Последний полёт Гагарина

Глава 1

1

«Родина — самое дорогое, что есть у человека, продай её как можно дороже». Не это ли увлекло человека, мне лично незнакомого, но и раньше не вызывавшего симпатий?

Удивительно, новость о предательстве ответственного сотрудника советского ВПК я узнал не из докладов о соблюдении режима секретности в Объединении перспективного машиностроения и не в Центре подготовки космонавтов, а просто из передачи по телевизору.

Дело было так. Как говорится, ничто не предвещало. Приехал к себе к девятнадцати часам, когда транслировался выпуск «Телевизионных новостей». В будние дни я обычно к нему не успевал, разрываясь между поручениями Королёва, отрядом космонавтов, учёбой в Академии имени Жуковского и встречами с представителями общественности, для которых по-прежнему слыл главным кумиром, хоть в космосе побывали уже несколько наших сограждан.

Но вот субботу, как минимум вторую половину дня, да и воскресенье целиком, старался отдавать семье. Порой на выходные падали визиты каких-то международных делегаций, что случалось чаще, чем хотелось бы, тогда выкручивался как мог. Делал вид, что умчался на другой объект, если раздавался телефонный звонок из соответствующего отдела ЦК КПСС. Чиновники высшего уровня даже вообразить не могли, что молодой майор их бессовестно игнорирует. А я полагал и не без оснований: какой-нибудь Вальтер Ульбрихт прекрасно посмотрит Москву без меня, в то время как уставший космонавт предпочтёт высокому гостю общение с дочкой.

Выходному предшествовал типичный пятничный диалог.

— Милый, ты, конечно, завтра побудешь с детьми? Мама приезжает, хочу поводить её по магазинам.

— Конечно, дорогая! Только, наверно, не с самого утра. Не смотри на меня зверем, даже кроликом, расстроюсь. С дочкой наверняка выйду, но после обеда.

— Не забудь, завтра наша передача. Погуляешь с дочкой, и смотрим вместе!

Ксюша, по моим наблюдениям, здорово опережала сверстников в развитии, бодро щебетала, выучив сотни слов, гулять с ней я обожал. Впитавшая башкирскую кровь бабушки по матери и кавказскую по дедушке, а также славянскую от меня, она росла энергичной, инициативной и исключительно упрямой. В середине мая шестьдесят второго года получила в подарок трёхколёсный велосипед, освоила его, пару раз навернувшись, и гоняла под моим надзором по Звёздному городку. Впереди неслось треньканье звонка, если кто-то не уступал дорогу, грозилась наехать. А когда попадался спуск, поднимала ножки с педалей и смело катила вниз, набирая скорость с воплем торжества. Я, наверно, так не орал от восторга после приземления из космоса, как она, разогнавшись с горки. Совсем мало надо ребёнку для счастья!

Двадцать шестого мая в субботу и вправду удалось выбраться домой не поздно, как обещал Ксюше и Алле. Причина уважительная: вечером в программе телепередач значился финал сезона КВН. Подобные развлечения советское телевидение редко дарило своим зрителям, каждое было событием, улицы пустели, соседи битком набивались в квартиры к счастливчикам, имевшим телевизоры, около каждого ящика образовывался мини-кинозал. Естественно, что-то трущили и запивали. Либо выпивали и закусывали — в зависимости от контингента зрителей. Жили тогда дружно, общались много, не забиваясь по собственным норам у экранов индивидуальных телеков или перед чёрными зеркалами интернет-гаджетов.

Члены отряда космонавтов были несколько богаче среднестатистического обитателя Москвы и Подмосковья, с походами в гости тоже частили, но не на телевизор, им обзавелись все. Мужчины кучковались ради футбола, жены поддерживали. Тогда не случалось конфликтов, что по одному каналу транслируют матч «Спартак» (Москва) — «Динамо» (Тбилиси), и одновременно по другому идёт слезливый сериал вроде «Дикой розы». Каналов мало, передач тоже, оттого голубой экран какое-то время сплачивал, а не разобщал.

В полученной четырёхкомнатной квартире мы сделали ремонт, приобрели мебель, телевизор тоже новый, покупки субсидировало Отечество из специального правительственного фонда. Я не хотел выбирать комбайн, сочетающий функции телевизора с проигрывателем, комнат четыре, радиола сверкала полированной крышкой отдельно, а ещё был относительно небольшой радиоприёмник на кухне.

Престижный по тем временам «Рубин-102» стоил в магазине четыреста пятьдесят послереформенных рублей, то есть четыре с половиной тысячи старыми, поэтому считался предметом роскоши. Он находился у нас в столовой на высокой тумбе под привезённой мамой кружевной салфеткой, поднимаемой, лишь когда включался, а окно за ним было задёрнуто модной занавеской из ГДРовского дедерона. Почему-то считалось, что от дневного света экран портится, и без того крохотный ресурс кинескопа снижается. Если сядет, нужно звонить тестю в Оренбург, тот — каким-то хитрым друзьям в Москве, чтоб добыть по блату новый. Как вариант, я мог выкрутить трубку и везти в ателье, её реставрировали, возвращая яркость и контрастность картинки. Учитывая, что значительную часть суток передающие антенны вместо телепередач гнали тестовую таблицу для настройки и пронзительно пищащий тоновый звуковой сигнал, работал «Рубин» мало, хоть ежедневно, кинескопа должно было хватить более чем на год, хлопоты с заменой ждали в будущем, так что я немного забежал вперёд.

И уж точно мы не экономили на редких интересных передачах, разбавляющих репортажи о битвах за урожай, стройках, плавках, на закуску — о происках иностранных империалистов.

В «Телевизионных новостях» диктор голосом без эмоций повторил сообщение о главном событии: вчерашнем внеочередном Пленуме ЦК КПСС, освободившем Хрущёва от обязанностей Первого секретаря и Премьера в связи с выходом на пенсию и назначении на эти должности соответственно Шелепина и Косыгина, затем перешёл к текучке.

В любой стране со свободными или хотя бы полусвободными СМИ полная смена власти в государстве муссировалась бы очень долго, перетирались слухи, что, на самом-то деле, привело к внезапной отставке кукурузного вождя. Но в нашей это обсуждалось только в частном порядке, мы с Королёвым около двух часов провели у Келдыша в Академии наук, определялись, как строить отношения с новым главнокомандованием СССР, на какие гражданские и военные программы делать акцент. Мстислав Всеволодович Келдыш старался относиться к Хрущёву непредвзято, но академика бесила его непоследовательность, зависимость от эмоциональных всплесков. Человек аналитического и математического ума, он никогда не мог просчитать, что тот товарищ выкинет в следующий момент, работать было трудно. Многие светила Академии наук СССР надеялись, что при Шелепине и Косыгине уйдут в прошлое хотя бы самые неприятные проявления хрущёвского волюнтаризма.

Дома я сказал себе: хватит, выкинь даже рабочие мысли из головы, ты пришёл со службы. Алла при поддержке тёщи сварганила ужин. Это тебе не заказать доставку из ресторана, простояла два или три часа у плиты, параллельно бегая к сыну и приглядывая за дочкой. Сын задремал в кроватке, а мы вчетвером расселись за большим круглым столом. Я совсем не возражал против присутствия Гульнары, приезжала она редко, помогала много и ко мне относилась прекрасно — грех жаловаться.

Как раз закончились новости, на экране показались два неуклюжих анимационных человечка, и телевизор пропел: «Берите в руки карандаш, мы начинаем вечер наш, мы ждём вас, друзья! Пусть кому-то повезёт, а кому-то нет…»

К микрофону подплыла Наталья Фатеева, совсем тогда молодая, как мы с Аллой, и объявила об участвующих командах. КВН, телевизионная молодёжная викторина, весьма отличался от возобновлённого в годы «перестройки», когда упор стал делаться на юмор, и зрители хохотали навзрыд. И уж совсем ничего общего с жалким зрелищем начала двадцатых годов, в котором потуги на шутки остались, но юмор иссяк.

— Знаешь, как наши дамы называют Фатееву? — спросила Алла, подкладывая мне гарнир к антрекоту — картофельное пюре и салат из тёртой свёклы с грецким орехом. — Не иначе как «ведьмой». Ненавидят, когда мужья сидят перед телевизором, пуская слюни.

Жгучая молодая брюнетка из Харькова действительно смотрелась эффектно, да и в более зрелые годы тоже. Очень интеллигентная, мужчины, обсуждая её, не опускались до примитивно-гадкого «я бы вдул», впрочем, мне приходилось вращаться в приличной среде, из моих знакомых подобную пошлость мог бросить разве что бывший Первый секретарь.

— А что ты ждешь? Над ней час или два трудились перед тем, как выпустить под камеры. Мужик такой смотрит, пивко потягивает, а потом оборачивается к благоверной, расплывшейся после родов, в несвежем халате, бигуди в голове.

— Уж не меня имеешь в виду? — с наигранной ревностью спросила Алла. Тёща шумно кашлянула и поддержала дочь суровой мимикой, сама как раз навивалась на бигуди.

Ксюша, перемазанная кашей с мясным пюре, переводила взгляд с меня на маму, затем на бабушку и обратно. Не понимала, что происходит. Родители ссорятся? Тогда самое время зареветь в голос, переключив внимание на себя, чтоб папа и мама наперебой бросились успокаивать, пока не разбудила Андрюшу.

— Никому не передашь мои слова? Ты — единственная из жён космонавтов, способная конкурировать с Фатеевой. После двух родов вон какая стройная — свадебное платье пятьдесят седьмого года будет впору. Короткие волосы тебе идут, бигуди не нужны. И вообще: женщина-мечта.

— Я правда тебе нравлюсь до сих пор?

Наклонился к её уху, чтоб Гульнара не слышала.

— Докажу, когда уложим детей на ночь.

— А не станешь про себя воображать, что ты в постели с Фатеевой, а не со мной?

Тут уж я не выдержал, заржал. Налил себе, ей и её маме по глотку «Киндзмараули», выпили.

— Пусть мужчины Фатеевой воображают, что они с тобой, — тоже шёпотом.

Комплимент зашёл в наилучшем виде, правда, моя благоверная стимулировала меня необычно. В награду сообщила сплетню.

— Ваш Боря Егоров, из нового набора, врач. И жена у него тоже врач.

— Конечно, знаю его.

— Он жутко по Фатеевой сохнет! Говорят — до ссор в семье.

Ужасная вещь — бабьи сплетни. Но порой полезная. Нужно уточнить, что у Егоровых творится, космонавт не имеет права идти в полёт, если дома развал и скребут кошки на душе.

Тем временем в КВН начались очередные викторины, две студенческие команды пытались отвечать на каверзные вопросы. Чувствовалась непосредственность всех участников, наивность, естественность. Непроизвольно достигался эффект, о котором потом будут мечтать создатели риалити-шоу, когда зритель верит происходящему на экране.

Ксюха наверняка не понимала процентов девяносто увиденного и услышанного, но чётко улавливала наши эмоции. Когда в телепередаче происходило нечто занимательное, и мы с Аллой оживлялись, радостно хлопала в ладошки, затихая только после «Андрюшку разбудишь!»

Было весело и вкусно. Жена оказалась примерной ученицей тёщи, в чём-то и превзошла, обмениваясь опытом с другими жёнами военных. Главное, ни в Оренбурге, ни в Луостари, ни в Москве и в Подмосковье не испытывала проблем с продуктами, в их семье папа, мой тесть, исправно работал скатертью-самобранкой, на Севере магазин с народным названием «Промежность» (да, фу-фу, но из песни слов не выкинешь), снабжался вполне достойно. О Москве и говорить нечего. К тому же не иссякал поток из Гжатска. Папа и мама получили пропуска в менее режимную часть городка и постоянно таскали что-то со своего подворья. В плане продовольственной программы в нашей отдельно взятой семье уже был построен коммунизм намного раньше обещанного Хрущёвым.

Пока убирались со стола, я мыл посуду, тёща собирала стирку, Алла возилась с Ксюшей, пересидевшей, ей давно пора спать, телевизор продолжал бубнить. Начался итоговый выпуск новостей перед окончанием трансляции, вот тогда диктор и вбросил ту самую новость о торговце Родиной: советскими пограничниками в районе Астрахани задержан ответственный сотрудник оборонного научно-исследовательского института, пытавшийся бежать из СССР с тем, чтобы продать военные секреты разведке империалистической державы.

Военных НИИ у нас пруд пруди. Но что-то ёкнуло внутри: случившееся с огромной степенью вероятности касается космоса и меня лично.

Сделал вид, что ничего не произошло. Спать разошлись как обычно, и воскресенье прошло рядовым образом.

Оказалось, интуиция не подвела. В понедельник во второй половине дня большую группу ответственных товарищей вызвали на площадь Дзержинского, все хорошо известные мне лица: Королёв, Келдыш, Янгель, Каманин, Глушко и другие командиры в космической сфере, что само по себе примечательно. Оторвать столько крайне занятых людей от дел возможно только по очень торжественной или экстраординарной причине. И это не приём делегации ГДР или Югославии, не увильнёшь, я приехал ровно в назначенное время.

В зале коллегии уже присутствовал Шелепин. Он, бывший вождь ВЛКСМ и экс-председатель КГБ, потащил по своим стопам Владимира Семичастного, тоже бывшего главного комсомольца, доверенное лицо. Надо полагать, сегодня сдал Семичастному дела, в том числе самое свежее, о котором телевидение сообщило в субботу. Естественно, по ящику было без подробностей.

Если кто недоумевал, почему телевизионщики получили отмашку столь быстро дать информацию в эфир, сомнения рассеялись, когда Семичастный, с лёгкой руки Шелепина председательствовавший, раскрыл фамилию арестанта.

— Младший сын Никиты Сергеевича Хрущёва Глеб Хрущёв вступил по своей инициативе в контакты с представителями разведки США, действовавшими в Москве под дипломатическим прикрытием. Он обещал раскрыть важнейшие секреты ракетно-космических программ и разработок в области баллистических ракет с ядерными боеголовками в обмен на помощь в бегстве в США, но попал в поле зрения сотрудников Второго главного управления КГБ СССР. Готовилась операция по захвату предателя, а также разоблачения агентов ЦРУ с целью их высылки из нашей страны. Неожиданное для Глеба Хрущёва смещение его отца вынудило поменять планы, он оставался на подозрении как организатор покушения на Юрия Гагарина и справедливо опасался неприятностей, более не прикрытый протекцией со стороны Премьера.

Я поймал на себе укоризненный взгляд Королёва. Главный конструктор без слов спросил: по чьей протекции Глеба перевели в ОКБ-1, не помнишь? Да, чёрт его побери, по моей, но на тот момент это было единственно правильным решением.

— Сотрудники КГБ проследили перемещение Хрущёва-младшего до Астрахани, — продолжил Семичастный, и я отметил, что он избегает слов «наши сотрудники», поскольку тогда не командовал Комитетом. То есть не присваивает чужих заслуг, и это хорошо. — В ночной темноте его посадили на моторную лодку и перевезли на судно под флагом Ирана, подошедшее вплотную к территориальным водам СССР. Во взаимодействии с пограничниками оперативники обеспечили задержание судна под предлогом нарушения морской границы Советского Союза. Все, бывшие на борту кроме Хрущёва, — подданные Ирана, проамериканского марионеточного режима Пехлеви. Уже сознались, американцы никак не комментируют. Их дипломаты не замараны, у нас нет прямых доказательств, кроме слов иранских моряков, а слова к делу не пришьёшь.

Да, КГБ уже не тот, как скажут через шестьдесят лет: КВН уже не тот. Прежние комитетчики, не моргнув глазом, пришивали что угодно к кому или к чему угодно. Шелепин изрядно проредил орлят с замашками НКВДшных времён, но, судя по парочке, взявшейся за мою ликвидацию взамен на благоволение со стороны семьи Хрущёвых, там ещё полоть и полоть.

— Владимир Ефимович, позвольте вопрос! — поднялся Каманин по окончании доклада. — Изменник непременно должен был разгласить хотя бы часть секретов. Показать товар лицом, чтоб заинтересовать покупателя. Что теперь знает враг?

— К сожалению, здесь мы в состоянии опираться исключительно на его показания, — признал Семичастный. — Предатель не заинтересован, чтоб в материалах дела фигурировал значительный объём информации, отягощая вину. Хотя содеянное и так тянет на статью 64 Уголовного кодекса РСФСР.

То есть — измена Родине. Глеба, вероятнее всего, расстреляют.

— Что он признал? — не унимался Каманин.

— Передал противнику, что в Советском Союзе утверждена и принята к реализации собственная лунная программа. Перечислил всех руководителей космических и особенно военно-космических проектов, охарактеризовал каждого. То есть в ЦРУ знают товарищей Королёва, Глушко и Янгеля. Предполагаю, что как только просочатся сведения о приговоре Глеба Хрущёва к исключительной мере наказания и приведении приговора в исполнение, американские СМИ получат эти сведения. Пока что ЦРУшники воздерживаются, чтоб не навредить своему завербованному агенту, пусть провалившемуся.

А чем это навредит Королёву и Янгелю? Или мне? Я подумал, что ничем. Программа «Аполло» форсирована и ранее, без опасений конкуренции с нашей стороны. На мой взгляд, факт пилотируемой высадки на Луну без предварительной миссии в беспилотном режиме — верх безрассудства. Их счастье, что с «Аполло-11» не случилось как с «Аполло-13», и не на пути к Луне, а со спускаемым аппаратом уже на поверхности.

Дальше совещание перетекло в рутинное русло, обсуждались меры секретности и безопасности, расширения штата Девятого управления КГБ с тем, чтобы его сотрудники занимались также охраной главных фигур в космической сфере.

— Можем прекратить эксплуатацию Гагарина на агитационных мероприятиях? — замолвил словечко Королёв.

— Нет, — отрезал Шелепин. — Усилим меры безопасности, но его встречи с населением, журналистами и гостями страны необходимы. Гагарин — наш символ, наш голубь мира. Он себе не принадлежит.

Я сделал вид, что соглашаюсь с фараоном-рабовладельцем, и покорно кивнул. Спасибо, что на зарубежных поездках поставлен крест. Вот Луны достигнем, тогда…

Самое интересное, конечно, прозвучало мимоходом. Семичастный озвучил проверку контактов братьев Хрущёвых в связи с формированием какого-то особо секретного конструкторского бюро, причём не в Москве и в области, а также не на «Южмаше» в Днепропетровске, где-то за Уралом, чтоб больше никаких побегов, никаких утечек информации. Единственное, что мы узнали, это про перевод туда нескольких ведущих инженеров от Глушко, причём сам он явно был поставлен перед фактом и не прятал крайнего раздражения.

Валентин Петрович пробурчал, когда по окончании шли к лестнице:

— Кому-то волюнтаризм Хрущёва не нравился. А это, что ли, не волюнтаризм⁈

Я воздержался от реплик. На стоянке сел в машину Королёва.

— Сергей Павлович, мне это нужно знать? Или меньше знаешь — крепче спишь?

Случилось невероятное, Главный отправил покурить своего водителя, хоть в «чайке» имелось стекло, отделяющее пассажиров от переднего сиденья.

— Глушко настаивает на создании нового поколения особо мощных двигателей на гидразиновом токсичном топливе — гептиле. Да, ракеты могут храниться заправленными долго. Но зачем? Разработки Янгеля и мои решили проблему: азотная кислота в качестве окислителя вместо сжиженного кислорода. Штаты и Европа теперь под прицелом, Юра. А пуск перспективной тяжёлой ракеты будет готовиться неделями, это нормально.

Он о чём-то недоговаривал.

— Согласен. Значит, это будет новое секретное КБ по разработке особо мощного ЖРД керосин-кислород? То, чего больше не хочет Глушко. Но зачем такая секретность, беспрецедентная даже по советским меркам?

Королёв вздохнул. И без того широкая грудь, казалось, сейчас разойдётся как меха аккордеона и оторвёт пуговицы на пиджаке, но он заранее его расстегнул.

— Вот ты, наверно, думаешь, мы здорово американцев опередили. У нас четверо побывали на орбите, у них два суборбитальных. Верно! Но не нужно обольщаться. В целом за океаном культура производства выше. Денег неизмеримо больше. Образованных людей хватает, лабораторий тоже. То, что Советскому Союзу удалось локально вырваться вперёд, означает лишь одно: мы раньше бросили усилия на один участок. Удержаться сложно.

— И в чём они дышат нам в затылок? Либо готовы обойти на повороте?

— В проектировании тяжёлой ракеты-носителя, многократно превосходящей «Восток» по массе, выводимой на низкую опорную орбиту. А как Кеннеди объявил лунную программу, эта ракета будет использована для доставки астронавтов на Луну. По однопусковой схеме, с Земли — и туда.

Да, знаменитая «Сатурн-5» Вернера фон Брауна, феноменальная для своего времени, причём технология создания и чертежи частью утеряны. Тяга каждого двигателя F-1– более шестисот тонно-сил у земли! Когда придёт время конструировать SLS для возвращения на Луну, американцы не обнаружат технической документации и будут воссоздавать эти движки, обмеряя сохранившиеся экземпляры техники от отменённого запуска «Аполло-19».

Это я всё знал, только не мог поделиться информацией с Королёвым, зато он получил и озвучил такие невероятные сведения, что мне, считавшему себя едва ли не всеведущим, осталось только отвесить челюсть.

— А вот теперь, Юрий, самая секретная часть. Даже Хрущёв не знал. Шелепин придержал информацию до его отставки. По ночам не болтаешь, жена не услышит?

— Сплю как убитый, набегавшись по вашим поручениям.

— Ну, смотри. С нашей разведкой в США связался один из ведущих разработчиков двигателя лунной ракеты. Передал чертежи, протоколы огневых испытаний. Пока двигатель несовершенен, не доведён до ума. Не гасятся колебания, возникающие от неравномерности сгорания топлива, но источник уверяет: в ближайший год проблема будет решена. Как именно — он расскажет в подробностях.

Разумеется, Королёв не назвал фамилию добровольного информатора. Возможно, сам её не знал. А я предположил, это мог быть Борис Кит, белорус, родившийся в Санкт-Петербурге до Первой мировой и переехавший на родину предков, во время Второй мировой сбежавший на запад, опасаясь обвинений в сотрудничестве с оккупантами на территории Белоруссии. Я писал о нём статью в восемнадцатом году, когда учёный умер в возрасте ста семи лет. Ста семи! Кит сыграл ключевую роль в обеспечении процессов в камере сгорания F-1, разработал топливную смесь, керосин — не однородное вещество, а сложный микс углеводородов. По информированности не уступал фон Брауну. Но, не исключаю, и не он. В послевоенное время в США было столько симпатизирующих коммунистам и желающих помочь СССР нормализовать отношения между великими державами, что, говорят, у советской разведки не было отбоя от американских граждан, желавших сотрудничать. Отсюда маккартизм и «охота на ведьм», коммунизм какое-то время был весьма популярен в «главном оплоте демократии». Правда, популярность улетучилась, когда прилунился «Аполло-11». Американское правительство, истратив десятки миллиардов долларов, сумело убедить избирателей, что Штаты впереди планеты всей, в том числе — благодаря избранной государственной системе. А мы продули и в девяносто первом пожали плоды проигрыша.

— Вот как, Сергей Павлович. Рискну предположить, что двигатель для лунной гросс-ракеты жидкостный и кислородно-керосиновый, поэтому у Глушко отобрали лучших по этой тематике. А на «Южмаше» пусть продолжают работать с несимметричным диметилгидразином… Умно! Кто придумал эту рокировку?

— Келдыш. Но мы вынуждены действовать сверхосторожно. Американцы не должны пронюхать, что их документация попадает в Москву. Наше специальное КБ воспроизведёт их двигатель и продолжит работу параллельно.

— Только мы будем знать об их успехах и находках, а они о наших — вряд ли.

— Очень надеюсь! — пробормотал Королёв с обычным своим скепсисом. — Мы убедились, что медлить нельзя. Пока американцы отполируют F-1 и ракету с этими двигателями, в один год не верю никак, мы обязаны научиться собирать на орбите лунный корабль, используя «семёрку». Жутко нерациональный, неизящный вариант, поспешный. Только чтобы первыми отметиться на Луне. А дальше будем летать на тяжёлой ракете. Знаешь, что обидно?

— Многое. Но что вы конкретно имеете в виду?

— Придётся зарубить наши наработки по тяжёлой ракете и начинать заново — под двигатель, сделанный на основе американского. Так что, Юра, пока готовим экипажи под многопусковую схему, ровно так, как ты мне рисовал при нашем знакомстве… Пророк! Следующие поколения космонавтов полетят уже на большом многоместном корабле.

Я постарался спрятать улыбку, вылезая из «чайки». Мертворождённая Н-1 теперь не появится на свет, сожравшая столько сил, денег, нервов. А также драгоценного таланта Сергея Павловича. Пусть ему немного осталось, успеет главное — малый лунный корабль.

А ещё очень хорошо, что в Звездном никто не должен узнать раньше времени о советском аналоге «Сатурна». Иначе домашнего продолжения разговоров не миновать, Алла не отстанет: не ты ли собираешься на ней лететь.

Интересно, когда Ксюша подрастёт, тоже будет доставучая?

И лишь с большим запозданием в голове оформился самый главный вопрос: поступала ли в СССР развединформация об американском ракетном двигателе в покинутой мной реальности, если да, то почему F-1 не воссоздан на советской базе, «Протон», Н-1 и «Энергия» оснащались совершенно иными.

Похоже, я всё же не в своём прошлом, а в параллельном мире, в мелочах отличающемся. И хоть в нём трудно, опасно, здесь лишён некоторых преимуществ цивилизации, доступных в постсоветской России, мне этот мир нравится!

Глава 2

2

Встречи с трудящимися продолжались. Правая рука распухла от тысяч пожатий. Радостная гагаринская улыбка, наверно, казалась приклеенной. Отвечать взаимным радушием искренно я уже не мог, устав психологически. Но никогда не отталкивал людей, одна колхозница сказала, что мой полёт для неё был важнее свадьбы единственного сына — ну как тут оттолкнёшь, не позволив себя обхватить. Обнимался, подставлял щёки под поцелуи. В основном ездил на такие мероприятия в гражданке, форма быстро сминалась и принимала неуставной вид, что совершенно недопустимо, образцовый вид Гагарина был визитной карточкой Советской армии и всей страны, в пиджаке и брюках проще, сорочки менял, туфли, на которые наступали желающие потискать меня, протирал тряпочкой и щёткой перед очередной встречей.

Чёрная «волга» после таких встреч просаживалась кормой вниз едва не до глушителя, потому что багажник непременно наполнялся дарами доверху. По пути домой непременно сворачивал к детскому дому, сгружая туда всё съестное, кроме крепких напитков. Алле не всегда что-то довозил, однажды — целого запечённого поросёнка, половину отдали Нелюбовым, сами ели несколько дней… Вкусно, но уж очень много всего.

В июне посетил Гжатск, и обошлось без казусов. Я страшно торопил организаторов, народ собрался в Доме культуры какого-то местного предприятия, те, кому не хватило мест, заполнили площадку напротив. Мои сидели в первом ряду, но даже им уделил мизер внимания, пригласив приезжать в Москву почаще, сам общался с публикой с трибуны. Как всегда говорил о руководящей и направляющей роли КПСС, что главная заслуга в опережающих темпах освоения космоса не наша, отряда космонавтов, а партии и правительства, выделивших средства. Потом добавлял: вложенные ресурсы не из воздуха упали, а добыты вашим самоотверженным трудом на благо всего советского общества, это вы, товарищи, настоящие герои покорения космоса, даже в большей степени, чем я.

Продолжительные аплодисменты.

Потом вышел из ДК и выкрикнул то же самое собравшимся перед ступенями. К «волге» меня не пропустили пешком, а донесли на руках.

Глубоко уверен, что если бы в шестьдесят втором году новый Первый секретарь избирался не составом ЦК КПСС, а всенародным голосованием, я выиграл бы у Шелепина с колоссальным отрывом. И это был бы неправильный выбор. Да, популярен, точно так же как находился в фаворе у населения Калифорнии Арнольд Шварценеггер, легко выигравший губернаторское кресло. Имей американское происхождение, мускулистый мужик баллотировался бы в президенты и со своими «аста ла виста, бэби» и «айл би бэк» точно разорвал бы в клочки любого соперника. Но вряд ли бы стал квалифицированным главой государства, как и я — хорошим Первым секретарём. Навыки прыжков с парашютом и выдержка на перегрузках не помогут в управлении страной. Раскрученность и компетентность — зело разные материи, я совершенствовался только в пиар-акциях, следующая выпала на Калинин.

С замиранием сердца смотрел на калининские церквушки, памятные с детства, с того детства, не гагаринского, изгиб Волги… А среди восторженно встречающих первого космонавта заметил немолодых мужчину и женщину.

Лучше бы отвернулся, но что-то не позволило. Шепнул заместителю председателя облисполкома:

— На площади справа стоят двое лет пятидесяти: мужчина в сером пиджаке, брюки заправлены в сапоги, рядом женщина в цветастом платке, красная кофта, чёрная юбка. Видите?

— Мне бы такое зрение как у космонавта, Юрий Алексеевич! — чиновник напряг глаза, укрытые за линзами очков. — Точно, вижу.

— Если не ошибаюсь, мои знакомые. Встреча с населением минут через двадцать закончится, можете привести их в исполком, куда-нибудь в отдельный кабинет?

— Конечно! Не сомневайтесь, Юрий Алексеевич!

Он порскнул в их сторону, прихватив милиционера из числа охраняющих трибуну, породив неприятное ощущение, что доставку приглашённых обставит как задержание. Нет, не оплошал, через полчаса мы уже сидели в председательском кабинете, пышная секретарша суетилась вокруг, наливая чай и угощая пряниками.

Представился:

— Юрий Гагарин, лётчик-космонавт. А вы…

— Харитонов Виктор Степанович и жена моя, Харитонова Ольга Макаровна. Местные мы, из Калинина. Родились здесь, когда он при царе Тверью назывался.

Я проглотил комок в горле. Именно такими их и запомнил. Папа уйдёт через год, опухоль в мозге, мама вслед за ним через два. Совсем не старые. Их фотографии стояли в моей квартире, когда принял на грудь, услышав про спутник Зимбабве… Их и внучкино фото.

— А дети есть? Защитники Родины.

— Так сын один остался, Павел. В апреле в армию пошёл. Хотел в лётчики, как и вы, Юрий Алексеевич. Но военкомат отправил в мотострелки.

Ох, какие бы были ощущения, если бы в личине Гагарина встретил себя самого, восемнадцатилетнего нагловатого юнца? А, плевать, просто глянул бы снизу вверх и ничего не сказал.

В голове двоилось. В этом мире привык считать родителями Гагариных, но и передо мной — папа и мама! Другие и тоже родные. Башня треснет от таких мыслей.

Соврал им, что они очень напомнили старых знакомых из Гжатска, захотелось поговорить о житье-бытье, когда видишь людей огромной массой с трибуны — не то.

— Паша расстроится, что не увидел вас, Юрий Алексеевич, — сказала мама, рассматривая меня, залётного столичного гостя.

— Так передавайте ему привет, и пусть обязательно пробует поступать в авиационное училище. Я Оренбургское закончил, оно очень хорошее.

Стали прощаться, и вдруг мама, обняв меня, шепнула:

— Береги себя, сынок!

Вздрогнул. Обнял в ответ и стремительно вышел, словно убегая.

Капитан из девятого управления, когда погрузились в машину, встревожено смотрел с переднего сиденья.

— Что с вами, Юрий Алексеевич?

— Не обращай внимания. С жителями пообщался, кое-что напомнили мне. Расчувствовался, понимаешь? Это только с виду мы — все такие железные покорители космоса.

Он протянул мне фляжку.

— Знаю, вы не пьёте. Один глоток — чуть успокоит нервы. Армянский, пять звёздочек.

С благодарностью отхлебнул. Полегчало? Нет.

Конечно, словом «сыночек» любая женщина в возрасте вправе назвать молодого, я всего-то на десять лет старше… себя, её сына. Но что-то было в маминых словах, она точно почувствовала связь между нами, материнское сердце — самый точный в мире прибор, его не обманешь, даже спрятавшись в чужое тело.

И ещё один визит был в Александринский дворец, где выступал перед академиками, отнюдь не только близкого к нам физико-математического профиля, присутствовали другие естественники, а также гуманитарии в ассортименте. Текст чуть изменил, основная заготовка рассчитывалась на более простой контингент. Здесь более подробно коснулся заслуг учёных в разработке математического аппарата, накидал комплиментов физикам и особенно астрофизикам. Скромно подчеркнул, что на моём месте вполне справился бы любой лётчик-истребитель, привычный к перегрузкам и прочим неудобствам в отрыве от земной поверхности, в отличие от уникальных личностей, собравшихся в этих стенах. Вопросов сыпалось много, среди них не было наивных вроде «видел ли в космосе бога», «можно ли дышать в вакууме» и т.п., спрашивали по делу. Постоянно балансировал как канатоходец, не желая посылать подальше уважаемых людей, но и не вправе раскрывать гостайны. Далеко не все присутствующие имели допуск два ноля в нашей сфере, да и сам зал дворца вряд ли отвечал требованиям помещения, где обсуждаются совсекретные темы.

Президент Академии увлёк за собой по окончании, его я точно ничем не мог удивить. Уж кто-кто, а Келдыш точно знал состояние дел в космической отрасли, выступая своего рода координатором и неформальным лидером. Мы перебрались в Институт прикладной математики. Его кабинет, кстати, отличался максимальной функциональностью, тогда как большинство обителей советского начальства щеголяло понтами, если применить слово из двадцать первого века, свидетельствующими о крутизне и заслугах владельца. Что примечательно, в приёмной академика под потолком висел флаг ВМФ СССР, не знаю — в связи с чем. Келдыш собственноручно плотно закрыл дверь.

— Присаживайтесь, Юрий Алексеевич, здесь можем говорить открыто. Кабинет защищён и проверен.

— Весь внимание, Мстислав Всеволодович. Вас вряд ли заинтересуют мои рассказы, рассчитанные на колхозников и сталеваров.

Он сел на своё кресло, выдвинул ящик стола, но передумав, ничего оттуда не достал.

— Юрий, у вас репутация серого кардинала при Королёве.

— Преувеличиваете.

— Ничуть. Он сам делился со мной, рассказывал про удивительные прозрения.

— Ах, это… Обычная интуиция, основанная на бессознательном анализе поступающей информации. Либо результат раздумий. Никакой эзотерики, гарантирую.

— Тем лучше. Я пролоббировал в своё время перед Хрущёвым инициативу Сергея Павловича сосредоточиться на многопусковой схеме пилотируемого полёта к Луне. И лишь постфактум узнал, что вы его уговорили, даже до первого старта.

— Всего лишь осмыслил идеи Циолковского о построении в околоземном пространстве нужного объекта применительно к имеющимся технологиям на базе «семёрки».

— Уверены?

— Американцы, отталкиваясь от концепции ракет «Сатурн», подошли к задаче фундаментальнее. Их вариант мощнее, основательнее, технически изящнее. А наш, со строительством лунного поезда на орбите Земли, быстрее. Будем годами искать способ тащить шестидесятитонную глыбу или закажем десять шеститонных грузовиков со стандартными кирпичами, чтобы сдать объект первыми?

— Не совсем точное сравнение. Количество пусков математически увеличивает вероятность нештатных ситуаций.

— Математически — да, Мстислав Всеволодович. Но рискован только последний, пилотируемый полёт. Допустим, ракета-носитель не достигнет орбиты и потеряет неодушевлённую полезную нагрузку. Затратно, но не катастрофически. Отправляем следующий корабль. Если грохнет американский «Сатурн», всё сразу пойдёт прахом, надеюсь — не люди.

— Да! Юрий Алексеевич, полностью согласен. Простите, я позволил себе небольшую проверку — послушать как вы рассуждаете.

— И каков вердикт? Ограниченно годен? — я включил улыбку. — Но к чему?

— К серьёзной работе. При всём уважении, Королёв вас использует обыкновенным снабженцем, то есть микроскопом забивает гвозди.

Эх, Аллу с собой не взял. Её, некогда областную барышню, просто распирает, что законный муж общается не с деятелями уровня Оренбургского промторга, а с советской союзной элитой, причём Президент Академии Наук СССР вслух заверяет, что её Юра недооценён. Но моя половинка, слегка избалованная положением супруги первого космонавта, не допущена до материй, что мы обсуждаем с Келдышем. Да и большая часть сказанного ей была бы непонятна и неинтересна.

— Предлагаете альтернативу? Учтите, я к тому же — заместитель начальника Центра подготовки космонавтов и учусь в Академии имени Жуковского.

— Учитесь заочно. Космонавты и Карпов с Галлаем видят вас максимум дня три в неделю, как правило — реже. Основное время у вас тратится на публичные выступления.

— Зря беседовал с вашими академиками?

— Нет. Спасибо за встречу с ними. Но я всё же считаю, ваши способности и популярность следует использовать иначе.

— Королёв мне платит, я заместитель руководителя объединения. Триста пятьдесят рублей новыми в довесок к армейскому содержанию… Не смотрите так, Мстислав Всеволодович, деньги не главное. Правда, у меня родился второй ребёнок.

— С содержанием решим, — отмёл мои возражения Келдыш. — Знаете же про Совет главных конструкторов?

— Да. Королёв там за старшего.

— Как самый авторитетный. Но скорее как равный среди равных. Моя должность Президента Академии наук, пожалуй, выше, но… В Президиуме ЦК намерены утвердить придание Совету официального статуса. Я предложил вашу кандидатуру в качестве координатора. Именно координатора, направляющего дискуссии, а не отдающего приказы Королёву или Янгелю.

Ого… Я сижу на нескольких стульях, разъезжающихся, а тут ещё кресло! Откровенно говоря, тренировки в ЦПК и практическая работа по подготовке космических миссий мне гораздо больше по душе, чем это. Фактически Келдыш сватает меня в самый эпицентр дрязг по перетаскиванию бюджетного одеяла.

— Никто не возразил, что я — человек Королёва и буду ему подыгрывать?

Келдыш молчал около минуты.

— Надеюсь, что сможете подняться выше.

— И стать вашим человеком?

— Это очень невежливо с вашей стороны, Юрий Алексеевич. Если бы я заботился о собственных интересах, сам бы возглавил, не размениваясь на координаторство. Нет, вопрос в ином… Хорошо, попробую объяснить на примере. Вы с проектом «Буря» знакомы?

Ещё бы! Впервые прочитал о ней в девяностых в американском журнале, статья называлась «Зачем Советы остановили Бурю?», собрал всё немногое опубликованное по ней у нас, документация до сих пор секретна, подготовил сценарий для Первого канала, не прошло, потом показал федеральный канал «Звезда». Келдышу, естественно, об этом не расскажешь.

— Очень в малой степени. Межконтинентальная крылатая ракета?

— Именно! С азотной кислотой в качестве окислителя, постоянно готовая к старту, в отличие от «семёрки» вашего патрона. Но Челомей ввёл в уши Хрущёву, что атмосферная крылатая ракета — ерунда по сравнению с баллистической, летящей через космос, Янгель поддакнул. Хрущёв покрыл нас с Министром обороны матюгами.

— На каком этапе закрыли?

— Когда уже состоялись удачные пуски! — Келдыш хлопнул ладонью по столешнице.

— Понятно. В качестве ответной любезности я должен пропихнуть возобновление работ по «Буре» через Совет, чтоб, заручившись его решением, положить на стол членов Политбюро проект постановления об оживлении программы? Сделаю, но не это.

— Что же?

Как улыбался Гагарин на общеизвестных снимках, все видели. А саркастическую полуулыбку?

— Как вы сами понимаете, если я займу этот пост и прикажу конструкторам, а потом Малиновскому: «Буре» быть, и точка, пошлют далеко и без хлеба. Даже получив полномочия самодержца, всё равно не стану. Вы сами сказали, многие стратегически важные решения приняты потому, что хрущёвская левая пятка так захотела, причём, будем справедливы, среди них много правильных. Вот чего у нас нет, так это научно проработанной концепции, каких и сколько нам нужно носителей ядерных и термоядерных боезарядов в минимально необходимом количестве плюс некоторый запас прочности, — я перевёл дух, наблюдая за реакцией Келдыша, смотревшего на меня с некоторым любопытством, но без особых эмоций. — Говорят, Хрущёву угрожал Кеннеди, мол, у Америки достаточно боеголовок, самолётов и ракет, чтоб уничтожить СССР триста раз, на что наш Премьер ответил: а у нас только на одно уничтожение Америки, но этого хватит.

— Басня, — скривился академик. — Но сам ход рассуждений верный.

— Проблема в том, что и мы с вами, и американцы находимся в заложниках у генералитета. Они как можно громче истерят — вон за речкой страшный враг-большевик, значит, вооружения требуются новейшие и в возрастающем количестве. Мы — догоняющие, потому что атомная бомба и стратегическая бомбардировочная авиация с этими бомбами у них появились раньше.

— Но они их не применили против Северной Кореи и Китая в пятидесятом. Хоть у Советского Союза ещё не имелось практической бомбы, принятой на вооружение, да и средство доставки — только Ту-4, его хватило бы дотянуться только до Аляски.

Ого! Смелое заявление. Вразрез с неуклонно муссируемыми тезисами и перманентной и беспредельно агрессивной внешней политике США. Не диссидент, но критически мыслящий человек.

Невольно сравнил с Королёвым. Сергея Павловича я бы охарактеризовал одним словом: «вопреки», потому что он вернулся в ракетостроение после Колымы именно вопреки всем жизненным обстоятельствам, добился, доказал, отстоял, создал… И теперь, пусть и советуется с приближёнными, идёт напролом, убеждённый в своей правоте. Но столь глобальная уверенность в себе притупляет самокритичность. Если бы не перспектива с F-1, продолжал бы проталкивать свою безнадёжную тяжёлую ракету с тридцатью керосиновыми ЖРД первой ступени.

Даже внешне в Королёве просматривается какая-то тяжесть: невысокий, очень широкий, с крупной головой, хоть и не тучный, он вряд ли бы подобрал себе готовый пиджак, да и не стал бы, одеваясь с некоторым шиком у лучших портных Москвы. Ездить — только на «чайке», если лечиться — то только у министра здравоохранения.

Келдыш не носил подобного отпечатка тяжеловесности. Жизнь его тоже не катилась по ковровой дорожке, трудностей хватало, но карьера сложилась вполне линейно. Возглавляя Институт прикладной математики, решил точными расчётами многочисленные проблемы в авиационной и космической промышленности.

В отличие от Королёва, человека-тарана, Келдыш куда больше стремился к анализу необходимости каких-то решений. Верю, что он, достаточно амбициозный, добровольно оставил бы в покое «Бурю», если с цифрами и логическими аргументами доказать ему, что альтернатива целесообразнее.

— Молчите, Юрий Алексеевич? Считаете моё заявление излишне революционным?

— Оно такое и есть. Если развить сказанное здесь, нам не хватает главного: военной доктрины, соответствующей обстоятельствам. Чего мы хотим от вооружённых сил и ракетно-ядерного щита? Проблема в том, что политическая обстановка меняется быстрее, чем разрабатывается техника. Пока мы готовы только к одной войне — ядерно-глобальной, точнее, к снижению вероятности её начала, создав странам НАТО нешуточную угрозу. Другие сценарии не прорабатываются. Сухопутные войска репетируют действия в условиях заражения радионуклидами.

— Другие сценарии?

— Да. Локальный конфликт. Если Первая мировая война началась объявлением мобилизации Русской императорской армии против Австро-Венгрии, на что не мог не отреагировать кайзер, а за ним французы и британцы, то Вторая разгоралась медленно, из малых конфликтов — война в Испании, нападение Японии на Китай, Германии и Словакии на Польшу, советско-финская Зимняя кампания. Допустим, кто-то применит тактическую ядерную боеголовку не для того, чтоб уничтожить несколько гектар городской застройки, а чтоб сокрушить без потерь со своей стороны полковой узел обороны, прорвать фронт. У другой стороны выбор: ударить водородными бомбами по городам, заодно подписав смертный приговор и собственному населению, либо действовать зеркально, тоже используя лишь ТЯО. И тут я совершенно солидарен с маршалом Малиновским, осудившим списание Ил-28. Нашей армии нужны носители тактического ядерного оружия, его замена на более новый бомбардировщик, пусть сверхзвуковой, вряд ли оправдана. А в плане развития ракет я бы посмотрел в сторону предназначенных для пуска с самолётов. Ту же «Бурю», облегчённую, чтоб мог нести Ту-95.

— Я помню. Удешевить ракету и пусковую инфраструктуру за счёт приближения точки пуска к противнику.

— И это тоже. Не хвалиться перед Америкой, что способны её уничтожить, а, сознавая и демонстрируя свою силу, предложить сесть за стол переговоров: может, хватит? Давайте с двух сторон ограничим количество вооружений уровнем достаточности для нанесения неприемлемого урона врагу. Людям по обе стороны океана хочется спать спокойно. Даже классово чуждой нам буржуазии. Сосуществование в мире двух систем с различным общественным строем.

— Ну, вы хватили через край, Юрий Алексеевич! В чём-то, конечно, правы. Но, боюсь, пока это всё возможно только до пункта «осознать и продемонстрировать свою силу». Лучше обсудим лунную программу.

— А что в ней не так?

Келдыш вздохнул.

— Генералитет ропщет. Понимают, что военный и научный эффект от высадки одного человека, фактически только флаг СССР поставить, мизерный. Сплошная идеология.

— И пропаганда преимущества советской модели экономики и общественных отношений. Мы можем жить мирно с западными, но всегда оставаться в разных окопах. А пехоте в наших окопах нужен стимул. Одними словами и угрозами солдата не вдохновишь. Но скажи ему: «Ваня, они хотят из зависти угробить первое в мире государство, пославшее человека в космос и на Луну», порвёт на себе гимнастёрку и кинется грудью на пулемёт как в сорок первом. Гонка за посадку на Марс, Мстислав Всеволодович, что бы ни обещали фантасты, начнётся не раньше, чем через многие десятки лет. Нужен совершенно иной технологический уровень. Так что красное знамя на Луне — это достижение с долгоиграющим эффектом, на наш с вами век хватит, имеющее первостепенное военно-политическое значение.

Келдыш мысленно взвесил мой спич.

— Убедительно для меня, но не для Минобороны. Они склонны думать: морально-патриотический дух вполне поднимут передовицы их газет, дёшево и сердито. Я больше напираю, что сама высадка на Луну — только наконечник копья. Девяносто процентов промежуточных технических результатов, как-то стыковка на орбите и сборка крупного космического объекта, имеют также непосредственное прикладное значение для военных нужд. Наконец, последний вопрос, Юрий Алексеевич. По вашему мнению, какая центральная задача современной науки и техники в СССР?

Наверно, он ожидал от меня чего-то космического и по направленности, и по грандиозности. Но послезнание говорило: не там собака зарыта.

— В мобилизации сил на передачу, хранение и обработку информации. Включая развитие электронно-вычислительных машин. Если в ракетостроении не отстаём, а где-то и опережаем американцев, с машинами они на корпус впереди. Слово «кибернетика» только при Хрущёве перестало считаться ругательством.

Вот тут удивил. Больше, чем Королёва, когда в ЦПК набрасывал ему эскиз многопусковой схемы.

— Вы — занятный человек. Подобного ответа ожидал бы от математика. Но от лётчика-космонавта…

— Один правильный расчёт может заменить сотню огневых испытаний и окупить расходы на электронно-вычислительную машину. Цифры — штука упрямая. Кому как вам не знать, Мстислав Всеволодович, — математик-академик рассмеялся, впервые в ходе разговора, а я перевёл диалог в финишную плоскость: — Вы сказали, что это последний вопрос. Перед чем?

— Перед окончательным решением рекомендовать вас координатором. Теперь вы будете не под Королёвым, а рядом и практически наравне с ним, надеюсь, сделаете куда больше для воплощения его идей. Конечно, если ЦК утвердит, загадывать не хочу.

— А снабжение…

— Подготовлено секретное совместное постановление ЦК и Совета Министров об особом порядке поставок необходимых комплектующих для приоритетных программ. Ни Королёву, ни вам, ни кому-либо другому не придётся обивать пороги кабинетов ради какого-то клапана или прокладки. Главное — разработать и внедрить алгоритм.

И это он обсчитал!

Что оставалось? Согласился. А дома потом плакался супруге, что сегодня сделал шаг, становясь на девяносто процентов чиновником и лишь на десять — лётчиком-космонавтом. Какие тут полёты… Разве что по министерским кабинетам.

Алла пробовала скрыть удовлетворение, но не сумела.

Ксюше вообще всё это было до лампочки. Она завязала летавшему в космос зайцу красную ленточку на шее, так туго, что живого задавила бы. Раскручивала на ленточке и бросала, норовя докинуть до потолка, но сил не хватало.

Знала бы ты, дочушка, где побывал этот заяц, и что папе пришлось пережить ради его возвращения в твои руки. А что дальше предстоит, сам не представляю.

Глава 3

3

В прошлой жизни я читал замечательную миниатюру Кира Булычёва «Паровоз для царя». Написанная ещё в СССР, она весьма доходчиво объясняет, почему случайный попаданец в прошлое или в малоразвитую цивилизацию ни за что не станет прогрессором. Всё просто, на самом деле, мы — специализированные специалисты, простите мой французский. Как персонаж Булычёва не мог объяснить Ивану Грозному ни устройство «Жигулей», ни даже паровоза, я точно так же не расскажу Королёву, как сделать корабль «Союз», хоть по памяти воспроизведу его общую компоновку, расположение приборов в кабине, потому что лазил по макету и чертежам. Даже МиГ-15УТИ, вроде бы выученный досконально, летчик освоил с точки зрения пользователя. А точные размеры и геометрия отдельных деталей, применённые сплавы, технологии, что может знать пилот истребителя? Пальцами показать примерный диаметр посадочных отверстий для крепежа узлов, и на основе такой информации собирать самолёт? Не смешите тапочки моей бабушки. Недаром американцы не сумели скопировать РД-180, хоть имели образцы и документацию по эксплуатации, но пытались, если верить слухам.

Я жадно слушал преподавателей в Академии имени Жуковского, понимая, что они в шестьдесят втором году знают неизмеримо больше об устройстве летательных аппаратов, чем мне довелось, служившему до конца восьмидесятых и активно интересовавшемуся постсоветской авиацией.

Наверно, именно потому меня выделил Келдыш — личность прославленную, хоть не совсем заслуженно, но не считающего себя всезнайкой.

В июле шестьдесят второго ЦК признал Совет главных конструкторов официальным органом, Келдыша, Королёва и Янгеля сопредседателями, меня — координатором. То есть чиновником без полномочий, зато обладавшим полнотой информации и имеющим возможность нашептать что нужно в правильные уши.

А ещё мой патрон-академик позаботился, чтоб я не тратил лишнее время в поездках на новую работу. По его ходатайству Совмин сделал нам воистину царский подарок, не ожидал.

Алла стоически перенесла переезд в Москву, в приличную сталинскую четырёхкомнатную квартиру на Садовом кольце, здорово и круто, но это какой по счёту переезд в нашей жизни? В комнату в Луостари, там же в бывшую квартиру Дергуновых, в барак на Ленинградке, в комнату на Ленинградке, в двушку в Зелёном-Звёздном, там же в четырёшку… Это седьмой за четыре с небольшим года! Оглядев кипу чемоданов, коробок и свёртков, сложенных на хорошо сохранившемся паркете, здесь, слава небесным и земным силам, хоть ремонт не нужен, благоверная спросила, держа Андрюху на руках:

— Распаковываемся? Или пусть часть вещей остаётся в коробках, всё равно переезжать?

Меня пробил смех.

— Дорогая! Твой супруг в двадцать шесть получил от Отечества четырёхкомнатную квартиру на сто квадратов в сталинском доме, вкруг сплошь академики, народные артисты и маршалы. Улучшение условий возможно только переселением на госдачу, как случилось с прежним обитателем этих апартаментов, это уже уровень члена Президиума ЦК. Либо в Кремль, коль выбьюсь в императоры всероссейские или хотя бы в Первого секретаря ЦК КПСС. Какой вариант предпочтёшь?

— Гагарин! Ты — зануда многословная, привык вещать на тысячную толпу. Сказал бы — раскладывай.

— Он сказал «раскладывай» и взмахнул рукой, словно по Садовому вдаль унёсся над рекой.

— Что-о⁈

— Не обращай внимания. Тебе послышалось.

Ксюша, в отличие от мамы, вполне обрадовалась смене обстановки, вытащила велосипед из баула и принялась гонять по квартире, только треньканье звонка отлетало от стен. С дочкой, кстати, проблема. В закрытом режимном городке было спокойнее, здесь же Москва, проходной двор. А внутренний дворик — не сравнить с зелёной зоной в Звёздном. За мелкой нужен глаз да глаз, она неугомонная. Сын, что интересно, обещает вырасти славянской наружности, он больше в папу, хоть чаще бывает наоборот, дети похожи на родителя противоположного пола.

Солдатики заносили разобранную мебель — югославский столовый гарнитур, кровати и шкафы в спальню из ГДР, кухонные ящики из Чехословакии, всё добротное, готовое пережить государства, в которых произведено. Памятуя мои кровельные подвиги и вынужденную самодеятельность в других местах проживания, супруга надеялась, что и сейчас приложу руки. Конечно! Только где время найти? Разве что по ночам, но соседи — сплошь сливки столичного общества, не перенесут, если после отбоя возьмусь стучать молотком. Впервые воспользовавшись служебным положением, а как координатор космической отрасли я курировал, в числе прочего, вопросы снабжения, привлёк пару мастеровых мужиков с опытного производства, заплатив им по высшей ставке. Они быстро и аккуратно всё собрали, расставили, развесили. Чем этим заниматься, лучше свозить семью в Серебряный бор.

Вишенкой на тортике были импортные фотообои-самоклейки, изображавшие какой-то пейзаж в Баварии, не особо гармонировавшие с иной обстановкой, зато первые или одни из первых в Москве. Круть неимоверная.

Алла оценила по-своему.

— Теперь вижу, что ты больше чиновник и начальник, а не лётчик. Раньше норовил сам-сам.

— Пришло время распуститься, отрастить животик и пошить пиджак пошире, чтоб его скрыть. Расстраиваешься?

— Ничуть. Только боюсь, что соскучишься по себе-прежнему. Иди ко мне!

Она положила Андрея в коляску, мы обнялись, и только присутствие дочки уберегло от повторения ситуации, в результате чего появился бы ещё один ребёнок. Нет, мы, конечно, соблюдали необходимые меры, но так вышло, что оба зачаты во время спонтанных вспышек страсти, оба — дети любви, а не планомерных расчётов в духе Келдыша, и это здорово.

Про животик я пошутил, как прежде вставая раньше всех ради изнуряющего кросса и зарядки, и минимум день в неделю проводил в Центре подготовки космонавтов, намереваясь поддерживать форму в достаточной мере, чтоб полностью набрать её за несколько месяцев, когда придёт время ответственного полёта.

На новой должности не удалось увильнуть от заграничной командировки. Новый председатель правительства, скрипя сердце, согласился вовлечь в космические программы европейских социалистических союзников, для чего разместить заказы на изготовление не самых ответственных узлов в ЧССР и ГДР, Минобороны ложилось костями против.

Неответственные может пилить и артель «Красный мозырянин», думалось мне, когда после экскурсии по центру Праги, очень красивой, но очень душной под палящим июльским солнцем, деревья в районе Старого Мяста в дефиците, меня провели в прохладный цех одной из фабрик объединения «Тесла», где производились платы для телевизоров. Что впечатлило, уже тогда в бытовой технике во всю использовались транзисторы, лампы ставились в строчной развёртке, на выходе звукового канала, в общем, где требовалась повышенная мощность. В СССР линейка УЛТ, унифицированных лампово-транзисторных чёрно-белых телевизоров, появилась намного позже, а местные инженеры мне взахлёб рассказывали, что готовятся к эпохе цветного телевидения и только на полупроводниках, исключая кинескоп. Вот так. В военной технике СССР до сих пор главенствующее место занимали лампы, специальные, часто с металлической колбой и знаком ВП военной приёмки. Отсюда лишние килограммы оборудования, выброшенного перед стартом моего «Востока» из-за избыточного веса спускаемого аппарата.

Чехословаки, в данном случае конкретно — чехи, заявляли о готовности немедленно установить новые линии для производства любых электронных схем. Что важно, в стране производились все комплектующие, включая лампы и полупроводники. Сопровождавший меня представитель ЦК КПЧ волновался только об одном: как Советский Союз будет рассчитываться –своей продукцией, энергоресурсами или примет изделия «Теслы» в качестве безвозмездной братской помощи, чего им очень не хотелось бы.

Те же вопросы — а что взамен — звучали на «Чешской зброевке». Один из самых передовых довоенных заводов, исправно снабжавший Рейх стрелковым оружием, обладал неплохим парком металлообрабатывающего оборудования. Платите — и мы вам выточим всё что угодно с максимально возможной в эту эпоху точностью.

Я мотал на ус.

Разумеется, провели встречу с общественностью, первому космонавту Земли аплодировали, но далеко не так, как на Родине, где моё появление вызывало экстаз, дома я радовался не столько за себя (мне — утомительно), сколько за взрыв народного энтузиазма благодаря космонавтике.

В ГДР, несмотря на такую же солнечную погоду, мне всё показалось более мрачным. В Берлине в качестве главной достопримечательности продемонстрировали стену на границе с западной частью города, увенчанную спиралями Бруно и постоянно патрулируемую полицией. Понятно, что некоторая изоляция социалистического мира и капиталистического неизбежна, но визуальное воплощение разграничения ничуть не радовало.

Затем поехали в Дрезден на предприятие VVB, будущий «Роботрон». Город не избавился до конца от кошмарных следов февральской бомбардировки сорок пятого года, когда западные союзники сбросили феноменальное количество авиабомб, эквивалентное действию тактической ядерной бомбы. Уцелели в той или иной мере все крупнейшие здания центра, включая королевский дворец, но они были чёрными. Я подошёл и колупнул каменную кладку собора, изумительной красоты во внутреннем убранстве. Снаружи камни, оказывается, на миллиметр или два почернели от высокой температуры и выглядели закопченными. Заплаты от реставрационных работ имели совершенно иной цвет. Я не был в Дрездене начала третьего тысячелетия, не знаю, насколько его окультурили потом.

Вообще, Восточная Германия напоминала киношного старопрусского солдата, затянутого в узкий мундир и застёгнутого на все пуговицы. Очень много полиции или людей в униформе, наверняка штатских профессий. Всё чётко по команде. На вопрос о размещении на VVB наших заказов никто даже не заикнулся о вознаграждении. Прикажут — яволь и зер гут, выполним.

По возвращении в Москву едва успел забежать домой отдать подарки и сразу, не отпуская водителя, помчался во Внуково на спецрейс в Казахстан. Ожидался запуск корабля «Восток» снова с Николаевым и по программе, прямо нацеленной на Луну. Через виток должен был стартовать беспилотный спутник-мишень. Николаеву поручалось сближение со спутником на дистанцию тридцать-сорок метров. А ещё я настоял на испытании в реальном космическом вакууме скафандра нового типа, потому что со старыми, вроде использованного мной, творилась ерунда. В теории герметичный и призванный спасти пилота корабля при разгерметизации спускаемого аппарата, он давал течь во время тестов в гидроневесомости.

Вообще, за год и четыре месяца после моего полёта многое было сделано, но далеко не все грехи оборудования первого корабля устранялись вовремя. Система очистки воздуха как-то заработала, а терморегуляция барахлила, теперь не переохлаждала, а жарила космонавта. Ещё хуже дело обстояло с «Микроном» — комплексом контроля физиологических функций пилота после катапультирования и до приземления. Этот прибор вообще ни разу не заработал нормально, только лишний вес и лишний объем в специальном кармане скафандра, не знаю, зачем Королёв согласился его оставить Николаеву. Быть может, чтобы ткнуть в нос разработчикам, ваша поделка — хуже, чем у кружка «умелые руки».

Я сопровождал Андрияна Николаева в автобусе вместе с дублёрами и основной свитой. Он, мужик оптимистичный и весёлый, сидел с мрачной миной на лице.

— Ты чего? — спросил его.

— Если и этот полёт провалится, пусть без какой-либо моей вины, чисто техника подведёт, меня больше не пустят. Скажут — гореносец. Королёв с Каманиным такие же суеверные, как и остальные.

— А ты повторяй за мной: пописать на колесо, спеть «Отпусти тормоза», крикнуть «поехали». Захватишь вверх моё везение!

Он пытался улыбнуться, но напряжение его не отпустило.

Когда лифт увёз его к верхушке ракеты, и мы с Королёвым шли в бункер от стартового стола, я достал из папки и показал Главному транзисторный приёмник «Тесла», чешскую копию японца конца пятидесятых годов. Сергей Павлович, вглухую невыездной, подобных игрушек, оказывается, не видел.

Я включил приёмник, поймал местную радиостанцию на средних волнах.

— Это чехи сделали⁈ Иди ты…

— Бегу, Сергей Павлович. Смотрите, транзисторный, ни одной лампы. Почему у нас полупроводники внедряются столь медленно?

— Надежность, — пробормотал Королёв, лаская пальцами пластмассовую игрушку размером в две ладони.

— Так надёжность проверяется. Часы наработки до отказа, вибростенд, температуры. Ох, кого я учу… Простите.

— Подари!

— Не могу. Уже жене подарил и взял обратно взаймы — вам показать. Из следующей загранки привезу, обещаю.

— Келдышу показал?

— Не успел. Наша ЭВМ «Стрела» сплошь на лампах, полупроводниковые в ней только диоды. В ЧССР видел машину IBM, она гораздо компактнее «Стрелы». Каждый транзистор выдерживает неизмеримо большее количество циклов открыт-заперт, лампы со временем теряют эмиссию.

Королёв покачал головой.

— Неизбежно. С ракетами мы их опережаем, потому что всё бросили в ракеты. А остальное…

— Украдём как F-1 или купим как это, — я забрал приёмник от греха подальше. — Чехи вон уже в полный рост транзисторы ставят в бытовую электронику. Сергей Павлович, невозможно только на свои силы ориентироваться. Мы им социализм подарили? Пусть благодарят!

Отблагодарят «Пражской весной» шестьдесят восьмого, но Королёв, видимо, не доживёт.

— Военные не согласятся. Утечка секретов, американцы используют нам во вред. Ну, сам знаешь.

Я не сдавался.

— Значит, нужно заказы размещать с умом. Та же вычислительная машина — пусть делают отдельные блоки, соберём воедино в Москве. И программное обеспечение пусть математики Келдыша лепят. Чтоб американцы до старости не расшифровали. Нет, не до старости — до потери актуальности.

Так мы спорили ещё полчаса, пока не прошло сообщение, что люк космического корабля задраен, датчики показали норму. Королёв спустился в бункер и отобрал микрофон у Каманина, намереваясь развлекать Николаева разговорами. Нервозность космонавта Главный тоже заметил.

Андриян, как оказалось, нервничал не зря. На первом же витке доложил о нормальном самочувствии, и Королёв велел начать эксперимент со скафандром. Понимаю Главного, если бы случилось что-то нештатное, сразу прерывал бы задание и после прохождения Африки включать ТДУ на спуск.

Случилось. Я предупреждал, памятуя первый выход Леонова в космос в прошлой жизни, оттого и упрашивал сначала размяться, не выходя из корабля. Николаев отстегнулся, поплавал в невесомости пару сантиметров туда-обратно, в кабине так же тесно, как и в моём полёте, потом открыл клапан, стравливая воздух. Он выходил медленно, но когда закончился, стряслась беда. На земле столь глубокий вакуум не создашь, скафандр раздуло, конечности перестали гнуться. Андриян застрял между креслом и приборами. Команда с Земли закрыть клапан и восстановить давление не прошла, сам космонавт дотянуться до тумблера не мог. Сесть в кресло — тоже, оно элементарно узкое для надувшейся изнутри задницы и спинки скафандра.

«Восток» ушёл из зоны радиосвязи.

Я представил состояние Андрияна, похороненного заживо и неподвижного, только пальцы на ногах и руках да голова шевелятся, в наушниках тишина, самому стало неуютно. Это куда круче испытания в сурдокамере.

Королёв, бледный и с каплями пота на лбу, начал собирать предложения — что делать.

— Когда вернёмся в зону радиосвязи, попробуем дать воздух в кабину, — предложил Каманин. — Клапан маленький, сразу всё наружу не улетучится. Хотя бы пять-десять процентов земного давления, у Николаева появится подвижность, он сам закроет клапан.

Мы вздохнули с облегчением, услышав голос Андрияна. Космонавт был в сознании и в адеквате.

В кабину хлынул воздух из баллонов, растрачивая драгоценный запас на десять суток. Он доложил, что руки обрели подвижность, но поскольку распёртый воздухом скафандр не позволяет двигаться телу, до тумблеров не достать…

Твою мать… У Леонова в моей реальности все эти неприятности случились в открытом космосе, благодаря второму космонавту он вернулся в корабль, и вдвоём они справились с ситуацией. Ну почему ни я, обременённый послезнанием, ни другие, готовившие экспедицию, не продумали последствия⁈

— Распускаю шнуровку. Стравливаю воздух из скафандра. Если не получится, передайте Вале, что люблю её…

Валя — это его невеста, отчисленная из отряда космонавтов после роспуска женской группы.

Несколько минут прошли в тревожном ожидании. Королёв не выдержал первым, я видел — он на грани срыва, и взялся за микрофон:

— Сокол! Сокол! — потом плюнул на конспирацию и, срывая голос, закричал: — Андриян Григорьевич!!!

В ответ доносился только треск. Единственный звук в помещении. Казалось, никто из присутствующих даже не дышал. Потом мы услышали:

— Я — Сокол. Клапан закрыт. Давление восстанавливается. Воздуха витков на тридцать хватит. Продолжаю полёт.

Мы кинулись обниматься. И хоть сами лично не рисковали ни жизнью, ни здоровьем, Каманин выдохнул: поседеешь тут с вами, и все согласились.

Как Николаев умудрился контролировать давление одними только пальцами на шнуровке, к тому же в распёртых воздухом перчатках, уму непостижимо. Как не потерял сознание, очутившись в атмосфере как в нескольких километрах над уровнем моря? Очень хотел жить и очень надеялся снова обнять свою Валю.

Из запланированных экспериментов провёл сближение со спутником. В отличие от моего «Востока», где двигатель стоял одноразовый и использовался только в качестве тормозного, в этой версии он перезапускался несколько раз. Николаев засёк направление на спутник, сориентировал вручную корабль и поплыл ему навстречу, а затем совершил ещё один маневр, отвернув, тем самым предотвратил столкновение. Через годы, когда околоземное пространство будет замусорено больше, чем метро в Нью-Йорке, уклонение от летящего объекта станет делом обычным. Пока же данная эволюция выполнялась в первый раз, и я знал, как Келдыш продаст наш эксперимент военным: мы отрепетировали сближение с иностранным спутником-шпионом с целью его расстрела и уничтожения. Мы — добрые, а, как известно, добро должно быть с кулаками. Или с боевым лазером.

Приземление Николаева в Северном Казахстане вышло курьёзным. Его встречали с бригадой медиков, опасаясь за здоровье по случаю травм от перепада давления, купол парашюта космонавта засекли с самолёта в воздухе, врач немедленно нацепил парашют и прыгнул следом, но неудачно. В итоге до прибытия основной команды спасателей Андриян оказывал помощь медику, а не наоборот.

В Москву мы летели вместе, он, то ли в шутку, то ли всерьёз, говорил, что выполнил все мои наставления, лишь «Отпусти тормоза» не спел, не зная слов, поэтому повезло… наполовину.

«И снится нам не рокот космодрома. Не эта ледяная синева. А снится нам трава, трава у дома. Зелёная, зелёная трава». Группа «Земляне» споёт эту песню много позже, и её будут слушать на Байконуре перед стартом. Без вопросов, она точнее соответствует случаю.

Андриян проявил куда больше отваги и находчивости, чем мне пришлось, но по уровню славы не догонит, что несправедливо. Я — первый, а о критической ситуации на борту газеты не напишут. «Выполнена программа научных экспериментов. Корабль приземлился в заданном районе. Самочувствие космонавта хорошее. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда». Это сообщение ТАСС универсально и для этого, и предшествующего, и последующего полётов, меняются только номера «Востока» и фамилии пилотов. Советский народ не принято нагружать подробностями.

Во Внуково меня встретил персональный шофёр, выделенный с машиной по штату координатору СГК, как и кабинет в институте Келдыша, чтоб всегда был у академика под рукой. Мой водитель, аттестованный сотрудник девятого управления КГБ, въезжая на Ленинский проспект, аккуратно завёл разговор.

— В ваше отсутствие наружка обнаружила контакты вашей супруги с молодым мужчиной. К сожалению, наш сотрудник не имел возможности его отследить, личность устанавливается. Мы готовы пресечь любые попытки давления на вашу семью со стороны иностранных разведок. Простите, но фотографии могут быть для вас неприятными.

Словно кипятком ошпарило! Не может быть! Алла, мать моих детей, самая преданная супруга в мире…

Самые преданные и есть самые предающие.

Офицер протянул мне конверт с штемпелем «сов. секретно». Я вскрыл его и вгляделся в импозантного молодого мужика, полноватого, тискающего Аллу безо всякого стеснения в центре города. Успокоил гэбиста.

Дома не удержался и разыграл сцену ревности. Благоверная держалась как партизан на допросе, возмущалась самой возможностью подозрения в супружеской измене, ахнула, узнав о фотосессии КГБ. Увидев себя в объятиях брата, а он в прошлом году поступил в Плехановку, сначала пыталась запустить в мужа тарелкой, но пожалела — только-только привёз сервиз из ЧССР, потом засмеялась.

— Вот… Вышла замуж за космонавта, так и налево нельзя, КГБ сфотографирует. Никакой личной жизни!

— А личная жизнь с мужем?

— Запросто! Только обожди вечера, уложим детей.

В прошлой жизни смотрел фильм «Всемирная история», где французский монарх Людовик-какой-то-там часто восклицал: хорошо быть королём. Я точно также могу сказать: хорошо быть Юрием Гагариным. Даже если я — на самом деле не он.

Глава 4

4

В ЦК КПСС и в Политбюро, тогда оно называлось Президиумом, после смещения Хрущёва возникли две фракции. Состав Центрального Комитета был избран на ХХII съезде, депутаты, люди дисциплинированные и ответственные, единогласно проголосовали бы за любой список, подготовленный на Старой площади, естественно — тщательно выверенный Никитой Сергеевичем. Именно его доверенные люди и устроили переворот, отправив в отставку. Он потерял премьерский пост и место в Президиуме, но по-прежнему входил в число членов Центрального комитета, его мог изгнать оттуда только съезд, а грешить нарушением Устава КПСС столь нагло Шелепин не желал, написать заявление «прошу освободить меня от обязанностей члена ЦК» экс-кормчий отказался наотрез. Конечно, оставался путь возбудить в отношении него уголовное дело и арестовать, а уж поводов превышения власти в ущерб СССР накопилось предостаточно, но «комсомольцы» во главе с Шелепиным не желали. Идея — пусть Генеральный секретарь правит не пожизненно, а два срока по пять лет, чтоб не возникало ничего похожего на культ Сталина, витала в воздухе, вплоть до закрепления ограничения в Уставе. По окончании срока полномочий пусть бывший генсек спокойно отдыхает на пенсии, уступив дорогу если не молодым, то не сильно старым.

Я пару раз наталкивался на него, лысого, постаревшего разом лет на двадцать после отставки, это происходило в Сенатском дворце Кремля, куда сопровождал Королёва или Келдыша, до собственного визита к кормилу власти пока не дорос. Угрюмый взгляд Хрущёва из-под выцветших бровей напоминал, что бдительность терять нельзя. Факт, что ставленники Никиты Сергеича ополчились и выступили против него единым фронтом, не исключал возможности — остались и сторонники, пусть затаившиеся, скрытые. Из тех, кто вместе с Хрущёвым рукоплескал товарищу Сталину, отбивая ладони. Они и составляли тайную фракцию партийной оппозиции, никак пока себя не проявляя, но создавая неприятную вероятность реванша Хруща.

Его младшего сына не расстреляли, но влепили пятнаху. Надо полагать, без особого шанса скостить хотя бы часть срока. Вряд ли это добавило Хрущёву оснований любить меня и космическое окружение.

Он по-прежнему посещал заседания ЦК, не пропустив ни одного, но больше не был вхож в Президиум. Наоборот, я составлял компанию сопредседателям Совета главных конструкторов именно на Президиуме. Наличие в руководстве СГК сразу двух ракетчиков, в то время как не были представлены авторитеты авиационной, электронной и других высокотехнологичных областей промышленности, заставляло больше давать слово и прислушиваться к Келдышу, как бы надпартийному.

Очередной вызов наверх пришёлся на сентябрь, мы поднимались по ступеням Сенатского дворца в самом приподнятом настроении, вернувшись с Байконура и проведя несколько дней в ЦУП. Валерий Быковский установил рекорд длительности полёта человека, а также испытал стыковочное устройство, соединившись с беспилотным спутником «Космос». Правда, пока без возможности перебраться на него, даже если бы тот аппарат имел обитаемый объём. У нас пока не имелось ни стыковочного узла, позволявшего переход между космическими объектами, ни шлюзовой камеры для выхода человека в открытое пространство, полёт Николаева доказал, насколько оно опасно. В целом, пилотируемая космонавтика развивалась в том же направлении, что и в известной мне истории, но по опережающему графику. Эскизный проект спускаемого аппарата и взлётной ступени лунного корабля уже был утверждён, конструкторы трудились над рабочими чертежами.

Заседание, как мы были уведомлены, касалось международной политики и взаимоотношений с союзниками по Варшавскому блоку, я рассчитывал, что пройдут наши инициативы по размещению на аутсорсе заказов в ГДР, ЧССР и Венгрии, соответственно, имел сводную номенклатуру, что им стоит перепоручить, но не ожидал, насколько далеко решил продвинуться наш МИД.

Андрей Громыко прочитал доклад, призвав включить в отряд космонавтов для полётов на корабле-спутнике «Восток» немцев, поляков, болгар, чехов-словаков и румын.

— Видите ли, Андрей Андреевич, — возразил ему Келдыш. — Мы осуществляем пока только одиночные полёты.

— То есть считаете, что привлечение пилотов из дружественных стран приведёт к утечке секретов? — упёрся Громыко. — Американская пресса не скрывает, что у них на подходе программа «Джеминай», превосходящая технически нашу программу «Восток». Утечки чего именно вы опасаетесь?

— Самого главного секрета. Космонавт «Востока» приземляется на парашюте отдельно от корабля, в то же время как астронавты на «Меркури» приводняются внутри спускаемого аппарата. Коль наш корабль не обеспечивает полёт пилота до самого окончания миссии, он считается неполноценным. Даже до старта программы «Джеминай» мы выглядим технически проигрышно в сравнении с американцами, — Келдыш в упор посмотрел на Суслова, руководившего вновь собранным воедино Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС и, так совпало, сидевшего напротив, а затем забил последний гвоздь в инициативу Громыко: — Мы клялись на весь мир, что космонавт не покидает аппарат до земли. Раскроемся, и позор размоет наш авторитет первопроходцев.

Суслов отреагировал моментально:

— Что же мешает усовершенствовать корабль?

— Его снимаем с производства в связи с многочисленными недостатками, устраняемыми в следующей модели — «Восход». Аппарат двухместный, поскольку добавлена система мягкой посадки на грунт, нет нужды в катапультируемом кресле, и в том же объёме уместятся двое. Как вы знаете, вся советская программа пилотируемых полётов ориентирована на экспедицию к Луне. «Восход» именно на неё рассчитан. Но поскольку предстоит несколько стартов корабля на околоземную орбиту, не вижу ничего невозможного в участии иностранных граждан из дружественных стран.

— Какая разница? «Восток», «Восход»… — возмутился Громыко.

— Мстислав Всеволодович у нас академик-математик, поэтому любит точность до последней цифры после запятой, — успокоительно бросил Шелепин. — Значит, при планировании полётов двухместного корабля необходимо предусмотреть возможность приглашения наших коллег. А значит, по одному из каждой страны и по одному дублёру имеет смысл набирать в отряд космонавтов уже сейчас. Год подготовки, так?

— В начале шестьдесят третьего года намечен первый беспилотный старт «Восхода», — пообещал Келдыш. — Потом с советским экипажем.

— То есть через год к сентябрю… — начал Громыко, но его перебил Малиновский:

— В сентябре откроем первое в мире космическое такси.

О, я прекрасно понимал министра обороны. В Генштабе постоянно происходит брожение, что упор на лунную программу уменьшает количество пусков в чисто военных целях. Сам убеждал их как военный военных, что не существует вообще сугубо гражданских миссий, та же стыковка Быковского — шаг к созданию военной орбитальной станции, а на неё надо будет доставлять экипаж пилотируемым кораблём. И вот МИД проталкивает идею, выставляя меня вруном. К оборонным проектам «космическое такси» никаким боком не относится. Конечно, евродемократы — не шимпанзе Хэм, их вполне можно натаскать по всему, чему обучают в ЦПК ВВС, если только понимают русский язык, и нагружать заданиями наравне с нашими. Но — это дополнительная головная боль. Моя в том числе.

И это были только цветочки от Громыко. Начались ягодки. Он продолжил так:

— Преодоление последствий волюнтаризма во внешней политике взывает к необходимости укрепления отношений с некапиталистическими странами Азии. Прошу высказаться товарища Пономарёва.

— Борис Николаевич, вам слово, — поддержал Шелепин.

И тут я с ужасом узнал, что сразу несколько отделов ЦК, ведавшие идеологией и иностранными делами, не ставя нас предварительно в известность, разработали программу длительного и многолюдного визита советской делегации в Индию, на Цейлон, в Афганистан и в Китай. Первому космонавту Земли, если отбросить политесы и красивую обёртку, предстояло сыграть роль кукольного пупса, усаживаемого на капот свадебной «волги», а его улыбку с рекламы зубной пасты использовать для смазки.

Чёрт! Настоящий Гагарин ездил за рубеж не просто много, а очень много. Но как-то больше по своему основному профилю, центровой фигурой, а не декоративной нашлёпкой у бушприта советского корабля, шкипером на котором собрался плыть Громыко, заранее настроенный против нас из-за того, что Келдыш уличил его в некомпетентности в существенных деталях.

Академик не остался в долгу.

— Что-то наследием товарища Сталина запахло.

Народ насторожился. Учитывая, что практически все присутствующие отметились в низкопоклонстве перед вождём народов, а потом дружно от него открещивались, реплика прозвучала провокационно. Келдыш продолжил:

— Сталин часто повторял: незаменимых людей нет. Поверьте, товарищи — есть. Юрий Гагарин среди них. Да, он выступает перед населением, непосредственно или по телевидению, совершал рабочие поездки в страны народной демократии, решив проблему размещения заказов на высокотехнологичном производстве. Одновременно занят в подготовке космонавтов и очень много времени отдаёт Совету главных конструкторов, координируя научные усилия. Тут уж выбирайте: или вместо Гагарина возьмите Титова, Нелюбова, Николаева, Быковского — любого из летавших мужчин. Или задерживаем набор иностранных абитуриентов, а также тормозим прогресс на других ключевых направлениях.

— Вы нас ещё в неосталинизме обвиняете? — Суслов нервно двинул головой, в стёклах его очков блеснули отражения ламп. — Юрий Алексеевич, дорогой, в каждом выступлении вы непременно подчёркиваете, что на вашем месте превосходно справился бы любой другой космонавт, основная заслуга лежит на Коммунистической партии и советском правительстве. Теперь же товарищ Келдыш заявляет о вашей уникальности? А сами как считаете?

Хитрый лис понадеялся на гагаринскую скромность… Неужели не понятно, что у меня, о настоящем Гагарине молчу, скромность отсутствует ровно так же, как рога, копыта, хвост и крылья? Не выросли с рождения.

— Вы совершенно правы. Полёт — штука непростая, но в известной мере техническая. Делай то, чему учили, слушайся команд с ЦУПа, и всё сложится хорошо. Поэтому любой из первой дюжины справился бы. Сейчас иначе, персонально на меня заведено слишком многое, Мстислав Всеволодович тоже абсолютно прав. Но и сбрасывать со счетов важность восстановления отношений с китайцами я как коммунист не вправе. Предлагаю компромисс. В Индию и дальше пусть летит Титов. Я присоединюсь позже, в Пекине, обещаю красочный рассказ китайским товарищам, как страшно было в оккупации, и как мы были счастливы, когда нас освободила Красная армия, ведомая главнокомандующим — товарищем Сталиным. Совершенно согласен, сталинские методы в прошлом. Но унять безудержную критику всего, что было при Сталине, как это сделал Никита Сергеевич, тоже невредно. Думаю, товарищи члены Президиума, вы выработали верный подход, мы, рядовые коммунисты, всецело поддержим.

Келдыш глянул с долей укоризны: «ну ты и демагог». Громыко, не желавший ни на шаг отступать от выстраданного и согласованного плана поездки, ехидно заметил:

— То есть для одного Гагарина нужен спецрейс в Пекин? Не много ли чести?

— Премного благодарен. Но вы огласили, что после Кабула посетите Ташкент для дозаправки самолёта и принятия на борт китаистов. Чай не князь, до Ташкента долечу на рейсовом.

Тем самым сократив себе пребывание за рубежом раз в шесть.

— Разумно, — согласился Шелепин. — Вам, Юрий Алексеевич, тоже смена обстановки не помешает. Когда были в отпуске?

— В ноябре пятьдесят седьмого, по окончании лётного училища… Вы тоже правы, товарищ Первый секретарь.

В общем, я умудрился согласиться со всеми, в том числе высказавшими взаимоисключающие суждения. Правильно? Наверно.

Этим поделился с Келдышем, когда вышли из дворца.

— А чему улыбаешься?

— Анекдот на ум пришёл. Он политический, не сдадите в КГБ? Весь текст не помню, там Ленин говорит Троцкому: вы — политическая проститутка, товарищ Троцкий. Сегодня Ильич мог бы и мне сказать.

— Нет, всё верно. Это я неправ, возмутился, что Громыко решил превратить космос в балаган. Нужно было тоньше. Вот как вы.

— Тогда ещё один анекдот, только что родился, — сейчас соврал, он из прежней жизни. — Свозили в космос товарища коммуниста из не очень развивающейся, но весьма братской страны. На земле его спрашивают: каково было на орбите? Отвечает: холосо, только мал-мал больно, однако. Всё по пальцам били — не тлогай то, не тлогай это…

— Вы скорее чукчу спародировали, а не, гм, товарища из банановой республики. Запомню, через год будет актуален.

На следующий день получил приглашение в аппарат Совмина, сорвавшись с очень нужного совещания по системам жизнеобеспечения и ориентации «Восхода». Председатель Совета Министров располагался в том же Сенатском дворце, злило, почему сразу не обсудили какие-то там мелочи. Каждая поездка в Кремль — это несколько часов потраченного времени.

Меня провели к Косыгину, хранившему привычно-скорбное выражение лица. По крайней мере, оно было таковым в тех нечастых случаях, когда видел его вблизи. Если не печальное, то предельно серьёзное. Вместо «здравствуйте, Юрий Алексеевич» в его присутствии невольно приходило на ум нечто вроде «Коммунистическая партия и весь советский народ понесли невосполнимую утрату».

Премьер вообще ничего не сказал, только кивнул и указал на кресло у стола.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. Спасибо за приглашение. Слушаю внимательно.

Он, отбросив какую-либо вводную часть, прочитал лекцию о перспективах хозрасчёта в социалистической рыночной экономике. Оно, конечно, беспредельно лестно, что глава правительства крупнейшей державы тратит время на индивидуальное просвещение отдельно взятого майора, но зачем? Лишь к концу спича понял — он таким образом шлифует формулировки перед единственным и надёжным слушателем. А заодно упорядочил собственные мысли.

— Таким образом, Юрий Алексеевич, мы намерены распространить принципы рыночных отношений на космос.

— До самоокупаемости нам далеко, Алексей Николаевич.

— Естественно! Остаются сферы безвозмездного бюджетного финансирования. Но они тоже включаются в планово-рыночные механизмы. Совет Министров выступит в роли заказчика, заключит хоздоговор на создание космической техники и обеспечение услугами по освоению космического пространства.

— Вам виднее. Вижу, что меняется только форма финансирования, что не столь важно, пока космос не даст экономической отдачи. Например — предоставлением услуг связи за ретрансляцию теле- и радиопередач. За извоз космических туристов — на деньги богатеньких, а не только в виде дружеского жеста представителям братских компартий.

Он отмахнулся.

— В ближайшие десятилетия вы не выйдете на самообеспечение. Лучше скажите другое, институт Келдыша способен произвести анализ экономических процессов? Для капиталистической экономики, как докладывают из-за рубежа, созданы специальные электронно-вычислительные машины.

— Дело не только в машинах, товарищ премьер. В большей степени в алгоритмах, в программном обеспечении. Буржуазная экономика легче поддаётся обсчёту.

— Почему? Там же неуправляемая стихия.

— Действующая по непреложным законам, столь же стабильным, как и физические. Человеческие законы меняются, вызывая прогнозируемое влияние на экономические процессы.

— Вот как…

— У нас очень многое на ручном управлении. И сложно просчитать, какое экономическое решение примет тот или иной управленец. Особенно если к штурвалу прорвётся тип вроде Хрущёва. Вы можете представить ЭВМ, способное моделировать деятельность Никиты Сергеевича?

Я рассчитывал если не на улыбку, то на некоторое просветление мины глубокой сосредоточенности. Не прокатило.

— Плановая экономика предполагает дополнительные рычаги управления, не более. Наша задача — построить систему рыночных отношений, имеющих социальную ориентацию. Процессы в этой системе будут организованы также по стабильным правилам — с целью удовлетворения потребностей советской промышленности, обороны и граждан.

— А там где стабильность, там алгоритмы, понятно. Я только одного не пойму: почему вы рассказываете это мне, а не Келдышу?

— Потому что я вчера убедился: вы умеете быть гибким и находить нужные слова. Благодаря вашему необычному положению — без высокой ответственной должности, но с заметным влиянием, к вам прислушиваются. Уверен, даже без экономического образования вы сформулируете задачу Келдышу лучше нас. Но это не всё.

— Весь внимание.

— Существует теория, товарищ космонавт, что для самодостаточности экономики нужен определённый объём рынка. Наши торговые связи с капиталистическими странами ограничены политическими барьерами. Но если нарастить товарообмен с государствами, избравшими некапиталистический путь развития, прибавив к ним союзников из Восточной Европы, мы получим грандиозную ёмкость рынка.

— Китай.

— Именно! Население вдвое больше. Коммунистическая власть. Коммунистическая идеология, пусть не совпадающая с нашей, товарищ Суслов считает её ревизионистской, но для наращивания торговых связей не вижу особых препятствий.

— Кто-то из китайских мудрецов сказал: не важно, чёрная кошка или белая кошка, если она может ловить мышей — это хорошая кошка.

— Кто именно? — Косыгин взялся за ручку записать изречение.

Вообще-то вроде как Дэн Сяопин, вот только это изречение просочилось в СССР позднее. Поэтому ответил:

— Не помню. Важен смысл. То есть моя главная миссия в Пекине — расширение советского рынка?

— Возможно, у товарищей Суслова и Громыко иное мнение. В Ташкенте к вам сядет наш специалист и снабдит тезисами. Конечно, предложение получит и правительство КНР. Но из ваших уст оно прозвучит убедительнее, громче. Вы — наш рупор.

Но не мозг. Ладно, не очень-то и нужно.

Вышел из Сенатского, снял фуражку, вытер лоб, вернул её на место.

Разговор хороший, предметный, результативный. Но сколько ещё предстоит подобных встреч, подобных вчерашней и сегодняшней, конфликтов, маневров, интриг, чтоб что-то сдвинуть… Вроде подтолкнул, лунная программа ускорилась, но в любой момент карточный домик рухнет. В Президиуме заседают те же экс-сталинцы, что зарубили экономическую реформу Косыгина при Брежневе, запросто похоронят её и при Шелепине. Ровно также свернут лунный проект.

Что касается Китая, момент для возобновления выбран странный. Азиатская держава не восстановилась после «большого скачка», унёсшего миллионы жизней и разрушившего в значительной степени и без того отсталую экономику. Впереди «культурная революция» и прочие прелести, пока не умрёт Мао, и за реформы не примется Дэн Сяопин.

По состоянию на осень шестьдесят второго Китай не представлял ничего интересного для нас. Диктатура и репрессии куда хуже, чем в СССР в тридцать седьмом. Рынок сбыта ничтожен, потому что спрос неплатежеспособен. Товарное предложение не представляет особого интереса. И такое состояние продлится ещё лет пятнадцать, до смены лидера.

Зачем я согласился и даже вызвался? Спонтанно. А теперь понимаю, смысл есть. Нужно нарабатывать контакты, и как только ветер в Поднебесной переменится, они весьма пригодятся. На определённом этапе, пока Китай не вырос до монстра, мы можем образовать очень мощный тандем.

А пока эти политические игры уводят меня от того, чем хочется заниматься на самом деле — готовить и готовиться к космическим полётам, а свободное время проводить с Аллой и детьми.

Но кому интересны мои хотелки? Собирайтесь, товарищ майор, и дуйте в Ташкент, коль подписались.

Глава 5

5

Алла вздрогнула, когда поздоровался с ней «нихао» и сощурил глазки, изображая китайсу.

— Гагарин! Ты когда из космоса прилетел, не так изменился.

— Всё равно ты меня любишь!

— Ну, конечно!

Поцелуи, объятия. Ксюха прыгает вокруг. Мама, на этот раз моя, а не тёща, спешит из кухни, следом за ней несётся одуряющий запах печёного мяса.

Я — дома. Дома! Уезжать стоит хотя бы ради того, чтоб ловить кайф возвращения.

Стряхнул снежинки с шинели, успевшие вцепиться в сукно на коротком пути от машины до подъезда, и, повесив её в шкаф, снова сгрёб домашних, потом побежал к Андрюхе, бесконечно виноватый: мужик растёт без папки, живущего в командировках.

— Сразу за стол или показать что привёз?

Алла и мама:

— За стол!

Дочка:

— Покази!

Естественно, последний голос одержал убедительную победу. Я притащил из прихожей чемодан, половину его утробы занял свёрток. Очень много бумаги и ваты, даже если грузчики швырнули его небрежно, а такое случается и на спецрейсах, ничто не должно пострадать.

— Страна очень бедная. Аллочка, помнишь барак на Ленинградке?

— И вспоминать не хочу.

— Так вот, нам пытались показать обложку, парадный фасад, но невозможно скрыть реальность полностью. Поверь, что наше житие-бытие в том бараке — чистый рай по сравнению с условиями для простого люда в Пекине. Что творится в провинции, боюсь вообразить. Да и номенклатура не жирует. Одеты в одинаковые дешёвые брюки и френчи, застёгнутые под горло, жёны их — тоже в тёмное и однообразное. Машин на улицах — раз-два и обчёлся, велосипеды да повозки.

Я раскрутил, наконец, первый слой амортизации и из глубин свёртка вытащил первый презент, сняв с него шубу.

— Потрясающе! — воскликнула супруга, мама только вздохнула.

Китайский чайный сервиз ручной работы, не старинный, но крайне удачная подделка под эпоху каких-нибудь императоров Минь-Цинь-Дзинь, не разбираюсь в них, действительно был прекрасен. Тончайший фарфор бесподобной белизны, расписанный изображениями пагод, каких-то деревьев, цветов, драконов. Надписи иероглифами — не понять, но вряд ли что негативное.

— Сколько же стоит это богатство, Юрочка? — спросила мама.

— Нисколько. В магазине не купить. Это подарок нашей семье от Дэн Сяопина, Генерального секретаря Коммунистической партии Китая.

Ма едва не выронила драгоценную кружку.

— Сыночек! Правда — от самого Генерального секретаря⁈ Но я слышала — Мао Цзэдун…

— Мао — Председатель ЦК КПК, его должность выше, и он общался с Громыко, нашим министром иностранных дел. Со мной Мао только здоровался, длинных бесед не вёл. Мы общались преимущественно с товарищем Дэном. Мамочка, прости, сервиз притащил один, и он такой, что скорее придётся поставить в шкаф, а чай пить будем из наших кружек. Баловство и декорация. Тебе я привёз полезную вещь.

Ей причитался термос с портретами Мао Цзэдуна и Лю Шаоци, чуть ниже — иероглифы, наверняка цветастое «бессмертное» изречение товарища председателя.

Аккуратная распаковка всех предметов сервиза и расстановка в серванте заняли четверть часа, ибо фарфор плохо сочетался с блеском чехословацкого хрусталя из прошлой командировки, мама умчалась на кухню и принялась разогревать, причитая «ну вот, всё остыло». А я снова стиснул супругу.

— Соскучился?

— Да. В поездке вроде бы занят семь на двадцать четыре, кроме времени на перелёты и сон, а всё не то, всё чужое. Мы с тобой как заселяемся, сразу стены становятся домом, здесь моя семья, моё место. В гостинице как в казарме, времянка.

— Ну, а с пользой слетал?

— Трудно сказать. Планов было громадьё, но наши как-то неправильно представляли обстановку в Китае. Я лишь об одном договорился в принципе, мелочи потом пусть утрясают другие. Вот у нас Братская ГЭС — ударная комсомольская стройка, поднятие целины, но советские добровольцы-энтузиасты тоже кушать хотят, им зарплату платят. Кроме того, когда выпускники вузов с высшим образованием бросают работу по специальности и несутся на молодёжно-ударный объект, автоматом возникает дефицит кадров.

— Вместо них — китайцев⁈

— Ох, какая проницательная! Нужно было тебя, а не меня отправлять. Да, выйдет дешевле. Китаю нужно практически всё — углеводороды, древесина, металлы. В избытке только трудоспособная неквалифицированная рабочая сила. Вот кому осваивать Сибирь!

Алла поёжилась.

— Но это как ГУЛАГ. Колыма, где держали Королёва.

Как много информации разносит сарафанное радио!

— Именно. У них в разгаре наш тридцать седьмой год. Так пусть эти китайцы хоть что-то заработают в советских лагерях, будут обеспечены куском хлеба и плошкой риса. Да, тоже проявится какая-то смертность, но дома ещё хуже.

Я не лгал и не преувеличивал. Пусть завершился «большой скачок», прекратилось массовое убийство голодом граждан и палками воробьёв, маоистский Китай пока прочно удерживал мировое лидерство по уровню дебилизма внутренней политики. Пусть СССР — не предел совершенства, но китайские трудовые отряды будут функционировать куда разумнее и продуктивнее здесь, чем в своей стране, тут я полностью согласен с экспертами Косыгина. А возвращение к лозунгам начала пятидесятых «китаец и русский — братья навек», о чём размечтались Громыко с Сусловым, вообще из области фантастики. Время ушло, ситуация изменилась, причина розни теперь не сводится к отказу Советов от обожествления Сталина. Мао почувствовал, что и без помощи СССР удерживает власть, куда-то ведёт страну, не чувствуя себя в унизительной роли младшего брата. Волюнтаризма у китайской верхушки в разы больше, чем у Хрущёва. Пока Мао не перестанет куролесить, серьёзные гешефты исключены.

А возвращающиеся из советской страны китайские вахтовики создадут социальную почву для налаживания отношений в нужное время.

Всё! Я дома. Я пришёл с работы. И надо отдыхать, правильно Шелепин напомнил про отпуск. Вот только пусть Андрюха подрастёт, не могу же уехать греть пузо без Аллы, а у неё никакого отпуска при маленьких детях не получится.

Оставшиеся до Нового года дни разрывался между набережной Яузы и Звёздным. На съёмках новогоднего «Голубого огонька» в здании Театра имени Моссовета, что на Яузе, тогда слово «голубой» не приобрело сексуально-пошлого оттенка, приветствовалось присутствие приглашённых VIP-клиентов с супругой-супругом. Мы поехали с женой и сыном, она выходила и садилась за столик исключительно в моменты, когда режиссёр давал команду снять кадр с космонавтами за столиком. Присутствовали также Нелюбовы, Быковские, Николаевы и в одиночестве Ира Соловьёва — без мужа. Она уже сносно прошла к стулу, я как бы невзначай шагал сзади, страхуя, и вообще ухаживал за ней большую часть вечера, потому что Алла при любой возможности бежала за кулисы принять вахту у девочки-помрежа, следившей за Андреем в коляске. Пусть злые языки плетут, что затеваю амуры, едва жена скроется с глаз. Личность столь публичная как Гагарин в любом случае становится мишенью для сплетен.

В ту пору «Голубой огонёк» транслировался не только перед Новым годом, а еженедельно, и в эпоху дефицита развлекательных передач пользовался бешеной популярностью. Нас убеждали, что выпуск с участием Гагарина и других космонавтов побьёт любые союзные рекорды. Но — по ту сторону экрана. Мы же видели съёмочную рутину — неудачные дубли, просьбы режиссёра по нескольку раз повторить одни и те же незамысловатые слова, потому что большинство задействованных передовиков производства не блистали красноречием, и так пару дней. Удивляюсь и восхищаюсь мастерству телевизионщиков: первые «Голубые огоньки» шли в прямом эфире и без особых косяков.

— Как я смотрелась? — первым делом спросила Алла, когда передачу транслировали в записи на Новый год, наверно, большинство зрителей и не догадывалось, что участники шоу спокойно пьют «Советское шампанское» по домам и смотрят на себя со стороны.

Как ни приглашали нас в Звёздный встретить праздник в кругу коллег и их семей, ставших большой семьёй ещё с марта шестидесятого и принявшей в свои ряды многих, вступивших в отряд космонавтов позже, я вынужден был отказаться: Андрюша ещё слишком мал, чтоб оставлять на кого-то или тащить с собой. Дети — отрада и якорь в одном флаконе. Поэтому праздновали в квартире на Садовом, снова приехал и Гжатск, и Оренбург, отчего огромная сталинка уже не казалась столь большой. Часть гостей приходилось укладывать на матрацах и одеялах прямо на полу, что в советское время никого не удивляло.

— Аллочка, солнце моё, ты затмила не только Иру и жён космонавтов, но и Валентину Леонтьеву. И очень удачно выгуляла ГДРовское платье.

В такие минуты лучше перехвалить, чем недохвалить.

— Omnis homo mendax (каждый человек — лжец), — немедленно отреагировала супруга. — Но у тебя очень хорошо получается, Гагарин. Продолжай в том же духе.

Продолжить не пришлось, с экрана начала петь Клавдия Шульженко, её никто не перебивал.

Посмотри на меня повнимательней,

Положи свои руки в мои.

И придёт Дед Мороз обязательно

К нам двоим, к нам двоим, к нам двоим.

(А. Ольгин)

В кадре она исполняла песню, сидя за столом, и он казался продолжением нашего. Вообще не сравнить с двадцать первым веком, когда экран больше, картинка цветная и неизмеримо качественнее, спецэффекты всякие за миллионы долларов, звук Hi-Fi, но ящик зачастую бухтит лишь для фона. В шестьдесят втором телевизор не смотрели — в нём жили. Каждая квартира с голубым экраном воспринималась частью концертного зала Театра имени Моссовета, будто та же Шульженко или Зыкина могли шагнуть с экрана, сесть рядом с нами и запросто чокнуться бокалом с шампанским, либо зрители ступить в освещённое прожекторами пространство, чтоб за руку поздороваться с передовиками или космонавтами.

Без преувеличения, у экранов с «Голубым огоньком» весь огромный Союз, по крайней мере, его часть, охваченная телевещанием, жил одной жизнью, дышал одной грудью, а сердца бились в унисон.

Героем того вечера был назначен Гагарин в компании космонавтов. Во всяком случае, камера выхватывала нас и привезённое из ГДР тёмно-бордовое платье супруги, на экране — чёрное, гораздо чаще, чем Игоря Кириллова, Анну Шилову или Валентину Леонтьеву со Светланой Жильцовой.

Я лишний раз убедился в своей правоте: пока народ вдохновлён космосом, моральные стимулы ещё долго будут подкреплять материальные. Оттого уже второго января нёсся в Звёздный, где на макетах отрабатывали новую стыковку.

Спешили, очень спешили…

Можно сколько угодно восхищаться подготовкой программы «Аполло» с бесчисленными экспериментами и испытаниями на земле, отчего все ракеты отработали безукоризненно, авария «Аполло-13» никак не свидетельствует о проблемах с «Сатурн-5». Но затраты просто нереальные. Тот же Илон Маск, просчитывающий собственные проекты с дотошностью Келдыша, если не больше, поступил наоборот: чем больше реальных пусков, тем лучше, косяки вылезут быстрее и быстрее устранятся.

Думаю, Маск учёл опыт Королёва, позволивший на короткое время опередить Америку: больше пусков. Да, тоже затратно, полмиллиарда старыми рублями или пятьдесят миллионов новыми за взлёт каждой «семёрки» — не фунт изюма. Но «Аполло» обошёлся американским налогоплательщикам в сумму, если пересчитать по покупательной способности, сопоставимую с годовым ВВП России две тысячи двадцатых годов. Нет слов, даже матерных.

Леонов, одетый в скафандр, а в последних тренировках перед отъездом на Байконур всё делали максимально близко к полётным условиям, о чём-то сосредоточенно думал, кусая губу, около макета «Востока».

— Алексей!

— Привет, Юра. С Новым годом.

— И тебя. Что за непраздничный настрой?

— Не хватает ещё одной пары двигателей, товарищ старшой. Говорил, мне как обычно: ограничения по массе. Если не под тем углом сблизимся, шланги не соединятся.

Проблема известная. Эксперимент с первым полётом «Восхода» мы переусложнили донельзя. Рядом с манекеном Сергеем Сергеевичем полетит беспородная сучка Белянка. Датчики на теле неживого космонавта позволят определить главное — ударные перегрузки при посадке на землю, насколько их погасит твердотопливный тормозной двигатель. Собака, если приземлится без травм, подтвердит — можно рискнуть человеком. Но этим не ограничились, из задела ракет и кораблей «Восток» собрали один, на нём полетит Леонов, пристыкуется к «Восходу», проведёт эксперимент по перекачке топлива и окислителя в свой корабль.

И вот тут нас ждёт засада. Шланги и штуцеры топливной системы не интегрированы в стыковочный узел штырь-конус. Если корабли соединятся хоть чуть-чуть не под тем углом, ничего не получится. Королёв наотрез отказался дооборудовать «Восток» ещё парой движков коррекции, он вообще больше ничего не желает вкладывать в старый корабль, если «Восход» не вызовет нареканий, оставшиеся два «Востока» уйдут под переоборудование в «Зенит», военный спутник для фотосъёмки США, летать на орбиту парни будут уже в двухместном.

С одной стороны, Главный прав. В текущем году «Восход» должен взлететь с надувной шлюзовой камерой. Выход в открытый космос в плане подготовки к лунной миссии неизбежен. Кроме того, Королёв против усложнения стыковочного узла, космонавт перейдёт из «Восхода» в лунную ступень через вакуум. Стало быть, соединение шлангов для перекачки керосина и жидкого кислорода проще осуществить вручную, вне корабля.

Тот случай, что меня, ничуть не технаря, это «вручную» и настораживало. Короткий период пилотируемых полётов показал: наступила эра автоматики, ручные операции — лишь вторая линия обороны, запасная. Американцы на «Меркури» переборщили с ручным управлением и тоже пришли к выводу развивать электронику. Законы освоения космоса не зависят от принадлежности к социалистическому или капиталистическому государству. Поэтому мы с Леоновым пытались просчитать каждую мелочь в маневрировании, чтобы захват состоялся, оба — перфекционисты, желавшие выжать из полёта максимально.

А ещё он должен был повторить эксперимент Николаева со стравливанием воздуха. Основательно переделанный скафандр, по идее, не должен был столь сильно сковывать движения. Перед экспериментом мы рассчитывали, что Леонов снизит давление в спускаемом аппарате «Востока», повысив содержание кислорода, а тумблеры переехали ровно под правую руку. В теории — всё предусмотрели, но…

— Не избавлюсь от мысли, что именно так погиб Валик Бондаренко. При низком давлении и в кислородной атмосфере.

Вот что не давало Алексею отвлечься и расслабиться на Новый год.

— Не дрейфь! — я похлопал его по оранжевому плечу. — Плитку с открытой спиралью тебе не дам. Причин возгорания нет. Поверь, для себя старался, я же резервный дублёр после Шонина.

Он ничего не ответил и ввинтился в узкий люк, тоже не особо крупный мужчина, но чуть выше меня, сиявшего для ободрения фирменной улыбкой, абсолютно неискренней. Жгло послезнание: от искры из-за замыкания в электропроводке сгорели заживо в кислородной атмосфере Вирджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи. Правда, как потом признавались многие астронавты, культура подготовки к полётам у них была местами ниже плинтуса, парни находили в кабине незакрученные болты, валявшиеся на полу, на обрезки изоленты вообще не обращали внимания. Не знаю, анекдот или правда, кто-то из них после наступления невесомости в космосе обнаружил забытые техником и мирно плывущие на фоне иллюминатора плоскогубцы.

У нас за такое расстреляют или, что ещё хуже, исключат из партии. Ну а кроме шуток, многоуровневая проверка подготовки к старту была неплохая. Но перегрузки и вибрации, как ни затягивай соединения, повышали шансы ослабления разъёмов.

Хрущёв бросил Алле: мы не знаем, провожаем ли Гагарина к славе или в последний путь, что-то в этом роде, нельзя подобное травить при жене космонавта, но вообще-то он сказал правду. Я сам теперь, оставаясь на Земле, нахожусь в подобном положении, лишь гадаю — вернётся ли Алексей победителем или писать некролог.

В какой-то мере самому рисковать легче, чем ждать внизу.

Вышло так, что сбылись практически все ожидания: оба корабля отработали штатно, состыковались, но штуцерами шлангов Леонов в приёмные гнёзда не попал. Доложил, что после стыковки слышит собачий лай, донёсшийся через конструкции сцепившихся аппаратов. Королёв после этого доклада принимал рукопожатия. Мы, конечно, слышали и лай, и вой Белянки благодаря микрофонам на «Восходе», тем не менее, рапорт Алексея обрадовал и весьма.

Отстыковавшись, на вторых сутках полёта он разгерметизовал кабину. Не идеально, но с большего можно констатировать: скафандр годен для первой попытки выхода в открытый космос, если добавить систему охлаждения, обошлось без приключений.

Во время торжественной встречи Леонова во Внуково, там происходило всё ровно так же как при моём возвращении, Алексей спустился с трапа с Белянкой на руках, опустил её на ковровую дорожку и повёл четверолапого космонавта на поводке.

Я, стоявший по правую руку от Шелепина, услышал пренеприятный диалог.

— Эту собачку товарищ Первый секретарь намерен подарить де Голлю, — шепнул Суслову Громыко.

— Позор… Если дарить иностранным главам государств, нужно что-то приличное. Неужели не нашлось породистой?

Я даже улыбаться перестал и старался не смотреть в сторону Суслова. Неужели он настолько далёк от реальности, что не знает — мы берём беспородных и откровенно уличных, потому что они выдержали естественный отбор, а не изнеженных мелких чистопородок. А если не знает, не ориентируется, зачем лезет с советами? В советской системе есть плюсы и минусы, очевидный минус — когда на верхотуру власти взбирается деятель, считающий себя компетентным во всём на свете. Таких ставят командовать сельским хозяйством, потом добывающей промышленностью, затем каким-то регионом, он надувает щёки, отдаёт распоряжения, и на всё про всё у него один ответ: партия сказала «надо», вы уж сами выкручивайтесь и придумывайте как исполнить.

Шелепин, вроде бы выходец из тех же слоёв, человек иного склада, он как минимум выслушивает специалистов. В то же время вынужден считаться с мнением ЦК, сформированного под влиянием Хрущёва, и некоторая смена поколений, с чисткой от экс-сталинистов и «универсальных талантов», возможна только в шестьдесят седьмом, после очередного съезда КПСС и избрания нового состава Центрального Комитета. Если при Шелепине до съезда советский гражданин ступит на Луну, мы сильно укрепим его моральные позиции.

Но как же нехорошо приурочивать технически трудные вещи к съезду, к годовщине, к юбилею… А тут ещё американцы дышат в спину.

Глава 6

6

В конце января шестьдесят третьего года состоялась военно-научная конференция ВВС по вопросам использования космического пространства в военных целях. Да-да, именно в тех, о чём наша пресса безудержно ругала Запад из-за грядущей милитаризации космоса.

Люди сведущие возразили бы: и что в этом такого необычного? Первой к космосу прикоснулась боевая баллистическая ракета. Первый спутник вывела на орбиту межконтинентальная баллистическая ракета с дополнительной разгонной ступенью. И советские первые космонавты, и американские астронавты — офицеры ВВС своих стран. Люди в погонах шагнули в неизведанное впереди людей в штатском, так будет и дальше.

К моему большому сожалению, практические работники ОКБ-1 или команды Янгеля едва были представлены и преимущественно молчали, что понятно: огласить результаты новейших разработок на публике численностью под полторы сотни человек означало повысить риск утечки к врагу. Итого получилось, что на конференции присутствовало шестьдесят пять (!) генералов ВВС, профессора военных заведений, но это скорее были мечтатели, слабо представляющие возможности ракетной техники.

Мы с Каманиным сидели в президиуме. Николай Петрович стойко и неподвижно переносил происходящее. Ему бы монокль в глаз, напоминал бы прусского барона на кайзеровской службе в начале века. Наверно, в курилке бы высказался, но я не ходил курить, тем более как живой экспонат постоянно находился в центре внимания, уже привык, в том числе отвечать на одни и те же вопросы. В заключительный день конференции, в перерыве, лишь один полковник спросил по-человечески:

— Юрий Алексеевич, не мешает жизни и службе такая популярность?

— Ещё бы, товарищи офицеры. Докладываю: каждое утро надеваю самый дешёвый спортивный костюм, обычные кеды за три рубля и вязаную шапочку, под неё — короткую накладную бородку с усами с резинкой на затылке. И бегу по улицам Москвы пять километров в одну сторону, затем пять обратно. Борода мешает, но без неё невозможно, тут же: Юрий Алексеевич, это вы? Позвольте пожать вашу руку. Останавливаюсь, нехорошо игнорировать советских граждан, сбиваюсь с дыхания, бегу дальше, опять: Юрий Алексеевич…

Народ развеселился, тот же полковник уточнил:

— А в бороде не узнают?

— Даже консьержка не признала, живу в особом доме, подъезд с консьержкой. Пока бороду не снял, не пускала, хоть дерись с ней. А она гораздо больше меня, килограмм сто!

Посмеявшись, часть аудитории заняла места за столами в лёгком расположении духа. Но разговор шёл о весьма серьёзных вещах, по итогам конференции сформируются рекомендации для командования ВВС, с визой Генштаба и подписью министра обороны они уйдут в ЦК КПСС, где наверняка вызовут некую реакцию.

Главком ВВС только в самом конце решил дать слово Каманину — поблагодарить авиационную самодеятельность за новаторские идеи и закруглить вече. Николай Петрович обернулся ко мне и, заметив мой кивок, предложил:

— Поскольку лётчик-космонавт Гагарин координирует деятельность Совета главных конструкторов и лучше всех ориентируется в возможностях ОКБ, прошу его прокомментировать разработки наших специалистов.

Заказывали? Получите!

Как водится, начал со слов благодарности. А потом расхреначил их прожекты в пыль.

— Идея создания воздушно-космического самолёта с высотой полёта 60–150 километров и орбитального космического самолёта с высотой полёта 1000–3000 километров, безусловно, весьма привлекательна, но далека от современного уровня технологий. Авторы предложения не учли совершенно разные условия для перемещения летательного аппарата в стратосфере и в безвоздушной среде. Космический корабль не нуждается в крыле и хвостовом оперении. Если его оснастить крылом, то оно пригодно лишь для посадки по-самолётному, то есть по траектории, близкой к горизонтальной. Даже для сравнительно лёгкого аппарата, каким является корабль «Восток», элементы планера добавят минимум несколько сот килограмм веса. Добавим термоизоляцию, выйдет более тонны. Парашютная система и твердотопливный двигатель мягкой посадки весят многократно легче, отработаны, позволяют приземлиться практически в любом месте, а не только на подготовленную полосу.

— Докладчик подчёркивал, что самолёт после дозаправки пригоден к новому полёту, — напомнил Вершинин.

— Так точно, товарищ Главный маршал авиации. Он смешал цель, заключающуюся в многократном использовании космического аппарата, и авиационный принцип приземления спускаемого аппарата. Докладываю, что спускаемый аппарат и по массе, и по стоимости, и по трудозатратам составляет малую часть комплекса, состоящего из ракеты-носителя и собственно полезной нагрузки. Когда технологии позволят, конструкторы в первую очередь обратят внимание на повторное использование ступеней ракеты-носителя. Спускаемый аппарат не сложно запустить повторно, восстановив термозащиту, антенны и некоторые другие элементы, страдающие при входе в плотные слои атмосферы. Но мы пока не идём на такой риск. Конструкторы считают, что спускаемый аппарат, испытавший нагрузки полёта, отличается сниженной надёжностью по сравнению с новым.

Разумеется, я не мог рассказать про самолёт «Буран», в мечтах многоразовый, по факту летавший единожды, и финансово-провальную эпопею шаттлов, из пятёрки которых два разрушилось в воздухе, сгубив экипажи. Пилотируемая орбитальная космическая авиация, оправдывающая своё существование, несбыточна как минимум до середины двадцать первого века.

— Как вы оцените вторую разработку — самолет-носитель для старта с него космических летательных аппаратов? — Вершинин явно был уязвлён. Если раздраконю и второй гига-проект, вся масштабная затея с конференцией не стоит и выеденного яйца. Но в том не моя вина.

— Она реализуема, товарищ Главный маршал авиации, если авиационная промышленность обеспечит нас самолётом достаточной грузоподъёмности, чтобы заместить первую ступень ракеты-носителя. Разрешите объяснить на конкретных и общеизвестных цифрах, на что ориентироваться. Американцы объявили о выработке конфигурации ракетного комплекса для полёта на Луну. В их печати приведены следующие данные: первая ступень ракеты «Сатурн-5», развивающая тягу свыше трёх тысяч тонн, выведет на высоту семьдесят километров вторую ступень, третью ступень и полезную нагрузку, по памяти точно не доложу, масса только второй ступени приближается к пятистам тоннам. Скорость при разделении ступеней примерно в девять раз превышает скорость звука у земли. Ещё раз: нужно в вертикальном полёте разогнать объект массой пятьсот тонн до скорости свыше двух километров в секунду и поднять на восемьдесят пять километров. Как только в ВВС СССР появятся такие самолёты, они заменят ракеты-носители. Лётчик-космонавт СССР майор Гагарин доклад закончил.

Я видел, как вытянулись лица. Ту-95 и малосерийный М4, даже если заправить их минимальным количеством топлива, поднимут в лучшем случае порядка двадцати тонн на десять с чем-то километров, не достигая скорости звука, и то — в горизонтали. От нарисованного мной носителя они далеки как «Илья Муромец» Первой мировой войны.

Послезнание охлаждает горячие проекты. Слишком хорошо знаю основные наработки по воздушному старту.

Вершинин рекомендовал инициаторам гросс-изобретений предоставить Совету генеральных конструкторов соображения в доработанном виде с учётом высказанных замечаний, на том объявил конференцию законченной. К счастью, без итогового документа, отправляемого наверх, тут маршал чётко сориентировался.

Вышли, Каманин благодарил меня за выступление больше, чем за космический полёт.

— Юрий, вы в своём статусе первого космонавта — неприкасаемый. Мне подобная откровенность не сошла бы с рук.

— Кажется, в загашниках Циолковского сохранилось письмо, Николай Петрович, от сознательных колхозников какой-то там губернии, тоже предложивших космический ероплан. Аграрии были люди с пониманием, что в безвоздушном пространстве пропеллер сего аппарата работать не сможет, посему предложили оснастить аппарат мехами наподобие кузнечных, чтоб из них воздух пырскался бы к пропеллеру.

— Впрыскивался? — генерал сам прыснул в кулак от смеха.

— В оригинале именно «пырскался». Уровень образованности растёт, а люди не меняются. Норовят выдать откровение и решить проблему, над которой годами бьются коллективы НИИ и СКБ. Пусть их… Главное, через Генштаб нам с вами не спустят новых поручений.

Стремясь не обижать военных, ОКБ-1 готовило новый «Восход» к беспилотному старту, оснастив спускаемый аппарат шпионской фотоаппаратурой. Прежние корабли «Восток» в ипостаси «Зенит» получали нарекания из-за ударов о землю. Военным хотелось использовать фототехнику по второму кругу и дальше, «Восход» с твердотопливной ТДУ мягкой посадки обещал эту возможность. А мы, энтузиасты лунной программы, ждали испытания надувного шлюза для выхода космонавта в открытый космос. Кроме того, после двух успешных полётов Госкомиссия просто обязана дать разрешение на пилотируемый двухместный рейс. Эти «восходы» не летали под своим истинным именем, маскируясь под очередной «Зенит» или «Космос».

День закончил в приподнятом настроении, радуясь, что избежал служебных неприятностей из-за прожектов космических авиаторов, но, оказывается, поторопился. Гадость ожидала дома.

В зале перед работавшим без звука телевизором сидел на диване Женька, понурый и словно схуднувший, Алла уговаривала брата поесть, но тот, о чудо, отмахивался. На скуле студента проступил синяк.

— Подрался? Молодец! Мужиком растёшь.

— Какое там — молодец! Юра! — простонала супруга. — Его милиционеры приложили при задержании. Шьют уголовку, письмо в универ отправили на отчисление.

— Значит — армия, три года побегаешь в сапогах, человеком станешь. Я же правду сказал — молодец. Аллочка, мне поесть дашь?

Изображая полную безучастность к страданиям недоросли, я утоптал котлетку с гречневой кашей и салатом, выпил чайку. Благоверная с младшим родственничком терпеливо ждали высочайшего соизволения рассказать о невзгодах.

— Ладно, похваляйся. Что учудил?

Он молчал и хлюпал носом, тараторила Алла. Оказывается, Женик всерьёз увлёкся джазом, покупал пластинки. Снимая комнату у какой-то пары, поставил там радиолу, слушал Армстронга, правда не Нила-астронавта, а всего лишь негра Луи.

— Занятно. И чего же ты, милая, не вразумила юношу? Как будет по-латыни: от саксофона до ножа — один шаг?

Она швырнула в меня скомканную салфетку, попав в недопитый чай, что мне не понравилось. Женщина не должна швырять предметы в своего мужчину. Во-первых, некультурно, а во-вторых, вдруг под руку попадётся граната?

— Нагрянула милиция. Схватили его пластинки. Спрашивают: продаёшь? Он говорит: продаю когда послушаю. Они записали только «продаю», составили протокол, все пластинки изъяли по описи. Шьют спекуляцию.

— А фингал?

— Мент взял пластинку Билла Эванса и уронил, она разбилась. Я: что вы делаете! — родственничек вздохнул так тяжко, будто похоронил любимого попугая. — Он — тыц мне в рожу.

— Правильно! — назидательно ввернула Алла. — Нечего слушать всякое заграничное. Вон, Шульженко, Зыкина, Утёсов, Ленинградский симфонический оркестр, в СССР — самая лучшая музыка!

— Нафталин! — самоуверенно заявил битый юноша. — Билл Эванс — это стиль. Послушала бы сама, поняла бы.

— Я другое понимаю! — жена приподнялась со стула, на котором сидела спокойно, пока не нарвалась на отповедь брата, обвинившего её, передовую молодую женщину, в несоответствии стилю. — Ты — одной ногой в тюрьме! И если папа или Юрий не помогут, и вторая нога окажется там же.

— Ого! Чем же папа Марат поможет сыну из Оренбурга? Пришлёт теплые носочки, чтоб не холодно на Колыме?

Переборщил. У Женьки выступила слеза. Алла сдерживалась, но только из-за одного — явно намеревалась просить о помощи, голос дрожал от злости и целого букета других эмоций, вряд ли положительных.

— Он созвонился с московскими друзьями. Те дали телефон лучшего адвоката. Лучшего, поэтому самого дорогого. Завтра папа вылетает с деньгами. Но письмо в университет всё равно ушло!

— Пусть лучше ссыплет их мне. Деньги. Попробую решить вопрос.

Две пары глаз смотрели с недоумением и надеждой. К ним присоединилась третья — ксюхина. Вряд ли она сообразила, в чём смысл происходящего, но точно врубилась, что возникла проблема, и всемогущий папочка ща всё уладит.

Перед дочкой не имел права сплоховать. Достал цековский справочник и набрал Суслову домой.

— Михаил Андреевич? Гагарин Юрий Алексеевич, прошу простить, что звоню домой в нерабочее и неурочное время. Да? Спасибо. Возникла проблема, препятствующая моей поездке в США. Нет, вполне преодолимая, всё в наших руках, Михаил Андреевич. Но лучше я отменю свои встречи и с самого утра буду у вас, на Старой площади. Да, достаточно одного телефонного звонка, но авторитетного. Кто вы, а кто я рядом с вами! Спасибо заранее, Михаил Андреевич.

Очень не хотелось именно к нему обращаться, но уж больно удобно звёзды сошлись.

— Старая площадь… Я думала, ты выйдешь на начальника милиции…

— Дорогая, если я обращусь к начальнику милиции, максимум что смогу — попросить его о чём-то. И то ни один мент не отправит второе письмо вслед первому: уважаемый ректор, простите грешного, бес попутал, Женечка-спекулянт ни в чём не виноват, оказывается. Адвокат, возможно, отмажет от тюрьмы, но с отчислением не переиграет.

Спекулянт снова шмыгнул носом. Алла толкнула его локтем — не отсвечивай.

— Так кому ты звонил, Юра?

— В Президиум ЦК КПСС, Суслову. Приказ оттуда ни один начальник милиции не проигнорирует, если погоны дороги.

— Ого…

— А ты думала! В советском теле главный орган — позвоночник. Потому что по звонку решается что угодно.

— Спасибо!

Она бросилась обниматься, но я сурово выставил ладонь вперёд.

— Обожди благодарить. Спасём недоразумение от отчисления — тогда. А теперь давай просто обнимемся.

Недоросль остался ночевать. Комнатосдатчица заявила, что на порог не пустит спекулянта и дебошира, вещи выбросит на лестничную площадку. В одном с ней солидарен, к нам на перманентный постой его не пущу.

Ночью в постели объяснил Алле детали.

— Когда решался отбор первого кандидата в космос, мне сделали замечание, что жена непролетарского происхождения. Вот если бы Марат был хлопководом, пекарем, столяром или хотя бы сантехником — другое дело.

— Ты предпочёл бы дочь сантехника⁈

— Я предпочёл тебя, Марат Владимирович шёл как бесплатное приложение. Каманин отмёл возражения: жена — военфельдшер, а не завсекцией в универмаге, нормально. Но вот судимый брат жены тогда вообще бы поставил крест на зачислении в отряд космонавтов, и мы бы сейчас любовались на северное сияние, а не на огни Садового кольца из окна четырёшки-сталинки. Теперь несколько проще, но тоже ничего хорошего. Один раз спасу, но лучше бы он взялся за ум.

— Не сердись на него…

— Потому что Женька — тоже приложение к тебе. Ладно. Но ты не представляешь, до чего не хочется мараться.

Наутро у меня планировалась встреча с Келдышем, потом с Королёвым. В Звёздный не успевал, решил уделить несколько часов книгам, надо же готовиться к экзаменам в академии. Шурин смешал все планы, паразит.

В кабинете Суслова в здании ЦК очутился впервые, всегда сталкивался с ним или в Президиуме, или на каких-то торжественно-титульных мероприятиях. Именно он приложил массу усилий, чтоб протолкнуть мой визит в США по приглашению ведущих телекомпаний. Кеннеди, а также кто-то из его администрации и Конгресса вряд ли меня позовёт в ближайшие лет двести, тот Гагарин лишь раз заскочил в ООН, чисто по пути в ходе бесконечных вояжей, словно Америка была лишь бензоколонкой для промежуточной заправки.

Суслов и Громыко умудрились согласовать поездку, прекрасно понимая, что даже визу мне будут давать со скрипом или вообще откажут, выручил диппаспорт помощника военного атташе при посольстве СССР в Вашингтоне. Генералы ВВС кричали «только через мой труп», опасаясь утечки военных секретов. Говорят, что взбешённый Суслов крикнул самому ретивому золотопогоннику: раз так, готовьтесь к похоронам, товарищ.

Поэтому я точно знал, к кому обращаться.

— Михаил Андреевич, у меня семейное ЧП, — признался с ходу. — Милиция обвинила брата супруги в мелкой спекуляции и сейчас раскручивает дело. Знают, кто у него в родне, не иначе как ждут взятку.

— Какое это отношение имеет к американской…

— Самое прямое. Нельзя за границу, коль уголовник в родственниках. Знаю, ради Гагарина сделают исключение и создадут прецедент нарушать правило.

— Что он там натворил?

Суслов пока ещё только начинал догадываться, чего я добиваюсь. Выслушал историю в самой антимилицейской версии, где Женька предстал жертвой произвола.

— Вы уверены, что так всё и было?

— Если бы он затеял драку с нарядом милиции, его бы точно не отпустили. А раз сопротивление не предъявляют, у доблестных стражей порядка наверняка рыльце в пуху. Михаил Андреевич, дорогой, какая разница, что там произошло на самом деле. Случай пустяковый. Не должен он иметь последствий ни для кого.

— Понимаю… Скажите, Юрий Алексеевич, вы меня шантажируете? Не спасу вашего оболтуса, вы откажетесь лететь в США?

Я откинулся в кожаном кресле для посетителей и миролюбиво поднял руки.

— Ну что вы! Зачем ставить вопрос под таким углом? Делаем одно дело, служим одной партии и народу. Михаил Андреевич, помогите. По-человечески прошу.

— Другой разговор! — он облегчённо выдохнул. — Значит, с вас — полное содействие поездке.

— Договорились.

Суслов перелистал справочник и потянулся к кремлёвской вертушке — телефонному аппарату спецвязи с гербом СССР на диске.

— Валентин Александрович, зайдите ко мне. Нет, немедленно. Отложите. Да, спасибо, жду.

Пока тот нёсся по длинным коридорам, секретарша успела налить нам чай. Заведующим Отделом административных органов ЦК КПСС по РСФСР, совсем молодой, может лет на десять всего старше меня и не утративший внешнего вида комсомольского вожака, искрящегося задором, с порога воскликнул «Юрий Алексеевич!», только потом опомнился, кинувшись ручкаться с Сусловым, стоявшим минимум на две ступеньки выше него в цэковской иерархии.

— Надо помочь, Валентин. Рассказывайте, Юрий Алексеевич, — сдержал обещание Михаил Андреевич.

Я сократил рассказ до предела. Вдохновлённый прямым приказом Суслова и явно желавший сделать мне приятное, Валентин Александрович прямо из этого кабинета набрал министра охраны общественного порядка РСФСР и назначил ему встречу через сорок минут непосредственно в райотделе, где заседали обидчики Женечки, наказав, чтоб начальник милиции непременно находился на месте.

— Желаете со мной, Юрий Алексеевич?

— Полностью доверяю вам, а самому там показываться — лишь внесу сумятицу. Лучше приеду к милиционерам как первый космонавт, с визитом, а не в качестве ходатая за проштрафившегося родственника.

— Замечательно. Не волнуйтесь! В течение часа всё будет улажено.

Он исчез. Суслов вопросительно посмотрел на меня.

— Знаете, как человек умнеет? Между клетками мозга прорастают нейронные связи. Вот и у нас с вами, Михаил Андреевич, появилась общая ниточка. Вы занимаете руководящее положение и весьма уважаемы, у меня другой козырь — популярность, пусть не совсем заслуженная, да и со временем она потускнеет. Но теперь мы лучше поймём друг друга. Верно?

— Был рад помочь, Юрий Алексеевич!

Иными словами, рад сделать тебя должником. Как ты мне дорог!

Из его приёмной я набрал домой и объяснил, что в принципе всё решено, осталось дождаться результата. Второй звонок был Келдышу, извинился, сославшись на форс-мажор, и покатил к Королёву, которого не видел с запуска дуплета «Восток»-«Восход», соответственно, много чего накопилось.

Он посмеялся рассказу о космических самолётах, я постарался изобразить доклады в самом ироническом ключе и просовокупил анекдот про «пырскнем воздух под пропеллер». Расположив Главного, спросил: что слышно с копией F-1.

— Построили. Содрали, так сказать. Но опередить американцев не можем. Они что-то придумают, чуть меньше колебания, и тогда на нашем образце — тоже. Ладно, пусть соперник думает за нас. Получится не менее шестисот тонн в атмосфере и семисот в вакууме. Даже четыре агрегата в первой ступени — мощь!

Я стащил у него со стола лист бумаги и принялся рисовать… а, что тут изобретать, когда всё придумано до нас, нарисовал «Ангару» — с количеством боковых ускорителей от двух до шести.

— Вариант, который покроет наши нужды на много лет вперёд. Две с лишним тысячи тонн стартовой тяги, если без ускорителей, и больше шести тысяч тонн в полной конфигурации! Сергей Павлович, эта колесница оторвёт от земли небольшой крейсер, а сторожевой кораблик вообще забросит на околоземную орбиту. Будет летать: бип-бип-бип!

— Косыгин нас с тобой закажет как сын Хрущёва тебя заказал. Это же сколько денег за один пуск!

— Пока — много. Но смотрите сами, отработанные части первой ступени ракеты «Восход», как и планируемой вами «Союз», падают на землю. Разрушаются от удара, но не от нагрева. А что мешает спускать их на парашюте, для мягкой посадки включать ТДУ? Да, немного утяжеляется и усложняется конструкция, первый пуск дороже. Но керосин и кислород совсем немного стоят, если не на втором, то на третьем пуске допзатраты окупятся!

В результате у нас получится «Фалькон», как тебе такое, Илон Маск? Прости, дружище, ты ещё не родился, а мы уже спёрли твою идею. Всё равно станешь миллиардером за счёт «Теслы», нам нужнее.

Вот бы вывести Советский Союз на уровень, чтоб людям типа Маска было выгоднее реализовывать мегапроекты у нас, а не в США?

Конечно, я размечтался, бегу впереди паровоза. Пока не научимся сажать ступень ровно и точно на назначенное место, она завалится на бок, хрупкая тонкостенная конструкция. Кто же её после этого решится повторно использовать…

— Юра, ты — фантазёр не хуже изобретателей космических самолётов.

— И провидец. Правда, не во всём. Не знал, что Шелепин быстро подсидит Хрущёва. Думал — Брежнев.

— Правильно думал. В ЦК альянсы складываются и распадаются, Леонид Ильич — сильная фигура, вокруг него вполне могла бы сложиться победная группировка. Уверен, Шелепин это знал и сыграл на опережение, не без нашей с тобой помощи. Скажи, Нострадамус, можно начинать создание ракеты под двигатели РД-700? Так у нас назвали копию американца.

— Уверен — да. Они доведут его до рабочего состояния. Общие массогабаритные параметры останутся те же. Отталкивайтесь от них.

— Уже прикидывали, Юра. И с тремя, и с четырьмя, и даже с пятью двигателями в одной связке, как в «Сатурне». Можем не спешить. Их огромный ракетоноситель срочно нужен, но только для посадки на Луне. А мы хитрее! Наверно, даже ты не знал. Знакомься, автоматическая станция для мягкой посадки на спутник — «Луна-4».

Говорят, свистеть в помещении — к безденежью, я едва удержался, чтоб не присвистнуть. Миниатюрный, гораздо меньше модуля «Орёл» из миссии «Аполло-11», но с виду вполне функциональный спускаемый аппарат и взлётная ступень, она оборудована шаровой кабиной, даже чуть меньше, чем у корабля «Восток/Восход», пилот один, но не нужно место для катапультируемого кресла.

— Возвращение на Землю не планируется.

— В первом полёте — нет. Сцепка, отправляющаяся к Луне, состоит из элементов, выведенных на опорную орбиту тремя пусками, один нужен для дозаправки. Аппарат, оставшийся на орбите Луны, делает оборот, фотографирует и после однократного включения двигателей летит к Земле. Передаст изображения, сам сгорит.

— А лунный?

— Опускается на поверхность и отстреливает взлётную ступень, она останется на орбите Луны надолго — атмосферы для торможения нет. Естественно, о последнем этапе пресса не узнает, ТАСС передаст об удачном мягком прилунении. Надеюсь, удачном, — Королёв сказал «тьфу», обернувшись к левому плечу.

Значит, он верит в успех дистанционно управляемой стыковки на околоземной орбите, а на лунной орбите даже не пытается. Да, запаздывание сигнала на расстоянии световой секунды скажется не в нашу пользу, снабдить аппараты автоматикой, способной к автономным маневрам, сложно на имеющейся элементной базе. Бортовой компьютер на космическом корабле — дело не сегодняшнего дня.

— Одно удручает, Сергей Павлович. Похоже, не буду присутствовать при запуске. Не смог увильнуть от поездки по США.

— Ой-ё! Вот новости… Громыко?

— И Суслов. Сложилась ситуация, что не могу им отказать. Тем более, они убедили Шелепина. Не идти же нам против Президиума ЦК.

— М-да. Плохо. В этом проекте остаётся масса дырок, как раз сегодня приготовил тебе список — что сможешь взять на себя.

— Возьму максимально, Сергей Павлович. И я лечу не сейчас, и «Луна-4» тоже.

Которая вполне может обозваться в советской прессе «Космос» номер сколько-там, если полёт сорвётся, и оборудование останется вращаться на орбите Земли мёртвым грузом, как уже бывало. Я тоже сплюнул в сторону левого погона, выходя от Главного.

Дома обнаружил тестя в состоянии «счастья полные штаны» от того, что проблемы решились. Женька тоже сиял, хоть у него к фингалу прибавилось красное ухо, стоявшее торчком. Оказывается — за попытку оправдаться, что джазовые пластинки покупал не с целью навара, а продавал за столько, сколько платили, обычно дороже, что никак не убедило ни ОБХСС, ни родителя, выкрутившего это ухо.

Периодически на Марата снова накатывало.

— Как ты не можешь понять, обормот? В Плехановке учишься! Торговля — штука тонкая, мы всегда на подозрении у властей. Что удумал — среди студентов торговлю разводить! Неужто я тебе денег мало даю? Молодой специалист после института не всегда получает столько!

— Денег мало не бывает, — упрямо гнул пухлик, зажав ладонями уши на всякий пожарный. — Да понял я, папа. Не только нас, но и Юрия Алексеевича подвёл. Больше никаких продаж.

— Смотри у меня…

Мне тесть пытался всунуть тысячу рублей новыми на покрытие расходов по отмазке пацана. Я отказался. У меня четыреста пятьдесят оклад, со всеми надбавками выходит шестьсот тридцать девять на руки. Ну, минус партвзносы. Из премии за полёт не потрачено и трети. Предложил пустить деньги на поиск новой квартиры, а лучше поселить Женю в общежитие — пусть учится наравне со всеми.

Ночью Алла поведала подробности финала истории. Начальник ОБХСС, взгретый министром по самые помидоры, правильно или без всякой вины со стороны милиции — не имеет значения, лично помчался на съёмную квартиру Женьки возвращать пластинки и извиняться, там никого не застал. Вычислил телефон и адрес Гагариных, всё приволок сюда, включая копию уже отправленного письма в Плехановский. Содержание: «разобрались, приносим извинения за путаницу, студент чист как стёклышко», только в более протокольной манере и с многочисленными грамматическими ошибками.

Много чего совпало. Обсуждается восстановление всесоюзного министерства внутренних дел. Естественно, российскому министру охраны общественного порядка ой как хочется стать союзным, а тут такой случай… Не удивился бы, если б начальник районной милиции кинулся искать у спекулянтов и выкупать за свой счёт пластинку взамен разбитой.

Справедливость восторжествовала? Скорее — наоборот. Я злоупотребил если не служебным, то общественным положением. Так надо было, но противно.

Глава 7

7

Регулярное авиасообщение между СССР и США в шестьдесят третьем году отсутствовало вообще. Стандартный путь до европейских столиц на самолёте «Аэрофлота» и далее с пересадкой на американский борт, как это практиковали дипломаты и очень немногочисленные специалисты Советского Союза, отправлявшиеся в Америку, в Президиуме ЦК сочли несоответствующим рангу миссии. Итого девятого апреля из Москвы с нами на борту вылетел спецрейс на Ту-114, вроде бы тот самый экземпляр самолёта, на котором в Штаты летал Хрущёв.

Из виз, запрошенных для лётчиков-космонавтов, её получила только Ира Соловьёва, отказать женщине было слишком даже для чинуш американского Госдепа. С нами летел Громыко, командующий экспедицией, пардон, руководитель делегации, присутствовали также Каманин из генералитета ВВС, едва ли ни единственный официально рассекреченный из руководства космических программ, и два десятка сопровождающих. В том числе, естественно, товарищей в штатском с холодным сердцем, горячей головой и пока что чистыми руками из первого главного и девятого управлений КГБ СССР. Несколько семей дипломатов, только мужья с жёнами и без детей, пара журналистов. В общем, самолёт был полупустой.

Перед взлётом я зашёл в кабину, пожал руки парням.

— Не хотите порулить, Юрий Алексеевич? — подмигнул командир экипажа.

— Великовата игрушка, не обучен. Но за приглашение спасибо.

— А Хрущёв велел ему дать управление, представьте.

Мне стало любопытно.

— И как вы не разбились? Он и страной когда управлял, мягко говоря, качало.

— Включили автопилот, — отозвался правый лётчик. — Знаете же, штурвал тогда сам вращается, чтоб человеку его повернуть, нужно усилие больше двадцати кило. Хрущёв сел, ногами до педалек не дотянулся. А руки положил на штурвал, нагнувшись вперёд. Штурвал поворачивается, когда автопилот выравнивает крен, Хрущёву казалось — он сам. Встал, буркнул «ничего сложного» и ушёл в салон.

Мы посмеялись, и я последовал примеру кукурузного премьера — тоже отправился назад.

Летели с посадкой в Британии, и со мной, чтоб не теряли времени, упорно занимались двое — из МИДа и КГБ, иногда очень сложно разграничить.

— Юрий Алексеевич, давайте ещё раз повторим самые тонкие моменты, — вещал прилизанный мужчина лет тридцати пяти. — Американцы догадываются, что вы спустились на парашюте. Значит, вы — первый человек в космосе. Но первый человек в космосе на космическом корабле — Алан Шепард на «Меркури-Рэдстоун», потому что он приводнился внутри спускаемого аппарата, а «Восток» вас… скажем так, чуть-чуть не довёз. Ирина! Вас это касается в той же степени.

Соловьёва кивнула, сдерживая раздражение. Её эта толстая тонкость достала не меньше меня. Именно благодаря десантированию с парашютом вместо приземления по-человечески в спускаемом аппарате она получила травму ног и спины, едва не сделавшую её инвалидом на всю жизнь. Сейчас должна была бодро просеменить к креслам под кинокамеры. Сыграть в футбол, как я в Свердловске, точно бы не подписалась.

Мы с ней как в стихотворении Эдуарда Багрицкого: «Если скажет: „Солги“, — солги». Партия сказала «надо», космонавты взяли под козырёк и обещали врать сколько потребуется.

— Давайте не повторять очевидное триста раз. Все вопросы, что неожиданно задаст корреспондент ABC на эксклюзивной пресс-конференции, я уже выучил, как и ответы. А вот когда присоединятся NBC, CBS и газетчики во время большой встречи, сам чёрт не знает, что и откуда прилетит.

— Вы уверены, что готовы к любым вопросам? — спросил прилизанный.

— Конечно! Потому что если не сумею найти достойный ответ, переадресую вопрос товарищу Каманину. Николай Петрович — генерал. Кто бы сомневался, он умнее и находчивее майора.

Тот что-то буркнул. Наверно, что лучше всего меня было бросить в Москве как забытый и не особо нужный багаж.

На самом деле, я выступал гвоздём программы. Двенадцатого апреля посольство СССР устраивало пышный приём по случаю двухлетней годовщины первого космического полёта. Каманин и Соловьёва намечены только в качестве гарнира к моему выступлению, да, несправедливо, но не ко мне претензии по сценарию. Торжества в Вашингтоне и некоторый отдых между ними — всё это займёт время до пятнадцатого, потом нас с Ирой и с гэбешным эскортом повезут в Центр космических полётов имении Годдарда, это рядом с Вашингтоном — в штате Мэриленд. Затем нас ждёт Центр пилотируемых космических аппаратов, штат Техас. Ну и — домой.

Громыко уже с борта самолёта по пути в Штаты вёл интенсивные переговоры, чтоб после взлёта из Нью-Йорка повернуть на юг и привезти шоу Гагарина на Кубу для друга Фиделя, но американцы категорически воспротивились использованию их земли в качестве промежуточной базы для рейсов в страну, объявленную подсанкционной. Что интересно, если бы самолёт летел в Гавану напрямую без плановой посадки в США, то американцы точно не отказали бы принять борт у себя в случае бедственного положения с топливом. Для этого командир держал в сейфе плотную пачку наличных баксов — на дозаправку и оплату стоянки.

Вот были времена! Вряд ли бы кто предположил вслух, что советский лётчик с Ту-114 сбежит, прихватив валюту, а сумма немаленькая, и попросит политического убежища. Никто так не поступил. Или люди были надёжнее, или доверяли больше… Почему же тогда муссировался вопрос о минировании спускаемого аппарата?

— Галина! Поскольку каверзные вопросы придётся выслушивать вам, а потом переводить мне, давайте попробуем пофантазировать на английском. Я два месяца зубрил английский. Даже разговорник купил.

Моя будущая переводчица была человеком куда более приятным, нежели прилизанный, хотя бы потому, что она — женщина, не старая и привлекательная. Слышал, что агентесса КГБ обязана согласиться на половой акт или даже целенаправленно соблазнить мужичка, находящегося в оперативной разработке, коль того потребуют интересы службы. Естественно, спрашивать ни у кого из них не стал, неэтично и немного противно. Особенно после присутствия на допросе с зажиманием руки в двери, у спецслужб свои методы и своя мораль, держусь подальше от очень особенных сторон их работы.

— Разговорник… Вы серьёзно, Юрий Алексеевич? Лучше уж тогда учебник для средних школ.

— Его пролистал. Вэшингтон из зэ кэпитл оф зе Юнайтед Стейтс оф Америка.

Она не сдержалась, хихикнула. Мелкие рыжие кудряшки на голове затряслись в такт смеха.

— Лучше при американцах — молчите. Отвечайте только на русском.

— Я и собирался. А вот если ухвачу суть вопроса раньше вашего перевода, получу лишних пару секунд на раздумья.

Прилизанный, сидевший справа от меня у окна, недовольно отвернулся, заметив, что мой диалог с дамой более конструктивен.

— Хорошо, Юрий Алексеевич. Что, по-вашему, они способны спросить каверзное, даже меня ставящее в тупик?

— Любую глупость, Галя. Почему вы, мистер русский, не опустили корабль «Восток» на территорию Америки и не попросили политического убежища?

Она перевела.

— И что бы вы ответили?

— Посадка на космическом корабле сопряжена с определённым риском. Вас не смущает, что даже когда я прилетел в США абсолютно комфортно и безопасно, то никакого убежища не прошу?

— О, у вас есть ещё несколько дней на побег от охраны — до отлёта! — она включилась в игру.

— Спасибо за подсказку, предпочту воздержаться. Следующий вопрос?

— Второй ответ без юмора, — заметила переводчица.

— Вам ли не знать. Слишком дошутившиеся остряки становятся невыездными. Галочка, придумайте сами каверзный вопрос и задайте по-английски.

Она обдумывала вариант всего секунду.

— Мистер русский астронавт. Ваш полёт длился, как мне сказали, час и восемь минут. Неужели вы готовы залезть на бочку с керосином, у которой зажжён фитиль, и лететь хоть в космос, хоть к чёрту на рога, чтоб хотя бы на час и восемь минут избавиться от супруги? — она заразительно рассмеялась. — Вижу, вы поняли вопрос без перевода!

Ну а как иначе? В девяностые у меня появилась первая персоналка Пентиум-3 с модемом для подключения к интернету через телефонную розетку. Тогда ничего не мог сочинить неизбитого в России без информации с англоязычных сайтов. Пишу никак, говорю плохо, а вот понимаю более или менее.

— Я счастлив в браке, мэм. Будь иначе, прямо сейчас предложил бы вам руку и сердце.

— Мне⁈

— Репортёрше, задавшей провокационный вопрос.

— Разочаровали… Мистер астронавт, как вы находите Америку?

— Очень просто: увидишь Гренландию — объезжай её слева.

Снова хихикнула. Вряд ли простушка-хохотушка. Скорее из тех, кто смеётся, а в это время досылает патрон в патронник. Или у меня параноидальное мышление?

Снова по-английски:

— А если вам предложат сниматься в комедийном шоу, мистер Гагарин?

— О’кей. Только я — дорогой, денег не хватит. Нечем будет платить за «Аполло».

Так мы зубоскалили до Великобритании, над Атлантикой больше спали, набираясь сил. Перед посадкой я начал разминаться прямо на коврике в проходе между сиденьями, под любопытными взорами стюардесс: отжимался, качал пресс, приседал, ходил на руках. Помешал Андрею Андреевичу сходить в хвост к туалетам, министр терпеливо ждал, пока его замечу и уступлю дорогу.

— Простите! Обязан поддерживать себя в форме независимо от местонахождения.

— А Соловьёва?

Я сбавил голос.

— Никуда не полетит. Да и другие женщины тоже. Американцам этого знать не стоит.

Он согласился и протиснулся мимо.

В Нью-Йорке после приземления нас встретила ожидаемая трудность. Личная карета советской делегации, созданная в качестве пассажирской на основе проекта стратегического бомбардировщика Ту-95, была слишком огромной для посадки в Вашингтоне. Мы прошли таможню и погранконтроль, после чего направились к терминалу, где ожидал Ил-18, он поменьше, его пригнали раньше за деньги компании АВС. Без приключений пройти не дали.

Мы с Ириной прижались к Громыко, Галя висела у меня за спиной, окруженные хлипким кольцом гэбистов и весьма широкой дугой репортёров. Американские копы безучастно взирали на разгул свободной прессы.

Слепили блицы. Журналисты вопили как резаные, пытаясь что-то выспросить, просовывали микрофоны через живую изгородь чекистов, мешая друг дружке, что у них там с профессиональной этикой и слышали ли вообще это слово. Я потянул на себя микрофон с какой-то непонятной аббревиатурой и завопил в него:

— Донт андырстенд инглиш! Спик онли виз Эй-Би-Си!

Напрасно Галя кляла моё тверское произношение. Поняли, суки. Все как один обернулись к мужичку, носящему кепку АВС и тщетно пытавшемуся провести нас к терминалу с надписью Departure. Тот в унисон со мной прокричал ноу-ноу-ноу, схватил ближайшего гэбиста за руку и потащил на посадку. Телевизионщик был высок, мы напоминали детишек в Луостари, которых через пургу ведёт на занятия учительница.

Каманин, носитель секретов, за обладание которыми ЦРУ, наверно, легко бы принесло в жертву сотню своих самых ценных агентов, шел за нами беспрепятственно с чемоданчиком в руках. Ему было легко и, наверно, немного обидно.

«Своим» Эйбисишникам мы что-то рассказали в Ил-18 по пути в Вашингтон. Вопросы были простые, незамысловатые, уровня «как долетели», самое козырное интервью ради канала, спонсирующего наше шоу, ожидалось в посольстве. Как я понял, плёночка с борта самолёта прямиком отправится в эфир как трейлер перед главным представлением, наверняка вперемешку с рекламой кока-колы, сигарет «Мальборо», каких-нибудь автомашин и презервативов. Полагаю, американская реклама мало отличалась от российской, бурлившей до двадцать второго года, пока рекламодатели косяком не улетели в более тёплые для них края. У ближайших соседей и союзников России, как я слышал, она вся превратилась в сплошную агитацию «купляйце беларускае».

И в Нью-Йорке на пересадке, и по прибытии в Вашингтон при общении с местной публикой «американе» (словечко Королёва) производили на меня несколько странное впечатление. Моё первенство в космосе они воспринимали как вызов, а не предмет для гордости за всех людей-землян.

Да, мы ещё превосходили американцев в пилотируемой космонавтике. Но по количеству беспилотных пусков они превзошли нас многократно. Накапливали опыт, отрабатывали технику, устраняли неисправности. Несомненно, успешно фотографировали с орбиты территорию СССР, самолёты-разведчики вроде U-2 для полётов над нашей землёй потеряли актуальность.

Я знал, что мы сосредоточены на лунной программе, принося в жертву очень многое. Но, как ни распределяй авторитеты, у американцев гораздо больше долларов, они сами их производят, ВВП в любых сравнимых величинах гораздо больше, бюджет тем более. Американцы противостоят Союзу в компании с развитыми государствами НАТО в Европе, наши союзники на этом континенте значительно слабее. Ресурсы… ресурсы… ресурсы… «Догнать и перегнать», как мечтал Никита Хрущёв, не получится.

Короткая поездка по Вашингтону лишний раз продемонстрировала экономическую пропасть, в первую очередь, в материальном положении людей. Разрыв куда больше, чем между Россией, из которой я попал в пятьдесят седьмой, и современными ей Соединёнными Штатами двадцать первого века. В отличие от Москвы, где народ обеспечен гораздо лучше периферии, даже столиц союзных республик, Вашингтон довольно средний город, если не брать всяких сенаторов-конгрессменов, отирающихся с большой ложкой около котла федерального бюджета.

На улицах заметна темнокожая часть населения. И всё равно — машин очень много, проехать и припарковаться непросто. На фоне шестиметровых лимузинов, доступных простому среднему классу, моя «волга» с мотором от «чайки» смотрится мелко и архаично.

Мы не перегоним Америку, но должны сделать возможное: дать советским людям повод для гордости, чтобы чувствовать себя счастливыми. А ещё — не дать заглохнуть реформе Косыгина. Рыночный социализм, что хорошо известно на примере Югославии, обеспечивает лучшие условия трудящимся, чем исключительно ручное управление любыми, даже самыми мелкими экономическими процессами.

Я, такой красивый, умный и многомудрый (ха-ха) всего не охвачу. Каждый должен делать своё дело, моё — обеспечить высадку на Луну. Точка. Остальное побоку.

Ира не мучилась столь глобальными вопросами и больше смотрела на американок. Эпидемия ожирения ещё не накрыла Штаты со всей свирепостью. Поскольку в середине апреля здесь довольно тепло, женщины одевались легко и просторно, главное — весьма разнообразно. Кто-то вышагивал в строгой офисной одежде на каблуках, но большинство предпочитало удобное. А с какой непринуждённостью американские дамы открывали двери своих авто, неторопливо опускали ногу в дорогой обуви на асфальт, давая полюбоваться, потом вторую, вставали и шли по делам, небрежно покачивая сумочкой! В Москве шестьдесят третьего женщина за рулём — вообще редчайшая редкость, все бы оборачивались.

Наконец, машины закатились на территорию посольства, отвечавшего английской поговорке «мой дом — моя крепость», посол Анатолий Добрынин, встретивший нас на аэродроме, с удовольствием выступил в роли гида. Нас ожидал отдых и экскурсия по Вашингтону, а перед основными официальными мероприятиями к двухлетию первого полёта человека в космос — масса съёмок с АВС.

Аборигены уже знали из газет о нашем визите. Когда вечером гуляли по улицам, подбегали и просили сфотографироваться в компании с «мистер Гаг», полностью моя фамилия для них длинновата, Иру звали просто «мисс». Что интересно, выпить вместе не предложил никто. Или жмоты, или культура другая.

Следующий день я провёл под ярким светом софитов. Записали два интервью — со мной соло и втроём с Соловьёвой и Каманиным. Вопросов было много, толковые, ни одного провокационного. Я полагаю, наши сильно выхолостили их, отредактировали во время предварительных согласований. Из жалости к спонсору пытался компенсировать, сильно улетая за рамки спрошенного, сыпал анекдотами.

— Какую музыку вы слушали перед полётом? — уточнил журналист.

— В основном Утёсова и Шульженко, это такие русские шоумены. В Москве у меня стоит хорошее радио, слушаем джаз и рок-н-ролл. Луи Армстронг, Элла Фицжеральд, а ещё Билл Хейли: We’re gonna rock, gonna rock, around the clock tonight! — я напел по памяти из прежней жизни и даже щёлкнул пальцами раза три в такт. — К сожалению, американские пластинки купить в Москве сложно, не знаю, сумею ли выкроить время сходить в магазин грамзаписи здесь. Наверно, попрошу кого-то из сотрудников посольства.

Что у меня мало долларов с собой, не признался.

Наконец, я несколько часов изображал восковую куклу на торжествах, улыбался, причём под конец реально сводило мышцы лица, кивал, поддакивал, рукоплескал и рукопожимал, обменивался объятиями и щёкопритираниями, раздавал автографы и фотографировался с разными незнакомыми, порой не всегда приятными людьми, в основном это был дипкорпус союзных нашей державе стран, то есть избравших некапиталистический путь развития. Как они мне все дороги…

Бедная Ира к концу смотрелась так, что, наверно, выбрала бы лучше ещё раз прыгнуть с парашютом на скальные пики.

Наконец, началось интервью с большим количеством журналистов. Годом раньше здесь был Титов, выкрутился. Мы сели под софиты, Ира — в гражданском платье, я в майорской форме ВВС, в одной рубашке хаки без кителя и в брюках.

Ох, как нас клевали…

— Мистер Гаг, во всех фастфудах Советов введён постный четверг, наши газеты печатают фото, как люди приезжают в Москву за продуктами, другие города снабжаются плохо. Является ли недостаток питания следствием чрезмерных расходов на космос?

— Ни в коей мере. Наш народ действительно очень сильно голодал в годы войны с нацистской Германией и первое время после — тоже, пока не восстановилось сельское хозяйство. Когда, наконец, мы решили проблему, в СССР возник настоящий культ еды. Много еды — значит, всё хорошо, нет войны. У старшего поколения, кому за сорок, появился лишний вес. Разгрузочный день, как доказали медики, укрепляет здоровье. Мои родители живут в районном центре Смоленской области… Как вам объяснить. Центр округа в небольшом штате — примерный аналог. Они нам с женой постоянно везут в Москву продукты: отведайте домашнего, а не из магазина. У них излишки.

— Мистер Гаг, вы приземлились на парашюте отдельно от корабля. Можно ли считать ваш «Восток» космическим кораблём?

— Задайте этот вопрос тому, кто вам рассказал, что я опустился отдельно. Мои коллеги уже много раз комментировали эти обстоятельства, повторяться не будем. Следующий вопрос?

«Если скажет: „Солги“, — солги», но, в отличие от персонажа Багрицкого, у меня есть ещё вариант — уклоняться от летящих пуль.

— Вы вернётесь в СССР или останетесь в США, попросите политическое убежище?

— Интересная постановка вопроса… Дома — Родина, жена, двое детей, родители, жильё, служба, стабильный заработок, уважаемое положение в обществе. Если вам одного аргумента «Родина» мало, спрошу ради интереса: что же вы такое особенное можете предложить в Америке?

— Жизнь в свободном мире!

— Поверьте, у нас лучше. Будете в Москве — рекомендую просить политическое убежище, я попрошу Шелепина, чтоб не тянули с бумагами.

Американцы оживились, появились даже лёгкие хи-хи.

К вопросам из области «свалить в Штаты» репортёры подходили ещё не раз, порой с неожиданных сторон. Один начал сугубо с техники.

— Мистер Гаг, пишут, что вы летали сугубо пассажиром, в то время как Шепард управлял космическим кораблём. Как вы оцениваете свою роль в полёте «Востока-1»?

Ах ты, макака драная, как говаривал мой инструктор в авиаполку. Равняешь меня с подопытными зверушками? Намёк был прозрачен и очевиден.

— В корабле и в ракете-носителе смонтированы многие тысячи различных систем, управляемых автоматикой. Некоторые наиболее важные продублированы для надёжности, при необходимости команды передаются по радио с Земли, несколько десятков самых важных функций также контролируются пилотом. Так что космонавт — это последняя линяя обороны, он возьмёт управление на себя в случае сбоя. Ручное управление в «Меркури» — это какая-то пещера, каменный век, американские инженеры не уверены, что у них хоть что-то само заработает как положено, оттого сразу отдали контроль пилоту.

— Но шимпанзе Хэм слетал в чисто автоматическом режиме?

Он думал, что подловил меня! Наоборот, сам попал в расставленную ловушку.

— Господа, вы только что слышали, как журналист прилюдно и под телекамерами уравнял первого космонавта планеты Земля с обезьяной. Я не буду просить охрану посольства просто выставить его за дверь за оскорбление, хоть стоило бы, — естественно, не стал бы, потому что, загнав в угол одними словами, выигрываю, а вот насилие над представителем СМИ, пусть не лучшим образчиком, они воспримут плохо. — Отвечу лишь, что при сбое систем «Меркурия» шимпанзе неминуемо погиб бы вместе с кораблём, как уже произошло с многими десятками загубленных вами ближайших родственников человека, вы просто пуляли ими в небо, пока не решили: человек, если бог поможет, выкрутится. На «Восток-1» я просто взял бы управление на себя, вручную задал кораблю правильную ориентацию для входа в плотные слои атмосферы и включил над Европой тормозное двигательное устройство, чтоб приземлиться в пустынных районах СССР.

Вылез другой вундеркинд.

— Так почему вы не включили тормозное устройство над США? Или ваши жена с дочкой сидели заложниками в КГБ, под угрозой отправки в ГУЛАГ?

— США? Да, что-то такое видел по левому борту. С космической высоты не впечатлило, вблизи вы ярче. А почему мне не улыбается жить в США, уже объяснил, — увидел замешательство Гали на «не улыбается» и быстро поправился: — Не хочу жить в США постоянно. Вот разок съездить — интересно.

Далее пытали по перспективам космических программ СССР, в том числе о лунной программе.

— Да, мы обязательно начнём освоение Луны. Когда? Не скажу. Более того, понятия не имею, когда получится у вас. Знаю, когда запланирована высадка человека, но человек предполагает, а жизнь вносит коррективы. Мы находимся на переднем рубеже науки и техники, штурмуем этот рубеж с боем. Я прекрасно понимаю, как сложно моим американским коллегам. Искренне желаю им удачи.

— Но зачем вы так засекречиваете свои проекты? — не унимался тот же журналист.

— Из скромности. Предпочитаем гордится достигнутым, а не ожидаемым. Обещать все горазды.

На какое-то время вопросы сыпались вполне человеческие, но дальше пресс-конференция свернула на прежние рельсы: если в США жить лучше, почему вы, русские, так держитесь за свою есэсэсэрию.

Немного уже утомлённый, я повернулся к Ире.

— Может, ты захочешь остаться в США? Вон как рекламируют.

Она испугалась больше, чем при погрузке в корабль.

— Нет-нет, мне и на Родине хорошо!

— Девушка смущается, и я отвечу за неё. Вы всё время упираете на доход и комфорт: больше заработки, шире дороги, больше лошадиных сил под капотом. Но ведь качество жизни человека, его удовлетворённость условиями существования к этому не сводится. Сотни миллионов людей в СССР радуются — наш человек в космосе! Или сборная СССР по футболу, у вас он называется сокер, выиграла чемпионат Европы. Тоже — повод для радости, повод для гордости. Да, не исключаю, по каким-то показателям мы отстаём от вас, скажем, лет на десять. И что, десять лет назад, пусть пятнадцать, если следовать такой логике, Соединённые Штаты были отстойным местом для жизни?

Публика возмущённо шумнула.

— Правильно! И пятнадцать лет назад вам было чем гордиться. Теперь думайте сами. Вы начали строить рациональную систему хозяйствования, начиная с завоевания независимости, а по большому счёту с тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого, когда Север победил в гражданской войне и открыл цветным свободный доступ на рынок наёмного труда, верно? Мы начали создавать разумную экономику, хоть принципиально иного типа, гораздо позже, к сожалению, многое из достигнутого уничтожено в годы Второй мировой войны. На территории США боевые действия не велись, Пёрл-Харбор был для вас заграницей. Если сравнить динамику экономического роста с сорок пятого по шестьдесят третий год, мы в СССР смотримся весьма достойно.

— То есть вы считаете, запрет частной собственности — во благо?

— А вот тут позвольте увильнуть от дискуссии. Лично я — да, так считаю. Но меня нельзя отнести к специалистам в экономике, привёл вам только самые общие положения, известные каждому в СССР. Для углубленной дискуссии обратитесь к послу Добрынину, он, уверен, организует вам встречу с экспертами в этой области. Неужели нет больше вопросов космической тематики? Ира сидит и скучает, не хотите узнать, как она себя чувствовала среди звёзд и чёрного неба? А она провела там гораздо больше времени.

Обидно, что ей задавали вопросы вроде: как относишься к сексу в космосе, способна ли выносить ребёнка после полёта и в том же духе. Стыдно за коллегу, американцы проявили бесцеремонность, местами шокирующую даже мужчину из двадцать первого века. Не выдержал, встрял:

— Моя коллега летала одна. Надеюсь, все тут люди взрослые, догадываетесь, что такое интим без партнёра. В СССР мы предпочитаем парные гетеросексуальные здоровые отношения — по любви, а у неженатых, как правило, с перспективой создания семьи и рождения детей. Секс на орбите ради одного только эксперимента, да при включённой телекамере… Не согласился бы. Думаю, мы с радостью уступим NASA приоритет первого траха на орбите, если с другими приоритетами туго.

Галя в переводе «траха» не постеснялась слова fuck, публика не ожидала подобного отпора, больше на Иру глупости не сыпались.

Зато сделал замечание по поводу непристойного поведения какой-то надутый чин из дипкорпуса, когда пресс-конференция завершилась. Я хотел перевести огонь на себя, но меня утащили гэбисты, примелькавшиеся по пути из Москвы.

— Юрий Алексеевич! Как вы себя чувствуете? Ничего необычного?

— Всё о’кей! — я посмотрел на них. — Мы же в Америке, гайз.

— Похоже, его обработали, — насторожился старший, образцово неприметный тип. — Юрий, вы видели блестящий шарик на цепочке, что-то вроде брелока, что качался у типа, спрашивавшего про секс в космосе?

— Да, блестело. Но лампочки телевизионщиков так били в глаза, что разглядеть было невозможно. Чтобы подвергнуться гипнозу, надо сосредоточиться или хотя бы обратить внимание на оператора. Я концентрировался на обороне от наседавших репортёров.

— Наши психологи и специалисты по нетрадиционным методам воздействия прослушают запись полностью, а также видеозапись АВС. Пока же… Юрий Алексеевич, я настаиваю, чтобы вы вернулись в СССР немедленно.

Разумеется, это вызвало переполох. Продюсер из АВС писал кипятком, грозился неустойкой. Наконец, по-человечески расстроился. Но все претензии относились не ко мне. Провожая в аэропорту, вручил мне увесистую сумку с пластинками.

Из Нью-Йорка Ту-114 взял курс на Алжир, а после дозаправки… в Гавану. Большие начальники вдруг решили, что такое продолжение миссии безопаснее и полезнее, чем остаться в США.

Уж кто-кто, а кубинцы принимали меня как родного… Опасность там была только одна — растолстеть.

Не скажу, что хотел в Штатах задержаться подольше, но вот сгонять в Хьюстон и на мыс Канаверал, пообщаться с американскими инженерами и эксплуатационниками космической техники — очень даже. Обратить их внимание между делом на опасность экспериментов в камере при пониженном давлении, если люк открывается наружу, быть может, тем самым предотвратить смерть экипажа Вирджила Гриссома.

С ним тоже хотел познакомиться. При росте сто семьдесят сантиметров, если перевести их футы и дюймы в европейские меры, он был… нет, не самым высоким, наоборот, наиболее низкорослым из первой семёрки американских астронавтов. Его первый полёт, в Союзе названный «суборбитальным», т.е. без выхода на замкнутую околоземную орбиту, проходил так, что мой стоило бы отнести к лёгкой прогулке. «Случайно» оказалось, что спасательный вертолёт не способен поднять спускаемый аппарат «Меркури» из воды, ибо мешает антенна. Второй пилот антенну обрезал, но в кабине «Меркури» самопроизвольно открылся люк, и корабль пошёл на дно, утягивая пристёгнутый вертолёт за собой. Гриссом сумел выбраться, но его скафандр набрал воду. Лишь чудом и в последний миг спасатели успели избавиться от космической капсулы, погрузившейся на глубину, не утопили вертолёт и вытащили из волн практически захлебнувшегося астронавта. Если бы полёты на кораблях «Восток» и «Восход» готовились столь же «тщательно» как и в NASA, мне бы не хватило мужества согласиться.

Глава 8

8

Поскольку тесть заставил олуха-шурина оставить у нас все до единой иностранные пластинки на длительное хранение, то есть навечно, а я приволок целую сумку из США и ещё десяток конвертов с Кубы, мы теперь считались обладателями довольно приличной для шестьдесят третьего фонотеки. Алла позвала брата на ужин по поводу моего возвращения из турне, поставила пластинку на радиоле, и мы с ней принялись плясать, отчаянно импровизируя, никто не знал танца, соответствующего песне из шестидесятых годов девятнадцатого века, автор неизвестен, но мой ему респект — и за слова, и за музыку.

Go down, Moses,

Way down in Egypt land,

Tell old Pharaoh,

Let My people go.

Хрипловатый негритянский голос Луи Армстронга уговаривал Моисея сходить к фараону и упросить его отпустить из Египта народ израилев, что по советским меркам было чистейшим диссидентством в виде религиозной пропаганды. Но запретное для простого люда сходит с рук привилегированным, Ксюша радостно и невпопад прыгала вокруг папы с мамой. Женя сидел на диване, по вновь округлившимся после зимнего стресса щёчкам текли слёзы, сквозь всхлипы донеслось:

— Как прекрасна эта музыка! Услышав её, не страшно и умереть.

Мы с Аллой заржали, диссонируя с высоким пафосом сказанного. Песня, слов нет, хороша, но это же обыкновенная попса. Прослушав ещё несколько пластинок, олух так обрыдался, что я ему протянул стакан воды против обезвоживания.

Уж эти фанаты… Неужели зачастит к нам каждый день, а у радиолы поставит свечку как у алтаря?

Случилось иначе, Женя принялся клянчить у своего папы сто сорок пять рублей новыми на покупку комбайна «Дніпро-11», это такой гробик с большим ламповым радиоприёмником, а вместо деки проигрывателя сверху установлен магнитофон. Студент вознамерился затащить это счастье нам в квартиру и переписать на магнитную ленту американскую фонотеку, хотя бы выборочно.

Марат сохранил достаточно здравомыслия, чтоб позвонить мне, раскрыть сыновий план и посоветоваться.

— Тестюшка, а ты не исключаешь вариант, что твой предприимчивый сынок начнёт покупать в универмаге бобины с лентой, переписывать на них музыку, а потом перепродавать на два рубля дороже, организовав подпольную звукозаписывающую студию на дому первого лётчика-космонавта СССР?

Отец предпринимателя выдал восклицание, не делавшее ему честь ни как коммунисту из номенклатуры обкома, ни мусульманину. Зато чуть успокоился, спустив пары.

— Хорошо, что предупредил. Спасибо, Юра!

— Только ему не говори, что я надоумил. Лучше пусть будет: родительское сердце подсказало.

— Конечно!

— За примерное поведение разрешу ему навещать сестру, пока я в командировке, и слушать реакционно-упаднический джаз хоть до посинения. Благо дом добротный, звукоизоляция в порядке.

— Спасибо!

Спасибо менеджеру АВС за тот презент у трапа Ил-18.

А олух за столь частую возможность висеть у радиолы пусть благодарит Королёва. В мае шестьдесят третьего я поставил рекорд местных командировок, мы утрясали стопятьсот проблем, связанных с запуском «Луны-4» и подготовкой пилотируемого полёта «Восхода» с двумя человеками на борту.

Причём, скажу откровенно, однажды, добившись устранения очередного замеченного промежуточным контролем косяка, я вышел из сборочного цеха в Подлипках, сел под грибок около урны и впервые за много лет гнал от себя настойчивое желание закурить. Моя роль невелика, значение — тоже, но вот как-то удалось нажать мелкие кнопочки и подтолкнуть процессы, благодаря которым советская космонавтика прогрессирует быстрее. Но количество пусков непилотируемых аппаратов даже уменьшилось! Чем меньше ракет улетает за пределы атмосферы, тем меньше накапливается опыта. Тем выше вероятность аварии.

Послезнание девальвируется. Я не в своём прошлом, а в параллельном мире, где у Хрущёва два сына стали конструкторами ракетных систем, КГБ успешнее добывает американские секреты. Не знаю, чем вызвано раннее смещение Никиты Сергеевича и замена его Шелепиным, а не Брежневым. Или моим непродуманным вмешательством, или всё же особенностями данного мира.

Уже сейчас знаю, что не будет Карибского кризиса, при Шелепине решено усилить ракетную группировку на территории СССР, не вдаваясь в трения с американцами. Готовится встреча на высшем уровне, но никакой «разрядки» не наступит, потому что новости об усилении американского присутствия во Вьетнаме идут по нарастающей, скоро они ввяжутся в бои в воздухе и на земле, наша сторона увеличит помощь северянам, что никак не сблизит Москву и Вашингтон. А как только мы сядем на Луну, американцам вообще попадёт шлея под хвост! Последствия прогнозировать не берусь, сделаем — увидим.

Только чтобы за торопливость не пришлось расплачиваться человеческими жизнями.

Космический корабль «Союз» уже готовится вчерне, «Восход» в этой версии представляет нечто половинчатое — по функциональности близкое к нему, но с единственным обитаемым объёмом. Ракета «семёрка» в варианте для «Восхода» снабжается более мощной третьей ступенью.

Американцы предпочитают сотни попыток что-то провернуть на земле, потом пробовать на орбите, мы, как завещал Ленин, пойдём другим путём: проверять сделанное в космосе, потому что не обязаны отчитываться перед общественностью и налогоплательщиками за неудачу. В известном мне прошлом «Сатурн-5» не подвёл ни разу, нам плевать, пусть ракета «Союз», не продолжательница «семёрки», а тяжёлая, громко взорвётся и два, и три раза. Зато не потребуются годы изнурительных стендовых испытаний, космос — он как увеличительное стекло, выявляет самые неожиданные дефекты. Тем более у нас все американские протоколы на руках.

Двухпусковый вариант миссии «Луна-4» раз за разом сдвигался по срокам вправо, счастье, что наш естественный спутник всегда рядом, и не нужно ловить узкое окно возможностей как для миссии на Марс. В нынешней версии первым взлетает лунный спускаемый аппарат и вместе с опустошённой третьей ступенью ждёт на орбите. Через сутки запускаем второй, это летающий танкер, заправочная арматура уже интегрирована в стыковочное устройство штырь-конус. Именно она сейчас доводится до ума в Подлипках и вызывает больше всего нареканий в надёжности, оттягивая желанный момент старта. Мишин, заместитель Королёва и ответственный за лунный корабль, напоминает того персонажа, что упал с лошади и жалеет, что у него лишь две руки — не хватает, чтоб прижать ладошки ко всем ушибленным местам.

Вроде бы отполировав с местными кулибиными последние штрихи, я поплёлся докладывать Королёву.

Он встретил меня с видом фокусника, готового вытащить кролика из шляпы. На самом деле, достал старый и хорошо известный мне чертёж печально известной Н-1. Неужели реинкарнация?

— Юрий! Поскольку результаты по РД-700 обнадёживают, мы даже немного обогнали американцев по устранению автоколебаний в камере сгорания, я, чтоб сэкономить силы, вернулся к прежнему проекту. И, ты знаешь, можем намного срезать угол! Смотри сам. Мы думали ставить на первую ступень Н-1 целых тридцать двигателей, чтоб развить суммарную тягу свыше пяти тысяч тонн в вакууме, и восемь аналогичных на вторую ступень.

— Чьи вибрации, как не гаси их, сложились бы и растрясли конструкцию до разрушения.

— Погасили бы! — самоуверенно заявил Королёв. — Но возились бы дольше. С американской помощью, спасибо дяде Сэму, так сказать, двигаемся семимильными шагами. От Н-1 остаются только некоторые конструктивные идеи, ты её почему-то не любишь, не переживай. Самое главное, в столь большой конструкции невозможно сохранить прежнюю основу по образу «семёрки»: стенки топливных баков — они же и стенки ракеты. Расчёты показывают, что целесообразнее собрать каркас, наполнить его сферическими баками и закрыть тонкой обшивкой. В массе проигрываем, что придётся компенсировать запасом тяги, но выигрываем в технологичности.

— Не переживаю. Обидно, что такие вещи прошли мимо.

И вообще, что там особенно переживать. В астрономически затратной американской программе «Аполло» более девяноста процентов затрат ухнуло на научно-исследовательские и конструкторские работы, расходы на каждый отдельно взятый пуск относительно невелики. Нам результаты их НИОКР падают в руки даром, не считая зарплат сотрудникам КГБ и каких-то премий агентуре, это точно не миллионы долларов. «Всё украдено до нас», говорил персонаж известного фильма, так вот, не всё. Процесс успешно продолжается.

— Мы успели прикинуть, пока ты грелся на Варадеро, — он пресёк моё возмущение, мол, неужто шуток не понимаешь. — По примеру «семёрки» шесть двигателей по периметру, это ускорители, первая ступень для подъёма на восемьдесят пять — девяносто километров. Одновременно работают четыре двигателя второй ступени. Больше шести тысяч тонн у земли, под семь тысяч в вакууме! Для третьей ступени достаточно одного двигателя, он будет у нас в руках скоро, потому что используются находки от РД-700. Понятно? На многопусковой схеме мы отработаем лунный корабль, его возвращение на орбиту, а к пилотируемому запуску с посадкой будет готов «Союз»!

Я не поверил. На какой же год брать билет на Луну? На восьмидесятый, вместо Московской олимпиады?

Наслаждаясь эффектом, главный развернул чертёж другого тяжеловоза, и по детальности проработки было очевидно — это не эскиз, а основа для создания рабочих чертежей. Да, шарообразные баки среди ажурного каркаса, а не цилиндрические, как в первой ступени «Аполло».

— И вы держали меня в неведении.

— Прости, Юра. Семичастный меня строго предупредил: ограничить твой доступ перед полётом в США. Не смотри волком, никто не ждал, что сбежишь. Но тебя могли выкрасть, накачать психотропами. Мало ли…

— Из-за этого «мало ли» я не попал в Хьюстон и на мыс Канаверал. Там шлялись только наши политики и журналисты. Я наверняка разглядел бы что-то важное, от них ускользнувшее.

— Наверно. Но вряд ли.

То есть по шпионским каналам Главный получает куда больше, чем я бы разнюхал. Не проверишь и не опровергнешь.

— Когда огневые испытания?

— Ускорителей — в июле только статические. Не позже августа полетят ускорители, пока как отдельные ракеты. Вся сборка поднимется не ранее конца шестьдесят третьего — начала шестьдесят четвёртого. Ты пойми, для этого колосса нужна отдельная стартовая площадка. Вторая ступень, даже без ускорителей, нетранспортабельна. То есть её окончательная сборка и прожиг будут осуществляться на Байконуре.

— Выходит, и начало шестьдесят четвёртого — проблематичная дата. Какой сборочный цех, это же аналог «Южмаша» на Байконуре, не только корпуса, но и инфраструктура, городок для рабочих, для обслуживания этих рабочих, очередная стройка века. То есть пилотируемый облёт Луны…

— По многопусковой схеме. С пребыванием в космосе до десяти дней. К тому же человек впервые выйдет за пределы магнитного поля Земли. Что его там ждёт — никто не знает. Перед тем к Луне слетает сознательная советская обезьяна.

Положительно у него было хорошее настроение. Лёгкий стёб в духе «советская сознательная» слышал от него впервые.

— Если она такая «сознательная», почему её не поместить в «Луну 4», узнаем, как организм себя чувствует вне магнитного поля. Да, погибнет.

Улыбка на широком лице Главного погасла.

— Запретили. И знаешь из-за кого? Из-за тебя! Наплёл в Вашингтоне, как американцы животных мордуют, и нам с Келдышем товарищ Громыко заявил: никаких зверушек. Даже втихую от прессы. Международный имидж СССР, понимаешь ли.

— Я сглупил?

— Слышал твоё интервью. Тебя взвели, ты разгорячился, всё ясно. Что сделано, то сделано. Живодёрство ушло в прошлое, теперь нам позволены только пуски с возвратом скотинок. Автоматическая необитаемая станция, потом с обезьяной и только за ними пилотируемая людьми. И с ними проблема.

— Я знаю. Похоже, первый состав полетит по второму разу, кроме Титова.

— Сам тоже хочешь, хитрец. Сам посмотри на кандидатов и мне расскажи, хорошо?

Обширная программа пилотируемых пусков на «Восходах», а потом на тяжёлом «Союзе», в том числе с созданием долговременной орбитальной станции, потребовала увеличения отряда космонавтов человек до тридцати. Но Карпов, Галлай и Каманин в один голос утверждали: вторая партия лётчиков-истребителей оказалась хуже по состоянию здоровья, более того, обсуждался вопрос о возвращении ранее выбракованных. Меня это удивило. Многие из наших писали рапорты на перевод для «освоения новой техники», в большинстве случаев не зная, что предстоит. Только мы с Шониным переехали в Москву с Севера, остальные тогда были из вполне комфортных по климату мест. Сейчас ожидался, но не оправдался наплыв кандидатов.

— Обещаю. И рискну задать ещё один вопрос перед тем, как уточнить у Келдыша. Если перспектива воспроизведения F-1 и доведения его до ума — дело нескольких месяцев… Неужели ядерщики не вспомнят о ЯРД?

— Вспомнили. Пять-шесть таких ЖРД, как американский, достаточно для ракеты, выводящей на орбиту ядерную ступень.

— И? Они возобновили эксперименты?

Я влезал в уж очень секретные секреты, но не из праздного любопытства. Во-первых, бюджетный пирог не безграничен, наоборот — весьма ограничен. Если на текущий год даже американский конгресс срезал полмиллиарда с финансирования NASA, подтормаживая тем самым программу «Аполло», что о нас говорить?

И второе. ЯРД, он же ядерный ракетный двигатель, последние годы был любимой, но неосуществимой мечтой военных. Тяжёлая военная орбитальная станция с почти неограниченной возможностью маневра соблазняла их как заманчивый приз. Учёным гипотетический ЯРД интересен как силовой агрегат для космического буксира, таскающего полезную нагрузку с низкой околоземной орбиты к Луне, Марсу, Венере и обратно.

Принцип его работы несложен, в активную зону подаётся аммиак, он разогревается до трёх тысяч градусов и с чрезвычайной скоростью вылетает через четыре сопла, эффективность такой установки куда выше, чем у ЖРД.

Но есть одна проблема. Точнее, не одна, но основная: из сопел валит крайне радиоактивный газ. Мягко говоря, не самое экологически чистое решение.

И у нас, и в США вызрела очевидная идея: затащить ракету с ЯРД на низкую орбиту за счёт ординарного химического двигателя. Она отложилась в долгий ящик по очевидной причине — отсутствия ракеты-носителя с тягой свыше трёх тысяч тонн и соответствующей грузоподъёмностью, что в СССР, что за океаном.

Как по мне, то я против. Нынешняя лунная гонка подогревается почти исключительно соображениями национального престижа, а не экономической и научной целесообразностью. Я рассчитывал совсем на другое, когда вводил в уши Королёву, а потом Келдышу об ускорении отечественной лунной программы, те убедили Хрущёва, а потом Шелепина продолжать. Думал, что следующий этап советско-американской заочной дуэли произойдёт много позже, у Советского Союза появится время на перестройку… фу, нет, ужасное слово, лучше — на реорганизацию экономики с переводом на рыночные рельсы. То есть чтобы косыгинские реформы не тормозились, как при Брежневе, а развивались, ручное управление хозяйством свелось к необходимому минимуму. Производительность труда выросла бы, позволив больше мощностей выделить на производство предметов потребления, а не средств производства. Пусть я наивен, но никто не придумал иного способа модернизировать социализм, не впуская в него частную собственность. Продолжение космической гонки после нашей победы в лунной приведёт к попыткам американцев достичь Марса задолго до всяких старшипов Илона Маска. Пусть перенапрягаются и душат свою экономику.

Вот только моё «против» ничего не значит. Заполучив F-1 и первую ступень для «Сатурн-5», американцы, опозоренные на Луне, используют лунную ракету для вывода на орбиту ступени с ЯРД. Это ещё не прямая дорога к Марсу, но очень конкретный первый шаг. Мы, выходит, не вправе отложить свой, ответный. И так до бесконечности. Точнее — банкротства. Чьего? Того, кто слабее на старте.

— … Юрий, ты уснул?

— Простите. Отвлёкся на словах о возобновлении экспериментов.

— Много они не наэкспериментируют. Уж очень большой радиоактивный выхлоп. Но одна из первой работоспособной серии ракет «Союз» заранее зарезервирована под вывод корабля с ЯРД.

— Узнаю наших! Несуществующая ракета забронирована под несуществующий корабль, небось — специальным постановлением ЦК и Правительства. Но если надо — сделается и то, и другое. Сергей Павлович! Это же такой виток конкуренции с американцами, что нас без штанов оставит.

— Что я могу сказать? Человечество вдруг начало рваться в космос гораздо быстрее, чем хотелось нам, первым ракетчикам СССР. По уму, надо искать контакты с американами. Тот же лунный полёт организовали бы вместе и легче, и дешевле, и веселее, — Королёв вздохнул. — Только он становится никому не нужен. Кому мы утрём нос совместным проектом с США — Лаосу? Марокко? Португалии? Смысл пропадает, с ним и финансирование.

По пути в Звёздный я переворачивал в голове полученное от Королёва, долго не мог успокоиться. Хорошо, что самому не нужно вращать баранку.

К несомненным плюсам нынешней лунной программы СССР стоит отнести её скромность и рациональность. Проект Н-1 предусматривал возможность забросить на селеноцентрическую орбиту какое-то кошмарное количество полезной нагрузки. Зачем столько? Разве что сразу для освоения Луны, создания постоянной орбитальной станции и периодически навещаемой базы на поверхности. Одноместный аппарат и возвращаемая на Землю ступень с двумя космонавтами значительно меньше и легче. На фоне Н-1 даже челомеевский «Протон» смотрится чем-то компактным и достаточным.

Что плохо, так это «творческое» переосмысление скоммунизженного в США. Те строят ракету с пятью двигателями F-1 первой ступени и используют весь внутренний объём рационально, даже без стрингеров на баках, жёсткость обеспечивается наддувом. Во сколько раз возрастёт общий объём, если хранить топливо и окислитель в сферических ёмкостях? Навскидку — в полтора-два раза. Масса тоже не уменьшится. Уж если конкуренты что-то придумали лучше — скопируйте и радуйтесь. Недаром Сталин, когда в КБ Туполева сдирали бомбардировщик Б-29, под страхом ГУЛАГа запретил вносить любые «усовершенствования». Ту-4 сохранил в первозданном виде даже технологические отверстия.

Что бы там ни было, для реализации проектов нужны ресурсы, а они всегда в дефиците и берутся из того же народного хозяйства, где самому народу не остаётся порой даже прожиточного минимума. Я никогда не забуду визит в Новочеркасск летом прошлого, шестьдесят второго года, оттуда просочились слухи о недовольстве рабочих из-за повышения цен, и самого популярного персонажа отправили в город разрядить напряжение. Там стихийно вспыхивали протесты, грозившие перерасти в серьёзные беспорядки.

Встреча с представителями трудовых коллективов в Новочеркасске в корне отличалась от сотен других встреч лётчика-космонавта с советскими людьми. Она прошла в Доме культуры, преимущественно там были рабочие с Новочеркасского электровозостроительного завода, местная партийная и исполкомовская номенклатура в президиуме собрания тщетно пыталась скрыть испуг под напускной суровостью.

Вместо вопросов «как оно в космосе», я слышал совершенно иные реплики.

— Слыш, майор! — с первого ряда поднялся крепыш с потухшей папиросой во рту и синими зэковскими наколками на руках. — Ты вот скока получаешь?

— Как и все в ВВС — за звание, должность и выслугу лет. Не больше, чем другие военные.

Я не кривил душой. Какой бы уникальный статус не имел первый космонавт планеты, тот же Каманин или любой другой генерал, начиная от генерал-майора, получает куда больше. А генералов и адмиралов у нас — тысячи.

— Хватает?

— Вполне. Вы к чему клоните, товарищ?

Он хохотнул и перебросил папиросу в другой угол рта.

— А мне нихрена не хватает! Сто пять рублей новыми, жилья нет, тридцать отдай за комнату, да ещё за облигации государственного займа — вынь да положь! Скорее зубы на полку положу. Так я один. А вот Матрёна нормировщицей работает за восемьдесят рублей, муж умер, как она с двумя мелкими? Скажи, Матрёна!

Она и сказала. Председатель исполкома думал было милиции командовать «фас» после её слов, но я его удержал.

— Товарищ Матрёна… как вас по отчеству?

— Тимофевна я.

— Давайте по порядку, Матрёна Тимофеевна, и все остальные товарищи, послушайте. Я, конечно, не специалист в финансах и экономике. Родился в таком же маленьком городке как Новочеркасск, бедствовали, особенно в войну, когда немцы пришли. Расскажу вам так, как сам понимаю положение дел, а вы уж за себя думайте-решайте, хорошо?

— Чо там думать! Бастовать надо! — донёсся чей-то выкрик с задних рядов, но крикуна зашикали. Авторитет Гагарина был достаточен, чтоб меня хоть выслушали.

— До войны что-то успели отстроить, порушенное в Гражданскую. Отец дом сложил, жили хорошо. Село под Гжатском. А немцы нас выгнали, сволочи, мы ютились в землянке, в холоде. Как с голоду не померли, до сих пор не понимаю, отощали, прозрачные были, пока Красная армия не пришла. Немцы, отступая, спалили наш дом. Простите, что так долго, сейчас поймёте, к чему я клоню. После войны правительство решило: надо сначала защититься, чтоб больше никто не мог разрушить построенное, выгнать на мороз. Потому лет пятнадцать всем пришлось туго. Думаете, на космос деньги ушли? Нет. Моя ракета создана как военная, чтоб нести водородную бомбу. Американцы точно знают: вздумай они напасть, наши водородные бомбы упадут на них. Но ракета «Восток» имела большой недостаток: её долго готовить к старту. Сейчас Советский Союз получил новые ракеты, в любую минуту способные взлететь. Время затянутых поясов закончилось! Правительство приняло программу, будет гораздо больше производиться продуктов и товаров народного потребления, строиться жилья, а люди получат больше денег. Но, думаю, каждый из вас хочет спросить: программа — это здорово, а что мы будем есть прямо сегодня на ужин? И завтра, а не через месяц и не через год?

— Правильно! — донеслось из зала.

— Насколько я смог понять, на электровозном заводе ситуация хуже, чем в среднем по отрасли. Что-то исправить нужно немедленно, а не ждать результата реформ. Забастовка, товарищи, ничего не решит. Зачинщиков накажут. Завод могут и закрыть, хотя бы на время. Останетесь вообще без ничего. С Советской властью нужно дружить, взаимодействовать, а не бороться против неё.

— С этими боровами — дружить? Юрий Алексеевич, сами на них посмотрите, особенно на того, кто справа от вас, — говоривший сидел в первом ряду, он, в отличие от самого первого, блатных замашек не имел и татух на видных местах не носил.

Правду сказал. Сидевший от меня справа чиновник довольно среднего роста и вправду весил больше центнера, комплекция кабана на убой.

— Советская власть, товарищ, не ограничивается местным исполкомом и комитетом компартии. Я вижу, что товарищи из Новочеркасска не смогли решить ваших проблем или не захотели их решать. Сам тоже не вправе выделить вам финансирование на строительство жилья, улучшение условий труда и повышение зарплаты. Но! К Гагарину прислушиваются. Меня уважают даже больше, чем, по моему мнению, заслуживаю. Сегодня же выезжаю в Москву, напишу докладную записку в ЦК КПСС и в профильное министерство. Очень надеюсь, меня не пошлют далеко в неведомые дали, иначе отправлюсь лично к Шелепину. Товарищи! Но прямо завтра, как бы удачно ни оправдались мои усилия, вы улучшений не почувствуете, не буду вам врать. Потребуются недели, а то и месяц-два.

— А если через месяц ничего? — буркнула Матрёна Тимофевна, хорошо хоть без мата и на два тона ниже, чем во время её первого эмоционального спича.

— Тогда скажете всем, что Гагарин вас подвёл, он — балабол и пустомеля.

Последние слова бросил умышленно. Когда… нет, не отраслевой министр и не секретарь в соответствующем отделе ЦК, а Семичастный читал мой доклад, там красной нитью прошло: нельзя ронять имидж первого космонавта. В итоге из ЦК КПСС в Новочеркасск прибыла комиссия, откуда-то нашлись деньги и на закладку жилого дома для электровозостроителей, и на матпомощь. А я был вынужден тщательно отбиваться от просьб походатайствовать за кого-то в очередной раз. Предотвратил Новочеркасский расстрел и, наверно, отмолил какую-то часть грехов перед богом, закинувшим меня в пятьдесят седьмой.

Но оставим за бортом личные счёты со всевышним, если он существует, верю в него с трудом. Одной только гордостью за космос советский человек не накормит и не согреет детей. Экономика перенапряжена непроизводительными статьями расхода. А тут ещё мы с Королёвым со своим лунным проектом…

Глава 9

9

Отпуск провели на Смоленщине. Я уговорил охрану «девятки» на время оставить меня в покое и охранять издали. В общем, в Гжатск поехали на «волге», вторая «волга» маячила в зеркале заднего вида. Алла получила-таки водительские права, но за руль сесть не решалась, пока в салоне дети, пасла их на заднем сиденье. Прожорливой птичкой управлял сам, чувствуя некоторую растренированность, привык полагаться на служебный транспорт с водителем.

Ксюша впервые попала в деревню, для неё лошадь, корова и коза были столь же экзотичны, как космическая ракета. С животными ладила плохо, лезла к ним играться, но собаки на неё лаяли, коты шипели и сбегали, козы пытались боднуть. Что поделаешь, типично городской ребёнок.

Оставляя детей на бабушку, отправились впятером по грибы — мы с Аллой, оба брата и сестра. Вся родня с необычайной готовностью бросала дела, брали отгулы на работе из-за нашего приезда, приятно, но слегка неудобняк. Гэбисты, предупреждённые заранее, тоже старательно изображали грибников, держась на удалении.

Улов был хорош, по мнению Бори. Мы с Аллой переглянулись, понимая друг друга без слов. Собирали только белые и подосиновики, за три часа наполнили лишь по половине корзины, слёзы по сравнению с Севером, там бы успели дважды смотаться в сопки и обратно, навьюченные как пара верблюдов.

Зато здесь присутствовал спортивный интерес.

Сложили добычу в багажник, предварительно достав оттуда припасы. Костёр, котелок, в кипящую воду полетело мясо. Затем картошка, лаврушка, горошины перца, ещё какие-то приправы. Алла занималась готовкой и дома, ничего особенного. Но в ароматном хвойном лесу на поляне, с черничником в подлеске, под журчание речки, текущей рядом, под небом, украшенном кучевыми облаками, это было совсем иное дело, чем под крышей квартиры. Освобождённый от каких-либо полезных обязанностей, я просто растянулся на покрывале, закинув руки за голову. Как же хорошо…

Борька опустился на корточки рядом.

— Нравится? Что же не приезжаешь чаще?

— Жизнь такая. Сам знаешь, даже с родителями Аллы познакомил вас только через два с половиной года после свадьбы.

Он украдкой глянул, убедившись, что она не слышит.

— Мы так удивились! Ты взахлёб рассказывал о Валентине! Вдруг и девушка другая, и ты…

— Тоже другой? — я ступил на тонкий лёд, ощутив, что прелесть летнего дня улетучилась. — Наверно, другой. Авиация, космос. Ответственность. Чёртова всенародная популярность, надоевшая до бениной матери. Боря, учти, ты столько не пережил и, конечно, изменился меньше по сравнению с тем Борькой, которого помню до отъезда в Саратов. Повзрослел, да. Признай, внутри мы те же пацаны, что прятались от немцев в землянке.

Он вздрогнул. Больше всего не хотелось, чтоб мрачное воспоминание он попытался перебить радужными «а помнишь» из более светлой поры. Я поднялся и шагнул к Алле, делая вид, что спешу на помощь.

Нельзя расслабляться! Никогда. Я воспринимаю их как родню, но ничто меня не убережёт от разоблачения, если хоть что-то потребуется вспомнить из тех времён, когда необходимо знать подробности жизни настоящего Гагарина до авиаучилища.

Для себя сделал выводы и отмалчивался в бане с отцом и братьями, в остальное время старался постоянно находиться ближе к Алле. С ней проще, все воспоминания с ней — общие, реальные, ничего не нужно выдумывать.

Алла заходила в парную с мамой и моей сестрой во вторую очередь, когда пар ослаб. Мы же оттягивались на максималках.

Частный дом, выделенный родне сразу после первого космического полёта, бани не имел. Батька мобилизовал обоих пацанов, её отстроили из толстого соснового кругляка, позволив себе некоторый шик, и баня вышла на славу, здоровенная, вполовину деревенской избы-пятистенки по площади. В ней была парная, моечная и общая комната со столом, скамьями и вешалками для одежды.

Сам процесс подготовки к банному таинству, для многих горожан забытый или вообще чуждый, представлял целый ритуал. Растапливалась печь, причём топка выходила в моечную. Над печью находилась здоровая бочка литров на двести, наполняемая из шланга, вода в ней нагревалась почти до кипения, вторая бочка хранила холодную воду.

Старший брат наполнял ушат, бросал в него веники, непременно берёзовые для мужчин и нежные дубовые для женщин, оставлял в парной, они мокли несколько часов. По стенкам висели пучки ароматных трав. Когда температура поднималась, Валентин брал луковицы, шинковал их на тонкие дольки и раскладывал по полкам. В первый заход в парную аж глаза резало от лукового духа, но он очень быстро иссякал, а брат убеждал, что это народное средство, очень полезное для профилактики простуды. Поскольку Алла находилась далеко, апеллировать к её медицинским знаниям я не мог и мужественно терпел.

Первый раз просто сидели, тихо переговариваясь. Батя затем предлагал: поддадим? И, не дожидаясь ответа, брал воду из бадейки деревянной кружкой, кидал на раскалённые камни, она шипела, голову и плечи окатывало жаром. От пара и воды брёвна на стенах и доски полок скоро потемнеют, но пока они были свежими и светлыми, хранили особый аромат, а в первой комнате сосна ещё сочилась живицей.

В первый заход не трогали веники, держались, сколько мочи хватало. Когда «поддача» отца делала пребывание невыносимым, мы соскакивали вниз и шуровали к двери, сверху неслось отцовское «слабаки», он выходил лишь через пару минут в триумфе от победы.

Никакого душа эта баня не знала, каждый выливал на себя бадейку воды, она комнатной температуры, но по контрасту казалась ледяной. Я воображал, что вода шипит на теле, словно попав на раскалённый докрасна металл, тем более все мы были раскрасневшиеся.

Пили кваску, отдыхали — и снова в пекло. С третьего раза взялись за веники. Я на правах дорогого гостя только подставлял спину, Валик стегал меня с двух рук, приговаривая: «проси пощады».

И только после этого налегали на еду. Картошка с салом, луком и чесноком, капуста из бочки, пиво «Жигулёвское» из трёхлитровых банок… Жизнь удалась!

Отдохнули прекрасно, перезарядились, Алла и дети тоже были счастливы. Я прикопил некоторый запас прочности, сразу же потребовавшийся после отпуска.

Возвращение в Москву повлекло стрессы — на Совете главных конструкторов. Собрались в Академии наук, Келдыш, председательствовавший на заседании, дал сначала выговориться корабелам, чтоб потом не слышать стандартные упрёки, что ракетчикам уделено избыточное внимание.

Мы сидели рядом с Королёвым. Я протоколировал.

— Юра! Смотри на Валентина Петровича. Что с ним случилось?

Он был прав, Глушко прямо-таки светился.

— Понятия не имею. Похоже, его распирает. Надеюсь, Мстислав Всеволодович даст ему слово, узнаем.

Келдыш первым кивнул Королёву. Тому было чем отчитаться: продолжается подготовка к старту с посадкой корабля на Луну в беспилотном режиме, а также пилотируемые полёты обновлённого двухместного космического корабля «Восход», рассчитанного на сложные маневры на орбите и выход человека в космос. Ожидаемо, никаких сюрпризов. А вот Глушко явно рассчитывал произвести впечатление.

— С использованием некоторых наработок по РД-700 наших коллег, на «Южмаше» в инициативном порядке из сэкономленных материалов собран особо мощный жидкостный ракетный двигатель с гептиловым топливом. Как вы знаете, его применение вместе с тетраоксидом диазота в качестве окислителя значительно выгоднее энергетически. Не нужны криогенные технологии, установка проще, двигатель выдержан в тех же габаритах и тяжелее всего на одиннадцать процентов, чем РД-700, зато разовьёт в вакууме до тысячи тонн тяги!

— В теории? — уточнил Келдыш.

— В теории, — подтвердил Глушко, ничуть не смутившись. — Мы провели огневые испытания не на полной мощности. Главное в возможности гасить автоколебания в диапазоне от пятнадцати до тридцати герц. Наши учёные давно оставили опыты с керосиновыми смесями и сосредоточили усилия на высококипящем топливе, процессы сгорания изучены. Если получим минимальное дополнительное финансирование в пределах двухсот миллионов рублей, мы выведем РД-1000, таково внутризаводское обозначение агрегата, на полную тягу к Новому году, к эксплуатационному состоянию в шестьдесят четвёртом! Товарищи, мы вышли на прямой и довольно близкий путь к отечественной сверхтяжёлой ракете. Но это ещё не всё. Мы проанализировали проекты ОКБ-1 и остановленную разработку ОКБ-52 — ракету УР-500. Расчёты показывают, что конструкция товарища Королёва с шаровыми ёмкостями — не самое рациональное решение. Выпускаемые на «Южмаше» баллистические ракеты, как и временно отложенная УР-500, а также американские наработки по программе «Аполло», рассчитаны на цилиндрические ёмкости, одновременно сопряжённые конструктивно с корпусом ракеты.

— Не совсем так, — прошептал Королёв, но я внимательно слушал Глушко.

— Даже двухступенчатая ракета с одиночным двигателем РД-1000 и уменьшенным на второй ступени обеспечивает вывод полезной нагрузки более десяти тонн на низкую орбиту. Она обойдётся гораздо дешевле и в НИОКР, и в отдельных пусках, чем любые другие тяжёлые, разрабатываемые и в СССР, и в США.

— Тысяча тонн — теоретический предел для одиночного двигателя? — уточнил Келдыш. — Тогда для грузоподъёмности на уровне остановленной Н-1 потребуется батарея двигателей.

— Конечно, — снисходительно улыбнулся Валентин Петрович. — Но давайте подумаем, сколько же хватит тяги и грузоподъёмности. При проектировании Н-1 заложены какие-то фантастические цифры. Вот теперь мы слышим от Сергея Павловича, сколько реально должен весить одноместный аппарат, предназначенный для посадки на Луну и взлёта с неё. Изделие ОКБ-1 гораздо легче, чем американский монстр «Аполлон», и по сравнению с умозрительным кораблём из ваших прошлых выкладок — тоже.

— Не путайте нас, Валентин, — влез Королёв. — Одноместный и наилегчайший корабль рассчитан на многопусковую схему с использованием проверенной ракеты «Восход». Тяжёлый — для освоения Луны, вывода на орбиту долговременной космической станции, отправки станции к Марсу и Венере.

И вот тут случилось.

— А насколько вообще необходимо ждать, пока с подачи ОКБ-1 отработаются все крайне сложные технические элементы полёта? Включая беспилотную стыковку и заправку из танкера? Даже самые поверхностные прикидки показывают, что ракета с РД-1000 за один раз доставит лёгкий лунный корабль к цели быстрее, главное — дешевле, чем система Королёва с несколькими пусками.

Я закусил губу и приказал себе внешне оставаться спокойным, хоть, возможно, стоило уже включить режим паники. Похоже, начнётся то, что казалось уже похороненным — одновременное развитие двух программ при более чем ограниченных ресурсах. Как результат, раньше полёта «Аполло-11» не вызреет ни одна.

— Позвольте? — я поднялся. — У нас имеется два комплекта. Разработки ОКБ-1 уже воплощены в металле, идут лётные испытания и всесторонние тесты. В течение ближайших месяцев мы испытаем систему мягкой посадки на Луну и выход в космос с перемещением космонавта из одного корабля в другой. Причём обе этих технологии необходимы, даже если корабль полетит на гидразиновом топливе. Второй комплект представлен лишь макетом двигателя, поверим Валентину Петровичу, что полученные им данные истинные и проверенные. Товарищи! Ничуть не сомневаюсь, что тяжёлая ракета нужна. Но её ожидание способно сорвать посадку на Луну первыми.

— Хорошо! — неожиданно легко согласился Глушко. — Беспилотная посадка на Луну, стыковка, переход космонавтов через открытый космос, эти эксперименты, безусловно, полезны. Но, по моему мнению, финансовые вливания в мощный керосиново-кислородный двигатель, как и тяжёлую ракету с такими двигателями и шаровыми ёмкостями, никакой пользы не принесут. Юрий Алексеевич! Прошу вас о беспристрастности. Вы сказали: «мы испытаем», то есть подчёркиваете свою принадлежность к объединению товарища Королёва?

О, это личное. Припомню. Не сразу, но огребёшь ответку. Я мстительный.

— Да, мы испытаем лунный корабль. И мы испытаем РД-1000. На этом месте я говорю за всю советскую науку. Прошу обойтись без намёков.

Он ухмыльнулся. Невидимая, но массивная корона, уже, наверно, упиравшаяся в потолок или даже проткнувшая перекрытие, ничуть не покачнулась.

— То-то же. Я полагаю, надо составить итоговый документ заседания Совета для передачи рекомендаций правительству.

Келдыш не подвёл.

— Всё это… чрезвычайно занимательно. Но какие-то долговременные выводы мы сможем сделать, только получив расчётную мощность от РД-1000. Керосин-кислородные развивают полную тягу, вопрос только в гашении автоколебаний, он постепенно решается. Позвольте мне высказать предложение обоим конструкторским бюро: представьте всю подготовленную документацию по двум тяжёлым ракетам — на керосине и диметилгидразине. Сравним проекты и решим, какое направление порекомендуем для выделения фондов. Валентин Петрович! Я подумаю, как обосновать выделение вам дополнительных двухсот миллионов. Юрий Алексеевич, заканчивайте протокол и давайте на подпись сопредседателям.

Что же, бумага всё стерпит. Настораживает слишком уж круглая и довольно крупная сумма, наверняка она эмоциональная. Технико-экономическое обоснование расходов Келдыш будет изучать с привередливостью старой еврейки-бухгалтерши. Лишнего Глушко не получит.

А ведь он во многом прав… И в излишней моей преданности Сергею Павловичу тоже, ведь должен болеть за всю советскую космонавтику в целом, невзирая на личности и тот бесспорный факт, что Королёв мне намного ближе и симпатичнее, чем Глушко.

Сергей Павлович был мрачен, с силой дёрнул себя за воротник, распуская галстук. Верхняя пуговица сорочки оторвалась и закатилась под его «чайку».

Я дождался, когда участники Совета рассядутся по своим тачкам и начнут разъезжаться. Королёв не спешил и нервно курил.

— Война… Почему я не подумал раньше? Ведь был же сигнал!

— Не томите.

— Глушко вытащил из ссылки Челомея. Он же не осуждён, его вывезли по устному приказу Хрущёва, утратившему силу после смещения. На вторых ролях на «Южмаше» так не развернётся, как в собственном ОКБ в Реутове, подчинённом Днепропетровску. Но позиции Валентина усилит. С РД-1000, если тот не наврал, а он может, Глушко превращается в серьёзного конкурента и точно не пожелает остаться в своей нише исключительно военных баллистических ракет.

— А их методы, вплоть до физического устранения…

— Тебя? Не бойся. Без Глеба и его всемогущего папочки они вряд ли рискнут.

Если я и боялся, то только за общее дело. Эх, если бы водородный двигатель на вторую ступень тяжёлой ракеты… Но про них никто и слушать не хотел, аргумент находился один и тот же: безопасность. Ракета «Восток» и «Восход» из семейства семёрки постоянно мерцает в мареве, этот эффект привносит испаряющийся кислород. Представив, что вместо керосина водород, и его облака перемешиваются с кислородными, составляя гремучую смесь, готовую рвануть от мельчайшей искры, от уроненного на бетон гаечного ключа, например, захочется бежать от стартового стола, сверкая пятками. Что говорит послезнание? Много чем заправляли ракеты, даже метаном, он вроде бы присутствует на Марсе, технологичен и не токсичен, но… Это в будущем актуально. Пока мало кто задумывается об экологии, а также о жизни солдат, на чей период службы выпадет перезаправка баллистической ракеты ядовитым топливом.

— Странно, Сергей Павлович, что никто не ввернул про ЯРД. Гидразиновая ракета да ядерный выхлоп…

— И не надо американам по нам стрелять. Сами потравимся.

Не прощаясь, Королёв плюхнулся на сиденье и зло хлопнул дверцей. Сегодняшнее заседание он засчитал себе в поражение, а терпеть проигрыши не любил и не умел. Хорошо хоть не поставил в упрёк, что я примирительно блеял «и нашим, и вашим», а не бросился на защиту ракеты «Союз».

Я сел в свою служебную. Как бы ни сложились дальнейшие отношения, на мне ещё висит подготовка космонавтов. Если ещё добавятся носители с «Южмаша», а Глушко запросто получит поддержку военных, и они начнут осаждать Президиум со своей стороны, количество пусков возрастёт, нужны экипажи. Поэтому вчерашний вечерний звонок о задержании двух кандидатов на полёты в космос пришёлся более чем некстати.

В обед я был на месте, туда же приехал Каманин — чернее тучи.

— Полюбуйтесь, Юрий Алексеевич! Их отдала комендатура. Оказали сопротивление патрулю на станции Чкаловская, находились в нетрезвом состоянии.

Теперь оба вполне протрезвели, смотрели угрюмо и затравлено. Понимали, что ничего хорошего им не светит.

— Что Одинцов решил с этими двумя героями?

— Ничего. Михаил Петрович только назначен вместо Карпова, не вполне освоился. Просил нас с вами высказаться. Что Титов куролесил — понятно, головокружение от свалившейся славы, исправился. Но эти двое? Куда вас понесло — в военной форме!

Парочка нарушителей стояла навытяжку перед столом в форме буквы Т в кабинете начальника ЦПК. Пока Одинцов, хозяин кабинета, решал какие-то вопросы, генерал занял начальственное место, я пристроился рядом. Поскольку вопрос «куда вас понесло» относится к разряду риторических, позволил себе уточняющие.

— Начнём с начала: по какому поводу пьянка. Аникеев?

— Товарища провожали — из ВВС Северного флота. Наш с вами коллега, Юрий Алексеевич.

— Иван, только не нужно приплетать солидарность северных лётчиков. Да, я тоже служил на Кольском полуострове. Но меня хоть раз уличили в появлении в нетрезвом виде? Филатьев, где и сколько выпили?

— В станционном буфете. Там водка на разлив, всего-то по сто грамм на каждого, воробьиный чих! Мы же не думали, что будем выпивать, форму не сняли. Неожиданно вышло.

— Того лётчика замели в комендатуру?

— Нет, успел на поезд, — заверил Аникеев. — А к нам подошёл патруль. Мы нормальные были, предъявили удостоверения. Но старлей с танкистскими значками унюхал запах. Завидно ему, что — космонавты, а он…

— Причём вы сами напирали, что космонавты, а тот — червь, по земле ползающий, — Каманин или догадался, или больше меня знал.

Аникеев держался ровно, Филатьев понурил голову. Значит, генерал попал в точку. Я бы на месте танкиста тоже взъярился бы. Поэтому не стал выгораживать, а решил прижать:

— Так, парочка смельчаков. Если Николай Петрович позволит, у меня есть предложение. Ищите старшего лейтенанта где хотите, извиняйтесь, пусть заявит, что сгоряча немного сгустил краски и не имеет претензий. Я буду ходатайствовать перед Одинцовым ограничиться взысканием, а не представлять на отчисление из отряда космонавтов.

Апелляция к Каманину прозрачная: Одинцов в его подчинении, если генерал сию секунду меня поддержит, начальник ЦПК никуда не денется — одобрит.

Филатьев округлил глаза, видимо, не верил, что дойдёт до изгнания из космонавтики. Ранее из отряда исключали по здоровью. Были случаи нарушения режима, но фактически это тоже по здоровью, употребляющий спиртное и пропускавший тренировки не в состоянии находиться в нужной форме. Вижу, парень готов перед тем танкистом на колени пасть, протягивая ящик водки в знак осознания и искупления, лишь бы не губить карьеру. Аникеев отказался наотрез.

— Майор! Ваше мнение по обоим? — спросил генерал.

Ох-хо-хо… Словно опять в Чкаловском училище, там я помкомвзвода, здесь практически в той же ипостаси под Одинцовым, а скорее под Каманиным, нужно решать судьбу неплохих, в общем-то, парней, а ещё думать об остальных…

— Представление на отчисление. В назидание другим. Более лёгкие дисциплинарные наказания в отряде применялись, но, видимо, не принесли желанного успеха.

Каманин кивнул.

— Аникеев! Филатьев! Ожидайте приказ. Свободны. Юрий Алексеевич, задержитесь.

Я, уже поднявшийся, послушно вернулся на место.

— Что-то ещё случилось, Николай Петрович?

— Пока ты ехал из Москвы, звонил Королёв. Не знаю, что там у вас произошло, но он настаивает, чтоб первый пилотируемый полёт «Восхода» сразу сопровождался выходом в открытый космос и переходом в другой пристыкованный корабль. Даже если запуск «Восхода» с людьми придётся отложить недели на три.

Эта новость была ещё тревожнее. Наверняка Главный перед звонком Каманину успел посоветоваться с Келдышем, один такую инициативу бы не проявил, потому что пилотируемый пуск согласовывается, образуется Госкомиссия, в общем, запускается долгая бюрократическая фигня.

Я без утайки рассказал Каманину о главных перипетиях на Совете главных конструкторов. Генерал — военный до мозга костей. Из тех, кто, сняв дома форму, обнаруживает лампасы прямо на коже ног, он даже в домашней ванне и в постели остаётся генералом. Кому как не ему интересно испытание тяжёлого носителя, выводящего на орбиту большую и долговременную военную станцию. Но Каманин прекрасно понимает и политическую важность первенствовать на Луне.

— Королёв хочет рискнуть. Как тогда, в шестьдесят первом, помнишь? Он настаивал отправить Титова на трое суток, я упёрся: только через мой труп. И кто оказался прав?

— Вы, Николай Петрович. Никто не мог знать, что у Титова индивидуальная непереносимость пребывания в невесомости. Её никак не могли выявить во время полётов на Ту-104.

— Именно! Планировали так: пилотируемый полёт «Восхода» с двумя космонавтами, отработка всех его основных систем, второй пилотируемый полёт, один космонавт покидает корабль через шлюз и несколько минут проводит в открытом космосе. И только на третьем — стыковка и пересадка! На каждом этапе нас ждут неожиданности, непредсказуемые до старта. То, что предложил Сергей Павлович, утраивает вероятность проблем.

— У нас ещё пуск «Луны-4».

— Да. Но там испытывается далеко не всё, что нужно в пилотируемом. Наконец, Аникеев был вторым дублёром Беляева. Какие замены?

— Последний вопрос немного проще, чем предыдущий. Первый дублёр у него Нелюбов, ставим первым номером. Заодно очередной рекорд: никто ещё не летал в космос дважды.

— Дублёр?

— Предлагаю себя. До возобновления занятий в академии месяц. Подтяну форму в наилучшем виде, мне полезно. И с Феоктистовым хорошо сработаемся, если выпадет лететь.

Костя Феоктистов был уникум — первый инженер-технарь из ОКБ-1 в отряде космонавтов, а не лётчик, вообще гражданское лицо. И, умереть — не встать, не член КПСС! Даже не мозг, просто беспартийный, как его пропустили — настоящее чудо из чудес. Личный протеже Королёва, наверно — поэтому. Не люблю пристроенных по блату, Константин — счастливое исключение.

Не меньше я удивлялся, что среди нас служит Боря Волынов, классный парень, с таким хоть в разведку идти, хоть в контрразведку. Но маму зовут Евгения Израилевна, её сестру, тётку космонавта, Ревекка Израилевна. А ведь состав первого набора лично отслеживал сам Хрущёв, юдофоб хуже некуда, наверно, ему специально подсунули неполные или слегка изменённые данные Бори, указав в национальности русский, по отцу. И в космос не пустили в числе первых, если бы самый главный начальник узнал про космического еврея, мало бы никому не показалось.

Приступив к усиленным тренировкам, я мало уделял внимания технике, её и так знал лучше автомата Калашникова, больше волновало — прослышит ли Алла, что муж снова намылился в космос, хоть шанс невелик, у нас ни разу не меняли первый номер на дублёра непосредственно перед стартом.

Здоровье не подвело. А вот техника очень даже.

Мои наработки по размещению заказов в ГДР, Венгрии и ЧССР использовались очень в малой степени, разбившись о сопротивление Государственного комитета Совета Министров СССР по электронной технике. Понятно, что развитие своего — весьма важная штука, полагаться на импорт — впадать в зависимость от импорта. Но в желании выиграть лунную гонку мы бы пошли даже на зависимость от чёрта-дьявола, или, что ещё хуже, Соединённых Штатов.

1 сентября, к отправке детей в школу, прозвучало сообщение ТАСС о выводе на околоземную орбиту станции «Луна-4» для последующего полёта к спутнику Земли. Через сутки с небольшим «Луна-4» состыковалась в телеуправляемом режиме с аппаратом «Космос», на самом деле — с космическим танкером для дозаправки керосином и окислителем. Если обычные граждане, ждавшие от звёздных новостей обязательно звёздных же триумфов, ничего особенно не испытали, мы, причастные к организации этой экспедиции, летали на седьмом небе от восторга. Первая в мире стыковка в беспилотном режиме, на радиоуправлении с земли! Первая в мире заправка на орбите!

Но её не хватило. Наши конструкторы постоянно не вписывались в ограничения по массе. Сложнейшую операцию, при которой грозили катастрофой даже крохотные задержки прохождения и обработки сигнала, операторы повторили вновь — на пределе человеческих возможностей, с мокрыми потными рубашками, прилипающими к стулу. Так что даже этот полёт вышел трёхпусковым, ради чего Королёв выбил разрешение использовать ещё одну ракету седьмой серии. Общая масса станции в момент выхода на селеноцентрическую орбиту и до отделения лунного корабля составила порядка полутора десятков тонн.

«Луна-4» перезапустила двигатель и двинулась к цели. Произвела коррекцию траектории и стала на расчётную селеноцентрическую орбиту, обогнув спутник Земли. По команде из ЦУП отделился спускаемый аппарат с поэтическим названием ЛК-1, то есть лунный-корабль-один, и направился к поверхности, сущая кроха рядом с будущим лунным модулем «Аполло». А затем и случился главный сбой, с «Луной-4» пропала всякая связь. Та часть станции, что крутилась на орбите, называемая ЛОК-1, лунный-орбитальный-корабль-один, замолчала как кирпич. Она же ретранслировала в ЦУП сигналы с ЛК-1, точнее — прекратила ретранслировать.

Королёв будто ещё ниже и квадратнее стал, опустив голову в плечи. Да, мы добились отправки к Луне перезаправленного корабля. Да, спускаемый аппарат достиг поверхности, но как⁈ По идее, наземный оператор должен был видеть переданное камерой ЛК-1 изображение в момент снижения, у него имелась возможность подкорректировать место посадки в небольших пределах. Стрёмно, конечно, из-за задержки прохождения сигнала и видеоинформация, и команды запаздывают… Но хрен с ними, с опозданиями, по сравнению с положением, когда связи нет вообще!

В ЛК-1 имелась автоматика, попросту — торчащий между опорами датчик на длинном штыре, в любом случае она дала бы «полный газ» для ТДУ, чтоб замедлить вертикальную скорость и обеспечить мягкую посадку, если внизу ровно. Если попали на склон цирка — аппарат опрокинется. Что там произошло в действительности, не знал никто, оптика на Земле не позволяет разглядеть столь мелкий объект на лунной поверхности.

Команда на запуск ступени, поднимаемой на орбиту Луны, предусматривалась только по команде из ЦУП. Естественно, не прошла. Что самое поразительное, на третьем витке ЛОК-1 вроде бы принял сигнал на запуск двигателя и сошёл с круговой орбиты, устремившись к Земле, сам он ничего не передавал. Пролетел мимо, изменив траекторию под действием земной гравитации, и отправился в вечное плавание по Солнечной системе.

Иными словами, у Луны ракетная техника сработала штатно, электроника систем связи и телеуправления — из категории «надёжнее по батарее перестукиваться». ТАСС, не смущаясь, обрадовал слушателей сообщением об удачной мягкой посадке на Луну, правда, программа выполнена не полностью из-за сбоя связи.

Королёв и Келдыш требовали крови председателя Госкомитета по электронной технике и скальпы ответственных лиц, курировавших космические заказы. Обвинённый во всех грехах председатель того ведомства на заседании правительства развёл руками: требуемое ракетчиками оборудование выходит далеко за пределы современных возможностей науки и техники. Косыгин спросил, очень мягко интонируя: когда же эти возможности будут достигнуты, на что электронщик заверил, что обязательно — скоро-скоро, уже вот-вот, почти-почти. Когда именно? Примерно к семидесятому году. Или чуть позже.

Никогда ещё лунная программа СССР не была столь близка к срыву, как в сентябре шестьдесят третьего года.

Глава 10

10

Этот скафандр был белый, с красным флагом на левом рукаве и белым термокапюшоном на шлеме. В остальном он мало отличался от того, в котором опробовано пребывание в глубоком вакууме внутри корабля, немного усилен каркас, чтоб его так не раздувало и не пропадала гибкость в районе суставов. Нет кармана-кобуры, остался всего один внешний на левом бедре, в нём коробка аппарата для контроля за жизненными показателями космонавта.

Не прибавилось и ранца для автономной системы жизнеобеспечения. Как для миссии «Поларис Даун», в костюмчике можно дышать, только используя воздух, подаваемый из шланга. Он же гоняется по всему телу, обеспечивая охлаждение, без которого температура внутри скафандра чрезвычайно быстро поднимется до отметки «несовместимо с жизнью».

Что характерно, первоначально ранец предусматривался и находился в специальном углублении на пилотском кресле. Всего за десять дней до намеченного старта, когда уже обе ракеты «Восход» с установленными под обтекателями космическими кораблями стояли на стартовых площадках на предпусковой подготовке, случились две неоднократно повторявшихся неожиданности: разработчики скафов признались «извини, старик, не смогла», автономная система жизнеобеспечения как бы работает, но доверять ей опрометчиво, кроме того, кто бы подумал, корабль переутяжелён на двадцать шесть кило.

Заменили кресла на более простые, без ниши под ранец. Нарастили длину шланга. Выбросили парашюты, по примеру астронавтов с «Меркури», те снабжались парашютами на случай необходимости покинуть спускаемый аппарат до приводнения, но предпочитали выкинуть, здраво предполагая, что без катапульты не сумеют воспользоваться. За борт пошли некоторые приборы, наверно, вызвав предынфарктное состояние разработчиков, приготовивших пиджаки под Орден Ленина, когда их поделка зарекомендует себя на орбите.

Нелюбов и Феоктистов сидели в автобусе впереди, мы с Поповичем, дублирующим Костю — на заднем ряду кресел. Гриша, в шутку встряхнув меня за грудки, пригрозил, когда выгрузились на бетон у стартовой площадки:

— Подсидишь и полетишь вместо меня — лучше домой не возвращайся, моя супруга подкараулит и прибьёт.

— Не жадничай! Ты дольше пробыл в космосе.

— Да бли-ин… Твои час и восемь минут перебьют и год на орбите, если не первый.

— Завидуешь. Ну-ну! Ладно, как только за тобой закроются створки лифта, уж точно никто нас не поменяет.

Он кивнул и взялся за трубку отвода мочи, чтоб пометить колесо автобуса. Константин присоединился. Странная картина, когда один или два мужика испускают струйки, а полтора десятка с непередаваемой серьёзностью ждут: ритуал всё же. Смысла особого нет, система удаления мочи и кала пока никого не подвела.

За месяц до этого сдали новый Центр управления полётами в Звёздном, операционный зал размером со школьный актовый, уставленный столами, сидят десятки операторов перед экранами. Времена, когда Главный прилетал на Тюра-Там и провожал каждого, а потом шёл в бункер и брал микрофон, ушли в прошлое. Теперь в океане находятся несколько кораблей, зона радиомолчания сократилась, а связываться с «Восходом» и контролировать параметры доступно практически с любого места на территории СССР, где установлены подходящие приёмо-передающие антенны и прочее оборудование. Как только ракета-носитель отправится в зенит, опираясь на ослепительный огненный столб, тот же автобус отвезёт нас на аэродром, вечером буду в ЦУПе, как раз подойдёт время экспериментов, стыковка — через сутки.

Обнялись, что не слишком удобно в скафандрах, даже с поднятым забралом, шлемы по-прежнему несъёмные.

— Лучше меня бы вместо Титова отправили. И сразу на трое суток… Эх, не переиграешь.

Феоктистов ни о чём таком не жалел. Он вообще большей частью молчал.

За полёт получит какие-то почести, Звезду Героя. Но денег ему платят куда меньше, нет надбавки за звание и выслугу, такая вот справедливость по-советски, а впахивает и рискует наравне с офицерами.

Их увёз лифт.

Я бы очень легко, на самом деле, заместил товарища. Спускаемый аппарат так и остался единственным обитаемым пространством, чуть более просторным за счёт удаления катапульты, набор аппаратуры, соответственно, намного беднее «Союза», про «Аполло» лучше не вспоминать. Минимализм, заточенный на достижение единственной цели: опередить американцев. Поэтому мне так легко было на тренировках его осваивать, преемственность с моим первым очевидна.

«Восход-1» ушёл в рассветную синеву без меня, что к лучшему. Мечта попасть в лунный экипаж стала бы менее вероятной. Королёв с Каманиным обещали дать возможность всем себя испытать, кто не отсеялся, значит — повторные полёты не будут частыми.

Хочу в космос! Но именно на Луну.

— Поехали и мы, — бросил Попович. — Скорее бы снять…

Действительно, мы оба, не попавшие в космос, смотрелись в белых комбинезонах как ряженые. Оба молчали по пути в Москву. Он, наверно, втихую надеялся заменить бортинженера, я же думал о делах предстоящих.

В лунных кораблях нужно по-хорошему менять целиком аппаратуру связи и автоматики. Там, за сотни тысяч километров, не припаркуешь ЛОК на обочине, не скажешь: ща, только сбегаю в автосервис за новыми свечами зажигания. Электронная система связи и управления обязана быть дублированной, лучше — трижды. А это масса.

У соперников пока дела тоже не очень. Они достигли-таки поверхности Луны, но не особо удачно: «Рейнджер-4» потерял управление и просто врезался в грунт, не передав полезной информации. Был бы он советским, удостоился бы некролога от ТАСС: жёсткое приземление в заданном районе Луны с целью отработки космической техники произошло успешно. Американе, как их любил называть Королёв, честно признали, что станция накрылась медным тазом. Поразительно, как радикально у них изменится ситуация, стоит начаться пилотируемым миссиям на «Аполло».

А нас с пилотируемой миссией «Восход-1» — «Восход-2» ждали ещё те приключения. Сам не присутствовал, но по рапортам с орбиты и показаниям телеметрии могу восстановить происшедшее с точностью до секунды и миллиметра.

Порой это были очень страшные секунды.

Корабль показал себя нормально, в чём мы особо не сомневались. А вот сближение Нелюбову не удалось. Он был вынужден развернуться на сто восемьдесят градусов, снова удалиться от «Восхода-2» и повторно целить в стыковочный узел, маневры съели буквально последние капли топлива в двигателях коррекции. Только-только, чтоб развернуться соплом ТДУ против направления полёта.

Когда прошло сообщение, что стыковочный узел надёжно зафиксирован, по ЦУП прокатилось ура, люди за терминалами подняли вверх руки. Королёв, хорошо видимый с моего места, вроде даже чуть выпрямился.

На вторые сутки намечался первый выход в открытый космос. Я вонзал ногти в ладони и вспоминал мрачный прогноз Каманина: соединение нескольких задач в одной миссии увеличивает вероятность проблем. Он не сказал «вероятность катастрофы», лётчик, знает как легко и просто накликать беду одним неосторожным словом, но всё и так понятно. Любая ошибка, самая глупая, порой даже очевидная на земле, вдруг выползет и скажется там, среди чёрного неба и звёзд, а мы, устраивая мозговой штурм, не придумаем дельного выхода из положения для космонавтов.

Накликал. Вряд ли виноват Каманин, скорее русская надежда на «авось», Ваня понадеялся на Маню, Маня на Ваню, в отчёте написали: всё зашибически, а вылезло лишь на орбите, миновав бесчисленные этапы контроля.

Григорий немного стравил давление в скафандре, увеличив содержание кислорода. Так руки и ноги подвижнее в сочленениях.

— Заря, я Сапсан-один. Прошу разрешения открыть шлюз.

Голос Нелюбова разносился на весь ЦУП.

— Сапсан, открыть люк разрешено.

Через минуту:

— … Вашу мать, красота-то какая!

Не существует в мире чего-то настолько прекрасного, что русский человек не мог бы описать колоритным матерным словом. В общем, понятно. Мы таращились на Землю, Луну и звезды сквозь окошечки иллюминатора. Нелюбов открыл проход в целый космический мир.

Я пытался представить… Нет ощущения верха и низа, часто они какие-то фантомные, и если внутри спускаемого аппарата есть привычные ориентиры, здесь Земля может оказаться вверху, внизу, сбоку. Адаптация к невесомости ещё не прошла, и пусть Григория не плющит так, как Титова и Соловьёву, ему сто раз не просто. А он восторгается увиденным, романтик.

— Выхожу из шлюза.

Картинка, передаваемая с его камеры, не даёт представления о том, что видят глаза космонавта, это не HD и не 3D, просто плоское чёрно-белое изображение низкого разрешения, порой перебиваемое полосами помех.

Королёв:

— Сапсан-один, я Заря. Доложите о самочувствии.

— Заря, самочувствие нормальное. Головокружения нет. Светофильтр шлема достаточный, не слепну. Земля… потрясающе красивая. Как торт. Хочу отрезать кусочек и съесть.

— Пусть отрежет Флориду, — подал голос кто-то из шутников, но вряд ли эти слова улетели в эфир.

— Выполняю программу. Пробую оттолкнуться… Ох, ёшь твою… Сапсан-два, слышишь?

— Я Сапсан-два. Слышу хорошо, — сквозь искажения в голосе Феоктистова прорезалась тревога.

— Шланг натянулся. А у кабеля и страховки слабина.

— Сапсан-один, я Заря. Проверить причину задержки шланга можете только вы. Контейнер в шлюзе. Из корабля к нему доступа нет. Выполняйте программу внекорабельной работы и возвращайтесь.

Программа была несложной — покрутиться вокруг своей оси, работая руками и ногами, при этом не запутать парный воздушный шланг с проводом связи, закреплённом на страховочном тросе. Но, как мы поняли, Гришу удерживал от бесконечного путешествия по пустоте не этот трос, а воздушная магистраль. Почему?

Вернувшись в шлюз, космонавт доложил: шланг больше не выходит из контейнера с бобиной.

Задавая следующий вопрос, Королёв едва сдержался, чтоб не сорваться. Не на Григория, конечно, но тот первый бы услышал рык.

— Сапсан-один, длины шланга хватит для перемещения в «Восход-2»?

— Заря, точно померить возможности не было. Надеюсь, хватит.

А если нет? Тогда самое главное, что должно было венчать полёт, переход на другой корабль и его приземление, генеральная репетиция перед прилунением, всё это идёт коту под хвост!

— Сапсан-один, задраивайте люк и возвращайтесь на свой корабль.

Минут через десять Нелюбов доложил, что давление в шлюзе сравнялось со спускаемым аппаратом.

— Я Заря. Сапсану-один и Сапсану-два, выполнить последние эксперименты дня и отдыхать. До завтра.

Отложив микрофон, Королёв буквально сорвался с места.

— Гагарин! За мной! Кто-нибудь! Мне нужна рулетка семь метров, быстро!

Семь метров… Понятно, чего он опасается. Кто-то особо старательный, теперь, считай, уволенный с Байконура, не заменил-таки шланг на удлинённый. Его Нелюбову хватило бы, чтоб выйти, спокойно отсоединить его и открыть люк «Восхода-2», он без шлюзовой камеры, там подключиться к системе жизнеобеспечения второго корабля и, восстановив герметичность шарика, спокойно наполнить его воздухом.

Выскочив из ЦУПа, я нырнул за Королёвым в его «чайку».

— К институту! Гони!

Там идти-то всего минут пять…

Около макетов Главный пробежался мимо сцепки «Восход-Восход». Размотал полученную от кого-то семиметровую верёвку.

— Юра! Приведи в готовность шлюзовую камеру. Где контейнер с бобиной шланга, ты знаешь. Померяем, насколько Нелюбову хватит.

Два металлических шара плотно сцепились между собой стыковочным узлом, вроде и близко. На каждом поверх обшивки протянут трос, держась за который космонавт переберётся в «Восход-2». Если хватит шланга.

Воздух с шипением наполнил шлюз. Я скинул ботинки и забрался внутрь, привязал верёвку к корпусу контейнера, вытащил второй её конец и вернулся к Королёву.

— Ты — Нелюбов и ты в космосе. Перейди на «Восход-2».

Не обуваясь, я сам хотел как можно быстрее получить ответ, приставил шланг к пузу, там находится его гнездо на скафандре, и шагнул к второму «Восходу».

— Не хватает метра. До задраек, надеюсь, дотянусь, но больше…

— А Нелюбов и до них не достанет. Ты же на полу стоишь, Гришу упругость шлюза потянет назад. Чёрт-чёрт-чёрт…

— Засекайте время, Сергей Павлович.

— Засёк. Что ты хочешь проверить?

Я отпустил верёвку, открутил все три задрайки, втиснулся во второй аппарат и схватился за воздушную магистраль.

— Всё! Скафандр питается от «Восход-2».

— Минута сорок три секунды. В идеальной ситуации. Имеем ли мы право так рисковать?

— Надо проверить в реальном скафандре.

Со второй попытки, но в обычной повседневной форме, я даже выиграл две секунды. Но у Нелюбова не будет времени на тренировки. Движения замедлятся от удушья и чудовищной температуры. Если на него будут попадать прямые солнечные лучи, перегреется до потери сознания быстрее, чем от отравления углекислотой. Не вариант так рисковать.

На этом расстались с Главным.

Ночь прошла в кошмарах. Я то засыпал, то подскакивал, выпадая в явь из страшного сновидения, где смотрю на мир через запотевающее стекло гермошлема и умираю от удушья. Ситуация с Нелюбовым захватила меня без остатка… Но и бросать «Восход-2», всего лишь ещё раз проверив стыковку на орбите, не хотелось.

Случайно зацепил Аллу локтем. Она недовольно заворочалась.

— Каждый раз будешь скакать, пока кто-то в космосе? Спи давай!

Не знаю, как отдыхал Гриша, на утро он предложил вполне здравый вариант.

— В штуцере шланга стоит клапан. Он перекрывает ток воздуха, когда достаю из разъёма в скафандре, и в нём тоже клапан. Отсоединяю, делаю шаг к люку, откручиваю одну задрайку, возвращаюсь, дышу, охлаждаюсь. Время без шланга не превысит минуты, в скафандре воздуха хватит на несколько полноценных вдохов-выдохов.

— Сапсан-один, что если потеряешь сознание?

— Сапсан-два будет страховать в шлюзе. Выйдет, утянет меня к шлюзу и воткнёт шланг.

— С ним согласовал порядок действий?

— Так точно, Заря. Сапсан-два сам и придумал этот вариант.

В подобных экстраординарных случаях многие собирают комиссию, куда-то звонят, советуются. Королёв только бросил в микрофон:

— Сапсаны! Начинайте.

Он принял всю ответственность на себя.

Сцепившиеся «Восходы» повернулись, чтоб оба люка оказались в тени.

ЦУП накрыло тишиной. Молчал даже Главный, не в силах чем-то помочь. Каждые несколько секунд включался Нелюбов, кратко комментируя свои действия, и чтоб понимали: он не в обмороке. Всматривались в передаваемую им картинку до боли в глазах. Боковым зрением заметил, что сидевший справа от меня офицер, взрослый майор с эмблемами связи на голубых петлицах, совершенно по-детски принялся грызть ногти.

Люк откинулся на петле.

— Ухожу в свободное плавание, товарищи!

Связь пропала. Он выдернул не только воздушную магистраль, но и кабель. Наверняка отстегнул карабин троса. Экран, получавший картинку с его камеры, сплошь пошёл серыми помехами. Пропала телеметрия о жизненных показателях.

— Сапсан-два, я Заря. Что видно?

— Заря, я Сапсан-два. Сапсан-один внутри корабля.

Я вдруг подумал, что выход Феоктистова в открытый космос не предусматривался, это был лишь запасной вариант на случай проблем с Нелюбовым. У Кости даже нет кольца на скафандре для страховочного карабина! А он справился, высунувшись до пояса из шлюза.

— Заря, я — Сапсан-один. Дышу.

Если кто-то думает, что офицеры на ответственном месте службы не умеют радоваться с щенячьей непосредственностью, то глубоко ошибается. В восторге были все! Аплодировал сосед со сгрызенными до мяса пальцами.

Гриша оживлял «Восход». Включил приборы на прогрев ламп, камеру, показал, что извлёк из контейнера саморазогревающийся обед и собрался его схарчить.

Через виток корабли расстыковались. Феоктистов очутился немного позади и наблюдал, как «Восход-2» отделил ступень, ненужную во время работы ТДУ, и она плавно уплыла вдаль.

Королёв разрешил прекратить часть экспериментов, планировавшихся на втором корабле, понимая, что запас прочности каждого космонавта не вечен, так же как и запас везения, отдал приказ садиться. «Восход-1» повёл на орбите пять суток, потому Григория привезли в Москву одного. Снова Ил-18 и ковровая дорожка к трапу, более солидный самолёт для извоза не давали, на Байконуре ВПП всего тысяча двести. Нелюбов отмаршировал по ней, сияя гордой улыбкой, но его встречал уже не Генеральный секретарь ЦК КПСС, а всего лишь Брежнев, Председатель Верховного Совета СССР и большой любитель целоваться взасос, чего не избежать. Гриша потом говорил, что дыхание задерживал дольше, чем при проникновении в лишённый воздуха спускаемый аппарат.

Насколько помнится по прошлой жизни, с космонавтами Леонид Ильич не особо лобзался, калибр не тот. Вот Ясир Арафат, Тодор Живков или Фидель Кастро — совсем другой уровень для обмена слюной.

Не склонный к петтингу с мужчинами, я не стал его мучить буськами, хоть мелькнула мысль — чисто из озорства. Просто обнялись, потом нас двоих щёлкали журналисты.

— Юра! Пусти меня на Луну, — шепнул он.

— Зачем?

— Ступлю на неё первым — сравняюсь с тобой. А то несправедливо, летал дважды, больше времени провёл, болтался в открытом космосе без кислородных баллонов, а все на тебя смотрят!

— О чём говорят покорители космоса? — подлез журналист, известный казёнными заметками в «Правде».

— О грядущих свершениях на благо советского народа и родной Коммунистической партии, — оттарабанил я без запинки.

Впрочем, если бы промолчал, он тиснул бы в передовице ровно то же самое.

Отмечу, что мой товарищ не задал естественный вопрос: какая самка собаки не поменяла короткий шланг на длинный. Королёв не стал особо разбираться, уволив целый расчёт из числа команды, готовившей «Восход-1», и сразу нарвался на очередной, бессчётный по порядку конфликт с КГБ.

Первый главк доложил Семичастному, тот — Келдышу, что работа завербованных американских граждан, имеющих доступ к доводке F-1, кардинально осложнилась. ЦРУ установило, что в Днепропетровске собирается двигатель, по массогабаритным характеристикам и внешнему виду удивительно напоминающий американский. Это они ещё РД-700 не видели, точную копию движка от первой ступени «Сатурна». Разумеется, чекисты ввели кучу дополнительных строгостей и мер обеспечения секретности, перетекание информации между ОКБ, и до того не особо обильное, сократится до нуля, начнётся дублирование экспериментов из-за незнания опыта соседей. На фоне этого увольнение сразу трёх десятков специалистов, многих — несправедливо обиженных, но хорошо знающих техническую сторону программы «Восход» как основной составляющей лунного проекта, вообще никуда не годится. Что эти люди понятия не имеют об РД-700 и РД-1000, комитетчиков ничуть не волновало.

Нас же, кроме прочего, весьма заботила система контроля. Вроде бы каждый болт проверяется, каждая из тысяч деталей, заполняются бесчисленные журналы, любое телодвижение в них заносится, фамилия исполнителя, подпись… А в космосе обнаруживается шланг половинной длины.

В космической технике нет мелочей. Приходилось слышать, причиной взрыва ракеты «Восток-2М» на космодроме Плесецк в покинутой мной реальности стала обыкновенная тряпка, намотанная в месте подключения заправочного шланга к баку с жидким кислородом третьей ступени. Она воспламенилась, взрыв унёс сорок восемь жизней — сразу и умерших от ожогов. Точную дату не помню, послезнание… Кричать «не заматывайте ветошью протекающие магистрали топлива и окислителей»? Оно и так очевидно, но не всегда соблюдается.

Лишь одно успокаивало, далёкое к технике. Не только аппаратура Госкомитета по электронной технике способна сбоить, сарафанное радио тоже не сработало, и Алла была не в курсе, что я провожал Нелюбова, одетый в такой же скафандр.

Когда вернулся домой после встречи Григория, спросила только:

— У него нормально всё?

— В шоколаде. Дважды Герой Советского Союза, меня обскакал. Перелез из одного корабля в другой и спустился прямо в ладошки поисковиков.

— На выходные давай к Зине и Грише съездим, посидим.

— Замётано!

На самом деле, задумался, под каким соусом сорвать визит. Вдруг Гриша проболтается в семье о подробностях, а он может, жена — авиатор, то есть «свой парень». Тогда моя узнает, что муж был готов подменить Нелюбова и самому подвергнуться нешуточному риску, стало быть, у меня появится новый риск — получить сковородкой по голове.

Чисто морально, конечно, но всё равно неприятно.

И ещё. Через неделю вышло постановление ЦК о включении в отряд космонавтов лётчиков-истребителей из ВВС государств Варшавского договора. Коль появился двухместный корабль, отчего бы не прокатить товарищей?

Глава 11

11

Героические геройства и прочие подвиги вроде перемещения в космосе без баллонов в скафандре, на одном только честном слове и какой-то матери, составляют ничтожную часть хлопот по освоению околоземного пространства. Возьмём предприятия-смежники и разных поставщиков для космической отрасли, на неё трудятся сотни тысяч, если не миллионы, абсолютное большинство не помышляет о звёздной романтике и не мечтает, что на пыльных тропинках далёких планет останутся следы их ботинок, точно также и у какого-то космодромного работяги Васи, который, укутанный с ног до головы химической защитой, заправляет гидразиновую отраву в топливный бак, рискуя жизнью, если наглотается испарений. Люди ходят на работу от сих до сих, выполняют свои обязанности, получают зарплаты и премии. Или плохо выполняют, огребая взыскания, на них, впрочем, запросто налететь совершенно незаслуженно.

Миллионным людским морем управляют чиновники разных рангов, при Шелепине и Косыгине ликвидированы совнархозы и ВСНХ. Наоборот — восстанавливаются некоторые разогнанные Хрущёвым структуры, в чём-то система упрощается, местами становится запутанной, и я, вроде бы действующий лётчик-космонавт, отношусь к этой вертикали власти, в реале далеко не ровной и даже не совсем вертикальной, а причудливо ветвистой и изогнутой, потому что отдельные ветки выращены в ответ на появление каких-то частных задач.

Каждая ветка желает, чтоб растущие на ней плоды были самыми весомыми и вкусными, а, значит, вытянули как можно больше соков из ствола, зачастую наплевав, что же останется другим. В октябре шестьдесят третьего Келдыш по поручению Шелепина и Косыгина организовал, наконец, межведомственную экспертную комиссию, призванную определить, кому и на что достанутся ограниченные ресурсы. Королёв, а за ним Москва и Подлипки, и в пику ему Глушко с Челомеем, это Днепропетровск и Реутов, каждый из них готов взять на себя, скромно так, практически всё: средние и тяжёлые ракеты, двигателестроение, корабли для земной орбиты и лунные, орбитальные станции, межпланетные автоматические станции. С другой стороны, мало кто желал заниматься САС (система аварийного спасения) и иными механизмами безопасности. На этапе разработки безопасников всячески притесняют, урезая отведённые им килограммы веса оборудования, по возвращении корабля их забывают, считая, что «Восход» стартовал с ненужным балластом. Но не приведи господь, что-то аварийное сработает без уважительной причины или преждевременно, ещё хуже — если вообще останется безучастным, шкуру снимут. Наконец, всё же большинство пусков заканчивается благополучно, то есть основные узлы ракет и полезной нагрузки испытываются в реальных условиях полёта, вносятся коррективы. А для тестирования САС нужна авария. Сочувствую разработчикам.

Королёв искренне надеялся, что я, по должности координатора включённый в комиссию Келдыша, пролоббирую интересы его объединения. Когда в Подлипках с гордостью демонстрировал мне узлы «Восхода», предназначенного для облёта Луны, прозрачно намекнул:

— Юрий, слышал, что американе не будут отрабатывать элементы «Аполло» на орбите Земли? Готовы рискнуть и сразу шуровать к Луне. Торопятся, боятся, что мы опередим, потому что их «Джеминай» не приспособлен для лунных дел, «Сатурн-5» ни разу не летал, а мы — двигаемся! У нас стыковки и пересадка на орбите, дозаправка, пока на голову впереди. Именно — пока… Если не снизим темп. Когда Совмин отдаст деньги и фонды «Южмашу», многопусковая цепочка начнёт тормозиться. Когда, ты говорил, их посадка на Луне?

— Так не я, Сергей Павлович. Президент Кеннеди. Несколько более авторитетный источник информации про США, согласитесь. Он точно обещал: до конца десятилетия. То есть шестьдесят восьмой или шестьдесят девятый. Как только окончательно доведут до ума F-1, с остальными двигателями подобных проблем нет, начнут летать — интенсивно. И очень быстро сократят отставание.

— Вот! Юра, постарайся. Просрём ресурсы и время — пропустим NASA на Луну.

Что ему ответить? Я болею за советский космос вообще, а не только за Королёва лично. И прекрасно вижу, что далеко не всё, им предложенное, лучшее на свете. Н-1 тому пример, допустим на секунду, что нашу ракету научили летать, и сравним её с «Сатурн-5». Стартовая масса под три тысячи тонн, тяга двигателей первой ступени порядка пяти тысяч тонн, а на поверхность Луны сел бы только пятитонный корабль. Ракета фон Брауна примерно той же стартовой массы, тяга пяти движков первой ступени несколько меньше, зато масса прилунившегося корабля втрое больше. При всей личной неприязни к Глушко и Челомею, их гидразиновая трёх- или четырёхступенчатая ракета с двигателями РД-1000 в первой ступени, скомпонованная по образу и подобию УР-500/«Протон», выглядит куда более многообещающе, чем перспективный «Союз» с отечественными копиями F-1. Королёв пустился по экстенсивному пути: больше тяги, больше веса, запас компенсирует любые ошибки и недоработки.

— Сергей Павлович, конечно, я использую аргументы в нашу пользу максимально. Но скажите честно: сколько пусков потребуется, наконец? О трёх — давно забыть.

— Давай считать вместе, если сразу не прикинешь. Поскольку третью ступень ракеты-носителя пришлось ещё увеличить, а это уже предел по массе, исходя из тяги первой и второй ступени, для заправки на орбите нужно три танкера. Итого четыре пуска. Причём третья ступень выводится без обитаемого отсека. Стыковки у нас получаются беспилотные. Только когда она заправлена, летит лунный ЛК — пятый пуск. Последним пилотируемый корабль «Восход», стыкуется с ней, шесть. И вот тогда только сцепка готова стартовать к Луне. Я бы ещё дублировал, чтоб космонавта ждал на поверхности второй корабль, готовый к пуску в случае неисправности первого лунного аппарата. Келдыш только фыркнул: мы не поддержим. По этой логике дублировать надо всё, а, значит, удваивать стоимость полёта. Все мои доводы, что НИОКР дороже, проигнорировал, закрывшись единственным аргументом: столько не дадут.

— Денег нет, но вы держитесь.

— Что ты сказал, Юра?

— Не обращайте внимания. К слову пришлось.

Я давно понял, что мало с кем Главный решается на столь длинные и откровенные спичи. Вообще старается говорить коротко, только если это не доклад на Совете генеральных конструкторов или перед членами Президиума ЦК. Изливает душу.

Он — не просто проектировщик ракетных систем и космических кораблей. Главный по тарелочкам, в смысле — главный по кораблю «Восход» у нас Мишин, лунным ЛК занимается другое КБ объединения. Королёв — вообще Главный, потому он и является фактическим руководителем всей пилотируемой отечественной космонавтики и каждого отдельного полёта в частности. Его нельзя подвести, даже если Сергей Павлович в чём-то неправ.

— Давайте уточним для непонятливого задачу ближайшего эксперимента, без посадки. Корабль движется сразу с коррекцией траектории, выход на орбиту Луны, полувиток, снова коррекция — и домой, минуя эксперимент с облётной схемой? Так, товарищ Главный?

Облётная — проще, гравитация естественного спутника Земли разворачивает корабль, требуется только небольшая коррекция, именно так летел злосчастный «Аполло-13» после взрыва на борту, американцы сочли этот маневр проще, чем включать двигатели на торможение и сразу дуть домой, но увеличилось время пребывания в космосе. Для астронавтов это едва не стало гибельным из-за кризиса системы жизнеобеспечения.

— А что делать, Юра? На это деньги есть. Если не позже зимы на шестьдесят четвёртый мы обогнём Луну, беспилотно и управляемо посадим спускаемый аппарат, кто надавит на «стоп-кран»?

— Желающих давить — масса. Особенно из гнезда Лавочкина.

— Бабакин… Такой неприметный был. Но его сильно поддерживает Келдыш. Сам понимаешь — почему.

— Само собой. КБ Семёна Лавочкина давно отошло от самолётостроения. Их крылатая ракета «Буря» считается детищем и Келдыша в том числе, он много раз возвращался к ней в разговорах. Когда Семён Алексеевич умер, говорят — прямо на руках у Бабакина, тот унаследовал не только лавку Лавочкина, но и расположение Келдыша, сейчас выступает как главный инициатор отказа от пилотируемой космонавтики в пользу автоматических автономных или телеуправляемых систем, увы.

— Ты, похоже, уже лучше меня разбираешься в подковёрных играх.

— А как раньше было просто, вспомните: я сказал — поехали, вы пожелали удачи, успех, триумф, никто не тявкал, что нужно иначе.

— Никогда не было просто, Юра. А дальше всё сложнее и сложнее.

Эти сложности не видела супруга. Она вышла из декрета, устроившись на работу в Институт военной и космической медицины, где из меня и моих коллег по отряду зимой с пятьдесят девятого на шестидесятый извлекали организм, изучали и засовывали обратно в тело с неохотным «годен». Общалась с медиками да с жёнами космонавтов, оттого сильно потеряла в осведомлённости о моих делах, я же травил байки об отряде космонавтов, как немцы плохо понимают русский язык и постоянно переспрашивают «вас ист дас». А вот что Глушко и Черток написали очередное послание в межведомственную комиссию Келдыша, настаивая на перераспределении очередных ракетно-космических проектов, нам с Королёвым в минус, ей знать и волноваться не стоило.

Был побочный эффект от её неинформированности, вполне естественный, она видела мою озабоченность, но не понимала причин.

В октябре вытащила меня в Большой театр. Так сказать, сменить обстановку. На футбол я бы и сам прекрасно сходил с космонавтами, прицепив парик и театральную бороду с усами, иначе не пройти через толпу.

Но супруга заверяла, что только прикосновение к прекрасному даст истинный релакс. Вообще-то убеждён, что её эстетство несколько показное, как и частое злоупотребление латынью. Пластинки, привезённые из США и Кубы, гораздо более затёрты иглой проигрывателя, чем советская классика, и здесь не только женькина заслуга. У благоверной глубоко внутри сидят неистребимые комплексы провинциалки, вырвавшейся на высший уровень. В нашей квартире как-то останавливались на ночь её подруги из Оренбурга, оканчивавшие с ней медучилище, Алла принимала их как родных… и не могла удержаться от ноток превосходства. Когда на радиоле крутилась пластинка Утёсова, её купила в ГУМе одна из гостивших, моя как бы невзначай вставила:

— Мы с Юрой ходили на концерт Утёсова «Перелистывая страницы» в Театре эстрады. Мэтр пригласил нас за кулисы. Очень импозантный мужчина, не глядя на возраст.

Девушки вздохнули. Для них и билеты дороги, и не достать, в кассах их мало, разбирают мигом, а большая часть распределяется через профкомы предприятий либо сбывается с рук по блату — с наценкой в несколько рублей.

В Большой, конечно, она не позволила напялить бороду и усы. Выход был обставлен с некоторой торжественностью, подъехали на «Волге» под управлением сотрудника «девятки», он же открыл дверь машины, припаркованной максимально перед главным входом, я подал руку жене, и мы под руку прошествовали к колоннам. Я топал в майорской форме, она, что уже стало привычным, вышагивала в красных югославских сапогах на каблуках, её пышная шапка возвышалась над моей фуражкой. Предъявили пригласительные, доставленные курьером лично от директора театра, КГБист просочился следом, предъявив удостоверение. В отличие от выпускниц медучилища, никто не платил за билеты и не выстаивал очередь.

Нас замечали практически все, Алла, пусть ей немного обидно, исполняла роль шикарного дополнения к великому и могучему герою всех времён и народов, тосковавшему по бороде и мимикрии под безобидного дедка. Её тоже запомнили и узнавали, кстати, благодаря фоткам со мной. Хорошо, что в Большом публика культурная, меня приветствовали, но не донимали. Лишь в правительственной ложе приветствовали как знакомого, тем более там собрались действительно сплошь знакомые товарищи из ЦК и Совмина в сопровождении половинок. Жёны чиновников, в основном монументальные дамы полного телосложения с высоким начёсом на голове, дружно и открыто возненавидели Аллу Маратовну, доставив ей истинное наслаждение.

— Что смотрим-то? — шепнул ей на ухо, чуть прикрытое завитком, она по-прежнему стриглась коротко, игнорируя советскую моду на объёмы, приправляемые начёсом и шиньонами.

— Ты разве не видел афишу? Балет «Ромео и Джульетта» Прокофьева! Но если тебе не интересно, можешь сбежать в буфет ещё до антракта.

Я укусил её за мочку уха. Перед областными однокашницами сколько хочешь выпендривайся, меня не поддевай, да?

«Ромео и Джульетта» — это в оригинале трагедия Шекспира, текстами из которой Ксюху скоро замучают в средней школе. По телевизору передавали оперу «Ромео и Джульетта», слова несколько упрощены по сравнению с исходником. Но балет? Вообще без слов?

Я не любитель накидываться коньячком под лимончик в буфете, намылился подремать в кресле под музыку, тут стало реально интересно в зрительном зале. Надо же заполнять пробелы в культурном образовании, накопившиеся и за эту, и за прошлую жизнь.

Джульетту-тинейджера танцевала Майя Плисецкая, ей было глубоко за тридцать, но как исполнила! Её лицо вполне просматривалось в театральный бинокль, я мог бы и армейский притащить, да, старше, но мало какая девочка-подросток двигалась бы столь легко и изящно. Совершенно не разбираясь в балете, смотрел на балерину, стараясь не разинуть варежку.

Потом стало завидно.

Огромный коллектив балета и оркестра, а это лишь часть театра, за сценой трудится ещё больше народу, и ни одной неточности, ни одной шероховатости, если и есть у них внутренние трения-неурядицы, ни единого кванта не вырвалось наружу, зрительный зал видел идеальное исполнение.

Конечно, они репетируют много раз, не в скафандре и не в невесомости, у них не случается риска обгореть в перенасыщенной кислородом атмосфере или травануться ракетным топливом. Но… каждый на своём месте. Они на своём добились совершенства, а мы — нет.

Подспудно это наталкивало на определённые размышления, но к концу балета я заставил себя перестать быть замначальника ЦПК ВВС СССР, а лишь только зрителем, внемлющим происходящему на сцене.

Дома Алла приняла вахту от приходящей домработницы-няньки, приглядывавшей за детьми. У меня спросила:

— Ты по-прежнему задумчивый. Не понравился балет?

— Что ты! Очень здорово. Хотя бы раз в год меня вытягивай, сам не сподоблюсь. Но — устал от всяких мелких конфликтов на службе, каждый не особо заметен, но вместе сказываются. Ещё и академия… Её бы закончить — легче станет. Знаешь, часто вспоминаю Гжатск и баню. На Новый год поедем к ним?

— Мама собиралась…

— Гульнару возьмём. И Женьку тоже, чтоб не влез куда-то по дурости. Студенты хуже маленьких детей.

Кстати, о бане. В Звёздном городке её нет. Он продолжает строиться, там жильё, корпуса института, помещения для стендов, учебных классов. Но попариться, снять стресс, стабилизировать давление, да что я рассказываю, о её пользе написано столько, что не перечесть, начальство из ВВС сочло излишним. Думаю, Каманин не проявил достаточную твёрдость. «Только самое необходимое для дела». Коль для дела… Родилась мысль, не совсем законная, конечно, но полезная.

Другие мысли лезли в голову, когда затылком нащупал подушку.

В чём успех балета Большого театра? Много факторов. Главное, та же Майя Плисецкая никогда не будет требовать, чтоб роль Ромео тоже отдали ей, а тот балерун не будет претендовать одновременно на Тибальда. Все работают на общий результат, если кто-то кого-то не переносит на дух, как Королёв и Глушко, это не мешает соединять усилия в достижении общей цели. В сознании возникли смутные идеи, впрочем, быстро рассеявшиеся, когда провалился в сон.

Но я их не забыл. Когда один из экспертов Келдыша спросил, правда ли, что по моей инициативе в число объектов, возводимых в интересах ЦПК, включён комплекс под названием «камера повышенной влажности», ответил, не моргнув глазом: так точно, из-за проблем с очисткой воздуха мы все на борту кораблей «Восток» страдали от влажности, необходим навык выживания, закреплённый на земле. Так как сумма фигурировала неизмеримо меньше, чем двести миллионов на доводку РД-1000, чиновник не стал углубляться и кивнул, переходя к другим статьям расходов, подлежащих секвестрованию. А я поздравил себя и всех, проходящих подготовку в Звёздном, «камера повышенной влажности» с парилкой и веничками у нас появится уже в шестьдесят четвёртом.

Отчёт комиссии заслушивался на Совете главных конструкторов в конце декабря, всё ждал, что Королёв мне скажет: «И ты, Брут!» И я в ответ: «Сюрприз!»

Приоритет нашего объединения в деле «застолбить» Луну посредством многопусковой схемы сохранился, но это максимум, чего удалось достичь. Дальше началось по принципу «всем сёстрам по серьгам», каждая балерина космического балета получала определённые роли сразу в нескольких спектаклях.

Как только ЛК стартует с лунной поверхности, увозя живого (надеюсь) космонавта и пару кило добытого им грунта, первая лунная пилотируемая программа сворачивается. Далее средними ракетами, а на ближайшее будущее это только модификации «семёрки», выводятся спутники Земли и малые пилотируемые корабли вроде «Восхода». Полезная беспилотная нагрузка даётся на откуп нескольким КБ, причём с правом самим проектировать третью ступень к королёвским двум первым.

Поскольку команда Глушко смогла обеспечить устойчивую работу гидразинового двигателя с тягой семьсот тонн у земли, достижение если не тысячи, то хотя бы девятисот в вакууме просматривалось уже в шестьдесят четвёртом, был реанимирован проект УР-500, только теперь с новыми двигателями — четыре или шесть по окружности среднего отсека первой ступени, лишённого центрального двигателя, в отличие от «Сатурн-5». Эти двигатели с обтекателями не отделялись, как у «семёрок», а падали вместе со средним отсеком после разделения со второй ступенью.

При всём уважении к Королёву, обновлённый «Протон» выглядел на бумаге гораздо более многообещающим, чем его «Союз» с десятком кислород-керосиновых копий американского F-1. Более простой из-за отсутствия необходимости в криогенной технике и менее капризный двигатель на токсичных компонентах ожидался раньше, чем РД-700. Понятно, что опыты с кислород-керосиновым агрегатом не прекратятся, но только благодаря утечке американских данных.

Соответственно, на Байконуре развернётся строительство нескольких грандиозных объектов. Корпус, первоначально предназначенный для ракеты «Союз», будет перепрофилирован для финишной сборки «Протонов». В отличие от Н-1 с огромной и нетранспортабельной нижней частью и от «Союза» с той же идеологией компоновки, узлы первой ступени «Протона» легко доставляются издалека по железной дороге, свинчиваются неподалёку от двух стартовых площадок под запуск ракет с тягой шесть тысяч тонн, они тоже должны вступить в эксплуатацию в течение следующего года.

Глушко застолбил вторую ступень «Протона» с одним гидразиновым двигателем, а вот третья, четвёртая, возможно — и пятая ускорительная ступень отдавались в разработку нескольким коллективам. КБ Лавочкина в лице Бабакина получил автоматические межпланетные станции, правда, ключевой проблемой оставалась электроника связи и управления. А ещё светили проекты большой околоземной и чуть меньшей окололунной станции, прилунение большого трёхместного аппарата, а не огрызка ЛК, затем переход к строительству постоянной станции на поверхности с периодическим нахождением в ней людей.

До пертурбаций последних двух лет среди военных ходила поговорка: Королев работает на ТАСС, Янгель работает на нас, а Челомей — на унитаз. Теперь Челомей получил второй шанс, от Сергея Павловича уплывали разработки и четырёхместного корабля, и орбитальных станций, нераспределённым пока оставался кусок пирога в виде станции Луна-поверхность, не самый лакомый, зато ОКБ Янгеля вовлекалось и во вполне гражданские заказы. В общем, достигнутая специализация прожила весьма недолго. Келдыш намеревался в нашем балете заместить конкуренцию сотрудничеством, посмотрим…

Понимая, что свёрстана программа развития космоса лет на десять вперёд, и она точно будет принята правительством, а темп осуществления зависит только от щедрости в выделении ресурсов, Королёв первым вышел из зала Академии наук, согбенный как никогда. От его ракетного будущего отрезан большой ломоть. Вдобавок, Главный не знает, что и собственные годы у него сочтены. Я всё не мог решиться завести с ним разговор о здоровье, хоть уже некуда тянуть. Даже не стал его провожать к машине, что обычно не забывал, мне предстояло договориться о более срочной встрече.

На следующий день, как условились, заглянул к Келдышу в институт со знаками внимания к новогоднему празднику. Посидели, но только за чаем.

— Гагарин! Ты не просто коньяк принёс. Что-то ещё хочешь сказать, хитрец. Или тебе не понравились выводы комиссии?

— А они всем не понравились, Мстислав Всеволодович. Такова судьба любого компромисса. Тот же Глушко с радостью согласился бы зарубить проект ЛОК-ЛК, рискуя пропустить американцев, лишь ради проталкивания полёта к Луне на «Протоне». Нет, мои идеи чуть пониже и пожиже. Готовы послушать или отложим до Нового года?

— Коль явился — не томи, — разрешил академик.

— Вы не против причесать КГБ против шерсти? Не бойтесь, не подбиваю к государственному перевороту. Но их параноидальная страсть к секретности мешает, и я предлагаю радикальный шаг. Не только разместить часть заказов на узлы связи и управления на «Тесле» и на «Роботроне», но использовать японские полупроводниковые технологии. Вплоть до того, что купить производственные линии, самим выпускать германиевые транзисторы, а лучше — кремниевые. Отечественные ненадёжные, выход годных по условиям военной приёмки — единицы процентов, поэтому их так мало в космической аппаратуре.

— Всё, что закажем у японцев, тут же узнают американцы. К тому же международные отношения сложные, Хрущёв послал их нахер по вопросу островов, Шелепин тоже не разбрасывается землёй, добытой кровью.

— Но правительственного запрета нет? А частник готов любой возможности заработать. Что же касается секретов, американцы узнают всё, если мы закажем у джапов определённую схему, распаянную и отлаженную. Но конечные схемы собирать, налаживать, заливать компаундом нам надо на своей земле, отстреливая их пауэрсов на подлёте. Будет тогда утечка секретов?

— Не думаю.

— Вот и объясните Семичастному, Мстислав Всеволодович. Пока наш радиопром раскачается, отстанем, сильно.

— Я примерно представляю советскую элементную базу, — сказал академик. — Германиевые транзисторы П1 и П2, кремниевые П104, они маломощные. Читал, в США сделали с рассеиваемой мощностью до десяти ватт, фантастика. Но даже несколько штук в параллель — для УКВ передатчика маловато.

— Хорошо, пусть там, где нужна мощность в сотни ватт или в киловатт, транзистор лампу не победит. Пока. Но обработка сигнала до подачи на управляющую сетку выходной лампы, усиление в приёмной аппаратуре — почему нет? У буржуев, да и в странах народной демократии, транзисторы во всю трудятся даже в бытовой аппаратуре. Нет бьющихся колб, не нужен накал ради эмиссии и высокое анодное напряжение — в сотни вольт, размер каждого активного элемента крошечный, масса тоже.

— Всё, убедил. И правда, с этим затянули. Подготовлю информацию для правительства, — Келдыш скривился, словно кислого проглотил. — После многомиллиардной программы на космос ещё и полупроводниковая — как серпом по промежности. Авось прорвёмся.

Опять — авось. Худшее слово в делах космических.

Глава 12

12

Счастливый билет на корабль «Восход-3» выиграли два Бориса — Волынов и Егоров. Королёв, провожая нас на Байконур во Внуково, спросил:

— Что говорит твоя знаменитая чуйка?

— По этому поводу изволит умалчивать. Думаю, норму неудач мы исчерпали.

Главный уцепился:

— «По этому поводу…» Значит ли это, цыганка ты наша в майорских погонах, картишки всё же раскинул? Дальняя дорога, казённый дом…

— Больничка.

— Юра, сейчас ударю. Что за больничка?

— Вы. У вас рак или что-то столь же серьёзное. Надо обследоваться и лечиться.

Он с досады треснул рукой в перчатке по крыше «чайки», внутри испуганно обернулся его шофёр.

— Некогда! Сам знаешь!

— Сам знаю, что ваше место займёт Мишин. Мужик хороший, но не вы. Не тот авторитет, не те связи. Да элементарно — конструкторские таланты и умение управлять людьми просто ниже. Вы загубите не только себя, но и хороший такой кусок пилотируемой космонавтики.

— Справятся… Глушко только рад будет.

— Рад возможности залить планету токсичным гептилом. Почему в США кислород-керосин? Корабли улетают, а люди остаются дышать на земле.

— Ты же сам поддержал «Протон»! — взвился Королёв.

— Не упрекайте меня в том, чего не совершал, реальных грехов хватает. Я только подписал протокол Совета главных конструкторов, где большинство утвердило его концепцию, а не вашу. Если РД-700 сибиряки доведут до ума, что мешает построить первые две ступени с этим керосиновым движком, а конструкцию отработать на «Протоне»? Украинский двигатель поспевает раньше, факт.

— Их только пусти в огород, Юра. Думаешь, в правительстве сильно озаботятся, сколько отравы проливается или испаряется в безлюдной казахской степи? А вот что экземпляр РД-700 обойдётся дороже, чем РД-1000 с куда большей тягой, ухватятся сразу. Э-эх… Ну, лети.

Я последним поднялся по трапу. Одинцов не собирался в Казахстан, отправив меня, тем более, говорят, он скоро оставит пост, не исключено, его должность предложат мне. Откажусь, начальник Центра подготовки не имеет права быть одновременно космонавтом, проходящим эту подготовку.

Что любопытно, оба Бориса особые, один «неправильного национального происхождения» по матери, правда, при Шелепине чистопородность человека уже не столь важна, не бык-осеменитель. Егоров — вообще не космонавт, формально не зачислен в отряд, с нами тренировался на «общественных началах», такой же протеже Королёва как Феоктистов. В самолёте сел рядом с ним.

— Мандражишь?

— Скажешь тоже. Думаешь — в самолёте не летал?

— Ага. Шутишь, значит не всё потеряно. Помни, по важности задания ты — главный. За болты-гайки отвечает Волынов.

— Не считая того, что я обучен провести всю работу за него, если Боря объявит забастовку.

— Или отрубится от неучтённых факторов.

Впервые в истории этого мира корабль уходил не просто от Земли — от хранящего жизнь на планете магнитного поля, миллионы лет уберегавшего от космической гадости. Лунные станции, в том числе «Луна-4», ничего страшного не намеряли. Не растеряли здоровье и астронавты, летавшие в моей прошлой реальности. Полёты не пришлись на пики солнечной активности, о чём, видимо, думал и Егоров, глядя на солнце через иллюминатор — оно светило слева и впереди.

— Если вспышка, сыграем в ящик оба. Но всё равно, от полёта не откажусь. Он тоже.

Повышение солнечной активности прогнозируется заранее, потому что оно циклическое и подчинено каким-то закономерностям. В ближайшие двенадцать дней не должно случиться. Но это не точно.

Когда говорил Королёву, что мы исчерпали лимит невезения, имел в виду вот что. Потеряли всего один танкер, это был третий пуск, отказала система ориентации, он гордо проплыл мимо собираемого на орбите конструктора в паре километров. Да-да, моя любимая электроника на лампах и нескольких транзисторах. Что интересно, подаренный в Европе японский приёмник работал исправно, правда, не подвергаясь вибрациям и ускорению в двенадцать «жэ». Сейчас мы потратим шестую ракету «Восход» на одну и ту же миссию, вдвое превысив сумму затрат, запрошенную Валентином Глушко на его эпохальный движок, и раз в сто больше, чем необходимо, чтоб кардинально улучшить жизнь рабочих в Новочеркасске. А это только промежуточный полёт. До высадки планируется ещё минимум два. Но и так — очень здорово, только февраль шестьдесят четвёртого на дворе, у американцев даже «Сатурн-5» не готов, летал только прототип «Сатурн-1», всего раз на околоземную орбиту, «Рейнджер-6» тупо врезался в Луну, не включив телекамеры, призванные передать изображения поверхности, а у нас — пилотируемый облёт Луны! Правда, пока только в планах. Посадка ожидается к двадцатилетию Победы в Великой Отечественной войне, то есть к маю шестьдесят пятого, время пока есть, но его мало.

А теперь о грустном, то, о чём не расскажет ТАСС. Мы израсходовали ракету и танкер, которые предназначались на полёт к Луне. Ещё одна ракета «Восход» с лунным кораблём под обтекателем осталась на стартовом столе, и из неё придется выгружать топливо. Дополнительное дублирование систем связи и управления утяжелило лунное оборудование, осчастливив дополнительным расходом топлива при уходе с орбиты Земли и разгоне, расчеты показали: без ещё одной дозаправки у Луны назад не вернуться.

Итого: вывод на низкую орбиту самой большой из возможных третьей ступени ракеты «Восход», дозаправка её тремя танкерами, стыковка с ней двухместного корабля «Восход», стыковка со всей сборкой лунного посадочного аппарата, запасная «канистра» на селеноцентрической орбите, итого семь пусков! По единственной причине так много, так нерационально и так дорого, хоть и дешевле, чем проект «Аполло»: у нас только одна надёжно летающая ракета — королёвская «семёрка», не давшая ни одного сбоя чисто ракетного оборудования после шестидесятого года, но всего лишь средненькая по грузоподъёмности.

Поскольку заправленная третья ступень с довольно развитым блоком управления обладала возможностью ориентации и перезапуска двигателя, она могла кружиться на низкой опорной довольно долго, недели две, люди отправлялись к ней, когда первоначальные этапы закончились благополучно. Стыковка с ЛК тоже не обещала сложностей, поскольку могла осуществляться вручную, неудача означала только недостижение цели, но не гибель экипажа. А вот стыковка с «канистрой» на орбите Луны — совершенно критический момент. Без дозаправки «Восход» не пройдёт точку на обратном пути, где уравновешивается лунное и земное притяжение, не устремится к Земле, люди погибнут после исчерпания запасов воздуха, воды и пищи.

Смертью космонавта грозит любой сбой в работе спускаемого на Луну аппарата и возвращаемой ступени. Любые наземные тесты не показательны, потому что невозможно имитировать условия нашего естественного спутника. Первый корабль утерян из-за потери связи, второй даже не поднимется в космос.

Но мы спешим. Нам не разрешено отложить старт Волынова и Егорова, потому что на март запланирован визит президента США Линдона Джонсона в Москву, первый такой вояж американского лидера после приезда Рузвельта в Ялту. Естественно, Шелепин желает иметь на столе неоспоримое доказательство советского превосходства, если не мягкую посадку на Луну и фотосессию с борта ЛК, то хотя бы пилотируемый облёт.

Соответственно, программа для Волынова и Егорова урезана уже в процессе исполнения, парни об этом знают, но не расстроены сильно, избавившись от опасного задания найти и заарканить танкер на лунной орбите. Правда, это теперь придётся сделать другим.

— Что тащишь контрабандой? — спросил Егорова. — Фото семьи взял?

— Сына. Маленькую, три на четыре. С Элеонорой развожусь. Не подали на развод раньше только потому, что боялись, ты скажешь: аморал, разрушитель советской семьи, изменил жене — изменишь и Отечеству.

— Изменил с Фатеевой⁈

— И ты туда же. Как вы надоели со своими подколками, кобели! Я даже не знаком с ней. Она для меня… муза. Как Дульсинея для Дон Кихота. Дама сердца, а не мишень для обладания!

— Ещё добавь: тебе не понять высоких чувств, чурбан-солдафон!

Он вскинул брови, потом хохотнул, безответный Ромео. Я понимаю, школьник запросто расстегнёт штаны и погрузится в мечтания, глядя на фотку очаровательной кинозвезды, но Боря — взрослый и зрелый мужик. К тому же — врач, а у врачей немного иной взгляд на мир, его очень хорошо иллюстрируют типовые медицинские шутки чёрного юмора вроде «Доктор, будем лечить или пусть живёт?» Или: «Вскрытие показало, что причиной смерти явилось вскрытие». Людей, не вхожих в их сообщество, подобные остроты порой шокируют, но Алла, общаясь с подружками, с теми, что завидовали нашему знакомству с Утёсовым, задорно смеялась от шуточек врачебного сорта. Не пытались манерно говорить «хо-хо» круглым ротиком, говорят, так меньше образуется морщин.

— Фатеевой тоже фото взял?

— Конечно! Если удастся её всё же встретить — буду звезда, лётчик-космонавт, Герой Советского Союза… наверное.

— Нет. Не будешь! — он обиженно воззрился, и я уточнил: — Разговор идёт о присвоении звания «врач-космонавт» подобно статусу «инженер-космонавт» у Феоктистова. Если не напортачишь в космосе.

Он вздохнул, но потом вернулся к прожектам.

— Встречу её и подарю вырезку из газеты, где она в роли ведущей КВН, красивая такая, скажу: ваше лицо облетело вокруг Луны.

— Неправильный ты ухажёр, Боря. Раньше надо было спросить, вдруг ей это фото не нравится? Подобрала бы сама, цветное. Да ради такого дела… Я бы сам для тебя попросил. Гагарину не откажет. В фотографии.

Нет, не нужно ставить сей прецедент на поток, иначе в следующий раз полетит фото жены Шелепина, групповое фото Президиума ЦК КПСС, Устав КПСС, затем полное собрание сочинений Ленина из зала заседаний Президиума, а оно тяжёлое, и придётся снова вносить весовые коррективы, выбрасывать «ненужное» оборудование.

— Ты прав. Я не подумал. Теперь поздно что-то менять, — согласился Борис, приняв моё ехидство за чистую монету.

Я не спросил про контрабанду. Фото Аллы с Ксюшей, облетевшее Землю внутри удостоверения, пересняли и опубликовали многие газеты, благодаря прессе оно облетело планету вторично. Но вот происхождение зайца, которым доча размахивала, сидя у папы на руках во Внуково, ровно как и некрасивая история, когда я справлялся об этом зайце, едва вынырнув из сна в присутствии верхушки Свердловского обкома КПСС, не стали достоянием гласности. В отряде космонавтов, конечно, все знали. Какие-то граммы чего-то очень личного дозволялось брать, но вошло в хулиганскую традицию протащить на борт корабля ещё какую-то мелочь, что весьма сложно — космонавт обряжается в бельё и термокомбинезон под скафандр под строгим надзором полудюжины сотрудников. Как удавалось? Раскрою секрет: Титов и все последующие отдавали на время облачения контрабанду мне, и после мочеиспускания на колесо автобуса до подъёма в лифте (а подглядывать за отливающим нехорошо) космический путешественник пихал этот сувенир во внешний карман скафа. Только Ира не отметилась у колеса, она же женщина, и как-то сама решила вопрос, прокатив по небесам крохотную куколку. Боря не вручил мне ничего по своей инициативе, и ладно, пусть с ним летит Фатеева — на фото и в сердце.

На Байконуре я львиную долю времени уделил стройкам — расширению сборочного производства ракет-носителей, испытательному стенду для силовой установки с тягой шесть тысяч тонно-сил, а также двум ещё только заложенным стартовым площадкам под «Протоны», что вытянет из бюджета более миллиарда рублей. Расточительно? В Гжатске большинство улиц не знает ни асфальта, ни даже булыжника, большинство советских людей всё ещё бегает во двор на очко, многодетные семьи вместе с бабушками и дедушками ютятся в паре комнат, спят на койках в три яруса, а мы с лёгкой душой пуляем в космос сотни миллионов, другие сотни заливаем в бетон. Аллу недавно на улице остановили какие-то тётки, возмущались: шапка у неё оленья, шуба из песца, фотографии в журналах, почему они, простые советские бабы, такого не могут себе позволить, если не вышли замуж за космонавта? Супруга едва вырвалась. Открыла дверь «волги», только когда убедилась, что завистницы исчезли и не видят машину. Им невдомёк, что шуба и шапка ещё из северных покупок, Алла вполне могла себе позволить и шубу, и шапку, и пимы на денежное довольствие военфельдшера, других расходов там мало. Ну да, катается на «волге» с коробкой-автомат и мотором от «чайки», слышал, такие машины поставили на поток малой серией. Но я добился всего сам, подменив настоящего Гагарина в начале его пути и унаследовав лишь здоровье, малый рост да «правильное» происхождение. Алла прошла со мной муки Севера, мытарства переезда в Москву, страх, что осталась вдовой, когда «Восток-1» утянуло за Урал, сейчас живёт в тревожном ожидании, вдруг космос снова призовёт мужа.

Вот тесть получил всякие плюшки на халяву. В конце прошлого года там, в Оренбурге, произошли какие-то некрасивые разборки, Марата тоже дёргали и таскали в ОБХСС, но в итоге оставили в покое, недостаточно нашалил, чтоб сажать отца супруги первого космонавта. Вместо этого сдвинули в бок от торгового греха, назначили (формально — избрали) главой профсоюзов области. Теперь через его руки проходят путёвки во всякие Сочи-Евпатории и множество других благ, распределяемых через ВЦСПС, оборотистый жук не пропадёт.

Его бы сюда, в степь, где носятся ветра и иногда воняет гидразином.

Здесь постепенно строился городок для работников, обслуживающих космодром и производство, появились элементарные удобства, например, можно было спокойно звонить домой, не забывая, конечно, что у товарища майора (не меня) где-то крутятся бобины магнитофона. Я прикидывал поясную разницу во времени и набирал супругу по вечерам. В Казахстане уже в полную силу властвовала ночь.

— Нет, дорогая. Честное слово — не лечу. Не дублёр и даже не запасной состав, — «Лечу в космос» говорить запрещено, как и упоминать фамилии. — Кто? Ну, спроси у своих девочек. У вас же между собой тайн нет. Что? Нет, не особая секретность, обычная. Да, скоро вернусь, но не назову точно день, потому что это как раз будет день отъезда у… В общем, у наших знакомых. Нет, твой муж не вредный, а дисциплинированный. Да! Поцелуй Ксюшу и Андрюшу, скажи — папа скоро вернётся.

Врал только об одном. Я единственный знаю о работе экипажа в этой миссии столько же, сколько Егоров и Волынов. Если не больше. При весьма маловероятной, но всё же теоретически возможной ситуации, когда отпадёт командир, его дублёр и запасной дублёр, я надену скафандр, мой всегда со мной в Байконуре, и сяду в лифт, ведущий к приключению или к смерти, раз запуск нельзя отменять накануне визита Джонсона. И будь что будет.

Ну а так вернусь в Москву и буду присутствовать в ЦУП, затем снова помчусь в Казахстан или дальше на восток СССР встречать экипаж, принимая космонавтов из рук спасателей, гонять Ил-18 или Ил-14 ради таких дел — сущая мелочь по сравнению с ценой орбитальных пусков. Наши люди в булочную на такси не ездят? Нет, летают на четырёхмоторном авиалайнере. Космическая рутина, если всё идёт благополучно, или чистый адреналин, если наоборот.

В этот раз, как говорил один курсант-белорус в Оренбурге, «пашчасцiла». Кроме мелких неисправностей, не повлекших последствий, ничего не произошло.

Я снова летел с дабл-Борей, на этот раз — в Москву, нас сопровождали журналисты. Оба космонавта отсели в салоне Ил-18 подальше друг от друга, чтоб каждая порция репортёров не мешала другой, засыпая покорителя космоса вопросами, как сказал видный блондин из их газетной братии: за двенадцать дней локоть к локтю в крохотном шарике надоели один одному. Ничего подобного, возразила дама из «Известий», вот только приедут домой, так соберутся вместе, чтоб обменяться сплетнями без записи на плёночку.

Герои дня балагурили в тон сотрудникам СМИ, всячески демонстрируя прекрасное самочувствие и настроение: полёт долгий, а за пределами земной орбиты, в глубоком космосе, вообще уникальный. О недомоганиях Титова слышали многие, хоть это не афишировалось. Волынов с Егоровым очередной раз доказали — невесомость и другие факторы вне земной колыбели вполне переносимы. Чем собственные недуги, которых не было, обоих куда больше интересовала победа советской хоккейной сборной на олимпийском турнире в Инсбруке, он получил статус мирового. Наши там в четвёртый раз завоевали звание чемпионов мира, натянув абсолютно всех соперников — тема для разговоров не хуже лунного вояжа. А на «Восходе», к сожалению, не было телевизора, чтоб болеть за Фирсова, Старшинова, Майорова, Рагулина… Какие люди, какие легендарные фамилии!

Я же, отключившись от их беседы, прокручивал детали подготовки к встрече, сделал всё от меня зависящее и даже подготовил один сюрприз. Шелепин расстарался ещё больше, стремясь затмить Хрущёва, при прошлом Первом секретаре советский человек только прикоснулся к космосу, сейчас «по взрослому» слетал к Луне. Мне грех жаловаться на Никиту Сергеевича, не считая попытки убийства, конечно, но это было потом. Кроме машины и квартиры, пятнадцати тысяч новыми единовременного пособия и множества разного, а также дома для родителей, партия и правительство выделили комплект экипировки для отца и матери. Много всего, чтобы родня героя выглядела достойно, там были костюмы, галстуки, сорочки, обувь, головные уборы, носовые платки, женские платья, чулки, платки тёплые, пальто летнее и зимнее для обоих…

Это прибавило мне проблем в общении с семьями других космонавтов. Тот же Нелюбов, совершивший героический переход без системы поддержки дыхания и очищения воздуха в скафандре из одного корабля в другой, получил намного меньше льгот и иных материальных благ с двух полётов, чем я за единственный виток вокруг Земли, разве что Дважды Герой Советского Союза. В лицо нам с Аллой ничего не говорили, но многие считали несправедливым, его Зина оставалась ровной и радушной, и всё же что-то такое проскакивало. Понял я это задним числом.

Сели как обычно во Внуково, аэропорт в Шереметьево тоже считался международным, но строения там были жиже и не соответствовали пафосности встречи.

Теперь уже я задерживался в салоне, лишь статист, пока «настоящие герои» топают по ковровой дорожке прямиком в объятия Первого секретаря.

— Юрий Алексеевич, зачем вам полевой бинокль? — спросила та же журналистка, что иронизировала на тему «встретятся и посплетничают».

— Страдайте, что у вас нет. Жду одного события…

— Дадите посмотреть?

— Ни за что.

Она не смирилась и, нарушая протокол, стала в проёме двери над трапом, её попытался оттеснить член экипажа самолёта, не полагается, мол, ждите приглашения, и не добился успеха.

Ровно как при моей встрече, когда Хрущёв вставлял мне фитиль, мол, смотрю в бок во время тисканий с ним, Егорова моментально увело вправо, едва его отпустил Шелепин. О, наивный чукотский юноша, неужели он подумал, что Наталья Фатеева затесалась среди встречающих случайно! Теле- и кинозвезда, она долго возражала, отнекивалась репетициями и съёмками, пока её начальство и в театре, и в кино не получило волшебный пендель из Отдела культуры ЦК КПСС, съёмки и репетиции отменились как по волшебству. Вряд ли знала, что приглашена в аэропорт ради конкретного космолётчика. Егоров метнулся к ней, нечто вытащил из-за пазухи (я точно знаю — всего лишь газетный обрывок), показал, та расцвела, на секунду сделалась ниже ростом, очевидно — исполнила книксен.

Всё, Боря, я что мог — то мог. Дальше сам охмуряй, разводись, женись, твои проблемы.

А журналисточка так и не поняла, что произошло. Я не стал её просвещать, у Егорова и вроде у Фатеевой не расторгнуты предыдущие браки. Не нужно спешить оглашать подробности и компрометировать их, всяк знает: русо космотуристо облик морале.

Героя-врача отцепили от дамы, потому что далее два Бориса поехали на открытых «чайках» по Ленинскому, помахивая ладошками, моя служебная «волга» ползла следом, с обычным железным верхом и включённой печкой, очень подходяще, тогда как на героев покорения Луны обильно падал февральский снег. Погода тому виной или пресыщение космическими сенсациями, больше ни один кортеж не собирал столь огромной ликующей толпы, как в день моего приезда четырнадцатого апреля шестьдесят первого года. Боюсь, что даже прогулка по Луне не принесёт никому из нас подобной славы.

Именно ей, а не профессиональным заслугам, я был обязан приглашением с женой на приём в Кремль по случаю визита президента Джонсона. Американец встречался с Шелепиным наедине, то есть исключительно в присутствии переводчиков и тайных микрофонов КГБ, далее в расширенном составе с участием дипломатов и других полезных лиц, отдельные полчаса высокие стороны уделили освоению космоса, и к самым высокопоставленным персонам планеты отправились мы с Каманиным.

Я уже знал, что переговоры по Вьетнаму провалились, стороны остались сугубо при своём мнении, что поставило крест и на перспективе разрядки, она бы началась лет на десять раньше, и на любых совместных проектах в звёздном небе. Линдон Джонсон сиял казённой улыбкой, стараясь находиться в полоборота к объективам, чтоб его оттопыренное правое ухо не слишком бросалось в глаза. По слухам — редкий бабник, грубоватая техасская деревенщина. А я видел, глядя на него, сожженные напалмом вьетнамские деревеньки, трупы детей, съёжившихся от огня до объёма игрушечных кукол, тысячи гектар тропического леса, лишённого листвы из-за полива дефолиантами, младенцев, рождённых без ручек или без ножек, потому что их родители надышались американской химией. Улыбался гаду фирменной гагаринской «все тридцать два», а руки чесались съездить ему по харе, такой же самодовольной, как у застреленного предшественника.

Шелепин, что неприятно, слегка напомнил Хрущёва. Несравнимо более интеллигентный, чем кукурузник, новый Первый секретарь не мог скрыть, как его распирает от гордости из-за опережения в лунной гонке. Хотелось шепнуть ему: Александр Николаевич, гонка не закончена и не выиграна, семипусковая схема сложна и не отлажена, а по тяжёлому ракетоносителю мы идём ноздря в ноздрю только потому, что подмыли американские разработки, рано хвастаться. Но я мог сказать ему неприятную правду лишь мысленно, он, естественно, не слышал, особенно когда дарил Джонсону маленький флажок СССР, побывавший на селеноцентрической орбите.

Предложение объединить усилия в организации посадки на Луну советская сторона отвергла: мы продвинулись намного дальше.

— В будущем, господин президент, когда мы создадим постоянную станцию на лунной поверхности и начнём полёты на трёх- или даже четырёхместных кораблях, советское правительство обязательно пригласит американского астронавта в экипаж.

— Благодарю за предложение, господин Первый секретарь, — ответил Джонсон, стремясь сохранить невозмутимое выражение физиономии и сделать вид, будто не понял, что унижен и высмеян.

Все наши лихие словесные выпады не стоили и ломаного гроша рядом с фактом, что, отвергая американское участие, мы оставались на весьма низком уровне в плане электроники. NASA намеревалось оснастить корабль «Аполло» продвинутым для своего времени бортовым компьютером, на советском сленге — БЦВМ, чего на «Восходах» и близко нет. Военные и КГБ зарубили практически все мои инициативы подключить к космическим программам СССР электронщиков ЧССР и ГДР. Автоматическую линию по изготовлению кремниевых полупроводников в Японии купили, но работает из рук вон плохо. Если брать по критериям для оборонных нужд, выбраковывается не менее девяносто четырёх процентов транзисторов.

Привлечение иностранцев грозит раскрытием военных тайн, убедили Шелепина. Американцы узнают коды систем управления и перехватят контроль над советской космической техникой, такая вот страшилка, и визит Джонсона ничего позитивного не принёс. Все его попытки выяснить какие-то частности у нашего вождя разбивались о его КГБшную закалку.

— Мистер президент, поверьте, обо всём этом лучше общаться специалистам. Однажды мне доложили о неудачном пуске экспериментальной ракеты, я спрашиваю: в чём дело? Мне в ответ: «вышла из синхронизма сельсинная передача вращения от гироинтеграторов к фотодатчикам». С трудом выучил, не понимая смысла. Могу поискать этого генерала, пусть переведёт с ракетного на человеческий язык.

Естественно, никаких встреч между нашими и их специалистами не произошло. Зато Алла покрутилась в высшем обществе среди дипломатов и получила удовольствие. Ну, хоть что-то удалось. Да, она — стопроцентная провинциалка, вырвавшаяся в Москву и проникшая в высшее её общество, но горячо любимая, потому заранее прощаю её мелкие слабости и немелкие претензии.

После всех мероприятий и неизбежного расслабления в связи с праздником восьмого марта я насел на Королёва, прессуя его по поводу обследования и лечения. Главный отмахивался от моих приставаний, он как раз сосредоточился на самом массовом в истории выпуске космических ракет. Нам нужды два рейса на лунную орбиту минимум, и оба с посадкой ЛК, причём один раз взлетающая ступень должна увезти образцы лунного грунта, а значит надо доставить на поверхность буровую установку, и лишь потом высаживать человека. По семь пусков на каждый полёт, двадцать одна ракета, ну, минус одна, неиспользованная в полёте Волынова-Егорова. Но это только при условии, что ни одной не потеряем. Абсолютно не реально! А уж как расточительно, впору вспоминать хрущёвский лозунг «догнать и перегнать Америку», по затратам — мы могём и уже подошли близко.

Ещё он опасался, что при таком темпе производства пострадает качество. Я сопровождал Сергея Павловича в полёте на Байконур — обследовать обновлённый сборочный цех рядом с предназначенным для тяжёлых ракет. Главный нашёл массу недостатков, в том числе из-за отношения, якобы «семёрки» уходят в прошлое, будущее за монстрами Глушко-Челомея, раздал массу нагоняев.

В воздухе, когда летели назад, Сергей Павлович буркнул:

— Юра, порой я тебя ненавижу.

— Я тоже. Себя, не вас. Что на этот раз случилось?

— Зачем ты уболтал меня показаться врачам? Жил себе, что-то заболит, отдохну, и прошло. Не мешало работать.

Я подобрался как перед прыжком.

— И что они обнаружили?

— Букет всяких диагнозов. Скорее мусорный веник, джентльменский набор дряхлого пенсионера, представляешь? Атеросклеротический ардиосклероз, склероз мозговых артерий, эмфизема лёгких и нарушение обмена веществ. Главный цветочек букета вырос в заднице, в прямой кишке выперло злокачественное образование, попросту — рак. Сидел себе, горя не знал. А теперь знаю — сижу на собственной смерти. Благодаря тебе.

— Словно я вам вырастил эту опухоль. Операбельна?

— Да. Уже назначили. Но я, чёрт бы тебя побрал, выйду из строя недели на две.

— На месяц. Кроме госпитализации ещё реабилитационный период.

— Ты ещё Шелепину с Келдышем разболтай. Чтоб меня насильно держали месяц. Предатель.

И столько боли было в этом слове «предатель»… Главный говорил то ли в шутку, то ли всерьёз, наверно — вперемешку. Не мог простить всем причастным, кто погубил сначала Н-1, потом «Союз». И не только.

— Оперировать будет сам министр здравоохранения?

— Он только бумаги свои оперирует. Потерял квалификацию. Нет, соберёт лучших хирургов и анестезиологов. Сам проконтролирует.

— Когда?

— В мае. Между праздниками.

Из прошлой жизни хоть убей — не помню, что именно привело к смерти Королёва прямо в больнице. Вроде бы болезнь не считалась смертельной. Тут уж натоптал столько бабочек, что всё должно повернуться иначе. Хочется верить. Главное, заставил его обследоваться и лечиться, не затягивая до последнего. Проживёт дольше хоть лет на пять — уже победа.

Глава 13

13

Город Серпухов находится к югу от Москвы, немного больше часа езды, если не выжимать из движка от «чайки» все её прожорливые лошадиные силы. Население в шестьдесят четвёртом было тысяч сто — сто двадцать, несколько оборонных объектов вокруг, из-за них я не смог отказаться и приехал. Тем более, не планировалось набивших оскомину митингов, набегов на меня пионерских стаек с цветами, вечером передариваемых Алле («эй, Гагарин, хоть бы раз за год мне цветы сам купил», а по глазам видно — всё равно радуется), торжественных речей, пожимания рук, раздачи автографов, праздничный обед с уговорами «ну по одной-то можно». Вместо заезженных схем встречи командир местной воинской части придумал нетривиальный номер — пригласить меня на футбольный матч «Звезда» (Серпухов) — Динамо (Брянск). Это были команды второго дивизиона, имевшие лишь теоретический шанс добраться до встреч с мастерами. Соперники сошлись на очень демократическом поле местного стадиона, оборудованного трибунами с одной стороны и всего в три ряда. Да, Москва, там центральные стадионы всесоюзного масштаба, меня с удовольствием запросили бы в свадебные генералы на любой матч, но я избегал подобного, а сюда поехал. Здесь живут простые русские люди, ради будущего которых и их потомков мы рискуем, седлая ракеты. С ними можно просто, без пафоса и выпендрёжа, Аллу не брал, она как раз любит показушное.

Погода радовала, начало мая, Первомай отгуляли, впереди Девятое мая, в народе куда более популярный, хоть и не объявленный выходным праздник. Команды выбежали на поле, выстроились, и вряд ли кто обратил внимание, что в «Звезде» на одного низкорослого мужчинку больше. Я переминался в бутсах, досадуя — красная майка и трусы такого же цвета слишком велики, а в запасниках «Звезды» меньше не нашлось. Старался не улыбаться, тогда Гагарина вообще ни с кем не спутать. Серпуховские футболисты горделиво переглядывались, но молчали, соперники недоумевали — с чего бы, вчерашний матч закончился вничью, что не слишком почётно, когда команда играет на своём поле против равной по классу.

Капитан «Звезды» выиграл право первого удара, думаю, судья ему помог, он в курсе. А вот для остальных прозвучало неожиданно, когда хриплый жестяной матюгальник, наверняка ведущий трудовой стаж со времени «От советского Информбюро…», вдруг сообщил:

— Право первого удара по мячу предоставляется Герою Советского Союза лётчику-космонавту СССР Юрию Алексеевичу Гагарину!

Аплодировали даже соперники, растянувшиеся в линию за центральным кругом.

Мы договорились с пацанами, что я чуть пихну мячик и сразу отпасую назад, а сам поступлю по принципу «в нашем деле главное — вовремя смыться». И тут обратил внимание, что между защитниками в белом образовалась приличная брешь. Ну как тут удержаться?

Мяч полетел между ними, а я рванул вслед, будто за мной гналась свора бродячих собак. Один из противников даже ногу выставил, но я просто перепрыгнул и выскочил к их штрафной площадке один на один с вратарём. По технике уступлю местным игрокам, зато физуха космонавта явно выше.

И только тут чувство реальности победило азарт. Мягко катнул мяч голкиперу под ноги, подбежал, похлопал парня по плечу и свалил за линию ворот. Немногочисленные зрители взревели громче трибуны московского «Динамо». Положительно стоило ехать сюда — доставить людям радость.

«Звезда», кстати, выиграла три-ноль, после такого морального допинга попробовали бы продуть!

Я быстро переоделся в гражданку, досматривал матч среди обычных болельщиков в кругу военных, а после финального свистка ко мне прибежал вестовой.

— Товарищ майор! Вам необходимо срочно перезвонить по этому номеру.

Странно… В ЦПК всегда знают, где я, но такой вызов среди мероприятия — редкость. Значит, случилось чрезвычайное происшествие. Но — никаких предчувствий, солнце светит, всё классно, как хорошо в стране советской жить, максимум — нашкодил очередной космонавт второго набора, отчислим, не впервой, и нет проблем. Даже если он немецкий товарищ, дружба-фройндшафт и прочее, подмахну приказ у Каманина: ауф видерзейн.

Я попросился в кабинет к директору стадиона, пятачок два на три метра, уставленный кубками местных соревнований, с его телефона набрал дежурного в Звёздном.

Голос офицера натурально дрожал, и это не было следствием помех.

— Товарищ Главный умер!

— Главный… Наш самый Главный?

— Так точно, товарищ майор. Сергей Павлович. Во время операции.

Он что-то ещё говорил, но рука не держала трубку. Директор подхватил её, чтоб не разбилась, подвинул мне под задницу стул, принёс стакан воды, не понимая, что происходит с VIP-гостем, а мне было совершенно не до него и вообще до всего, что окружало в данный момент.

Когда пил воду, зубы стучали о стакан.

Извинившись, бросился к машине. Ехал в солнечный день как в дождливый, только это были не капли дождя, а мои слёзы. Через какое-то время перестал их вытирать.

Порой хотелось утопить газ в пол, спешить, вдруг что-то ещё могу исправить…

Уже ничего.

Самое страшное, я виноват в его преждевременном уходе. Не заставил бы обследоваться, Сергей Павлович продержался бы ещё полтора-два года на морально-волевых, терпел боль, ему не впервой. Столько бы ещё мог! Главное, имел реальный шанс увидеть на экране посадку пилотируемого корабля на Луну. Созданного его подчинёнными и прилетевшего к Луне на его ракете. Да, блин, его космического корабля!!!

Что же я наделал…

Только когда остановился перед светофором в черте Москвы, задал себе вопрос: куда конкретно еду. И направился домой. Сегодня из меня работник как из навоза пуля. Скоро придёт Алла, она медработник и быстрее узнает подробности, сможет прокомментировать. А ещё дома комфортнее всего себя грызть.

Жена пришла позже, ведя за руки обоих детей, глаза опухли. Спросила с порога:

— О Королёве знаешь? Вижу — знаешь…

Ужинали молча. Она налила мне сто грамм коньяка.

— Не хочу.

— Прописываю как лекарство. Говорят, Мишина госпитализировали с сердцем, как узнал про Главного. Не хватает и тебе инфаркта.

Драгоценный армянский какой-то нереальной выдержки, он показался мне безвкусным. Прокатился тёплым шариком по пищеводу и растворился где-то там. В черноте души и желудка.

Ритуальные мероприятия, омрачившие Девятое мая, пронеслись, не оставив глубоких следов в сознании и памяти. Что-то похожее я замечал на лицах коллег. Неожиданная и весьма ранняя смерть Главного шокировала, выбила из колеи. Каждый, причастный к принятию решений в космонавтике, прекрасно понимал, что значил Королёв. Прилетевшие из Украины Глушко, Янгель и Челомей, реальные его конкуренты, много потерявшие в своё время из-за перетягивания ресурсного одеяла в пользу ОКБ-1, тоже стояли у гроба с вытянутыми лицами. Все понимали: если бы не он и его подвижнический труд, начиная с ГИРД и копирования Фау-2, освоение космоса и ракетостроение вообще задержалось бы на долгие годы.

Я не был с Королёвым по-настоящему человечески близок, мы не дружили семьями, он заходил к нам в квартиру в Звёздном всего раз, я к нему никогда. Поднимали чарку за столом не единожды, но это были официальные многолюдные посиделки.

И всё же существовала некая незримая, но очень прочная связь. Не думаю, что Сергей Павлович был с кем-то ещё столь откровенен либо с каждым умел поддерживать иллюзию, что на короткой ноге только с тобой.

Прекрасно сознаю, что он делал ошибки, сам же их исправлял, поддерживая бешеный темп работ. Он был глыбой, как говорили в девяностые — «крышей». Мог стереть в порошок любого, но и любой, попав в затруднительную ситуацию, запросто заходил к нему, выкладывал проблему и не без оснований надеялся — Главный её решит. Именно так — Главный с большой буквы.

Больше не услышу «расстрелять без некролога», «американе догоняют», «всех уволю без выходного пособия». Сейчас обрадовался бы даже его ругани.

Себя продолжал корить вопреки рассказам Аллы, уверявшей, что Королёва убили анестезиологи, не рассчитавшие воздействия на его организм с учётом всех многочисленных диагнозов. И вообще, сначала нужно было чуть укрепить сердце, потом удалять опухоли из кишечника. Оно не выдержало и остановилось после операции, непосредственная причина смерти: сердечная недостаточность.

Вечером после похорон супруга высказала вообще еретическую мысль:

— Если операция под личным патронажем самого министра здравоохранения, ничуть не сложная, закончилась смертью пациента, то каково людям в обычных больницах?

— Лучше не болеть. Спасибо, что мы пока сталкиваемся только с простудами, и у детей тьфу-тьфу, кроме…

Я осёкся, глянув на пятна зелёнки, густо усыпавшие лицо и руки Ксюши. Она температурила, что нормально при ветряной оспе. Главное, чтоб не заразился Андрей.

Следующим еретиком выступил Борис Черток. Конструктор с грустными еврейскими глазами, он отвечал у Королёва за системы управления, самое слабое звено ракетно-космической техники, когда они отказывали, проклятия обычно звучали так: «Опять этот чёртов Черток!»

Он, третий в иерархии после Королёва и Мишина, оказался и.о. руководителя объединения, в Подлипках временно занял кабинет первого зама, сесть на место Королёва вряд ли бы у кого хватило наглости. К нему я отправился в первый день после похорон и зашёл после производственного совещания. Люди выходили в приёмную придавленные и пришибленные, никакой гений риторики не вдохнул бы в них энтузиазма. Переживали все.

— Борис Евсеевич! — я выразительно глянул на последних сотрудников, норовивших ещё задержаться, и они неохотно удалились. — Как жить-то будем и чем вам помочь?

— Присаживайтесь, Юрий Алексеевич, реальность показывает — прилечь мы всегда успеем. Вы, кстати, первый, кто начал разговор с «чем помочь». Слетелись, стервятники, обгладывать Королёва, когда он ещё не остыл.

— Что оторвали первым?

— Пока не оторвали, но пытаются. Часть военных через голову Вершинина давит на Малиновского: выходи на правительство, меняем план пусков, отдайте хотя бы пять «семёрок» на военные спутники. «Южмаш»: коль у наследников Королёва всё брошено на Луну, дайте отмашку на производство двухступенчатых ракет на гидразине для вывода спутников.

— Дался им гидразин…

— Юрий Алексеевич, о том и речь! Я понимаю — тяжёлая ракета для редких и особо массивных грузов. Я также понимаю — баллистические ракеты, они вообще не должны летать, кроме пробных пусков, а лишь грозить Америке ответом на их «минитмены». Но регулярное использование ядовитых материалов… Моя бабушка сказала бы: ой вей.

— В ущерб Луне.

— Да, в ущерб. При Хрущёве советский народ получил два обещания: коммунизм и превосходство в космосе. Про коммунизм мне рассказали совершенно вражий анекдот, не сдадите меня?

— Расскажу гэбистам, они любят, но не сошлюсь на вас.

— Хорошо. Что такое советская власть плюс электрификация всей страны? Это коммунизм? Нет, это когда каждому всё и везде до лампочки, — он развёл ладони. — Мы, похоже, идём именно к этому варианту коммунизма. Я тут третий день вникаю в текущие дела, и мои седые волосы встают дыбом. Представьте, товарищ майор, нам не дадут изготовить и запустить двадцать ракет на выполнение первого этапа лунной программы, с посадкой хотя бы одного человека. Нет, по выпуску ракет мы отчитаемся, но не по расходам, посчитанным с выводом полезной нагрузки. И что будет? Королёв, быть может, и выкрутился бы, он отсидел на две жизни вперёд. А мне скажут: «Борух Евсеич, милости просим на нары!» Или просто дадут по шапке, если добрые.

— По какому поводу?

— Поводов вагон и маленькая тележка. Смотрите, если нам запланировано энное количество миллионов, мы обязаны их израсходовать или, по крайней мере, показать на бумаге, что они израсходованы. Если не можем, значит, план не выполнен. Мы не благодарность получим за экономию, а взыскание, и весь коллектив будет лишен премии. Королёв бы придумал, побежал в Совмин, чтоб расходы по пускам ракет для военных, если их у нас отберут, провели по другой статье. А у меня люди, лишённые премий, начнут разбегаться. Скажут, Боря, ты — шлимазл! При Сергее Павловиче не было такого. Или Мишину скажут, если успеет выздороветь и подставить свою шею вместо моей.

В мою голову, ещё не вполне пришедшую в норму после похоронных переживаний, просочилась мысль.

— Борис! Давайте нашу проблему превратим в преимущество. Я посоветуюсь с Келдышем, он поможет правильно преподнести это дело минфину, или кто там следит за цифрами. А давайте не держаться за ракеты! Они как раз неплохие. Зальём эти миллионы на доводку систем управления. Пусть говорят: вкладывать деньги в Чертока — что вводить инъекцию в протез, но, может, рискнём?

— Какой вы дерзкий, товарищ лётчик-космонавт… Да, говорят гадости за спиной, вслух — реже. Что вы конкретно хотите?

— Делаем посадку на Луну беспилотника, управляемого людьми с орбиты, и следующий полёт — с пилотируемой посадкой. На сэкономленные средства доведите связь и управление до уровня… ну, чтоб летать не так страшно было. Не промахивались, как танкером на орбите в прошлый раз. Хорошо, пусть без БЦВМ, но чтоб контакты не отваливались!

— О-ох… Вы понимаете, насколько возрастёт риск для прилуняющегося космонавта? Если сразу вторым ходом — человека?

— Да. Именно поэтому намерен лететь сам.

— Да кто же вас пустит? Вы — живая икона.

Он задел меня не на шутку. Наверно, мстил за «инъекцию в протез».

— Может, мне надоело быть иконой, торговать ебл… простите, торговать улыбкой и ничего важного не делать? Борис, мы дикими усилиями и неоправданным риском опередили американцев, но эта фора моментально исчерпается. Они уже довели до ума движки ракеты-носителя, сейчас начнут практические полёты. Военные ничего не заберут у NASA, потому что там финансирование по разным статьям, лунная программа не влияет ни на «минитмены» с «поларисами», ни на запуски автоматических спутников и станций. Они вырвутся, и хрен их догонишь!

— Американе… Да. Они могут. Тогда… — он недолго колебался. — Юрий, лучший памятник Королёву — вымпел с его профилем, положенный в лунную пыль рукой советского космонавта. Давай сделаем это. Хоть одно хрущёвское обещание воплотим. Вдруг не посадят.

Мы обговорили некоторые технические моменты, в том числе — чем озадачить Келдыша. К его мнению прислушаются, а Черток в совминовских кругах и в Президиуме ЦК вообще неизвестен.

— Юрий Алексеевич! Идёмте в лабораторию, кое-что покажу. Поймёте, почему у нас буксует бортовая электроника.

Там он снял со стеллажа и протянул мне две радиолампы.

— Видел что-то похожее. Что хотите этим сказать?

— Эта красотка со стеклянной колбой и стальным цоколем скопирована с американской лампы 6L6 компании RCA мохнатого тысяча девятьсот тридцать пятого года. А вот эта, с металлической крышкой и чёрной шапочкой для удобства вытаскивания — клон лампы LS50 фирмы Telefunken, нацистская Германия, тридцать шестой год, отлично усиливала речи Гитлера и Геббельса. Понимаете? Им почти тридцать лет! Каждая сидит в разъёме, как ни фиксируй её зажимами, разъём расшатывается от вибрации. Внутри видите — электродная система, элементы соединены точечной сваркой, тоже не любит тряску. Я молчу про стекло, для летательных аппаратов колбы делаются металлические, но… Представьте, они сильно разогреваются, в тепло уходят десятки ватт мощности. Вспомните эксперимент с разгерметизацией кабины «Востока». Лампы могут выйти из строя, потому что вакуум не проводит, соответственно — и не отводит тепло. Плату с полупроводниками ничего не стоит залить компаундом, она превратится в кирпич, пусть проиграем тридцать-сорок грамм веса, но это — монолит, там ничего не развалится и не отвалится. Да и греется не особо. Я слышал, вы забрасывали удочки про покупку технологий у японцев, о размещении заказов у чехов и восточных немцев?

— Моя удочка вернулась с голым крючком.

— Юрий Алексеевич, дорогой. Наседайте и в третий, и в четвёртый раз. Мы перешли к заказам электронных узлов у авиаторов, получается лучше, но не панацея! — он подбросил в воздух и поймал, не позволив упасть, лампу с обозначением 6П3С, украшенную звёздочкой и литерами ВП, то есть военная приёмка. — Они тоже ограничены элементной базой. Без современных полупроводников не создать ни нормальной системы управления, ни, тем более БЦВМ.

— Келдыш знает про БЦВМ. И я понимаю, но простыми словами не сформулирую. А как объяснить её нужность, скажем, Косыгину?

— О, если установить вычислительную машину в ракете, у меня получится её «раскрепостить». Вы же знаете, любой аппарат летит не по точно заданной траектории, а плюс-минус в пределах возможного. Мы разрешим ракете полёт с отклонениями внутри широкого коридора: лети как хочешь при условии, что полезный груз донесёшь до цели с минимальным расходом топлива и минимальными отклонениям от заданной точки прибытия.

— Да, я слышал. Так называемое терминальное управление. Попробую сделать всё, что смогу.

Обдумывая предложения Чертока по пути в Москву, поймал себя на мысли, что человеческая судьба отличается от судьбы космической ракеты в главном. Нет, не во времени существования, оба живут только раз и всего лишь миг перед лицом вечности. Ракета, сбрасывая отработанные ступени, избавляется от них навсегда. Пережитое человеком не уходит за корму бесследно, а остаётся. От Королёва мы унаследовали великолепные в своём совершенстве керосиново-кислородные ракеты, увы — только средние по грузоподъёмности и одноразовые. Дальше летим без Главного, зато он всегда с нами.

Другая несброшенная ступень — люди из прошлого. Алла через общих знакомых нашла в Ярославле Тасю Дергунову, фамилия теперь другая, вышла замуж. Мы заказали и оплатили междугородный телефонный разговор, на просьбу набрать нам с почтамта на домашний Тася ответила уклончиво, наверно, ей просто дорого. Пришлось и нам в условленное время тащится на почту.

— Гагарин! Ярославль заказывали? — спросила девушка из-за стеклянной загородки с окошком, мы заспешили к указанной кабинке. Очередь моментально обернулась к нам, сложно представить, чтоб кто-то не знал нашу фамилию.

— Гагарин? Тот самый…

Я срочно закрыл дверь будки и схватился за трубку.

Голос Таси был и радостный, и смущённый, мы с женой держали чёрную массивную трубку боком, чтоб было слышно обоим.

— Аллё! Таська? Да! Мы — отлично! — заверила её Алла. — Ты наверняка по телевизору видела. Сама как?

— Хорошо… Замужем, как писала. Витя заботливый. Вот, второго родила, уже от Вити. Муж на шинном заводе, инженер, начальник участка. Вот, очередь подошла, комнату в общежитии дали, на квартиру стоим, профком обещает: в течение десяти лет обязательно… Вот!

Алла о чем-то о женском ворковала и дальше, а я был готов выбить головой стекло от досады. По Юрке горевал, но совершенно выпустил из головы за «звёздными» заботами, что у лучшего друга остались вдова и сын. Какая же я скотина! Зазведившийся звездун!

Уже на следующей неделе выступал перед коллективом Ярославского шинного, а потом взял председателя профкома за ноздри. Не буквально, фигурально, конечно, и спросил про безобразие с семьёй погибшего лётчика.

Профсоюзник показался мне хорьком с редкими волосёнками, а ещё бегающим взглядом нечистого на руку человека. Уверен, всучи ему тысячу или две на лапу, Тася с мужем двинется в очереди до ближайшего сдаваемого дома. Но мне противно давать деньги подобным субъектам.

Он разыскал нужную папочку. Развёл клешни: не могу, мол. Лейтенант Дергунов погиб не при исполнении, а по бытовой причине — в ДТП не во время несения службы.

Не на того нарвался.

— Послушайте, вы…

— Пётр Анисимович, — любезно подсказал хорёк.

— Послушайте, Пётр Анисимович. Если бы Дергунов погиб на боевом задании, семья получила бы компенсацию от ВВС, и мы с вами бы сейчас об этом не разговаривали. Но почему молодой человек вместо того, чтоб жить в благословенном крае вроде Ярославской области, попёрся с семьёй на крайний Север, где лёд, снег, мороз, полярная ночь, и погибнуть от бытовых причин проще простого? Отвечаю: он Родину защищал. Вас тоже. Я вхож к Косыгину, при случае бываю в обществе Шелепина, могу шепнуть, оттуда спустят команду. Но знаете, что будет в этой команде, кроме распоряжения выделить квартиру? Отдельным пунктом: разобраться, почему некто Пётр Анисимович не проявил должного уважения к вдове лётчика, с далеко идущими выводами. Я не пророк, но и не надо им становиться, чтоб предсказать: больше к распределению квартир, машин, путёвок, матпомощи и прочих благ не будете иметь отношения.

У него кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Вы так ставите вопрос…

— Да, ребром. Когда сдаётся следующим дом?

— Первый квартал шестьдесят пятого…

— Только не говорите мне, что все квартиры распределены, и не переиграть. Что-то наверняка можно изменить и найти хотя бы двушку на четверых. Мы поняли друг друга? Вот мой домашний телефон. Позвоните, как решится.

Он аж очки уронил.

— А сама не сообщит, что их сдвинули в начало очереди?

— Не хочу вдову ставить в известность, кто помог. Пусть вас благодарят за чуткое сердце.

Он пытался улыбаться, руку жал, а в глазах крутились нолики после единички — сумма неполученного барыша за помощь в получении квартиры.

И для них тоже мы сядем на Луну первыми. Советские люди не все идеальны, без иллюзий — подобных Петру Анисимовичу немало. Но пусть знают, пусть будут в восторге, стараемся ради каждого нашего, невзирая на облик моралес.

Юра, прости, что не вспомнил раньше.

И вы, Сергей Павлович, простите за всё.

Глава 14

14

Если во время огневых испытаний на пути сборки из четырёх РД-1000 оказался бы, скажем, пригород Гжатска, я молчу про шестёрку двигателей, этот Змей Горыныч просто сдул бы кварталы как карточный домик. И уж точно ни у какого, даже самого мифического змея не хватило бы дыхалки изрыгать протуберанцы больше двух минут.

Факел уносился вглубь казахской степи, прочь от Байконура. Мощный рёв от работы исполина проникал вибрацией даже через стены бункера. Сколько до узбекской границы, километров двести, триста? Если вдруг и туда долетит, старики скажут: вай, шайтан ворчит.

Сто девяносто секунд расчётного времени работы, потом автоматика отсечёт подачу топлива и окислителя. Глушко что-то самодовольно вещал…

И тут один двигатель взорвался.

Взвыл зуммер тревоги, конструктор приказал отрубить остальные, хоть испытатели сами догадались, но не спасло. Смесь гидразинового топлива и высококипящего окислителя выплеснулась и загорелась, наверняка видимая из космоса невооружённым глазом.

Я смотрел на огневую потеху через перископ и всё равно инстинктивно пригнулся. Пол несколько раз вздрогнул, через пару-тройку секунд по бетонному перекрытию замолотили осколки.

— Валентин Петрович! В космосе оно так же славно рванёт?

— Зря вы так, Юрий Алексеевич. Сто сорок одна секунда безупречной работы, тяга на максимуме — сто тринадцать процентов от расчётной. Обещанную тысячу наш малыш выдал даже в атмосфере!

Масса каждого «малыша» около одиннадцати тонн, к слову.

— Отличные показатели. И всё же должен заметить, что производили не последний прожиг, а стенд разрушен.

Даже это его не пробило.

— Там настолько мощное бетонное основание, что выдержит ядерный взрыв. Ну а арматура… Заменим. Я не считаю, что нужны ещё длительные дополнительные тесты. При такой тяге первая ступень выбросит ракету на девяносто километров в пределах двух минут. Сейчас мы соберём обломки двигателя, изучим, найдём причину, укрепим прослабленное место. Как только я смогу гарантировать сто девяносто секунд, можно пробовать на ракете. Вы подпишите протокол?

— Естественно. Если в нём будет отражена вся правда — на какой секунде и какой двигатель взорвался.

— Конечно! — он подтащил стул и сел рядом. — Юрий Алексеевич, давайте начистоту. У вас сделаны отменная третья ступень к «семёрке», работающая буксиром до Луны и обратно, скоро испытаете ЛК. Но сама «семёрка» — слабая. Схема с многократной перезаправкой топливом, как мы с товарищами обсудили, ещё как-то вписывается в идею полёта на Марс. Но на Луну! Она же рядом. Я повторяю предложение. Испытайте лунную ступень с беспилотной посадкой и отдайте остальные «семёрки» военным, чуть-чуть набравшись терпения. В шестьдесят пятом испытаем РД-1000 в полёте. В шестьдесят шестом мой носитель будет готов везти вас на Луну, причём третья ступень «Восхода» будет разогнана до второй космической «Протоном». Вам не нужно жечь кислород и керосин для ускорения к Луне, отпадает и рискованная дозаправка на лунной орбите.

Вроде гладко глаголет. И идеологически верно: разделив с «Южмашем» славу, наследники Королёва не проиграют ничуть, количества госпремий и медалей Золотая Звезда Героя соцтруда хватит не то что на два ОКБ плюс смежники, достаточно будет на весь экипаж «Титаника» с пассажирами. Минусы многопусковой схемы мы не просто увидели, а пощупали руками, вместо неё — раз и в дамки.

Есть лишь одно «но», перечёркивающее доводы Глушко. Раструбив на весь мир про облёт Луны, мы тем самым так подстегнули американцев, что янки вдавили газ в пол. Джонсон что-то пообещал из дополнительных ассигнований, фон Браун дал интервью о сокращении программы тестов. У нас сроки сдвинутся вправо, у них влево, и что будет в итоге? Не знаю, вообще не знаю, зря Королёв звал меня Нострадамусом.

Валентин Петрович, как несложно догадаться, бежит впереди паровоза, что характерно для всей конструкторской братии. Я готов поверить, что в шестьдесят пятом взлетит, быть может, ракета с одним РД-1000, это тысяча тонн тяги, вроде бы много, но всего лишь тонн двадцать на низкой опорной орбите, для однопусковой схемы недостаточно. Естественно, согласившись на задержку, будем терпеть дальше. А там и конкуренты подтянутся.

— При всём уважении, Валентин Петрович, нет. Не имею права рисковать. Не я один решаю, но, думаю, Совет генеральных конструкторов и товарищи в Президиуме ЦК поддержат: дело на мази, остался последний рывок, первая пилотируемая посадка пусть будет на базе «Восход». Дальше вам карты в руки.

— Понятно…

Повисла зловещая пауза. Инженеры переговаривались, документируя испытание, мы молчали. Выдержав паузу, я попытался снизить градус напряжённости.

— Не нужно думать, Валентин Петрович, что я в память о Королёве однобоко лоббирую разработки ОКБ-1.

— Разве не так?

— Абсолютно. Я на стороне советской космонавтики и быстрейшей посадки на Луну. Семипусковая схема громоздка и неуклюжа, но она позволит хоть боком, хоть раком, но совершить пилотируемый полёт туда и обратно. Главное — вовремя. Остальное потом, большое дело — большим людям и их ракетам.

Он хмыкнул.

— Давайте без сарказма.

— Никакого сарказма. Я вообще-то космонавт, заместитель начальника Центра подготовки. Чем лучше техника, на которой летать, и чаще пуски, тем мы счастливее. ОКБ без Королёва тоже дееспособно, но оно — без Королёва.

Замороженный минуту назад до абсолютного нуля, Глушко потеплел. На полградуса.

— Не забывайте, Юрий Алексеевич, финансовую сторону вопроса. Каждая тонна тяги двигателя на гептиле и тетрооксиде азота раза в два дешевле, чем та же тонна на керосиново-кислородном двигателе. Меньше денег на пуск — больше пусков.

Я кивнул, не возражая, не стал лишний раз дразнить его главным козырем приверженцев «семёрки» и аналогичных ракет. Топливо из гидразиновой группы, включая гептил, раз в десять дороже керосина. Жидкий кислород, пусть его хранить сложнее и он испаряется, тоже намного дешевле нитратных окислителей. Если удастся в сколь угодно обозримом будущем закрыть проблему многократного использования ступеней, вопрос цены пуска будет решён не в пользу ракет Глушко и Челомея.

— Удобство долговременного хранения ракет заправленными играет роль и в космосе, — продолжил Глушко. — Вспомните последний полёт. Одна ступень с топливом и окислителем застряла на опорной орбите и крутилась пару месяцев. Верно?

— Вы хорошо осведомлены.

— Наверняка при жизни Королёва обсуждался вариант всё же пристыковать её к третьей ступени «Восхода». Но вот какая неприятность. Солнце хорошо нагревает обращённую к нему сторону космического аппарата. Кислород начинает испарятся быстрее, стравливается. Что там останется? Да и самой третьей ступени нежелательно долго висеть на опорной в ожидании пилотируемого корабля, иначе вы останетесь с керосином, но без окислителя. А ракета с гептилом и амилом запросто крутилась бы и полгода, и год, ничего не теряя.

Как будто Королёв это не знал! Поэтому в космических танкерах жидкого кислорода гораздо больше — с запасом на случай потерь. Про испарение в космосе Глушко преувеличил, тонкий слой вакуума между баком с окислителем и внешней стенкой решает проблему теплоизоляции. Тоже не стоит говорить вслух, пока что изображу согласие.

— Убедили. У ваших ракет есть будущее. Мы сможем выйти из бункера без химзащиты?

— Пока — нет. Дождёмся рапорта от химиков. Не торопитесь, Юрий Алексеевич, у нас ещё найдутся темы для разговора.

Ждали час, потом передали — сильный ветер уносит испарения в степь. Мы всё же одели комбинезоны с капюшонами и изолирующие противогазы, чтоб удалиться от места аварии. Гидразиновые виды топлива отвратительно пахнут и чрезвычайно токсичны. Королёв называл их и двигатели на гептиле «вонючками». Проблема в том, что порог концентрации, достаточный, чтоб человеческий нос почувствовал аромат гептила, во много раз выше, чем минимальное содержание, уже разрушающее здоровье. Солдатики, кому выпадет прибираться после опытов Глушко на многих гектарах вокруг полигона, вряд ли получат изолирующие противогазы, в лучшем случае — ОЗК и что-то вроде ГП-5 на органы дыхания. Кто-то из них не доживёт до дембеля либо выйдет на гражданку инвалидом, не знаю. Я не готов на такие жертвы и, как бы ни обменивался улыбочками и вежливыми расшаркиваниями с Валентином Петровичем, приложу все усилия, чтоб чаще взлетали керосиновые ракеты. О паре метан-кислород заикаться рано.

— Пока мы не разошлись, хотел бы с вами обсудить общую беду и «Южмаша», и Подлипок. Системы управления. Мы в общем и целом научились управлять техникой на орбите, получать телеметрию. А вот автоматика, действующая автономно, хромает. Вы согласны, Валентин Петрович?

— Вот почему в ОКБ-1 командует Боря Черток…

— Скоро они ждут Мишина, дело не в личностях, а в технике. Объедините усилия хотя бы в том, что возможно прямо сейчас, я помогу через Совет и Академию наук. Вдруг удастся преодолеть сопротивление?

— Тут вы правы, Юрий Алексеевич. По молодости не помните те времена, когда любая попытка что-то купить или содрать у буржуев немедленно клеймилась «низкопоклонством перед Западом» и жестоко каралась. А скопируй втихую и выдай за своё — получи Сталинскую премию и Героя Социалистического Труда. Вроде и времена не те, а люди мало поменялись.

— Боятся утечки секретов. Более того, цековские боссы уверены, если враги будут знать, как устроена наша электроника, перехватят управление советским космическим кораблём.

— Серьёзно? — Глушко усмехнулся и покачал головой. — Повеселили меня, не слышал такой глупости. Наши радетели секретов совсем незнакомы с программированием и системой шифрования данных на ЭВМ. Собственно, его и не будет, пока компактные вычислительные машины не появятся в космосе.

— У американцев в «Аполло» наверняка полетит.

— Значит… Значит и нам надо поспешать. Юрий Алексеевич, я понял. Посоветуюсь с товарищами. Не теряем связь.

Мы шли, сняв противогазные маски и капюшоны. Июньский казахский ветер был очень горяч.

В Москве и Подмосковье оказалось не особо прохладнее, в рабочих кабинетах не имелось кондиционеров, и Мишин, вышедший с больничного, пока я любовался аварией РД-1000, отчаянно тёр лоб платком. При виде меня достал из холодильника сифон, вставил в него картридж из упаковки с надписью: «Десять штук. Баллончики для сифонов бытовых», наполнил ледяной газировкой два гранёных стакана, один протянул мне, второй жадно опорожнил сам.

— Василий Павлович, если я положу на стол три копейки, сиропчику добавите?

— В Королёве, Юра, для нас всё за госсчёт. Но сиропа нет.

Городок Калининград, чьё название смутно напоминало областной центр РСФСР, теперь превратился в Королёв, он вобрал в себя посёлок Подлипки. Интересно, если Егоров, родившийся в Москве, будет оценен на том же уровне, Москву переименуют? Это так, к слову, фантазия от жары.

— Коль за казённый счёт, что вам стоит приказать перенести в этот кабинет холодильник из системы жизнеобеспечения «Восхода»? Хоть немножко разгонит жару.

Надрывно гудевший вентилятор под потолком точно проблему не решал.

— Так объём сравни, Юрий Алексеевич, там всего два куба, а тут — ого-го. Думал в старом кабинете продолжить, но Черток его держит как крепость Масада. И люди говорят — раз ты теперь главный, то и сиди в кабинете Главного. Ты теперь ответственный за всё его наследие.

А оно огромно. В разной степени готовности и неготовности остались проекты и наброски орбитальной станции «Салют», огромной многоцелевой космической станции — долговременного околоземного порта для космических аппаратов. Лунная гонка притормозила, но не убила мечту о полётах к Марсу и Венере, включая посадку в беспилотном режиме, запуске станций дальше орбиты Марса — вплоть до границ Солнечной системы. Королёв связывал самые смелые перспективы с ракетой-колоссом Н-1 и в этой реальности имел шанс увидеть успешные старты советских супертяжей… Если бы я не вмешался. Но уже устал себя упрекать.

— Не берите на пуп, Василий Павлович, все поможем.

— В чём? Ах, да, помощь уже в пути — разгрузить нас. Вчера был у Косыгина, готовится постановление об изменении стратегии в космосе. Задача непременно высадить человека к девятому мая в следующем году более не стоит. Только к пятидесятилетию Великого Октября. Расстрелять два десятка «семёрок» нам не позволяют.

Между лопаток пробежала холодная струйка, невзирая на жару. Неужели?

— А что — вместо?

— Во-первых, полёты с участием иностранных товарищей из братских социалистических стран. У вас же готовы их космонавты, Юрий Алексеевич?

— Рисуем таксистские шашечки на «Восходе»? Школу молодого бойца прошли все, немецкий и польский готовы. Но конкретное задание… Или просто свозим на орбиту, бездарно растрачивая ракеты-носители?

— На это не пойдём. Я с Келдышем советовался.

— А он?

— Он считает, что новая власть в Кремле не желает, чтоб люди говорили: мы пришли на Луну благодаря успехам Хрущёва. Так что времени должно пройти чуть больше. И ракеты другие, уже созданные при Шелепине-Косыгине.

Вот почему Глушко уверял: нужен гибрид, первая и вторая ступень их, гептиловые, отработанная наша только голова. Значит, пронюхал, откуда ветер дует, раньше меня. Как только не стало Королёва, ядовито-гептиловая связка Днепропетровск-Реутов, в лицах это Глушко-Янгель-Челомей, усилилась по сравнению с Подлипками и скоро совсем потеснит. Хрен на него, на первенство посадки на Луну, считают товарищи с берегов Днепра, придём туда сразу для колонизации с большими ракетами и большими долговременными станциями.

Зачем⁈ Ну нет ни малейшего технико-экономического резона плотно осваивать Луну в двадцатом веке! А психологический козырь даёт только одна посадка — первая.

— Что во-вторых?

— Большая орбитальная станция для постоянного наблюдения за США и другими государствами НАТО для раннего обнаружения пусков ракет. Разумеется, она не обеспечит сплошного и непрерывного наблюдения. Несколько военных станций и спутниковая группировка. Василий Тёркин в космосе!

Очень смешно про Василия Тёркина. Обхохочешься.

— Не выйдет. Блок двигателей РД-1000 взорвался на сто сорок второй секунде прожига. Когда они доведут гептиловую вонючку до ума — никто не скажет. Я только что с Байконура.

— Чем хуже, тем лучше! — зло бросил Мишин. — Зато американе стабилизировали горение в F-1. Автоколебания гасятся сами в ничтожные доли секунды.

— То есть программа «Аполло» получит главное — ракету-носитель. Нам останется помахать ей платочком вслед.

Грешным делом подумал поговорить с Семичастным, вдруг чекистам удастся подготовить диверсию, чтоб «Сатурн-5» взорвалась в пробном беспилотном полёте, застопорив процессы. Неспортивно, но что делать?

— Какой вы пессимист, Юрий Алексеевич, хуже Сергея Павловича. Смотрите на проблему с другой стороны. Наши в ближайший месяц внедрят американскую находку в РД-700. А поскольку остальные этапы — стыковка на орбите, пересадка космонавта, облёт Луны — уже пройдены, мы должны успеть. Смотрите!

Глянув на представленный эскиз, я едва сдержал возглас «так это же…». Как в «Золотом телёнке»: «Вася, узнаёшь брата Колю?» На столе Мишина летом тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года лежал набросок ракеты «Дельта-4-Хэви», только мелкими деталями отличавшейся от американской тяжеловески две тысячи десятых годов. Или не я один — попаданец из будущего, или идея достаточно очевидна, только в моём прошлом мире реализована много позже.

Сцепка из трёх ракет, центральный блок — универсальный, может взлетать сам, выполняя функцию средней по грузоподъёмности. С двумя боковыми разовьёт тягу на старте порядка двух тысяч тонн.

Я вздохнул с облегчением, увидев на компоновочном чертеже цилиндрические баки, конструктивно заодно со стенками, поверх прочных, конструктивно-несущих. Иными словами, ёмкость с окислителем прикрывает светоотражающая тонкая поверхность, сохраняющая вакуум между собой и собственно баком, то, о чём не говорил при Глушко. Пусть проект не столь амбициозен, как нерождённый динозавр Н-1, зато вполне реализуемый, проверенный в альтернативной реальности на «Дельта-4».

Среди чёрного тумана, вызванного новостью о запрете использования «семёрок» на многопусковую схему, возникло светлое пятнышко.

— Василий Павлович, если у нас забирают «семёрки» на иные задачи, на эту ракету деньги выделяются? Знаю, вопрос самый больной.

— Конечно — больной. Средства и фонды под выпуск двадцати четырёх наших ракет выделены на шестьдесят четвёртый и шестьдесят пятый год Подлипкам, то есть Королёву. Значит, приходится просить новые. У двигателистов на РД-700 свой бюджет, нас он не касается. До Нового года рисуем ракету, в шестьдесят пятом воплощаем в металле, даст бог, в шестьдесят шестом научим летать и тогда до праздника Октября и съезда КПСС уложимся. Если ничего не произойдёт непредвиденного.

Мишин осёкся, прекрасно понимая, как глупо прозвучала последняя фраза.

— Понятно… Мне готовить космонавтов к извозу экскурсантов?

— Ни в коем случае, Юра! Сергей Павлович завещал нам Луну, не отступимся. Получите программу ближайшего полёта с двумя пусками. Стыкуем «Восход» с ЛК на орбите Земли, космонавт переходит в ЛК, улетает на километры от «Восхода» и возвращается к нему на лунной взлётной ступени. Уж сами решайте, кто останется в «Восходе», а кто прокатится на втором. Припахивайте демократов к лунной программе.

— Ради удовлетворения хотелок Громыко.

— Нет, Юрий. Я на закуску самое главное приготовил. Уж больно вы смурной вернулись с Байконура. Самое сладкое. Говорить?

— Ну, можно и в следующий раз…

Он только через секунду понял, что шучу.

— Знайте, наши коллеги из ГДР сделали удачную БЦВМ целиком на полупроводниках, испытав её пока на МиГ-21. Так что это не просто подарок товарищам из соцлагеря. Их «Роботрон» интегрируется в наши космические проекты, нужно только переписать программное обеспечение. На ЛК будет вычислительная машина! Пусть американе завидуют.

Кто кому должен завидовать? У них лунная программа работает с шестьдесят первого года, определён командный центр — NASA, нескольким фирмам розданы контрактные заказы на разработку и производство элементов. Параллельно развиваются беспилотные программы, они чётко засекают из космоса пуски МБР, рассматривают нашу территорию как на ладони. У нас, напротив, как в школе бальных танцев Соломона Пляра: «две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад». С отступлениями и переделками, ежегодными «концепция поменялась», непрерывной борьбой ракетных конструкторов… «Не гигиенично и не симпатично, это некрасиво, вам говорят», из той же песенки. Главное — долго и дорого.

Голова лопнет!

Ради смены обстановки, а также под предлогом встречи с трудовыми коллективами, я прихватил Валеру Быковского и полетел в Хабаровск, там проходил чемпионат СССР по боксу. Мы общались со спортсменами и тренерами, заходили в раздевалку, Быковский обменялся автографами с тёзкой Попенченко, и это было очень душевно: оба — звёзды, оба — Валерии и оба следят за успехами друг друга.

— Может, на ринг выйдем, разомнёмся? — подколол боксёр, на что мой коллега отшутился:

— Только после того, как ты слетаешь в космос.

Ободрённые нашей поддержкой, боксёры в погонах, армейские и динамовские, буквально закатали в асфальт штатских соперников, взяв большинство медалей, Попенченко завоевал очередное «золото».

Если бы и в космической отрасли так всё просто решалось…

Иной раз самому хотелось надеть перчатки и раздать люлей по мордасам. Отказ от многопусковой схемы, ведь осталось всего ничего — и мы на Луне, считаю катастрофической ошибкой.

Глава 15

15

В июле у меня по-прежнему чесались руки — сжать кулаки и броситься на тех, кто из лучших побуждений (кто-то из шкурных — таких тоже хватает) тормозит лунный проект СССР. Но мордобой по другому поводу состоялся в моё отсутствие, привнеся дополнительные и никому не нужные хлопоты.

Трое членов отряда космонавтов из ГДР, хоть все женатые, на время командировки у них женатость, оказывается, не распространяется, познакомились с местными девушками и поехали к ним в гости в Люберцы. Гуляли, болтали, все трое импортных сносно и бегло говорили по-русски, но в разговоре между собой зачастую перескакивали на немецкий, настроение было хорошее, смеялись… Пока не нарвались на полудюжину местных парней, не слишком обрадовавшихся, что дамы якшаются с «фашистами».

«Скорая» отвезла потерпевших в госпиталь имени Бурденко. Разумеется, в число пострадавших не попал ни один люберецкий абориген, милиция опросила девушек, те как партизаны на допросе стояли стеной и не назвали ни одного имени отечественных участников драки.

Одного из космонавтов пришлось признать негодным из-за черепно-мозговой, двое других отделались расквашенными физиономиями и лёгким испугом. Мы с Каманиным провели несколько утомительных часов в МИД. С одной стороны, немцы сами виноваты — нечего женатым мужикам шляться по бабам. С другой стороны, русские не обеспечили безопасность дорогих гостей и коллег.

С ГДРовским послом договорились полюбовно — скандал не раздувать, боксёров-неудачников вылечить-выходить и свозить в космос. Я пожал ему руку, бросил вежливое «данке!», а своё обычное «как вы мне все дороги» не стал произносить вслух.

К концу июля, когда бравые гансы перестали походить на груши для битья, гематомы на рожах опали и пожелтели, повёз их в Крым. Пользуясь случаем, прихватил Аллу с детьми.

Летели до Симферополя обычным гражданским рейсом, что для меня довольно непривычно. Подсуетившись, мог добиться спецрейса на Ил-14 до любого военного аэродрома в Крыму, но зачем? Иной раз чувствовал — надоело быть совершенно секретным человеком. Даже «девятка» меня лишь проводила до посадки, зато в Симферополе встретили две «волги» местного КГБ.

Что интересно, в салоне Ту-104 никто не обратил на меня внимания, достаточно было нацепить очки и не улыбаться в тридцать два. Вообще, с нами летела исключительно номенклатурная публика, билеты гораздо дороже железнодорожных, да и достать их непросто — все раскупались в первые минуты после «выбрасывания» в продажу, кроме резерва для «нужных» людей вроде меня и двух немцев, тоже в широких тёмных очках, им нужнее, чем мне. В основном путешествовали семейные пары с детьми или без, а средняя упитанность взрослого пассажира процентов на двадцать-тридцать превышала среднесоветскую, на мужчин влияла сидячая работа, на женщин — возможность пользоваться её плодами. Привлекал недовольные взгляды лишь Андрей, в два с небольшим года не особо привычный к авиаперелётам. Он сидел у Аллы на коленях, точнее — ёрзал и прыгал, периодически орал. Надо сказать спасибо смуглой девочке лет четырёх-пяти, разместившейся впереди, та орала чаще и громче, переключив львиную долю возмущения на себя.

Ксюхе взяли отдельное место, но она моментально перебралась ко мне, сидевшему у окна, всю дорогу молчала, восхищённо разглядывая облака в иллюминаторе, несколько однообразная, на мой взгляд, картина.

Наверно, кто-то догадался, что наша компания из не совсем ординарных, лишь когда стюардесса попросила пассажиров задержаться, выпустив нас первыми к «волгам», подкатившим прямо к трапу. Пилоты высунулись из кабины, каждый норовил пожать мне руку, я не отказывал. В общем, просто раствориться в толпе не получилось.

Ехали дольше, чем летели. Наконец, машины зарулили на территорию госдачи «Тессели» неподалёку от санатория «Форос».

Я вытащил себя из салона, потянулся… и не понял Нелюбова, стремившегося из Крыма в Москву. Здесь он родился, здесь и служил. Райское место! Один только аромат субтропических растений, перемешанный с запахом травы и моря, способен свести с ума, он приятней, чем самые изысканные французские духи. Элегантные кипарисы выстроились почётным караулом. Чистенько, выметено, персонал услужливо метнулся принимать наши вещи, не дав прикоснуться к чемоданам даже обоим немцам, ничем особо пока себя не проявившим.

Отдохнули, к вечеру, когда успокоилась жара, пошли вниз на пляж. С нами немедленно отправилась одна из сотрудниц, подписавшаяся смотреть за детьми. Ксюха немедленно кинулась в воду, тут же сбитая с ног набегавшей волной на скользких камнях, не заплакала, а обрадовалась. Села на попу и принялась кидать в волну камушки, «наказывая» её.

С детьми, наверно, я бы предпочёл песчаный пляж. Адрюха по гальке больше спотыкался, чем ходил, в два года всё люди — не особо ловкие пешеходы.

Мы провели тут чудесные две недели. Когда у обоих гансов окончательно зажили люберецкие побои, я отвёз их в Феодосию, в учебный отряд Центра подготовки космонавтов, к огорчению дамочек из санатория «Форос». Приключение в Подмосковье не отвратило их от дальнейших похождений на амурном фронте, да и женщины, приехавшие в Крым без мужей и прочих кавалеров, легко соглашались на быстрый роман.

Я — не такой. Тем более под супружниным надзором. Несколько раз мы выбирались на пляж санатория, там более людно, но без типично крымского наплыва, когда яблоку негде упасть. Алла с удовольствием вытягивала длинные ноги, обнажённые до верхушек бёдер открытым плавками из югославского купального гарнитура и делала вид, что не замечает мужских взглядов. Отдыхавшие со своими дражайшими половинками разве что слюни не пускали от зависти. Половинки, а они в общей семейной массе, наверно, завешивают скорее на две трети, отличались пышностью, рубенсовкие прелести укрывались совдеповской пляжной одеждой куда менее смелого покроя. Женские купальные «бикини» не особо уступали шириной мужским семейным трусам, чаще всего верх соединялся с низом, что к лучшему, ибо поддерживался животик. Нет, не все такие, конечно, оба ганса находили вполне приятных глазу цыпочек, вероятно — не только глазу. К Алле немцы относились с подчёркнутым уважением и, даже если говорили по-русски, её неизменно величали «фрау».

Поскольку она несколько раз мелькала на обложках журналов, первый раз в «Крестьянке», потом в «Огоньке», появилась мода «под Гагарину» — стройная, стриженая, в узком платье, на каблуках. Самая провокационная — в тёмных очках и за рулём «волги». В другую эпоху её бы назвали секс-символом. Наш домашний адрес считался большой военной тайной, но о месте её работы кто-то упомянул в одной из статей, на Институт космической медицины обрушился шквал писем от восхищавшихся ей мужчин. Другой поток шёл на Звёздный городок. Среди сладострастных признаний или скромных предложений встретиться-пообедать, «я же ничего такого особого не имею в виду», попадались проклятия возмущённых женщин, чьи мужья требовали от них похудеть и выглядеть как Алла.

А ей всё мало.

— Юрочка! Папа сказал, что через профсоюзы выделяют путёвки за границу. Но на область не спускают, а только через центральный аппарат ВЦСПС. У тебя же всюду знакомые…

— Ага! Мне опять в Париж захотелось.

— Гагарин, ты же вроде не был в Париже?

— Но у меня как-то раз уже было желание.

— Несносный! Сам даже в Америку летал…

— И над Америкой тоже. Красивая, если смотреть с расстояния в триста километров.

Она меня легонько шлёпнула по руке, мешая нежиться на шезлонге. В этот день мы гоняли на катере, я теперь расслаблялся в ничегонеделании на пляже у дачи.

— Противный! Дети уже большие, оставим на мою или твою маму. Да и Ксюха ответственная, присмотрит за братом.

Ей осенью исполнится пять лет. Сам ответственный возраст в человеческой жизни.

— Хочешь — езжай. Меня не пустят.

— Ты что-то натворил?

— Именно. Пропитался военными секретами СССР на миллиард долларов. В Штатах гэбисты так меня пасли, что, заподозрив в побеге, наверняка начали бы стрелять вслед.

— И так всегда…

— Практически — да. Со временем начнутся официальные визиты, будешь вышагивать со мной под руку по Елисейским полям, утоляя тщеславие. Но лишь когда уйду из практической космонавтики.

— Ты и так — чиновник! Пастух над побитыми фрицами.

— Нет, дорогая. Самый главный полёт — впереди.

— На Луну? Не смеши. У вас же всё отменили. Начнёте возить демократов. Или ты сам прокатишься с каким-нибудь венгром или монголом?

— Это — запросто. Но мне нужна Луна. Это обещание Королёву, и тот случай, что не могу нарушить, хоть никто не упрекнёт. Мы полетим на Луну. Я или кто другой на корабле — второй вопрос. Конечно, хочу сам. Да, сделаю всё, чтоб было куда безопаснее, чем в шестьдесят первом.

— И я тебя не отговорю…

— Буду невероятно признателен, милая, если даже не подымешь эту тему. Я — лётчик-космонавт, они все летают в космос, внимание, вопрос: куда я полечу?

Ужасно, что родная жена не меньше Глушко радуется отмене многопусковой схемы.

Пусть это тяжкий удар. Но он не заставит отступиться.

Поэтому в августе я лично принялся натаскивать Эриха Штайнера и Дитриха Шварца на управление ЛК. Госкомиссия при участии представителей посольства и ВВС ГДР утвердила Штайнера номером первым, Шварца — дублёром. Командиром от наших летел Шонин, дождавшийся, наконец, своей очереди. В ноябре вёз всю команду на Байконур.

Две «семёрки» уже ждали своего часа. Одна несла лунный корабль, он несколько легче «Восхода», поскольку маневрировать будет в условиях низкой лунной гравитации, ему не нужны ни парашют, ни теплозащита, а обитаемый объём представляет собой одноместный пенал, в котором пилоту теснее, чем в кокпите МиГ-21, мечта клаустрофоба — залезть и тут же помереть от остановки сердца.

Я успел смотаться в сборочный. Туда с «Южмаша» приехали основные компоненты «Протона» — центральный отсек с цистернами для гептила и окислителя, четыре периферийных гондолы, по одному РД-1000 в каждой, это первая ступень, плюс вторая ступень с единственным РД-1000. Колоссальная мощь! И непонятная самонадеянность. Как бы украинцы не рапортовали о надёжности, показанной на стенде, умнее было бы запустить одну ступень. При тяге в тысячу тонн и продолжительности работы двигателя в три минуты она способна вытянуть на низкую орбиту весьма солидную нагрузку. Или тандем с второй, менее мощной ступенью, от любой военной баллистической ракеты. Но Валентин Петрович решил сыграть по-крупному, позволив Шелепину заявить: в СССР создана самая мощная ракета в мире. Будущая «Сатурн-5», ещё не летавшая, скромно курит свой керосин в сторонке.

Я смотрел на рождавшегося колосса и не мог понять собственные чувства. С одной стороны, «Протон» даст возможность рейда к Луне без сборки «космического поезда» Циолковского. С другой… «Семёрка» только к концу шестидесятого года начала летать стабильно, и ей лишь тогда доверили человека, сколько же времени понадобится на доводку этого чудища?

А мы делали то, что могли. Я попрощался с Шониным, напутствовав: не поймаешь немца — будет международный скандал и новая отсрочка лунной программы. Он сам понимал.

В целом, полёт прошёл гладко. Замечаний к работе различных систем набралось более сотни, меньше, чем в результате предыдущих пусков, главное — ни одного критического сбоя. Штайнер, фыркавший, что на ЛК не поставили германскую БЦВМ, сам отработал как машина, исполняя инструкции с точностью автомата. Он перебрался из «Восхода» в ЛК, отстыковал его и удалился на двадцать километров, абсолютно уязвимый и беззащитный, лунный корабль в случае чего никак бы его не спас и не доставил на Землю. Потом отстрелил нижнюю часть спускаемого аппарата и аккуратно полетел в сторону «Восхода». Дальше инициатива перешла к Шонину, он прицелился и с первой попытки аккуратно всадил штырь стыковочного узла в воронку лунного аппарата. Как хвалился после посадки, «я же опытный мужчина».

Поскольку полёт был международным, в сообщении ТАСС не скрывалось, что Штайнер пилотировал лунный аппарат.

«Американе» пока отставали. «Сатурн-1» вывел на земную орбиту корабль «Аполло» для лунной миссии, но без лунного модуля и экипажа. Спускаемый аппарат приводнился успешно, и это был первый звонок — у них начались лётные испытания прототипов.

На фоне позитивного отклика на полёт Шонина и Штайнера в правительство ушёл доклад о необходимости следующего международного полёта, теперь к Луне. Келдыш и Мишин просили три пуска беспилотных аппаратов с посадкой ЛК в автоматическом режиме, отбором образцов грунта, стыковкой на селеноцентрической орбите и доставкой на Землю только капсулы с грунтом. Интернациональной миссию делал бортовой компьютер «Роботрон» производства ГДР, летящий на лунной ступени и управляющий процессами вплоть до взлёта с Луны. Минобороны, Косыгин и Президиум ЦК, а быть причастными к освоению космоса стремились все, инициативу поддержали, что хорошо. И одновременно плохо, потому что фактически каждый полёт долго и муторно согласовывался поодиночке, а не реализовалась всем понятная программа.

Естественно, Украина не могла не вмешаться. Поскольку пуск беспилотный, без риска гибели космонавтов, Глушко настаивал отложить его, не примеряясь к двадцатилетию Победы над нацистской Германией, а перенести на лето шестьдесят пятого. В январе того же года планировался первый пуск «Протона» в двухступенчатой конфигурации с балластом вместо полезного груза, к июню «Южмаш» гарантировал (на словах) второй экземпляр ракеты, готовый принять в качестве третьей ступени ускоритель к лунному кораблю Мишина-Королёва и сам ЛК, обрезав количество пусков до одного. Естественно, в Днепропетровске и Реутове набрасывались на ватмане проекты собственного четырёхместного корабля «Содружество», орбитальной и размещённой на поверхности лунных станций, коллективы Глушко-Челомея и Янгеля горели желанием всадить в космос едва ли не половину госбюджета СССР.

В начале февраля шестьдесят пятого я в который раз, сбившись со счёта — сколько, вылетел на Байконур в составе Госкомиссии по приёмке «Протона», туда также отправились Каманин, заместитель командующего ВВС, представители Академии наук, нескольких проектных институтов. Ещё, ну как без них, пара чиновников из ЦК КПСС. Глушко торопился, он прекрасно понимал, что появление у Советского Союза рабочей сверхтяжёлой ракеты на десятилетия раздвинет пределы возможностей советской космонавтики, и они с Челомеем, он тоже присутствовал на борту самолёта, станут главными законодателями мод в новой гептиловой реальности.

Я не спорил и ждал результатов. За руку здоровался с Челомеем, который был подчёркнуто дружелюбен, чем намекал: забудем старое и пойдём в прекрасное будущее не конкурентами, но соратниками. Для него испытание «Протона» имело наибольшее личное значение. Всё пройдёт гладко — и он окончательно реабилитирован за некрасивую историю со мной и сыном Хрущёва, не знаю, насколько сам конструктор виновен или Глеб его просто оклеветал. Теперь сможет возглавить самостоятельное ОКБ, отвечающее за часть проектов ракет с двигателями на высококипящем топливе и окислителе.

Не дав слишком уж увлечься братанием со мной, я устроился в кресле рядом с Каманиным и, когда поднялись над облаками, развернул ссобойку.

— Николай Петрович! Отведайте.

— Что это?

— Рулетик из лаваша. Алла подсмотрела в Форосе у местных. Тонко раскатывается тесто, мука только из твёрдых сортов пшеницы. Заворачиваются кусочки говядины, зелень, брынза. Конечно, моя половинка далеко ушла от их рецепта, сама экспериментировала, — я протянул один рулет, завёрнутый в бумагу, генералу, тот не спешил откусывать и разглядывал. — У меня проблема: легко набираю вес. Королёв, если помните, чуть не пустил вперёд Титова, он чуть легче, а я никак не мог согнать. Алла ввела правило: дома никаких бутербродов, хлеб только ржаной и минимально, лучше всякие супы, а с собой — лаваши с начинкой. Пробуйте! Боитесь, что отравлено? Сейчас сам покажу.

Через минуту Николай Петрович тоже аппетитно жевал.

— Ещё бы соуса или горчицы какой…

— И обляпать форму в самолёте? Сами же меня отчитаете.

В генерале быстро исчез первый лаваш, пришлось вручить ещё один. По линии ВВС он — мой прямой начальник, а с ними лучше дружить.

— Мастерица твоя жена. Вот только… слишком заметная. Порождает зависть. Другие жёны космонавтов себя скромнее ведут.

Ох-х-х… Памятуя, какую роль сыграла Раиса Горбачёва, раздражавшая женщин в быстро беднеющей стране своими нарядами и претензиями на светскость, тем самым уронив в пол и без того низкую репутацию мужа, фактически наступаю на те же грабли.

— Это уже джин, выпущенный из бутылки, сам порой не рад. С другой стороны, Николай Петрович, вот завяжу с полётами, стану обычным чиновником от космоса и не буду отнекиваться от загранкомандировок. Такая леди-космонавтка хорошо сыграет перед репортёрами капстран.

Он кивнул. Когда прожевал, согласился вслух:

— Да, это не Нина Хрущёва рядом с Жаклин Кеннеди.

Тут он прав. Многочисленные фото высоких и рафинированных супругов Кеннеди в компании с нашим премьером, лысым коротышкой колхозного вида, и подходящей ему женой служили поводом для смеха большей части планеты. Я, правда, не выше Хруща, зато сияю улыбкой круче всего Голливуда. И, надеюсь, высшее образование благодаря академии имени Жуковского прибавит интеллигентности во взгляде. Правда, Джон Кеннеди этого не оценит.

Алле понравился бы наш диалог. Дальше, имей возможность подслушать, вывернула бы челюсть со скуки от технических подробностей и вылавливала бы единственную крупицу информации — летит муж или нет.

Она меня любит, ни на миг не сомневаюсь. Но дрожит от мысли, что её благосостояние завязано на человека весьма опасной профессии.

Может пока успокоиться, в бункере около новейшей стартовой площадки для «Протонов» я ничем не рисковал. В представлении далёких от космонавтики людей стартовый стол ассоциируется, в первую очередь, с громадными ажурными конструкциями — опорными фермами, а также кабель-мачтами, но это лишь верхняя и видимая глазу часть сооружения. В процессе строительства вынимается какие-то астрономическое количество земли, стены бетонируются, образуется исполинская полость, куда попадают и отводятся в стороны раскалённые газы, вылетевшие из сопел ракетных двигателей, они не должны повредить саму ракету, пока она не поднялась на достаточную высоту. Причём построена не одна площадка, а стартовый комплекс из двух пусковых установок. В общем, по монструозности это сооружение оставляет далеко позади пирамиду Хеопса.

Сама ракета, уже доставленная на площадку к нашему прибытию, не дымила кислородом как «семёрка» и в двухступенчатой конфигурации смотрелась широкой и кряжистой за счёт четырёх цилиндров с реактивными двигателями вокруг центрального ствола. Думаю, когда обрастёт третьей и, тем более, четвёртой ступенью, приобретёт стройность и большую визуальную законченность, будет не столь кургузой, диспропорциональной…

Нет, одёрнул себя, придираюсь. Унаследовал привычку Королёва критиковать «вонючки», быть может — зря. В прошлой жизни присутствовал при стартах «протонов», они вывозили в космос только беспилотную полезную нагрузку. Партия скажет «надо» — на гептилках полетит и человек.

— Мощная дурища, — подтвердил Каманин, глядевший в перископ рядом со мной. — Неужели вытеснит наши привычные керосиновые?

— Давайте не загадывать. Слишком много прогнозов не сбылось.

— Не сомневайтесь в ракете! — встрял Челомей, подслушавший наш разговор. — Сегодня начинается новый этап. Не менее важный, чем первый пуск «семёрки».

Сглазил, наверно.

Прошёл обратный отсчёт, зажигание, исполинская туша, блестящая на солнце, опёрлась на второе солнце, вспыхнувшее под двигателями, и плавно двинула вверх. Но через миг что-то ярко полыхнуло в верхней части, в стыке между ступенями.

По центру управления запуском прокатилось громкое «ой» в матерном выражении, а драматические события продолжали развиваться. Вторая ступень пережгла соединения с первой и самостоятельно ушла в зенит, перед этим прожгла топливный бак нижней ступени, он над баком с окислителем. Лишённый головной части и подачи топлива, «Протон» тяжко рухнул с высоты в десятки метров на стартовую площадку, емкости разрушились, гептил, перемешанный с тетраоксидом диазота, яростно вспыхнул.

Ослеплённый, я отпрянул от перископа. Остальные тоже протирали глаза.

— Я знаю, что случилось, товарищи, — промолвил один из присутствовавших, даже не мог разглядеть, кто. — В ракете что-то поломалось.

На шутника зашикали, было не до смеха. Все прекрасно понимали, что влечёт за собой катастрофа. Ракета — ладно, она просто картридж, хоть и весьма дорогой, но восстановление стартового комплекса займёт многие месяцы и вытянет куда большие средства, в бюджете на текущий год не запланированные. Вторая пусковая установка, хоть частично автономная, не факт, что осталась работоспособной. Но, самое страшное, если «Протон» в версии с РД-1000 никогда не научится летать, колоссальные расходы на НИОКР, более миллиарда рублей, считай, спущены в сортир.

Что интересно, вторая ступень, чьё зажигание самопроизвольно включилось буквально сразу после первой, отработала вполне штатно. Её подорвали на высоте более ста километров, чтоб обломки падали здесь, в степи, а не дальше на восток, в обитаемых районах. Не к добру вспомнилось:

Я верю, друзья, что пройдёт много лет,

И мир позабудет про наши труды.

Но в виде обломков различных ракет

Останутся наши следы.

(Юрий Визбор)

Теперь даже очевидный и не столь амбициозный вариант ракеты-носителя с одним РД-1000 первой ступени и чем-то более скромным во второй ступени из числа уже обкатанных на время получил статус непроходного. Партия и правительство ждали чуда, но чудо упало, залив несгоревшим гептилом гектары бетона и земли. Рухнувшая вторая ступень с остатками топлива тоже не освежила почву и воздух.

Глушко и Челомей отказались возвращаться в Москву, оно и понятно: лететь сейчас туда — что на собственные похороны. Да, виноваты, скорее всего, не двигатели, а злополучная система управления, чёртов Черток, точнее — его коллега в Днепропетровске.

Мы вернулись и узнали от Келдыша, что случившееся, вероятно, повлечёт политический эффект. Завершалась семилетка развития народного хозяйства, начатая ещё при Хрущёве, далеко не по всем показателям из обоймы «догнать и перегнать» достигнут успех. В частности, продукция сельского хозяйства в годовом выражении выросла всего на семнадцать процентов, в то время как планировалось за счёт целинных земель и кукурузы увеличить выработку едва ли не вдвое. Почему? Скажут: из-за недостаточных вложений, слишком много съел космос.

Академик снова оказался в ситуации, когда не в состоянии просчитать развитие событий, слишком много неучтённых факторов. Он утащил меня прогуляться по Нескучному саду, опера КГБ из охраны шагали на некотором отдалении. Под ногами чавкала оттепель, не самая лучшая погода для променада.

— Боюсь прослушки даже своего кабинета, Юрий Алексеевич. Наверху, похоже, начнётся шторм. Вас призываю к осторожности и сдержанности, пока снова не уляжется.

Он заложил руки за спину и сутулился, обычно прямой и уверенный в себе.

— Кто же инициатор бури?

— Хрущёв. Сам он, конечно, бесперспективен, но одержим местью Шелепину. Боюсь, и вам тоже. Крайне злопамятный старикан. Ни в коем случае не расставайтесь с охраной.

— Ну, моё устранение прямо в этот момент вряд ли даст козыри.

— Почему? Упрёк Шелепину и Семичастному — не уберегли самого дорогого товарища.

— Допустим. Если свергнут Шелепина и не наступит сто дней Никиты Сергеича как у Наполеона Бонапарта, кто станет у штурвала?

— Называют Брежнева. Пока неясно. Готовится Всесоюзная конференция КПСС. Кроме того, есть вероятность, что следующий съезд КПСС состоится не в шестьдесят седьмом, к годовщине Октябрьской Революции, а раньше. Оно, в принципе, верно, нужно утвердить новый пятилетний план, с семилетним не получилось, на столь длительный срок тенденции плохо просчитываются. Но подоплёка в другом. Съезд и только он избирает Центральный комитет. Его нынешний состав всецело сформирован Хрущёвым, там три группы: перешедшие на сторону Шелепина-Семичастного, скрытые сторонники Никиты и колеблющиеся. В общем, он никого не устраивает. Наверно, впервые с довоенных лет нас ждёт относительно свободная внутрипартийная дискуссия. Сталин живо их прекратил в тридцатых, постановив: по любому спорному поводу есть моё мнение, лишь оно — единственно верное, и мнение врагов народа, на чём они и закончились. Враги и дискуссии. Шелепин считает, что действовать нужно мягче, умнее и демократичнее.

— А вы как считаете?

— Стратегически он прав. Но недостаточно учёл, что высший и средний аппарат сформирован в сталинские времена, в хрущёвские лишь отрихтован. Инстинкт желания «сильной руки» вместо «включить голову и решить самому» слишком силён. Я не уверен, что Шелепин удержится.

— Ваш совет?

— Вы с Королёвым, да и я приложил руку, сбросили камушек, увлёкший лавину, свалившую Хрущёва. Его однозначно можно и нужно было снимать. Сейчас положение сложнее и неоднозначнее. Держитесь в стороне.

— Ясно. Приму к сведению.

— Если придёт к власти Брежнев, немедленно свернётся экономическая реформа Косыгина, а она всего год как начала приносить плоды. Много чего в ней неправильного, вы знаете, корректируем на ходу. Леонид Ильич по натуре — армейский замполит, рыночные отношения для него непонятны и чужды, любые недостатки рынка замечает, преимуществ не желает знать. К тому же при Косыгине в должности Председателя Совета Министров продолжали развиваться многие негативные тенденции, заложенные при Хрущёве, он едва их переломил. Но Косыгину всё припомнят и поставят в вину. Его потеря будет хуже, чем отставка Шелепина с Семичастным.

Ага, теперь и катастрофа «Протона» даст лишний козырь хрущёвцам.

Похоже, единственное положительное, что случилось в результате поездки на космодром, так это одобрение Каманиным лавашных рулетиков. Он даже инициировал включить их в рацион питания космонавтов в Звёздном, спасибо Алле.

Глава 16

16

Отсидеться в кустах мне не позволили. Мой доклад мы полировали с Келдышем, и хоть оба не любили доносительство, ничего другого не осталось в ситуации, когда разные фракции вознамерились топить друг друга. В качестве жертвы наметили сбитого лётчика, уже достаточно серьёзно больного и, в принципе, неплохого мужика — министра обороны. В вину ему ставил одно — слушал не тех советчиков, что соответствует истине.

— Слово предоставляется делегату конференции от Вооружённых сил, заместителю начальника Центра подготовки космонавтов Герою Советского Союза лётчику-космонавту СССР подполковнику Юрию Алексеевичу Гагарину.

Я легко взбежал к трибуне, контрастируя с медвежьей поступью делегатов-чиновников из гражданских сфер.

— Товарищи делегаты! Уважаемые гости партийной конференции! К славному юбилею двадцатилетия Великой Победы советского народа над фашистской Германией наша страна добилась уникальных успехов в освоении космического пространства. Но как коммунист и человек хорошо осведомлённый в делах космической отрасли я вынужден заявить: далеко не всё у нас организовано должным образом, ослаб партийный контроль за целесообразностью использования выделенных народных средств. В результате неоправданного дублирования усилий по созданию тяжёлой ракеты-носителя, предназначенной для достижения Луны и планет Солнечной системы, а также создания на орбите Земли долговременной космической станции сложилась неприемлемая ситуация. Одно из предприятий отрасли, его головная дирекция находится в Украинской ССР, истратило два с половиной миллиарда рублей на создание ракеты, заправляемой чрезвычайно токсичными веществами, а также её стартового комплекса. В результате спешки, желания доказать собственную значимость и элементарного очковтирательства наши товарищи чрезвычайно поспешили с запуском этой ракеты. В результате взрыва полностью уничтожена как сама ракета, так и пусковая установка на Байконуре, подверглись загрязнению, опасному для жизни людей, обширные территории Казахской ССР. Я спрашиваю, товарищи, почему допущены столь безответственные и разорительные для экономики эксперименты? Ответ очевиден. К сожалению, многие члены действующего ЦК КПСС избраны на предшествующем съезде партии голосованием на основании списка, волюнтаристски составленного лично Никитой Хрущёвым, в силу возраста, состояния здоровья и иных личных качеств они не способны проводить политику партии во вверенных им министерствах и ведомствах. Как коммунист, я не могу не остановиться на работе партийных организаций Министерства обороны СССР…

Шелепин не видел текст моего спича. Не знаю, одобрил бы, он лишь дал прямое указание — топить заподозренных в прохрущёвском лобби, не смущаясь, что на публику вылезут крайне неприятные факты. Некоторые из них, на самом деле, составляют гостайну, как-то расходы на космос и катастрофа «Протона». Но ради великой цели — сохранения у власти — нынешняя верхушка Президиума ЦК была готова на такие жертвы.

Мне не оставили выбора. Дорвутся до руля поплечники Никиты, он получит роль серого кардинала, меня спихнут и из отряда космонавтов, и из Совета главных конструкторов, сохранив лишь декоративно-представительскую функцию, вот Алла обрадуется. Поэтому я демонстративно топил Малиновского, с ним и весь остальной военный корпус в ЦК КПСС, которых Никита протащил на съезде в шестьдесят втором.

Самый главный маршал, главная мишень моих нападок, налился пунцовым цветом. Он сидел в первом ряду и прекрасно просматривался с трибуны. Глушко и Челомея я не видел среди делегатов. Вряд ли мою речь покажут по телевизору полностью, да и в советской прессе не напишут многого, зачем простому человеку, выживающему на восемьдесят рублей в месяц, знать, что какие-то гении космоса похоронили миллиарды. Но главное до любителей гептила дойдёт, и мои слова станут для них похоронным маршем. Либо ничего не получится, и отдачей меня самого закатают в асфальт.

А какая альтернатива? Взять больничный и самому отсидеться перед телевизором?

Никак. Я — Гагарин! Пусть даже поддельный.

Не думаю, что моя обличительная речь стала чем-то решающим, но свою роль наверняка сыграла. В протокол конференции внесли резолюцию, обязывающую ЦК навести порядок в военно-космической сфере. Первое же заседание ЦК, а затем заседания Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров повлекли кардинальные изменения в составе Президиума ЦК, а также в Министерстве обороны. Малиновский и два его зама отправились в почётную отставку, министром стал Вершинин, Каманин, перепрыгнув через несколько голов выше его в иерархии ВВС, занял пост командующего воздушными силами. В ЦК КПСС образовалась когорта пенсионеров (по возрасту) во главе с Хрущёвым — из Центрального Комитета не выведены, но, лишившись постов в партии и госаппарате, прежнего веса не имеют. Косыгин удержался, и план на следующую пятилетку будет свёрстан, исходя из его политики рыночной социалистической экономики. Что касается Брежнева, то хитрый царедворец очень вовремя учуял, что ветер норовит повернуть не в ту сторону, и вовремя устранился от борьбы. Иными словами, сделал ровно то, что Келдыш советовал мне.

В чисто советских традициях ЦК и Совет Министров сформировали очередную комиссию по разборкам в делах ракетных, но уже с чётким посылом: ядовитые ракеты предназначены только для войны со странами НАТО.

Это никак не означало, что нам дадут семь «семёрок» на многопусковый полёт к Луне. Сам сказал с высокой трибуны об излишестве многомиллиардных затрат — получи и распишись.

Отряд космонавтов, включая тройки поляков, венгров и граждан ЧССР, продолжал тренироваться, но ближайшие пилотируемые полёты не просматривались. Мы не вывели на орбиту станцию, к которой имело смысл летать, а научные эксперименты в кабине «Восхода» не особо спланируешь из-за мизерности объёма. На Луну лететь не на чем.

У соперников дела обстояли не лучше. Глушко и Челомей из-за моего доноса лишились постов. Работы по «Протону» заморозились, хоть ежу понятно — «вонючку» не так сложно научить летать, а тяжёлая ракета Советскому Союзу нужна и даже очень. Продолжались разработки баллистических ракет на высококипящем топливе и окислителях, но это уже другая история, к космонавтике отношения не имеющая.

В июле на втором пусковом устройстве для тяжёлых ракет состоялся старт, никак не освещавшийся в прессе. В космос ушла двухступенчатая ракета с одним двигателем РД-700 в первой ступени и менее мощным РД-0109 во второй, оба на паре кислород-керосин. Мы с Василием Павловичем обнялись в Центре управления пуском.

— Вернусь в Москву — положу букетик на могилку Сергею Павловичу, — Мишин разомкнул объятия, он, похоже, готов был разрыдаться от счастья, услышав, что вторая ступень отработала штатно как и первая, а массогабаритный муляж пополнил сообщество орбитального мусора. — Мне не стыдно теперь смотреть в его глаза на портрете!

Кроме прессы, существовали и другие способы передачи информации. Как только я повернул ключ в двери квартиры, услышал женские голоса. Алла бросилась навстречу, чмокнула, потом предупредила: у нас Зина в гостях.

— Значит, ты уже всё знаешь.

— Да! У вас есть ракета для Луны! — супруга пригнулась и спросила шёпотом: — Она пришла разведать, есть ли шанс отправить в полёт её мужа.

— Решаю не я, а Госкомиссия. У Нелюбова два полёта, не все из первого и второго состава хоть раз там побывали. Вряд ли.

— Но он — самый опытный!

Понятно. Если на Луну отправится Григорий, я останусь на Земле. Как же ты не утомилась сдерживать меня за эти пять лет! Тем более знаешь — не получится.

— Сейчас главное — катать товарищей из братских стран.

Это её чуть успокоило. Я точно не отношусь к немцам, чехам или полякам.

Потискав детей, сел за стол, слово за слово…

— Зин, что случилось?

— Ничего…

— Это когда Алла мне заявляет «ничего», а сама дуется, точно — пустяки. Тебя гложет что-то серьёзное.

Она гордо вскинула голову, намереваясь отрицать. Но в уголке глаза блеснула слеза.

— У меня не будет детей.

Шум Ксюхи и Андрея за дверью был как-то некстати. Словно подчёркивалось: у нас-то всё в порядке, завидуй.

— Вы же это вроде знали до того, когда приехали в Москву в шестидесятом?

Алла чуть кивнула. Они явно это уже обсудили, и моя не встревала. Молчащая женщина — чудо природы, говорю без всяких шуток.

— Да. Но тогда был спокоен, думал только о космосе. Сейчас состоялся, Дважды Герой. Квартира, машина, майорские погоны, как старший космонавт-инструктор скоро получит подполковника. В тридцать один год столько добился! А детей нет — из-за меня.

— Точно из-за тебя, он проверялся?

— Я лично проверяла, — встряла Алла, разрушив идеал. Тут же спохватилась от двусмысленности: — Он принёс пробирку, смотрела под микроскопом. Специалисту тоже показала. А Зина болела в юности, потом ещё травмы от прыжков с парашютом. Женщинам они не очень показаны, вспомни Иру.

— Ясно, девочки. Говори прямо, Зина, он намерен тебя бросить и уйти к способной рожать? Тогда ему не то что третий полёт не светит, и новая звёздочка под вопросом. Будет очень пешеходным Дважды Героем. Поговорить с ним?

— Не надо. Вот если бы занялся подготовкой к новому полёту…

— То отвлёкся бы от дурных мыслей? Зинуль, брось и постарайся потерпеть. Открою тебе тайну, что и Шелепин не знает. Лунная ракета выведет на околоземную орбиту большую станцию. Внутренний объём — половина нашей квартиры. Вот в ней космонавт будет находится от нескольких месяцев до года, и готовиться к такой миссии нужно тщательно. Что такое полёт на Луну? Он опасен и не совсем предсказуем, хоть мы отрабатываем отдельные этапы порознь. Но там сплошь сработает автоматика, люди только на крайний случай. На станции программа экспериментов будет постоянно меняться, на год вперёд не спланируешь, вот тут и нужен опытный, с гибким мышлением. Ещё раз, не я лично решаю, только пишу представление. Вижу Нелюбова начальником такой станции, но не командиром лунного корабля. Прости за откровенность.

— Завидую тебе, Алка, — призналась Зина, уходя. — У Юры всё прямо, конкретно, даже если не очень приятно на слух. Мой постоянно уходит от ответов, глаза уводит, иной раз думаю — не любовницу ли завёл? Вы к Егорову на свадьбу придёте?

Супруга вопросительно посмотрела на меня, я кивнул. Уж моя роль в сводничестве звёздного жениха со звёздной актрисой такова, что не откажешься. А Алла попробует осуществить давнюю мечту: затмить Фатееву. Ну-ну…

В ресторане гостиницы «Националь», куда отправились после церемонии бракосочетания, улыбчивые юноши предлагали рассесться за длинным свадебным столом. Что любопытно, нас с Аллой разместили довольно далеко — человек за двадцать до брачующейся пары, сказать «до молодых» язык не поворачивается, у обоих второй брак. Видимо, кинозвезда не хотела рядом с собой молодых да ярких, сама выглядела сногсшибательно в белом, Егоров по обыкновению тушевался, он в штатском чёрном однобортном костюме смотрелся белой вороной среди космонавтов, мы, его коллеги, были сплошь в офицерской парадной форме. Чёрно-белая ворона, прошу прощения за каламбур.

Алла с любопытством разглядывала киноартистов, до этого виденных лишь на экране. Когда к ней подошёл Василий Лановой, статный красавец, намного выше ростом любого из присутствовавших военных, представился и поцеловал ей руку, радостно воскликнула:

— Вот теперь вижу, в «Полосатом рейсе» вы гораздо более похожи на себя, интеллигентный породистый мужчина. Как Павел Корчагин вы не столь эффектны.

— Вынужден согласиться, сударыня. Зато благодаря «Корчагину» меня заметили и начали давать роли. Сейчас играю Анатоля Курагина в «Войне и мире», заранее приглашаю на премьеру!

— Только с мужем.

— Значит — с мужем… Если не отобью вас до премьеры.

Он удалился, уверенный, что заставил меня взволноваться. Роль Курагина, повесы и соблазнителя, шла ему, на мой взгляд, куда больше, чем главная в фильме «Офицеры». Уж точно сам себя сыграл в «Семнадцати мгновениях весны» — обергруппенфюрера СС.

Упс… Значит, я в самом деле ревную, если так гадко о нём думаю.

Разговоры в компании космонавтов были куда веселее. На вопрос кого-то из гостей, почему Титова больше не пускают в космос, за него ответил Григорий:

— Когда в первый раз нас привели к макету корабля «Восток», присутствовал Королёв Сергей Павлович. Он говорит: садитесь внутрь, осваивайтесь. Герман влез и возмущённо спрашивает: где штурвал, где РУД, то есть рукоять управления двигателем? Королёв, столько вложивший в автоматизацию управления, аж побелел от злости. Кричит: «Штурвал? РУД? Педали? Может, тебе ещё вожжи дать?» Кто же после такого отправит Титова во второй раз? И за единственный спасибо.

Я знал, что это всего лишь байка, одна из бесчисленных, сам присутствовал при знакомстве Главного с отрядом космонавтов, ничего подобного не происходило. Но Нелюбов так сочно интонировал, что хохотнули даже свидетели той встречи.

Потом танцевали, я чувствовал себя рядом с супругой как Пушкин с Натальей. Когда пригласил её первый раз, в Клубе текстильщиков в Чкалове, она, по крайней мере, не носила каблуки.

— Юра! Помнишь, как ты меня впервые позвал на танец? И зенитчик такой стоит, руку тянет, высокий, широкоплечий, румяный. Даже предположить не мог, что выберу тебя.

Надо же… Мысли материальны. Иначе не объяснить, как они совпали.

— И почему ты выбрала меня?

— Энергичный, дерзкий. Напористый. Сразу поняла — ты любые преграды грудью снесёшь, хоть грудь и маленькая. Ради меня, ради нас!

В узком платье до пят, но с вырезом до колен, тщательно и со вкусом накрашенная, запах дорогих духов чуть слышен, а не сшибает с ног как гептил, моя супруга была необычайно сексуальна. Меня вдруг пробрало такое желание, что плотнее прижался к ней, заодно скрывая, что это желание видно через брюки.

Она поняла правильно. Лишь танец кончился, мы выскользнули из зала ресторана и поднялись на верхний этаж, где были сняты комнаты для иногородних гостей. Увидев парочку, держащуюся за руки, привычная ко всему дежурная по этажу обо всём догадалась и, получив десять рублей, немедленно открыла одну из дверей.

Душ? Расстелить постель? Я вас умоляю!

— Гагарин! Ты меня порвёшь и задушишь!

— Не насмерть. Ты мне ещё много раз нужна. И много лет!

Именно так, на порыве, были зачаты наши дети. Двух вроде бы достаточно… Я не загадывал.

Мы составили компанию новобрачным в Форосе, познакомившись поближе с Натальей. Ездили в Ялту и Севастополь. Красотки вышагивали на пару, производя шокирующее впечатление, особенно на встречных мужчин, смотрелись как две подруги. Правда, Алла мне призналась, что у Фатеевой тяжёлый характер, у Бори гораздо мягче, вряд ли выдержит её долго. Что Наталья шептала своему мужу в супружеской постели, понятия не имею.

После Фороса и на фоне обнадёживающих новостей о подготовке следующей лунной экспедиции я пребывал в наилучшем расположении духа. В сентябре наша ракета «Энергия» взлетела уже в трёхступенчатом варианте. Два боковых ускорителя отработали по девяносто секунд, после чего средний дал полную тягу, а третья ступень вывела спутник на геостационарную орбиту. Полётом управляла мини-ЭВМ «Роботрон», причём, на случай её выхода из строя, на борту имелась дублирующая. Что-то интуитивно подсказывало: можно лететь и человеку, но не стали рисковать. «Восход» с Владимиром Комаровым и польским космонавтом Зеноном Мачульским взлетел на привычной «семёрке», «Энергия-3» забросила в космос ЛК и разгонную ступень, используемую в полёте до Луны и обратно.

Наиболее волнующие моменты наступили, когда лунный корабль отстыковался и пошёл на снижение. Управляемый БЦВМ, он шёл к избранной точке в Океане Бурь, но подтверждение команды на посадку должны были отдать люди, оставшиеся на орбите. Они, как и мы в Центре управления полётами, смотрели на приближающуюся поверхность глазами телекамер, но почти без запаздывания сигнала.

По экранам, напоминавшим телевизионные, пробегали горизонтальные полосы помех, но в целом картинка была чёткая. Океан Бурь, с большого расстояния напоминавший тёмное пятно на ярко освещённой дневной части Луны, предстал камерам отнюдь не как идеальная равнина. Чем ближе, тем чаще мелькали кратеры размером от здоровенных цирков до небольших углублений.

Когда отработало ТДУ, и мы убедились — спускаемый аппарат замер в устойчивом положении на всех четырёх лапах, счастье в ЦУПе буквально висело в воздухе и казалось настолько материально плотным, что хоть нарезай его на куски и продавай в виде торта в «Елисеевском». Эх, почему Сергей Павлович этого не видит… Не бурчит в обычной своей манере: рано радуетесь, ещё взлететь надо.

Правда, далее не получилось столь гладко. Грунт оказался плотнее расчётного, бур долбал его, аж ЛК накренился в противоположную сторону, но набрал не особо много. Мы не гнались за килограммами: сколько ни привезёт — это мировой рекорд, ещё никакому аппарату не доводилось отколупнуть и доставить на Землю образцы.

Когда поисковики обнаружили экипаж, ТАСС торжественно сообщило об окончании экспедиции. Косыгин отправил официальное предложение NASA взять у нас сотню грамм лунного грунта и независимо исследовать. Американцы не торопились с ответом. Наверно, не понимали — это действительно жест помощи или стёб. Они начали наземные боевые операции во Вьетнаме, что очень осложнило отношения между двумя странами, в Хайфон двинулись советские корабли, полные оружия для уничтожения высадившихся морпехов и американской авиации.

Мы не дождались ни согласия, ни отказа. Через двое суток Ил-18 с Комаровым и Мачульским после взлёта потерпел катастрофу на пути к Москве, никто не выжил, контейнер с лунным грунтом разрушился, драгоценная добыча перемешалась со степными песками.

Наверно, у Комарова такая несчастливая планида в любой реальности. Да и вообще всё, что связано с космосом, крайне редко протекает без сучка и без задоринки.

Похороны вылились если не во всенародный, то всемосковский траур. Королёва так не провожали, потому что он был рассекречен только после смерти, основная масса граждан даже не поняла, кого потеряла страна.

Список погибших полностью не публиковался, упомянутый среди пассажиров злосчастного рейса полковник ВВС Святослав Григорьев не относился к числу известных. Между тем, именно он пару месяцев как возглавил Центр подготовки космонавтов и лично отправился в Казахстан встречать Комарова и Мачульского.

Иначе туда летел бы я. А проводы первого космонавта Земли затмили бы гибель экипажа «Восхода-4».

Как бы то ни было, космическая часть полёта прошла достаточно успешно. Не раскрылась одна солнечная панель у ЛК, что никак не повлияло на полёт беспилотника. И надо же, когда казалось, что всё закончено…

Поэтому заседание Государственной комиссии по организации пилотируемого полёта на Луну проходило с отчётливо слышимой минорной интонацией. Докладывал командующий ВВС, на новом посту отвечавший за всё летающее и порхающее, кроме РВСН и ракет ПВО, но по-прежнему плотно опекавший космонавтов. Поскольку речь ему готовил я, ничего неожиданного не услышал, Николай Петрович рассказал, что люди отправятся на орбиту в многократно проверенном корабле «Восход-5», всё остальное выведет тяжёлая ракета «Энергия-3», сценарий полностью отработан во время предыдущей экспедиции, более того, если всё будет протекать столь же успешно, от пилота спускаемого на Луну аппарата потребуется минимальное вмешательство, основные команды управления поступают от бортовой ЭВМ и из ЦУП с Земли. Первый человек на Луне соберёт образцы грунта, укрепит флаг СССР, оставит вымпел с портретом Сергея Королёва и обеспечит фотосъёмку торжественного момента. Я бы добавил — сделает селфи, но в шестьдесят пятом это слово не укоренилось. Затем генерал приступил к главному для меня — рекомендациям по персоналиям.

— Командование ВВС считает наиболее подготовленным, морально устойчивым и подходящим с политической точки зрения кандидатом для полёта в качестве командира корабля и спускаемого лунного аппарата Героя Советского Союза лётчика-космонавта подполковника Гагарина Юрия Алексеевича. Вторым членом экипажа рекомендуется Герой Советского Союза лётчик-космонавт подполковник Леонов Алексей Архипович. Дублёры — Быковский Валерий Фёдорович и Шонин Георгий Степанович.

Комиссия, пусть не столь представительная как Президиум ЦК КПСС, но всё же составленная из весьма влиятельных лиц, председательствовал Косыгин, заседали в его кабинете, явно не ожидала, что я наберусь скромности предложить свою кандидатуру на самую почётную миссию в истории человечества на сегодняшний момент. Славы первокосмонавта мало?

— Уверены, Юрий Алексеевич? — спросил Келдыш.

— Так точно! В своё время это доверие мне обещал оказать Сергей Павлович. Я хочу выполнить его завещание.

— Но это опасно… — проскрипел Суслов. — Можем ли мы рисковать Гагариным? При всём моём наилучшем к вам отношении, Юрий Алексеевич.

Наступило некоторое замешательство, паузу прервал министр обороны.

— Товарищ подполковник, из соображений этики прошу вас удалиться на время обсуждения состава экипажа.

— Есть!

Вроде Вершинин за меня, почему выгнал?

Минут двадцать изображал оловянного солдатика в коридоре, успокаивая нервы. Если командование ВВС уверено в моей подготовленности, то обсуждается исключительно политическая составляющая. Самая непредсказуемая. Как говорит Келдыш, не поддающаяся математическому расчету.

Наконец, из приёмной выглянул помощник Премьера.

— Юрий Алексеевич, вас просят зайти.

Постановление Госкомиссии зачитывал лично Косыгин.

— Командиром экипажа космического корабля «Восход» назначается лётчик-космонавт СССР Юрий Алексеевич Гагарин, дублёр — лётчик-космонавт СССР Георгий Степанович Шонин. Посадкой пилотируемого аппарата, спускаемого на Луну, управляет лётчик-космонавт СССР Алексей Архипович Леонов, дублёр — лётчик-космонавт СССР Валерий Фёдорович Быковский. Пуск космического корабля «Восход» и ракеты-носителя «Энергия-3» с лунным космическим кораблём произвести не позднее марта тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

Пол подо мной показался вдруг зыбким и мягким.

Я не попаду на Луну⁈

Разве что по профсоюзной путёвке, как когда-то обещал Алле.

Тайну совещательной комнаты мне позднее раскрыли Каманин и Келдыш. Основными противниками идеи позволить именно мне сделать «маленький шаг для человека, большой шаг для человечества», стали партчиновники ЦК и особенно «друг» Суслов.

Всё ясно. Они помнят мою небольшую, но всё же запомнившуюся роль в свержении Хрущёва, обличительную речь на Партконференции, соответственно, опасаются, что наберу излишний политический вес. Конкурент — молодой, популярный в народе, активный, пользующийся поддержкой силовиков, им такой абсолютно не нужен. Так что не Хрущёву одному я неудобен.

Моё назначение в полёт, но без высадки, получилось результатом компромисса, за меня стояли Вершинин, Каманин, Келдыш, идеологи — против, Косыгин стал на сторону вторых и тем самым решил исход дела.

— Милый, что случилось? — спросила Алла, подавая ужин. — Выглядишь, словно под машину попал.

— Под каток-асфальтоукладчик под названием ЦК КПСС. На Луне высажусь не я, а Леонов.

— Слава богу! Хоть не верю в бога, а помог. Нелюбов? Что Зине сказать?

— Даже не рассматривался.

— Ох-х-х… Спасибо партии и правительству, что ты не летишь.

— Почему? Останусь на орбите Луны и обожду Леонова.

Тарелка с салатом грохнулась на доски пола и разбилась. Нет, супруга не швырялась посудой, просто пальцы разжались. Она действительно очень переживает за меня.

Ну а что? Квартира в центре Москвы останется, машина. У неё приличная работа — хоть без высшего образования, но старший лейтенант медицинской службы. Сама как картинка, предмет заочного обожания тысяч советских мужчин, Алла не пропадёт, если что. И дети за ней как за каменной стеной, родители помогут — мои и её.

Но я вернусь. Надеюсь.

Глава 17

17

Январь тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Космодром «Байконур», пусковая площадка для тяжёлых ракет. Зимний ветер свистит в ажурных конструкциях мачт и опор, разбивая снежную крупу о белый блестящий корпус ракеты высотой более пятидесяти метров, к бокам которой крепятся два ускорителя втрое короче.

Вблизи заметно множество отличий у «Энергии-3» и «Дельта-Хэви». Внутри наверняка ещё больше, как и с другими американцами, у разработчиков нашей красавицы была лишь исчерпывающая документация по двигателям и устройству первой ступени «Сатурн-5». Например, у «Энергии», стандартизированной и под четыре боковых ускорителя, в конструкции центрального блока предусмотрены стрингеры для их крепления в максимальной комплектации, тогда тяга пяти двигателей РД-700 сравнивается с тягой первой ступени «Сатурн-5», что более чем достаточно для любых задач в обозримом будущем. Но такая связка ещё не испытывалась, и никто не рискует спешить, не желая повторить крах Глушко-Челомея.

Если бы в моей прошлой реальности ракета-носитель сопоставимой мощности появилась в начале семидесятых, пусть после проигрыша лунной гонки, но всё же, мы бы успели гораздо больше… Но что теперь об этом сожалеть.

И вот предоставлен второй шанс всё переиграть. Последний. Ну, точнее, предпоследний. Двадцать восьмого марта в Кремле откроется XXIII съезд КПСС, где развернётся борьба между умеренными реформаторами-рыночниками, то есть командой Шелепина и Косыгина, и консерваторами пост-сталинского толка. Успешная посадка на Луну и возвращение домой придадут прогрессивной фракции дополнительные козыри. Главное сражение развернётся за состав ЦК КПСС, где до сих пор хватает поплечников Хрущёва. Голосование списком, подготовленным Президиумом ЦК, не прокатит, начнётся поимённое обсуждение персоналий. Съезд из парадно-процедурного мероприятия превратится в арену, сор внутренних склок выплеснется наружу. Слышал и о других фракциях, обработке будущих делегатов — за кого голосовать.

Если наша миссия сорвётся, к началу марта на стартовых площадках Байконура будет стоять две другие заправленные ракеты — «Энергия-3» и «Восход». Для победы не только над американцами, но и над внутрипартийной оппозицией правительство на этот раз не экономит.

— Это — твоя? Красивая. И страшная.

Жену космонавта никто не пустил бы к стартовому столу, я выхлопотал Алле командировку на Байконур под предлогом участия специалиста из их института в медицинском сопровождении космонавтов для лунной экспедиции. Все всё понимали, но никто из одобрявших поездку не вставил палки в колёса.

— Почему — страшная?

— Как в дыму. Знаю, это просто кислород. Но там же и керосин, да? А тебя увезут на самый верх, и под тобой будет всё это…

— Не будет.

— Гагарин! Укушу. Твоя дурацкая манера бросить одну короткую фразу и оставить в неведении порой просто бесит.

— Я на этой не лечу. Во всех газетах же печатают фото ракет «Восток» и «Восход», они гораздо меньше, но только на них на орбиту вывозят людей. Они слабее, зато более отработанные. Повернись направо — вон, на горизонте чёрно-белая чёрточка в окружении мачт.

— Съездим поближе?

— Даже если не захочешь — съездишь. Ты же по протоколу сопровождаешь нас с Алексеем до старта.

— Ну… да. Она точно безопаснее?

— У неё к макушке приделана САС — система аварийного спасения. Фактически ещё одна ракета. Если хоть что-то при работе первых ступеней произойдёт не так, автоматика запускает двигатели САС, и та уводит корабль «Восход» от носителя, открывается парашют, мы через несколько минут мягко приземляемся в Казахстане, злые как черти от срыва миссии. Только не говори, что хотела бы мне такого.

— Что ты! «Всем на прощанье желаю удачи, жить без улыбки на свете нельзя…»

Алла, кутаясь в шубу от ветра, дрогнувшим голосом спела кусочек финальной песни из передачи «Кабачок тринадцать стульев», вышедшей впервые за день до нашего отлёта на Байконур. А голос дребезжал от холода или с трудом скрываемого волнения. Она не знала, будем ли мы смотреть следующий кабачок вот так же вместе, смеяться с детьми над шутками пана Директора, пана Гималайского, счетовода Вотрубы, слушать польские песни… Я и то был спокойнее, неоднократно провожавший в небо членов отряда космонавтов. Правда, отправлять себя самого — очень даже другие ощущения.

Нервотрёпка прибавилась после нескольких задержек. Сначала — из-за выявления технических неполадок. Наверно, ни разу так не контролировали подготовку ракет. КГБ не исключило версию теракта с крушением Ил-18, когда погибли Комаров, Мачульский и их сопровождение. На Байконуре царила шпиономания едва ли не хуже тридцать седьмого года, при малейшем подозрении на халатность, не приведи господь умысел, гэбисты немедленно хватали человека и изолировали без суда и следствия до дня запуска. Командир войсковой части, обслуживавшей пусковые комплексы, буквально рвал и метал, лишившись нескольких специалистов, остальные трудились в две смены, опасаясь пропустить хоть мельчайшую неполадку. А мы с Алексеем боялись, что уставшие от непрерывного аврала офицеры как раз и допустят оплошность. В Советском Союзе очень многое происходило именно так — создать рукотворные трудности и героически их преодолеть, организовав штурмовщину вместо планомерной работы, подбадривая себя призывами к бдительности, ибо враг не дремлет и в любую секунду может открутить в ракете Самый Главный Шуруп.

Затем капризничала погода, ветер дул с такой силой, что старт «Энергии» отложился на сутки. Когда, наконец, тройной факел её ракет утонул в облаках, начался наш обратный отсчёт для нас.

Из последних минут запомнилось, как укоризненно смотрел на меня офицер, когда я в карман скафандра запихнул микроскопическую куколку и столь же крохотного мишку — сувениры детям. Да ещё уговоры Жоры Шонина: Юра, ты же и так герой всех времён и народов, будь человеком, пусти меня слетать, разумеется — в шутку.

В этот раз лежать в шарике кабины пришлось гораздо дольше, нас загрузили с запасом по времени, чтоб успеть устранить любые непредвиденности к моменту запуска, и «Восход-5» сверхточно успел к рандеву с лунным кораблём. Показалось, что в этот раз перегрузки даже меньше, чем пять лет назад, что неудивительно — потяжелевшую третью ступень двигатели первой разгоняли не столь стремительно. А вот ощущения в невесомости были ровно те же.

— Алексей, рассказывай, что к чему. Я же давно летал и лишь один виток.

— Да успокойся. Привезу тебя назад в лучшем виде.

Наверно оттого, что Леонова вплоть до лифта не провожала жена, он выглядел олимпийски спокойным.

Мы оттарабанили доклады о самочувствии и о поверке бортовых систем. Я поглядывал в иллюминатор, времени выдалось даже несколько больше, чем в первый раз, часть работы взял на себя второй космонавт. Северное полушарие, обильно задёрнутое облаками, как наши окна модным дедероном, не впечатлило. Над южным бушевали грозы, очень необычно видеть грозу с высоты более двухсот километров, словно в тёмных тучах оборвало электропроводку, и она сердито искрит.

Стыковка с ЛК произошла через виток и довольно нервно. Мы соединились с ним кормовой частью «Восхода», потому что с другой стороны лунного аппарата висела перезапускаемая ступень «Энергии», предназначенная для разгона состыкованных кораблей до первой космической. Американцы в программе «Аполло» тоже столкнулись с этим фактором и предпочли перестыковку по пути к Луне, Мишин и компания решили не заморачиваться и не усложнять первый этап.

Как только отработала и отделилась разгонная ступень, снова пришла невесомость. Теперь в случае нештатной ситуации, как у «Аполло-13», облёт Луны неизбежен. Но пока техника вполне укладывалась в заданные параметры, грех жаловаться.

А вот человеческая составляющая… На вторые сутки в космосе почувствовал себя хуже. Знаю, при нормальной гравитации мозг опирается на нижнюю часть черепной коробки, здесь же он «всплывший». Доложил в ЦУП, что самочувствие так себе, но терпимое. Леонов адаптацию к невесомости перенёс лучше.

Что сейчас творится на Земле? После катастрофы предыдущего экипажа обсуждалось предложение ничего не давать в эфир, пока Леонов не вернётся живым и здоровым на борт «Восхода». Но американцы засекут запуск двух ракет, услышат радиообмен, заметят, что какая-то конструкция взяла разгон к Луне. «Голоса» заверещат на все голоса, пардон за каламбур. В итоге, как часто бывает, возобладало половинчатое решение: сообщить о полёте к Луне, но умолчать о планируемой посадке, ограничиваясь обтекаемым «в целях продолжения научных экспериментов».

На третий день недомогания прошли. Адаптировался полностью, и если что-то доставляло дискомфорт, так это теснота кабины. Можно отстегнуться и оттолкнуться от кресла, но путешествие на расстояние в четверть метра мало вдохновит. Поэтому оставались на месте и плыли в космосе, занятые мелкими экспериментами в невесомости, а также контролем систем. Конечно, за ними следили БЦВМ и ЦУП, но кому больше всех надо? Поэтому вели контроль, за ним надзор, за надзором спецконтроль, над всеми — спецконтроль за спецнадзором, ровно как в романе Шёвалль-Валлё, ещё не написанном, и в его прекрасной экранизации Рижской киностудией.

Главное, чтоб сохранялась правильная ориентация солнечных батарей. Двигатели молчат, но на борту работает масса аппаратуры, в том числе охлаждение и вентиляция, без них обитаемый объём очень быстро превратится в финскую сауну, затем в крематорий.

Из всех мелких экспериментов самыми приятными оказались дегустационные. С каждым стартом разнообразилось меню, сейчас звёздные повара расстарались на славу: супы, борщи, рассольники, мясное пюре с картофелем, поре мяса птицы с кашей, всего до двух десятков горячих блюд, точнее — разогреваемых, хлеб бородинский, сыры, ветчина, осетрина, судак, клубника… Нам бы в авиаучилище десятую часть этого великолепия, все бы как один рвались в космонавты. Нормы были достаточно свободные, мы с Алексеем налегали на то, что по вкусу каждому, докладывали о впечатлениях. Пока не случилась беда.

На исходе четвёртого дня, за считанные часы до маневра коррекции с выходом на лунную орбиту мой напарник занемог. Подскочила температура до тридцати восьми, жаловался на диарею и боли в животе. Едва успел поднести к лицу пустую упаковку, как его вырвало. Спасибо, что не расплескал, и нам не пришлось ловить ароматные капли по всему обитаемому пространству.

— Алмаз, я — Кедр. Прошу оценить состояние Алмаз-2, — донеслось из ЦУП.

— Да выдержу… Какие наши годы. Скажут — обосрался только от одной мысли о спуске на Луну?

— Алексей! — я начал закипать как чайник на плите. — Речь сейчас не о спуске. Земля конкретно готова прервать задание. Сбрасываем лунный, не выходя на круговую, и идём домой — клизмы ставить.

В то же время смотрел на него с сочувствием. Это — пик, апофеоз жизни. То, к чему шёл пять лет. Дело, ради которого, быть может, и предназначен с рождения. Ломать мечту из-за банального желудочно-кишечного расстройства?

Вообще, мы понимали друг друга хорошо, и не только в паре с Леоновым. В отряде космонавтов все были коллективисты и контактные. Будучи заточёнными в крохотном шарике, ссориться — непозволительная роскошь. Надо поддерживать товарища и рассчитывать на его помощь, всё, никаких фрейдистских психологических манёвров, столь любимых американцами: не являются ли ваши проблемы следствием проблем в детстве с родной матерью, давайте поговорим об этом… Мама — святое, не тронь, а если человек гнилой и склочный, ему не место среди нас, независимо от причин.

— Даже не думайте прерывать. Справлюсь. На Луне тяготение вшестеро меньше. Считаешь, я в шесть раз ослабел?

ЦУП тем временем приказал отменить приём пищи: на Байконуре изъяты и отправлены на экспресс-анализ тубы с едой из партии, откуда взяты припасы на наш кораблик.

Всё, мы на окололунной орбите. Связь потеряна, «Восход» зашёл в тень Луны. Она очень яркая, особенно по сравнению с угольной чернотой неба и невероятным числом звёзд, с земли столько не видишь даже в тропиках в ясную погоду.

Леонов проглотил жаропонижающие пилюльки и от кишечного расстройства, аптечка наша небогата. Чуть полегчало. Но даже голос слаб.

— Я смогу… Раз должен — у меня получится.

После второго витка и восстановления связи ЦУП ошарашил: нас пытались отравить.

— Алмаз, я Кедр. В отдельных экземплярах пищевых упаковок «борщ украинский» и «свинина в кисло-сладком соусе» обнаружены микроорганизмы, вызывающие острое желудочно-кишечное расстройство, не опасное для жизни, но приводящее к недомоганию. Посадка Алмаза-2 на Луну отменена.

Алексей пробормотал что-то сквозь зубы.

— Кедр, я Алмаз-1. Прошу утвердить решение. Я буду пилотировать ЛК. Алмаз-2 находится в удовлетворительном состоянии, чтобы контролировать автоматические системы при стыковке после возвращения на орбиту.

Луна была очень близко. Наша траектория после коррекции стала почти круговой, меньше сотни километров в апогее. Крупные цирки, долины, впадины и невысокие горы в обрамлении тёмных пятен морей просматривались вполне отчётливо через иллюминатор, я нащёлкал множество снимков как заправский турист, особенно обратной стороны. Шикарные пейзажи Луны, обалденные картины космоса… и всё разбивалось о недомогание напарника.

— Алмаз-1, посадку разрешаю, — сжалился, наконец, репродуктор.

С этого момента стало чуть проще. Мечтая попасть на Луну, я миллион раз повторял необходимые операции на тренажёре — до автоматизма. Бросив Алексею утешительное «в следующий раз», задраил люк. Проверил скафандр, крепление шлангов, кабеля, а также страховочного троса, он на полметра короче шлангов и проводов, чтоб те не оказались внатяг, если слишком отдалюсь.

Погнали!

Когда открывается дверца в борту самолёта и ты прыгаешь, внизу — земля. Здесь дорога из люка ведёт в никуда, в вечную и бескрайнюю пустоту. Страх, лёгкое головокружение… и восторг от шага в непознанное.

Я перебрался в спускаемый аппарат, он теснее гроба, там хоть чуть-чуть места оставляют под цветы для дорогого покойника, здесь вряд ли вместится жалкая гвоздичка.

Перед задрайкой люка я вытащил и вышвырнул в открытый космос контейнер с пищевыми тубами. Лучше лёгкая голодовка, чем нелёгкое отравление.

Мы начали третий виток и снова потеряли связь с Землёй.

— Алмаз-2, я Алмаз-1. Как ты?

— Тоскую. На твоём месте чувствовал бы себя лучше.

Мы какое-то время могли болтать, не опасаясь, что в нашу болтовню вмешается ЦУП.

— Сейчас автоматика расцепит нас. Уверен?

— Нормально. За меня не волнуйся. Давай сам!

Хорошо, что не бросил сентенцию «будь осторожен». У каждого, кто садится в космический корабль, опция осторожности отключена, иначе какой к бебеням космос. Мы не рискуем понапрасну? Ничего подобного, лишь выполняем инструкции.

Земля показалась над лунным горизонтом, когда «Восход» выпустил меня из объятий и отдалился на десятки метров, медленно увеличивая расстояние. Без ретрансляции радиосигнала его передатчиками у меня нет связи с базой.

Торможение. Я мог лишь незначительно управлять ориентацией, всматриваясь в приближающуюся поверхность, спускаемая ступень шла под управлением «Роботрона». Под нами проносился хаос из кратеров, скалистых выступов, нагромождений камней, никакого ровного места. Даже океан Бурь, лавовое поле, был весьма далёк от равнины, метеориты за миллионы лет взрыхлили и его. Как положено по инструкции, правая рука на ручке коррекции ориентации, левая — на кнопке аварийного пуска двигателей взлёта.

На финальном этапе у меня всего три секунды, чтоб скорректировать точку посадки, если внизу не окажется ровной площадки — прощай, Луна. Эту ситуацию много раз обсуждали на партсобрании, пока Комаров разок не отрезал: если ты — коммунист, никогда не нажмёшь. Садись!

Кроме того, досрочный набор высоты приведёт к тому, что я окажусь довольно далеко от «Восхода», основательно отстав. При весьма ограниченных запасах керосина и кислорода на его борту сближение и стыковка сильно усложнятся.

Поэтому — садимся, и никаких гвоздей.

Радара нет, высоту определяет оптический прибор, но как только реактивные струи дотянулись до поверхности, я заподозрил, что он врёт и показывает расстояние лишь до поднятых облаков.

Вроде бы место на четвёрочку по пятибалльной, сложно рассмотреть из-за взметнувшейся пыли, последний вздох тормозного двигателя… Ба-бах!

Нет, не так я представлял себе мягкую посадку. Даже если бы я сверзился метров с десяти, опоры выдержали бы. Тем более, корабль застыл точно не в вертикальном положении. Посмотрел в иллюминатор — там только завихрения пыли, вздыбленной реактивной струёй.

Сила тяжести в шестую часть земной ощутима, но даже где-то приятна.

— Кедр, я — Алмаз-1. Посадка состоялась. Проверяю техническое состояние.

Я спешил. Полный оборот «Восхода» вокруг Луны — около двух часов. Мне надо успеть на рандеву.

Люк долой, вывинтился из спускаемого аппарата и спустился по лестнице на поверхность, по щиколотку увязая в пыли.

Так… ТДУ вырубился явно при высоте больше десяти метров, потому так тряхнуло, опоры деформировались, а взлётная ступень будет вынуждена стартовать под углом порядка сорока — сорока пяти градусов к вертикали, что не очень хорошо. Я установил камеру, взяв спускаемый аппарат с ракурса, чтоб не бросались в глаза крен и повреждения, сам немного попозировал, затем бросился к контейнеру, он снаружи, достал оттуда вымпел, флажок и миниатюрный бур.

Любоваться просторами Луны? Быть может — потом, по фото. Я один за час с копейками выполнил программу, на которую двум американцам в моей прошлой реальности требовались многие часы. Озираться по сторонам некогда. Прихватив цилиндрик с образцами грунта, вновь втиснулся внутрь корабля и задраил люк.

Шлем не открывал, и так внутренняя поверхность обильно покрылась микрометеоритной пылью. Всего лишь крошки, а ведь они, наверно, путешествовали по космосу сотни миллионов лет, какая-то часть этих частичек прибыла с окрестностей далёкой звезды из-за пределов Солнечной системы! Но теперь они — лишь просто грязь, которую не хотелось пускать к телу.

Взлёт!

— Алмаз-1, я Кедр. У вас перерасход топлива. Алмаз-1, вы не подниметесь до расчётной высоты.

Из-за крена в момент старта? Из-за повреждения от удара при посадке? Не столь важно. По-настоящему существенно другое — хватит ли его для выхода в расчетную точку встречи с «Восходом».

Он вынырнул из зоны радиомолчания до моего взлёта, шли интенсивные переговоры.

— Алмаз-2, я Кедр. Траектория движения пересчитана. Снижение до шестидесяти двух километров… Алмаз-2, я Кедр. Ограничение топлива на коррекцию орбиты и возвращение… Алмаз-1, топливо израсходовано.

Я сам прекрасно заметил, когда остановился двигатель взлётной ступени. Больше от меня ничего не зависит. Лунный корабль превратился в искусственный спутник естественного спутника, практически вечный, потому что не тормозится атмосферой, с периодом обращения менее двух часов. На его борту есть электричество благодаря двум небольшим солнечным батареям и аккумуляторам, оттого вентилируется и охлаждается мой скафандр, а также кабина. Воздуха часов на тридцать, немного воды, всё. Без «Восхода» я гол и беззащитен перед открытым космосом, поэтому сообщение, что бортовая ЭВМ орбитального корабля отрубила тягу двигателя до окончания сближения, потому что иначе «Восходу» не хватит топлива на возвращение, прозвучало смертным приговором.

Стыковка отменена.

— Алмаз-1, я Кедр. Нам чрезвычайно жаль. Что мы можем сделать для вас?

Да ничего уже не можете. Это — конец.

Я прикрыл глаза. Напряжение, владевшее мной в последние часы и позволившее поддержать бешеный темп, уложившись в единственный виток «Восхода» вокруг Луны, куда-то улетучилось.

Можно никуда не спешить. Собраться с мыслями. Пока Леонов не улетел, и поддерживается связь с ЦУП, передать последний привет родным. А потом провести последние часы в размышлениях — что у меня получилось во второй и очень короткой жизни.

Я здесь провёл восемь лет. Восемь прекрасных лет, куда более понятных и морально комфортных, чем в том постсоветском будущем. Обеспечил, что Советский Союз первым доставил человека на Луну. А поскольку практически готова следующая экспедиция, куда больше шансов, что другой космонавт вернётся живым.

Но как горько умирать…

Простите меня все, кому обещал вернуться. Алла, Ксюша, Андрей… Вы всегда со мной, а я всегда с вами.

Если заплачу, капли не потекут по щекам вниз, я — в космосе, в невесомости.

И практически уже в вечности.

Через годы или десятилетия, наверно, какой-то корабль отловит мой гроб. Достанут моё тело, запечённое как в гриле, когда сдохнет система охлаждения. Но мне уже всё равно.

Открыть люк и шлем скафандра, прекратив всё разом? Ни за что. Каждый должен до конца выдержать отмеренное. Не знаю — зачем.

Пока не ушёл «Восход», связь работала. Я слышал перебранку Алексея с ЦУП, но не особо вникал, пока…

— Алмаз-1, я Алмаз-2, — пророкотал в наушниках голос Леонова. В нём больше не чувствовалось прежней слабости, то ли адреналин от близости провала экспедиции и гибели командира, то ли принял стимулятор. Затем он забил на правила шифрования и заорал на весь эфир: — Юрка! Не ссы. Не брошу тебя. Мы сближаемся. Готовься к переходу на «Восход» без стыковки.

— Алмаз-2, я Кедр, сообщите о намерениях, — тревожно вмешался ЦУП.

Но мы вошли в тень Луны и на время избавились от ценных указаний с Земли. В замысел Леонова не верил ничуть. Лихости от него точно не жду, пусть хоть сам вернётся живым.

А за нами придут другие.

Глава 18

18

Бемц! Бемц!

Я попытался укрыться от оплеух. Вот так в аду встречают прибывших?

Алексей в роли сатаны оставил мои грешные душу и тело в покое.

— Оклемался-таки. Надоело одному отбрехиваться от ЦУПа.

— Где мы?

— Не поверишь. На борту двухместного пилотируемого космического корабля «Восход-5», сделано в СССР.

— Ща я сам тебя ударю. Не посмотрю, что ты — поносник.

Он заржал.

— А давай! Мало того, что первая в истории успешная высадка человека на Луну, так ещё первый мордобой в космосе! Ладно. Ты отдыхал сутки. Только прошли границу гравитационных полей, мы уже подхвачены тяготением Земли, ещё триста тысяч километров — и дома.

— Дай попить.

— Родной матерью тебе быть не подписывался. На, пей.

В рот ткнулась мягкая трубочка.

— Блин… Ничего не помню.

— Да и вспоминать нечего. Я боялся, что корабли ляснутся, домой не на чем лететь. Хоть вылезай наружу и тормози ногами. Но твой и без топлива — больше тонны. Меня бы просто расплющило, попади между ними. Знаешь, если бы не проклятый фашистский «Роботрон», включил бы движки на считанные секунды и попал бы в стыковочный, шли ровно.

Он был достаточно бодр. Видимо, организм прошёл пиковую точку борьбы с инфекцией, космонавта не так просто уморить. Я проглотил воду и продолжил расспросы.

— Но фашист не позволил, а ты не посмел оторвать проводки и полностью перейти на ручное. Дальше.

— Ты рискнул прыгнуть, отсоединив шланги системы вентиляции и трос. Попытка была одна, и ты её запорол. Всего на несколько метров промахнулся. Так бы и проплыл — величественно, гордо, зато мимо. Мёртвый памятник самому себе.

— Но мужественный подполковник Леонов…

— Но мужественный без пяти минут Дважды Герой Советского Союза Леонов, наблюдавший за твоим барахтаньем в космосе, отсоединил карабин страховочного троса, сам оттолкнулся от шлюза «Восхода», удерживаясь на одних шлангах, и как заправский ковбой кинул тебе трос.

— Всего-то? Даже не интересно. Легкота! Но отчего я отрубился на сутки? От отравления углекислотой?

— И от перегрева. Пока я тянул тебя как невод с золотой рыбкой, взошло солнце и поджарило в скафандре. Не знаю, насколько, но когда присоединил кабель, уже внутри «Восхода», твоя температура тела была свыше сорока градусов. И ты вонял.

— Инда взопрели озимые?

— Если бы. Духман шёл конкретно от твоего скафа, и я допёр, что воняет Луна. Лунная пыль, очень странный кисловатый запах. Поскольку ты прое… пролюбил образцы, я протёр скаф и твои ботинки влажной салфеткой, сохранил её для лаборатории, не благодари. Хоть что-то привезём.

— Пролюбил⁈ А это?

Я вытащил из кармана на бедре цилиндрический контейнер и пустил плавать по кабине. Леонов поймал его.

— Тяжёлый! Надо отколупнуть камушек, вставлю в кольцо, подарю Свете.

Света — это его жена.

— Головой ударился? Разговоры пишутся.

— Нет. Просто весёлый, раз ты пришёл в себя. Нам ещё три дня вместе… голодать.

ЦУП сообщил, что комитетчики уже произвели аресты, один из деятелей, отвечавший за контроль питания, признался, что умышленно добавил болезнетворных гадов в некоторые тубы уже после стерилизации, его связи и мотивы выясняются. Отдельные из продуктов, скорее всего, безопасны, но мы с Леоновым дружно решили терпеть, употребляя лишь воду. Для стройности полезно, желудки привыкли и более не досаждали голодными спазмами.

На земле с нами работали в полной химзащите и в изолирующих противогазах, посадив в Алма-Ате в инфекционном отделении на трёхдневный карантин в опасении инопланетной заразы. Если бы успели исследовать образцы, добытые прежним экипажем, знали бы — Луна стерильна, в отличие от кишечника Алексея. Я был голоден и вполне здоров, что солнышко меня погрело — лишь на пользу.

Когда, наконец, на нас спустили журналистов, и один спросил о самом заветном желании после посадки, я честно признался:

— Ехать в Москву на поезде. Что-то мне страшно стало летать. Хочу увидеть жену и детей.

Только после пресс-конференции к нам допустили Аллу и Свету, негодяи. Хоть, быть может, и правы, мы бы не захотели расставаться с жёнами ради каких-то там журналистов. И — да, из ЦК Компартии Казахстана дали распоряжение выделить отдельный мягкий вагон до Москвы, в том числе для сопровождавших из ЦПК ВВС и Института авиационной и космической медицины.

О, этот поезд надо было видеть! На каждой большой станции собиралась несметная толпа, мы подходили к окну, махали руками, люди едва не штурмовали вагон, сначала жители Казахской ССР, потом российские…

Алла со Светой кормили нас только привезённым с собой и купленным в Алма-Ате, никакого вагона-ресторана. Лаваши с начинкой я успел струщить в первую очередь под завистливыми взглядами Алексея, которого Алла два дня держала на втором столе и лишь потом ослабила ограничения. Он, истощённый болезнью и голодухой, в земном тяготении первый день после приземления напоминал плащ, который хочется перебросить через руку. Я всё же сохранил способность передвигаться своим ходом, слегка отъелся на больничном, потом добавил на домашнем. Когда в вагоне гасили свет, доказывал супруге, что никакие мужские функции в лунном полёте не пострадали. А у неё не отпал вечный вопрос.

— Гагарин! Ты серьёзно… То, что сказал перед журналистами? «Боюсь летать». Точно больше не полетишь?

— Ну, в космос не так страшно. На самолёте, оказывается, опаснее.

— Ну ты и врун!

Мы очень уютно лежали на полке, в принципе рассчитанной на одного пассажира, я не торопился переползать на свою. Штора, опущенная вниз и прицепленная отверстием на специально обученный штырёк, почти не пропускала света, лучи от ночных фонарей только мелькали в щелях между шторкой и стенкой вагона.

И в этой милоте самого честного (ну, почти самого честного) человека на Земле обвиняют во лжи!

— Почему — врун⁈

— Потому что видеозапись с камеры «Восхода» запечатлела, как ты отключился от системы жизнеобеспечения и сиганул в открытый космос без страховки! А потом попал под солнце. И выжил под его прямыми лучами без вентиляции скафандра, что считалось невозможным! Да по тебе диссертацию напишут, а этот кадр попадёт во все учебники космической медицины.

— Как пример, что советские космонавты более живучие, чем тараканы.

— Твоё счастье, что я посмотрела запись в день отлёта, когда знала, что ты в порядке и строишь глазки казахским медсёстрам. Иначе родила бы ежа от страха. Была бы у нас тройня.

— Расскажи эту историю папе, и он объяснит: я не виноват. У некоторых мусульман есть поверье, что Аллах ночью не видит, и можно грешить. Ерунда, конечно, бог всеведущий. Но я-то не видел, что Земля выползла из-за горизонта, и связь восстановилась, сам летел с отключенным кабелем, был уверен — нас не пишут. Зачем тебя лишний раз волновать? Всё хорошо, что хорошо кончается.

— Гагарин! — она взяла меня за горло с нешуточной хваткой, ноготки царапнули кожу. — Поклянись! Больше ни-ку-да не летишь!

— А в Париж с супругой по приглашению президента? Лондон тоже ничего, говорят. В Лондон поезда не ходят, он на острове. Кэпитал оф зэ Грэйт Брытн, если ты не в курсе.

Она больно укусила меня за нос, на том успокоилась.

Так пролетели неполные четверо суток поездки, я уж начал совеститься по поводу каприза с поездом, самолётом давно уже были бы дома, тискал бы Ксюху с Андрюхой, отдал бы им игрушки, страшно сказать, побывавшие аж на Луне! Заяц с первого полёта, дочь потеряла к нему интерес, хранился дома как семейная реликвия. Да и Казанский вокзал не особо подходил для торжественной встречи, красную дорожку под прямым углом к вагону далеко не раскатать, поступили проще — бросили на перрон ковёр.

Так даже лучше, прямо у вагона столпилось куда меньше народу, чем обычно во Внуково, фактически стоял полукруг из главных встречающих: Шелепин, Косыгин, Брежнев, Семичастный, Вершинин, Келдыш и «друг» Суслов, в промежутке между ними и собственно поездом втиснулись операторы с камерами, сверху свисали микрофоны.

Я шагнул первым под огни прожекторов.

— Товарищ Первый секретарь ЦК КПСС! Задание партии и народа выпол…

Шелепин не дал договорить, сгрёб в охапку, аж зимнюю шапку мне сдвинул, едва не упала.

— Юра! Спасибо, дорогой. Спасибо, что всё сделал и выжил. И себя спас, и для страны это неоценимо…

Не знаю, что и как писали камеры и микрофоны, что уйдёт в эфир. Шелепин принялся жмякать Леонова, мне жали руки остальные встречающие, я сиял на тридцать два — от души и искренне, в этот момент был рад даже Суслову.

Наконец — в Москве. Наконец — дома.

И Алла права. Завязываем.

И Суслов тоже был прав, мои два успешных полёта дали накопительный эффект. Народное ликование по поводу высадки на Луну точно не уступало эйфории от первого полёта. Правительство проявило ту же щедрость, выделив нам и Леоновым по «волге», понятно, что Алла не отдала чёрную с коробкой-автомат, у нас теперь две. Мой товарищ получил расширение жилплощади в Звёздном, нам уже некуда расширяться в Москве, поэтому добавилась служебная госдача в ближайшем пригороде. По пятнадцать тысяч рублей на каждого, пачка талонов на получение одежды для себя и родных с очень секретных баз, не менее тайных, чем военные. Обоим по второй Золотой Звезде и по звёздочке поменьше — на погоны. Живём!

До партийного съезда я сделал вояж по некоторым областным центрам, куда не попал после первого полёта. Одним из них стал Оренбург, естественно, прихватил с собой первую космоледи, заодно навестила родителей, а потом отправились в училище имени Чкалова.

Курсанты выстроились взводными коробочками, промаршировали. Начальник училища сменился, но осталось ещё несколько человек, служивших во время выпуска пятьдесят восьмого, я их помнил, они делали вид, что помнили меня с тех пор, а не по фото в газетах. Хотя… Байка о том, как курсант отказался покинуть самолёт и посадил его без инструктора, передавалась из поколения в поколение, обрастая неизвестными даже мне подробностями.

После неизбежной церемониальной части я спросил у офицеров:

— У вас обучается курсант Павел Харитонов?

— Так точно, товарищ полковник. Отличник.

— О нём как-то рассказывали его родители в Калинине. Попрошу вызвать курсанта.

Моя просьба была равносильна приказу. Пацан, выдернутый к начальнику училища, чуть смешался, переступив порог, косил глаз в мою сторону, но собрался и чётко отрапортовал генералу.

Я смотрел на лицо, миллион раз виденное в зеркало — на такое же или гораздо более старое. Жутковатое ощущение. Спросил его:

— Сержант! Харитонов Виктор Степанович и Харитонова Ольга Макаровна кем вам приходятся?

— Мои родители, товарищ полковник.

— Как они?

— Умерли, товарищ полковник…

Как и в прежней реальности.

— Сожалею. Они мне рассказывали о сыне Павле, мечтавшем после срочной попасть в авиацию как Гагарин. И поскольку я закончил это училище, хотел уточнить: сбылась ли мечта. Родители очень гордились сыном, Павел Викторович.

— Так точно, товарищ полковник, сбылась. Но дальше по вашим стопам не пойду: ростом велик для космоса, метр семьдесят шесть.

На сантиметр ниже Гриссома.

Я подошёл к нему и взял за плечи, глядя снизу вверх.

— А ты сильно постарайся, и всё получится. Сейчас уже будут другие корабли и ракеты, вес и рост не имеют определяющего значения, как при первом наборе в отряд космонавтов. Главное — здоровье, профессиональные навыки и верность Отчизне. Я слышал, у тебя с этим в порядке. Надумаешь по окончании училища — обращайся. Дам личную рекомендацию.

Парень вытянулся по струнке так, что позвоночник затрещал.

— Спасибо, товарищ полковник!

— Вольно. Свободен.

Алла недоумевала потом, когда нас везли к самолёту.

— Чем тебе так приглянулся этот сиротка? Рекомендацию обещал…

— Я ему доверяю как самому себе. Извини дорогая, не могу объяснить почему.

Потому что это — последняя и единственная «красная линия» в наших отношениях. О попаданстве не скажу даже жене.

К нашему с ней возвращению в Москву в «Правде» появилась разоблачительная статья, не назвавшая ни единой фамилии, кроме наших с Леоновым, но сильно нагнетавшая напряжение перед партсъездом. Сообщалось о расследовании КГБ подрыва самолёта с Комаровым и Мачульским, а также о попытке отравить нас с Алексеем во время лунной экспедиции. Оказывается, злодеяния были звеньями заговора ряда высокопоставленных товарищей, недовольных отходом от волюнтаристски принятых решений прежним руководством Президиума ЦК КПСС, а главное — препятствующих линии партии по развитию социалистического рынка в отечественной экономике.

Слово «волюнтаризм» служило индикатором и прямым намёком на Хрущёва и его сторонников. Шелепин не желал действовать в духе тридцать седьмого года, когда всех подозрительных арестовывали, затем Генеральный прокурор Вышинский с пеной у рта требовал перед судом «расстрелять изменников Родины как бешеных собак». Поколение экс-комсомольцев намеревалось дать бой сторонникам Хрущёва прямо на съезде, закрепив успех, достигнутый на прошлогодней партконференции, но не ценой беззаконных репрессий.

Нелюбовь к таким склокам и дрязгам у меня в крови, но открутиться не мог. Тем более был назначен (формально — избран) делегатом съезда, а мой доклад значился в повестке дня.

Текст составлял сам, мне его правили в аппарате ЦК, но всё равно кое-что сказал несогласованное.

Я упирал, что стратегические задачи выполнены, мы — абсолютные лидеры в освоении космоса (продолжительные аплодисменты), поэтому пришло время технические достижения поставить на службу каждому советскому человеку, и чтобы он ощутил толк от них в самое ближайшее время — у себя на столе и в своём кошельке. Минут семь посвятил развитию рыночных отношений, что космическая отрасль СССР в ближайшее время станет частью общего рынка стран социалистического содружества, а услуги по созданию и выводу на орбиту спутников связи, метеоспутников и другой полезной нагрузки начнём выгодно продавать государствам, не имеющим столь развитой ракетно-космической техники.

— Думаю, наши предложения заинтересуют даже представителей американских фирм. Советские ракеты мощнее, летают дальше и выше созданных в США, поэтому сотрудничество с нами сулит существенную прибыль. Как тебе такое, Вернер фон Браун?

Наконец, я остановился на удешевлении полётов, отчитался о выполнении решения партконференции по удалению из космической техники дорогостоящих в эксплуатации и крайне вредных гептиловых поделок, а также, несколько поспешая впереди паровоза, задекларировал переход к возвращаемым ступеням ракет-носителей.

После меня выступали Суслов о задачах идеологии и Брежнев о восстановлении институтов советской власти и управления, пострадавших от волюнтаризма. Оба, консерваторы до мозга костей, боялись идти совсем уж наперекор новому ветру.

Я видел, что пока идут официально контролируемые процессы. Сторонники Хрущёва суетились в перерывах и кулуарах, но никто ничего резкого не сказал с трибуны.

Первая ласточка раздора, пока ещё размером не с Ту-114, а всего лишь с Ан-2, пролетела при обсуждении поправок в Устав КПСС. Если предложения по наименованиям — Генеральный секретарь и Политбюро — особых эмоций не вызвали, то норма об ограничении сроков полномочий была встречена «старой гвардией» в штыки, не только касательно десяти лет для первого лица, но особенно для членов ЦК. Получалось, что эта «старая гвардия» сталинской закваски строем отправится на пенсию. В итоге поправка относительно десяти лет для Генерального секретаря прошла с обратным действием, обрезав время пребывания в должности Шелепину на четыре года, остальным десятилетний срок только начнёт отсчитываться с переизбранием состава ЦК, и то продавилось с большим трудом. Были и другие поправки.

Поскольку основные решения в стране принимаются от имени этого органа, формируемые в Политбюро, ранее — в Президиуме, основное Ватерлоо развернулось вокруг персонального состава Центрального комитета. Выступил Шелепин, предложил голосовать списком, в него вошёл весь прежний Президиум, добавилось несколько человек, ставших Первыми секретарями ЦК союзных республик, новый министр обороны и ещё ряд ответственных товарищей.

А вот здесь поднялся бунт на корабле, желающие выступить рвались к трибуне, всё это напоминало худшие кадры из Думы Российской Федерации, когда Жириновский брызгал на оппонентов водой, или вообще из парламента Украины, где депутаты устраивали потасовки.

Неожиданно прошло ультрадемократическое предложение Келдыша, видимо, что-то просчитавшего заранее: каждый депутат съезда получает полный список участвующих в нём и отмечает птичкой сто семьдесят пять человек, достойных, по его мнению, заседать в ЦК, потом повторить ту же процедуру для кандидатов в члены ЦК.

На раздачу, заполнение четырех с чем-то тысяч бюллетеней и обработку результатов ушло полдня, результат работы огласил председатель мандатной комиссии Иван Капитонов, сам он мало чего решал — точность подсчёта обеспечили люди Келдыша, а отсутствие фальсификаций и мухлежа — Семичастного.

— Наибольшее число голосов — три тысячи одиннадцать — набрал депутат от партийной организации Военно-воздушных сил коммунист Гагарин Юрий Алексеевич.

А что вы хотели? Звёзды на то и звёзды — популярные мы. Что не означает компетентности.

Я внимательно слушал дальше, отмечая, что Шелепин, Семичастный, Косыгин, Келдыш, Громыко и Вершинин в первой сотне, хоть до меня им ой как далеко. Приближаясь к концу, Капитонов мрачнел всё больше и больше, не находя собственной фамилии. Отложив листки в сторону, жалобно простонал в микрофон:

— Ну нельзя же так!

Ему могли бы вторить другие товарищи: Брежнев, Хрущёв, Кириленко, Суслов, Андропов, Подгорный… С ними уходила целая эпоха. Я понял, что депутаты, а их значительную массу составили представители трудовых коллективов, предназначенные отработать статистами-одобрятелями, больше ориентировались на председателей передовых колхозов, директоров крупных предприятий, известных учёных, представителей шоу-бизнеса, в данном контексте причисляю себя к последним, писателей и прочих творческих работников, врачей, а не на старую партноменклатуру.

Шелепин с места:

— Кто за то, чтобы утвердить результаты выборов в состав ЦК КПСС на основании листов опроса, прошу поднять мандаты! Кто против? Воздержался? Решение принято.

Против подняли красные прямоугольники довольно многие — порядка десяти процентов, немыслимо много для всегда единодушного съезда. В пользу нового списка проголосовало многократно больше.

Партия и страна обновлялись стремительно.

Меня радовало наличие в составе избранного ЦК хозяйственных руководителей, они точно не все оставят посты на предприятиях, работа в Центральном Комитете будет для них общественной нагрузкой, для меня тоже. Я не задержался в Центре подготовки космонавтов, перескочив сразу на генеральскую должность в командовании ВВС, став заместителем Каманина по военно-космическим программам. Иными словами, «главным по тарелочкам» всея СССР. Партийная карьера ничуть не привлекала. Ну её… Я — лётчик-космонавт, пусть и осевший на земле, к радости моих близких.

И почему так не могло остаться на долгие годы?

Глава 19

Эпилог

Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник, сокрушался баснописец Иван Крылов. Живи он на полтора века позже, добавил бы: и уж совсем огорчительно, если космонавт начнёт читать лекции по политэкономии социализма.

Ну а куда деться, если я один на планете знаю, куда нас заведёт извилистая тропа. Может, где-то спрятались другие попаданцы из будущего, во всяком случае, следы их воздействия не заметил.

В октябре шестьдесят седьмого я читал как раз такую лекцию студентам Пражского университета, пропитанным духом свободомыслия. Многим из них монополия коммунистов на власть казалась ярмом, надетым советскими оккупантами на шею угнетённого народа.

— У экономики рыночной и командно-административной есть свои плюсы и откровенные минусы. Командная, характерная для сталинского и хрущёвского периода в СССР, а также в какой-то мере в первые два десятилетия существования народной власти в Чехословакии, оптимально подходит для условий, когда необходимо предельно мобилизовать ресурсы для выполнения чрезвычайной задачи. Вы знаете, что экономика СССР выдержала основную тяжесть снабжения Красной армии в войне с гитлеровской Германией, а немцы поставили себе на службу практически всю промышленную инфраструктуру Европы, включая вашу первоклассную «Чешску зброевку». Помощь Великобритании и Соединённых Штатов тоже сыграла значительную роль, особенно по отдельной критической номенклатуре, но это лишь часть. Мы выстояли, потому что при Сталине была наведена жесточайшая дисциплина. Да, методами, которые сложно одобрить. Да, ценой многочисленных жертв. Но мы уверены, что победа нацистов принесёт куда больше потерь и издержек.

Это, вообще-то, тонкий момент. Чехи, в отличие от словаков, а в аудитории чехи преобладали, в основной своей массе поддерживали нацистов, совершенно прохладно отнеслись к массовому исчезновению евреев и устроили едва ли не всенародный траур, когда британцы шлёпнули Гейдриха, управляющего чешской колонией Берлина. Передо мной сидели дети тех, кто одобрил коричневую чуму, пропаганда социализма если и оказала на них воздействие, то лишь чуть. Проще было бы в Братиславе, словаки, формальные союзники фюрера, сдавались в плен или переходили на сторону Красной армии едва ли не при каждом боевом соприкосновении, потому их убрали с Восточного фронта.

— Второй пример успеха командно-централизованной экономики относится к созданию ракетно-ядерного щита СССР. Простому человеку вообще трудно объяснить, зачем громадные военные расходы, если нет войны. Мы потратили многие миллиарды, а то и десятки миллиардов рублей ради равновесия. Правительство США и других стран НАТО не решится напасть на нас и наших союзников, опасаясь неприемлемого и неотвратимого ущерба. И нас они не боятся, понимая: кто бы ни пришёл к власти в Кремле, не посмеет ударить ядерными ракетами первым, потому что ответ будет страшен. Всё! Мы установили мир на десятилетия, не хочу загадывать на сотни лет, пора подумать о себе. И в этой ситуации рыночная экономика не имеет альтернативы. Теперь самое главное: должна ли она быть социалистической рыночной? Или капиталистической?

Как только работавший со мной преподаватель перевёл последнее слово, аудитория в старинном здании, вмещавшая, наверно, человек триста, огласилась громким «да-а-а». Орало двадцать-тридцать студентов, но громко. На них не шикали, и создавалось впечатление, что так думает большинство.

— На самом деле, разница не столь велика, как принято думать. Представьте, имеется предприятие, принадлежащее государству. Назначен компетентный управляющий, имеются достаточные основные фонды и производственное оборудование, администрация имеет право самостоятельно выбирать поставщиков сырья и потребителей готовой продукции. Оно может работать эффективно?

— Приведите пример такого предприятия! — выкрикнул с места длинноволосый парень из первого ряда, стиль хиппи.

— Сколько угодно. Таковы многие национализированные компании Западной и Северной Европы. Если ровно те же условия хозяйствования, включая внешнеэкономическую деятельность, предоставить чешской или словацкой фирме, что получится? Обанкротится, подсказывает мне девушка из второго ряда. Да запросто — от ошибок в управлении, в выборе контрагентов, от изменения каких-то внешних условий. Но выживет или обанкротится абсолютно одинаково и здесь, и в капстране. Ещё раз: при обеспечении равных условий хозяйствования.

— Зачем тогда социализм? Планы всякие?

Этот студент не походил на хиппи, был аккуратен и при костюме.

— Капитализм предполагает наличие прослойки, получающей нетрудовые доходы в размере, многократно превышающем доходы труженика, что вызывает напряжение от социальной несправедливости. При социализме частная собственность упразднена, кроме простейших форм. В СССР ты можешь выращивать что-то на своём участке и продавать на базаре, что не влияет на общую картину. С плановой экономикой мы всё равно способны уйти от уравниловки, свойственной командно-административной системе. Эффективный работник на успешном предприятии может получить в пять, в десять раз больше чем сейчас. Чуть позже, надеюсь, ему удастся обменять кроны на дойчмарки или франки, съездить за границу — потратить. Возможно, кто-то уедет навсегда, но наша задача — сделать так, чтоб в обратном направлении стремилось больше. Чехия и Словакия не слишком богаты природными ресурсами, особенно ископаемыми, Советский Союз предоставит их в изобилии. Ваша главная ценность находится между ушами — это мозги умных, образованных людей, так используйте их на благо себе и своему Отечеству.

Я ещё немного рассказал о сотрудничестве в космосе, что с запуском постоянно действующей орбитальной станции, где уже побывал чехословацкий гражданин, страна получила гораздо больше возможностей для развития науки, чем имеются у учёных США и Западной Европы.

Фу-ф-ф… Если не всех убедил, то хоть задуматься заставил, ещё запись на телевидении, пока супруга в компании сотрудницы советского посольства завершает набег на магазины. Но программа круиза по европейским соцстранам треснула и развалилась — сначала от сообщений СМИ, потом телеграммы из ЦК КПСС со срочным вызовом на экстренный внеочередной пленум.

Александр Николаевич Шелепин в связи с затяжным заболеванием и невозможностью далее исполнять обязанности Генерального секретаря ЦК КПСС заявил о сложении полномочий. Добровольно или его заставили, как принудили Николая Второго подмахнуть отречение, из Праги не узнаешь.

К разочарованию благоверной, лишь на четвёртом десятке жизни впервые покинувшей СССР, оказалось — на жалкие три дня, не вся валюта потрачена, я потащил её на аэродром в сопровождении, как обычно, пары офицеров «девятки» и стайки их местных коллег.

Вечером, едва переступил порог квартиры и обменялся обнимашками с детьми, затрезвонил телефон — меня набирал Келдыш.

— Наконец-то в Москве! Завтра к десяти давай в Кремль.

Я ещё стоял в уличном пальто, капая на пол остатками дождевых капель.

— Мстислав Всеволодович! Но Пленум — в час.

— Расширенное заседание Политбюро, утверждается кандидатура нового Генерального секретаря.

— Кого?

Глупый, вообще-то вопрос, подобные не задают при разговоре по незащищённой линии, но вот — ляпнул.

— Не могу сказать, Юрий. Претендентов двое. Твой голос может быть необходим. Иначе… Больше ничего не скажу по телефону.

Какой голос? Я — не член Президиума.

Ночью спал плохо, утром злился, завязывая галстук на белой штатской сорочке.

— Нервничаешь? — спросила Алла.

Ей хорошо, отпуск не догуляла, может сидеть с детьми и не волноваться о судьбах народов СССР и всего прогрессивного человечества, выражаясь суконным языком газеты «Правда».

— Ещё бы. Пойми, я не за шелепинцев, то есть за Семичастного, и не за «молодое ополчение», а за космос, за будущее СССР. Поддержу первых, а победят вторые — они тут же меня задвинут. Стану на сторону младореформаторов или просто отсижусь в кустах, Семичастный не простит и сжуёт без хлеба. Может, ногу сломать?

— Гагарин! Себе ври сколько хочешь, меня не обманешь. Потом никогда себе не простишь, что уклонился. Держись!

Чмокнув супругу, я сбежал к машине и пытался обратиться за советом к чуйке, пока «волга» разбрызгивала шинами лужи на мокрых улицах Москвы. Чуйка изволила молчать, основанная преимущественно на послезнании. Какое, к чёрту, послезнание, если в семьдесят шестом генсеком должен быть Брежнев, а он — даже не член ЦК!

В той жизни всё было проще, престарелый вождь отдавал концы, и следующий Генеральный возглавлял Госкомиссию по похоронам дорогого товарища. Диспозиция была понятна заранее. Здесь ничего подобного, Шелепин жив и, не исключено, поправится. Собирать коллектив по организации его проводов в лучший мир точно преждевременно. Тогда — кто?

Расклад мне объяснил тот же Келдыш. «Наши» скучковались вокруг Косыгина, «молодые» — около Дмитрия Полянского, пятьдесят лет, не юноша, даже на год старше Шелепина, тоже из правительства, его сторонники делают ставку на ускорение рыночных реформ. Своего рода Дэн Сяопин, но бегущий впереди паровоза и во многом не учитывающий советских реалий, в отличие от восточного мудреца.

Заходя в памятный зал на третьем этаже, вдруг вспомнил Хрущёва, косолапящего мне навстречу с распахнутыми объятиями в моё первое посещение Президиума, даже глазами обежал помещение — не блеснёт ли лысина.

Расселись, я максимально отдалился от председательствующего и постарался опустить плечи, стать ещё ниже ростом словно ученик, не выучивший урок и боящийся, что строгий учитель заметит его для вызова к доске. Потому и не надел зелёную форму, в чёрном пиджаке теряюсь среди таких же костюмных чиновников.

Ребята, заканчивайте скорее. У нас приближается запуск второй очереди орбитальной станции, огромный тридцатипятитонный цилиндр пристыкуется к первому блоку. Два спутника связи уже ретранслируют телевидение за Урал, на нас висит обязательство успеть до седьмого ноября вывести к ним в компанию вторую пару, чтоб народ имел счастье смотреть демонстрацию и парад на Красной площади, в том числе главные зрители — иностранные заказчики, кому мы хотим продать спутники и пусковые услуги. Как только прогресс дойдёт до компактных приёмников спутниковых сигналов, начну проталкивать идею ГЛОНАСС. Что теперь? Я и так был вырван из работы на неделю по настоянию Громыко ради товарищей по Варшавскому договору, коль вернулся раньше времени — надо сгонять в Звёздный, в Королёв, в Реутово, а не просиживать штаны в Кремле и слушать их взаимные претензии.

Через три часа больше хотелось в туалет, а не вникать в их перепалки. Наверно, в Екатерининском зале собрались приехавшие на Пленум, а тут затягивается пауза из-за Политбюро, конклав никак не выработает концепцию. Косыгин и Полянский точно не сработаются вместе, вылив друг на друга вагон компры, у премьера её накопилось больше — Семичастный обеспечил.

Сложно сказать, кто кого перекричал. Решительного перевеса не получила ни одна сторона.

— Есть нетривиальное предложение! — вдруг прозвучал спокойный голос.

— Скажите хоть вы что-то полезное, Мстислав Всеволодович, — устало откликнулся Косыгин.

— Охотно, Алексей Николаевич! Товарищи! — хоть спорили сидя, Келдыш поднялся, поправив пиджак, и выдержал паузу секунды три. — Мы пришли к единогласному мнению, что у нас нет абсолютного лидера, и неизбежно коллегиальное обсуждение вопросов, даже тех, что решались товарищем Шелепиным единолично. В этой ситуации наиболее рациональным считаю предложить Центральному Комитету кандидата, не примыкающего явно ни к одной из сторон, популярного среди населения, но не имеющего горизонтальных связей в ЦК и в Совете Министров. Склонного к взвешенным решениям с учётом всех высказанных мнений. Юрий Алексеевич!

Если бы в этот момент какой-то прибор поймал пробежавшие в моей голове мысли и транслировал их на весь президиум, цензурными были бы только предлоги «в» и «на».

Как минимум, пришлось подняться. Из вежливости.

— Конечно, я благодарю товарищей за оказанное мне высокое доверие…

— Вот и прекрасно, — перебил Косыгин. — Вариант неожиданный, но правильный. Кто за то, чтобы на внеочередном Пленуме ЦК рекомендовать Гагарина Юрия Алексеевича к избранию Генеральным секретарём ЦК КПСС? Против? Воздержался? Решение принято. Товарищи, после перерыва собираемся в Екатерининском зале.

«Отлетался, макака драная», — прошелестел где-то на периферии сознания голос моего инструктора по лётной подготовке.

Точно, теперь не до полётов. Не до космоса и авиации. Зато как Алла обрадуется! Официальный визит в Париж и в Лондон никуда от нас не убежит. Избаловал её, куда уж теперь.

Безусловно, не поздно отыграть назад, заявив самоотвод. По уровню сумасбродства согласие быть генсеком граничит с прыжком в космическую пустоту, отсоединив шланги, кабели и страховочный трос от скафандра.

А вот шиш вам! Никаких самоотводов. Думаете, нашли пешку, безвольного исполнителя указаний двух фракций? Не понимаете, что пешка, прошагавшая до ферзя, поставившего на Луне шах и мат американцам, кое-чего успеет добиться. И уж точно не будет слепо исполнять команды ответственных товарищей, не желающих самим нести за них ответственность.

Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрёт… Отпустил.

* * *

Весной тысяча девятьсот семьдесят первого года «Аполло-12» совершил первую в истории США высадку человека на Луну, позже, чем обещал подстреленный президент. А куда им спешить? Только чтобы оправдать угробленные десятки миллиардов. Не все они израсходованы зря, за двигатель F-1, ставший прототипом советского РД-700 и основой для создания «Энергии», ракетчики СССР искренне благодарны американским коллегам.

Отечественная лунная программа к тому времени осуществлялась весьма ограниченно, без посадок человека на поверхность. Злые языки клеветали, что новый и непростительного молодой Генеральный секретарь ЦК КПСС умышленно тормозит освоение естественного спутника, желая оставаться уникальным космонавтом, а не считает каждую копейку, как он утверждает.

Зато заготовленные в шестьдесят шестом два посадочных аппарата ЛК конструкции Королёва и Мишина отработали в наилучшем виде. Они подверглись модернизации и взлетали с поверхности спутника вместе опорами, количество топлива и окислителя для горизонтального полёта при посадке значительно выросло. Вместо обитаемого объёма станции несли буровую установку, существенно усовершенствованную по сравнению с использованной в полёте «Восхода-3».

За месяц до миссии «Аполло-12» орбитальный пилотируемый корабль «Союз», выведенный в космос ракетой «Энергия-5», привёз к Луне оба спускаемых аппарата. Каждый произвёл по двенадцать рейдов к поверхности, поднимался обратно, космонавты его перезаправляли и снимали контейнер с керном, снова отправляя вниз. Советские учёные получили образцы грунта из двадцати четырёх точек! В том числе три с южного полюса, по личному настоянию Генерального секретаря. Наконец, когда расчётный ресурс ЛК выработался, один из них сел с сейсмографом, второй врезался в поверхность на противоположной стороне, разогнавшись до максимально возможной скорости. Колебания от удара распространились на всю глубину Луны и были зарегистрированы на второй станции, что дало учёным информацию о внутреннем строении небесного тела.

На фоне этого американская высадка на Луну была встречена реакцией: ну, слетали… и что?

Советские космонавты гораздо больше работали на орбите Земли, масса орбитальной станции «Москва» с пристыкованными блоками превысила две сотни тонн, там побывали десятки человек, основные экипажи проработали более года каждый.

Автоматические станции ушли к Марсу и Венере.

В эти годы в Королёве была спроектирована многоразовая версия «Энергии», не все её части приземлялись в достаточной степени сохранности для перезапуска, но процесс пошёл, в том числе в сторону снижения себестоимости подъёма полезного груза на орбиту. Благодаря ему иностранные клиенты получили предложения по созданию и запуску спутников для обеспечения связи, фотосъёмки планеты, метеорологии и других нужд. NASA, крупнейшая в мире организация по распилу бюджетных средств на космос, такие цены и условия обеспечить не могла. Американские компании преодолели запрет правительства США на прямое сотрудничество с русскими, заключая договоры и переводя доллары через компании-прокладки.

Наконец, на околоземной орбите появился первый космический буксир с ЯРД, в перспективе предназначенный для полёта на Марс в две стороны, пока, конечно, в беспилотном режиме.

В марте семьдесят шестого Юрий Гагарин сложил полномочия генсека, хоть мог править ещё десятилетиями как Мао Цзедун. Очень огорчил свою жену Аллу Маратовну, привыкшую считать себя первой леди СССР. Но увверял, что так надо было. Чувствовал, что к концу второй пятилетки в нём раздулась вера в собственную непогрешимость, стал меньше прислушиваться к советам более компетентных в узких вопросах специалистов.

Власть развращает. Согласись остаться ещё на один срок, а внести соответствующее исключение в Устав КПСС было несложно, в восемьдесят первом он не нашёл бы в себе сил отказаться от трона.

Оставив пост, отправился в долгое мировое турне с лекциями, встречался с многими общественно-политическими деятелями, включая Дэн Сяопина накануне его прихода к государственному штурвалу. Заслужил прощение супруги, охотно его сопровождавшей. Лучший туризм — за государственный счёт! Особенно принимающей стороны.

В период у правления государством и после, выступая неформальным посланником СССР, сумел выстроить политику в отношении стран третьего мира, выбравших некапиталистический путь развития. Вместо бестолковых финансовых вливаний, зачастую разворовываемых, экспортировалась экономическая модель рыночного социализма. Рост ВВП и более чем трёхкратное увеличение реальных доходов населения СССР за какой-то десяток лет стало примером подражания не в меньшей степени, чем посадка на Луну — примером владения передовыми технологиями.

Одно плохо. Как только Гагарин забросил тренировки в Звёздном городке, он располнел килограмм на десять, пролезет не во всякий люк. Какой из него теперь космонавт?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Последний полет Гагарина

Content

Последний полёт Гагарина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene