовление затратное, но и цена соответствующая. Впрочем, это не всегда коммерция, частично мы создаём их под свои задачи, в том числе проекты научно-гуманитарного плана.

— А этого мужика, Дока, вы на какой употребили? — спросил я.

— Докопались? — скривился Лейхерот. — Да, признаюсь, в данном случае имела место досадная техническая накладка. Наш сотрудник, подписавший, заметьте, договор, где были оговорены риски, выступил катализатором длительной серии необходимых активностей, формируя нужную последовательность генерации разноокрашенного сенсуса. Он справился со своей задачей наилучшим образом и был за это щедро премирован. Однако мы — точнее, я — недооценили его сенсус-потенциал. Кто бы мог подумать, что опытный наёмник в возрасте, военный врач, человек, у которого на нервах должна быть сплошная мозоль, окажется столь… вопиюще эмоционален в личных привязанностях? В норме он, после изъятия всего произведённого сенсуса, должен был лишиться сопутствующей ему информации и получить обратно истраченное время. Время вернулось, но в информацию его психика вцепилась так, что получился дисбаланс. Я понимаю, что ситуация с его точки зрения травмирующая, и постарался отчасти компенсировать последствия. Заставить Ареопаг отказаться от преследования его дочери было не так-то просто, поверьте!

— Даже если бы он ничего не вспомнил, всё равно полное блядство, — сказала Аннушка резко. — Чем вы отличаетесь от тех ребят из подвала с их соковыжималкой?

— Тем, что Михаил, которого вы зовёте «Док», сейчас жив, здоров и растит детей. Которые, между прочим, остались целы благодаря моему вмешательству. Что же касается этичности используемой технологии, то учтите, что при штатном развитии событий никакой психологической травмы не было бы. Считайте это несчастным случаем на производстве.

— То есть если не помнит, то не считается? — спросил я.

— Вы не понимаете, — покачал головой профессор. — Ему нечего помнить. Ничего не было. Его воспоминания — даже не фантомная боль. Он ничего не терял. Эти события изъяты из реальности полностью, со всеми причинами и следствиями. Вместо них произошли другие, и он сам выбрал в них не участвовать, покинув нашу компанию без предупреждения. Полученный сенсус был использован на гуманитарные цели, его структура создавалась специально для реабилитации сенсус-дефицитного среза Берконес.

— О, Берконес крутой! — закивала пьющая уже вторую кружку Крисса. — Зашибись местечко. Не знала, что там проблемы, выглядит сказочно.

— Отчасти благодаря тому сенсусу, — пояснил Лейхерот, — но процесс ещё далёк от завершения. Поэтому мы заинтересованы в доступе к мораториуму. А ещё более заинтересованы, чтобы к нему не имели доступа те, кто имеет сейчас.

— Почему? — спросила прямо Аннушка.

— Производимые ими сенсус-насыщенные инкумбы чрезвычайно опасны.

— Чегой-та, проф? — удивилась Крисса. — Ну, грязноватые, конечно, но…

— Они насыщены страданием и отравлены смертью.

— Ну, блин, не все же! Вон, у этих, — она ткнула пальцем в нашу сторону, — никто ж его насильно не жмёт. Чисто избыток утилизуется, только на пользу!

— Да, — вздохнул профессор, — иногда забываю, как мало мы пока продвинулись в базовых дисциплинах. Слишком много техники, слишком мало теории.

— Фигасе мало! — возмутилась девушка. — Да у меня скоро мозг череп проломит, так много я прочитала!

— Тем не менее, ты совершено упустила из виду, какую природу имеет сенсус-избыточность корректоров. Это недозревшие фокусы коллапса, поглотившие в виде сенсуса боль и страдания гибнущего мира. Недостаточно, чтобы эволюционировать в доминатора или погибнуть в этой попытке, но достаточно, чтобы остаток жизни фонтанировать смертью. Мелехрим, отправляя их в коллапсирующие срезы, таким образом понемногу добавляет им сенсуса. Большая часть в итоге гибнет, но некоторые… Впрочем, не о том речь. Важно, что инкумбы, которые ты извлекла из их мораториума, ничем не отличаются от тех, что производили, выжимая людей досуха, хотя в процессе никто не умер.

— И в чём их опасность? — спросил я. — Мы передали комплект на Завод, вроде бы проблем никаких. Работают, дают энергию. Запах, правда, так себе, как будто кровяную колбасу жарят, но это фигня, зато конвейер на полной мощности наконец-то. Даже игрушки снова начали делать, на них спрос пошире, чем на протезы. Акки, правда, не заряжаются почему-то…

— Пока из инкумбов извлекается только энергия низких порядков, позволяющая приводить в движения различные механизмы, эффект малозаметен. Но на самом деле устройства, в которые их устанавливают, вовсе не электростанции. Это эмиттеры, формирующие структуру Фрактала.

— Вы про маяки Ушедших? — спросила Аннушка.

— Дурацкое название, — сердито ответил Лейхерот. — Основано на внешнем эффекте, происходит от непонимания сути явления. Никакие это, разумеется, не маяки, а устройства, питающие энергией и формирующие резонансную частоту Мультиверсума. Их излучение, в частности, делает возможным существование такого внеметрического феномена, как Дорога. Сейчас ни один из известных эмиттеров на передачу не работает.

— И как же тогда существует Дорога?

— Точно не известно. Двадцать лет назад, когда отключение приняло лавинообразный характер, многие всерьёз опасались, что связность Мультиверсума будет нарушена. В какой-то момент это почти произошло, но потом ситуация стабилизировалась, когда Основатели переключили поддержку на Мораториум. Структуры претерпели некоторые изменения, но устояли.

— А вы уверены, что маяки… или как их там… не работают сейчас? — уточняет Аннушка. — Кристаллы разошлись уже довольно широко, как я понимаю.

— Возможно, покупателей предупреждают, чтобы они не включали излучатели. Ведь их, в основном, интересует энергия. Включение эмиттера не заметить невозможно, будьте уверены. Они оказывают слишком большое влияние на структуру Фрактала. Поэтому сенсус-насыщенные инкумбы так опасны — однажды кто-то это сделает, и весь Мультиверсум будет отравлен смертью. Возможно, именно это является целью распространителей, а не коммерческая прибыль, которую можно получить с меньшим риском.

— Но зачем это может понадобиться? — спросил я.

— Есть мнение, что насыщение Фрактала мортальным сенсусом усилит Доминаторов, заблокированных в замкнутой метрике без выхода, дав им шанс вырваться. Считается, что они забрали с собой много ценного, и доступ к их технологиям даст преимущество. Сегодняшнее примерное равновесие сил многих не устраивает. Лично я считаю, что это чрезвычайно опасно. Ковырять стены тюрьмы, плохо представляя, кто в ней заперт, — плохая идея. Меня перспектива возвращения Доминаторов в общую метрику пугает, а гарантий, что этого не произойдёт, нет. Тем не менее, есть те, кто готов пойти на такие риски.

— Конгрегация? — вскинулась Аннушка.

— Нет, Мелехрим преследует другие цели. Ушедшие для него конкуренты, он предпочитает использовать их наследие в своих целях.

— И чего он добивается?

— Спросите у него сами, мы не в лучших отношениях. Думаю, как и остальные игроки — силы и власти.

— И вы готовы перейти ему дорожку?

— Разумеется.

* * *

Лейхероту нужно от нас, на первый взгляд, немногое. Беспрепятственный доступ во все локали, которые мы сможем открыть, право первой ночи на оборудование и артефакты, которые мы там найдём. Ещё мы обязуемся не распространять инкумбы и по возможности пресечь их распространение другими. «По возможности» — потому что бодаться с СОТором у нас силёнок маловато. Потеряв одну локаль, они наверняка догадаются поставить в остальных охрану.

Лейхерот уверенно предположил, что СОТор просто ширма для кого-то из серьёзных игроков, скорее всего, Коммуны.

— Почему именно её? — удивилась Аннушка. — Эти ребята в последние годы ведут себя довольно тихо.

— Это не значит, что они бездействуют. Непубличность их базовый принцип, а главное, Коммуна всегда проявляла большой интерес к Доминаторам, считая себя их законными наследниками.

— С какой стати?

— Я предполагаю, что, в силу принципиального игнорирования того, что там считают «сказками и легендами», они вообще не верят в Ушедших. Точнее, путают их с Первой Коммуной. Впрочем, это лишь версия. Такое впечатление сложилось у меня после беседы с их эмиссаром.

— Вы общались с кем-то из Коммуны? Я думала, они совсем окуклились после того, как ушла Ольга.

— Не знаю, об одной ли Ольге мы говорим, но я общался с рыжей женщиной по фамилии Громова. Она сделала предложение, я отказался, мы разошлись. Я не нуждаюсь в деньгах, их цели показались мне подозрительными, а их представления об устройстве Мультиверсума однобокими и искажёнными. Коммунары из тех, кто верит только в то, что можно измерить, этим, как его…

— Штангенциркулем, проф! — хихикнула слегка набравшаяся Крисса.

— Да, именно. Фрактал сложнее, чем им кажется, но они не готовы принять это во внимание. Мне показалось, что, используя портальные технологии и реперный резонанс, они пытаются пробиться к Ушедшим. Время для них — это то, что измеряют часы, информация — то, что записано на бумаге, а о существовании сенсуса, например, им неизвестно вовсе. Боюсь представить, что они наворотят, добившись случайно успеха.

— Ольга Громова, значит? — мы с Аннушкой переглянулись. — И давно это было?

— Нет, совсем недавно.

— Вот, значит, как… — моя подруга допила и поставила на стол чашку. — Это, чёрт побери, многое меняет!

С Лейхеротом мы договорились, хотя осталось ощущение, что дали палец тому, кто потом отожрёт всю руку. Он даже вернул ключ, оговорив возможность брать его по мере надобности. В ответ мы прописали ему права доступа к той двери, через которую ходим сами. При этом все остальные права, кроме наших, с помощью ключа аннулировали, и теперь мы обладатели доступа первого уровня, а вот Ольга Громова (что первой, что второй версии) пройти тут уже не сможет и наш доступ не отзовёт. Мне сразу стало немного спокойнее, но пост охраны пусть остаётся. Всё равно придётся раздать права Аннушкиным подопечным, которые жить не могут без кафе и шопинга. Мало ли кто за ними притащится.

Право на вход получила и Крисса, которая не ушла с профессором, хотя он ей предлагал.

— Простите, проф, — сказала она, густо покраснев, — если можно, я бы пока взяла небольшой отпуск. Надо тут ребятам всё настроить, сделать по уму, починить всякое…

Кажется, у Кардана неплохие шансы!

* * *

Вечером наконец-то добрались до ванной и кровати, а наутро, в кои-то веки отлично выспавшись и сварив себе кофе, стали решать, что делать дальше.

— Надо съездить к Мафсале, — сказала уверенно Аннушка.

— Нафига нам этот пушер?

— Эй, ты забыл? У нас на балансе есть сенсусоманка, которая может в сердцах разнести какой-нибудь срез. Например, твой.

— О, так ты готова о ней заботиться?

— Её непременно кто-то возьмёт под контроль, пользуясь её зависимостью, слабым умишком и неумением с собой справиться. Учитывая потенциальную опасность, пусть это лучше будем мы.

— Логично. Но у меня есть сенсус, — я достал из кармана тот, что взял у Криссы в подземельях. Если верно понимаю принцип, в нём то, что выдала Марта в попытках удрать. Мотивация у неё была отличная, думаю, она старалась как могла.

— А, так ты тоже сообразил, что Даша нам нужна?

— Если честно, я её просто пожалел. Девчонку напрочь искалечила родная мать, тут есть чему посочувствовать.

— Прикинь, а ведь Грета чуть было не стала моей наставницей!

— А чего не стала?

— Я её чуть не пристрелила при знакомстве. До сих пор жалею, что не. В общем, сразу друг дружке не глянулись.

— А, бывает. В общем, покупать сенсус у Мафсалы нам не надо, этот же подойдёт?

Аннушка взяла у меня шарик, покатала в руках, сжала в ладонях, прикрыла глаза… Я даже забеспокоился, в прошлый раз кончилось это так себе, но она спокойно вернула его назад.

— Страх, злость, ненависть, боль, отчаяние… Да, Даше определённо понравится букет. Маф был прав, пока не попробуешь сам, не поймёшь. Я действительно могла бы подсесть на сенсус. Это… затягивает.

— Но-но! К чёрту зависимости! И Мафсалу!

— Ты прав. Но к Мафу съездить надо. Во-первых, порасспрашивать про жёлтые кристаллы. Интересно, какими путями они попали к нему. Во-вторых, хочу посмотреть на его лицо, когда скажу, что за всем этим стоит его старый знакомец Гремарх. Знает или нет? Если не знает, то пусть узнает. Хотя Мафсала давно отошёл от дел, но связи у него, каких ни у кого нет. Он может устроить СОТору кучу неприятностей, а нам это на руку. Пусть отвлекутся. Много времени не займёт, а польза может выйти.

— Да ты прямо на глазах учишься плести интриги! — восхитился я. — Скоро Мелехрим будет тебе завидовать!

— Но-но, — недовольно скривилась она. — Не надо мне этого. Я простая и прямая, как дверь.

— Конечно-конечно, как дверь, — охотно подтвердил я, подвигав туда-сюда дверь стенного шкафа в общей кухне. Она такая там, гармошкой, складная. Аннушка поняла намёк, сначала надулась, но сразу рассмеялась:

— Ладно, уел, сравнение не очень. Итак, после Мафсалы едем за Дашей. Скармливаем ей сенсус, смотрим как она виляет хвостиком, говорим «хорошая собачка» и забираем с собой. Я бы без неё свободно обошлась, и так хрен уединишься, чтобы потрахаться, но, как говорила Ольга Громова, — та, настоящая: «Держи друзей близко, а всяких опасных, как чёртова бомба, дисрупторов без башки — ещё ближе». Ну, или что-то в этом роде. В общем, едем за Дашей, я заодно ещё Дока подёргаю, может, он перестанет рефлексировать и захочет нам помочь с детишками. Вряд ли, но попытаться-то можно?

— Принято. А потом куда?

— Навестим нашу читательницу.

— Соскучилась по Сашке?

— Я? Смеёшься? Просто опасаюсь за свою библиотеку. Мелефитские книги пуля не берёт, но эта заучка запросто зачитает их до дыр!

— Соскучилась, — понимающе киваю я.

— Ну, может быть, немного. Она забавная. Но это ничего не значит, солдат!

— Разумеется, не значит! Само собой! — смеюсь я.

— Ой, да иди в жопу!

* * *

Башня Мафсалы в осаде. Рыбацкий посёлок в руинах, часть домов горит, часть дымится, в уцелевших выбиты стёкла и пробиты крыши. Знакомая картина. Стоящий посередине улице танк лупит прямой наводкой по башне, грохот, пыль, дым, пахнет гарью и жареной рыбой. Ответного огня нет, сопротивление защитников подавлено, но триумфа победителей среди атакующих тоже не наблюдается. Похоже, ничья.

Танк знакомый. Ну, то есть модель не знаю, кто делает такие тоже не скажу, но маркиза нашего Карабаса, то есть Андрея, который Коллекционер, раскулачивали с таких же. Я им тогда парк бронетехники-то подсократил, но не всё.

— Слушай, — обратился я к Аннушке, — мне вот что интересно. Откуда у них танки? Это же не просто «спёр и катайся», его обслуживать надо: расходка, запчасти, снаряды нужного калибра, топливо опять же, подготовка экипажей. За танком нехилая инфраструктура должна стоять.

— У Слона тоже танк, — возразила Аннушка.

Мы, выскочив с Дороги в этот срез, увидели дым над посёлком, сразу дали по тормозам, осторожно объехали, прикрываясь холмами, и залегли на одном из них в удобной, прямо как специально под НП созданной, ямке. Аннушка смотрит в бинокль, я в прицел винтовки. Воевать не планирую, Мафсала мне никто, но не посмотреть на происходящее было бы странно.

— У Слона Тэ сто двадцать четвёртый, это наш танк. В экспортной версии, кстати, с антидроновыми мортирками. Его можно купить, хотя стоит он… ну, как танк. Соответственно, и вся комплектуха к нему в доступе, только плати, и есть где обслужить, и мехвод-операторов понятно, где взять. Как по мне, это всё равно понты. ЧВК, даже самой крутой, танк не нужен. Но красиво жить не запретишь. А эти-то откуда?

— Не из вашего среза?

— Нет. Я бы узнал. У нас хрен найдёшь танк, который мы не жгли или не прикрывали. Под конец Первой Европейской туда уже всё свозили, от новых еврейских «Меркав» до старых китайских «Зэтэзешек». Металлолом до сих пор собирают, поди. Там, где разминировали.

— Ну, вон, мы с тем старым пнём на танке катались. Он говорил, что у них ещё до хрена.

— Нет, эти явно свежак. Устаревшие по нашим меркам, но не такой антикварный хлам, как у того деда. Их уже на коленке, такой-то матерью и кувалдой, не починишь.

— Ну и что?

— Да вот мне интересно, а нет ли где-то активного живого среза, любящего повоевать не хуже, чем наш? И не оттуда ли эти ребятки? Вон, посмотри, как на зачистке работают!

Я показал Аннушке, куда смотреть — там штурмовая группа проверяет дом за домом. Грамотно, чётко, уверенно, с подстраховкой. Привычно работает, я сам бы так делал. В одном из относительно целых домов кого-то нашли — то ли раненый, то ли надеялся пересидеть, но открыл огонь, зацепил одного из штурмов. Раненый упал, откатился под прикрытие, остальные тут же рассредоточились, вызвали подкрепление — от бронемашины бежит резервная группа. Отсюда не слышно, но засевшему, похоже, предлагают не дурить и сдаться. Хотя после того, как он начал стрелять, скорее всего, вальнут всё равно, это они так, чисто отвлекают и создают шум, пока вторая группа обходит дом сзади. Вот, бахнуло, окно распахнулось изнутри, осыпавшись недобитым стеклом. Вкинули гранату, значит. Теперь пора входить… да, вот, пошли.

Через пару минут вытащили труп, кинули на дорожку, проверили карманы и разгрузку, пошли к следующему дому.

— Понимаешь, — сказал я Аннушке, — готов поспорить, что это регуляры, не наёмники. Виден именно военный опыт.

— Так, может, из ваших?

— Не похоже. Во-первых, оружие. Наши бы бегали с «Калашами» или на худой конец М-ками. У этих какие-то совершенно незнакомые штурмовухи, а вояки не любят непривычное оружие. Кроме того, у них не только нет антидронщика, они вообще не смотрят вверх. У наших всех на подкорке прошито «опасность сверху». Даже там, где дрон-войны не ожидается, укрывались бы и следили, на рефлексе. И сами не используют, а у наших всегда есть оператор, хотя бы на разведку. Если у них на танки денег хватило, то уж дронов закупить тем более не напряглись бы. Танки, кстати без антидронки. Да и динамки на броне нет, что вообще странно, неужели РПГ не используют? У нас боец без него посрать не выйдет. В общем, навскидку сказал бы, что не наши.

— Хлобысь! — танк снова шарахнул по башне.

— Еблысть! — поддержал его второй.

Пыль, дым, грохот.

— Придурки! — выругался Мафсала.

— Маф? — нервно дёрнулась Аннушка. — Я думала, ты внутри.

— Они тоже так думают. Но у старого лиса в норе всегда несколько выходов. Пусть палят, пока снаряды не кончатся, придурки. Я успел закрыть башню, теперь её даже не поцарапать. Но палисадничку с травками, конечно, не повезло. И вообще, весь ландшафтный дизайн накрылся. Выпить хотите? Я прихватил с собой пару бутылок вина, чтобы было не скучно ждать, пока им надоест.

Он звякнул сумкой.

— Пару? — прислушалась к сочному звуку стекла Аннушка.

— Ну, пару-тройку… Никогда не знаешь, вдруг образуется хорошая компания? Вот вы, например. Простите, но в магазине технический перерыв до окончания военных действий.

Мы не стали отказываться, и Мафсала ловко разлил вино по бокалам. Да, у него с собой бокалы! Хрустальные! В специальном кожаном походном наборе, очень изящном и даже на вид дорогом.

— А с кем они воюют? — спросил я.

— А, это печальная история, — пригорюнился торговец веществами. Мне показалось, что это определённо не первая его бутылка сегодня. — Чёртовы кристаллы…

Глава 18

Гранатометная дипломатия

Мафсала удобно расположился на склоне холма, постелив на землю плед, достал завёрнутый в вощёную бумагу кусок сыра и специальный сырный нож, да и принялся стругать закуску на тарелочку, которая у него тоже с собой. Такое впечатление, что сумка на его плече бездонная. Идущий на фоне штурм башни его, кажется, совсем не волнует.

— Ещё вина, друзья мои?

— С каких пор мы друзья? — фыркнула Аннушка.

— Примерно со второго бокала. Но я предлагаю укрепить нашу дружбу, даже если она выветрится к вечеру вместе с винными парами. Ибо всё скоротечно и всё проходит, но надо наслаждаться каждым моментом приятного. Прозит!

Мы выпили.

— Так что там с инкумбами? — спросила Аннушка. — Это из-за них война?

— Инкумбы? А, ну да, так тоже называют. Я купил у рейдеров, которые их явно где-то на Дороге отжали. Слухи, что самопальные кристаллы появились в продаже, с некоторых пор ходили, я, признаться, полагал, что это Мелехрим решил подраспродать излишки, у него за время работы Школы должно было прилично накопиться. Но у меня с ним не лучшие отношения, а тут сами в руки шли. Рейдеры регулярно меняют разный товар на некоторые вещества, обошлось, если сравнивать с настоящими, в сущую ерунду, почему бы не попробовать? Ну, вы видели — работают нормально. Акки не заряжают, но я и не рассчитывал, видно же, что сенсус. Но деревня, а главное, небольшой рыбозаводик чувствовали себя прекрасно. Надеюсь, до завода они не доберутся, он на другом берегу залива.

— А что пошло не так?

— Несколько дней назад ко мне припёрлись какие-то наглые типы и заявили, что кристаллы принадлежат их компании, что они были украдены и ко мне попали незаконно. Я, разумеется, был вежлив и не утопил их в море, как следовало бы. Если человек нашёл ко мне дорогу, то кто знает, может, это потенциальный покупатель? Пусть не сейчас, но в будущем? Однажды каждый приходит к выводу, что жизнь пуста, но некоторые вещества могут эту пустоту заполнить. Потому я крайне корректно сообщил, что, раз они считают мои действия незаконными, то могут пойти и поискать в этом мире суд, юрисдикция которого их устроит. И подать в него заявление.

— И что они? — спросил я.

— Отчего-то не последовали моему совету. Странно, ведь они первые завели речь о какой-то «законности». Вместо этого они потребовали либо вернуть кристаллы, либо заплатить за них ту цену, которую они назовут. Я резонно заметил, что уже заплатил за этот товар ту цену, которая меня устроила. Если у них есть претензии к этой сделке, пусть найдут продавца и предъявят ему. Я же являюсь добросовестным приобретателем, который не обязан выяснять происхождение товара. Может быть, у тех рейдеров была франшиза? Они заявили, что представляют какой-то «сотор», который является эксклюзивным дистрибьютором кристаллов, и на этом основании потребовали от меня соблюдения условий какой-то лицензии. Из чистого любопытства я попросил разрешения с ней ознакомиться.

— И что же там было? — заинтересовалась Аннушка, протягивая опустевший бокал.

Мафсала достал из сумки новую бутылку, штопор, ловким отработанным движением извлёк пробку, разлил, морщась от орудийных выстрелов. Танки продолжают долбить башню, хотя уже пора бы понять, что толку не будет.

— О, это оказался чертовски забавный документ, — сказал он, пробуя вино. — Надо признать, такого чистого образца коммерческой бессовестности я ещё не видел, хотя в бизнесе так давно, что даже праправнуки моих первых клиентов обзавелись праправнуками. Во-первых, покупатель кристаллов платил за них деньги, но не приобретал права собственности!

— Это как? — озадачилась Аннушка.

— Он отдаёт деньги, получает кристаллы, но лишь в пользование! Право собственности остаётся у производителя, а он не покупатель, а «пользователь»! Если же кто-то получил инкумбы не у официального поставщика, то всё равно, что украл, пользоваться ими не имеет права и должен вернуть.

— Охренеть наглость!

Я вспомнил лицензионные соглашения нашего мира и только хмыкнул понимающе.

— Во-вторых, производитель может указывать пользователю, каким образом и для чего использовать товар, запрещая иные способы эксплуатации. Нарушения этих условий влечёт изъятие товара без компенсации. Вообразите! Это как если бы я купил лопату, а потом слесарь, её сделавший, запрещал бы мне копать грядки с картошкой, потому что она предназначена для цветочных клумб! А если я копну не там, то он отнимет лопату и не вернёт деньги!

— Чушь какая-то, — сказала Аннушка убеждённо. — Какой дурак на это согласится.

Кажется, я знаю, юристы какого среза работают в СОТоре.

— В-третьих, пользователь обязывается регулярно обновлять товар, если производитель считает, что он устарел, даже если тот ещё работает. Не бесплатно, разумеется. В-четвёртых, пользователь обязуется не устанавливать в лицензированный маяк кристаллы от других производителей. В-пятых, он не имеет права устанавливать те же кристаллы в другие маяки, кроме того, который указан в лицензии… О, они перестали стрелять? Дошло?

Танки прекратили канонаду. Я, приподнявшись над склоном, выглянул — военные осматривают вход в башню. Красивые деревянные ворота, которые мы видели в прошлый раз, разбиты в щепки, но за ними сплошная преграда из чёрного камня, которая на вид ничуть не пострадала. Окна тоже скрыты под каменной поверхностью, башня смотрится несокрушимым монолитом, в отличие от обихоженнного хозяйства вокруг — дорожек, лавочек, газончиков и грядок с зеленью. Всё это перепахано осколками и потеряло всякий вид.

— Да, — продолжил Мафсала, допивая свой бокал, — самое смешное требование. Пользователь обязывался использовать приобретённые кристаллы определённым образом в определённый момент, если производитель этого потребует. Отказ считается нарушением соглашения и влечёт за собой штрафные санкции.

— Какая прелесть! — сказала Аннушка. — Даже интересно, чего они могут захотеть?

— Мне тоже стало интересно, — кивнул Мафсала, доставая следующую бутылку. Здоров он пить, однако! — И я спросил.

— И они ответили?

— Разумеется. Ведь я был так любезен, что напоил их чаем.

— Не поняла… Ах, ну да. Твоим чаем.

— Главное ограничение — не включать маяк в режим излучения, использовать кристаллы только для получения энергии. Главное требование — включить его в этот режим, когда они скажут. К сожалению, причины, по которым это может понадобиться, они не знали. Мелкие сошки. Но зато признались, что в случае моего отказа принять условия лицензии, их наниматели перейдут к силовым решениям.

— Судя по происходящему, — резюмировала Аннушка, — ты отказался.

— Я перестал бы себя уважать, согласившись. Такого рода соглашения надо сворачивать в трубочку, вставлять в жопу тем, кто их придумал, и поджигать. Иначе они решат, что так можно, и Мультиверсум Ушедшие знают до чего докатится. Разумеется, я подготовился. Использовал старые связи, нанял решительных ребят, которые не прочь пострелять, вывез мирное население. Рыбаки не хотели уезжать, но я заверил их, что это временно. Увы, я недооценил противника. Кто знал, что они пригонят солдат и танки? Давайте выпьем за погибших сегодня наёмников, судьба которых сгинуть однажды в бою!

Мы выпили по бокалу не чокаясь.

— Я думал, — пожаловался Мафсала, — что этот их «сотор» просто удачливые вымогатели, севшие на случайный ресурс, но похоже, что всё куда серьёзнее. Хотел бы я знать, кто за этим стоит!

— Гремарх Корнивол, — сказала Аннушка.

— Он до сих пор жив? Я помню его амбициозным, но не слишком умным юношей с противоестественными наклонностями и без признаков совести. Иногда такие полезны, но их надо вовремя убивать. Я думал, Гремарха убили.

— Увы, нет.

— Вы уверены?

— Да, Лёха общался с ним лично, еле ушёл живым.

— Как интересно…

— У него таких кристаллов целая куча, он хвастался. Кстати, ты интересовался откуда гранж? От них же. Отходы производства.

— Многое становится понятным, да, — Мафсала задумчиво извлёк из сумки очередную бутылку. Ума не дам, как они там помещаются. — Пожалуй, стоит напомнить кое-кому о старых долгах. Дождусь, вот, конца шоу…

Военные сгрудились вокруг танков, размахивая руками и, судя по выражениям лиц, вдохновенно матерясь. Нет, точно не наши. У нас под открытым небом так не кучкуются, дураков нет. Не выжили дураки.

— Ладно, Маф, — сказала Аннушка, — приятно было повидаться, но пора нам.

— А чего приезжали-то? — спохватился он. — Магазин временно закрыт, но кое-что у меня есть с собой…

— Да ладно, что уж, в другой раз заскочим, — отмахнулась она.

— А можно вопрос? — спросил я.

— Валяй… э… как там тебя…

— Лёха. Просто Лёха. Вопрос такой: а что происходит в итоге с теми, кто подсел на сенсус? Я видел людей, принимающих всякие психоактивные вещества, и кончают они обычно паршиво.

— В итоге, Лёха, со всеми происходит одно и то же, — рассмеялся Мафсала. — Все мы однажды вернём Фракталу взятое и останемся забытой нитью в его плетении. Но ты, наверное, не об этом? Не стоит сравнивать сенсус с грубой искусственной химией, несущей вред в основном из-за своего несовершенства. Что собой представляют идеальные субстанции, к которым должен стремиться каждый создатель? Они суть то, что наше тело, сознание и то, что за неимением лучшего слова принято называть душой, производят сами. Даже примитивные опиоиды, до которых додумались в каждом Искупителем забытом срезе, и те действуют лишь в силу химического подобия эндорфинам, которые вырабатываются нейронами мозга. Мы всё можем сами, я лишь помогаю тем, кто не справляется. Что есть первоматерии? Время суть тело, информация — разум. То же и сенсус — экссудат души. Он органичен, а не противоестественен людям.

— Но я слышал, что люди его производят, а не потребляют?

— Это не совсем верно. Каждый человек и производит, и потребляет, а соотношение процессов разное. Есть люди-производители и люди-потребители, то же и общества — сенсус-дефицитные и сенсус-профицитные. Но давайте не будем глубоко нырять в теорию. Тебя же интересует практический вопрос индивидуальной сенсус-зависимости? Кто-то знакомый?

— Что-то в этом роде, — уклончиво ответил я.

— Тут, Лёха, всё зависит от того, кто принимает, что принимает и как принимает. У людей бывают разные степени толерантности к алкоголю, ты знаешь? Одним бутылки вина достаточно, чтобы спиться, — Мафсала отсалютовал мне бокалом, — а другие пьют по бутылке виски в день, и хоть бы что.

— И ничего не по бутылке, — буркнула Аннушка. — И не каждый день.

— Так и тут. Кто-то с одной дозы уйдёт в штопор, перенапряжёт энергетику души, а кто-то принимает его всю жизнь. Долгую-долгую жизнь!

— И что, вообще никаких последствий?

— Когда как. Сенсус бывает разный. Дешёвый — боль, кровь, смерть, война. Его много, несложно добыть, всегда в наличии. Да вот, у меня с собой… — Мафсала достал из сумки шарик размером с теннисный мяч, багровый, с прожилками коричневого и чёрного. — Не хочешь оценить букет, подружка?

— Иди в задницу, Маф, — отказалась Аннушка.

— То-то. Девушка понимает. Любовь дороже, в чистом виде почти не встречается, да и спрос на неё так себе, потому что штырит мощно, но отходняк тяжёлый. Самые дорогие — это заказные купажи, слоистые, сложные, структурные, созданные точно под заказчика. От этих чистая польза, но только если специалист подбирал. Сам-то человек никогда не знает, чего именно ему не хватает, потому и мается всю жизнь, как дурак, вместо того чтобы прийти к старине Мафу и заплатить. Да, Аннушка?

— В глаз дам, — пообещала она.

— Но если кто-то будет без ума упарываться дешёвым сенсусом, то кончится это плохо, тут ты, Лёха, прав. Захочет такой много жизни прямо здесь и сейчас, рубанёт овердозу мортального, и так его накроет, что назад пути нет.

— И что с ним станет?

— Сенсус прожжёт каналы души, превратив его в безумное, одержимое смертью чудовище. А потом его кто-нибудь убьёт, хоть это и не просто. Потому что оставлять в живых таких нельзя.

— А соскочить с сенсуса никак?

— Ну, технически перестать принимать можно. Не помрёшь. Но желание-то из себя не вытравишь! Вот ты мог мир вертеть на залупе, а вот ты никто и звать никак. И знаешь, что никчёмным никем доживёшь отпущенное, потому что вырабатывать свой сенсус твоя душа уже не может, ты навеки потребитель. Голодный на чужом пиру, жадно ловящий крошки разинутым ротиком. Завязавшие либо чахнут от тоски, либо кидаются в омут чужой сенсус-активности — войну, беду, горе, смерть, — впитывая по мере возможности свободно летящие брызги. Кто посильнее и похитрее — создаёт эту активность сам, делая всё возможное, чтобы насытить мир вокруг страданием, которое люди переработают в сенсус, а он, если не сожрёт, то хоть тарелочку оближет. Из таких выходят террористы, заражающие чумой водопровод, провокаторы, вызывающие кровавые бунты и прочие поджигатели войны. А из самых сильных получаются природные дизрупторы, способные зажечь мир коллапсом, чтобы убить его фокус и впитать убогие крохи рассеивающегося сенсуса. Насытить на секунду голод и направиться в следующий мир… Так что пусть лучше, Лёха, этот бедолага придёт к старине Мафу и купит сенсус у него. Вот, вкратце, так. По бокальчику на прощание?

И мы не отказались.

* * *

Остановились на привал не потому, что устали, а просто так, посидеть, подумать. Ну и четыре бутылки вина сказались, не без того.

— Знаешь, солдат, — сказала Аннушка, устроившись в складном кресле у костра. — Чем дальше мы в это лезем, тем меньше я понимаю, что происходит.

— Надо же, думал, я один такой. У всех такие умные лица вокруг…

— Нет, ну серьёзно. Когда мы с тобой встретились, всё было просто. Мне прострелили бак, я искала топливо, ты дрых в куче мусора…

— Это был не мусор. Просто собрал в магазине тряпки, чтобы не на полу лежать.

— Неважно. Хотела тебя пристрелить, потому что меня гоняли какие-то уроды, и я была на паранойе, но у тебя было разжижение мозгов от кайлитского колдунства, поэтому ты в меня втрескался как ненормальный, мне стало интересно, откуда тут кайлиты. И понеслось.

— Я не поэтому втрескался…

— Заткнись, я не о том. Тогда было понятно — интрига Мелехрима, что же ещё. А теперь? Откуда-то высралась Ольга Громова, но не та. Причём хоть она и не та, но с Лейхом говорит от имени Коммуны. Та ли это Ольга-два, которая когда-то создала Комспас, или какая-то третья? Если она заняла в Коммуне место той, первой Ольги, то многое объясняется — характерные флаеры и оружие, умение появляться как чёрт из бутылки и прочее. Коммуна забрала себе технику и технологии Комспаса, у них была какая-то своя очень крутая логистика, связанная с реперной сетью. Но чего им надо — ума не дам. Дальше больше — какие-то упыри давят из людей сенсус, зачем-то распихивают кристаллы по маякам, каким-то образом у них оказываются корректоры, Мелехрим ведёт себя чем дальше, тем страннее, Грета берёт приз «Худшая мать Мультиверсума» и хочет меня убить, Алина внезапно разродилась девочкой и сдала её нам на передержку… Да у меня ум за разум заходит, когда я пытаюсь все это уложить в голове! Как будто несколько мозаик перемешали, а мне нужно сложить из них одну. Тут дыры зияют, тут несколько слоёв смешиваются, а тут не то часть картины, не то просто кем-то насрано. И что со всем этим делать, солдат?

— Забить, — ответил я просто.

— В смысле?

— Не искать ответов. Получить их все просто нереально, потому что чем дальше будешь копаться, тем больше вопросов будет возникать. На войне та же фигня — ты никогда не видишь всей картины, не понимаешь причин и следствий, никто не объясняет тебе смысл происходящего. Просто делаешь то, что нужно в данный момент, и всё. Куда мы там собирались? За Дашей? Вот и поехали за ней.

— А если я не права, если Дашу нам специально подсунула Грета? Через неё она может нас найти! Может, Даше нужно не сенсус дать, а пулю в башку?

— А ты сможешь? Пулю?

— В моменте да. А так нет.

— Ну, и не парься. Поступай так, как кажется правильным сейчас.

— А если это неправильно?

— То исправим.

— А если не сможем?

— Значит, не сможем. Примем последствия и будем жить дальше. Пошли лучше спать.

— Ты имеешь в виду «спать», или…

— «Или», конечно. Мы с тобой, как настоящая семейная пара, должны ловить момент, пока детей нет рядом.

— Клянусь Ушедшими, я думала, люди женятся, чтобы спокойно потрахаться, но получается наоборот? Где логика, солдат?

* * *

Док встречает нас одетый в военное и с пистолетом. Пистолет в кобуре, но всё равно видно, что нам не рады. Дом пуст, не бегают дети, не пахнет пловом, никто не предлагает выпить. Предлагают убираться побыстрее.

— Ей стоит поберечься какое-то время, — говорит он мрачно, — но, в целом, жизни ничего не угрожает. Отменная регенерация, но характер… неважно. Забирайте.

Даша выходит на крыльцо сама, вид у неё не самый бодрый, но точно не умирающий.

— Привет, — машет нам рукой, — мне лучше. А Сашка где?

— Пошли в машину, потом всё расскажу, — прошу я. — Помочь?

— Сама дойду, — отмахивается девушка, — на мне как на собаке! Правда, — вздыхает она, — на мамке тоже.

— Как я и ожидал, — сухо констатирует Док, — вы привезли мне кучу неприятностей. Сначала явилась одноглазая женщина, которая грозила уничтожить весь мир, если я не отдам её дочь. Дочь не выразила желания быть отданной, кроме того, она совершеннолетняя. Я отказал и попросил проваливать к чёрту из моего дома. Она сказала, что тогда убьёт всех, но начнёт с моих детей. Так вышло, что я очень нервно реагирую на такие угрозы и не стал проверять, насколько серьёзно она настроена, тем более что выглядела дама наглухо ёбнутой. Я её застрелил. Закапывать труп не пришлось, он исчез.

— Ого!

— Точнее, думал, что застрелил, но она вернулась. Я подозревал, что это возможно, и отправил всю семью в… в другое место. Пациентка в тот момент была ещё не транспортабельна, и я остался с ней. Вернувшись, женщина сказала, что ей плевать на то, кому там этот срез важен, и у меня последний шанс отдать её дочь, иначе здесь начнётся коллапс. Оставшийся глаз у неё синий, выглядела она решительно, и я не был уверен, что пистолет поможет.

— И что ты сделал? — спросила Аннушка.

— Вышел к ней с гранатомётом.

— У тебя дома есть граник? — удивился я.

— С тех пор, как за моей дочерью однажды пришёл Чёрный, я решил, что пистолета мне мало. Старенький «тридцать шестой» с тандемной боевой частью. Обычно храню в сейфе, потому что в доме дети, но в этот раз был готов.

— И как, — живо поинтересовалась Аннушка, — помогло? Или она собралась из кусочков?

— Я не успел выстрелить. Явился человек из Конторы, зам по каким-то там территориям. Знаете такого?

— Анатолий Евгеньевич? Видели, — кивнул я.

— Вот и я видел. Пару раз. С ним пришли двое в костюмах, одинаковые, как будто их из одной жопы высрали, и женщину спокойно так приняли, как будто она магазинная воровка, а не мир грозит уничтожить. Анатолий Евгеньевич поблагодарил меня за сотрудничество, попенял, что я не сообщил сразу, велел впредь избегать самодеятельности и не размахивать тяжёлым вооружением. Просил передать старшему сыну благодарность за гражданскую сознательность и своевременный сигнал, потому что сами, мол, они могли и опоздать. Оказывается, это Димка им позвонил, хранил, значит, старую визитку. Как он потом объяснил: «Я твоих детей растить не нанимался! Сам как-нибудь!»

— Возможно, он был прав, — признала Аннушка. — Не факт, что тебе удалось бы убить Грету. Она превращалась в какую-то жуткую хрень.

— Да, тебе тоже был персональный привет.

— Мне? — удивилась Аннушка.

— Именно. Попросил передать Мелехриму, что тому следует получше следить за своими креатурами. Иначе Куратор может решить, что кто-то не соблюдает договорённости.

— Да чтоб им всем повылазило! Ещё и Контора тут при делах!

— Я решил, что верну семью назад только после того, как вы заберёте пациентку. Потому что мало ли кто ещё припрётся. Так что простите, в гости не приглашаю. Да и Анатолий Евгеньевич настоятельно рекомендовал убрать девушку из нашего среза. А я уже почти поверил, что про нас все забыли!

— Ладно, прости за беспокойство. И спасибо, — сказал я.

— Так значит, прогуляться, посмотреть на детишек не хочешь? — спросила Аннушка. — Ну, пока семья от тебя отдыхает? Туда и обратно, что тут ехать-то?

— Совсем обнаглела, да? — Док укоризненно покачал головой.

— Ладно-ладно, я не могла не попробовать! Всё-всё, мы уже уезжаем! Не надо нас из гранатомёта! Я только-только машину починила!

* * *

Конец первой части.

Вторая часть: https://author.today/work/409745(с 13.01.25)

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

"Та самая Аннушка", третий том, часть первая: "Гонка за временем"

Content

«Та самая Аннушка», третий том, часть первая: «Гонка за временем»

Глава 1 Крышка бензобака

Глава 2 Дитя нечеловеческое

Глава 3 Пустая локаль

Глава 4 Полет с крыши

Глава 5 Цена человечности

Глава 6 Парк аттракционов

Глава 7 Обувная лавка

Глава 8 Вечер при свечах

Глава 9 Обратная проекция

Глава 10 Полет волантера

Глава 11 Поднос с круассанами

Глава 12 Принцип веретена

Глава 13 Двери между мирами

Глава 14 Соковыжималка

Глава 15 Великий Герцог

Глава 16 Спецпроект

Глава 17 Переговоры и артиллерия

Глава 18 Гранатометная дипломатия

Nota bene